Book: Горький апельсин



Горький апельсин

Клэр Фуллер

Горький апельсин

Claire Fuller

Bitter Orange


© Claire Fuller 2018

© Sindbad Publishers Ltd., 2019

© Издание на русском языке, перевод на русский язык, оформление. Издательство «Синдбад», 2019

* * *

В память о Джойс Грабб (9 августа 1910 – 4 июля 2004) и Джойс Грабб (8 апреля 1907 – 26 июня 1982)


1

Видно, они думают, что мне уже недолго осталось. Потому что сегодня ко мне допустили викария. Может, они и правы. Хотя для меня сегодня ничем не отличается от вчера. И завтра, скорее всего, будет примерно таким же. Викарий – нет, не викарий, его называют как-то по-другому, я забыла, – порядочно старше меня. Волосы у него седые, а кожа красная, словно воспаленная, и шелушится. Я не просила, чтобы его привели. Если когда-то во мне и теплилась какая-то вера, в Линтонсе ее испытали и сочли недостаточной. А до тех пор посещение церкви было для меня привычкой, рутинным ритуалом, вокруг которого выстраивалась наша с матерью неделя. Сейчас я здесь, в этом месте, и я все знаю о рутине и привычке. Я знаю, что они управляют и нашей жизнью, и нашей смертью.

Викарий, или как там он называется, сидит у моей кровати с книгой на коленях. Но вряд ли читает: он слишком быстро перелистывает страницы. Видя, что я проснулась, он берет меня за руку. Я с удивлением обнаруживаю, что это утешает. Не помню, когда меня последний раз касались. Если не считать обтираний наскоро теплым влажным полотенцем или пробегающей по моим волосам расчески. Я имею в виду настоящее прикосновение. Когда оказываешься в чьих-то руках. Возможно, последним был Питер. Да, скорее всего, Питер. В августе ровно двадцать лет. Двадцать лет. Что еще делать здесь, в этом месте, кроме как отсчитывать время да вспоминать?

– Ну, как вы себя чувствуете, мисс Джеллико? – спрашивает викарий.

Не думаю, чтобы я сообщала ему свое имя. Я впитываю это «мисс», перекатываю его у себя в голове, словно серебряный шар для игры в багатель[1], даю ему отскочить от одной булавки, от другой, пока он не упадет в центральную лузу: тогда звенит колокольчик. Я отлично понимаю, кто этот человек, от меня ускользает только его сан.

– Как по-вашему, куда я попаду? Потом, – выстреливаю я в него вопросом. Я старая пташка с характером. Хотя, может, не такая уж старая.

Он ерзает в кресле, словно у него зудит в штанах. Возможно, под одеждой его кожа тоже шелушится. Не хочу об этом думать.

– Ну, – начинает он, склоняясь над своей книгой, – это зависит… зависит от того, в чем вы…

– От того, в чем я?..

– От того, в чем вы…

То, где я потом окажусь, зависит от того, в чем я исповедуюсь, – вот что он хочет сказать. Рай или ад. Хотя вряд ли он верит, что эти места существуют на самом деле. Может, когда-то он в них и верил, но теперь – нет. И вообще, у нас с ним разные цели в этом разговоре. Я могла бы затянуть беседу, подразнить его. Но решаю пока отложить эту игру.

– Я имею в виду, – уточняю я, – где меня похоронят? Куда нас девают, когда мы в последний раз покидаем это место?

Он так и поникает от разочарования. Помолчав, спрашивает:

– Вы имеете в виду что-то конкретное? Я могу побеспокоиться, чтобы ваши пожелания передали куда следует. Хотите, чтобы я кому-то сообщил? Может быть, вы хотели бы, чтобы на службу пришли определенные люди?

Какое-то время я молчу, делая вид, что обдумываю его вопрос.

– Незачем нанимать толпу плакальщиков, – говорю я. – Вы, я да могильщик – этого будет достаточно.

На его лице появляется гримаса – смущения? неловкости? – потому что он понимает: я знаю, что он не настоящий викарий. Он нацепил высокий пасторский воротничок, чтобы ему разрешили посетить меня. Он и раньше просил, но я отказывала. Но теперь мы заговорили о могилах, и я думаю о телах – о тех, которые под землей, и о тех, которые над. Вот мы с Карой загораем на конце пирса на озере близ Линтонса. Она в бикини, я никогда раньше не видела так много чужой кожи сразу. Я рискнула поднять свою шерстяную юбку выше колен. Кара дотронулась кончиками пальцев до моего лица и говорит, что я красивая. Мне тогда было тридцать девять, и еще никто никогда мне не говорил, что я красивая. Потом, когда Кара складывала скатерть, на которой мы загорали, и убирала свои сигареты, я склонилась над зеленой водой озера и с разочарованием увидела, что мое отражение не изменилось, я осталась такой же. Но в те летние дни, двадцать лет назад, я верила ей. Правда, недолго.

Потом приходят новые картинки, вытесняя одна другую. Махнув рукой на хронологию, я отдаюсь волнам памяти, они наслаиваются, сливаются. Мой последний взгляд в иудин глазок: я стою на коленях, подо мной голые доски моей чердачной ванной комнатки в Линтонсе, один глаз прижат к торчащей из пола трубке с линзой, другой прикрыт рукой, чтобы не мешал смотреть. Внизу в постепенно розовеющей ванне лежит тело, открытые глаза уставились вверх, на меня, и не мигают. Лужицы воды на полу. Влажные следы ног, уходящих прочь, уже подсыхают. Я – вуайеристка, я человек, который стоит у оградительной ленты, натянутой полицейскими, и наблюдает, как рушится чья-то чужая жизнь. Я из тех, кто притормаживает у места аварии, но не останавливается. Я – преступник, возвращающийся на место преступления. Я – одинокий плакальщик.

Иудин глазок. Я не знала этого выражения, пока не очутилась тут, в этом месте.

Давно это было? Сколько времени прошло с тех пор?

«Сколько?..» Видимо, я задала этот вопрос вслух, потому что ответ дает кто-то из Помощников. Нет, не Помощников. Как ее называют? Сидельница? Помогательница? Моя изнуряющая болезнь выедает не только плоть, она забирает все воспоминания о прошлой неделе, все имена и названия, про которые мне говорили час назад. Однако у нее хватает доброты оставить в неприкосновенности лето шестьдесят девятого.

– Сейчас одиннадцать сорок, – отвечает женщина.

Эта мне нравится. Кожа у нее цвета конского каштана, который я подобрала в конце сентября и обнаружила в кармане куртки в конце мая. Она добавляет погромче:

– Всего двадцать минут до обеда, миссис Джеллико.

Она произносит это так, словно я – какой-нибудь производитель пудингов: «Jelli Co.» «Пироги миссис Вагнер», «Кексы мистера Киплинга», а что остается делать миссис Джелли Ко? Вообще-то я никогда не была миссис Джеллико. Я не выходила замуж, и детей у меня нет. Только здесь, в этом месте, меня зовут «миссис». А вот викарий всегда обращается ко мне «мисс Джеллико», с самого первого раза, когда мы с ним встретились. Викарий! Тут я понимаю, что рука у меня пуста и что он ушел. Разве он прощался?

– Двадцать лет, – шепчу я.

Во мне шевелится воспоминание о том, как я впервые увидела Кару – бледную, длинноногую фею. Я слышу, как она кричит где-то снаружи, на каретном круге Линтонса. Перестав резать коврик в ванной, я пересекла узкий коридор и вошла в одну из пустых комнат напротив моей. Под чердачным окном выстланный свинцом желоб, идущий под углом к каменному парапету, забит гниющими листьями и оставшимися от древних голубиных гнезд прутиками и перьями. Далеко внизу на высохшем фонтане посреди каретного круга стояла Кара. Сначала я увидела ее волосы – темную массу плотных кудрей с пробором посередине, позволявшую разглядеть лишь узкую полоску молочно-белой кожи лица. Она что-то кричала по-итальянски. Я не понимала слов: из всего, что я знала, ближе всего к итальянскому были латинские названия растений, да и они сейчас почти выветрились у меня из памяти. Проверим-ка: Cedrus… Cedrus… Cedrus libani, кедр ливанский.

Голыми ступнями Кара балансировала на бедрах Купидона, уцепившись рукой за облачение каменной женщины, словно пытаясь сорвать с нее этот наряд. В другой руке она держала пару плоских балетных туфель. Я поморщилась, представляя, какой ущерб она может нанести этому мрамору, и так уж испещренному отметинами и сколами. Я смутно надеялась, что фонтан мог быть изваян Кановой или кем-нибудь из его учеников, хотя и не успела как следует изучить эту штуку. На Каре было длинное трикотажное платье, и никакого бюстгальтера под ним – даже с такого расстояния я это ясно видела. Солнце уже почти ушло за дом, и на ее тело падала тень, но голову, когда она откинулась назад, чтобы взглянуть вверх, озарило ярким светом. Казалось, я уже знаю эту незнакомку: горячая и обидчивая, зачаровывающая. Цветущий кактус.

Я решила, что она кричит, обращаясь ко мне, к моему чердаку. Я никогда не любила громких звуков, резких слов, всегда предпочитала тишину библиотеки, и в ту пору я не могла припомнить, чтобы кто-нибудь повышал на меня голос, даже мать, хотя теперь-то, конечно, дело обстоит иначе. Но прежде чем я успела что-то ответить (хотя понятия не имею, что я могла бы сказать), поднялось окно в одной из просторных комнат внизу, и какой-то мужчина высунулся наружу по плечи.

– Кара! – окликнул он девушку в фонтане, тем самым сообщая мне ее имя. – Не глупи. Подожди.

Голос у него был измученный.

Она снова что-то закричала, яростно жестикулируя и стискивая пальцы, откинула обеими руками волосы за спину, где они не захотели оставаться, и спрыгнула с фонтана в высокую траву. Она всегда была гибкая и ловкая. Потом она прошла к дому и скрылась из виду. Мужчина исчез внутри, и я слышала, как он бежит по пустым комнатам Линтонса, порождающим гулкое эхо, и представляла себе, как, отмечая его путь, поднимается и оседает пыль в углах. Из своего окна я увидела его, выскочившего из парадной двери на каретный круг, и Кару, которая спешила трусцой, толкая перед собой велосипед по остаткам гравия, и на ходу надевала свои балетки. Добравшись до аллеи, она подобрала платье и оседлала велосипед, словно цирковой акробат скачущую лошадь: в ту пору я бы ничего такого не смогла, а теперь и подавно.

– Кара! – позвал мужчина. – Пожалуйста, не уезжай.

Мы – он и я – смотрели, как она катит, ловко огибая выбоины на липовой аллее. Уносясь от нас, она оторвала одну руку от руля и в ответ выставила два пальца. Сейчас, после всего, что случилось, трудно вспомнить, что именно чувствовала я во время этих промельков Кары. Вероятно, меня шокировал ее жест, но мне нравится думать, что при этом во мне бродило приятное ожидание моего собственного нового открытия себя, новых возможностей – и лета.

Мужчина прошел к восьмифутовой высоты воротам, проржавевшим и вечно открытым, и ударил ладонями по надписи «Линтонс 1806», вплетенной в их металлическую вязь. Его досада меня заинтриговала. Чему я стала свидетелем – окончанию их романа или простой размолвке влюбленных?

Я прикинула: мужчина примерно моего возраста, лет на десять старше Кары. Светлые волосы свешивались ему на лоб. Он двигался так, словно не мог вынести силы земного тяготения – или самого мира. Симпатичный, подумала я, хотя и потрепанный. Он сунул руки в карманы джинсов и, повернувшись к дому, посмотрел вверх, прямо на мое окно. Я имела полное право находиться там, где находилась, но, сама не зная почему, отпрянула от окна и присела под подоконником.

* * *

Линтонс. Даже когда одно это слово возникает в голове у меня, на руках тут же поднимаются волоски – я словно кошка, увидевшая привидение. Но Палатная Сестра… нет, не то… новая белая женщина, которую я не узнаю, в белом пластиковом фартуке поверх формы замечает мой открытый рот и видит возможность запихнуть в него ложку разварившейся брокколи. Я плотно сжимаю губы, поворачиваю голову и позволяю явиться другому воспоминанию, более раннему.

Рукописная схема мистера Либермана: мешанина названий, стрелок, проселочных дорог. Английский ярмарочный городок, церковка, решетчатая ограда, чтобы скот не забредал куда не положено. С трудом выйдя из автобуса на остановке перед городком, я прошла назад, к узкой дороге, посреди которой росли пучки травы. На своем листке мистер Либерман написал: «Остановитесь здесь и полюбуйтесь видом» – рядом с безымянной дорогой, которая начиналась – как я теперь видела – у заброшенной сторожки. Правда, позже я узнала, что сам он никогда не бывал в Линтонсе. Вероятно, он предполагал, что я буду за рулем, но у меня не было прав, я никогда не училась водить и никогда не водила. Я опустила на землю оба чемодана и подумала, не оставить ли их под живой изгородью, чтобы потом за ними вернуться. В плаще мне было жарко: я решила, что легче носить его на себе, чем нести его с собой. Стараясь перевести дух, я прислонилась к погнутой ограде поместья.

В миле от меня, за вымахавшими насаждениями парковой зоны, на краю зеленого берега балансировал дом – Линтонс. Он простирался в тенистую глубину, но мне открывался вид на широкие каменные ступени, ведущие к величественному портику, где дневное солнце маслянисто блестело на восьми огромных колоннах, враставших в треугольный фронтон. Передо мной предстал английский родич Парфенона. Слева солнце отражалось от стекол теплицы, обещанной письмом мистера Либермана, а позади строений земля резко поднималась, образуя лесистые уступы. В этой части страны нередко встречается такой рельеф: древний лес цепляется за крутые склоны холмов, извивающиеся на протяжении нескольких миль. Поблизости журчал ручей, бегущий через заливные луга, все в оспинах следов от коровьих копыт, исчезая между нестрижеными кустами и косматыми деревьями. Я заметила блеснувшее озеро и представила себе, не видя, то место, где воду должен пересекать мост. Меня приятно возбуждала мысль о том, какой это может быть мост, учитывая возраст и стиль первоначально выстроенного здесь дома и то, что я об этом доме читала. Но я никому об этом не говорила. Меня никто бы не стал слушать – во всяком случае, тогда.

* * *

Лежа в своей постели здесь, в этом месте, я думаю о мостах, о переправе с одного берега на другой, о паромщике, и задаюсь вопросом, будет ли у меня какое-то предвестие смерти, какая-то примета, какой-то знак. По-моему, у всех оно бывает: птица, залетевшая в комнату, лисица на цепи, осторожный заяц, корова, рожающая двух телят, – но лишь самые невезучие понимают, что это означает.

Еще одна Медицинская Помогательница, дружелюбная прыщавая девушка – Сара? Ребекка? – расчесывает мне волосы. Она моложе других и вряд ли задержится здесь надолго. Но она обращается со мной мягко и, в отличие от большинства, обходится без бессмысленной болтовни. Когда остается сделать всего несколько движений расческой, она подносит к моему лицу зеркало, и я снова поражаюсь при виде этой женщины, которая смотрит на меня оттуда: впалые щеки, кожа – словно пергамент в пятнах от чая, иссохшая шея. Рот зеркальной женщины открывается, и я вижу бледные десны, в которых торчат кое-как желтые лошадиные зубы, и я отдергиваю голову, машу руками, зеркало резко уходит в сторону. Девушка держит его слабо, а может, не ожидает от меня особой силы, поэтому от неожиданности выпускает зеркало. Оно ударяется о край кровати. Но, конечно, не разбивается, а летит, вертясь, через всю комнату. Девушка просит меня не двигаться, успокоиться, лечь, но теперь в ней уже нет прежней мягкости. Подо мной растекается теплая влажная лужа, и девушка нажимает на кнопку вызова, и я слышу, как в коридоре скрипят по линолеуму резиновые туфли. Руку пронизывает острая боль. И я снова на чердаке в Линтонсе.

* * *

Я на чердаке в Линтонсе. Когда становится ясно, что мужчина ушел обратно в дом, я заканчиваю кромсать середину коврика в ванной своим ножом для ботанических образцов. Это был прекрасный нож, его изогнутая рукоятка отлично подходила к форме моей ладони, а лезвие было широким и коротким, и мне нравилось следить, чтобы оно всегда сохраняло остроту. Не знаю, где этот нож теперь.

Схватившись пальцами за край рядом с плинтусом в углу под окном, я несколько раз сильно потянула, так что коврик лопнул, породив целое облако пыли и опрокинув меня с корточек. На моем лице и волосах оседают чешуйки чужой кожи, частицы высохших насекомых, штукатурка из трещин в потолке.

На коврике были узоры – светло-коричневые квадраты, красноватые круги. По краям он посерел от пыли, а возле унитаза окрасился в ядовито-желтый. Я тянула, загибала, скручивала две половинки к середине комнаты, обнажая половицы. Ванная была большая – три шага от ванны до раковины и столько же от окна до унитаза. Когда-то она, видимо, служила спальней для горничных. Из центра низкого потолка свешивался пыльный абажур на грубом шнуре. Условия кошмарные, но мне плевать: эта ванная и примыкающая к ней спальня – мои. По крайней мере, на лето.

Тут постучали в дверь, ведущую на чердак. Эта дверь – в конце коридора. Я замерла на четвереньках, надеясь, что если достаточно долго не двигаться, то стучавший уйдет. Иногда, в прошлом, мне очень хотелось общества, но теперь, когда ко мне в буквальном смысле кто-то постучался, я перестала ясно соображать и где-то в горле у меня забился сигнал тревоги от одной мысли о том, чтобы заговорить с незнакомым человеком. Снова раздался стук. И пока я поднималась, опираясь о край ванны, я слышала, как открывается дверь, а потом увидела, что мужчина, который бежал за Карой, стоит в дверном проеме ванной, слегка задыхаясь от подъема по винтовой лестнице.



Он внимательно разглядывал меня, и я вдруг поняла, что в руке у меня нож для сбора ботанических образцов, а шелковый шарф матери по-прежнему прикрывает нижнюю часть моего лица: я им обвязалась, чтобы в рот не попадала пыль.

– Привет? – произнес он с вопросительной интонацией, делая шаг назад. Вблизи он показался мне печальнее и привлекательнее, и морщины на его лице словно разгладились.

Я опустила свою повязку, переложила нож из одной руки в другую и обратно, толком не понимая, что с ним делать.

– Извините, – пробормотала я, потому что знала: от меня ждут этого слова.

– Видимо, вы – Фрэнсис? – Он протянул руку. Наверное, ему казалось, что я смущаюсь и чувствую себя неловко, потому что он добавил, словно я сама могла об этом забыть: – Вы сюда приехали изучать садовую архитектуру для Либермана?

Я не сразу пожала протянутую руку. Она была сухая и такая же большая, как моя. И быстро выпустила ее.

– Питер, – представился он. – Очень жаль, что меня тут не было, когда вы появились. Но вы, судя по всему, уже освоились?

Он улыбнулся, даже чуть ли не рассмеялся, посмотрев на нож у меня в руке. Я встретилась с ним глазами и тут же перевела взгляд на его губы, слишком полные для мужчины. Из-за его привлекательности я ощущала себя еще более неуклюжей.

В одном из своих писем мистер Либерман объяснял, что пригласил еще одного специалиста – чтобы тот сообщал ему о состоянии дома и его обстановки. Я ожидала увидеть здесь кого-то вроде Питера, но совершенно о нем не думала, а если и думала, то представляла себе пожилого одинокого человека.

– Извините, – повторила я, пряча нож за своими шортами, широкими мужскими шортами из магазина «Армия и флот». – Я резала ковер.

Я успела убедиться, что извинения и констатация очевидного помогают, когда не знаешь, что сказать.

– Не видел вашей машины. – Когда Питер говорил, беспрерывно жестикулировал, помогая руками своим словам.

– Я ехала на поезде, – ответила я. – И потом на автобусе. Тридцать девятом. Он опоздал на двадцать восемь минут.

По выражению его лица я заключила, что сказала слишком много и что, возможно, это прозвучало грубо. Так трудно было делать это правильно. Другим как-то удавалось без всяких усилий вести разговоры: сначала один подает реплику, потом другой – и так далее. Я в который раз задумалась о том, как же это у них получается.

– Вам надо было дать телеграмму, – заметил Питер. – Я бы с радостью встретил вас на станции. – Он посмотрел мимо меня в ванную и продолжал: – И простите, что вам пришлось все это слышать. Если Кара не в настроении, об этом знают все. Но вы не должны беспокоиться.

Я и не беспокоилась. Но тут невольно задалась вопросом: может, мне стоило бы?

– Скорее всего, она поехала в город. Но она всегда возвращается. – Он снова рассмеялся. Казалось, он сам себя успокаивает. – Ну а вы чем тут занимаетесь? – Все эти комнаты на чердаке, – он сделал жест руками, – в довольно неприглядном виде. Думаю, тут раньше жил старый слуга – нянька или дворецкий. Никто здесь не убирался. Вы бы видели, какой беспорядок оставили после себя военные. Не говоря уж про граффити, вы таких и представить не можете.

Он прошел в ванную, разглядывая ее без всяких признаков смущения.

– Военные? – переспросила я. Я знала все способы, как добиться, чтобы собеседник продолжал говорить.

– В свое время Линтонс реквизировали для нужд армии. Сорок седьмой пехотный полк. Американцы. Судя по всему, в голубой гостиной Черчилль с Эйзенхауэром обсуждали высадку в Европе. В саду они устроили просто бог знает что. Я имею в виду – солдаты, а не Черчилль с Эйзенхауэром, хотя тут ни за что нельзя поручиться. В общем, будьте готовы. Либерман хотел предложить вам комнаты внизу. Они больше и роскошнее, и я надеялся, что мы с Карой поживем в городе, но, знаете… мои обстоятельства изменились… – Он улыбнулся. Мне нравилось, что он так много говорит: это означало, что мне говорить не нужно. – Нормально работает только эта ванная и наша, внизу. Надеюсь, вы не очень против чердака.

Я увидела, что он смотрит на две скрученные половинки коврика.

– Тут пахло, – сообщила я.

К своему последнему письму мистер Либерман приложил ключ от боковой двери и, в придачу к схеме маршрута, инструкции, как пройти наверх, в чердачные помещения. Когда я в первый раз поднялась по винтовой лестнице и открыла дверь наверху, вонь так и ударила в лицо: напоминание о тех нескольких последних днях, когда я ухаживала за матерью. Смесь запахов вареных овощей, мочи и страха.

– Я думала, мистер Либерман не будет возражать, если я сниму коврик.

– О, он не будет возражать. – Питер пренебрежительно махнул рукой и прошел к окну, не переставая говорить. – Либерман понятия не имеет, что в доме есть и чего нет. Он прислал мне опись, но она ничему не соответствует. В голубой гостиной по ней значится каминная облицовка работы Уайетта[2], но там и камина-то нет, одна зияющая дыра. Парадная лестница должна быть облицована настоящим мрамором, но это явно скальол[3]. И теперь, когда над всем этим потрудились сырость и плесень, уже бессмысленно пытаться что-то спасать. Но тут есть свои достоинства: купол совершенно великолепный, а в подвале я нашел десятки бутылок вина, которых нет в описи. – Подмигнув, он наклонился, уперся ладонями в колени и посмотрел в низкое окошко. – Причем, вероятно, все они закупорены. Эту опись словно составили для какого-то другого дома. Я думал, Либерман приезжал сюда, прежде чем купить Линтонс, но теперь сомневаюсь. Вы нашли постель, которую мы вам устроили? – Он не стал дожидаться ответа. – Вот это вид.

Мои две комнатки располагались на западной стороне дома, под самой крышей с ее каминными трубами. На том же этаже размещалось около дюжины комнат, двери которых выходили в коридор, который тянулся с севера на юг. Из всех окон, смотревших на запад, открывался роскошный вид на загубленные сады Линтонса, на тропинки, таящиеся среди буйно разросшихся самшита и тиса, на переплетенные запущенные кусты садовых роз, на упавшие статуи и испоганенные клумбы, на парк с лугом, на усыпальницу, а вдали виднелась темная линия деревьев и лесистые уступы.

– Вы уже обошли поместье? – поинтересовалась я. – А на мосту были?

Мне хотелось, чтобы он ответил «нет». Тогда то, что там (чем бы оно ни было), я смогу открыть сама, одна. При этом я надеялась, что он скажет: да, он видел мост, и тот сделан в палладианском стиле[4], – чтобы я больше не готовилась испытать разочарование.

Палладианский мост: утонченная архитектура меж двух берегов. Чаще всего такую конструкцию венчает храм: каменные балюстрады и колонны, фронтоны и колоннады под свинцовой крышей, потолки с кессонами[5], статуи. Охлаждаемый водой летний домик, открытый с обоих торцов и выстроенный богачами для того, чтобы прогуливаться, проходя его насквозь, или проезжать через него в экипаже. Мост, который я себе воображала, поднимался над озером, пересекая его пятью изящными арками, а на балюстрадах вырастал захватывающий дух открытый храм. Все сооружение виделось исполненным приятной симметрии, и замковые камни при этом были украшены тонкой и изысканной резьбой. Не просто мост, не просто средство перебраться с одного берега на другой, а нечто выстроенное ради любви, ради тайных свиданий, ради красоты.

Питер выпрямился.

– Ах да, там же есть мост? Я все собираюсь спуститься к озеру поплавать, но столько дел в доме, да тут еще Кара и винный погреб. – Он пнул ногой свернутую половину ковра и засмеялся: – Хотите избавиться от парочки трупов, да?

2

Когда я просыпаюсь, рядом никого нет. В животе у меня бурчит, и я уверена, что пропустила обед или завтрак, а может, и то и другое. Но больше всего мне нужен глоток воды. Мне оставили стакан на столике рядом с кроватью, но я могу только скосить на него глаза. Мои руки и ноги больше не подчиняются командам сознания. Те, кто здесь работает, поменяли мне простыни и ночную рубашку, и я со стыдом думаю, как они касались моего больного тела, этих розовых и бурых пятен, этих увядших мышц. От кого-то когда-то я слышала, что с годами тебе становится уютнее в собственной коже, ты снисходительнее относишься ко всем своим складкам и морщинам. Но это не так. Раньше я была крупной женщиной, «пышнотелой», как заметил однажды Питер. А сейчас вся эта плоть растаяла, но кожа осталась, и вот я лежу в ней, словно в луже самой себя. Закрыв глаза, я поворачиваю голову к окну. Сквозь веки светит ярко-алое. Я возвращаюсь.

* * *

Золотисто-зеленый свет: день только начинается. Я снова в своей ванной на чердаке. В Линтонсе моих воспоминаний всегда сияет солнце: иногда случалось упасть нескольким каплям дождя и раскатиться грому, но ничего большего. Это мое первое утро здесь, и я собираюсь на озеро. Но сначала я как следует отскребла ванну, раковину и унитаз, вымела волосы, оставшиеся после того, как я содрала куски ковра; их я еще раньше стащила вниз по лестнице, вынесла наружу и закинула на кучу мусора, которую унюхала позади конюшни. Я надела материнские серьги от Хэтти Карнеги[6] и убедилась, что цепочка с материнским медальоном у меня на шее. Может, это и странно – наряжаться на прогулку, но мне нравилось носить эти вещи, чтобы вспоминать о матери, чтобы при случае поднести руку к уху или к шее – и снова услышать ее голос и увидеть полный любви взгляд, которым она смотрела на меня до того, как ушел отец.

Когда я перевязывала шнурок, одна из материнских сережек выпала из мочки, словно мы, все трое – я, мать и сережка, – знали, что эти украшения мне не идут. Мелкие кусочки горного хрусталя вокруг зеленого пекинского стекла, штучка, сделанная для обладательницы более миниатюрных ушей. Сережка поскакала по полу ванной, и я погналась за ней, но она блестящей мышкой исчезла в щели между досками. Сняв другую сережку, я положила ее на полку рядом с пудрой и сунула пальцы в дырку, протискивая их все дальше, пока костяшки не застряли. Внутри я чувствовала лишь теплый воздух. Но доска оказалась расшатана и теперь свободно гуляла среди своих соседок. Я подцепила ее пальцами и удивилась, когда она поднялась, явив проходящие внизу балки. В широких проемах между ними обнаружилась масса когда-то потерянных вещей – словно остатки микроскопического кораблекрушения вынесло на темный песок морского берега: булавки, ржавое бритвенное лезвие, пуговица, две заколки, несколько грязных бусин от порванного ожерелья – и моя сережка. Она притаилась рядом с металлической трубочкой диаметром с толстую сигару, видневшейся из-под слоя пыли. Я попыталась ее вытащить, но оказалось, что она прочно прикреплена к чему-то. От моих усилий она повернулась, приняв вертикальное положение: маленький телескоп. Лизнув палец, я очистила на верхнем конце то, что казалось мне стеклянным диском, а потом наклонилась к трубке, чтобы посмотреть в нее.

Мне открылся вид сверху на другую ванную комнату, более просторную и величественную, чем моя. Ванна на львиных лапах со шторкой из деревянных планок и узорчатая раковина. Все это – искривленное, слегка скрученное, потому что линза искажала вид. Дверь была открыта, и желтый язык утреннего солнца из соседней комнаты лизал пол. На заднем краю раковины лежал на фарфоровой тарелочке свежий кусок мыла, а рядом, на столике, в беспорядке теснились какие-то баночки, бутылочки с духами, зубные щетки. Тут дверь открылась шире, и вошел мужчина. Лишь когда он остановился перед унитазом, я поняла, что это Питер. Я отшатнулась назад, прикрыв ладонью окуляр, и безмолвно застыла, словно вошедший мог в любой момент взглянуть вверх и обнаружить меня. Я вспомнила, как он говорил, что эти комнаты внизу собирались предоставить мне, и теперь была рада, что мне досталась пара бывших помещений для слуг и армейская койка с тоненьким матрасом.

Я сохраняла неподвижность, пока не услышала, как в унитазе спускают воду. Только тогда я вернула трубку в горизонтальное положение и вставила доску на место.

* * *

Мистер Либерман и мне прислал что-то вроде инвентарной описи, приложив отдельную страницу со схемой маршрута и ключом. Этот листок он явно выдрал из описания Линтонса, сделанного для продажи:


Неоклассический особняк с вестибюлем, музыкальной комнатой, малой и большой гостиной, оружейной, обеденным залом, курительной, бильярдной, салоном, десятью спальнями и гардеробными, пятью ванными, помещениями для прислуги. Расположен в парке на 764 акра с великолепными деревьями, декоративным озером, фонтаном, цветником, огородом (обнесенным стеной), классическим мостом, оранжереей примечательной конструкции, конюшнями, образцовой молочной фермой, ледником, гротом, усыпальницей, всевозможными причудливыми сооружениями (в числе которых – обелиск) и т. п., а также со множеством хозяйственных и иных построек. Все в той или иной мере требует ремонта.


Мистер Либерман сделал на этом листке пометки карандашом: слово «фонтан» он обвел, а слова «классический мост» подчеркнул трижды.

Я получила его первое письмо, с американской маркой и американским же штемпелем, через месяц после того, как похоронили мать. Совпадение, но удачное. С ее смертью отец перестал платить алименты, и, хотя мать завещала мне все, что у нее было, от этих денег осталось неожиданно мало после того, как я оплатила похороны и разобралась с другими счетами. Квартира в лондонском доме, где мы жили, была съемной.

Мне казалось, что будет очень интересно – впервые за тридцать девять лет не знать, куда я отправлюсь и что буду делать. У нас с матерью выработался привычный распорядок, от которого мы никогда не отступали, и я представляла себе, что стану свободной, получив возможность есть когда хочу, укладываться спать когда хочу, делать что хочу. Я верила, что это меня преобразит. Я десять лет готовилась к смерти матери: всякий раз, возвращаясь из магазинов или библиотеки, я отпирала входную дверь, не зная, что найду внутри. После того как ее не стало, я тоже была готова покинуть этот дом. Мне хотелось избавиться от воспоминаний об этих годах, от воспоминаний, впитавшихся во все здешние предметы: в кресло, откуда она наблюдала за дорогой, ожидая моего возвращения; стол, за которым она регулярно писала моему отцу, прося больше денег; кровать, где я ухаживала за ней и где она умерла. Эта кровать продолжала хранить ее запах, даже когда я сняла простыни, и заставляла меня плакать.

Я поступила безжалостно. Я пригласила местного торговца антиквариатом и предложила ему купить все, что пожелает. Он мычал, недовольно хмыкал и качал головой, пока я водила его по комнатам. Мебель, заявил он, слишком темная и массивная, да и спрос на все эти старомодные викторианские вещи в последнее время почти сошел на нет. Тем не менее он забрал все, в том числе ее старые наряды (когда-то очень модные, сделанные на заказ): он набил их в коробки и сказал, что надеется отыскать для них новый дом. За все вместе он заплатил меньше, чем стоило когда-то одно только платье. Я это знала, но мне хотелось избавиться ото всего. Он оставил ее нижнее белье, пару дешевых ювелирных украшений и единственное вечернее платье, которое я решила сохранить для себя. Я не думала о будущем – во всяком случае, тогда. Я не сомневалась: что-нибудь да подвернется. И я не ошиблась.

За несколько месяцев до этого в «Журнале Общества любителей садовых древностей» напечатали мою статью о палладианских мостах в Стоу и в Прайор-парке. В предыдущие годы они уже публиковали кое-какие мои материалы, хотя и не платя никаких гонораров, потому что это было довольно малоизвестное издание, которое, как мне казалось, читают от силы полдюжины ученых – и больше никто.

Но все-таки, по-видимому, аудитория журнала оказалась несколько шире, потому что однажды я получила пересланное мне через редакцию письмо некоего мистера Либермана, который сообщал, что купил английский загородный дом с прилегающими к нему садами:


Дорогая миссис Джеллико, поскольку Вы являетесь специалистом по мостам и садово-парковой архитектуре в целом, я хотел бы поинтересоваться, не будет ли Вам любопытно посетить недавно приобретенное мною английское загородное поместье и не согласитесь ли Вы дать мне его профессиональную оценку…


Так начиналось его послание. Я бы не стала называть себя специалистом: я всему училась самостоятельно, если не считать одного года в Оксфорде. Все свободное время я проводила в библиотеке Британского музея, сидя в своем привычном кресле, читая, делая выписки и готовя небольшие исторические статьи – для собственного удовольствия. И я никогда не посещала никакие исторические места за пределами Лондона – во всяком случае, после ухода отца.

В тот же день я ответила мистеру Либерману, что принимаю его предложение. Меня привлекали и комиссионные, и шанс вырваться из большого города, но главное – возможность лично изучить самый настоящий классический мост. Я толком не спала, пока не получила его ответ. Мы условились об оплате и о том, где я остановлюсь в доме. Я согласилась к концу августа прислать ему отчет обо всех садовых объектах, представляющих интерес с точки зрения архитектуры.



Свою последнюю лондонскую неделю я провела в пансионе возле Кингс-Кросс. В один чемодан я сложила одежду, в другой – книги и то, что осталось от вещей матери. Ночами я не спала, слушая, как приходят и уходят девушки-постоялицы, а днем сидела в своем кресле в библиотеке Британского музея, читая о Линтонсе все, что могла отыскать. В Певзнере[7] ему уделялось всего полторы страницы: отмечалась помпезность главного портика и с характерным пренебрежением (которое я успела полюбить, работая с этим многотомником) сообщалось, что парадная лестница «не представляет интереса». Перечислялись причудливые садовые постройки и оранжерея, но о мосте не было сказано ни слова. Упоминалась также церковь при поместье, но ее внутреннее убранство «разочаровывало», а скульптуры были названы «излишне сентиментальными». Тем не менее я все-таки выяснила из того же тома, что нынешний неоклассический дом был выстроен в начале XIX века на основе более раннего, кирпичного. Я заказала соответствующие номера «Сельской жизни», однако не нашла в них ничего неожиданного – лишь несколько унылых фотографий каминной облицовки, портика и озера. В одной из статей мне встретилось упоминание об альбоме рисунков, и это в конечном счете привело меня к дневнику женщины, жившей в Линтонсе летом 1755 года. Она пространно повествовала о том, какого жесткого фазана подали на обед, и о том, как холодно в ее неприглядной комнате и как она пыталась дозваться слуг, чтобы те разожгли камин, но не получила никакого ответа. Среди прочего она писала о классическом мосте с его «чудеснейшими арками» над водной гладью.

* * *

В то первое утро я, выскользнув через боковую дверь, обогнув фасад дома, пройдя под огромными колоннами портика и затем спустившись по широким ступеням, отправилась к озеру. Когда-то здесь разбили сад в классическом стиле, с четко упорядоченными насаждениями и живыми изгородями, но теперь он разросся, поглотив нижние ступеньки, и побеги ежевики пробились сквозь растрескавшийся камень. Валериана и иван-чай повсюду распространились самосевом, за ногастой сиренью с побуревшими цветами явно никто не ухаживал, а разбушевавшаяся жимолость (Lonicera), карабкаясь вверх, перещеголяла вьюнок (Convolvulus). Когда-то, наверное, озеро и мост можно было увидеть и из дома, но теперь мне пришлось срезать прут, чтобы расчищать себе путь через эти заросли, следуя очертаниям тропинки, по краям которой наросло крапивы. Тропинка вела к задушенным плющом ниссеновским баракам[8] со сводчатыми крышами. Я заглянула в выбитые окна: по запаху и характерному мусору было очевидно, что в недавнем времени их использовали в качестве курятников.

Пройдя между гигантскими рододендронами по обе стороны стертых каменных ступеней, розоватых от упавших и поблекших цветков, я невольно представляла себе то, что могу обнаружить впереди: палладианский мост, еще даже более изящный, чем в Уилтоне или в Прайор-парке, более широкий, чем в Стоу, и, в отличие от стоурхедского, мой будет с храмом. Видите? Я уже называла его моим. Мне хотелось, чтобы это было мое собственное открытие, и я совершенно не думала о мистере Либермане – по крайней мере, тогда. Я мечтала, как напишу статью, которую напечатают не в журнале общества любителей того или сего, а в «Таймс».

Я вышла из зарослей ниже по течению, где в земле когда-то выкопали широкий бассейн, замедлявший воду и создававший у владельцев поместья и у их гостей впечатление, что перед ними озеро, а не просто ручей, перекрытый хитроумной плотиной. Справа от меня изгибалась излучина, и водная гладь пропадала из виду. Когда я вышла на берег, целая стая уток, точно живой плот, поднялась с зеленой воды, хлопая крыльями и крякая. Я повернула налево, пробралась сквозь полосу спутанных деревцов. В земле остались колеи от давних танковых маневров, но ее уже колонизировали травы и папоротники. Озеро подмигивало мне из-за деревьев.

Еще через несколько ярдов я впервые без всяких помех увидела мост в верхней части озера. Он оказался не таким, как мне мечталось. Никакого храма, только очередные косматые кусты и заросли, подступающие к нему по обоим берегам. Арки имелись, но я не углядела в них ничего чудеснейшего. Я уже подумывала развернуться, но решила все-таки постоять на нем, чтобы уж считать дело сделанным. К мосту и через мост вела узенькая оленья тропа, и я двинулась по ней, ударяя своим прутом по побегам ежевики, норовящим уцепиться за мою одежду и кожу, и сбивая ягоды. На восточной стороне течение было ленивое: его замедлял всякий сор, прибившийся к камням, – ветки, листья и какая-то белая вспенившаяся дрянь. Место было сырое и безрадостное, но, когда я развернулась и посмотрела на само озеро, оказалось, что вода в нем чистейшая и ее неподвижная поверхность в центре ловила солнце и небо и бросала их мне прямо в глаза.

Я перешла мост и двинулась вдоль противоположного берега, подныривая под низкими ветками и время от времени прибегая к помощи своего прута. Так я добралась до дальнего конца озера, где оно снова сужалось в ручей, и пересекла скользкую плотину над небольшим рукотворным каскадом. Я сидела там, пока солнце поднималось все выше, и пыталась зарисовать мост и озеро в своем альбоме для набросков. Я привыкла быть одна, привыкла почти всегда оставаться довольной своим одиночеством даже среди лондонской уличной толпы, но здесь, близ линтонсского озера, я ясно осознавала присутствие пары, живущей в доме, и поймала себя на мысли: интересно, что это за люди?

* * *

Позже я обошла остальное поместье со всеми его причудами и осмотрела некоторые из построек: обелиск, усыпальницу, грот, огород, молочную ферму. Я сунула нос в заплесневелые кладовые, в ледник, в конюшни. Какие-то невидимые существа разбегались от света и от моих тяжелых шагов. Остаток утра я просидела на маленькой кровати у себя в комнате, с бумагами на коленях, с книгами, разбросанными вокруг на полу (стола или кресла не нашлось): писала заметки, перерисовывала наброски, составляла карту поместья, отмечая расположение всех его сооружений по отношению к дому.

Я выстирала нижнее белье и чулки в раковине ванной комнаты при помощи куска мыла, который там валялся, – потрескавшегося, давно утратившего свой аромат. Потом повесила все это сушиться на бечевке, протянутой над ванной. Под вечер я согрела половину консервной банки сардин в томатном соусе на плитке, которую поставили в моей комнате, заодно снабдив меня кое-какими столовыми приборами. Я положила один чемодан на другой, накрыла конструкцию запасной наволочкой и расставила на ней нож, вилку и тарелку. Сидя, скрючившись, на полу перед этим импровизированным столом, я съела свой обед.

Помыв посуду в раковине ванной и все убрав, я вернулась к работе. Когда я наконец подняла глаза, комнату наполнял абрикосовый свет заходящего солнца. Я встала и потянулась, выгнув спину и повертев туда-сюда головой. Присев на корточки у открытого окна, я разглядывала поместье, пытаясь представить, как оно могло выглядеть, когда все это еще только устраивали: далекие поля – зеленые, непаханые; дубы и кедры с нетронутыми ветвями, внизу у стволов никакой крапивы. В то время как из всех окон открывался вид на идеализированный английский пейзаж, просторно раскинувшийся и обрамленный темными лесистыми уступами.

Снизу донесся запах готовки – чеснока, жарящегося в сливочном масле, и чего-то мясного. В животе у меня заурчало, и я поняла, что полубанки сардин явно недостаточно для обеда. Я высунулась из окна, чтобы как следует вдохнуть аромат, и, глянув вниз, увидела чью-то ногу на подоконнике под моим; прежде чем отпрянуть назад, я успела разглядеть грубые пальцы с ногтями недавно покрытыми зеленым лаком. Надо же: вот как знакомишься с соседями.

На ужин я прикончила горбушку привезенного с собой хлеба и еще одну жестянку сардин. Завтра придется сходить в город, если я захочу есть.

Воздух на чердаке был сыроватый даже с открытым окном. Лежа под простыней в ночной рубашке, я раздумывала, кто мог жить до меня в этой комнате и кто спал в соседней до того, как ее превратили в ванную. Кто вмонтировал в пол эту трубку для подсматривания – любопытный слуга, которому хотелось понаблюдать за своей хозяйкой, или сынок-вырожденец, решивший, что забавно будет иногда пялиться на гостей семейства? Воображение рисовало мне классическую героиню – безумицу, запертую на чердаке, – и то, как она смотрит в глазок на жизнь, протекающую внизу. И вдруг я услышала крик, женский голос – голос Кары. Я села в кровати. В комнатах подо мной зажгли свет: его отблески виднелись в моем окне. Я высунулась наружу: в ванной Кары и Питера свет тоже был включен. Она кричала по-итальянски, словно выплевывая слова. Питер отвечал громко, но спокойно:

– Ну пожалуйста, Кара. Уже поздно. Не будем сейчас это затевать.

В ответ она что-то воскликнула. Иностранные слова уносились в ночь.

– Пожалуйста, по-английски, – попросил Питер.

Кара заверещала, точно зверек, попавший в ловушку. Раздался грохот – разбилось то ли стекло, то ли тарелка. Я тут же втянула голову, словно опасаясь, что соседка вот-вот на меня нападет. Хлопнула дверь, ответно задрожала моя оконная рама, и где-то внизу Кара начала теперь всхлипывать, по-прежнему что-то крича в паузах между иканьями, пытаясь перевести дух и лопоча какую-то бессмыслицу. Кто-то из них рывком закрыл окна, и я больше ничего не слышала, но тут я снова подумала о глазке в полу моей ванной.

Конечно, я понимала, что хорошо, а что дурно. Мой отец, Лютер Джеллико, успел внушить мне это до своего ухода, а потом мать продолжала наставлять уже по-своему: за всякий проступок будет расплата, не лги, не воруй, не разговаривай с незнакомыми, не открывай рот, пока к тебе не обратились, не смотри матери в глаза, не пей, не кури, не ожидай ничего от жизни. Я знала, что существуют правила, по которым я должна жить, но это знание пребывало во мне на интеллектуальном уровне, в виде списка, с которым нужно сверяться, прежде чем совершить что-нибудь. Оно не было естественным и врожденным, как (мне казалось) у всех остальных. Однако в этом списке ничего не было насчет подглядывания и подслушивания. Без всяких угрызений совести я отправилась в ванную и вынула ту самую доску. Встала на колени, подняла трубку и посмотрела в окуляр.

Кара лежала на полу ванной, она была в ночной рубашке, лицо ее закрывали волосы – буйные тугие кудри. Она свернулась клубочком, устроившись головой на коленях у Питера. Время от времени грудь ее вздрагивала и слышался всхлип. Питер в пижаме сидел прислонившись к стене и вытянув ноги. Склонившись к ней, он гладил ее по волосам, и я дивилась той любви, которая читалась в этом движении, во взаимном отдавании и получении, которого я сама никогда не знала. Через несколько минут она села прямо и принялась покрывать его шею и лицо мелкими поцелуями, но он оставался неподвижен, точно ждал внезапно выпущенных когтей. Она поцеловала его в рот, прижавшись к его губам своими, а ее рука, с обручальным кольцом на пальце, прошла по его бедру и скользнула к паху. Я не отводила взгляд: мне было любопытно. Питер не дал ей проникнуть в его пижамные штаны, мягко взяв за запястье и убирая от себя ее руку. Кара повесила голову, ее тело затряслось от рыданий. Он поднял ее на руки и, словно ребенка или инвалида, понес из ванной.

3

На другое утро я без всякого завтрака взялась работать над своими заметками, и к тому времени, когда я выбралась из дому, уже стояла такая жара, что моя ладонь липла к пластмассовым ручкам сетки для продуктов. Шляпку свою я найти не смогла и пришла к выводу, что, скорее всего, оставила ее в автобусе. Я пересекла заросший каретный круг и начала долгий путь по аллее. Она вся была изрыта выбоинами – вероятно, их оставили армейские грузовики, последний раз с грохотом катившие по ней много лет назад. Солнце неистово било по темени, и хотелось пить. В дальнем конце аллеи, в полумиле от меня, я заметила фигуру велосипедиста и мгновение спустя поняла, что это Кара: опустив голову, она энергично крутила педали, поднимаясь вверх, к дому (аллея имела небольшой уклон). Что следует делать в таких обстоятельствах? Я знала цвет ее ночной рубашки (младенчески-розовый), мне было известно, какой жалобный вой она издает при плаче, и тем не менее мы пока не были знакомы. Моя мать остановилась бы и завязала с ней учтивую беседу, притворившись, что ничего не слышала и не видела. Разумеется, для таких случаев существует тема погоды. Я могла бы заметить, какое сегодня голубое небо, или спросить у Кары, пойдет ли, по ее мнению, дождь. Но я не была уверена, что смогу смотреть в глаза женщине, чью руку я видела залезающей в пижамные штаны мужа. Может, спросить, нет ли у нее чего-нибудь попить? Кара уже проехала левый изгиб аллеи, и я разглядела, что на ней зеленая косынка, завязанная под подбородком, и темные очки. Ее колени под тем же трикотажным платьем, что было на ней вчера, двигались вверх-вниз. Я представила себе бутылку лимонада у нее в велосипедной корзинке, еще ледяную после холодильника одного из городских магазинов.

Я вытерла влажную ладонь о юбку, готовясь пожать ей руку, когда она остановится, и двинулась ей навстречу. Заготовленные унылые слова («Привет, я Фрэнсис, я приехала изучить садовые постройки») ощущались галькой во рту, которая высыплется на землю, сто́ит мне его раскрыть. Я слышала старческое сипение велосипедной подвески и резиновое шарканье недокачанных шин по каменистой поверхности аллеи. И я видела ее щеки, разрумянившиеся от физического напряжения.

А потом, когда она уже почти поравнялась со мной, я сошла с мощеной поверхности в траву и встала за ближайшее дерево, прижавшись к нему спиной. Я даже себе солгать не могла, будто так она меня не заметит.

Проезжая мимо, Кара нажала на звонок, и от этой трели несколько ворон, каркая и хлопая крыльями, поднялись в воздух. Я не двигалась, пока она не докатила до Линтонса, соскочила с велосипеда, поколотила в парадную дверь и исчезла внутри. За это время мои щеки уже перестали быть такими красными.

* * *

Аллея в конце резко поворачивала вправо, в сторону дороги: этим путем я прибыла сюда. Но прямо, по направлению к городу, вела тропинка, вившаяся между двумя полями. Она сильно заросла, и над ней стояло жужжание насекомых. Небо отливало матовой голубизной, солнце продолжало шпарить, вытягивая из меня всю жидкость, заставляя ее скапливаться у меня под мышками и в вырезе на груди. Если бы Кара сейчас проезжала мимо меня, я бы сшибла ее с велосипеда, чтобы добраться до этой воображаемой бутылки лимонада у нее в корзинке. Решив, что до города отсюда ближе, чем до Линтонса, я упорно двинулась дальше, представляя себе высокий стакан воды, который я попрошу, добравшись до кафе. Должно же там быть кафе.

Когда поля кончились, тропинка стала шире, но тенистее: по краям росли тисы, наклонившиеся друг к другу. Их ветви сплетались, точно свадебная арка, и я шла под ней – невеста без жениха. По сторонам поднималась насыпь, а сама тропа была изрядно истоптана, повсюду виднелись бурые кости древесных корней. Я была благодарна за эту тень, и лишь когда впереди замаячил освещенный полукруг, а потом железные ворота кладбища, я поняла, что это та тисовая аллея, по которой многие поколения Линтонов ходили, ездили верхом, а по завершении земного пути, лежащие в своей лучшей одежде, были отнесены на руках в церковь поместья, упомянутую у Певзнера. Створки ворот внизу заросли травой, доходившей мне до колена, но за ними я видела накренившиеся могильные камни и бабочек, зигзагами мелькавших между будлеей и цветущим чертополохом. Я толкнула ворота, притоптала пырей и протиснулась в створ. Здесь, на задах погоста, за могилами давно никто не следил, мох и дожди съели даты и имена, так что о покоящихся здесь в земле свидетельствовали лишь стертые заглавные буквы. Я прошла вдоль надгробий от прошлого к настоящему и обнаружила четырех Линтонов, захороненных вместе: двух Доротей, Чарльза, скончавшегося в двадцать лет, и Сэмюэла, который прожил всего один год.

Я пошла по тропинке, ведущей в обход церкви, мимо еще одного тиса, толщиной почти с башню, и мимо стога давно скошенной травы, на который кто-то бросил увядшие цветы: все это пахло гнилью, прелой растительностью, обращающейся в слизь. На северной стороне церкви среди надгробных камней стоял викарий в черной рясе. Он склонил голову над страницами книги, и я не видела его лица. Рядом с ним мужчина постарше, с шапкой в руке, отдыхал, опираясь на лопату с длинным черенком. Перед ними была открытая могила.

Держась поближе к стене, я обогнула здание и подошла к главным дверям, которые оказались не заперты. Я не была в церкви с похорон матери, но запах воска и сам воздух, прохладный, как вода в ручье, казались мне чем-то знакомым и дружелюбным. Тогда я проплакала всю заупокойную службу, все гимны. Я не могла остановиться, даже когда викарий говорил свои несколько слов или когда принималась петь горстка престарелых друзей матери, – хотя толком не понимала, идут ли мои чрезмерные рыдания от жалости к себе или от ужаса, что мать действительно умерла.

Эта церковь оказалась замечательно простой: скамьи, сплошные беленые стены, деревянный потолок. Я бы не сказала, что она меня разочаровала. Пройдя между скамьями, я проскользнула в ризницу, и как раз открывала посудный шкафчик над раковиной, когда услышала позади голос:

– Могу я вам чем-то помочь?

Я повернулась. В дверях стоял викарий, держа в руках молитвенник. У него были мешки под глазами, словно он не спал несколько ночей подряд, и волосы, собранные в довольно нелепый пучок, но больше всего меня встревожила его черная борода. Все викарии, которых я раньше видела, ходили чисто выбритыми.

– Извините, я за стаканом, – объяснила я. – Для воды.

– Боюсь, вам нужно приносить сюда собственные вазы для цветов. Снаружи есть кран, им могут пользоваться все.

– Я имею в виду – попить.

Он обошел меня, отодвинул матерчатую шторку, взял с полки стакан, наполнил его из крана и протянул мне.

– Мистер Локьер заметил, как вы входили через задние ворота.

Он окинул меня взглядом, и я четко представила себе, что он видит: седеющую женщину средних лет, довольно полную в талии, и горло ее подергивается от глотков. Но, видно, я прошла некое неведомое мне испытание, потому что он подал руку и представился:

– Виктор Уайлд.

Я замешкалась, потянула вперед руку со стаканом, отдернула ее, смущенно засмеялась, поставила стакан на сушилку. Снова начала протягивать руку и снова отдернула, чтобы прежде вытереть ладонь о юбку.

– Виктор? – переспросила я. – Викарий Виктор? – бездумно добавила я, и он округлил глаза, словно уже много раз слышал эту шуточку. – Простите, – извинилась я. – Фрэнсис Джеллико. Как поживаете?

Похоже, он уже заметил, что на пальцах у меня нет колец, потому что, кивая, отозвался:

– Мисс Джеллико, вы из тех, кто остановился в Линтонсе?

Он извлек из кармана носовой платок, и я вдруг с ужасом подумала, что он собирается вытереть им свою ладонь, к которой я прикоснулась при рукопожатии. Но вместо этого он провел им по шее и запихнул его обратно в карман.

– Я составляю отчет о причудливых сооружениях и садовых постройках, – сообщила я.

– Мы как раз хоронили одного из Линтонов. Собственно говоря, последнего из Линтонов.

– Я даже не знала, что кто-то из них еще жив.

– Что ж, – произнес он, – теперь их не осталось. Все они в земле.

Он завел руку к своему затылку, расстегнул крючок или пуговицу и, прежде чем я успела отвернуться, потянул за высокий воротничок, который тут же выскользнул из-под его рясы вместе с каким-то приделанным к нему нагрудником. Я никогда особенно не задумывалась о деталях церковного облачения, но эта сцена меня потрясла: с таким же успехом он мог залезть себе под рясу и снять подштанники. Я перевела взгляд в сторону раковины, мучительно пытаясь придумать, что еще сказать.

– Он… он… у него остались какие-то родственники?

– У нее, – поправил викарий у меня за спиной. Послышался шорох снимаемой одежды, и на момент, пока он стаскивал что-то через голову, его голос зазвучал глухо. – Насколько мне известно, никаких родных, никаких друзей. Присутствовали только я и мистер Локьер, могильщик. Ну, и она сама, разумеется. Последняя Доротея Линтон была та еще особа. Чертовски сварливая и забывчивая. Непростой характер был у старушки.

Звякнули плечики для одежды.

– Подумать только, – отозвалась я, не уверенная, должны ли викарии вот так сплетничать насчет своих прихожан. – И все-таки, мистер Уайлд, она же отправилась в лучший мир, верно?

Я не раз слышала, как мать употребляет это выражение. Посмотрев через плечо, я увидела, что викарий уже снял свою рясу и что под ней у него джинсы и фуфайка вроде тех, что были у моего отца, только эту спереди украшало розово-желтое лучистое солнце – крашено было вручную, вроде бы это называют варенкой.

Он поднял брови:

– Что ж, если вам приятнее так думать. И называйте меня Виктором, пожалуйста.

Улыбнувшись, он взял стакан с сушилки, наполнил его из крана и, наклонившись над раковиной, вылил воду на свою белую шею.

– Боже, ну и жара сегодня, – заметил он, выпрямляясь. – Несколько лет назад Доротея попыталась снова пожить в Линтонсе. Судя по всему, она превратила одну из чердачных спален в ванную, чтобы наверху могла поселиться пожилая женщина, которую она прихватила с собой. В качестве чуть ли не горничной, прямо как в старые времена. По-моему, они там и месяц не продержались. Удивительно, как вы справляетесь. Там хоть есть электричество и водопровод?

Он снова потянулся к своему затылку: одно ловкое движение – и резинка, собиравшая хвост, оказалась на запястье, так что волосы крупными волнами легли вокруг его лица. Я лишь таращилась на него в изумлении.

– Там очень интересная атмосфера, – почему-то захотелось мне выступить в защиту этого места.

– Доротея Линтон считала, что армия, или власти, или кто бы там ни был лишили ее целого состояния, – продолжал он. Ручейки воды превращали розовые полоски на его фуфайке в лиловатые. На волосах и бороде у него поблескивали капельки влаги. – Всем, кому не лень было слушать, любила рассказывать, как у нее обманом все отобрали.

Он снова наполнил стакан и протянул его мне. Теперь я прихлебывала потихоньку.

– Это на самом деле так?

– Я бы сказал, что у нее было не все в порядке с головой, но вы же сами там живете. Я слышал, там все вымели подчистую. Так ведь и есть? Ничего не осталось. Военные вроде бы подлатали крышу, но этим дело почти и ограничилось. Не думаю, чтобы особенно приятно было гостить в таких руинах.

– Но это может быть такой милый дом, когда мистер Либерман приведет его в приличный вид. А в садах…

– Мистер Либерман? Тот американец, который все это купил? – Виктор закрыл дверцу гардероба, вытащил фуфайку из джинсов и, заметив, как я на него пялюсь, пояснил: – Сегодня днем – нерабочее время. – Он отправил молитвенник на полку, засунув его между другими книгами. – Дядя мне рассказывал, как Линтоны устраивали в этом самом доме рождественские вечеринки для жителей деревни. Каждый год, пока не началась Первая мировая. Тогда они не считали денег. Елка в зале до потолка, музыка, танцы, сладкие пирожки – ешь не хочу. Игра в прятки для деревенских детишек. Естественно, потом они выстраивались в очередь к Доротее – за подарком. Наверное, они ждали, что им достанется кукла, юла или что-нибудь такое. Дядя хохотал, описывая, как у них вытягивались физиономии, когда им вручали истрепанный кусок гобелена, полированный камешек или высохшего жука на булавке и заверяли, что это фамильная реликвия. – Виктор покачал головой. – Да, старая пташка была с характером.

Он проводил меня до кладбищенских ворот, и мы снова обменялись рукопожатиями. Уже поворачиваясь, он сказал, словно эта мысль только что пришла ему в голову:

– Надеюсь, вы придете в воскресенье на службу вместе со своим другом. Господь свидетель, мне бы не помешали новые лица в церкви.

И прежде чем я успела ответить, что не знаю, кого он имеет в виду: у меня, как и у Доротеи Линтон, никаких друзей нет, – он уже зашагал через кладбище к проему в стене, который, скорее всего, вел в садик пастората.

* * *

Городок оказался меньше, чем я себе представляла: булочная, бакалея, кондитерская, рыбная лавка. Ни кинотеатра, ни книжного магазина. На узеньких тротуарах толпились женщины с корзинками и плетущимися сзади детьми. Некоторые женщины, собравшись в кружок, болтали о (как я вообразила) школах, туфлях и ценах на капусту. Каково это было бы – жить такой вот жизнью? В центре которой муж и дети. Я не понимала, как с ними такое произошло? Какой трюк по части макияжа, или прически, или умения разговаривать все они выучили к двадцати годам? Трюк, который я почему-то не освоила. И ведь не то чтобы я страстно рвалась заполучить мужа или жаждала обзавестись детьми: просто эта иная жизнь казалась мне совершенно чуждой, и я не могла представить, каким образом она складывается.

Никакого кафе в городке не нашлось, но я увидела здание с вывеской «Хэрроу Инн» – скромную гостиницу с закусочной. На доске снаружи значились сэндвичи и кофе. Осознав, как мне хочется есть, я вошла.

У входа в обеденный зал стояли две женщины, загораживая дорогу. Когда я приблизилась, они глянули на меня и отвернулись, ничем не показав, что заметили.

– Сандра мне сказала – на прошлой неделе она отправила это самое письмо, – сообщила одна из женщин. – Теперь надо, чтобы так сделали еще несколько наших.

Другая, развязывая узел косынки, хмыкнула:

– Ну и жарища там. – Она сняла косынку и взбила рукой свои примятые кудри. От них шел химический запах средства для перманента. – Кристина говорит – мне надо первые день-два избегать прямых солнечных лучей. Не понимаю, как ходить с этой штукой, когда такое пекло.

– Могу тебе кратко обсказать, в чем там дело, – произнесла первая и, не дождавшись реакции от обладательницы свежего перманента, добавила: – Это важно.

– Я слыхала, он все равно долго здесь не задержится, – отозвалась завитая. – Он подумывает уйти.

– Скатертью дорожка.

Я слегка кашлянула. Первая снова покосилась на меня, потом обернулась к своей подруге, сказала что-то, чего я не расслышала, взяла ее под руку, и они, сблизившись головами, засмеялись. Дружба казалась такой простой и вместе с тем такой невозможной.

– Извините…

На сей раз обе посмотрели прямо на меня, уже без всякого смеха.

– Вы ждете столик? – спросила я.

– Там все забито, – ответила женщина с перманентом.

– Боже, – сказала я. – У меня внутри совсем пересохло. Вы правы, невероятная жара.

Я двумя пальцами слегка оттопырила спереди блузку и улыбнулась. Женщины, чуть помолчав, опять отвернулись.

– Если хочешь, завтра я напишу епископу, – сказала та, что с перманентом, своей подруге.

* * *

В бакалее я купила яиц, полфунта бекона, сливочное масло, картошку и две бутылки охлажденного лимонада. Завернула в кондитерскую за пакетиком мятных конфет «Эвертон», а в рыбной лавке соблазнилась на целую камбалу, которую мальчик в окровавленном фартуке завернул в белую бумагу и потом в страницу «Таймс». В булочной я купила буханку и, поддавшись импульсу, три челсийские булочки[9], представляя себе, как заскочу к нижним жильцам: может быть, Кара и Питер захотят съесть их вместе со мной? Четыре продавца сказали мне «доброе утро» и «спасибо» (протягивая покупки или сдачу). Мне нравилось вести счет чему-то подобному. Если набиралось больше семи, значит, день удался.

Возвращалась я тем же путем, мимо церкви, но Виктора не увидела. Я остановилась у могилы, засыпанной свежей землей, местами уже подсушенной солнцем и посветлевшей. Конечно, никакого надгробия пока не было (а может, и никогда не будет) – никакого указания, что здесь лежит последний представитель семейства Линтон. Убедившись, что меня никто не видит, я выпила полбутылки лимонада и съела одну из булочек, лежавшую в бумажном пакете, хотя мать всегда говорила, что это самая дурная манера – есть или пить на улице: «Если пища достойна того, чтобы ее съели, она достойна того, чтобы ее съели прилично».

Я шла по тисовым и липовым аллеям, и солнце снова пекло мне макушку. За домом, у дальнего края озера, над деревьями виднелась верхушка башни усыпальницы. Огибая поместье, я взглянула на нее с другой стороны, но не стала входить внутрь, хотя заметила, что замо́к на двери сломан. Дойдя до каретного круга, я опустила сетку с продуктами в высохшую чашу фонтана, в тень, которую отбрасывала мраморная женщина. Немного поразмышляв о булочках, я все-таки взяла бумажный пакет с собой, решив, что не могу предлагать Питеру с Карой две оставшиеся, когда нас в доме трое. По пути к склепу я съела еще одну.

Дверь усыпальницы была приоткрыта, дерево вокруг замка́ растрескалось. Из пустого вестибюля я вскарабкалась по винтовой лестнице, жавшейся к стенам, когда-то выкрашенным клеевой краской. Наверху обнаружилась небольшая площадка, вертикальная лесенка и люк, который я открыла, толкнув плечом, после чего протиснулась внутрь. Фонарь крыши был открыт со всех четырех сторон. Отсюда было видно все озеро, блестевшее на солнце. Я невольно отыскала взглядом мост вдали. Позади меня находились остатки огорода, обнесенного кирпичной стеной и заросшего, а поворот взгляда еще на сорок пять градусов приводил меня к дому, ослепительно-белому под дневным солнцем, словно корабль, плывущий по зеленому морю. Рядом с ним просматривалась оранжерея. Блеснуло солнце на открывающейся двери, и я увидела фигуру человека – видимо, Кары. Я не могла разглядеть ни черт лица, ни каких-либо деталей, но рукой она делала необычный приглашающий жест, двигая перед собой ладонью вверх-вниз, и лишь когда она повторила его в третий раз, я поняла, что она подбрасывает что-то в воздух и ловит, подбрасывает и ловит.

В главном зале, на нижнем этаже башни, располагались три гробницы: одного из первых лордов Линтонов и – по обеим сторонам от него – его первой и второй жен. Сверху имелись резные каменные гизанты[10]. Вероятно, когда-то в этом зале горел открытый огонь: одна стена и потолок почернели от копоти. У лежащего каменного лорда не хватало носа и трех пальцев: я решила, что их отломил на сувениры какой-нибудь солдат, тем самым превратив изваянного мужчину в прокаженного. Женским статуям повезло еще меньше. При свете, проникавшем в отворенную дверь, было видно, что там, где полагалось бы находиться их сердцам, кто-то пробил в камне дыры. Заглянув в темные полости, я ничего не смогла там различить, а на то, чтобы сунуть туда руку, мне не хватило смелости. Вслух помолившись за всех троих, я вышла наружу.

Вернувшись к фасаду дома, я спугнула кошку, тощую и драную, которая припустила от меня, унося что-то во рту. Приблизившись к фонтану, где я оставила покупки, я поняла, что паршивка добралась до моей сумки. Она полизала масло, размякшее на солнце, вытащила завернутую рыбу и, разодрав газету, уволокла все, оставив мне лишь голову, которая бессмысленно пялилась на меня круглыми глазами. По траве стелился заголовок из растерзанной газеты: «Человек делает первые шаги по Луне». Я набрала пригоршню гравия и швырнула вслед кошке.

* * *

Остаток недели я провела, бродя по поместью и составляя более подробную карту его достопримечательностей: вот усыпальница, вот обелиск в честь павшей лошади, вот грот из гальки и ракушек, вот ледник, вот мост. Я работала с методичной точностью, радуясь хорошей погоде и зная, что у меня полно времени, чтобы подготовить отчет: несколько последних дней июля и весь август. В траве пряталось множество мелких скульптур: скажем, урна, на подножии которой имелось посвящение чьей-то любовнице, или нижняя часть статуи – Эрота, как я предположила. Каждый день я приходила к мосту в надежде, что он переменился, что некий избавитель ночью выдрал сорняки, собрал мусор, плавающий в воде, и сделал эту штуку палладианской. Я еще раз и без всяких приключений прогулялась в город. Питер с Карой готовили, я закрывала окно или отправлялась на вечерний променад, в сопровождении мелькающих в воздухе летучих мышей. Погода оставалась теплой и сухой. Я не встречалась со своими нижними соседями, не слышала и не видела их новых ссор и очень старалась забыть о расшатанной половице у меня в ванной.

4

Викарий (Виктор: конечно, я знаю, что это он, хотя насчет его сана я по-прежнему не уверена) снова приходит посидеть у моей кровати и подержать меня за руку. А может, он всегда тут сидел – и ждал, пока я спала. Скоро я засну и не проснусь. Никогда больше не посмотрю вверх, сквозь ветки дерева, наблюдая, как свет блуждает среди листвы, никогда не прижму ладонь к стволу, чтобы на ней отпечатался узор. Никогда больше не вдохну запах земли после дождя, никогда не услышу, как вода лижет камень.

Виктор спрашивает меня, в чем я раскаиваюсь. И спокойна ли моя совесть. А потом шепчет:

– Расскажите мне, что случилось на самом деле.

– Как насчет тайны исповеди? – отвечаю я, пытаясь его подловить. Может, он забыл все, чему его учили.

– Все священники обязаны хранить секреты.

Ерзая задом, он пододвигается на край кресла. Интересно, скрестил ли он пальцы на другой руке? Я знаю, что он не во всем такой, каким прикидывается.

– Даже после смерти? – уточняю я.

Кивнув, он стискивает мою ладонь. Я чувствую его ожидание, но он ждет от меня не открытия личных тайн, а правды. Он хочет ее знать – ради моей же пользы.

– Даже если это противоречит законам государства?

Однажды я подслушала, как они обо мне говорят. К тому времени я провела тут около года. Бунтарка – вот как они меня назвали. И мне это понравилось. Женщины, которые попадают сюда, уходят либо сердитыми и протестующими, либо покорными и кроткими. И, как ни удивительно (если учесть, какой я была все свои первые тридцать девять лет), я отказалась быть кроткой. Старая пташка с характером. Да.

– Обет все равно нерушим, – произносит Виктор, но сейчас в комнате Сестра-Помощница. Надо постараться не забыть задать ему эти вопросы в другой раз, когда мы будем одни.

Я закрываю глаза. Что я увижу последним: мою расческу, мои очки для чтения, мои часы, мой портсигар, давно опустевший? Так мало вещей – и, конечно, в этот раз я ничего не смогу с собой захватить. Виктор выпускает мою руку, и я снова в Линтонсе, в своей чердачной ванной.

* * *

В воскресенье утром я решаю помыться, хотя вода, которая хлещет из лязгающего крана, имеет буроватый цвет и на дне узкой ванны оседают чешуйки ржавчины. Потом я надела свою зеленую юбку, жакет поверх блузки, извлекла из картонки шляпку и покрыла ее куском желтой материи, который обнаружила в буфете. От материи слегка пахло сыростью, и местами на ней виднелись пятна ржавчины, но мне понравился такой головной убор: широкие поля, куполообразный верх. Я гордо носила его, бродя между деревьями аллеи.

Виктор приветствовал меня у церковных дверей.

– Очень рад, что вы пришли. – Он глянул мне за плечо. – Вы не привели своего друга?

– Нет, – ответила я. – Сегодня – нет.

Меня по-прежнему забавляло его предположение насчет друга.

Оказывается, я явилась в числе первых. Мне всегда нравилось приходить немного загодя: мне думалось, что это признак хорошего воспитания. Слегка кивнув в сторону алтаря, я уселась слева на одну из скамей. Вскоре позади меня расположилось целое семейство: мальчик лет семи ныл и возился, а мать все время на него шикала, со свистом произнося его имя: «Кристофер, Кристофер». Пожилая пара с шарканьем приблизилась и устроилась на скамье напротив моей. Я улыбнулась женщине, а она подняла взгляд на мою шляпку. Пустые места заняли еще несколько семей и отдельные пожилые люди. Пока Виктор шел по проходу в своем белом стихаре, с волосами, завязанными в хвост, я услышала позади какое-то шевеление и громкий шепот. Обернувшись, я увидела, как Кара оттесняет прихожан, чтобы ей нашлось место на краю скамьи. Волосы у нее не были убраны, их чернота выделялась на фоне длинного желтого платья, которое было как пятно солнечного света в этих блеклых церковных стенах. Я отвернулась к алтарю, прежде чем она успела меня заметить.

Последовали обычные молитвы, гимн, который я плохо знала и который пели под расстроенный орган. Виктор взошел по ступенькам на кафедру. Когда я встретила его в ризнице, он показался мне грубовато-прямодушным – или, по крайней мере, раздраженным своими прихожанами. Теперь же у него был задумчивый вид, и он делал большие паузы между некоторыми словами. Не поднимая головы, я мысленно призывала его говорить поживее, проявить хоть какой-то энтузиазм. Он что-то мямлил про утробу, про зачатие, про нравственное разложение, которое подстерегает нас с момента нашего создания, а потом углубился куда-то, где я уже ничего разобрать не могла. Я изо всех сил пыталась вслушаться: меня очень интересовали грешники. Мне всегда казалось, что церковь с чрезмерной готовностью раздает отпущения грехов, беспокоясь лишь о том, чтобы дотягивать до какой-то квоты – до предписанного количества допущенных в рай.

После еще одной-двух молитв мы перешли прямо к святому причастию. Я не торопилась подниматься. Мне хотелось прежде ощутить дух этой церкви, понять, как здесь все делается. Очередь рядом со мной оказалась короче той, что я привыкла видеть в Лондоне: полдюжины желающих, не больше. Они встали на колени перед алтарем, и Виктор двинулся вдоль этого ряда, слева направо.

– Тело Христово, – возвестил он, демонстрируя облатку. – Кровь Христова. – В его голосе звучала скука. Рядом с ним шел мальчик, державший перед собой чашу. – Тело Христово, – снова проговорил Виктор. – Кровь Христова, – произнес он и сделал паузу.

Перед ним, в своем струящемся желтом платье, стояла на коленях Кара. Виктор посмотрел на нее, а потом на меня, и я поняла, что он имел в виду ее, когда говорил, чтобы я привела друга. Я не видела ее лица, но было заметно, как у нее ходят ходуном плечи, как трясутся ее голова и волосы, и сначала показалось, будто она хохочет. И я поразилась: неужели она может хохотать перед алтарем?

– Тело Христово, – провозгласил Виктор.

Она потянулась головой вперед, и хотя я этого не видела, но представляла, как она открывает рот и высовывает язык, чтобы на него положили облатку. Викарий чуть отступил, чтобы мальчик мог поднести чашу к ее губам. Коленопреклоненная женщина слева от Кары, в шерстяной юбке и жакете, отчасти похожих на мои, только розовых, а не зеленых, отодвинулась, явно зная: сейчас что-то случится. Мне показалось, что я услышала стон Кары, когда мальчик наклонил к ней чашу, и тут я поняла, что она не смеялась, а плакала. Я закрыла рот и сглотнула – словно за нее. Ее сотрясло еще одно рыдание, вроде тех, которые я уже наблюдала в ванной, плечи ее ссутулились, и она кашлянула с закрытым ртом, чуть не подавившись, снова кашлянула, отворачиваясь, чтобы не задеть викария или мальчика-служку, в сторону женщины в шерстяном костюме. Изо рта Кары брызнуло вино вперемешку с кусочками размокшей облатки – алые капли усеяли розовую ткань, словно рядом кто-то вскрыл вены. Прихожанка вскрикнула, пытаясь отодвинуться от Кары, толкнула мужчину, стоявшего на коленях с другой стороны, и повалила того, кто стоял на коленях за ним. Это могло бы показаться смешным, если бы Кара, испустив вой, не ухватилась за юбку женщины и не стала, нагнувшись, слизывать, всасывая, пролитые капли.

– Нет, нет, – произнес Виктор, но при этом сделал шаг назад. На лице у него читался ужас, словно Кара до крови вгрызлась в ногу прихожанки.

Женщина тянула свою юбку, потом принялась дергать, и наконец Каре пришлось выпустить ткань. Она с трудом поднялась, наступив на край своего длинного желтого платья, чуть не упала, повернулась к нам, всем остальным: двум пожилым супругам с тростями, ожидающим причастия, и нескольким прихожанам, сидящим на скамьях. Я видела потрясенное лицо Кары, размазанную помаду, ручейки туши на щеках. Она шла, протискиваясь к выходу, и, когда поравнялась со мной, я протянула к ней руку. Не знаю, что бы я сказала или сделала, если бы она остановилась, потому что мои пальцы не коснулись ее кожи. Она меня даже не заметила.

Мне показалось, что она говорила на ходу:

– Mi dispiace. Извините.

Пожилая чета расступилась, чтобы дать ей пройти, и все мы не отрываясь смотрели на это экзотическое, фантастическое создание.

Я последовала за ней, но, когда добралась до вестибюля, она уже миновала крытые кладбищенские ворота. По другую сторону стены, ограждавшей церковный двор, ее поджидала голубая машина с невыключенным двигателем – до меня даже доносился запах выхлопных газов: водитель словно заранее знал, что понадобится быстро удирать. Кара опустилась на пассажирское сиденье, дверца захлопнулась, и автомобиль уехал.

После службы народ возле церкви собирался в кучки. Я какое-то время пыталась подслушать, что говорят то тут, то там, но до меня доносились лишь обрывки разговоров, в которых мелькали слова «католичка», «Линтонс», «отвратительно». Прижав шляпку к голове, я обошла церковь и выскользнула в задние ворота, но тут услышала, как меня зовут по имени. Виктор, по-прежнему в своем священническом облачении, стоял в траве и протягивал мне стакан воды.

Мы уселись на верхнем краю одной из гробниц-саркофагов в заросшем углу кладбища, скрытые от глаз последних уходящих.

– Простите, что не чай, – проговорил он. – После службы полагается угощать чаем с печеньем, верно? Но я просто больше не могу их всех выносить. По крайней мере, сегодня. – Он передал мне стакан и уперся локтями в колени. – Все эти язвительные замечания про цветы и благотворительные распродажи. И потом, они задержались только для того, чтобы заявить: «А я вас предупреждала» – насчет того, чтобы я не допускал католичку на англиканскую службу…

– Надеюсь, пятна удастся вывести, – вставила я.

– …не говоря уж о разлитой крови Христовой.

Он вздохнул.

– Наверняка можно солью.

Я отхлебнула воды.

– Как я понимаю, католики считают, что вино причастия – это и есть кровь Христова. А не просто ее воплощение.

– Только нужно побыстрее.

– Вот почему началось это… вылизывание юбки.

– А еще я слышала, что пятно от красного вина сойдет, если полить его белым.

– Ваша подруга Кара…

– Но я не очень понимаю, как это действует.

– С ней не очень-то просто, да?

– Она мне не подруга, – заметила она. – Собственно, мы с ней вообще не знакомы.

– Возможно, вам и не стоит менять такое положение вещей, – посоветовал он. Видимо, он заметил мое удивление, потому что добавил: – Простите. Не могу сказать, что знаю ее, на самом деле я не очень… но есть кое-что… – Он помолчал. – Она пришла ко мне, просила, чтобы я ее исповедовал.

– Викарий англиканской церкви? – Меня поразил и сам этот факт, и то, что он мне об этом рассказывает. – Но ведь если она итальянка… католичка…

Он с любопытством посмотрел на меня:

– Знаете, мы тоже принимаем исповеди, только не в маленькой кабинке с занавеской и решеточкой.

Он взял у меня стакан и сделал несколько жадных глотков. Я представила, как сижу напротив него в ризнице и все ему выкладываю. Приносит ли признание в грехах какое-то облегчение? Интересно, какую епитимью он наложил на Кару? Я слегка поправила материнский медальон вместе с цепочкой: он по-прежнему висел у меня на шее. Ее серьги я не надела, потому что забыла извлечь упавшую после того, как во второй раз водворила доску на место.

– Исповедь доступна для всей моей паствы, – подчеркнул Виктор, и я потупилась. Он снова вздохнул: – Не уверен, что помог сегодня вашему другу. – На сей раз я не удосужилась его поправить. – Скорее всего, Каре больше поможет визит к врачу, а не к священнику.

– Вы ей так и сказали?

Он воззрился на меня:

– Нет. Разумеется, нет. – Помолчав, добавил: – Конечно же, епископу донесут об этом. Пролитое вино причастия, стоимость хорошего шерстяного костюма, католики, рыдающие во время службы. Будут новые жалобы.

Он поднес руку к затылку, потянул хвост, и освобожденные волосы упали вокруг его лица.

– Новые? – повторила я.

– Кое-кто из моих прихожан полагает, что мне следует читать проповеди более вдохновенно, и они не прочь сообщить о своем мнении наверх.

Он принялся играть резинкой и клубочком черных волос, свалявшихся вокруг нее.

– Ваша проповедь была… довольно сдержанной, – заметила я.

– Сдержанной. Верно.

Он сделал еще глоток.

Некоторое время мы сидели молча, созерцая церковь, уютно устроившуюся среди всей этой зелени. По его позе я пыталась понять, о чем он думает: владело ли его мыслями смирение с тем, что все может пойти наперекосяк, если уже не пошло, или апатия от осознания, что положение уже ничем не поправишь? Еще месяца два назад я бы с ним согласилась, но сейчас, наблюдая, как крошечные мошки садятся на плоские соцветия тысячелистника, разросшегося среди могил, и как его белые цветки сливаются с лишайником, расплодившимся на камнях, я не исключала, что могу стать кем угодно. Слышалось лишь отдаленное жужжание газонокосилки.

– Райское местечко для могилы, – произнесла я.

– Чтобы начать отсюда путь в лучший мир? – осведомился он, явно припомнив наш с ним разговор в ризнице.

– А вам так не кажется?

Он откинул голову, прислоняясь затылком к гробнице, и закрыл глаза.

– Как по-вашему, сколько их было?

– Простите?

– Сколько сегодня явилось прихожан?

Я мысленно прикинула.

– Тридцать – тридцать пять.

– Двадцать девять, – поправил он. – Я сосчитал с кафедры. Каждое воскресенье их все меньше и меньше. Меньше венчаний, меньше крещений. Правда, число похорон идет в гору. Я все жду, когда мне позвонит епископ и заявит, что мой приход не в состоянии поддерживать свое существование.

– По крайней мере, тут наверняка очень оживленно на Рождество и на Пасху.

– Может, и так. – Он вылил остатки воды на траву и поднялся. – Мне пора. Не сомневаюсь, что у кого-нибудь назрели насущные вопросы насчет цветов или следующей благотворительной распродажи.

– Если вы когда-нибудь… – я замялась, – захотите посетить Линтонс, я могла бы вам все показать.

Последние слова я выпалила поспешно.

– Спасибо, – ответил он, уже уходя. – Может быть.

* * *

Потом я, открыв окно, читала у себя в комнате и часа в три начала задремывать, когда вдруг услышала чей-то голос:

– Добрый день! Добрый день… Вы дома?

Я не сразу поняла, что этот женский голос (явно принадлежащий англичанке из высшего общества) доносится снаружи. Выглянув из окна, я обнаружила внизу Кару. Она улыбнулась. У нее было совсем другое лицо, чем в церкви: без всякой помады, глаза ясные, – но на ней оставалось все то же желтое платье. Она высунулась из своего окна под опасным углом и, вывернув голову, смотрела вверх. Ее волосы свешивались темным треугольником.

– Добрый день, – сказала она в третий раз. Нас разделяло примерно шестнадцать футов. – Вы Фрэнсис, да? Как поживаете? Мы с Питером… – Она улыбнулась и глянула за плечо, вглубь комнаты. – Отстань, Питер.

Она засмеялась, убрав одну руку с подоконника и резко наклонившись вперед, но, казалось, ее это не беспокоило. У меня екнуло внутри, и я чуть не высунулась сама, словно могла поймать ее до того, как она свалится.

– Не хотите вечером прийти к нам обедать? Меня, кстати, зовут Кара. – Она снова обернулась к комнате. – Ш-ш-ш, – сказала она невидимому мне Питеру.

– Я думала, вы итальянка, – призналась я.

– Итальянка? Нет. – Казалось, она удивлена. – Так вы придете?

– Очень любезно с вашей стороны, но…

– Только, пожалуйста, не говорите «нет». У меня тут уже несколько недель один только старый скучный Питер и больше никого. У нас тальятелле аль лимоне[11], я наготовила макарон на целый полк.

Она произносила «тальятелле аль лимоне» и «макарон» как настоящая итальянка.

Я никогда не ела никаких макаронных блюд, но знала, что они подаются в темноватых ресторанах Сохо – из тех, мимо которых я часто проходила, никогда не решаясь войти. Столики на двоих, красные свечи в винных бутылках. Мать заявила бы, что это мерзкая иностранная еда, но я проголодалась, и мне надоело обходиться одними консервами.

Видя мою нерешительность, Кара добавила:

– И я хочу знать о вас все, ведь вы наша новая соседка.

– Спасибо, – ответила я. Желудок помог мне победить сомнения. – Я с радостью.

Кара обернулась в комнату.

– Видишь? – сказала она Питеру. – Я тебе говорила, что она согласится.

Я невольно задумалась о том, что же они обо мне говорили, почему Питер решил, что я откажусь от приглашения, и о чем я сама буду говорить, когда они захотят узнать все. Мне как-то нечего было рассказать.

– Хорошо, – заключила Кара, обращаясь ко мне. – В полвосьмого? Для Питера это поздновато, но мы не можем позволить ему обедать в шесть, как рабочему, а уж тем более в четыре, потому что тогда это будет детский чай и нам придется довольствоваться вареными яйцами и копченой селедкой[12].

Я увидела руки Питера на ее талии. Она радостно вскрикнула от щекотки. И я не стала сообщать ей, что в четыре часа я всегда приносила матери чайник и поднос с гарибальдийским печеньем[13].

* * *

Вымывшись, я надела ту же юбку и блузку, в которых ходила в церковь. Это был мой наряд для официальных выходов: крещение троюродной сестры, встреча с редактором журнала. В моих комнатах не нашлось ни одного зеркала, и, хотя я немного сбросила вес после смерти матери, я знала, что тяжеловата, что у меня широкие бедра и большая грудь, как у нее до болезни. Но мать в те годы, когда мы жили вместе с отцом в нашем роскошном доме в Ноттинг-Хилле, была высокой, с длинными ногами, изящной шеей, и она отлично несла на себе этот лишний вес. Я вылезла из юбки и блузки и облачилась в вечернее платье матери, которое привезла с собой. Я вспомнила, как отец, присев на корточки, обхватил меня руками, и мы с ним смотрели, как мама торжественно спускается по широкой лестнице, придерживая ткань двумя пальцами, чтобы платье не попадало между ног, и ступая так медленно, что казалось, будто она парит в воздухе. У платья имелась короткая бархатная пелерина и бархатный пояс с бархатной же пряжкой, перехватывавший ее талию. Помню, как сильно мне хотелось заполучить это платье, стать его хозяйкой, сходить в нем по ступеням. Я вырвалась из отцовских рук и побежала к ней, и она, наклонившись, подхватила меня, а потом я оказалась стиснута между бархатом платья и тканью отцовского костюма. Аромат ее духов и прикосновение его усов к моей щеке, когда на прощание он поцеловал меня, долго оставались со мной и после того, как они ушли в этот вечер, оставив меня с экономкой.

Теперь это самое платье топорщилось у меня на животе, и как бы я ни разглаживала, оно сопротивлялось, словно удивляясь моим попыткам носить его. Я сняла платье, положила на кровать, разгладила складки и влезла в материнское нижнее белье, которое тоже захватила с собой. Ее пояс впился в мой пышный живот, а грудь перевалила за верхние края толстого бюстгальтера. Я прикрепила ее черные чулки к подвязкам, растянув на бедрах нейлон до прозрачности. Во всем этом невозможно было как следует вздохнуть, зато молния платья закрылась и пуговка вошла в петельку. При каждом движении я чувствовала, как белье стискивает мое тело, словно мать неотступно следует за мной. Даже когда я стояла, кольцо жира опоясывало меня между бюстгальтером и чулочным поясом, словно детский надувной круг, плотно севший на талию. Ладно, деваться некуда.

В ванной я надела сережку от Хэтти Карнеги, лежавшую рядом с пудрой, и задумалась о том, что́ у меня под ногами. Приподняв подол платья и держась за раковину, я опустилась на колени, стараясь издавать как можно меньше шума. Потом вынула доску и положила ее на пол рядом с выемкой. Не в силах удержаться, я снова посмотрела в трубку.

Питер сидел в пижаме на краю ванны, которая поблескивала внутри: видно, из нее только что спустили воду. Кара, в нижнем белье, склонилась над ним. Пальцами одной руки заставляя его отклонить голову вбок, другой рукой она брила его щеку. Пройдясь один раз бритвой, она окунала ее в мыльную воду, заполнявшую раковину. Он оставался неподвижен, лишь его глаза следили за ее работой. Каждое ее движение было точным, выверенным, сосредоточенным: прикосновение пальцев к его лицу, проход бритвы вверх. Я понятия не имела, что процедура бритья может быть такой интимной.

Отстранившись, я выдохнула, только сейчас осознав, что затаила дыхание. Деловито и сноровисто, будто подсматривание за соседями было для меня регулярным будничным занятием, я подобрала серьгу, вставила доску на место так же бесшумно, как извлекала ее, и поднялась.

5

В семь двадцать восемь я была готова и спускалась по задней лестнице (опоясывавшей шахту ржавого кухонного лифта). Пройдя через небольшой коридорчик, я толкнула дверь для слуг, обитую зеленым сукном и отделявшую знакомое от неведомого. За ней открывалась парадная лестница, выполненная в имперском стиле: два пролета спускались к площадке, где они соединялись и затем расходились в противоположные стороны. Сверху царила двойная высота: пустое пространство, поднимавшееся вне стен спален и чердака к стеклянному куполу – совершенно великолепному, как справедливо отметил Питер. Всякий раз на этом месте я словно бы воспаряла ввысь, одновременно ощущая свою незначительность. В церкви я никогда не испытывала восторженное состояние подобного рода. Последние солнечные лучи, проходя сквозь цветные стекла, освещали лестницу, окрашивая розовым стены, на которых виднелись бурые дождевые потеки. За неделю, прошедшую после моего приезда, я лишь чуть-чуть обследовала дом изнутри: сбежала по главной лестнице, предполагая, что она выведет в парадный вестибюль, но обнаружила, что нижний пролет оканчивается мрачноватым коридором, тянувшимся с севера на юг. Такая неожиданная планировка почему-то обеспокоила меня. Мне показалось, что меня незаметно развернуло не в ту сторону, и я поспешила вверх по той же лестнице, к свету.

На среднем этаже широкий коридор, идущий от верхней лестничной площадки, имел сводчатый потолок с кессонами – судя по всему, некогда украшенный белой гипсовой лепниной поверх голубой, как утиные яйца, краски. Вся эта голубизна теперь сошла, гипс отвалился кусками, на полу хрустели обломки. В обнажившейся штукатурной решетке стен зияло несколько дыр размером с человеческую голову. Слева от меня тянулась странно голая стена, а справа обнаружились две закрытые двери. Я прошла дальше, мимо ниши в виде арки (теперь она пустовала, но раньше, вероятно, в ней стояла статуя – скажем, какой-нибудь музы: ее опрокинули и разбили, а голову забрали домой как военный трофей), мимо следующих открытых дверей, за которыми виднелись комнаты с высоким потолком, набитые сломанными армейскими койками и вздыбленными матрасами. Все это, покрытое птичьим пометом и перьями, было свалено в кучу. Сквозь перекрученный металл я различала проблески дороги и аллеи по одну сторону и парка – по другую.

Сообразив, где расположены моя чердачная комната и окно, откуда со мной говорила Кара, я вернулась к первой закрытой двери. Какое-то время я постояла возле нее, набираясь храбрости, приглаживая платье поверх чулочного пояса, постаралась как следует выпрямиться, провела языком по верхним зубам. Потом сделала вдох и постучалась. Подождав, я опустила взгляд на грудь, снова поправила платье, посмотрела на часы: семь тридцать две. Опять постучала, уже погромче. Еще минуты две я волновалась, правильно ли запомнила время, правильно ли поняла Кару. Может, она не имела в виду нынешний вечер? Может, они забыли? Я стояла в нерешительности, раздумывая, не подняться ли к себе, не притвориться ли, что я тоже забыла. Но тут я забеспокоилась, что они обидятся. Я снова постучала. По крайней мере, я смогу сказать, что проделала это трижды.

Я услышала, как кто-то бежит, как что-то валится, потом кто-то выругался, и Питер рывком распахнул дверь. Он по-прежнему был в пижаме.

– Ох, черт побери, – произнес он, увидев меня, и всплеснул руками. – Что, уже пора?

– Я слишком рано. – Жар заливал мне лицо. – Или тогда в другой вечер.

Слова сами собой, в каком-то нелепом порядке вырывались у меня изо рта.

– В другой вечер?

– Я могу прийти в другой вечер.

– Ну вот еще, – сказал Питер. – Надо сейчас. Вы только поглядите на все это.

Он открыл дверь пошире и простер руку. Когда-то это огромное помещение, видимо, служило салоном – тем местом, где Линтоны принимали гостей еще в первоначальном, георгианском доме. Теперь оно было почти пустым. Единственным его украшением (если так можно выразиться) служили широкие полоски макарон, развешанные на полудюжине веревок, протянутых сверху от трех громадных окон к противоположной стене. Казалось, это сушится какое-то белье – чулки цвета слоновой кости, предназначенные для целой армии женщин с тощими ногами. Но прекрасной эту комнату делало освещение. Свет лился через поднятые окна, бросая на пол янтарные прямоугольники и насыщая зал медовым сиянием.

Дверь слева открылась (я предположила, что за ней находилась их спальня), и Кара высунула из нее голову: первым делом я увидела ее буйную черную шевелюру.

– Фрэнсис! Две минутки! Я сейчас выйду.

Питер схватился за свою пижаму:

– Секундочку, сейчас мы к вам придем. Располагайтесь.

Он скрылся в спальне, и до меня донесся их разговор – слишком тихий, чтобы я могла разобрать слова.

Оставшись одна в этой огромной комнате, я огляделась. От приоткрытой двери напротив спальни я сразу отвела глаза: эта дверь, видимо, вела в ванную. У стены стояли электрическая плитка вроде моей и старый холодильник. На четырех перевернутых вверх дном упаковочных ящиках, чтобы сделать их повыше, были уложены стопки книг, а поверх них – длинная деревянная доска: получился стол, вокруг которого расположились три сиденья – еще два ящика и табуретка. Поверхность стола загромождали газеты, пепельницы, записные книжки и пишущая машинка. На «кухонном» его конце высилась груда грязных тарелок, а рядом – буханка хлеба, которую резали прямо на столе. Половицы были голые. Никаких стульев или диванов, никаких ковров, никаких картин на стенах. Я старалась не смотреть на захламленный стол, но кроме развешанных макарон никаких признаков готовящегося обеда не заметила. Подойдя к одному из окон, я стала смотреть наружу, на парк и далекие лесистые уступы. Я снова разгладила платье на животе, пытаясь заставить исчезнуть бугор между бюстгальтером и чулочным поясом.

Через десять минут из спальни вышли Питер с Карой, извиняясь за опоздание, сваливая вину друг на друга и хохоча. Кара двинулась ко мне с распростертыми объятиями, словно давняя подруга. Она оставалась все в том же платье, в каком приглашала меня на обед и перед этим ходила в церковь, но на шею она повесила целых три нитки бус. Распущенные волосы обрамляли ее лицо, ноги были босые, на их ногтях – по-прежнему зеленый лак. Питер был в мешковатой рубашке, не заправленной в расклешенные джинсы. Мне стало жарко от стыда за то, что я вообразила, будто мое платье в пол, с его бархатной пелериной и поясом, модное тридцать лет назад, окажется в самый раз для обеда с моими новыми соседями.

– Простите, что мы медлили со знакомством, – произнесла Кара.

Она взяла меня за плечи и потянулась, словно хотела поцеловать меня в губы. Я так и окоченела, но в последнюю секунду оказалось, что она меня обнимает, без всяких поцелуев.

В шестьдесят девятом году эти объятия Кары казались мне чем-то новым и шокирующим. Теперь-то я знаю, что люди постоянно так делают. Иногда я вижу, как они обнимаются здесь, в этом месте, когда одна девушка заступает на дежурство, а другая уходит. Женщины обнимают женщин, женщины обнимают мужчин, мужчины обнимают женщин: интересно, как они заранее знают, что это произойдет? Какое неуловимое движение, какой незаметный жест, который я всегда упускала, показывает, что они вот-вот обхватят друг друга руками? А мужчины обнимают мужчин? В этом месте мне некого обнимать. И меня обнять никто не приходит.

От Кары исходил аромат цитрусов, резкий, но сладкий. Ее волосы прижались к моему лицу, упругие и не такие мягкие, как представлялось. Выпустив меня, она сказала:

– Садитесь же. Вечер просто замечательный.

Взяв меня за руку, она подошла со мной к широкому подоконнику и уселась на него.

– Видели когда-нибудь в Линтонсе такой закат? – спросила она.

Вдалеке в дымке вырисовывались кедры, под которыми успели собраться коровы. Я осторожно примостилась на краешке подоконника, остро чувствуя, как чулочный пояс стискивает мне бедра. И сложила руки на жировой складке, еще больше выросшей у меня на талии. Из открытого окна веяло теплым воздухом, запахом травы.

– Извините за эту жестяную кружку. У нас маловато стаканов, – произнес Питер, передавая напитки мне и Каре. Из-под расклешенных штанин выглядывали ступни – тоже босые.

Кара расположилась во всю длину подоконника: откинувшись спиной к одной стороне рамы, ногами касаясь другой. Легкая ткань желтого платья задралась, обнажая ее колени, но она не стала ничего поправлять.

– Говорят, нам предстоит жаркий август, – сообщила она. – Я не против.

И чокнулась со мной.

– Очень любезно с вашей стороны, что вы меня пригласили на обед, – проговорила я.

Честно говоря, я надеялась, что это побудит их заметить: мол, пора начинать готовить. Но Кара не пошевелилась, а Питер, прислонившийся к стене возле нас, сделал глоток. Я тоже попробовала – и решила, что это, наверное, мартини, очень крепкий. У себя в лондонском доме мы держала в буфете шерри, и, когда мать уже почти не могла вставать с постели, я иногда прикладывалась к этой бутылочке, чтобы укрепиться духом перед тем, как снова взяться за обязанности сиделки, и после их исполнения – в качестве компенсации или вознаграждения, когда я, выходя из спальни, ретировалась на кухню.

– Надо нам было гораздо раньше заманить вас вниз, – заметил Питер.

– Обожаю солнце, – произнесла Кара. – Когда оно греет кожу.

Вытянув шею, она запрокинула голову. Голос у нее был как у дамы из высшего общества (я решила, что она когда-то закончила английскую школу для девочек), но в нем пробивалось что-то еще. Передо мной была какая-то другая Кара, не та, которую я мысленно соткала из всего, что мельком видела. Та была итальянка, католичка, темпераментная, вечно готовая ввязаться в спор. А эта ленивая, томная женщина явно не беспокоилась о том, что о ней подумают.

– Да, – отозвалась я и сделала еще один маленький глоток, пытаясь придумать какую-нибудь тему для разговора.

Кара начала что-то говорить, когда я произнесла: «Я думала, вы итальянка» – и тут же поняла, что уже сказала ей об этом. Я снова выпила, чтобы спрятать лицо, радуясь, что кружки такие большие.

– Я выросла в Ирландии, – ответила Кара. – В англо-ирландской семье. Питер устроил мне уроки итальянского. Такой красивый язык, правда? Но я в нем не очень-то преуспела. Мне дается только акцент.

– И ругательства, – добавил Питер, подмигивая и доставая из кармана рубашки пачку сигарет. – Но…

– Но у меня не очень получается нормальная беседа, – закончила она за него, улыбаясь.

Питер губами вытащил сигарету, щелкнул серебристой зажигалкой.

– А я ни на каких языках не говорю, – призналась я.

– Как насчет английского? – с улыбкой спросил Питер.

– Ну да. Английский. Конечно. – Я опустила глаза.

Кара вынула сигарету у него изо рта. Он протянул мне пачку, и я покачала головой:

– Нет, спасибо. Я не курю.

– Ужасная привычка, – заметила Кара.

– Я тоже не говорю ни на каких иностранных языках, – объявил Питер, сглаживая мое смущение.

Он зажег еще одну сигарету, для себя, и некоторое время оба молча курили. Казалось, эта тишина их совсем не беспокоит.

– А вы здесь давно? Я имею в виду – в Англии? – спросила я.

– Только что приехали, – ответила Кара. – Мы четыре с половиной года провели в Шотландии.

– В Шотландии? – переспросила я в то же время, как Питер начал:

– Ну, это было уже после того, как…

– Да, в Шотландии, – сказала Кара.

– Замечательно, – отозвалась я. – Простите. После того, как?..

Мне хотелось выйти из комнаты, снова постучаться и начать все сызнова.

– Ну, вы знаете… – протянул он.

Я не знала. Я вообще потеряла нить беседы.

Питер, все так же прислоняясь к стене, с сигаретой в углу рта, сощурившись от дыма, запустил пальцы Каре в волосы, поближе к коже, и стал вытягивать одну прядь за другой, а она смотрела в окно. Казалось, они так любят друг друга. Я старалась как-то осмыслить увиденное утром в церкви, крики, которые доносились из этих комнат, всхлипы Кары в ванной, которые я подсмотрела через глазок, и предупреждение Виктора. Но все эти впечатления подавляла реальность перед моими глазами.

– И вот мы здесь, в Линтонсе, – объявила Кара. – Сидим на подоконнике, знакомимся с новой соседкой.

Она закинула руку к затылку, Питер взял ее, сжал, выпустил.

– И вы тоже, – добавила Кара.

– Я тоже? – переспросила я.

– И вы тоже здесь – приехали изучать сады. – Она изогнулась, чтобы посмотреть на Питера, который уже отделился от стены и теперь шел через комнату в кухонный уголок. – Ты ведь мне сам об этом рассказал, Питер?

– Извините, да. – Мой собственный голос мешал мне, точно эхо в телефонной линии. – Я пишу отчет о причудливых постройках и другой садовой архитектуре. Для мистера Либермана.

– Отчет? – Питер потушил наполовину выкуренную сигарету в тарелке, оставленной на столе, и достал из холодильника обшарпанную кастрюлю. – Черт возьми, а я-то собирался просто набросать на клочке бумаги несколько абзацев насчет этого дома. Смотрите не переплюньте меня. – Он указал на меня пальцем и наполнил свою жестяную кружку из кастрюли.

– Господи, да я и не захотела бы, – отозвалась я. – То есть…

Я поерзала на подоконнике, и жесткое белье скрипнуло. Громкий неловкий звук, который никто из нас не стал комментировать.

– Фрэнсис, – проговорила Кара, – он вас дразнит. – Засмеявшись, она поменяла положение ног, и я уловила проблеск снежно-белого бедра. – Питер над всем издевается. Вам придется к этому привыкнуть.

Я тут же поняла тайный смысл ее слов: она уже решила, что мы будем чаще видеться, они уже планируют еще раз пригласить меня в эти комнаты. Может, мы даже подружимся. Может, это так и делается.

Питер вернулся к окну, держа в одной руке кастрюлю, а в другой – свою кружку.

– Верно я говорю? Вечно дразнишься, – повторила она, улыбаясь ему, задрав подбородок.

Он изогнулся в поясе, расставив руки, точно актер, вышедший на поклоны. Держа кружку и кастрюлю в горизонтальном положении, он поцеловал ее в губы – долгим, глубоким поцелуем. Меня зачаровывало зрелище этой пары. Когда они оторвались друг от друга, глаза Кары оставались закрыты, словно она хотела, чтобы поцелуй продолжался, но Питер выпрямился, и я поймала его взгляд, прежде чем опустила глаза на свою кружку, удивляясь, что она пуста. Мне показалось, что он посмотрел на меня, как мужчина смотрит на женщину, не так, как смотрят на дочь, или студентку, или обладательницу читательского билета, или сочинительницу мало кому известных исторических статеек. И мне это понравилось.

– Еще мартини, Фрэнсис? – Питер приподнял кастрюлю и налил мне в кружку немного жидкости. – До завтра не достоит – мартини очень быстро портится.

– Правда?

Питер подмигнул, и Кара сделала большие глаза. Ей он тоже щедро плеснул мартини.

– Если серьезно, я не думаю, что Либерман ждет многого. Хватит нескольких слов о положении вещей. Вам уже удалось добраться до моста?

– Удалось. – И меня снова охватило разочарование. – К сожалению, мне не показалось, что это нечто особенное. Хотя его трудно разглядеть, там столько всего наросло.

– А на что вы рассчитывали? Вы же не ожидали увидеть тут палладианский или вроде того?

Опустив голову, я сделала глоток.

– Нет-нет, – ответила я. – Не ожидала. Я просто надеялась – это будет что-то изящное.

– А в нем даже изящества нет? – поинтересовался он. – Бог ты мой.

– Ну… я бы сказала, что он все-таки милый, в таком… буколическом духе.

– Может быть, о нем что-то есть в библиотеке, – заметил Питер. – Я толком не знаю, что там за книги. Не разбирался с ними.

– А что, в Линтонсе есть библиотека? – воодушевилась я.

– Юго-западный угол, первый этаж. Там все сильно попорчено водой, да и ценные экземпляры наверняка растащили, но вдруг вы найдете упоминания о нем в тех книгах, что остались.

– Надо бы тебе устроить для Фрэнсис экскурсию по дому, – предложила Кара.

– Если вы не возражаете, Фрэнсис, – бросил Питер через плечо, возвращаясь к холодильнику со своей кастрюлей.

Кара вдруг очень оживилась.

– А Фрэнсис должна показать нам мост. Мы очень хотим его посмотреть. Я еще не была на озере. Питер может слегка окунуться, а я устрою нам пикник. Тут такая духотища в середине дня. Может, завтра и отправимся? Что скажете?

Ее энтузиазм слегка пугал. Я бы хотела в него поверить, но сработала давняя потребность защищать себя от всего потенциально неприятного.

– Боюсь, я не смогу внести такой уж большой вклад в пикник, – призналась я. – Я планировала завтра сходить в город кое-что купить.

– Я уверен, что у нас всего полно, – заявил Питер. – По-моему, Кара туда через день мотается то за одним, то за другим. Мне это влетает в копеечку.

Он распахнул дверцу холодильника, показывая мне полки, забитые продуктами. Их вид напомнил мне, что в животе у меня плещется море алкоголя и что никаких признаков обеда по-прежнему не видать.

– Значит, решено, – провозгласила она. – Ого, смотрите. – Она указала в окно, на террасу под нами. На каменных плитках возлежала уже знакомая мне тощая рыжая кошка. – Это Серафина.

– Эта кошка съела мою рыбу, – пожаловалась я. – Целую камбалу стащила.

– Вряд ли Серафина могла так поступить. Она очень ласковая.

Даже на таком расстоянии я видела, что затылок у кошки почти лысый.

– Вам не кажется, что кошкой быть очень славно? – проговорила Кара. – Не нужно думать о готовке, о счастье, о том, что случится завтра. Ходишь куда тебе вздумается. Ни перед кем не отчитываешься.

Меня как-то не убедили эти доводы. Вряд ли все так просто: перед тобой не всегда окажется камбала, когда захочется есть. Но я издала тихий звук, означавший согласие.

– У нас был рыжий кот, когда мы жили в Ирландии, – продолжала Кара. – Хотя скорее это был кот Питера.

Я глянула на Питера, который шарил в пакетах с едой, составленных в коробку у плиты.

– Питеру нравилось, когда тот спал у нас в кровати, вытягиваясь между нами, как пушистый человечек.

Мне это не показалось гигиеничным.

– Меня это так злило – кот в постели. Хоть я его и обожала.

– Потому что блохи? – уточнила я.

– Блох у него не было. Хороший чистый кот. Не знаю, почему я так раздражалась. Потому что я хотела быть в постели наедине с Питером, потому что я не могла любить этого кота, как тому хотелось, или потому, что он отличался от других котов. Бывало, я выкидывала его из кровати, и он делал такую морду, что я чувствовала себя виноватой. Они всегда хотят одного. Да и все мы всегда хотим одного. Посмотри на меня, посмотри на меня, люби меня, люби меня. – Она негромко рассмеялась. – Серафина! Серафина! – позвала она в окно. Но кошка даже головы не подняла.

– А что с ним случилось?

– С кем?

– С вашим котом.

Она задумалась.

– В один прекрасный день он исчез. Наверное, он был бродячий.

– Дикий кот? Так он не был домашним?

– Домашним? Ну да, наверное, был. Но он мог уйти, когда ему заблагорассудится.

– Вы, должно быть, очень по нему скучали, – посочувствовала я.

Кара отвернулась от окна и громко произнесла:

– А теперь, Фрэнсис, я хочу, чтобы вы все нам рассказали.

– Все?

Я слишком быстро повернула голову, и комната поплыла у меня перед глазами. Отхлебнув еще мартини, который теперь казался мне очень вкусным, я подумала о том, что лучше бы пить помедленнее и что интересно, когда же они начнут готовить обед, но со следующим глотком это перестало казаться важным.

– Про вас, – пояснила она. – Чем вы любите заниматься, кто ваши родители, где вы живете. Рассказывайте все.

– Вы ведь жили в Лондоне? – вставил Питер из кухонного уголка.

Оба смотрели на меня, ожидая ответа.

– Да, – сказала я. – С матерью. Она… она скончалась в прошлом месяце. – Я прикоснулась к медальону, висящему на шее, и материнский бюстгальтер впился мне в кожу.

– Мне очень жаль, – отозвался Питер. Его руки поднялись и опустились.

– Я какое-то время за ней ухаживала.

– Вам, наверное, было очень тяжело, – заметила Кара.

– А ваш отец? – спросил Питер.

Кто-нибудь когда-нибудь так интересовался моей жизнью?

– Он ушел от нее… от нас. Когда мне было десять лет. Ушел к другой. Мы не поддерживали связь. Я вообще его с тех пор не видела.

Я когда-нибудь кому-нибудь столько рассказывала о себе?

– Ох, Фрэнсис, – проговорила Кара, беря меня за руку выше запястья. – Наверное, это было ужасно. Я знаю, что такое потерять обоих родителей.

В глазах у меня все стало расплываться – может, от спиртного, а может, от их сочувствия.

– Не надо нам было спрашивать, – произнесла она, хотя все вопросы задавал только Питер. Она сжала мою руку. – Извините.

– Ваши тоже скончались? – спросила я у нее.

Пожав плечами, она ответила:

– У Питера еще живы, прячутся где-то в Девоне или в Дорсете. – Она зашептала, словно делясь секретом: – По-моему, он их стесняется – или у них щеки чересчур румяные, или они слишком похожи на своих собак.

Я уставилась на нее в недоумении, но тут она рассмеялась, и я поняла, что это была шутка.

Снова присоединившийся к нам Питер проговорил:

– Должен признаться, когда Либерман позвонил, чтобы предложить мне работу, и сказал, что другой человек будет осматривать сады, я ожидал встретить мужчину.

Он протянул мне ладонь с горсточкой арахиса. Мне никто никогда раньше не предлагал арахис на ладони, но я взяла один орешек. Он не убирал руку, и я взяла еще несколько.

– Женское Frances и мужское Francis, – поняла я, – произносятся одинаково. Когда я поступила в Оксфорд, из-за этого получилась большая путаница, едва не вышла очень неловкая ситуация. Хорошо, что в конце концов я оказалась там, где надо.

– Вы учились в Оксфорде? – произнес Питер. – Думаю, не в колледже Святой Хильды? Вы не знали такую Мэллори Свифт?

Прежде чем я успела что-то объяснить, Кара выбросила окурок из окна и встала – одним плавным движением, как Серафина могла бы развернуться после сна.

– Пора мне браться за обед, – объявила она. – Вы наверняка помираете с голоду, Фрэнсис.

Я глотнула еще мартини.

– Н-ну…

Громко рассмеявшись, я посмотрела вниз, на одинокую зеленую маслину, катающуюся по эмалированному дну моей жестяной кружки, словно утонувший глаз с шариком душистого перца вместо зрачка.

Видимо, Питер понял намек Кары, потому что больше не спрашивал ни об Оксфорде, ни о Мэллори Свифт. Вместо этого он примостился возле меня на подоконнике, заняв опустевшее место Кары, и наклонился ко мне. От него пахло кремом после бритья: чистый, свежий аромат. Я вспомнила, как он наклонял голову, когда Кара его брила.

– Похоже, вам пришлось пережить нелегкое время, – заметил он. – Просто наслаждайтесь здешним летом, вместе с Карой и со мной.

Он потянулся и кончиками пальцев дотронулся до тыльной стороны моей кисти. Прикосновение длилось всего миг, но мне показалось, что оно исцелило какую-то косточку в моей руке – словно она была сломана, только вот я этого раньше не осознавала.

* * *

– Я начинаю снизу и постепенно иду наверх, – объяснил Питер, поворачивая вилку в лапше, пока не подцепил и не накрутил две полоски. Он описал вилкой несколько кругов в воздухе, но тальятелле оставались свернутыми. – Там внизу просто лабиринт – всякие чуланы, кладовки, хранилища, бог знает что еще. И все это ниже уровня земли, а значит – никакого естественного освещения. Там же и кухня. И целые акры винных погребов. – Он поднял свою кружку. Мы уже успели перейти от мартини к чему-то другому. – Мне кажется, Либерману наплевать, что там. К счастью.

– Но история Линтонса его наверняка интересует, – заметила я. – Я думала, всем американцам нравится английская история.

В кистях рук и в ступнях у меня гудело алкогольное тепло, щеки тоже пылали. Это было очень приятное ощущение.

– Только если они могут на ней нажиться. – Питер налил еще вина.

– Но ведь вряд ли он надеется продать Линтонс кому-то еще? Мне казалось, он планирует эмигрировать сюда, перестроить дом и сад, – сказала я.

– Либерман? Эмигрировать? – промычал Питер с полным ртом.

– Разве он не поэтому нас нанял? Оценить, что здесь есть. И что нужно сделать до его переезда.

– Чертовски маловероятно. – Питер помахал вилкой. Губы у него лоснились от масла. – Он хочет, чтобы мы обследовали Линтонс, потому что тогда он сможет перевезти к себе через Атлантику всякие интересные штуки. Интересные – то есть ценные. – Вилка двигалась, как дирижерская палочка. – Камины, парадную лестницу, фонтан, оранжерею, целые комнаты – все это распродадут американским коллекционерам. – Он накрутил на зубцы вилки еще лапши. – Насчет моста Либерман, поди, надеялся, что тот окажется палладианским. В таком случае он стоил бы диких денег. – Питер положил тальятелле в рот и дотронулся до губы костяшкой пальца, на которой поблескивало пятнышко лимонного соуса. – Извините, – добавил он, жуя, – я думал, вы понимаете.

Кара водила кончиками пальцев по крупинкам просыпанной на столе соли, словно хотела собрать ее.

– Ну вот, Питер, – сказала она. – Теперь ты расстроил нашу гостью всеми этими разговорами про дом. – Она повернулась ко мне: – Как вам макароны, Фрэнсис?

Она вскинула правую руку над левым плечом, словно потягиваясь, но на пол позади нее упала крошечная щепотка соли.

– Очень вкусно, – пробормотала я, снова берясь за вилку.

– Мне присылают муку из одного итальянского магазинчика в Лондоне. Тут, в глуши, невозможно купить хорошие макароны.

– Она просто чудо, а? – Питер сжал ее ладонь своей. – Она сама научилась готовить, по книгам.

– Еще был Дермод, – добавила она. – Он научил меня основам. Я спросила тут в местной бакалее, есть ли у них макароны, и они мне показали жестянки с какими-то макаронными буквами в томатном соусе. В Глазго я могла всегда достать все итальянское. Ах, это мороженое. Помнишь мороженое, Питер? – Она поставила локти на стол. – Я собираюсь каждый месяц заказывать целый продуктовый набор – маслины, пармезан и муку.

Она предложила мне корзинку с последним кусочком хлеба, и я его взяла, хоть и подумала, что это, возможно, невежливо.

– Видите, она дьявольски дорого мне обходится, – улыбнулся Питер.

– Но обеды стоят того, а? – парировала Кара.

– Значит, вы жили в Глазго? – спросила я, подбирая хлебом остатки лимонного соуса на тарелке – так же, как это делали хозяева.

– Какое-то время. А потом в замке над озером, а до этого – еще в одном загородном доме. Господи помилуй, в этом замке стояла жуткая холодина, правда, Питер? Но там, по крайней мере, были кресла, а не только армейские койки. И несколько бокалов там тоже нашлись. – Она подняла свою жестяную кружку. – Мы хотели снять коттеджик в городе, но…

– В конце концов все упирается в деньги, – произнес Питер.

Кара положила вилку и вытерла рот кухонным полотенцем, которое перед обедом сгребли вместе с прочими вещами, чтобы расчистить на столе пространство. Она встала и собрала тарелки в стопку.

– Все дома, где мы жили, были, в общем, развалинами, – заметил Питер. – А если какие-то не заливало дождями и не вело вкривь и вкось, то их все равно намечали под снос. Как представишь, что мы потеряли, так и хочется зарыдать.

* * *

У них в ванной, после новых порций вина и после того, как я по настоянию Питера впервые в жизни попробовала граппу, я стояла, упершись лбом в холодную стенку и долго, медленно вдыхая. Пол у меня под ногами резко накренился. Я бочком двинулась от двери к раковине, ведя ладонями по стене и понимая, что, если прерву этот контакт, пол снова вздыбится. Склонившись над раковиной, я пустила холодную воду. Сначала кран фыркал и плевался, но потом пошла ровная струя, и тогда я набрала полные пригоршни воды и опустила лицо в этот маленький бассейн. Мне стало немного лучше. Я села на пол, прислонившись затылком к стене и надеясь, что сумею пробраться через гостиную Кары и Питера, подняться по лестнице наверх и достичь своей постели, не выставляя себя на посмешище. При мысли о своих комнатах я посмотрела вверх. Потолок ванной комнаты изгибался сводом, на внутренней части которого кто-то изобразил тучи, грозные и прекрасные. Штормовое небо, клубящееся в огромной чайной чашке. Серые дымные завитки концентрическими кругами расходились из черного центра, словно здесь что-то взорвалось, и точкой детонации был стеклянный глаз посередине – который смотрел вниз на эту комнату, на меня, пробега́л по периметру и возвращался обратно.

Кара меня здесь и нашла – с головой над унитазом, извергающей изо рта непереваренные макароны и какую-то мерзкую красную жижу. Меня рвало так сильно, что я даже не ощущала смущения. Она собрала мои волосы в пучок, отведя их от лица, и держала так, потирая мне спину, пока меня выворачивало. Когда я смогла сесть, она протянула мне холодное влажное полотенце и стакан воды. Все та же Кара помогла мне встать и провела через их пустую комнату (Питер, видимо, уже лег спать) обратно по коридору, через дверь, обитую сукном, и я без конца извинялась, а она просила меня не переживать и говорила, что в следующий раз обязательно заставит меня съесть побольше, приготовит еду пораньше. Она усадила меня на мою кровать, сняла с меня туфли и попыталась расстегнуть на мне платье, но я замахала на нее руками, поблагодарила и сказала, что справлюсь. Я не так сильно напилась, чтобы забыть, что на мне белье матери.

Утром я проснулась, ощущая, как пересох у меня язык, а стоило мне повернуть голову – и где-то за глазами вспыхивала боль. Позже меня окончательно разбудил какой-то шум за дверью, ведущей ко мне на чердак, и когда я достаточно пришла в себя, чтобы решиться открыть ее, то увидела под дверью конверт, на котором чернилами, с изысканными завитушками, было написано: «Фрэнсис». Я сохранила лежавшую внутри записку – спрятала ее в карман одного из своих чемоданов. Если бы меня спросили, почему я это сделала, я могла бы ответить, что это первое в моей жизни письмо от друга. Но при этом я имела бы в виду, что это письмо от моего первого настоящего друга.


Дорогая Фрэнсис, Питер передает свои извинения и надеется, что вы не держите на него зла за вчерашний вечер. Пожалуйста, ради всего святого, не делайте ничего поспешного. Я могу себе представить, как вам сейчас нехорошо. Просто побудьте немного в постели.

Ваша Кара.


Я снова заглянула в конверт. На дне болтались две белые таблетки, и на каждой было выбито: «Аспирин».

6

Я запила водой таблетки, которые прислала Кара, и легла обратно в постель, поступив так впервые с тех пор, как в детстве однажды заболела ангиной.

Видимо, я заснула, потому что во сне кто-то меня позвал, и потом сновидение ускользнуло. Я открыла глаза, но голос остался: Кара напевала мое имя. Я выбралась из постели и увидела, что под моим окном высовывается ее голова, улыбающееся лицо смотрит вверх. Она снова сидела боком на широком подоконнике, так же прижавшись ступнями к деревянной раме окна. У меня внутри все перевернулось, когда я увидела угол, под которым она изогнулась, и в который раз поняла, как высоко оттуда падать.

– Вам лучше? – поинтересовалась она, наклоняя голову и поднимая брови. Волосы ее были обернуты полосой синей ткани наподобие тюрбана, что подчеркивало ее скулы. В таком виде она показалась мне совершенно очаровательной: воробей или голубка, а я – простая цесарка. – Хотите пообедать? Я подготовила все к пикнику. Мы надеялись, что вы нам покажете мост.

Моя мутная голова отреагировала на это далеко не сразу.

– Мост? – переспросила я, глядя вниз. – А который час?

– Часа два. Или три. Хотя, надо сказать, вы не очень-то хорошо выглядите, Фрэнсис. Мы можем пойти одни.

– Дайте мне десять минут.

Я отступила в комнату, соображая, что мне лучше надеть, думая о материнском белье, которое придаст талию даже толстой лесной птице.

– Надеюсь, вы проголодались, – окликнула меня Кара.

Я снова высунула из окна голову и плечи:

– Помираю с голоду.

Но она уже исчезла.

В ванной я почистила зубы и умылась, а когда вернулась в спальню, то увидела на подоконнике открытого окна лежащую на боку мышь. Бусинка ее глаза поблескивала, бурая шерстка, напоминающая твид, оставалась безупречно чистой, нигде ни единого следа крови, но мышь была дохлая. Две-три минуты назад, когда я говорила с Карой, выглядывая из этого окна, мыши тут не было, не могло быть, ведь я же опиралась на подоконник и смотрела вниз, верно? Может, Серафина каким-то образом пробралась сюда, пока я ходила за конвертом? Я посмотрела под кроватью и в ванной, но кошки там не оказалось, а все прочие двери на чердаке были закрыты. Я вернулась к мыши, и затылок пронзило ужасом, который не имел никакого отношения к этому печальному зрелищу, к этому мертвому тельцу. Ужас появился при мысли о том, что кто-то нарочно положил ее сюда – чтобы я ее тут нашла. Моя рука нашарила материнский медальон, висящий на цепочке у меня на шее. Потом я подобрала одну из туфель и спихнула ею мышь с подоконника, надеясь, что дальше с ней управится Серафина.

* * *

Я шла первой – мимо ниссеновских бараков, сквозь рододендроны и дальше, по ступеням, ведущим к озеру. Вода, поблескивавшая между стволами и кустами, так и манила к себе. А когда мы к ней приблизились, открылся изумительный вид на водный простор: лазурные края и отраженное в середине голубое небо. Я хотела, чтобы Питер с Карой постояли тут, восхищаясь этой красотой, но Питер спросил:

– Ну, где же этот мост?

И я повела их через деревья влево, пока мы не вышли к просвету, откуда виднелся мост, заросший зеленью: лишь две из его арок оказались свободны от растений.

– О, да он очень милый, – произнес Питер.

И я почувствовала себя так, словно меня уговорили показать свой рисунок, насчет качества которого я не совсем была уверена, и объявили, что получилось неплохо. Меня вдруг охватила гордость, и я подумала, что это и в самом деле очень славный мостик.

– Нам придется убрать кое-какой подлесок, чтобы нормально на него посмотреть, но думаю, что это действительно кое-что любопытное.

– Правда? – спросила я.

– Ведь первоначальный дом построили году в тысяча семьсот сороковом?

– В семьсот сорок пятом, – уточнила я.

– Нам понадобится провести кое-какие обмеры.

– Конечно. – Я старалась, чтобы мой голос звучал буднично.

– Что-то достойное? – спросила Кара, убирая болтающиеся концы тюрбана, который она так и не сняла.

– Ну, – произнес Питер, – Фрэнсис должна его увидеть.

– Мне кажется, он немного похож на палладианский мост в Стоурхеде, – пояснила я. – Но если бы он был палладианский или просто достаточно интересный, его бы упомянули в Певзнере или в других источниках?

– О-о, – сказал Питер. – Вы искали Линтонс в Певзнере, да?

– А вы разве не искали?

– Честно говоря, нет, – ответил Питер, смущенно посмеиваясь. – Наверное, следовало бы, но Певзнер всегда так негативно на все смотрит. Я предпочитаю элемент первооткрывательства, когда речь идет об архитектуре.

– Ну да, может быть, – промямлила я, неуверенная, считает ли он мост чем-то важным.

Но к тому времени мы уже добрались до сооружения и прошли гуськом по траве, где я совсем недавно прибила крапиву. В центре небольшая секция балюстрады, доходившей нам до пояса, оказалась свободна от растений, и мы расположились там, чтобы полюбоваться озером. От блеска солнца на воде глаза у меня резало – предвестие головной боли.

– Вы никогда не задумывались о тех, кто здесь жил до нас? – спросила Кара. – Слуги, садовники, аристократические семьи? Дети прыгали в озеро с этого моста в такой же день, как сегодня, в такой же жаркий и безветренный, только мост тогда был новый. Любопытно, какими они стали, когда выросли? Что с ними случилось?

– Все умирают, Кара, – мягко заметил Питер, словно впервые сообщая ей эту неприятную весть.

Я подумала о Доротее Линтон, похороненной на церковном кладбище: церемония, на которой присутствовали только недовольный викарий и могильщик. И о матери я тоже, конечно, подумала.

– А что потом? – спросила Кара. Может быть, она ему уже сто раз задавала этот вопрос – и каждый раз надеялась получить какой-то другой ответ.

– Ничего, – ответил он, и она отвернулась от него, сделав вид, что ей просто захотелось всмотреться в даль, туда, где озеро сужается. – Мертвые – они и есть мертвые, – продолжал он негромко, раскрыв ладони перед собой. – Никакого рая, никакого ада, никаких призраков. Если повезет, нас еще, может быть, будут помнить одно-два поколения, а потом – всё. Ну и отлично.

– И ты правда в это веришь? – спросила Кара, по-прежнему не глядя на него.

– Ты же знаешь, что да. А если нам не повезет, мы попадем в учебник истории, но тогда это будем не мы, а чье-то измышление о нас, чужая интерпретация. Кто мы такие – разве возможно об этом рассказать целиком и полностью? Все это только в наших головах. И в памяти тех, кто нас любил. – Он помолчал, словно ожидая ответа. – Кара? – окликнул он ее.

На кухне нашего ноттинг-хиллского дома за несколько месяцев до того, как мне исполнилось десять, мать сказала мне: «Твой отец верит, что, когда мы умрем, нас зароют в землю, мы сгнием и превратимся в траву, а потом придут коровы и съедят нас». Я знала, что за моей спиной стоит отец. И он молчал. Тогда, в этой комнате, между родителями чувствовалось какое-то напряжение, они вели какую-то незримую битву, которую я не понимала. Мне хотелось, чтобы он сказал, что ее слова неправда, что он в это не верит, потому что так не бывает. «А вот я верю, – продолжала мать, – что если мы ведем себя хорошо, то попадаем на небо». Отчетливо представившиеся мне коровы, трава, трупы оказались для меня слишком жутким видением. Я заплакала. «А мне во что верить?» – спросила я. Уже не помню, ответила ли она – и если ответила, то что именно.

– Я была бы рада, если бы меня забыли через поколение-другое, – сказала я Каре с Питером, желая заполнить возникшую паузу. – Правда, со мной это, скорее всего, произойдет гораздо раньше. – И я рассмеялась.

– Ну ладно, – произнесла Кара, поворачиваясь и с явным усилием улыбаясь. – Нам надо поесть.

– Сначала надо поплавать, – заявил Питер.

– Поплавать? – Я перевела взгляд с него на нее. – Я не знала, что мы собираемся плавать. Я не захватила купальник. – Материнский чулочный пояс сдавливал меня.

– Мы с Фрэнсис просто посмотрим, – сказала Кара. – Я так толком и не научилась.

Прямо посреди моста Питер начал стаскивать с себя одежду. Кара засмеялась:

– Скромностью не отличается, да? Нет в тебе скромности, а?

Под брюками у него обнаружились голубые плавки. Тело у него было поджарое, узкие бедра, широкие плечи. Пучки светлых волос торчали из-под мышек, такого же цвета волоски слегка покрывали грудь. Он взобрался на каменную балюстраду и встал, сведя ноги вместе. Я хотела предупредить его, что под поверхностью могут скрываться затопленные опоры, вилы с острыми зубьями, куски ржавого металла – куча всего, что способно зацепить кожу и разорвать тело, – но он уже нырнул и исчез среди лилий и рдеста. На мгновение стало видно, как он плывет под поверхностью воды, точно какое-то животное подо льдом.

Опершись на теплый камень, мы с Карой смотрели, как он вынырнул посреди озера и поплыл дальше: его голова и плечи порождали рябь на отраженном небе и облаках, – а мы прикрыли рукой глаза, чтобы не слепило солнце.

– Как вы с ним познакомились? – спросила я.

– А, в Ирландии, в шестьдесят третьем, – ответила Кара. – Мне был двадцать один год. Сейчас кажется, что это было давным-давно. Просто не верится, что всего шесть лет прошло. Я мечтала только об одном – выбраться оттуда, удрать в Италию. Вообще, ирландцы всегда уезжают из Ирландии, правда? По той или иной причине. Однажды я добралась аж до Дублина. – Она засмеялась какому-то своему воспоминанию.

– Это далеко от того места, где вы жили?

– Около сотни миль. Казалось, я попала на другую планету. Я села на автобус в Томастауне как Кара Калейс, переоделась, накрасила губы и стала Карой Калейчи. Я училась итальянскому по отцовскому словарю, но, как вчера уже сказала, говорить толком не могла. Помню, как, уезжая в Дублин, смотрела в окно автобуса, прижавшись лбом к стеклу, на тощих мужчин возле безрадостных пабов, на тощих женщин с усталыми лицами, развешивающих белье. Я не хотела стать одной из них.

Она повернулась спиной к озеру, и я последовала ее примеру. Я так и видела ее: трагическая фигура, пассажирка автобуса, мечтающая о лучшей жизни. Я не перебивала, давая ей выговориться. Согласные звуки у нее делались все более мягкими – все более ирландскими. Почему-то я знала, что у нее куда более интересная история, чем у меня.

– Я уже присмотрела себе работу в Дублине. Во всяком случае, записалась на собеседование – в театре «Адельфи». Я подвернула юбку в поясе, еще ярче накрасила губы, и, когда управляющий пригласил меня в свою каморку возле будки киномеханика и предложил мне сигарету, я ее взяла. Он наклонился ко мне, чтобы дать прикурить. И знаете, что он сказал? «Вы очень бледная для итальяшки». Я пришла в полный восторг: мой маскарад удался. Я сказала со своим лучшим итальянским выговором: «О да, Ирландия оччень милая, но там месяццами нет солнца. Только дошч, дошч, дошч».

Было очень странно слышать, как она вдруг так убедительно (во всяком случае, для моего слуха) изображает итальянку.

– И я получила работу – в гардеробе. Принимала и выдавала пальто. Я сняла комнатку в пансионе для одиноких девушек. Там тоже все думали, что я итальянка, и какое-то время это было очень весело – сидеть с ними за чаем и рассказывать, какой потрясающий новый папа, и какая там чудесная погода, и что можно срывать апельсины прямо с придорожных деревьев. Но на самом деле все они жаждали узнать, что такое итальянские мужчины. Я просто делала большие глаза, предоставляя волю их воображению. Они, эти девушки, работали в «Браун Томасе», это такой универмаг, и в мясной лавке за углом, и в бухгалтерии табачной фабрики «Плейер Уиллс» на Саут-Сёркьюлар-роуд. Сейчас я уже забыла их имена, но помню, как они подкатывали ко мне, одна за другой, и давали мне то пакет с нейлоновыми колготками, то пару свиных отбивных, то два десятка сигарет. Они хотели, чтобы я им достала билеты на «Битлз».

– На «Битлз»? – переспросила я. Даже я, ничего не понимавшая в популярной музыке, слышала про битлов.

– Они выступали в «Адельфи», но билеты были распроданы еще несколько недель назад, и я знала, что ни одного добыть не смогу. Но я все равно брала и отбивные, и колготки, и сигареты – и говорила: посмотрим, что мне удастся сделать. Я устроила так, чтобы на этот вечер пришлась моя смена, рассчитывая прошмыгнуть в зал до того, как начнут играть битлы, но помощнички управляющего меня не пустили. Просто не передать словами, как я разозлилась. Весь концерт просидела на полу в гардеробе, курила сигарету за сигаретой. Из-за воплей публики я даже музыки не слышала.

Зрители повалили обратно, и я должна была выдать им вещи, но мне-то хотелось поскорее попасть за сцену, так что я стала хватать пальто без разбору, и посетители, конечно, начали жаловаться, поэтому я просто перелезла через стойку и оставила их разбираться со своей одежкой самим.

И да, в одном из коридоров за сценой я наткнулась на Джорджа. Там был просто лабиринт: все эти лестнички, тупички, легко заблудиться. Вот он и бродил там – наверное, искал остальных. Я решила, что лучше мне оставаться итальянкой, и у нас с ним произошел потешный разговор, какие иногда получаются с иностранцами: наполовину мимика и жесты, наполовину всякие выдуманные слова, – только я, конечно, не была никакой иностранкой. Он жестами показывал, как играет на гитаре, а я вытащила корешки от номерков и несла всякую чепуху, объясняла ему, что я «гардеробесса». Он пригласил меня выпить в свою гостиницу, мы вышли и какое-то время стояли снаружи у служебного входа. Болтали и ждали Джона, Пола и Ринго. Было очень холодно. Седьмое ноября шестьдесят третьего, никогда не забуду. Джордж был в огромной шубе, а я так дрожала, что он снял ее и накинул мне на плечи. Она доходила до самой земли. Уж не помню, о чем мы говорили. Видимо, о Ливерпуле и Риме. Кажется, мы с ним успели выкурить по сигарете, и тут из-за угла вынырнул репортерский фургончик – вроде бы «Ивнинг геральд». В этот момент со служебного входа выбежали остальные битлы, и все они, в том числе и Джордж, попрыгали в этот фургончик, а из-за фасада театра тем временем неслась толпа девиц. Фургон умчался, увозя битлов, а я осталась стоять на дороге, где меня чуть не растоптали эти нечеловечески визжащие и орущие девицы. Налетели и сбили с ног. Чулки на коленках в дырах, ладони все расцарапаны – от потрясения у меня слезы полились. Рядом оказался какой-то репортер, он помог мне подняться, задал несколько вопросов – о том, где я работаю и прочее. И сфотографировал. На другой день моя физиономия появилась в газете – по всему лицу размазана тушь, вообще тот еще видок.

– О-о, Кара, – протянула я, воображая себе и это возбуждение, и это потрясение.

– Так моя мать и узнала, где я. Видно, ей кто-то сказал, что мою фотографию напечатали в газете и что я работаю в «Адельфи». Хотя управляющий меня уволил за то, что я оставила гардероб без присмотра. Кажется, кто-то утащил целую охапку чужих пальто. Мать отправила Дермода, чтобы он привез меня на «уолсли»[14].

– Дермода? – переспросила я.

– Дермод помогал у нас в доме. Он был что-то вроде слуги и жил с нами еще до того, как я родилась. Ну, кормил кур, делал кое-какие работы по дому, и на кухне готовил в основном он. Он простоватый, но очень милый. И он терпеть не мог водить эту машину. Ему вообще не полагалось бы ничего водить, но матери хотелось, чтобы ее кто-то везде возил, а сдавать на права тогда не требовали. Я очень удивилась, как это он сумел один добраться до Дублина. Мы с ним сцепились на улице, прямо под окнами пансиона, и все девчонки свесились из окон и смотрели. Я сказала, что больше никогда не вернусь домой, но тут он зарыдал, как ребенок. Он такой нюня.

Она помолчала, вспоминая. Взгляд у нее был рассеянный.

– В общем, я сама села за руль, и мы поехали на этом «уолсли» домой. По пути я рассказала ему, как познакомилась с Джорджем Харрисоном. Чтобы его рассмешить, я уговорила его открыть окна и вместе со мной орать «гардеробесса!» всем тракторам, которые мы обгоняли, и всем этим тощим женщинам в тощих пальтишках, которые бежали занести в дом белье, пока не хлынул дождь. Правда, я сохранила шубу, которую мне одолжил Джордж…

С другого конца озера до нас донесся долгий свист, а потом крик Питера. Я совсем про него забыла. Мы обе повернулись: издалека казалось, что он словно бы стоит на воде и машет руками над головой.

– Я вам ее потом покажу, если хотите, – добавила Кара. – Но это просто мужская шуба, ничего особенного. Пойдем. Думаю, он уже проголодался.

Она подняла корзинку для пикника, которую принесла с собой, и зашагала обратно – тем же путем, каким мы пришли. Я двинулась было за ней, но потом вернулась за одеждой Питера, которую он снял и сложил аккуратной стопкой: рубашка и брюки, ботинки и носки. Идя по берегу озера и размышляя о том, что она мне рассказала, я вдруг осознала, что она так и не объяснила, как они с Питером познакомились, и вообще ни разу о нем не упомянула.

Проделав три четверти пути вдоль озера, возле того места, где за деревьями выступала башня усыпальницы, я увидела уходивший в воду бетонный пирс. Вдоль него шли останки деревянных столбов, будто когда-то здесь имелось более живописное понтонное сооружение, сделанное из древесины, только на его месте солдаты соорудили нечто гораздо более практичное и уродливое. На оконечности пирса Кара уже распаковывала корзинку, расстилала клетчатую скатерть, а чуть дальше по берегу, на мягкой земле стоял Питер, вглядываясь в заросли камышей.

– Смотрите, – показал он, когда я к нему подошла. – Старая лодка. Если мы ее вытащим, я ее наверняка сумею починить. Несколько заплат из рубероида – и нам можно будет плавать по озеру. Что скажете?

Я представила себе: Питер гребет, а мы с Карой лениво раскинулись на корме, опустив пальцы в воду. Мне вспомнилась картина Уотерхауса «Леди Шалот»[15].

– Это было бы очень мило.

Он обернулся и посмотрел на меня:

– Вы принесли мою одежду. Фрэнсис, вы просто чудо.

Все это время я старалась не смотреть на его плавки и торс, сосредоточив взгляд на его лице. Лишь когда он протянул руки за своими вещами, я поняла, что прижимаю их к груди.

– Точно знаю, что Кара бы забыла, – заметил он, втискивая в брюки мокрые грязные ноги и натягивая рубашку через голову. Хлопковая ткань липла к его коже. – Я уж думал, мне придется плыть обратно к мосту.

Кара успела выложить на скатерть содержимое корзинки: куски хлеба с маслом, паштет из копченой рыбы, салат из фасоли и лука, полдюжины перепелиных яиц и маленький бумажный кулек с солью.

Ветра совсем не было, и озеро блестело, как только что отчеканенная монетка, которую потеряли на нестриженом газоне. Невидимые птицы, чирикавшие и щебетавшие в кустах, не заставляли дрогнуть ни веточки. Я осторожно опустилась на бетон: крупной женщине всегда непросто сесть на пол, особенно если на ней чулочный пояс, она должна подогнуть под себя ноги, как делают лошади, а потом наступает неизбежный момент, когда надо решиться и упасть – в надежде, что этот трюк сработает как надо.

Озеро собиралось в складки у краев пирса, и пряди водорослей, которые там росли, слегка приподнимались и опускались. Питер вытащил из воды бутылку шампанского, которую Кара незадолго до того привязала к одной из опор. По озеру пошла рябь, прорезавшая отражения деревьев.

Бутылка пробыла в озере всего несколько минут, но Питер постановил, что она уже достаточно охладилась, хлопнул пробкой и налил вино в три наши жестяные кружки.

– За Фрэн, нашего нового друга, – объявил Питер, поднимая свою.

– За Фрэн, нашего нового друга, – повторила Кара, чокаясь с ним.

Не опуская кружек, они ждали.

– За нас, – сказала я.

Они убедили меня в том, что мы действительно друзья. Мы выпили.

7

Вечером я сидела на своей кровати, записывая одно наблюдение, которое сделала, пока стояла на мосту. В чердачную дверь постучали.

– Можно войти? – спросила Кара, входя.

Я уже переоделась в ночную рубашку. Поддернув ее, чтобы она лучше закрывала шею, я положила на колени подушку – спрятать живот.

– Я здесь, – откликнулась я.

Она прошла в комнату. Тюрбан она так и не сняла.

– Надеюсь, я вас не побеспокоила. Я не знала, что вы работаете. – Она окинула взглядом книги, разложенные возле меня на кровати и стопками громоздящиеся на полу. – Когда мы вчера сюда поднялись, я толком не рассмотрела вашу комнату. Я-то думала, что мы у себя внизу живем по-походному, но у вас тут даже нет ящика, чтобы на нем сидеть.

– Да ничего, я справляюсь, – ответила я, подравнивая свои бумаги.

– Когда Питер работает, он, по крайней мере, может примоститься за столом. У вас не болит спина из-за того, что вы так сидите на кровати?

Наклонив голову, она посмотрела в окно. Потом обошла всю небольшую комнатку, окинув взглядом мои открытые чемоданы со сложенной одеждой и щеткой для волос поверх одной из стопок, полотенце, которое болталось на крючке, прибитом с внутренней стороны двери, и мою пластмассовую шапочку для душа, висящую поверх полотенца. Меня изучали, мое имущество оценивали, и меня беспокоило, как бы она не сочла, что это имущество – чересчур скудное.

– Это ведь ваша ванная рядом? – Она двинулась в коридорчик, и я чуть не бросилась за ней, решив, что она поднялась наверх, питая подозрения насчет отверстия в потолке их собственной ванной. – У вас тут даже зеркала нет, – заметила она. – В какой-нибудь другой ванной, может быть, есть. Питер мог бы посмотреть.

– Спасибо, – ответила я. – Но мне и так нормально, честное слово.

Мне отчаянно хотелось увести ее обратно в спальню. Я ушла туда и села на кровать, надеясь, что Кара за мной последует. Она и в самом деле вернулась, села рядом, взяла в руки одну из моих книг – «Садовую архитектуру», провела пальцами по вытисненным золотистым буквам: «Иллюстрированный путеводитель по старым и новым садам». Я недоумевала: зачем она поднялась сюда, если не для того, чтобы обнаружить глазок? Сказать мне, что они с Питером совершили постыдную ошибку? Что я из неподходящего для них круга и мы не можем оставаться друзьями?

– Вы скучаете по родителям – теперь, когда их больше нет? – выпалила я. Мне хотелось как-то отсрочить это ее объявление.

Она глянула на меня: похоже, вопрос на мгновение удивил ее.

– Да не очень. Отец умер, когда я родилась.

– О, мне ужасно жаль, – пробормотала я.

– Он бежал вверх по лестнице, когда мать меня рожала. Нес таз с горячей водой, или стопку полотенец, или что-то такое. Споткнулся, упал и раскроил себе череп. Смерть при родах. – Она издала странный звук, то ли смех, то ли вздох. Я поняла, что она уже много раз рассказывала эту историю, пока та не превратилась в шутку, хотя она попрежнему сознавала ее трагичность. – Когда-то я пыталась выяснить, где это случилось, обследовала каждую ступеньку – искала следы крови. Конечно, там ничего не было.

– А ваша мать?

– Божечки мои, – она заговорила с ирландским акцентом, – что же мне такого рассказать о мамаше? – Еще один грустный смешок – и снова обычный английский выговор: – Изабель Кэтрин Калейс. Урожденная Джентльмен. Предки – голландцы, так я думаю. Она выросла в Килласпи, в том самом доме, где я потом родилась. Познакомилась с моим отцом, Огастесом Джеймсом Калейсом, на охотничьем балу[16]. Влюбилась – и прочее, и прочее, и прочее. До сих пор жива и здорова. И, насколько я знаю, по-прежнему там обитает.

– Но вы вроде бы сказали, что потеряли их обоих? – Я мучительно пыталась припомнить наш разговор перед вчерашним обедом.

– Разве? Я имела в виду, что мы давно не общаемся. Я не видела Изабель и не получала от нее никаких вестей вот уже лет пять. Изабель – вот как я теперь ее называю, когда о ней думаю. Во всяком случае, я убеждена, что кто-нибудь обязательно мне написал бы, если бы она умерла, – отец Крег или Дермод.

– На мосту вы начали мне рассказывать, как познакомились с Питером.

– Вы правда хотите это узнать? История долгая, а вы ведь уже собирались ложиться? – Она игриво потянула меня за рукав ночнушки.

– Пожалуйста, – попросила я.

Я много лет слушала истории матери. О ее удивительной жизни до того, как ушел мой отец, о невероятных вечеринках, которые она посещала до того, как они встретились. Я с радостью всему этому внимала. И я чувствовала, когда кто-то хотел поведать мне свою историю, прямо-таки нуждался в этом. С Карой в этом случае хватило лишь крошечного поощрения.

– Ну, сначала мне нужно рассказать вам про Килласпи.

– Про тот дом, где вы родились?

– Да. – Она подняла руки к голове, нащупала концы тюрбана и развязала его. Волосы пружинисто вырвались на свободу и легли привычным клином. Она почесала кожу под ними. – Он на самой окраине маленького городка в графстве Килкенни, на юго-востоке Ирландии. Не такой большой, как Линтонс, не такой впечатляющий, но милый – такой, знаете, милый в своей ветхости. Три этажа, симметричный, довольно прочный, несколько пристроек, утиный пруд, большая и малая гостиные, столовая, которой мы никогда не пользовались, шесть спален, если считать чердачную. Только вот раньше все это было вдвое больше, да еще конюшни. Но в двадцать первом году, когда Изабель было пять лет, явились какие-то мужчины с канистрами бензина и подожгли заднюю часть дома. Конюшни тоже занялись. Она рассказывает эту историю лучше меня, она это помнит – или, во всяком случае, помнит саму историю. Тогда никто не погиб – по крайней мере, из людей. Изабель в ночной рубашке отправили куда-то в конец подъездной аллеи, она сжимала в руках свое старое платье, с которым ей было спокойнее. Из города прибежали какие-то люди, чтобы помочь потушить пожар, но к тому времени огонь уже уничтожил и заднюю часть дома, и конюшни. Стены, которые уцелели, удалось подпереть, обгорелые обломки убрали, но все это стоило огромных денег, так что дедушке с бабушкой пришлось продать почти всю свою землю, и они уже не могли себе позволить отправить Изабель в Англию в пансион. Так что ее обучала гувернантка, а потом она встретила Огастеса, я об этом уже упоминала. Дом же до сих пор таким и остался. По крайней мере, оставался, когда я там была пять лет назад.

Я поерзала на постели, отползая к стене, пока не оперлась о нее спиной. На животе у меня попрежнему лежала подушка. Мне хотелось узнать побольше. Кара улеглась на бок поперек кровати со своей стороны, подперла голову рукой и продолжала:

– Иногда, когда никто не видел, я снимала с гвоздика на кухне ключи от комнат и поднималась на чердак. В конце коридора была дверь, она всегда оставалась запертой, а за ней – просто пустота высотой в три этажа. Мне нравилось там стоять, на самом краю. Чудесное ощущение страха. Многие стены в сгоревшей части дома еще держались, но все полы разрушились, и напротив меня были голые камины, из их решеток росла всякая дикая зелень. Крыша в этом месте тоже сгорела, и я стояла там под дождем.

В общем, вот где я росла. Это нужно знать, потому что я именно благодаря Килласпи познакомилась с Питером. Когда мы с Дермодом вернулись из Дублина, я поняла: что-то затевается. В комнатах пахло лаком для мебели, на столе в вестибюле стояла ваза с цветами, а собачьи подстилки оттащили в судомойню при кухне, но это не мешало собакам дрыхнуть на диванах в малой гостиной. Горел камин, а его обычно разжигали только в такие холода, когда окна изнутри покрывались ледяной коркой. Я отлично понимала, что камин горит не в честь моего возвращения.

Изабель красилась у себя в спальне: плевала на брусочек туши и наносила ее щеточкой на ресницы. На туалетном столике жужжала пойманная пчела под перевернутым стаканом. Как она там оказалась в ноябре? Вы знаете, что пчелы на зиму слипаются в один ком у себя в улье? Может, эта проснулась, когда зажгли камин. Изабель спросила, хорошо ли я съездила, как будто я гостила у родных, а не сбежала на месяц, ничего ей не сообщив. Я спросила, что происходит, и она ответила, что у нас гость – некий мистер Робертсон. Это и был Питер!

Кара улыбнулась мне, и я улыбнулась в ответ: казалось, мы обе полны воодушевления, потому что история наконец-то достигла того момента, когда в ней появился Питер.

– К нам никто никогда не ездил с визитами, – продолжала она. – Не такой у нас был дом. Или, может, мы были не такой семьей. Вообще, вокруг никто не знал, что про нас думать: живем тут в Килласпи, под вечным дождем, в наполовину сгоревшем доме. Весь фасад зацвел какими-то очень красивыми желтыми водорослями – от воды, которая лилась из переполненных желобов. Мне эти водоросли даже нравились. В общем, я спросила, не ремонтом ли будет заниматься этот мистер Робертсон. Я сидела на краю ее кровати, под стаканом жужжала пчела, и она, то есть Изабель, посмотрела на мое отражение в зеркале и ответила: «Нет, он приедет покупать его». Я понимала: она хочет, чтобы меня это опечалило, ведь другого дома мы с ней не знали. Но я была только рада, потому что подумала: если его продадут, мне хватит денег убраться из Ирландии и поехать в Италию. И я знала, что она это знает, так что мы просто сидели и смотрели друг на друга, потом она прикрыла рукой дно перевернутого стакана, и пчела затихла и только без конца ходила по кругу в этой своей маленькой тюрьме. «А что скажет пчела?» – спросила я, потому что Изабель иногда так поступала – задавала животным вопросы насчет всяких вещей. И Изабель некоторое время не шевелилась, словно прислушивалась к ней, и потом сказала: «Нельзя верить тому, что говорят пчелы», подхватила ее вместе со стаканом и выпустила в окно.

Пока не приехал Питер, я собралась навестить Падди. Это был соседский сын, мой ровесник. Думаю, у нас с ним было некоторое… взаимопонимание. Он мне нравился, он мне всегда нравился. Когда мы закончили школу, он стал присматривать за стадом фризских коров, за которым раньше смотрела его мать. Я любила этих коров – и Падди, может быть, я тоже любила. Изабель хотела, чтобы я вышла за него, хотя в ту пору ирландским фермерам приходилось нелегко, но у Браунов была очень милая ферма и замечательный скот, к тому же если бы мы с Падди поженились, то я осталась бы жить поблизости от нее. В общем, я надела отцовские болотные сапоги и отправилась к нему. Он как раз загонял коров, щекотал отставших палочкой и приговаривал: «Давай, девочка, давай».

Передавая эти слова, Кара резко дернула подбородком вверх, и я живо представила, как она стоит во дворе фермы, по щиколотку в жидкой грязи, и солнце садится, и Падди глядит на нее своими зелеными глазами.

– Я месяц не видела Падди, я ему не говорила, куда уезжаю, и он понятия не имел, что я вернулась. Он спросил: «Ну как, хорошо повеселилась в Риме? Порезвилась там с папой Павлом Шестым, а?» Падди любил пошутить. Он еще до того, как Дермод привез меня домой, знал, что я добралась только до Дублина. Я спросила, скучал ли он по мне, но он отвернулся к доильному аппарату, чтобы не отвечать. Эта автодойка всегда очень громко работала, приходилось кричать, чтобы друг друга услышать. У нас уже выработался ритуал, когда я помогала ему в коровнике. Он шел вдоль ряда коров, вешал им на спины пояса и прикреплял доилки, а я двигалась следом с ведром теплой воды и тряпками, чтобы обмыть коровам вымя, а потом уже он крепил их соски́ к доилке. Мы с ним хорошо сработались. Я скучаю по этим девочкам, они ко мне привыкли. Помню, я подумала тогда, что если мистер Робертсон сразу же купит Килласпи, то меня здесь не будет уже через месяц, а то и раньше. И я тайком от Падди прижалась щекой к коровьему боку, вдыхая запах коровьей шерсти и соломы. Некоторые говорят, что коровы плохо пахнут, но мне никогда так не казалось.

Я поцеловала Падди, пока доилка толчками гнала молоко. Я его и раньше целовала – на танцах, мы с ним туда ходили. И тогда я чувствовала у него во рту вкус портвейна, который он тайком подливал в чашку для фруктового сока: считалось, что мы не должны пить ничего крепче сока. Но в этот раз я ощутила вкус молока, и я позволила ему сунуть руки мне под пальто, под свитер, под лифчик. Мне даже понравилось, как его мозолистые ладони царапают мне кожу. Но он больше ничего не сделал, я ему не разрешила зайти дальше.

Возможно, я выглядела шокированной ее откровенностью, поэтому Кара добавила:

– Вам это важно знать. Это все, что я ему позволила. Я сказала, что мне пора, что у нас гости, он ответил, что слышал про то, что моя мать продает Килласпи, и я почувствовала себя так, словно уже покидаю и его, и коровник, и Ирландию. Но, конечно, никогда не получается как ожидаешь, верно?

Как только я вернулась домой, Изабель позвала меня познакомиться с мистером Робертсоном. Я хотела, чтобы она продала дом, и я знала, что мне нужно вести себя как послушная дочка, но тем не менее я заявилась прямо в болотных сапогах, чмокнула ее в щечку и сказала: «Привет, мамочка». Она терпеть не могла, когда ее зовут мамочкой, но я разозлилась на нее: как это она не призналась, что скучала по мне? И я злилась из-за того, что она послала за мной Дермода. Мне был всего двадцать один год. Она сидела у камина в одном из наших кресел с высокой вогнутой спинкой, а мистер Робертсон, Питер, – напротив нее, на диване. Их разделял небольшой столик с инкрустацией – какой-то китайский узор. Одной из ласточек не хватало, и во всякий другой день в этом углублении было бы полно пыли и крошек, но я заметила, что сегодня Дермод вычистил даже его. Этот столик когда-то входил в набор из трех таких же: два продали много лет назад. Дермод испек кекс с тмином, обычно у него получалось очень вкусно, но в этот раз он полил его какой-то желтой глазурью, и кекс теперь выделялся в комнате своей мертвенной бледностью. А еще я заметила, что мать явно велела выставить ради гостя наш лучший фарфор.

Я ожидала, что Питер окажется старым – лет пятидесяти, шестидесяти или даже больше, ведь он же собирается купить Килласпи. Я понятия не имела, сколько наш дом стоит: скорее всего, он стоил очень мало, но для меня тогда любая сумма была огромной. И я подумала, что он очень милый. Он ведь очень милый, правда? Изабель нас познакомила, и он начал приподниматься, чтобы пожать мне руку, но тут сообразил, что в одной руке у него тарелка, а другой ему приходится отгонять одну из наших собак. Сукки уперлась ему носом в промежность и нипочем не хотела уходить, она всегда была сущая чертовка. Мне совершенно не хотелось его выручать, так что я подтащила к столику фортепианную табуретку и взяла себе кусок кекса. Я поинтересовалась, что он думает о доме, и он ответил: «Очаровательный, просто очаровательный», с этой своей характерной интонацией, как будто ему и правда пятьдесят или все шестьдесят, и тогда я спросила: «Но он немного bruciare[17], не так ли?» Я съела кекс, но оставила глазурь, свернув ее у себя на тарелке, как ядовитую гусеницу. Изабель сделала большие глаза и пояснила, что я самостоятельно изучаю итальянский, а Питер засмеялся и сказал: «Да, он немного подгорелый», и добавил: «Mio padre è il direttore di un’azienda agricola». Тогда-то я в него и влюбилась: я решила, что он умеет говорить по-итальянски, и уже рисовала в своем воображении, как мы с ним улетаем в Италию и сходим по трапу прямо в закат, и представляла, как мы будем срывать апельсины прямо с дерева и как у нас появятся маленькие белокурые дети.

Но тут он признался, что на самом деле его отец – не директор сельскохозяйственной компании. И что он, Питер, знает по-итальянски только эту фразу. Мы с вами должны как-нибудь заставить Питера ее произнести. Ну а потом Изабель пустилась в рассказы о том, как мой отец всегда хотел отвезти нас в Италию, когда я появлюсь на свет, и показать нам все, что он там любит, и как он собирался учить меня итальянскому, – хотя, призналась Изабель, он сам не очень хорошо умел говорить на этом языке, – и как он умер прежде, чем все это могло осуществиться. Потом она очень тихим голосом произнесла: «И теперь я совсем одна», и спрятала левую руку, на которой было обручальное кольцо, под свою ляжку. И взмахнула ресницами, глядя на него. Я подумала: интересно, что он скажет, если я ему поведаю, что она плевала в тушь, чтобы ресницы у нее выглядели такими пышными и темными. И пока я об этом размышляла, я поняла, что ее планы уговорить Питера купить Килласпи превратились в нечто иное.

Она вела себя очень откровенно, но Питер безнадежен по части того, чтобы замечать, какой эффект он производит на людей, на женщин. Он если и флиртует, то совершенно бездумно. Он считал, что просто поступает вежливо, задавая Изабель всякие вопросы. Он вообще не заметил всего этого трепета ресниц, но я тогда этого не знала. Я подумала, что она бы охотно продержала его тут до вечера, если бы сумела, но в конце концов он поставил тарелку на столик и объявил, что ему пора. Мне показалось, что он норовит сбежать. Сук-ки начала скулить, а Изабель попыталась убедить Питера остаться – позвала Дермода и велела ему заварить еще один чайник. Пока Изабель отдавала все эти распоряжения, Питер протянул мне руку, наши ладони соприкоснулись, и у меня возникло такое чувство, словно с этим прикосновением он мне что-то передал. Не знаю что. Каплю своей крови, или электрический заряд, или вытатуированное послание. Я была уверена, что, если посмотрю потом на свою ладонь, там что-то обнаружится. С Изабель он вел себя очень дружелюбно, поблагодарил за экскурсию по дому и сказал, что немного подумает над своим решением и затем даст ей знать.

Когда он вышел, лил дождь. У него тогда был маленький зеленый спортивный автомобильчик. Мы с Изабель стояли на крыльце, и мне было ужасно грустно: я понимала, что теперь он никогда не купит Килласпи и уж тем более не возьмет меня в Италию. Потому что Изабель все испортила. И тут, словно нам мало было стыда, она накинула пальто на голову, подбежала к его машине, постучалась в стекло и спросила, не хочет ли он, чтобы Дермод дал ему что-нибудь в дорогу – сэндвичи или термос с чаем. Конечно, он просто покачал головой, и ей пришлось бежать обратно на крыльцо. Но тут этот благословенный зеленый автомобильчик отказался заводиться. Питер снова и снова пытался, но ничего не получалось.

Когда я вышла с зонтиком, он смотрел под капот, стучал костяшками пальцев по всяким деталям мотора и покачивал всякие трубочки. Помню, он мне прошептал: «Ничего не смыслю в автомобилях».

Изабель не понравилось, что мы с ним говорим, и она крикнула: «Как по-вашему, он сломался?» – чтобы присоединиться к беседе и при этом не выходить под дождь и не мокнуть. Я ему сказала, что мистер Бирн, владелец местного гаража, сейчас должен пить чай, но, если я позвоню, он наверняка зайдет к нам после. Тогда Питер захлопнул капот, и мы вошли в дом. Дермод успел заново наполнить чайник, хотя все мы уже выпили достаточно чая. И тут Изабель посмотрела на часы и сказала: «Мистер Бирн, владелец местного гаража, сейчас должен пить чай, и я знаю, что он не любит выходить после чая». Я поймала взгляд Питера, и мне пришлось тут же отвести глаза, а то бы я расхохоталась: она действовала в лоб. Он не засмеялся, и тут я поняла, что ему и в голову не пришло, какие у нее теперь планы. А потом она сообщила, что Дермод как раз ощипывает курицу, так что Питер мог бы остаться обедать, а я могла бы приготовить ему постель в одной из пустующих комнат, если он не против у нас переночевать, а мистер Бирн мог бы явиться к нам утром. Только потом, когда я уже легла в собственную постель, мне пришло в голову: а вдруг это Изабель что-то сделала с Питеровой машиной, чтобы та не завелась? Потому что, насколько я помнила, курятину мы ели только на Пасху и на Рождество. Вот так мы с ним и познакомились.

– Но что было дальше? – поинтересовалась я. – Как насчет Килласпи? Питер его купил?

Я устала, но, словно ребенок, которому рассказывают на ночь сказку, не хотела, чтобы та кончалась.

Кара обвела взглядом комнату.

– У вас нет холодильника. – Она села прямо. – Мы с Питером тут говорили… – начала она, – и решили, что вам лучше бы все время есть с нами. Это же глупость – вы торчите тут у себя без холодильника, всего две конфорки на плитке, а мне ведь совершенно не трудно покупать и готовить еще на одного человека.

– Это будет слишком много работы. – Я знала, что собираюсь позволить ей уговорить меня.

– Мы настаиваем, – заявила она, поднимаясь. – Если завтра не будет жары, как сегодня, давайте позавтракаем на террасе? – Она не ждала ответа.

Она наклонилась меня обнять, между нами побрякивали ее многочисленные бусы, ее волосы прижались к моей щеке.

– Я знаю, что мы станем самыми близкими друзьями, – произнесла она.

После того как она ушла, ее цитрусовый аромат еще долго оставался в воздухе и у меня на коже.

* * *

Я проснулась ни свет ни заря – от того, что кто-то спускал воду в унитазе. За стенкой, в моей ванной комнате. Ручку несколько раз со стуком дернули, прежде чем бачок выбросил положенный поток воды и вновь стал наполняться со звонким лязгом и хрипом, точно поднималась старая дверца гаража. Я ждала, что сейчас Кара или Питер окликнут меня, сообщив, что унитаз внизу сломался, хотя странно – ведь ближе к их комнатам наверняка есть еще туалет, но тут я вспомнила, как Питер сказал, что во всем доме только две работающие ванные комнаты – моя и их. Я ожидала услышать шаги или звук открывающейся двери ванной, но, когда шум воды смолк, настала тишина. Что-то с водопроводом, решила я. Но все-таки поднялась посмотреть, в чем дело.

Дверь в комнату напротив стояла нараспашку, и в окне, выходящем на аллею, виднелось небо – персикового цвета, с кучевыми облаками. Дверь в ванную оказалась захлопнута. Закрывала ли я ее после того, как вечером почистила зубы? Я не могла вспомнить. Немного поколебавшись, я постучала, чувствуя себя очень глупо. Ответа не было. И вообще никаких звуков – ни покашливания, ни шарканья ног, которые дали бы мне понять, что человек, находящийся внутри, занят гигиеническими процедурами. И вдруг мне показалось, что во всем этом что-то не так: в этом коридоре, в пространстве вокруг меня. Как если бы что-то таилось позади меня, но настолько близко, что, повернись я в попытке увидеть это, оно сдвинулось бы вместе со мной, так что я никогда бы не сумела его схватить. Я какое-то время сжимала в руке материнский медальон, его задняя стенка нагрелась от долгого соприкосновения с моей кожей. А потом я уцепилась за ручку двери и резко распахнула ее, так что она даже стукнулась о стену. Ванная, конечно же, оказалась пуста. Крышка унитаза была закрыта – как меня учила мать.

Где-то в трубах под полом вода выла и урчала, словно расстроенный желудок. Я повернулась, чтобы уйти, и тут заметила в ванне подушку. Это была запасная подушка, которой я иногда пользовалась, – та самая, которую я вчера держала на коленях, пока Кара рассказывала мне свою историю. Я не обратила внимания, что она пропала. Она лежала в противоположном от кранов конце ванны, и в ее набитой перьями массе виднелась небольшая вмятина, словно здесь, в ванне, кто-то спал. Меня привело в ужас это зрелище, сама его неуместность – словно посреди ковра в гостиной обнаружилась кучка человеческих экскрементов. Я осторожно подняла подушку за уголок. К хлопковой наволочке пристал длинный седой волос, и я сняла ее, вывернув наизнанку, чтобы не прикасаться к внешней стороне. Наволочку я запихнула за унитаз. И пока я несла подушку обратно в спальню, тень за моей спиной двигалась следом, не отрываясь.

8

– Мисс Джеллико? – произносит Виктор. – Вам принесли обед. Не хотите что-нибудь поесть?

Раньше я чуяла запах еды в этом месте за час до того, как она передо мной появлялась: вечно розовые сосиски, картошка, размятая в пюре еще до того, как слили всю воду, и тушеная фасоль в томатном соусе, превратившаяся в сплошное месиво из-за повторного разогревания. И я все это съедала.

Мои кишки громко жаловались, но я пыталась не обращать внимания на эти жалобы и молчать, и моя болезнь таилась внутри меня, так что ее обнаружили слишком поздно. И теперь тоже слишком поздно. Виктор помогает мне сесть в кровати. Наверняка они рады, что он здесь, бесплатно помогает, всячески поддерживает меня, слушает. Мне повезло, что у меня отдельная комната. В свое время специально выделили средства на то, чтобы построить это крыло – для тех из нас, кто вот-вот умрет. Я слышала, как они называют это «корпусом для завершения жизни», но, как ни назови, похоже, если и не каждый день, то через день кто-то из нас отдает концы. Виктор надевает свое церковное облачение, чтобы его сюда допустили, потому что он мне не родня и я не просила, чтобы он приходил. Но я знаю, что он не посещает других людей, которые приблизились к завершению своей жизни. Он хочет услышать про мои грехи, а не про чьи-то еще.

Он помещает в мою руку пластмассовую ложку, пытается согнуть вокруг нее мои пальцы, но боль в суставах слишком острая. Без этой ужасной жалости, которую я вижу на лицах других, он забирает ложку. Наверное, он думает, что я очень изменилась, прямо-таки преобразилась по сравнению с тем, какой я когда-то была – неловкой и робкой, крупной и невзрачной. Теперь я – женщина из костей и кожи, с пигментными пятнами, которые напоминают карту скалистого архипелага. Я упряма, я не желаю ни с кем общаться, я дрейфую в море памяти между островками ясного сознания.

Игнорируя спекшиеся кусочки мяса в невыносимо коричневом соусе, он гонится по дну чашки за куском пресного бисквитного пудинга с ярким мазком заварного крема – и дует на него, прежде чем протянуть ложку к моему рту. Мне он начинает больше нравиться, чем во времена нашего первого знакомства: пудинг перед главным блюдом – каково? Священник, проповедник, имам, пастор? Я опять забыла это слово.

У еды вкус сахара. Я глотаю.

– Какую бы вы хотели себе устроить последнюю трапезу? – спрашиваю я.

– Это не последняя ваша трапеза, мисс Джеллико. Я уверен, что у вас их еще будет много.

Банальности. Я не обращаю на них внимания.

– А вы сами что выбрали бы?

Он дует на очередную ложку пудинга.

– О, я не знаю. Хорошее жаркое? Ростбиф с кровью и йоркширский пудинг[18].

– Значит, вы не говяжий вегетарианец? – спрашиваю я, припоминая.

– Говяжий вегетарианец? Такие бывают?

Я могла бы сказать ему, что однажды мне такое встречалось, но вместо этого говорю:

– Странно, что вы не выбрали хлеб и вино.

Он улыбается, словно пошутил и знает, что я поняла шутку. Хлеб и вино – моя последняя трапеза с Питером и Карой. Нет, не последняя трапеза, а просто последняя еда, оставшаяся в доме. По всей их комнате стоят пустые бутылки, словно у нас была какая-то вечеринка. На столе, среди немытых стаканов и грязных тарелок, стоит плетеная корзинка, а в ней – высохшая горбушка от булочки к завтраку.

– Разве вы ни о чем не хотите мне рассказать, мисс Джеллико? – спрашивает Виктор. В его голосе слышится любовь, от которой я когда-то отмахнулась, и этот голос вновь тянет меня в Линтонс. – Христос прощает все грехи.

Он произносит это нарочито громко, словно для чьих-то еще ушей, и я понимаю, что в комнате одна из Сестер-Помощниц: она пришла посмотреть, закончила ли я есть. Когда-то я быстро справлялась с едой.

– Тем не менее я за свои до сих пор расплачиваюсь, – говорю я.

И он наклоняется вперед – я знаю, что он надеется ухватить что-то новое, крошечный кусочек яркой ткани, которая поможет ему залатать прореху в его знании, что-то такое, о чем я никогда не рассказывала все эти двадцать лет. Нужно ли мне рассказывать это сейчас? Он забыл, что держит в руке ложку, и кусок пудинга вместе с кремом плюхается ему на колено и потом куда-то вниз, на сутану, и он тут же вскакивает.

– Проклятье, – бормочет он, хватает бумажную салфетку, которую принесли вместе с едой, и трет материю, только размазывая пятно. – Черт возьми, – шипит он.

И мне кажется, что он все-таки не очень умело притворяется священнослужителем. Я сыта по горло – пресным пудингом, заварным кремом, жизнью, смертью. Я закрываю глаза. За три недели до корки хлеба и пустых бутылок там, в гостиной Питера и Кары, я выхожу на боковую террасу Линтонса.

* * *

На боковой террасе Питер поставил ржавый табурет, извлеченный из подвала, и три перевернутых вверх дном упаковочных ящика, один из которых служил столом. Он поднялся на чердак, постучал в дверь на лестничной площадке, а потом в дверь спальни, чтобы дать мне время привести себя в приличный вид, и спросил, не желаю ли я встать и позавтракать вместе с Карой, потому что ему нужно уйти: он встречается с одним человеком. Он не объяснил, почему не хочет, чтобы Кара оставалась одна. Завтрак состоял из кофе и инжира, сорванного с растущего в садике дерева, густых сливок с крыжовенным джемом и миниатюрных бисквитных пирожных, утыканных черной смородиной, – во время своего визита в булочную я таких не видела. Мне хотелось есть.

Кара, в белой вышитой блузке, потертой у ворота, и длинной юбке, сидела в тени на каменных плитках пола, спиной к стене дома. На коленях у нее лежала раскрытая книга, и она курила сигарету. Я представила себе, как она улыбается, позволяя неотесанному крестьянскому пареньку трогать ее в ирландском хлеву, – и тут же прогнала эту мысль.

– Питер отбыл в город, – сообщила она, щурясь на меня. – Ему нужно сделать несколько звонков и отправить пару писем. Он сказал, что проведет для вас экскурсию по дому, когда вернется.

Я промолчала о том, что он меня разбудил, чтобы я спустилась позавтракать с ней. Он не просил меня это скрывать, но мне понравилась сама мысль о том, что у нас с ним образовался общий секрет, пусть даже крошечный.

Она обмахнула лицо книгой.

– Как вы думаете, сегодня будет дождь? Такая тяжесть в воздухе. Может, пойдем на озеро? Вдруг у воды ветерок?

Я пялилась на еду и думала, не будет ли невежливо запихнуть в рот два пирожных одновременно.

– Мне надо зайти в огород, – заявила я. – Сделать обмеры и занести их в мой план имения.

– Но это работа, – возразила Кара. – А сейчас слишком жарко работать. – Она увидела, как я в нерешительности поглядываю на пищу. – Завтрак мы можем прихватить с собой. Поболтаете ногами в воде, пока мы будем есть. – Она затушила сигарету о плитку пола и поднялась. – Отчет для Либермана может подождать еще денек.

Кара опустила банку с джемом и горшочек со сливками в широкие карманы юбки, а бисквиты и инжир завязала в скатерть. Налив нам кофе из кофейника (молока я не просила, потому что его, судя по всему, не было в наличии), она протянула мне одну кружку, чтобы я несла ее сама. Я пила свой едва теплый кофе, пока мы шли через сад. А когда в сознании у меня вспыхнули слова «если пища достойна того, чтобы ее съели, она достойна того, чтобы ее съели прилично», я отмахнулась от них, мысленно улыбнувшись.

– Куда вы поедете в сентябре, после Линтонса? – спросила я.

Мы шли через рододендроны. Я мечтала, что они попросят меня поехать с ними в Италию, представляла себе, как мы втроем стоим на венецианском мосту, у домов привязаны гондолы, на воде блестит солнце.

– Наверное, куда Питера забросит работа.

– Может, вы поедете в Италию.

– Нет, – ответила она. – Вряд ли.

Картинка у меня в голове тут же исчезла.

– Но ведь вы всегда туда хотели?

– А как насчет вас? – спросила она. – Отправитесь обратно в Лондон?

– О, я не знаю. Наверное, куда меня забросит работа.

Мы засмеялись.

Я отвела в сторону небольшую ветку и пропустила Кару вперед.

– Вы с ним давно женаты? – Я надеялась, что она продолжит свою историю. Я уже успела стать ее жадной слушательницей.

Остановившись, она повернулась.

– Мы с Питером не женаты, – ответила она, постукивая обручальным кольцом о жестяную кружку. – Это так, для виду.

Я с удивлением заметила, как внутри меня всколыхнулось тайное удовольствие. Оно меня очень поразило. Мы пошли дальше, и она продолжила:

– Как и обо всем прочем, он говорит, что однажды это случится, но он не желает это обсуждать, Фрэн. Ни о чем важном ему не нравится говорить, он просто отмахивается. Уверяет, что хочет заботиться обо мне, о моей безопасности, и я знаю, что он говорит правду, что он любит меня, как не мог бы любить никто другой.

– Я уверена, что это не так…

Но я тут же притихла, смущенно осознав, что не совсем понятно, к чему мои слова относятся. К тому, что он ее не любит, или к тому, что больше никто не мог бы так ее любить? Мы добрались до озера и вышли на пирс. Кара небрежно уронила на него еду, завернутую в скатерть, и поставила на бетон свою кружку с кофе. И, прежде чем я успела понять, что происходит, стянула с пальца кольцо.

– Я его ношу, потому что Изабель ожидала бы от меня такого. И ради этих узколобых типов в городке. И чтобы викарий пускал меня в свою дурацкую церковь. Вы не замечали, как он похож на женоподобного Иисуса – темная шевелюра, борода?

Пока я обдумывала ее слова, мысленно соглашаясь, что она, пожалуй, права, Кара зашвырнула кольцо подальше в озеро – словно камешком попыталась пустить блинчики.

– Что такое? – Она рассмеялась, увидев выражение моего лица. – Сейчас же в моде свободная любовь, разве не так? И потом, Питер, знаете ли, женат. На своей первой жене – Мэллори.

И тут же моя нелепая надежда на что-то такое, что я не могла даже назвать, исчезла, словно ее вырвали у меня из рук. Усевшись на бетон, Кара принялась возиться с узлом, в который была завязана скатерть. Я стояла не двигаясь, и она подняла на меня взгляд:

– Полагаю, ей-то он и пошел звонить. Он, знаете ли, платит ей алименты. Вот куда уходят деньги, а не на продукты, которые я покупаю. И она вечно жалуется, что денег не хватает. Думаю, он чувствует себя виноватым за то, что от нее ушел. Бедный старина Питер. Ей страшно хотелось завести детей, но не вышло. Все равно он считал, что из нее получится ужасная мать. Вот и ушел. А потом встретил меня.

Она произнесла последние слова чересчур легкомысленно – и бросила терзать узел, так его и не развязав. Я села рядом.

– Извини, Фрэн. Я тебя шокировала. Я-то думала, ты догадаешься. Я вот догадалась. Мы были в Ирландии, ехали на его машине, и он сказал, что ему надо вернуться в Англию, что он не может тут со мной оставаться. Стекло запотело, и я написала на нем «жена», и он очень рассердился и стер это слово, а потом сказал, что пытается добиться развода, но это трудно.

– Он остался с вами и с вашей матерью, когда у него сломалась машина?

– В тот раз он провел у нас три дня и три ночи. Сначала мистер Бирн выяснял, что там сломалось, потом заказал деталь, потом надо было ждать, когда ее привезут, потом ставить. Дермод устроил так, чтобы к нам явился отец Крег, когда Изабель не было дома. Между прочим, это Дермод научил меня молиться по четкам, водил меня к причастию и к исповеди, рассказывал мне все эти католические истории, пока я сидела рядом с ним за кухонным столом. Изабель знала, но делала вид, что не знает. Ее воспитали протестанткой, но мне разрешалось выбирать. И мне понравилось католичество. Мне оно до сих пор нравится, с ним я четко понимаю свое положение. Но в школе меня звали протестанткой, хотя я учила катехизис вместе со всеми. И Падди меня тоже так называл.

Мне пришлось сидеть напротив отца Крега у нас в задней гостиной и выслушивать, что я неблагодарная, что я – бремя и для матери, и для Господа, что хорошие девочки не убегают в Дублин. Ради визита пастора Дермод повесил то единственное изображение Христа, которое у нас было в доме. Только вот оно ничем не напоминало все эти священные картинки, которые висели дома у моих друзей, – там, где из груди Иисуса вырывается пламя и он выглядит таким грустным и жалким, или там, где он держит на ладони свое сердце. Нашу картину нарисовал какой-то испанский живописец, забыла кто. Конечно, это был не подлинник, а копия. Иисус на кресте был какой-то хулигански-красивый. И выглядел как самый настоящий человек, из ладоней и ступней которого идет самая настоящая кровь. На нем была только узенькая белая повязка вокруг пояса. И вот я сидела там, в задней гостиной, и отец Крег все говорил и говорил, и я отвечала: «Да, святой отец. Простите, святой отец». И все это время смотрела вверх, на картину, и представляла себе, что это лицо Питера, а не Христа, и что я помогаю ему спуститься с креста, и ложусь рядом с ним, и вдруг оказывается, что на этой повязке нет никаких узлов, и она просто соскальзывает.

Она явно сказала это, чтобы меня шокировать, и меня это действительно шокировало. Я уже начинала понимать, что Кара часто так поступает. Но тогда я не знала, что она нарочно устраивала так, чтобы каждое новое скандальное откровение или действие было еще более возмутительным, чем предыдущее. Она засмеялась при этом воспоминании, а я, чтобы спрятать разгоряченное лицо, взяла скатерть с завернутой едой и стала ковырять узел.

– После этого я мало времени проводила дома, – продолжала Кара. – Я не могла видеть, как Изабель строит глазки Питеру, как он позволяет ей выигрывать в шашки из вежливости. Я брала с собой итальянско-английский словарь и уходила на высокий берег реки, чтобы поучить новые слова. Там-то Питер меня однажды и нашел – я занималась под зонтиком. Кажется, я уже добралась до буквы C: corsetto, corsia[19]… Уже забываю слова. Он забрался ко мне под зонтик, и я его научила значению слова corteggiatore, хотя в словаре до него было еще далеко. Это означает «воздыхатель», «любовник». Я не уверена, что он понял намек. В жизни не встречала такого наивного мужчины. Но мы сидели на камне час или даже больше, болтали о моих планах удрать, об Италии, где он никогда не был, о Франции, где он был. А потом он сказал, что машина в порядке и он уезжает, и я подумала: может, он специально меня отыскал, чтобы попрощаться? Мы пошли домой под дождем, и только когда добрались до Килласпи, он убрал в сторону зонтик, и мы увидели, что у дверей стоит мистер Бирн и вытирает руки о промасленное полотенце, и поняли, что дождь, видимо, кончился еще давным-давно.

Я спросила Питера, собирается ли он покупать наш дом, и он ответил: «Нет, не думаю», и я подумала, что это означает, что я ему не интересна, что он уезжает и не вернется. Но он просто имел в виду, что не собирается покупать дом. Вообще очень легко найти слишком много тайного смысла в том, что Питер говорит. Он отправился собирать вещи, а мне было невыносимо снова торчать на крыльце с Изабель, так что я побежала через поля к Падди.

Он подметал в хлеву. Не помню, о чем мы с ним говорили. Я представляла, как Питер прощается с Дермодом, как он выходит на крыльцо вместе с Изабель, пожимает ей руку, целует ее в щечку. Я мысленно гадала: интересно, спросит ли он, где я, чтобы попрощаться со мной, или даже не вспомнит обо мне? В хлеву я позволила Падди прижать меня к валкам сена, но сама все воображала, как Питер кладет чемодан, с которым он приехал, в багажник машины и садится на водительское место. И как Изабель стучит в окно автомобиля, чтобы снова задержать отъезд. А Падди в это время терся об меня. Мы по-прежнему были одеты. Я сердилась на Питера, глаза у меня были закрыты, но я так и видела, как он заводит свою зеленую машинку, видела, как Изабель стоит на подъездной аллее, а Дермод смотрит из дома. Падди заходился стонами, прижимался влажным ртом к моей шее, и вдруг мне стало это отвратительно, он был отвратителен, и я его оттолкнула. Он закричал, что я нарочно его дразню и разве не все девчонки-протестантки только рады отдаться. Он сунул руку в штаны и поправил что полагается, потом подобрал метлу там, где ее бросил, и спросил: «Какая разница, когда мы это сделаем – сейчас или после того, как поженимся?»

Я выскочила из коровника, обогнула ферму, пробежала через грядки с овощами, которые были у них на задах дома, и оказалась на Хэтчли-лейн. Неслась по ней в отцовских болотных сапогах, а потом так же мчалась по Томастаун-роуд. Зеленый спортивный автомобильчик как раз выезжал из-за поворота. Я думала, такого не будет, во всех историях девушка всегда опаздывает, парень уезжает, – но машина ехала прямо ко мне, и в ней сидел Питер. Лицо у него так и засияло, когда он меня увидел. Я поняла, что он рад. Он спросил, не подбросить ли меня до Килласпи, а я ответила: «Нет, я хочу покататься». Он, похоже, удивился, но я залезла внутрь, и мы укатили куда-то в сельскую глушь. Я рассказала ему историю про святую Бригитту Ирландскую, как ее поили молоком белой коровы, и что ее, Бригитты, череп теперь в Португалии, и что португальцы ведрами таскают к нему воду, и череп обращает воду в молоко. Он засмеялся и сказал, что никогда не встречал таких, как я.

Он остановил машину у ворот поля, и я подумала: «Ну давай, теперь поцелуй меня», но он просто сидел и смотрел на дождь, а окна запотевали изнутри. Я взяла его за руку и положила его ладонь себе на колено, на мои шерстяные колготки, и он сказал: «О, Кара». Меня так трясло, что он спросил, не холодно ли мне. «Может быть, достать вам одеяло из багажника?» – так он спросил. И я засмеялась и сказала ему, что он слишком долго пробыл в Ирландии. А он посмотрел на меня и ответил, что не хочет уезжать, но мне показалось, тут же пожалел о своих словах и снял свою руку с моего колена и сказал, что ему надо не опоздать на самолет в Англию, и потом он довез меня до дому.

Узел на скатерти, который я ковыряла, развязался.

– Тогда вы и написали «жена»? На окне, которое запотело?

Из-за соседства с инжиром маленькие пирожные раскрошились на половинки и трети.

– Это было потом. Когда он вернулся.

Кара вынула из кармана юбки банку с крыжовенным джемом и поставила ее на бетон. Заглянула в другой карман, и мы с ней обнаружили, что он весь в густых сливках с желтоватой корочкой – лежавший там горшочек перевернулся.

– Думаю, мы поженимся, когда он все-таки добьется развода. И тогда мы нарожаем кучу белобрысых ребятишек и будем жить долго и счастливо.

Я не стала напоминать, что она мне об этом уже говорила. Вместо этого я сказала:

– По-моему, вы будете замечательной матерью.

Но я знала, что произношу эти слова, потому что так положено, а не потому, что действительно так считаю.

– Да, – согласилась Кара. И тут же добавила: – Нет.

Она подобрала кусочек пирожного, окунула его в сливки, поднесла мне ко рту и подождала, пока я наклонюсь и возьму его губами. Выбрав одну ягоду инжира, она сделала в ней прорезь ногтем и развела ее края кончиками больших пальцев.

– Ребенок-то, знаешь ли, был. Но я его отпустила.

Я удивилась, даже поразилась. Я представляла себе простенькую любовную историю, пусть и осложненную наличием первой жены. Но теперь оказалось, что был еще и ребенок, которого Кара отпустила. Я даже толком не понимала, что это значит, – возможно, она отдала его в приемную семью.

– Когда мы переехали в Шотландию, мне понадобилось кое-какое время, чтобы прийти в себя. – Не глядя на меня, она вывернула часть инжирины и съела ее. – Питер считает, что я до сих пор не пришла в себя. Он хочет, чтобы я показалась врачам. Но проблема-то не во мне.

Я вспомнила, как Виктор говорил, что ей больше нужен врач, чем священник. Вбирая в себя все эти сведения, я пыталась уяснить, кто же в таком случае отец ребенка. Неужели я упустила этот кусок истории – или она как раз к нему подбирается? Если не Падди, тогда наверняка Питер. Но зачем отказываться от ребенка, если теперь они вместе? Я видела, как обручальное кольцо улетает в озеро. Может быть, как и все мы, даже Кара была связана какими-то условностями?

Я поспешила закрыть свой рот, пытаясь состроить на лице выражение сочувствия, а не потрясения.

– О, Кара, – выговорила я, – мне очень жаль.

Мне и правда было жаль. Из-за трагической истории эта пара зачаровывала меня еще больше.

– Прям-таки не верится, а? – произнесла она с отличным ирландским акцентом, пряча тоску за шуткой. – Какое-то время я побыла мамочкой.

Она подобрала еще один кусочек пирожного, размером с ее большой палец, обмакнула его в джем, потом в сливки, – и снова меня покормила.

Повозившись с сигаретами, она наконец извлекла одну и зажгла. Потом протянула пачку мне. Я тоже взяла одну. Когда она давала мне прикурить, я заметила слезинки на ее нижних ресницах. Она забыла, что я не курю.

На пирсе было жарко. Кара стянула блузку и юбку, бросив их на бетон. Под ними оказалось бикини – два кусочка, в которых материи в общей сложности было меньше, чем в Питеровых плавках. Она улеглась навзничь, примостив голову на ворох одежды, и ее волосы разметались по этой импровизированной подушке.

– После того как отец Крег объявил меня грешницей и я напредставлялась, как Иисус на картинке превращается в Питера, я зашла в одну из пристроек на заднем дворе Килласпи, сняла с себя все и легла там на бетонный пол, вот как сейчас. – Она раскинула руки. – И стала ждать, когда ко мне придут крысы.

– Ой, нет! – вскрикнула я. Меня опять потрясли ее слова. Вкус у сигареты был как у пепла. Отвратительный.

– Наказание. Я этого заслуживала.

Она произнесла это так, словно такое наказание совершенно ее не беспокоило, и закрыла глаза.

Позже я сказала, что могу выстирать ее юбку, если она хочет.

– О, Фрэн, – проговорила она, – это было бы отлично.

Мы стали собираться. Пока она одевалась и втискивала сигареты в один карман с джемом, а я вытряхивала скатерть, она поблагодарила меня за то, что я ее выслушала, и я вдруг увидела, что это делается очень легко, что для того, чтобы обзавестись другом, больше ничего и не требуется: она не искала никаких ответов. Именно в этот день она сказала мне, что я красивая. И я решила ей поверить – на месяц, до конца лета.

9

В начале вечера я уселась со своим альбомом для набросков и жестянкой с красками на низкой стене, которая опоясывала террасу. Я нашла в одной из пристроек банку из-под джема, чтобы налить в нее воду, и пыталась передать на бумаге парковые кедры за разоренным садом, с лесистыми уступами, высящимися вдали.

– Мило, – заметил Питер, и я подскочила от неожиданности. Он смотрел через мое плечо. – Но вы уверены, что ничего не упустили?

Мы вместе посмотрели на открывавшийся пейзаж, где, опустив головы и жуя траву, стояли поодиночке или сбившись по две, по три коровы. Потом посмотрели на мое художество – совершенно бескоровное. Я перевернула страницу, пряча его, хоть и знала, что листы слипнутся и рисунок будет загублен.

– Не люблю коров, – сообщила я.

– Заметно.

– Эти их прямоугольные туши. И то, как у них головы качаются. И то, как они на тебя пялятся. Пустым взглядом. И как тяжело слоняются там и сям. Ужасно.

– Смотрите, чтобы Кара вас не услышала. Она их обожает.

– Я знаю.

Он сел рядом со мной и позвенел в воздухе большим металлическим кольцом с дюжиной старомодных ключей:

– Хотите посмотреть дом?

Восточное всхолмие, которое, по-видимому, открывалось перед гостями Линтонса, пока они ехали по аллее в экипаже или в автомобиле, казалось неприглядным и мрачным: оно пряталось в своей собственной тени всегда, кроме раннего утра. Архитектор словно бы приберегал самое лучшее – по части света, пейзажа, портика – для тех, кто решится войти в дом. Парадная дверь посреди фасада была небольшая, к тому же ее покрывали пятна: застывший раствор наверху, между камнями фронтона, выкрошился, и вода из прохудившейся водоотводной трубы сочилась наружу. Казалось, камни расшатались, как зубы в щербатом рту, и я забеспокоилась, не слишком ли сильно Питер трясет дверь, пытаясь заставить ключ повернуться. Он провел меня в главный вестибюль. За распахнутой дверью виднелся пол с черно-белой плиткой, могучий камин, стены, обшитые деревянными панелями, а наверху с трех сторон – нарисованная галерея.

Питер поиграл выключателем, но помещение осталось темным.

– Я уже несколько дней пытаюсь добиться, чтобы на первом этаже работало электричество, – сообщил он. – Где-то в подвале накрылся распределительный щит, но мне, черт побери, все никак не удается его отыскать.

Я стояла посреди вестибюля, среди кусочков штукатурки, шрапнелью усеивавших пол, и медленно кружилась, глядя вверх.

– Видите? – спросил он, тоже поднимая глаза и делая широкие восторженные жесты. – Эта галерея – trompe l’oeil[20] только с двух сторон. А на третьей стороне – настоящая галерея, только ее заколотили досками.

На стенах поверху кто-то изобразил ограждение, пилястры и витые штукатурные арки. Но, присмотревшись, я действительно поняла, что на стене, которая располагалась напротив парадной двери, балюстрада вполне реальная, только просветы между ее столбиками нарисованы на досках – чтобы создать тени и иллюзию глубины, мнимого коридора, который тянется позади.

– Зачем так делать? – удивилась я. – Эта галерея была бы как раз напротив ваших комнат, верно?

– Да. Кто знает, может, военные ее забили.

– Они не стали бы возиться с ее маскировкой, не подлаживались бы под trompe l’oeil.

– Нет, – согласился он. – Думаю, не стали бы. Тогда не знаю. Нам сюда.

Он провел меня в еще одну темную комнату. Под ногами хрустел мусор, и эхо от этого звука заставляло предположить, что помещение порядочных размеров, с высоким потолком, с далеко разнесенными стенами. Я услышала, как отщелкиваются шпингалеты: Питер открыл пару жалюзи, высотой вдвое больше меня, и вечернее солнце полилось в зал через двустворчатые окна до пола, выходившие на террасу и цветник.

– Голубая гостиная, – торжественно объявил он.

Гостиная оказалась пуста, если не считать прислоненного к стене гигантского зеркала, грязного, в ржавых пятнах. Мельком увидев свое отражение, я встала к зеркалу спиной и посмотрела на зияющую дыру, где следовало бы располагаться камину.

– Вырвали с корнем, проклятые вандалы, – пояснил Питер.

Он открыл другую пару жалюзи и французских окон, потом следующую. Снаружи уже наступали сумерки: запахи дня исчезали, слышалось пение черного дрозда.

– Утащили даже колокольчик, которым вызывали слуг, – добавил он.

За обнажившимися кирпичами из какой-то дыры в стене торчал провод. Мы одновременно развернулись от всего этого к зеркалу и оба отразились в нем, пятнистые, в сепиевых тонах, без улыбки. Мне показалось, что мы слишком долго смотрели друг другу в глаза через зеркало, прежде чем я отвела взгляд.

– Как-то это не соответствует всему прочему неоклассицизму. – Питер взмахнул рукой, показывая на обои. – Может быть, какая-нибудь леди Линтон увлекалась павлинами.

Стены покрывали обои в китайском стиле, теперь уже истрепавшиеся, выцветшие в местах, куда чаще падало солнце, более темные за дверью в главный вестибюль и вокруг бывшего камина. Пагоды, цветы, птицы, вручную нарисованные на шелке. Павлины в окружении цветочных гирлянд и апельсинов с ямочками на боках.

– Кто же мог так с ними поступить? – ужаснулась я.

– Поступить? Что вы имеете в виду?

– Кто-то вырезал им глаза.

– Бог ты мой, – произнес Питер, озираясь. – Я и не заметил. Кто-то это проделал со всеми.

Каждого из нарисованных павлинов ослепили, каждый круглый глаз удалили острым лезвием. Мы бродили от стены к стене, дотрагиваясь до изуродованных птиц, вслух недоумевая, кому могло хватить злобности для того, чтобы не полениться притащить стремянку и вырезать глаза даже у тех, которые были изображены под самым потолком.

– Не желаете сократить нашу экскурсию? – спросил Питер. – Остальное можно осмотреть в другой день.

Зрелище было неприятное, но мне хотелось идти дальше. Через следующую дверь он провел меня в смежную комнату, тоже пустую, а потом в две другие. Он везде открывал жалюзи.

– Музыкальный зал, – провозгласил он, стремительно шагая по голым половицам.

За дверцей, таящейся у задней стены, оказался коридор с низким потолком, расположенный под промежуточной площадкой парадной лестницы. Этот коридор, темный и полный паутины, выходил через похожую дверцу в обеденный зал, с остатками еще одного сводчатого потолка. В углу Питер распахнул буфет и показал мне шахту кухонного лифта.

– Я читала, что за столом здесь могло усесться сорок персон, – сообщила я. – Видимо, короли, принцессы и кинозвезды.

Подойдя к камину, Питер пошатал мраморную плитку облицовки.

– Моя работа была бы гораздо легче, если бы они лучше заботились об этом доме.

– А представляете, сколько труда требовалось, чтобы постоянно доставлять пищу, стелить постели, следить, чтобы в каминах горел огонь? – сказала я.

Он приложил ухо к стене:

– По-моему, тут все заражено пестрым точильщиком. Не слышали, как эти злодеи пощелкивают в стенах по ночам? Иногда я из-за этого шума уснуть не могу.

– Готовясь приехать сюда, я нашла список обитателей Линтонса. – Я прошла к окну, выходящему на подъездную аллею, и потерла грязное пятно на стекле. – Двадцать четыре человека: горничных, дворецких и кухарок – чтобы содержать в порядке дом, где живут пятеро аристократов. Как вы думаете, они все набивались в чердачные комнаты? Марта и Эдит вставали первыми, чтобы вычистить каминные решетки. Джейн шла на кухню согреть на плите молоко для детских бутылочек. Через несколько лет дослужилась до горничной. Надеялась, что Стивен Хиппс, младший дворецкий, сумеет скопить достаточно деньжат, чтобы сделать ей предложение.

Я взглянула на Питера, но он только пожал плечами, явно не желая поддерживать этот разговор. Он открыл еще одну дверь, и я потянулась за ним в коридор, а оттуда – в кабинет. Письменного стола не было, но одну стену по-прежнему занимали полки, а в углу стоял металлический шкаф для документов. Ящики из него кто-то вынул и составил друг на друга рядом.

Все-таки я снова заговорила:

– Когда вы в первый раз пришли наверх, на чердак, вы сказали, что там когда-то жил старый слуга. Дворецкий или нянька.

– Вот как? – рассеянно произнес Питер.

Он вынимал из ящика пожелтевшие листы, бегло проглядывал и выпускал из рук. Пока один документ планировал на пол, он уже брал другой.

– И викарий тоже говорил про кого-то из старой прислуги. Вы не знаете, кто это был?

Он замер, запустив руку в ящик.

– Понятия не имею. Я просто предположил. Кто-то ведь позаботился устроить там ванную. А почему вы спрашиваете?

– А-а, – отозвалась я, – просто интересно, кто жил в этих комнатах до меня. Не важно.

Я видела, что он пытается понять, не обнаружила ли я что-нибудь интересное. Но я совершенно не собиралась рассказывать ему про дырку в полу.

Он отказался от дальнейшего изучения ящиков металлического шкафа, и мы двинулись дальше. Мы заглядывали во встроенные буфеты, сделанные для экономок и горничных, но на полках ничего не было, кроме пыли да пауков. Мы посетили курительную – во всяком случае, так ее назвал Питер, хоть я и не понимала, откуда он это знает. Мы миновали единственный ватерклозет на весь первый этаж. Мы ненадолго остановились в бильярдной, где он показал мне граффити: бомбардировщики и бомбы, свастики, грудастые бабы, вырезанные на оконных рамах и штукатурке. Он старался побыстрее провести меня мимо надписей «Кончай сволочей», «Черчилль – вонючка», «Фрицы, сучьи гадины, трахай всех их в задницу». Неточная рифма заставила меня улыбнуться, и я не стала ему говорить, что в моей жизни было время, когда я, живя с матерью, нарочно ходила в общественные туалеты Кингс-Кросс, чтобы испытать шок, ту жизненную искру, которая электрическим разрядом проходила сквозь меня, когда я читала написанное там на стенах. После бильярдной мы оказались в библиотеке, описав почти полный круг.

Там он открыл жалюзи и французские окна, выходящие на портик и террасу, и я вспомнила, как мы совсем недавно сидели там и в тени, и на солнце – и я совершенно не знала, что за этими стеклянными дверями прячется библиотека.

Снаружи почти совсем стемнело, и в углах комнаты стоял мрак. Две стены от пола до потолка были уставлены книгами, а на полу лежало еще больше – с изломанными переплетами, с вырванными листами. Когда через открытые двери подуло ветерком, страницы на полу с сухим шелестом приподнялись и опали. Чуть выше, чем мог бы дотянуться человек с поднятыми руками, зал опоясывал узкий балкон с железной оградой. На него можно было подняться по винтовой лестнице.

– Добро пожаловать в библиотеку, – произнес Питер. – Архитектурный отдел вон там, наверху. – Он кивнул в сторону балкона. – Но там небезопасно. – Он указал на часть стены с прогнувшимися полками, с которых попа́дали разбухшие от сырости книги. – Скорее всего, сюда проник дождь еще до того, как починили крышу. Я поднимался на балкон, но многие винты, на которых держится эта металлическая конструкция, проржавели. Попробую потом как-то это подпереть и укрепить.

– Тут замечательно, – сказала я.

Мне бы хотелось, чтобы эту комнату сохранили такой, какой она мне предстала (как сохраняли в неизменном виде Сатис-хаус[21]), со всей пылью и пауками, с плесенью, с приостановленным губительным действием воды, сухой гнили и точильщика, но без всяких улучшений и усовершенствований. И чтобы мы с Питером тоже помедлили в этой комнате еще до того, как каждый из нас узнает о другом слишком много. Еще до того, как все случится. Позже я жаждала аккуратности и порядка. Но не в тот вечер.

– И Кара тоже так думает, – заметил Питер.

– Как?

– Я вижу перед собой комнату, которая нуждается в ремонте – или в том, чтобы в ней все своротили и потом выстроили заново. – Он красноречиво помахал руками. – А вы с Карой видите только древность и красоту. Чем больше что-то разваливается, тем больше вам это, черт побери, нравится. Вы обе вечно глядите назад, а надо бы смотреть вперед, в будущее.

– Но все, что у нас есть, все в нас – все это создано прошлым, – возразила я, удивившись его сердитому тону.

– У вас обеих голова забита какой-то сентиментальной чепухой. Призраки, вампиры! – Воздев руки над головой, он расставил пальцы и поднял брови: шутовское привидение. Потом потер лицо ладонями, точно умываясь. – Простите. Вы этого не заслужили. У меня голова не тем занята.

– Ничего страшного, – возразила я.

– Нет-нет, извините, я не хотел так об этом отзываться. Сегодня утром я получил кое-какие скверные новости.

– Я могу чем-то помочь?

– Если только у вас завалялось на банковском счете несколько тысяч.

Помолчав, он рассмеялся, но в этом смехе сквозило отчаяние.

– Ох, – произнесла я. – Извините.

Я подумала про его жену, о которой мне рассказывала Кара, и про алименты, которые подъедают его финансы. Интересно, не жалеет ли он, что ушел от нее?

Потом, чтобы прервать молчание, я спросила:

– И вы правда думаете, что мы с Карой видим призраков?

– Думаю, вы были бы только рады этому.

– Кара их видела? Тут, в доме?

– Вы шутите? Она видит привидений на каждом углу. Бесплотные фигуры в зеркалах, дети, которые глядят из окон, лик Христа в облаках. – Он рассмеялся. – И вообще, она готова увидеть все что угодно, лишь бы это помогло ей справиться.

Мы стояли совсем близко – возле винтовой лестницы, в темноте. Я пыталась разглядеть выражение его лица.

– С чем справиться?

Я была уверена, что уже знаю ответ, но надеялась, что Питер откроется передо мной так, как он не может или не хочет открыться перед Карой. Вдруг он скажет мне, в общем-то по-прежнему чужому человеку, как трудно ему было отказаться от их ребенка. Я готова была выслушать, помочь. Я чуть не протянула к нему руку.

– Она не во всем такая, какой кажется. Вы наверняка это уже поняли.

Нет, я ничего еще не поняла. По ночам в моей комнате не с кем было поговорить о событиях прошедшего дня, как это делала когда-то мать, делясь со мной своими обидами на отца, пока я лежала рядом в постели, пытаясь уснуть, – и как делали Питер и Кара, обсуждая меня. Я была уверена, что они меня обсуждают.

Я взяла с полки какую-то книгу, раскрыла, уставилась на строчки, не читая.

– Правда?

Я хотела, чтобы он мне все рассказал, но чтобы мне самой не пришлось ни о чем спрашивать.

– Дом, в котором она выросла, немного похож на этот, – произнес Питер. Он сел на ступеньку винтовой лестницы, и я услышала, как металл скрежетнул по металлу: дрогнула одна из опор балкона. – Без библиотеки и бильярдной, но тоже безрадостный и разрушенный. Половина совершенно выгорела во время пожара. Она не жила над лавчонкой в маленьком ярмарочном городке в Дорсете, как я с родителями. Она родилась для более высоких свершений.

Я перелистнула страницу книги.

– Над лавчонкой? – переспросила я. Мне хотелось побольше узнать о нем, а не о Каре.

– У моего отца была антикварная лавка, – объяснил он. – Буфеты, обеденные столы, столовое серебро и прочее в том же духе. Он любил встречаться с покупателями, продавать им что-нибудь этакое, что им и в голову не пришло бы приобрести. Я-то всегда предпочитал иметь дело с владельцами вещей: где уговоришь, где поторгуешься. Для меня самое интересное – это найти где-нибудь на чердаке потрепанную дрянь, которая, как выясняется, стоит целое состояние.

Я вспомнила, как мы с отцом ездили по всяким загородным местам – еще до того, как он нас бросил. Посещали роскошные дома, осматривали сады, над которыми поработали специалисты, заглядывали в лавки древностей, надеясь наткнуться на любопытные книги. Мы отправлялись с Паддингтонского вокзала на раннем поезде и сходили в каком-нибудь ярмарочном городишке. Если в этот раз отец охотился за книгами, я ждала, пока он пороется в ящиках, которые торговец специально держал для него в задней комнате. Иногда он покупал одну книгу, иногда – весь ящик. Я не помнила названий городков, но невольно задумалась: может, когда-нибудь мы с отцом звонили в колокольчик, висящий над дверью «Антикварной лавки Робертсона» – или как она там называлась? Может быть, мы посещали этот магазинчик, теплый и весь отполированный изнутри. Отец мог поболтать с владельцем о провенансе, а после заключения сделки мистер Робертсон мог крикнуть наверх, чтобы подали чай, и его светловолосый сын, на год-два младше меня, принес бы его нам, очень стараясь, чтобы чашки не дребезжали на блюдцах.

– Ну, могу вас уверить, что на чердаке в Линтонсе никаких сокровищ нет, – заявила я Питеру. – Не считая нескольких дохлых мышей.

– Вряд ли за них удастся много выручить на аукционе. Правда, мы в «Сотбис» однажды продали дюреровскую гравюру с Адамом и Евой. Там у ног Евы свернулась кошка, а Адам наступил мыши на хвост.

Питер достал сигареты и вытряс одну из пачки.

Я поставила книгу обратно на полку.

– Как вы думаете… можно мне? – Я протянула руку к пачке.

Питер поднял брови, молча извлек еще одну сигарету и зажег ее для меня.

– Вы работали в «Сотбис»? – спросила я, стараясь не кашлять.

– Недолго. Я оказался там сразу после школы. Хитростью добился рекомендательного письма к председателю аукционного дома. Отец не очень-то обрадовался, когда узнал.

– Он не был вами доволен? Не гордился?

– Он хотел, чтобы я унаследовал после него лавку. Но, бог ты мой, покупатели свели бы меня с ума. Эти женщины в жемчугах и с помадой, размазавшейся по зубам. И мужчины, явившиеся из Лондона в надежде провести моего отца. В любом случае мне просто требовалось вырваться из этого городишки. Он меня душил. – Питер сделал характерный жест.

Я опустила голову. Казалось, он уловил мое воспоминание о собственном отце.

– Значит, вы были беспокойный молодой человек? – спросила я.

– Видимо, да. Хотя, мне кажется, самой беспокойной всегда была Кара. Она вечно рвется к чему-то большему.

Мне так и хотелось добавить: «Как и все мы, правда?» Мне хотелось рассказать ему, каково мне было с матерью в Лондоне все эти годы. Про эту перемену в ней, про затхлые комнаты, про скуку, которую облегчали книги и самообразование, про ее стоны – сначала недовольства, потом от боли. Но вместо всего этого я спросила:

– Вы за нее переживаете?

– Да не особенно. – Тон его был серьезным. – Я имел в виду, что она очень уязвимая. Надеялась на одно – получила другое. – Он встал и шагнул ко мне. – На самом деле я хотел попросить вас помочь. Я знаю, Фрэн, что могу вам доверять.

Я ждала продолжения, подперев ладонью одной руки локоть другой, но, смутившись словно демонстративно выставленной сигареты, тут же опустила руку. В тот момент я готова была согласиться на все.

– Кара видит мир иначе, чем вы и я. Она может говорить всякие вещи… – Он помедлил, явно обдумывая свои слова. – О том, что произошло… Ей нравится пересказывать заново, менять всякие подробности. Так уж она себя ведет. Вы же знаете, ирландцы – прирожденные сказочники.

– Какие вещи? – спросила я.

Он вынул из-под своей подошвы страницу, выпавшую из книги, и сдул с нее пыль.

– Я пытаюсь ее убедить еще раз к кому-нибудь обратиться, но она упорно сопротивляется.

– Вы имеете в виду – к врачу? И вы хотите, чтобы я ее уговорила? Я не уверена, что…

– Нет-нет.

Он поднял ладонь, словно призывая меня подождать, и в темной комнате я различала лишь его зажмуренные глаза. Он трижды чихнул, и всякий раз звук чиханья сопровождался каким-то не то лаем, не то кашлем. Шмыгнув носом, он похлопал себя по карманам. Я вынула из шортов чистый, аккуратно сложенный платок и протянула ему.

– Спасибо. – Он высморкался и убрал платок в собственный карман. – Я просто хочу попросить вас за ней присматривать. – Он понизил голос. – Дайте мне знать, если она скажет или сделает что-нибудь… глупое. Я не могу постоянно за ней следить.

– Глупое? – опять переспросила я. – В каком смысле глупое?

– Не знаю, – ответил он, но мне подумалось, что на самом-то деле он отлично знает. – Всякое такое.

Я бы попыталась добиться от него более внятного ответа, но тут мы услышали, как нас зовет Кара. И когда я посмотрела через дверной проем в сад, оказалось, что солнце уже зашло и небо стало розовато-лиловым.

* * *

Мы снова ели за нашим походным столом, попивая вино мистера Либермана из эмалированных жестяных кружек и допоздна болтая о домах, где они какое-то время жили, в Эдинбурге и в Глазго, и о тех местах, где бывал Питер. Вкус у сигарет был отличный.

Я наблюдала за Карой, высматривая в ней признаки уязвимости, о которой упомянул Питер и которую я сама видела через глазок и в церкви, но в тот вечер я ничего такого в ней не заметила. Она была полна жизни, она была счастлива, и это счастливое сияние, которое от нее исходило, окутывало нас всех. Я наблюдала и за Питером: не станет ли он говорить со мной как с кем-то более близким, не будет ли он иначе относиться ко мне после наших взаимных откровений в библиотеке? И я решила, что так и есть, что он действительно ведет себя со мной по-другому.

10

Следующие несколько дней я ела только с Питером и Карой. Погода оставалась теплой, и я старалась поменьше бывать в своей чердачной комнате, под свинцовой крышей которой стояла жара – даже при открытом окне. Я приноровилась к их режиму, привыкнув вставать поздно и завтракать в тени портика: персики и кофе, пирожные и инжир, яйца и копченая селедка. Обычно мы даже не возились с походным столом и временными стульями, а просто рассаживались на ступеньках, Кара прислонялась головой к ногам Питера, и все мы курили, созерцая загубленные газоны, буйно разросшиеся клумбы, деревья вокруг озера. Если мы и разговаривали, то разговоры эти состояли из наших с Карой историй о том, как жилось в Линтонсе, когда здесь все кишело прислугой, когда к парадным дверям то и дело подкатывали экипажи и когда отсюда можно было без всяких помех видеть озеро.

Дня два мне казалось каким-то чудом, что им явно нравится мое общество и что с ними я могу расслабиться. Я недоумевала, почему раньше со мной никогда такого не бывало. Может, я сама изменилась? Но через какое-то время я привыкла и перестала это замечать. И была счастлива.

Во вторник после завтрака Питер объявил:

– Пойду-ка я, пожалуй, очищу немного мост от зарослей.

Он встал, потревожив привалившуюся к нему Кару.

– Как, прямо сейчас? – прикрыв рукой глаза от солнца, она подняла на него взгляд.

– По-моему, неплохая мысль. – Я потянулась. – Мне не помешает размяться.

– А по-моему, это тяжелая работа, – заметила Кара, вновь устраиваясь удобно на ступеньках.

– Почему бы тебе не пойти с нами? – Питер слегка толкнул ее ногой. – У воды прохладнее. Можешь посмотреть, как мы работаем.

Она уставилась на нас так, словно решила: мы что-то замышляем. Он протянул к ней руку, и она со вздохом позволила, чтобы он помог ей подняться.

Мы захватили кое-что из инструментов, которые Питер нашел и наточил, и уже миновали ниссеновские бараки, когда Кара произнесла:

– Вообще-то, я, наверное, прокачусь в город. Нужно купить что-нибудь на обед.

Это прозвучало с каким-то вызовом Питеру: мол, попробуй-ка уговорить меня пойти с вами на мост.

– Ты уверена? – спросил он.

Я смотрела в пространство между ними, пытаясь понять то, чего они не высказывают вслух.

– Уверена, – ответила она, обертывая вокруг моей шеи мешок, который несла в руке: получилось что-то вроде шарфа. – Не надо такого испуганного лица, Фрэн. – Она улыбнулась. – И не волнуйся, – обратилась она к Питеру, – я вернусь через часок-другой. А если не вернусь, можешь высылать поисковый отряд. – Видя, что мы не улыбаемся, она добавила: – Господи помилуй, я просто сгоняю на велосипеде в город.

И она быстро зашагала назад, к дому.

Когда мы добрались до моста, Питер с энтузиазмом заметил, что он вполне может оказаться палладианским, и добавил что-то насчет размаха пролетов и итальянского изящества балясин. Меня это не убедило, и поначалу я вяло выдергивала побеги плюща и обрубала кое-какие веточки, словно это было совершенно безнадежное занятие. Но энергия и возбуждение Питера меня быстро заразили, и я начала получать удовольствие от физической работы, так что через какое-то время мне уже было не важно, какого рода мост мы расчищаем. Мы трудились часа два-три, заговаривая друг с другом, лишь когда кому-то из нас требовалась помощь или после того, как мы освобождали очередной кусок. Когда мы собрали вещи и двинулись обратно к дому, я оглянулась. Там, где мы выдрали растения, камень белел ярче, арки казались более четкими и элегантными, и я решила, что он, может, и прав: не исключено, что мы все-таки открыли настоящий палладианский мост.

Кара уже вернулась, когда мы пришли вымыть руки в раковине их ванной комнаты. Пуская воду, я отчетливо осознавала, что над моей головой – сводчатый потолок со стеклянным оком. Но я не стала смотреть вверх. На столе в гостиной лежала форель (по словам Кары, она получила ее в подарок от рыболова, мимо которого проезжала на велосипеде), яйца, купленные прямо у ворот какой-то фермы, а также сыр и хлеб, которые она выпросила у жены фермера, и сигареты для всех нас.

Мы отнесли еду, немного вина и одеяло в тень тутового дерева – покривившегося, покрытого наростами, одиноко возвышавшегося посреди бывшего газона: остатки клумб и вымощенных кирпичом дорожек по-прежнему угадывались по его краю, хотя теперь трава здесь огрубела и доходила до колена. Мы пообедали, Питер откупорил вторую бутылку, а когда мы и с ней покончили, то улеглись на траву и заснули. Когда я проснулась, Кара сидела и курила. Она сообщила, что Питер ушел в дом составлять опись подвальной кладовки, но я бы скорее предположила, что он продолжает составлять каталог здешних вин. Я подумала, что надо бы подняться наверх и почитать свои заметки или, может, заняться описанием грота, но теплый день, узор лиственной тени над нами и выпитое вино совместными усилиями убедили меня остаться. Я позволила Каре продолжить ее рассказ – даже без всяких моих просьб.

– После того как Питер уехал из Ирландии, жизнь более или менее вернулась в обычную колею. Дермод занимался готовкой и уборкой, Изабель беспокоилась насчет денег, а я думала, что мне никогда отсюда не вырваться, и, когда становилось совсем уж невмоготу, бегала через поля к Падди. Иногда я ему позволяла брать меня за руку – но не больше. Единственной переменой стало то, что я устроилась работать у мисс Лэндерс, слепой женщины, которая жила в городе. Два раза в неделю я приходила к ней домой: вскрывала ее почту, составляла под ее диктовку ответы на письма, помогала с чеками, надписывала конверты. А еще мне приходилось от корки до корки читать ей «Путь женщины». Тогда у нас в Ирландии выходил такой журнал, здесь я его ни разу не видела. А потом она диктовала письма в редакцию – по поводу статей, которые я только что зачитала. Она была пожилая католичка, но совсем не походила на других старушек, которых я знала. Эти ее письма были про пользу полового просвещения для девочек, про то, как контрацепция поможет экономическому развитию Ирландии, про то, что незамужние матери – не какое-то зло. Журнал платил по гинее за каждое письмо, которое публиковал, и каждую неделю мисс Лэндерс надеялась, что они напечатают одно из ее посланий, но они так этого и не сделали – во всяком случае, тогда.

Наверное, я ходила к ней около месяца, прежде чем вернулся Питер. Однажды, подходя к дому, я увидела его машину на подъездной аллее. Я чуть опять не убежала, потому что подумала: если опять его увижу, это только лишний раз все во мне перебудоражит. К тому времени я смирилась с тем, что останусь в Ирландии. Я уже перестала надеяться. Иногда кажется, что так легче жить, правда? Но я, конечно, вошла, и он сидел у нас в гостиной, совсем как в прошлый раз, и, когда я увидела, как он там сидит и улыбается, я еще больше убедилась в том, что люблю его, и я видела по его лицу, что он тоже меня любит.

Оказывается, он мне купил подарок на Рождество – итальянскую кулинарную книгу. Изабель это не понравилось: ей-то он и не подумал ничего привезти. Он сказал, что добыл ее на аукционе, где распродавали вещи из одного большого дома в графстве Килдэр – или вроде того – недели две назад, и, услышав об этом, я просто не могла поверить, что он все это время был в Ирландии и не приехал со мной увидеться. В те времена его работа состояла в том, чтобы разъезжать по всяким огромным домам и убеждать их владельцев продать свою библиотеку или картины. На распродажах он старался купить вещи, на которые, как ему было известно, есть спрос. А еще он высматривал строения с землей, которые можно превратить в отель или гольф-клуб. Он все это делал не для себя, но он никогда не говорил этого Изабель. В ней все еще теплилась надежда, что он купит Килласпи – или женится на ней.

Тень шелковицы успела сместиться, и я передвинулась за ней, чтобы лучше видеть Кару.

– Но он же не планировал этого делать? – спросила я.

– Нет, но имей в виду: Питер в общем-то никогда не строит планы. Он просто позволяет всему случиться. Правда, мне кажется, Изабель в тот день в гостиной наверняка заметила, как мы смотрим друг на друга, потому что она первым делом произнесла что-то такое: «Вы ведь помните мою дочь Кару? Она только что обручилась с Падди Брауном. Это же так чудесно – весенняя свадьба, не правда ли?»

Помню, как Питер сразу побледнел. Я и в самом деле согласилась выйти за Падди. Тогда мне казалось, что другого выбора нет. Питер встал, пожал мне руку и сказал: «Сердечные поздравления, мисс Калейс». Таким помертвевшим голосом, что я чуть не заревела.

На ужин опять была курица, но я попросила Дермода передать Изабель, что у меня болит голова и я не спущусь. Я не могла видеть этого выражения на лице Питера. Я долго сидела в спальне у окна, пока не услышала, что все легли, и тогда я спустилась вниз в ночной рубашке и оторвала ножку от полусъеденной курицы – Дермод оставил тарелку в кладовке и прикрыл. Я сидела в углу кладовки, дрожала и ела куриную ногу в темноте, и, когда я ее доела, вошел Питер. Я по одному силуэту поняла, что это он.

Он закрыл за собой дверь и сказал: «Собираетесь замуж за Падди, да?» Или что-то вроде. «За этого подпаска». Казалось, он просто убит горем. Я ответила: «Мне нравятся коровы» – просто чтобы его позлить. Я заявила, что Падди не какой-то там подпасок, что у него будет десять голов скота, когда он унаследует ферму. Хотя в глубине души мне была невыносима мысль, что, если я за него выйду, все мое будущее окажется расчерчено раз и навсегда, я словно бы видела свои ближайшие пятьдесят лет вырезанными в камне. Питер сказал: «Вы будете женой фермера в ирландской деревенской глуши. Что же сталось с вашими мечтами об Италии?» Так он пробил трещинку в этой каменной глыбе, совсем маленькую, но ее оказалось достаточно.

Я спросила, предлагает ли он взять меня, но он не ответил, просто сделал еще один шаг ко мне, и мы поцеловались. Это было в первый раз – там, в кладовой. Он сказал, что у меня вкус сливочного масла и жареной курицы. Мне так страстно хотелось, чтобы мы с ним занялись любовью. Я раздвинула ноги, обхватила его под коленями своими лодыжками и потянула к себе, но тут он сказал: «Не сейчас. Не в кладовке».

Кара поймала мой взгляд и озорно рассмеялась, я подхватила ее смех, и наконец мы обе согнулись пополам, представляя все это и трясясь от хохота, а потом опрокинулись навзничь, на одеяло.

– Мы ничего друг другу не пообещали, – произнесла Кара после того, как мы успокоились. – Питер не говорил, что останется в Ирландии, и я не говорила, что разорву помолвку с Падди. А Изабель все надеялась, что Питер либо интересуется ею, либо собирается покупать Килласпи. Ему неловко было ее обманывать, но я хотела, чтобы он оставался у нас в доме, хотела задержать его там как можно дольше. Каждую ночь мы встречались в той же кладовке и отправлялись кататься на его машине. А Падди я сказала, что у меня слишком много дел с мисс Лэндерс.

Как раз в то утро, когда Питер должен был уехать, в канун Рождества, я написала «жена» на запотевшем стекле машины. Я просто предположила, но он тут же потянулся через меня, чтобы стереть это слово, и сказал, что не хочет говорить об этом, о ней. Может, Питер и умеет без остановки молоть языком обо всем на свете, но есть вещи, которые заставляют его, черт побери, просто закрываться, как устрица: всякие эмоции, отношения и вообще реальная жизнь. За всем этим чарующим фасадом – старомодный чопорный пуританин. Я возразила, что он же может получить развод, правда? Неужели мы собираемся с ним и дальше каждый день сидеть в его машине, держась за руки, пока не запотеют стекла? А он сказал, что не понимает, как это я порой веду себя словно настоящая католичка, а когда это мне удобно, позволяю себе побыть протестанткой. А я ответила, что могу, черт побери, вести себя как пожелаю, что это моя религия. Видно, это была наша первая ссора. Мы оба орали, но я хотела одного – дотронуться до него, ну, ты понимаешь, и чтобы он тоже меня трогал в ответ. Однажды я его увидела на лестничной площадке в одном полотенце, – наверное, он думал, что никого из нас нет дома, – и я всю ночь воображала, каково это – спать с ним. Я была уверена, что это случится.

Так или иначе, в этом крошечном автомобильчике наш спор перерос во что-то такое мерзкое и ужасное, что я открыла дверцу и убежала. Просто удрала. Лил жуткий дождь. Питер двинулся за мной, но я не остановилась. Я услышала сквозь шум ливня, как он кричит: «Куда ты?» Но я все бежала. И на бегу я ему закричала: «В Италию!» Но вряд ли он меня услышал.

Я не понимала, где нахожусь. Когда мы катались и Питер доезжал до развилки или перекрестка, я всякий раз говорила «направо» или «налево» по настроению, так что под конец мне уже казалось, что мы заблудились в ирландской сельской глуши, но он всегда точно знал, в каком мы месте, и всегда мог отвезти меня прямиком домой. Но я выскочила из машины, совершенно не представляя, куда мы заехали. Была зима, стоял жуткий холод, и, хотя я упорно двигалась вперед, я насквозь промокла и продрогла – и вся тряслась. Но я все шла и шла. Я собиралась идти до тех пор, пока не свалюсь в канаву, и потом, на другой день, или на следующей неделе, или еще когда-нибудь, мой труп найдут, и все почувствуют свою вину – Питер, Изабель и Падди. Но я беспокоилась насчет Дермода: за ним кто-то должен был приглядывать. Так я брела целый час, уже стемнело, дождь не унимался. Наконец я увидела, что навстречу едет машина с включенными фарами. И поняла, что это зеленый спортивный автомобильчик, тот самый. Ну да, Питер рассердился на меня за то, что я убежала, но больше всего этот простофиля боялся, как бы я не простудилась и не умерла. Я так замерзла, что даже говорить не могла. Он достал из багажника то самое одеяло, усадил меня спереди и включил обогрев на полную, но я все равно тряслась, потому что продрогла до костей, и, честно говоря, я думала, что и правда могу помереть. Я попыталась снять мокрую одежду, но пальцы онемели и не слушались, так что Питеру пришлось самому меня раздевать, прося поднять то руки, то зад, и потом он завернул меня в одеяло и просто обнял. Это непросто было сделать – перегнувшись через ручной тормоз и рычаг передач, да еще с этими одноместными сиденьями. Я по-прежнему мерзла, но была уверена, что теперь-то он займется со мной любовью, ведь он уже видел меня без одежды, он сам меня раздевал. Но как только я перестала дрожать, он сразу отвез меня обратно в Килласпи, домой.

Глубоко вздохнув, она перевернулась на живот и положила голову на сложенные руки.

– Для тебя это не слишком личное, Фрэнсис? Пожалуйста, скажи, если это чересчур личное.

– Нет-нет, – ответила я. – Это ничего. Я хочу сказать – нормально.

На самом-то деле это было очень даже личное. Я никогда не задумывалась о том, как другие могут выглядеть под одеждой или какой сложной и запутанной может оказаться жизнь других – с виду такая простая и совершенная.

– Я-то ведь обожаю эти наши беседы, – призналась она.

* * *

Как-то в середине дня, после того как мы поели, попили и поспали под тутовым деревом, я повела Питера с Карой в усыпальницу. Мы взобрались на вершину башни и обозрели окрестности, но их больше интересовал нижний уровень, где располагались гробницы. Я показала им проломленные грудные клетки каменных жен.

– Две жены? – Кара внимательно изучала их лица. Мы захватили с собой свечи, и тени за нашей спиной растягивались и выгибались, когда мы двигались по комнате.

– Видимо, сначала одна, потом другая, – пояснила я. – Не одновременно.

– Нет, – сказала она, не отрывая от них глаз. – Конечно, не одновременно. У этой очень грустный вид. Интересно, это первая или вторая?

Нагнувшись к каменному лику, она поцеловала изваяние в губы, немного задержавшись в таком положении. Это действие показалось мне очень интимным, даже более личным, чем все, о чем она мне рассказывала, и я отвернулась, поймав взгляд Питера, стоявшего в другом конце зала. Он слегка пожал плечами, и его свеча померкла, когда он опустил руку в грудную полость другой женщины и заглянул внутрь: хирург, обследующий сердце.

– Что ты делаешь? – вскрикнула Кара. – Нельзя так делать.

Она подошла и потянула его за руку, но он не поддался.

– Ничего там нет, – объявил он. – Пусто.

По пути к дому Кара отстала от нас. Она брела, срывая верхушки травы и измельчая их между пальцами, мысли свои она держала при себе. Мы с Питером обсудили гизанты в склепе и пришли к выводу, что жен, видимо, похоронили вместе с их ювелирными украшениями и кто-то вскрыл им полость, чтобы добраться до этих штук. Я рассказала ему о надгробии Томаса Кьюэ в Саутуарке, выполненном в виде трупа, и мы поболтали о гробнице Алисы де ла Пол в оксфордширской церкви: вверху – ее роскошное изваяние, а внизу – простенькая скульптура, изображающая покойницу[22].

– Надо бы нам ее навестить, – предложил Питер. – Как-нибудь съездить туда. Принести ей дань уважения.

– Это было бы замечательно.

– Пожалуй, дотуда всего-то часа два езды.

– Я бы с радостью.

– Кстати об украшениях… – начал он.

– Как насчет завтра? – перебила я. – Или послезавтра?

Я так и представляла себе идеальное утро, проведенное вместе с Питером: осматриваем старинную церковь, потом легкий обед, а потом еще два часа обратной дороги, и я снова буду сидеть рядом с ним в машине.

– Кара потеряла свое обручальное кольцо. Вы, наверное, его не видели?

– Обручальное кольцо?

Я вспомнила, как оно скакало по поверхности озера.

– Говорит, что сняла его, когда мылась в ванной, но я там везде искал. Даже трубу под раковиной развинтил, но его там нет.

– Нет, – сказала я. – Простите. Я не видела. Оно ценное?

– Обладает разве что сентиментальной ценностью, – произнес он. – Думаю, она захочет, чтобы я купил ей другое.

* * *

Назавтра, тоже в середине дня, Кара с Питером пригласили меня прогуляться, и мы втроем отправились через поместье, мимо высоченных кедров, под которыми обычно паслись коровы. Я обрадовалась, что на этот раз их здесь не было: может, на другое пастбище ушли, а может, их повели доить.

Кара взяла Питера за руку, и мы обсудили, что будем есть на обед и продержится ли еще теплая погода: в общем, всякие пустяки, о которых болтают между собой друзья. Когда Питер отпустил ладонь Кары, она подхватила меня под локоть и отцепилась, лишь когда мы дошли до какой-то колючей проволоки, которую Питер приподнял, чтобы мы прошли. Мы гуськом двинулись по тропинке, идущей посреди луга, который поднимался вверх, к лесистым уступам. Добравшись до ворот в дальнем его конце, мы остановились. Я слегка запыхалась, материнский бюстгальтер по-прежнему меня довольно сильно стискивал. Мы молча повернулись посмотреть туда, откуда пришли. Справа от нас над деревьями небольшого перелеска виднелась верхушка башни усыпальницы, а впереди шел уклон к озеру и гроту, все здесь отливало зеленью и золотом, громоздились купы разросшихся деревьев, а вокруг их отломившихся сучьев вымахала трава и крапива. Вдали белые колонны Линтонса сияли, точно в камне таилось нечто живое, а позади вздымался темный лес, окружавший пейзаж и смыкавшийся за нашей спиной.

Пока мы стояли так, переводя дух, из-за деревьев вышли четыре оленя. Они скользили через луг всего в нескольких футах от нас и, оказавшись прямо перед нами, замерли и повернулись к нам. Они наклонили морды, и можно было разглядеть даже, как раздуваются и опадают их ноздри, нюхающие воздух, но я знала, что они впитывают именно запах Кары, именно за Карой следят своими темными глазами, именно в сторону Кары разворачивают уши. Никто из нас не шевельнулся, и через несколько мгновений животные двинулись по лугу дальше и вскоре растворились в траве на дальней его стороне.

– Хотела бы я навсегда остаться в Линтонсе, – произнесла Кара.

Я достала из кармана шортов пачку сигарет и толчком выбила одну. Она оказалась порванной, из нее сыпался табак. Я извлекла другую, но и она была такая же.

Питер рассмеялся и достал собственную пачку.

– Последняя, извините, – сказал он, раскуривая ее для меня. – Даже без нормальной кухни, без стульев, без бокалов, из которых можно пить вино? – поинтересовался он у Кары.

– Да, даже без этих штук, – ответила она. – Они не нужны, когда у нас есть все это. Весь этот потрясающий день.

Какое-то время мы молча созерцали пейзаж.

– Думаете, мистер Либерман не заметит, что мы не уехали? – спросила я.

– Можно спрятаться под кроватями, если он придет нас искать. – Питер протянул мне сигарету, и я подумала о его губах, в которых она побывала, прежде чем взяла ее своими.

– Мы можем накинуть на головы простыни и напугать его, чтобы он убрался, – заметила Кара.

– К сентябрю он вообще забудет, что покупал дом в Гэмпшире, – добавил Питер.

Я передала сигарету Каре.

– Может, вернемся тем путем, через лес? – Кара кивнула в сторону, где скрылись олени.

Сигарета совершила еще один круг, и мы двинулись через луг вниз.

Под деревьями оказалось прохладнее, земля была сухая, заросшая папоротником и полная кроличьих нор. Мы совсем чуть-чуть углубились в лес и вдруг ощутили тухловато-мускусную вонь. Поглядывая друг на друга, мы сморщили носы, но продолжили идти вперед.

Лис попался в капкан, изуродовавший его переднюю левую лапу. Он испуганно съежился, завидев нас, и поджал хвост. Вокруг его рта была кровь, и мне не хотелось думать о том, что он делал, пытаясь освободиться. Запах был очень едкий, и я предположила, что его выделили какие-то железы лиса, когда тот попал в ловушку.

– Я думала, такие капканы теперь запрещены, – заметила я.

Кара осторожно приблизилась, и лис стал подпрыгивать, извиваясь вокруг металлических зубьев капкана и своей плененной лапы и издавая пронзительное паническое тявканье.

– Запрещены, – мрачно подтвердил Питер.

Кара опустилась на корточки.

– Ш-ш-ш, – сказала она лису.

– Держись подальше, – посоветовал Питер. – Они невероятно больно кусаются.

– Ш-ш-ш, – повторила она.

И лис снова лег на землю, опустив нос, насторожив уши и наблюдая за ней. Плечо пойманной лапы изогнулось под неестественным углом.

– Он слишком серьезно ранен, – произнес Питер. – Отойди.

– Помоги мне открыть капкан. – Кара протянула руку к лису, который теперь успокоился – по крайней мере, стал дышать не так часто.

– Даже если мы сумеем открыть, он не выживет. Я уже такое видел. Мы ему не поможем.

– Ничего, ничего, – утешающе ворковала Кара, обращаясь к пленнику, и янтарные глаза следили за ней.

Кара поднесла к его носу ладонь: я видела, как точно так же делают с лошадьми, которые катают туристов в экипажах по Гайд-парку.

– Мы не можем просто так его бросить, – сказала я, и Питер посмотрел на меня, плотно сжав губы.

Я знала, о чем он думает. И я протянула ему нож для образцов, который по-прежнему носила в ножнах, прикрепленных к поясу шортов, купленных в магазине «Армия и флот».

Питер присел между Карой и капканом и перерезал лису глотку. Животное не издало ни звука.

Но Кара вскрикнула:

– Нет!

Она толкнула Питера, и тот с корточек повалился в папоротник. Я в ужасе смотрела, как она прижимает руки к шее лиса и как между ее пальцами толчками сочится звериная кровь: один толчок, другой, потом все медленнее. Когда она встала, ладони у нее были все вымазаны красным, и я даже на какую-то секунду подумала, что Питер и ее порезал.

– Сволочь ты, – произнесла она.

Питер сел на земле, согнув колени и глядя на нее снизу вверх. Лицо его выражало жалость и больше ничего.

– Я могла бы его спасти, – прошептала она.

Они смотрели друг на друга, словно соревнуясь – кто первый отведет взгляд.

– Нет, – ответил он. – Было уже слишком поздно.

Она развернулась и пошла прочь, потом побежала и исчезла из виду еще до того, как Питер успел подняться.

– Не надо нам пойти за ней? – спросила я.

– Нет. Оставим ее на какое-то время в покое. Так будет лучше. – Он сорвал несколько листьев папоротника и вытер мой нож, прежде чем вернуть его. – Спасибо. Не всякая женщина носит с собой нож. По крайней мере, среди моих знакомых женщин таких нет.

Я посмотрела на лиса. Его глаза уже остекленели, мышцы расслабились. Меня совсем не удивило, что смерть так быстро его изменила.

– А не надо нам его похоронить? – спросила я.

– Скоро кто-нибудь придет и съест его.

– По крайней мере, этот капкан уже захлопнулся, больше не сработает. Бедный старый лис.

Я отвернулась, чтобы он не видел, как я вытираю влагу под глазами. Мне хотелось и дальше выглядеть этакой женщиной с ножом – кем-то более стойким и умелым, чем Кара.

Мы некоторое время брели молча, а когда вышли из-за деревьев, оказалось, что мы ближе к огороду, чем я думала.

– Вы уже были на молочной ферме? – спросила я.

– Я думал, там все заколочено, – ответил Питер.

– А я отодрала одну панель обшивки. Могу вам показать, если хотите. Скорее всего, ее выстроили как еще одну садовую причуду, она слишком уж маленькая, чтобы приносить какую-то практическую пользу, но внутри все сделано потрясающе подробно. В центральной комнате сводчатый потолок, это своего рода уменьшенная копия обеденного зала, а на концах потолочных балок вырезаны пучки дубовых листьев. Там очень красиво.

– Судя по всему, да, – отозвался он, но я понимала, что он меня почти не слушает.

Мы приблизились к высокой кирпичной стене, окружавшей огород: к ней вела тропинка, по которой местный фермер гонял коров в парк и обратно. Мы дошли до угла – здесь тропа разветвлялась: слева был вход на огород и на ферму, а прямо – ворота в само поместье. Мы помедлили на этой развилке, и потом я двинулась налево, но Питер, прикрыв глаза от солнца, смотрел прямо.

– Вон она, – сказал он.

Вдали Кара стояла среди коров, которые, видимо, вернулись вместе с фермером, пока мы занимались лисом. Ощутив непривычную вспышку обиды, я поняла, что Питер все время, пока мы сюда шли, думал о Каре.

– Ничего, если я?.. – произнес он.

– Конечно-конечно. – Я старалась говорить весело. – Идите, вам надо к ней.

Не отвечая и не прощаясь, он перебрался через воротца и трусцой припустил к ней, громко ее окликая. Положив локти на верхнюю перекладину воротец, я увидела, как Кара развернулась, когда он к ней подбежал. Даже на таком расстоянии я заметила сердитое выражение ее лица. Она подняла руку, и я уже подумала, что на щеке у него может остаться кровавый след, но он поймал ее за кисть и притянул к себе. Она явно смягчилась, и он нагнул голову, чтобы поцеловать ее, и она ответила на поцелуй. А потом, словно пожалев о том, что сделал, Питер первым отстранился.

Я возвращалась тем же путем, каким мы пришли, свернув потом налево, к усыпальнице. На груди у каменных женщин обнаружились два букета увядающих маргариток и татарника, которые кто-то набрал в поле. Я не знала, кто их тут положил – Питер или Кара.

11

В эти линтонские вечера я многое узнала про вино. Я не имею в виду сорта винограда и марки напитков, хотя кое-какие из этих сведений тоже застряли в моей памяти: я имею в виду – сколько мне нужно этой жидкости, чтобы щеки у меня наливались приятным теплым зудением, какого ее количества достаточно, чтобы я стала развязнее в суставах и могла свободно говорить, и много ли кружек мне требуется, чтобы счесть себя очаровательной и остроумной. Я постепенно выяснила, какая доза обозначает для меня опасный переломный момент – и, соответственно, когда следует накрыть кружку рукой, показывая, что мне хватит. А вот Кара и Питер пили до тех пор, пока кто-нибудь из них не засыпал прямо за столом. Порой они напивались вдрызг, но никогда не становились при этом грубыми или сердитыми. Мы втроем болтали, пили, смеялись. Я никогда так много не смеялась, как в первые дни того августа. Впервые в жизни я не смотрела снаружи на сбившиеся в тесный круг чужие спины: теперь я пребывала внутри компании.

Я попросила Кару купить мне еще таблеток от головной боли, когда она в очередной раз покатила на велосипеде в город, и я выяснила, что, если спать до середины дня, этим долгим сном можно прогнать похмелье.

* * *

Во второе воскресенье августа я вытащила себя из постели и улизнула в церковь: я обнаружила, что от этой привычки трудно отказаться, даже если не выспалась. А еще я узнала, что в ранние утренние часы в низинах поместья висит туман, а трава – влажная от росы. В воздухе пахло кострами: этот край уже готовился к осени. Для меня так много переменилось с тех пор, как я в последний раз шла по этим аллеям под липами и тисами, что мне казалось – прошло не меньше месяца, хотя на самом деле минуло всего две недели. Утро словно приветствовало меня, и я чувствовала себя более легкой, более уверенной, я шла с высоко поднятой головой, готовая ко всему. Я села на ту же скамью, что и в прошлый раз, но не стала озираться, чтобы сосчитать прихожан или узнать, пришла ли Кара. Помоему, проповедь была приурочена к Преображению Господню, но чем дальше, тем тише говорил Виктор, и я поймала себя на том, что наклоняюсь вперед, чтобы уловить его слова о сияющем свете, о нимбах и о том, что во всех нас кроется потенциал, позволяющий нам измениться к лучшему, даже когда в жизни у нас все хуже не придумаешь. Я не услышала в его словах ни убежденности, ни убедительности. После проповеди он предложил нам безмолвно исповедаться, и я подумала: может быть, он думает, что мне это нужно? Как и все вокруг, я опустилась на колени, чтобы помолиться, и мысленно исповедалась в своих грехах, но я уже тогда сомневалась, что меня кто-то слышит.

После службы я направилась к задним воротам.

– Мисс Джеллико! – окликнул меня кто-то, и я, даже не оборачиваясь, знала, что это Виктор.

Он расположился на нижнем выступе той же гробницы, где мы сидели в прошлый раз, только теперь – с двумя стаканами воды.

– На одного человека меньше, чем в прошлое воскресенье, – отметил он.

– Кара не пришла, – сказала я. – Но она не в счет. Ваша паства ее все равно бы не пустила, правда? Разве что попить ее крови.

– На сей раз не Христовой?

Мы улыбнулись, глядя друг на друга.

– Я уже с ней познакомилась как полагается. С ней и с ее… с ее мужем Питером. Они очень милые. Вы не должны поддаваться ложному впечатлению.

Он издал какой-то горловой звук: казалось, он не согласен, но не решается объявить об этом вслух.

– Они обо мне всячески заботятся, готовят на меня, водят меня по дому, все показывают.

– В нем действительно так скверно, как кажется снаружи?

– Даже хуже. Камины выдраны, штукатурка осыпается, в стенах дыры, книги в библиотеке все заплесневели. В общем, довольно печальная картина.

– Видимо, да, – отозвался он.

– И знаете что? Кто-то вырезал все глаза у павлинов, которые нарисованы на обоях в голубой гостиной.

– Энуклеация. – Он отхлебнул воды.

– Извините?

– Хирургическое удаление глазного яблока.

Я невольно содрогнулась:

– Но кто мог такое сделать?

– Солдаты, которые там квартировали. Помирали со скуки, искали чем развлечься.

– Но вы же, наверное, тут не были в войну?

– Нет-нет. Я не имею в виду, что был в Линтонсе. Я почти всю войну учился. На медика.

Я сделала маленький глоток, ожидая продолжения. Пчела перелетела с одного цветка на другой. Я вспомнила черно-белую хронику: британские врачи, улыбаясь, курят вместе с перевязанными бойцами в госпитальных палатках. Я не стала его торопить.

Мы помолчали. Потом Виктор спросил:

– Можно мне вам кое-что рассказать, мисс Джеллико?

Я не знала, чем он хочет поделиться, но не была уверена, что мне хочется это услышать.

– Насчет Кары?

Он повернул голову и удивленно заглянул мне в лицо.

– Насчет меня.

Поднеся стакан ко рту, я наклонила его, но оказалось, что он уже опустел.

– Я не уверен насчет всего этого. – Он обвел рукой кладбище, церковь, аллею за ней. – Своего служения. Я бросил медицину, не доучился на последнем курсе. Я просто не мог… я думал, у меня есть призвание. Я думал, если я войду в ряды духовенства, не исключено, что это мне поможет. Я надеялся, что сам сумею помогать. А теперь я совсем в этом не убежден.

– Но ведь вы священник уже… сколько – двадцать лет?

– Четырнадцать лет, пять месяцев и три дня. Далеко не сразу проходишь рукоположение. Требуется много времени. Почти столько же, сколько нужно, чтобы выучиться на врача.

– Все равно, четырнадцать лет – это много. Вполне хватит, чтобы понять, что это не для вас.

– Думаете, если кто-то так долго чем-то был, он уже не может стать чем-то еще? Вы не слушали мою проповедь. – Он невесело рассмеялся.

– Нет, я слушала. Конечно, мы все можем измениться, мне просто кажется, что вам не надо так спешить.

– Вот как?

Мне было неловко от его взгляда: казалось, он видит все, что у меня внутри. Я постаралась прикрыть свое смущение банальностями:

– Но я уверена, что вы много делаете для своих прихожан. Городу нужен священник.

– Нужен ли? Я все надеюсь, что паствы станет совсем мало. Тогда мне самому не придется принимать решение. Его примут за меня.

– Может, вам лучше просто перейти куда-нибудь еще?

– Я не могу им помочь, – произнес он. – Не мог помочь силой медицины и не могу помочь силой веры. И вот еще что. Беда в том, что они хотят слишком большой помощи, слишком щедрого прощения. Иногда у меня такое ощущение, словно каждый из них откусывает от меня по кусочку, дюйм за дюймом, клетку за клеткой, пока наконец не наступит момент, когда – пуф-ф! – Он поднял руку, свел пальцы вместе и тут же растопырил их, словно что-то подбрасывая. – И то, что останется, воспарит. Иногда, мисс Джеллико, я ненавижу их. И их вечные нужды. Ну разве это не ужасно? Когда звонит телефон или кто-то стучится в дверь пастората, у меня внутри просто все обрывается и мне хочется только одного – спрятаться. Да-да, именно так: спрятаться от моей собственной паствы в моем собственном церковном дворе. Они жаждут прощения, но кто я такой, чтобы говорить им, что все будет хорошо?

* * *

Меня разбудили крики. Я лежала в постели и слушала: голос Кары, потом – голос Питера. Слов было не разобрать. Я попыталась снова уснуть, но раздались звуки, словно бы что-то бросали или сшибали со стола, с треском хлопнула дверь, по всему дому прогрохотали шаги. На террасе Кара кричала Питеру что-то по-итальянски, снизу вверх. Я вылезла из кровати, завернулась в одеяло и села на пол возле окна, прислонившись спиной к стене. Если уж они ведут себя так громко, можно и прислушаться. Впрочем, я не была уверена, что если они перейдут в ванную, то у меня хватит силы воли не поднимать половицу и не подсматривать за ними в глазок.

– Ну пожалуйста, давай не будем опять все это обсуждать, – взывал к ней Питер из дома.

– Ты никогда мне не верил! – откликнулась Кара.

– Возвращайся в кровать. – В голосе Питера слышалась усталость.

– Ты думал, это Падди, да? Ты всегда думал, что это Падди.

– Не важно, что я думал.

– Вот именно, не важно.

– Но ты же понимаешь, что это невозможно, – увещевал ее Питер сверху. Я чувствовала, что он пытается сдержаться. – Это просто мысль, она появилась у тебя в голове, ты сама не заметила как.

Казалось, его слова еще больше ее разъярили, и она завопила:

– А как насчет Марии? Как ты это объяснишь?

Я мельком подумала: кто такая эта Мария?

– Черт возьми, это просто сказка! – крикнул Питер. Она его все-таки рассердила. – Это выдумка. Там все неправда.

Видимо, после этого Кара в гневе удалилась: какое-то время раздавался только голос Питера, звавшего ее. Потом окно закрылось, и его шаги застучали по дому. Я вернулась в постель и больше ничего не слышала.

* * *

Оранжерея, выстроенная под прямым углом к дому, являла собой его маленькую стеклянную сестрицу. Шесть колонн ее портика были тоньше и не имели таких затейливых украшений, и ступени, ведущие к бывшему классическому саду-цветнику, – где живые изгороди одичали, а гравийные дорожки между ними заросли, – были более узкими и короткими. В библиотеке Британского музея я читала, что эта оранжерея стала первой теплицей, где дождевую воду с крыши направляли во внутренние колонны, чтобы потом поливать растения.

Питер не включил этот объект в маршрут своей экскурсии, и дверь оставалась на замке, так что мне удалось лишь заглянуть сквозь окна, заляпанные зеленым, чтобы полюбоваться на разбитые плитки пола и ржавеющие железные скамьи. А еще я увидела апельсиновое дерево. Лохматое и нестриженое. Оно было царем оранжереи. Оно вымахало до потолка – до пятнадцати футов. И порывалось расти дальше, словно Алиса в Стране чудес: его ветки уперлись в стекла, так что те треснули. Ствол был около шести дюймов в диаметре, и я решила, что этому дереву лет тридцать, а может, и все пятьдесят.

Я сидела на стене, окружавшей террасу, и зарисовывала восемь арочных окон строения, дорические колонны, двойные стеклянные двери. Мне следовало бы все это обмерить, записать количество разбитых стекол, отметить, какие секции безнадежно проржавели и нуждаются в замене: в общем, сделать архитектурный чертеж, а не какой-то эскиз, пытающийся уловить дух этого сооружения, его свет и тени, его историю. Но я уже перестала всерьез заниматься отчетом для мистера Либермана. Я больше не беспокоилась об этой работе и вообще почти не думала о ней. Иногда я для собственного удовольствия делала набросок какого-нибудь строения, но праздность Кары и Питера заразила меня, и обычно я не давала себе труда выполнять даже такие несложные действия.

– Питер заснул, – сообщила Кара, подходя ко мне сзади. – Ты знала, что он спит с ключами от дома под подушкой? Видимо, боится, как бы я не сбежала.

Я промолчала о том, что мы в саду, все двери наружу отперты и ничто не мешает ей укатить на велосипеде по аллее. Было три часа дня.

– Но смотри-ка! – Она вынула связку ключей из-за спины и позвенела ими. – Я двигалась очень-очень тихо. Я их вытаскивала по чуть-чуть, и мне удалось его не разбудить.

Она села рядом со мной на стену, свесив ноги, как и я, и посмотрела через мою руку на то, что я рисую.

– Как красиво, – заметила она.

Я отодвинула от себя альбомчик и перевела взгляд с него на оранжерею и обратно:

– Думаю, неплохо вышло.

Она предложила мне сигарету. Мои почему-то всегда мялись, и мы над этим неизменно посмеивались.

– Питер подумывает купить фотоаппарат, чтобы ему не нужно было делать никаких чертежей. Но эти штуки дорогие. – Она потерла пальцами, намекая на деньги.

– И потом, надо же будет проявлять пленку, – добавила я.

Мы слегка отклонились назад, задрав лица к солнцу, и сидели так, попыхивая сигаретами.

– Он вечно переживает насчет денег, – произнесла она. – Сколько стоит это, сколько стоит то. – При словах «это» и «то» она взмахивала сигаретой в воздухе. – Вечно жалуется, сколько ему приходится работать, а денег у нас все равно нет. Уверяет, что я их все трачу на еду. Но мои обеды ему нравятся.

Видимо, она забыла, что уже говорила мне это.

– Вот мы и торчим в Линтонсе, вместо того чтобы поселиться в городе – в том же «Хэрроу». Или снять какой-нибудь милый коттеджик. – Она сделала глубокую затяжку, словно готовясь к очередному спору. А ведь совсем недавно, когда мы стояли на верхнем конце луга, она утверждала, что не хочет отсюда никогда уезжать. – Но я знаю, на что он тратит свои деньги. На жену!

Последнее слово она произнесла с презрительной усмешкой – и ударила голыми пятками в кирпичи ограждения.

– Я уверена, что на тебя он тратит столько, сколько может.

Она не ответила: вряд ли мои слова произвели на нее особенно сильное впечатление. Помолчав, она сказала:

– Я беспокоюсь, Фрэн, как бы Питер не вернулся обратно.

– Обратно? Куда?

– К ней, к Мэллори. В один прекрасный день он очнется и поймет, что она способна дать ему то, чего я не могу.

– Я уверена, что этого не будет.

– Думаешь, он меня любит? Как по-твоему, он готов ради меня на все?

Я чуть-чуть помолчала, какое-то мгновение, и подавила в себе желание обернуться и посмотреть вверх, на окно их спальни.

– Конечно готов, – ответила я. – И он конечно тебя любит.

– Да, – отозвалась она. – Думаю, любит. Когда-нибудь мы поженимся, и у меня будет еще один ребенок. Даже два! Три!

Она рассмеялась. Перед нами поблескивал на солнце парк. Коровы снова паслись под кедром.

– Вам с Питером, наверное, нелегко было отдавать ребенка в приемную семью, – заметила я, пытаясь выудить из нее побольше. – Кто это был – мальчик или девочка?

Она сощурилась.

– Если ты не хочешь об этом говорить, ничего страшного, я все понимаю, – забормотала я, вцепившись в край стены руками и готовясь встретить вспышку гнева.

– Нет, я тебе расскажу, – заявила она. – Если ты правда хочешь знать. – И она швырнула окурок вниз, в сад. – Не помню, что я тебе в прошлый раз успела рассказать. Докуда я дошла?

– Вы с Питером поссорились в его зеленой машинке, и ты убежала, а он тебя нашел и привез обратно в Килласпи. – Я по-прежнему оставалась слишком стеснительной, поэтому ничего не сказала про раздевание.

– Ты очень внимательно слушала, – улыбнулась она. И продолжила свою историю: – Кажется, вскоре после того, как Питер уехал в тот раз, то есть уже во второй раз, я два-три дня провела в постели: мне нездоровилось. Пришло и прошло Рождество. Изабель никогда не любила сидеть с больными, так что она позволила Дермоду взять на себя все заботы обо мне, она всегда так поступала. Думаю, в ее детстве у них имелась в семье специальная детская горничная или нянька – еще прежде того, как детей отдавали гувернантке. Я ее не виню: так уж она воспитывалась. Дермод принес мне стакан севен-апа: мы его всегда пили, когда болели. Сначала он его разогревал, чтобы вышли пузырьки, а потом нес мне наверх вместе с вареным яйцом или тостом. Но я не могла ничего есть. Он спросил, явились ли ко мне гости, и я думала, что он имеет в виду – Питер внизу, и чуть не выскочила из постели, хотя чувствовала, что меня вот-вот стошнит. Думаю, у меня был жуткий вид. Но тут я поняла, что он имел в виду месячные, и тут поняла, что их не было, хотя, безусловно, их обычное время уже прошло. Изабель тоже догадалась, в чем дело: за завтраком она увидела, какое у меня изможденное лицо, к тому же я хотела только спать и больше ничего. Мы толком не разговаривали. Она просто поджала губы и предложила устроить свадьбу месяца на два пораньше. Что я могла поделать? Я и с этим планом согласилась.

Но я не могла с ней это обсуждать, так что отправилась к отцу Крегу, но у него не нашлось для меня ответов. Он сказал: то, что я предполагаю, кощунственно. Ну и велел мне, как всегда, несколько раз прочесть «Аве Марию». Когда мне стало получше, я опять начала работать у мисс Лэндерс, писала за нее письма, читала ей вслух журнал, а потом шла домой, сразу поднималась к себе и плакала. Я подумывала тогда покончить со всем, но не могла так поступить с ребенком. Конечно, я думала и о том, чтобы убежать, но в итоге решила, что мне остается только выйти за Падди.

Однажды, уже в январе, в середине дня, возле коттеджа мисс Лэндерс меня подкараулил Питер на своей машине. Сказал, что попросил Мэллори дать ему развод. Я ответила, что он опоздал и что я выхожу замуж за Падди. Он уговаривал меня сесть к нему, чтобы мы спокойно все обсудили или чтобы он хотя бы просто отвез меня домой, но я не соглашалась. Так он и тянулся за мной всю дорогу до Килласпи, словно его машина – катафалк, а я – похоронный агент.

Там он прошел в дом, я не могла его остановить. Изабель к тому времени уже отчаялась от него хоть чего-нибудь добиться, но держалась с ним любезно: спросила, не желает ли он чаю, и позвала Дермода. Потом мы втроем сидели в гостиной и вели вежливую беседу. В жизни не чувствовала себя такой несчастной. Изабель мимоходом сообщила ему, что мою свадьбу решили устроить пораньше. Она ворчала насчет расходов: почему, мол, семья невесты должна за все платить. Питер сначала не понял, почему мы торопимся со свадьбой, а у Изабель хватило вежливости не объяснять, но он все время поглядывал на мой живот, пока я наконец не призналась, что беременна, и Изабель выпрямилась в кресле, словно не догадывалась, а Питер пришел в ярость. «Ты его любишь?» – спросил он про Падди. Я не хотела это обсуждать, мне казалось, что такой разговор ни к чему не приведет. Я уже несколько недель обдумывала, что в этой ситуации можно сделать, и мне казалось, что путь у меня только один. И тут все было не так просто, все совсем не сводилось к ответу, люблю ли я Падди или нет. Но Питер принял мое молчание за отрицательный ответ, протянул ко мне руку и сказал: «Что ж, тогда поедем со мной».

Кара вдруг подхватила связку ключей, которую положила сбоку, и встала:

– Хочешь сейчас посмотреть оранжерею?

– Подожди, – сказала я. – Я не понимаю. Кто был отец ребенка – Падди?

Я с трудом поднялась на ноги, но Кара уже прошла полтеррасы.

– О, Фрэнсис! – В ее голосе явственно слышалось раздражение. – Конечно нет! – крикнула она через плечо, тем самым завершая первое действие пьесы, опуская занавес и оставляя меня в ожидании второй половины рассказа.

В оранжерее было душно, в воздухе стояло множество запахов – растительности, почвы, перезрелых плодов. Сквозь листья, сквозь клейкий сок, капавший мне на кожу и одежду, я пробралась под ветками на середину, на более открытое пространство, где меня ждала Кара. Она не смотрела на меня, молча демонстрируя досаду – как экскурсовод перед туристами, которые вечно задают бессмысленные вопросы и постоянно отстают.

На полу, в различных стадиях разложения, лежали маленькие серые холмики, и я поняла, что это апельсины, что дерево годами плодоносило и роняло фрукты на каменные плитки: природа надеялась, что какие-то семена прорастут. Я помахала рукой перед лицом, чтобы отогнать мушек и ос, жужжавших вокруг гниющих плодов. В оранжерее не нашлось ни единого саженца апельсина: главное дерево забирало себе всю воду и свет. Но тут росло и кое-что другое: по полу змеился вьюнок, а всю заднюю стену, сделанную из кирпича, когда-то побеленную и покрытую подпорками-шпалерами, занимали огромные мохнатые плети плюща, почти скрывавшие ее под собой. Многие из железных сидений вдоль стен помещения проржавели насквозь, и в каменном покрытии пола зияли дыры: видимо, когда-то под полом шли отопительные трубы, снабжавшие оранжерею теплом.

– Осторожно, – предупредила я Кару, – ноги береги! – Под моими туфлями хрустели осколки стекла – там, где несколько разбитых окон в крыше провалились внутрь. – Может, тебе лучше обувь надеть?

– Все в порядке, – отозвалась Кара, шагая дальше с таким видом, словно ей ничто не могло повредить.

– Как дерево ухитрилось выжить, за ним ведь никто не ухаживал? – Я пыталась втянуть ее в беседу о пустяках, чтобы отвлечь от желания поссориться, которое – я была уверена – в ней закипало.

Она резким движением головы показала на то место, где сломанные желоба свисали с потолка:

– Нашло способ. Все всегда найдет способ выжить, если он есть.

– Видно, сюда проникал дождь и поливал его, – предположила я. – Смотри-ка, тут на ветках еще остались апельсины. – Я указала пальцем, и она бросила взгляд в ту сторону – на три округлых плода с выщербленной шкуркой, почти утративших форму. – Это горький апельсин, померанец. Citrus aurantium.

– Я недавно один попробовала, – сообщила Кара. – У них не очень-то приятный вкус.

– Скорее всего, эти уже старые и немного высохли. Их надо было снять несколько месяцев назад. Если из них удастся выжать хоть какой-то сок, придется добавить побольше сахара. Кажется, из них в основном делают мармелад.

– Вчера я тут еще кое-что нашла. Кроме апельсинов. Хочешь посмотреть? – Голос у нее по-прежнему звучал сердито.

– Ну конечно. Пожалуйста. – Я же говорила так, словно пыталась отвлечь ребенка, готового раскапризничаться.

Она привела меня к дальнему углу у задней стены. Плющ кольцами и прядями свешивался с потолка. Кара сдвинула его в сторону.

– Смотри, – показала она.

– Что тут такое?

Я увидела часть кирпичной стены, поверх которой скрещивались стебли плюща, опутанные паутиной с застрявшими в ней опавшими листьями, не успевшими долететь до пола.

– Смотри внимательней, – произнесла она.

За всем этим плющом я разглядела притолоку деревянной двери. Оборвав зеленые листья и сравнительно мягкие веточки, я обнажила ее сильнее: показались металлическая пластинка врезного замка и нижняя петля. Вместе мы принялись выдергивать плющ, пока над дверью не показалась табличка, где кто-то от руки написал краской: «Музей».

12

Кара, после того как мы с ней обнаружили табличку и замочную скважину, перепробовала все ключи со связки, которую вытащила у Питера из-под подушки, но ни один не подошел. Я даже испытала облегчение, хотя не могла бы четко объяснить почему. Если за этой дверью нечто таилось столько лет, что поверх нее так густо разросся плющ, мне было как-то боязно открывать ее теперь. Но Кару очень воодушевила эта находка, и она помчалась будить Питера. А я, пока ее нет, прильнула к замочной скважине, хотя это вызывало у меня точно такое же беспокойство, с каким я наклонялась к глазку в полу своей ванной. Я храбрилась, готовясь увидеть неизвестно что. Но то, что пряталось с другой стороны двери, не пожелало явить себя. В скважине я обнаружила только темноту.

Питер и Кара вернулись с пилой-ножовкой и еще одной связкой ключей: она хранилась в подвальной кухне. Ни один из этих ключей тоже не отпер дверь, так что Питер стал перепиливать стволы плюща, некоторые толщиной с его запястье, и потом они вдвоем бешено рвали и ломали их, хохоча, когда длинные плети отваливались от деревянной поверхности двери и окружавшего ее кирпича.

– Как-то я насчет этого не уверена, – пробормотала я, но они не остановились.

Некоторое время Питер тыкал в замочную скважину обрезками проволоки, а Кара за этим наблюдала. Разумеется, я давно могла бы пойти заняться чем-нибудь еще, но я знала: если уж они сумеют открыть эту дверь, мне нужно самой увидеть, что за ней, и убедиться, что мой непонятный страх не имеет под собой никаких разумных оснований.

Проведя десять минут на коленях, Питер поднялся и пнул дверь ногой. Я подумала, что сейчас она откроется, но не тут-то было. Он молча удалился и вскоре принес кувалду.

Встав боком к двери музея, он принял позицию поустойчивее и напрягся.

Я взглянула на Кару. На ее высунувшееся из-под платья голое плечо опустился лист. Я шагнула к ней, чтобы его смахнуть, но тут лист раскрыл свои зубчатые крылья, и явившаяся бабочка показала свои красные и черные отметинки. Глядя на ее суставчатые лапки, вцепившиеся в кожу Кары и подрагивающие крошечными движениями, чтобы удержать равновесие, я вдруг осознала насекомую природу этой штуки: ее помахивающие туда-сюда антенны, ее мохнатую грудку, ее пульсирующее брюшко, ее фасетчатый глаз, фиксирующий тысячу изображений меня. Она раскрыла ротовую впадинку, развернула хоботок и попробовала кожу Кары на вкус.

Питер взмахнул молотком, и бабочка, попавшая в вертикальный поток этого движения, тут же снялась с плеча Кары и взлетела вверх, беспорядочно шевеля ножками и подрагивая брюшком, словно куколка, которой она когда-то была.

– Как-то я не знаю насчет этого, – проговорила я, пока Питер прицеливался кувалдой.

– Фрэнсис? – Кара взяла меня под руку.

– Не подходите, – велел Питер, хотя мы обе не сдвинулись с места.

– Мы могли бы написать мистеру Либерману, спросить его про ключ, – заметила я.

– Фрэнсис? – повторила Кара с той же интонацией.

– Или послать ему телеграмму. Кара могла бы съездить в город на велосипеде. Правда, Кара?

– Ты можешь хоть секунду послушать?

Ее кисть сжимала мою руку сквозь блузку, щипала мою кожу. Я попыталась стряхнуть ее. Мне хотелось привлечь внимание Питера, а не Кары.

– Остановитесь! – крикнула я.

– Подожди, – сказала Кара. – Ты ничего не поняла в той моей истории, в том, что я тебе рассказала на стене.

Она говорила негромко. Питер крякнул, снова размахиваясь, заводя кувалду за спину и скручиваясь так, чтобы она ринулась вперед под действием собственного веса. Она ударилась в дверь под самым замком. Вокруг нас посыпались чешуйки старой краски и мертвые листья. В другом углу зазвенело разбитое стекло.

– Пожалуйста! – попросила я. – По-моему, лучше нам не надо.

Я шагнула к нему, но не встала между молотком и дверью. У меня не хватило на это смелости.

– Фрэн, – позвала Кара. Я повернулась и наконец сообразила: она хочет мне сказать что-то срочное. – Ты плохо слушала.

Я не понимала, что она имеет в виду. И она это явно чувствовала.

– Насчет ребенка. – Она произнесла это шепотом, хотя шептать было не обязательно – Питер не обращал на нас никакого внимания.

– Что такое? – Я пыталась осознать ее слова.

– Ты спрашивала, кто отец – Падди или нет.

Я не сразу вернулась мыслями к той истории и глянула на Питера, вспомнив ее рассказ о том, как он раздевал ее в машине после того, как она убежала под дождь.

– Нет, – произнесла она. – С Питером я тоже не спала. У этого ребенка не было отца.

– Что ты хочешь сказать? – Одним глазом я косилась на дверь музея. – Как это – не было отца?

– Никакого отца, – подтвердила она. – Я была девственницей.

Я смущенно рассмеялась: может, это очередная шутка, которую я не поняла?

– Ты должна мне поверить. – Казалось, она очень старается, чтобы я смотрела ей в лицо, чтобы я сосредоточилась на ее словах. – Мы же друзья, правда? Друзья же именно это и делают? Слушают и верят?

Я уже собиралась сказать, что в ее словах нет никакого смысла и что она явно ошибается, но тут Питер снова обрушил кувалду на дверь, и та на сей раз подалась – с металлическим скрежетом, с треском расщепленной древесины.

* * *

– Что вы сделали? – спрашивает Виктор.

Я устала. Я хочу, чтобы он ушел. Мне все они надоели.

– Мы вскрыли музей. – Я надеюсь, что это вынудит его заткнуться.

– Но после этого… что случилось дальше?

Он настойчив – что есть, то есть. И я знаю: он хочет чего-то такого, что сам считает правильным. Надо мне быть с ним подобрее.

– Как-то я читала одну научную статью на тему вины и… тяжести, – говорю я и делаю паузу. Подняв брови, он ждет, что я продолжу. Я уступаю – слетаю вниз со своего насеста старой-пташки-с-характером. – Насчет того, что вина – это большая тяжесть, которую трудно нести, понимаете?

– Бремя вины? – уточняет он.

– Именно так.

Хороший человек.

Участников исследования – американских и канадских студентов – спрашивали, ощущают ли они себя физически более тяжелыми после того, как подумают о каких-то неэтичных поступках. Меня не удивляет, что они это действительно ощущали. Я сейчас тяжелее, чем когда впервые встретилась с Виктором, хотя, если меня поставить на весы, я окажусь легче, теперь у меня воробьиные косточки, прибавьте к этому заостренное личико с носиком как клюв, мне только перьев не хватает. Но я не та почти сорокалетняя женщина, что жила в Линтонсе: при всей своей тяжеловесности она была слабовольная, ее легко было вести за собой. Теперь-то я знаю, что у всех у нас есть способность преображать себя.

Но я вижу, что Виктор не услышал меня, – а может, я не произнесла эти слова вслух, – потому что он уже снова взял свою книгу, и теперь мои глаза слипаются. Мне надо было сказать: пусть то, что спрятано, останется спрятанным. Не будите спящего пса и тому подобное. Если бы тогда я была той женщиной, которой стала сейчас, я бы с криками втиснулась между кувалдой и дверью в тот день, когда Питер открывал музей.

* * *

Когда Питер открыл музей, Кара выпустила мою руку.

– Погоди, – сказала я. – Что ты…

Я потянулась к ней, чтобы удержать и спросить, что она имеет в виду, но она стряхнула мою руку и двинулась вперед – и я пошла следом, чтобы не отстать. В зеленоватом свете, проникавшем сквозь дверь оранжереи, виднелись какие-то мрачные серые глыбины – выше нашего роста. Мы остановились, разглядывая их. В лицо мне подуло ветерком: теплое воздушное течение, которому неоткуда было здесь взяться. Что-то вроде странных дуновений, которые проносятся вниз по эскалаторам и по туннелям лондонского метро, даже когда никакой поезд не приближается. Ветерок пах стариной: лавандовым маслом, карболовым мылом, лаком для полировки мебели.

Он оставлял после себя какую-то затхлую, пыльную, немного химическую вонь, словно здесь что-то хранили в формалине. Кара первой стянула одно из покрывал (в сумеречном свете поднялась пыль), под которым обнаружились не горы земли, или камня, или чего-то еще, созданного природой, а мебель: обеденные столы, столики для закусок, конторки, стулья – все это громоздилось друг на друге. Тот, кто их сюда засунул, явно торопился. Сваленные вместе кроватные изголовья и картины, диваны и лампы, статуи, какая-то шифоньерка – все то, что (как я догадалась) семейство Линтон любило, ценило и сочло достойным того, чтобы спрятать здесь, когда дом поступил в распоряжение армии. Видимо, эта комната и ее содержимое оставались забыты и никем не обнаружены на протяжении почти тридцати лет.

В кирпичных стенах не проделали ни одного окна, но Питер нашел шест, управлявший потолочными жалюзи, и впустил побольше зеленоватого свечения через стеклянный фонарь крыши.

Кара медленно пробиралась вперед по узкому проходу между штабелей мебели и шкафов, поставленных вдоль стен. В одном шкафу находились сотни фигурок из слоновой кости (шары-головоломки, драконы и прочее и прочее), в другом – небольшие окаменелости (аммониты и трилобиты), в третьем рядами стояли крошечные головы, с зашитыми веками, со сморщившейся, иссохшей, побуревшей кожей и длинными волосами. Открыв дверцу, Кара достала одну из них – в ее ладони она казалась необычно крупным лесным орехом – и, восклицая, изумлялась жизнеподобию черт, пока Питер, протиснувшись между нами, не заявил, что это настоящая. Содрогнувшись, Кара положила ее на место.

– Что ты имела в виду? – прошептала я. – Невозможно же завести ребенка без… – Я была порядочная ханжа и не знала, какое слово лучше употребить.

– Так уж и невозможно? – шутливо отозвалась она. – По-моему, даже англиканская церковь верит в непорочное зачатие, разве нет?

– Но тут другое. Вы с Питером… Может, ты ошиблась, – неуверенно закончила я.

– Почему другое? У меня не было секса.

Она подняла крышку миниатюрной шкатулочки с инкрустацией из слоновой кости или жемчуга, и заиграл вальс. Внутри лежало кольцо, черное, с золотистыми знаками по окружности и тусклым бриллиантом. Надев его на палец, на котором когда-то сидело ее обручальное кольцо, она повертела кистью.

– Посмотри-ка. – Она подняла руку, показывая мне перстень. – Изумительная вещь, правда?

Но я не могла смотреть на кольцо. Я не сводила с нее глаз, пытаясь разобраться, что же она за женщина. Врунья или святая?

– О, Фрэн. Прости, – сказала она, увидев выражение моего лица. Она закрыла шкатулку, и мелодия умолкла. – Мне просто нужно, чтобы ты мне поверила. Питер не разрешает мне об этом говорить. И о том, что случилось дальше. Как будто ребенка никогда и не было. Ты сама знаешь, какой он – Питер.

– Что вы с ней нашли? – Питер вернулся, и вид у него был возбужденный. – Невероятно, а?

Я пропустила их вперед, и они двинулись дальше бок о бок, заглядывая в новые и новые шкафчики и ящички.

Открыв защелку дверцы одного из буфетов, я увидела внутри несколько полок с медицинскими сосудами, наполненными желтоватой жидкостью. Здесь хранились образцы с пометками: Bos taurus, Prionus, Bupestris. Я брала в руки банку за банкой, изучала, даже толком не понимая, на что смотрю: я пыталась понять, как возможно то, о чем рассказала Кара. Может, был еще какой-то мужчина, о котором она не упоминала. На следующем ярлыке значилось Homo, я мельком заметила мягкую кремовую плоть, прижавшуюся к стеклу, – и тут же задвинула склянку обратно и толчком захлопнула дверцы буфета.

Питер с Карой тем временем вытащили из упаковочных ящиков, набитых соломой, китайские вазы, скульптуру Геракла (насколько я его признала), держащего за спиной три яблока. В других ящиках обнаружилось немалое количество кривых мечей. На шкафах стояли стеклянные куполки с чучелами животных: сотни крошечных птичек, неподвижных и тем не менее словно в ужасе спасающихся от орла, который вечно парит над ними. Никого из них он никогда не сумел бы поймать – и все-таки они уже были мертвы. Я увидела белок, рыб, пару экзотических ящериц с ощетиненными, оборчатыми шейными пластинами, с пастями, приоткрытыми в неслышном шипении. Взрослый медведь гризли стоял на задних лапах, оскалив клыки. Я похлопала его по шкуре, проходя мимо.

– Не бойся, парень, – шепнула я ему. – Мы тебя не долго будем тревожить.

Комната тянулась и тянулась, и не было конца трофеям коллекционеров и фамильному имуществу. Открыв небольшой кожаный несессер, я обнаружила в нем баночки засохшего крема и серебряную щетку для волос с застрявшими в ней длинными седыми нитями. Я быстро его захлопнула.

Питер присвистнул:

– Эта штуковина стоит кучу денег.

Он поднял статуэтку кошки, сидящей выпрямившись на деревянной подставке, хвост вокруг лап, уши прижаты. Питер взвесил ее на руке.

– Бронза. Египет. Возможно, Двадцать шестая династия.

– Мистер Либерман будет в восторге, – заметила я, пробираясь к нему.

Питер глянул на меня:

– Вы же не хотите, чтобы все это отправили в Америку? Я-то думал, вы против. И потом, никакая из этих вещиц не значится в инвентарной описи, Фрэн. По крайней мере, в моей. И в вашей тоже, полагаю.

Он поставил кошку на высокий комод, и она надменно воззрилась на нас оттуда.

Наверное, это и был тот момент, когда я могла бы сказать: никакие из этих вещей нам не принадлежат, все это принадлежит мистеру Либерману или наследникам Доротеи Линтон, если Виктор сумеет их разыскать. Но я промолчала.

У моих ног лежал плоский футляр. Опустившись на корточки, я открыла его, чтобы не смотреть в лицо Питеру, нехотя соглашаясь с его мыслями, – как будто, избегая его взгляда, я могла избежать сообщничества. Внутренняя поверхность футляра оказалась устлана лиловым бархатом и имела углубления, словно для хранения разобранного на части музыкального инструмента. От этой штуки пахло деревом и канифолью. Я вытащила одну из секций – черную трубку. Я даже не потрудилась присмотреться, что это такое. Я все думала, как бы спросить Питера о том, что мне рассказала Кара.

Питер взял этот предмет у меня из рук.

– Телескоп, – пояснил он, и я побледнела. – Настоящее чудо. – Он раздвинул все три трубки прибора и навел объектив на дальний конец помещения, где Кара один за другим выдвигала ящики большого гардероба. – Превосходно. – Непонятно было, о чем он – о Каре или о качестве оптики. – Держите. – И протянул телескоп мне.

– Нет… спасибо.

Мне не хотелось прижиматься глазом к линзе в присутствии Питера: я словно бы опасалась, что это действие подскажет им, как я подсматривала за ним и Карой с помощью подобной трубки.

– Давайте же. Он великолепно сделан.

– Я не могу закрывать только один глаз, – заявила я. – Не умею подмигивать.

– Правда? Любопытно.

Встав у меня за спиной, он прикрыл ладонью мой левый глаз. Взяв телескоп, я поднесла его к правому, ощутив знакомый холодок металла. Так мы стояли, в этом неловком перевернутом полуобъятии, и у меня не оставалось выбора: пришлось посмотреть в окуляр.

– А теперь подкрутите, чтобы навести резкость, – посоветовал он.

– Вот так? – уточнила я, поворачивая трубку, хотя, конечно же, и сама знала, как эта штука работает.

Я крутила ее, пока в стеклянном кружке не показалось предельно четкое лицо Кары, прекрасное, заостренное в какую-то готическую стрельчатую арку под ее волосами.

Питер встал на колени над футляром.

– Смотрите, – сказал он, и я опустилась рядом с ним.

Я чувствовала биение крови в ушах, чувствовала, как от шеи к щекам поднимается румянец. Нас загораживал диван, и наши головы были так близко, что я ощущала запах его крема для бритья и слышала, как слегка поскрипывает его успевшая отрасти с утра щетина, когда он проводит рукой по щеке. Он уложил телескоп обратно в его выемку, и я хотела уже опустить крышку футляра.

– Подождите, – произнес он. – Одной детали не хватает. – Его пальцы нащупали пустое гнездо. – Она тут лежала, когда вы открыли? – Он поискал на полу, словно я обронила эту штуку. – Самая маленькая.

– Может, и лежала. Не знаю.

Я слишком быстро встала, и голова у меня закружилась. Я вдруг почувствовала, как здесь не хватает воздуха. Я не могла сказать ему, что знаю, где недостающая вещь.

– Набор обесценится, если одна часть пропадет. – Он снова внимательно осмотрел пол рядом с футляром. – Проклятье.

Я пошатнулась, и как раз в этот момент он глянул вверх.

– Фрэн, с вами все в порядке?

Он поднялся и взял меня за локоть, но я отстранилась. Кара уже перестала рыться в ящиках и теперь смотрела на нас. Комната начала темнеть по краям.

– Фрэн? – повторил он.

– Извините, – выговорила я. – Мне просто нужно глотнуть свежего воздуха.

Спотыкаясь, я выбралась из музея и побежала через оранжерею, не разбирая дороги, не зная, куда направляюсь. Изначальную структуру сада еще можно было различить из верхних окон дома, однако здесь, на уровне земли, все эти причудливые высоченные заросли мешали разглядеть план. Нагнув голову, я пробивалась вперед, ввинчиваясь между стволами и листьями, пока они не сомкнулись за моей спиной. Я протискивалась через них, словно двигаясь против течения, и, когда они поредели, я вышла к тайному центру зеленого лабиринта – круглому пруду. Я слышала, как Питер зовет меня с террасы, но я съежилась под живой изгородью, волнуясь, как бы он не отправился искать меня на чердаке. Положила ли я половицу в ванной на место? Конечно. Но теперь я представила, как он туда заходит и замечает, что одна половица не закреплена. Поднимает ее и видит недостающую трубку телескопа. А если я все-таки не положила доску на место? Надо ли мне пойти наверх и проверить? Успею ли я до него? Я в нерешительности выпрямилась. Еще раз услышала, как Питер меня зовет, и снова прижалась к зеленым стеблям. И не двигалась, пока не прошло несколько безмолвных минут. Только тогда я пробилась обратно сквозь всю эту зелень.

Я вбежала в дом, пронеслась по парадной лестнице наверх, к двери, обитой сукном. В ванной у меня никого не было, и половица, разумеется, лежала на месте. Выйдя и закрыв за собой дверь ванной комнаты, я схватила сумочку, валявшуюся в спальне. Этажом ниже я осторожно прокралась по коридору, ведущему к Каре и Питеру, и прижалась ухом к их двери, но из-за нее не доносилось ни звука. Я вошла в их гостиную, отыскала ручку и клочок бумаги и оставила записку на походном столе: «Уехала в Лондон. Не знаю, когда вернусь».

13

Я села в автобус, идущий от вокзала Ватерлоо на северо-запад, и вышла в Доллис-Хилле. Я могла бы воспользоваться метро, но мы с матерью обычно ездили в Лондоне на автобусе – когда уже не могли себе позволить такси. Мать говаривала, что, если случится авария, ей хочется иметь возможность видеть, как катится ее оторванная голова, а не разыскивать ее в потемках.

Меня не было всего две недели, но Лондон уже казался чужим. Или это я стала для него чужой.

Стоя в наползающей темноте возле дома 24 по Форрест-роуд, я думала о двух женщинах, которые почти тридцать лет жили тут в комнатах на верхнем этаже. Мою мать воспитали так, что она всегда имела определенные ожидания: пара слуг, приятный дом, любящий муж, один-два ребенка. И она считала, что все это получит, когда состоялась ее помолвка с богачом Лютером Джеллико, ее троюродным или четвероюродным братом. Но Лютер отложил свадьбу на два года, а потом еще, так что ей пришлось дожидаться, пока он вернется из Галли-поли[23]. Когда мне было десять лет, этот брак распался. Приемы в роскошном ноттинг-хиллском доме, одежда, сшитая на заказ, изысканные обеды, – все это кончилось. Мой отец переселил меня с матерью в небольшую квартиру на севере Лондона.

Мать называла это место «отдельными апартаментами», но дом 24 по Форрест-роуд не до конца разделили на части, так что парадный вход у нас оставался общим с миссис Ли, соседкой снизу. То же самое касалось котельной и водопровода. На кухне громоздилась ванна, которую при необходимости превращали в стол – накрывая крышкой. На то, чтобы наполнить ванну горячей водой, уходил целый котел, о чем миссис Ли любила кричать нам наверх. У нас с матерью была одна спальня на двоих, в передней части дома. И одна кровать на двоих. Вторая спальня была забита мебелью и одеждой, привезенными матерью из Ноттинг-Хилла.

Я поднялась к подъезду по дорожке и заглянула в прорезь для почты на входной двери, но различила лишь кусок перил и свет, проникавший через кухонное окно миссис Ли. Я надеялась ощутить радость от возвращения или хоть ностальгию, но с таким же успехом я могла заглядывать в чей-то чужой дом. И я поняла, что теперь мне здесь не место.

Сев на автобус, идущий обратно в центр, я смотрела на семейства в освещенных окнах домов, мимо которых мы проезжали: вот мужчина в шлепанцах читает газету; вот девочка стоит коленками на диване, прижав нос к стеклу, и ждет, когда отец придет с работы; вот молодая женщина в кресле с прямой спинкой, на лице – мелькающие блики телевизора. Самые обычные жизни.

Сойдя где-то в Фицровии, я бродила по улицам, пока не наткнулась на небольшую гостиничку, которая показалась мне подходящей: по-видимому, не очень дорогая, но с недавно выстиранными тюлевыми занавесками, с чисто выметенными тремя ступеньками к входной двери. Внешний облик ее ничем не напоминал пансион, где я жила после смерти матери – прежде чем уехать из Лондона.

Хозяйка, похоже, мне обрадовалась. Показала номер на втором этаже: поднявшись, нужно было повернуть за угол и пройти по коридору, устланному ковром с цветочными узорами и освещенному в дальнем конце – благодаря арочному окну. Придержав дверь спальни, она продемонстрировала мне единственную маленькую кровать, втиснутую в угол, и гардероб – слишком узкий для того, чтобы разместить в нем перекладину с вешалками. Она назвала цену, и я ответила: «Очень хорошо», и потом она сказала, что мне придется провести тут не меньше двух ночей, потому что сейчас август, и я снова ответила: «Очень хорошо» и согласилась, что действительно хотела бы оба вечера обедать здесь в столовой, оба утра получать тут завтрак. Она указала на выключатель в коридоре: нажимаешь кнопку, и специальный таймер постепенно поднимает ее, пока она не щелкнет и свет не погаснет. Заодно она распахнула передо мной ванную комнату, располагавшуюся ближе к лестнице. Все было опрятное, аккуратное, чистое.

Когда я спустилась вниз, столовая, находившаяся в передней части дома, пустовала, хотя я слышала, как люди приходят и уходят через парадную дверь, поднимаются и спускаются по лестнице. Еда была так себе, но я проглотила все три блюда: паштет из печенки, крошившийся под ножом, пресное куриное фрикасе, вазочку мороженого с размякшей вафлей. Я представила себе, как Кара в Линтонсе готовит обед и как потом они вдвоем, без меня, сидят в темноте на ступеньках портика, и в жестяных кружках у них вино, и они болтают про музей и про свои находки. Я уже убедила себя, что между мною и недостающей частью телескопа невозможно выстроить какую-то связь, что теперь у них не больше, чем прежде, поводов узнать, что эта трубка прячется под половицей. И еще я успела решить, что обязательно выдерну ее, как только вернусь. Я воображала, как они закуривают и обсуждают, что делать со всеми этими штуками, которые лежат в музее. Кара наверняка убедит Питера дать телеграмму мистеру Либерману. Снова сосредоточившись на окружавшей меня безотрадной обстановке, я ощутила, как меня охватывает тоска по дому, и поспешила покинуть столовую. Поднявшись наверх, я разделась, развесила одежду на крючках гардероба, поставила туфли в промежуток между кроватью и стеной – одну за другой, пятку к носку. Вернулись другие постояльцы, и до меня донеслись обрывки разговоров, но я, видимо, очень вымоталась, потому что провалилась в сон и проснулась только под конец завтрака и обнаружила в столовой только пустые чашки и грязные тарелки, оставшиеся после тех гостей, которые поели до меня.

* * *

Я узнала женщину, которая сидела за столом дежурной у входа в Британский музей. Я улыбнулась, показывая ей свой пропуск, и спросила: «Как у вас сегодня дела?» – надеясь, что она поздоровается со мной, назвав по имени. Она кивнула, показав, что я могу пройти, и я поняла, что она меня не помнит. Я проследовала в круглый читальный зал.

Войдя, я подняла глаза на прекрасный купол потолка (я видела, как это делают туристы), пытаясь снова, как когда-то, испытать душевный подъем при мысли обо всех хранящихся тут книгах, при взгляде на все эти головы, склонившиеся над учеными занятиями, и надеясь обрести комфорт в знакомых звуках откашливаний и потягиваний носом. Ряды столов располагались как спицы колеса, расходясь от центра к полкам по кругу. Моя привычная спица указывала на три часа: обычно я сидела в предпоследнем кресле. Но в этот раз мое место уже освещала лампа, и над моим столом сгорбился какой-то мужчина. Я отыскала пустое кресло возле входа, куда просачивался уличный шум и сквозняк.

Заполняя карандашом знакомые формуляры, я заказала те же книги, которые изучала после того, как получила первое письмо от мистера Либермана. Я подумала, что могла пропустить упоминание о мосте или о его архитекторе. Ожидая своих книг, я поинтересовалась насчет старых номеров ирландских газет. Я уверяла себя, что мне просто любопытна история Кары, что я вовсе не проверяю, говорит ли она правду. Служитель за стойкой сообщил, что они хранятся в другом месте – в Колиндейле, но что сейчас этот филиал временно закрыт на ремонт. С его помощью я сумела удостовериться, что битлы действительно играли в Дублине в ноябре 1963 года, но я так и не нашла фотографию юной Кары с тушью, потекшей по щекам.

Когда принесли мои книги, оказалось, что я ничего не пропустила и что в них не упомянут никакой другой архитектор кроме тех, которых я уже отметила для себя и проверила по другим источникам. Но в одном из томов я более пристально изучила пару фотографий Линтонса, на которые в прошлый раз лишь мельком взглянула. На первом снимке женщина в эдвардианском платье[24] сидела за железным столиком под тем самым портиком, где мы с Карой и Питером завели обыкновение завтракать. На коленях у нее лежала собачка, а на лице застыло угрюмое выражение, свойственное всем, кому приходилось замирать перед камерой на заре фотографии. На столике стояли чашка, блюдце, чайник. Фото, конечно, было черно-белое, и я толком не могла разобрать узор на фарфоре. Интересно, подумала я, не Доротея ли это?

Открыв другую книгу и притворившись, что читаю, я взяла на колени сумочку и незаметно отправила первую книгу в ее отверстый зев. Сумочка отказывалась закрываться, и верхняя часть книги торчала из нее, но я все равно подхватила ее и направилась к выходу. Я так и ждала, что на плечо мне опустится предостерегающая длань, подтверждая, что меня заметили, что я существую. Но этого не произошло. Никто меня не остановил.

В тот вечер я оказалась единственным постояльцем в столовой, когда подали суп, но, как только я, усевшись за свой маленький столик, сервированный на одну персону, принялась за еду, явилась шумно извиняющаяся пара и некоторое время перебрасывалась шутками с хозяйкой, после чего та пустила их за столик у окна, хотя его накрыли на четверых. Женщина была пышная, с мощной грудью, с кольцом на каждом пальце, а мужчина – тоненький, с ввалившимися щеками и запавшими глазами.

– Вы только что приехали? – осведомилась женщина, и я не сразу поняла, что она обращается ко мне. Ложка с супом застыла у моего рта.

– Я просто в гости, – пробормотала я, снова наклоняясь к суповой чашке.

– И долго вы тут собираетесь пробыть? – спросила она. – Такая славная гостиница, правда, Джордж?

– Очень славная, – согласился он.

– Тихая и при этом удобная. Прямо у парадной двери столько всяких достопримечательностей. Мы могли бы вам некоторые из них показать, если хотите.

– Я тут проведу только еще одну ночь, – ответила я. – Но спасибо.

– Иногда дамам бывает трудновато, – заметила женщина. – Когда они путешествуют одни.

Мужчина задержал взгляд на своей спутнице, и я решила, что в ее словах кроется какой-то тайный смысл, который я не в состоянии уловить.

– Я вполне довольна своим собственным обществом, – произнесла я.

– Знаете, когда рядом никого, иногда можно почувствовать себя одиноко.

Мужчина избегал смотреть ей в глаза.

Хозяйка принесла им на подносе суп и выставила перед ними суповые чашки.

– Джоанна, – обратилась к ней женщина, – ваша вторая гостья присоединится к нашему столу. Нехорошо, когда леди ест одна.

– Замечательная мысль, – проговорила Джоанна, направляясь ко мне.

– Нет-нет, – возразила я, не выпуская ложку. – Мне очень хорошо, честное слово.

Джоанна поставила мою чашку на поднос и отнесла ее к их столу. Мне ничего не оставалось, кроме как последовать за ней и за чашкой, захватив с собой ложку.

– Лилиан. – Женщина протянула мне руку. – А это Джордж.

Мы пожали друг другу руки.

– Фрэнсис, – неохотно представилась я.

– В каком вы номере? – поинтересовалась Лилиан.

– В десятом.

– Слышишь, Джордж? – Обширная грудь Лилиан улеглась рядом с ее суповой тарелкой. – Прямо напротив твоего.

Пока я пыталась разобраться, какие между ними отношения, если они не муж и жена, Джордж пробурчал себе под нос:

– Прекрасно.

Он покончил со своим супом, и Джоанна, которая явно поджидала этого момента в коридоре, вновь подошла к столу. Джордж улыбнулся, и я заметила, что зубы у него так торчат из десен, что могут в любой момент с лязгом свалиться в его опустевшую суповую чашку. Может, еще не поздно сменить гостиницу?

Мы сражались с пережаренными отбивными, и все это время Лилиан рассказывала о соборе Святого Павла и о Национальной галерее, убеждая меня непременно посмотреть на «Венеру и Марса»[25].

– Любовь побеждает войну, – не поднимая взгляда, произнес Джордж скучающим голосом.

Остаток вечера я провела, представляя себе, как Питер и Кара курят на террасе и наблюдают за летучими мышами, которые врываются в крону тутового дерева и вылетают обратно.

Мне удалось сбежать из-за стола еще до того, как принесли десерт. В коридоре Джоанна объявила, что пудинг все равно поставят мне в счет, хоть я к нему даже не притронулась.

Добравшись до своей спальни, я подумала было закурить, но это казалось бессмысленным, когда рядом не дымят Питер и Кара. Я поспешила воспользоваться ванной, пока Лилиан, Джордж или какие-нибудь другие постояльцы не поднялись наверх. Я потерла зубы пальцем, побрызгала в лицо водой и потом промокнула его тремя квадратиками туалетной бумаги.

Кровать оказалась мягкой по сравнению с походной койкой, к которой я привыкла в Линтонсе. Белье было чистое. Лежа под верхней простыней, я смотрела в потолок. Сквозь тоненькие занавески окна, выходящего на дорогу, сочился болезненно-желтый свет уличного фонаря. Выбравшись из постели, я раздвинула их. Я успела забыть, как Лондон бьет в глаза по ночам. Мне хотелось вернуться в древесный сумрак между лесистыми уступами. Открыв окно, чтобы впустить хоть немного воздуха, я задернула занавески и вернулась в кровать. С улицы доносился шум: цокали высокие каблуки, топали сапоги, какой-то мужчина слишком громко что-то говорил, какая-то женщина хихикала, потом на тротуаре раздалось постукивание, источник которого я не могла определить, а позже где-то вдали послышались крики пьяного юнца. Я старалась не обращать на все это внимания. Иногда внутри самой гостиницы хлопали дверями или спускали воду в унитазе, кто-нибудь восклицал: «Спокойной ночи!» – хотя я не могла понять, кто это говорит. В трубах заклокотала вода, а потом снаружи раздался какой-то скрип, сопровождавшийся глухими ударами. Я представила себе, как мимо проходит человек на деревянной ноге.

В два часа ночи мне понадобилось в туалет. Я попыталась уснуть, игнорируя настойчивые позывы мочевого пузыря. В половине третьего я оделась и приложила ухо к стене, граничащей с соседним номером, пытаясь различить поскрипывание кроватных пружин, а потом прижалась ухом к двери – не слышно ли шагов. Но ничего и никого не услышала. Настырный блеск ночного города заставлял меня морщиться, но коридор оказался пуст, и я прошмыгнула за угол в ванную: таймер при кнопке неумолимо отсчитывал положенное мне время освещения, но я успела добраться до шнура выключателя, имевшегося в ванной. Сидя на унитазе, я глядела в потолок и старалась убедить организм выделить как можно больше жидкости, чтобы мне продержаться до утра. Здесь не было центральной точки, из которой распространялся свет, и потолок не был сводчатым и не имел потайного отверстия, сквозь которое любой обитатель верхней спальни мог посмотреть – и увидеть меня.

Выйдя из ванной, я нажала на коридорный выключатель. Едва я повернула за угол, лампочка у меня над головой погасла – как раз в тот момент, когда я заметила кого-то в конце коридора. Человек стоял у окна, и ему на плечи падал свет с улицы. Это был Джордж. Белый спальный халат свисал с его костлявой фигуры, и пояс был развязан – полы спереди расходились.

Я видела, чего он хочет. Он ожидал приглашения, понимающего кивка, и где-то во мне крылось нечто извращенное (моя потребность понести наказание за грехи, за то, что я пользовалась этой маленькой линзой под полом, за все остальное), нечто такое, что поднималось, как изжога, и заставляло меня сказать «да, да, да», придержать дверь в свой номер и пригласить Джорджа шагнуть внутрь. Он улыбнулся, и я снова увидела эти жуткие зубы, и я одна вошла к себе в номер и заперлась. До утра я не спала – лежала одетой поверх кровати с туфлей в руке, и ее каблук смотрел в сторону двери. Я вышла еще до завтрака, чтобы успеть на поезд и на автобус, которые отвезут меня обратно в Линтонс.

* * *

– Как Господь определяет, на ком ответственность за преступление? – спрашиваю я мужчину, который стоит возле моей кровати. – К примеру, если человек украдет немного еды, то он вор и именно он виновен? Или виноваты его родители, которые не научили его отличать добро от зла? Или общество, которое не помогло ему, когда он голодал без гроша в кармане?

Мужчина у моей кровати чисто выбрит, на нем брюки и пиджак, высокий воротничок куда-то делся.

– А если кажется, что виноват один, – продолжаю я, – а на самом деле виноват другой?

В руке у него планшет с листками, и я вытягиваю шею, чтобы посмотреть, потому что эта штука обычно висит в ногах моей кровати, и я хочу знать, не написано ли там ожидаемое время моего отбытия в мир иной. Ожидаемое время отправления… Смешно.

Мне хочется, чтобы он сказал: «Господь всеведущ» – или что-нибудь такое. Это был бы легкий ответ. Иногда он дает легкие ответы.

– Значит, вы еще сохранили чувство юмора, миссис Джеллико? – спрашивает мужчина.

И теперь я вижу, что он врач, а не викарий, и по голосу я слышу, что он – это на самом деле она. Так просто строить предположения. Это и помогло мне сюда попасть. Окно открыто, и я опускаю веки, слушая шум машин на магистрали. Как шум волн, которые бьются о каменистый берег.

* * *

Автобус вздыхает и отдувается, когда я высаживаюсь на окраине городка возле Линтонса. Мошки пляшут между длинными предвечерними тенями.

Я двигаюсь той же узкой дорогой, какой пришла сюда в конце июля, только на сей раз при мне лишь сумочка с украденной книгой. Останавливаюсь на том месте, которое рекомендовал мистер Либерман (призывая полюбоваться видом). Во мне успело вырасти отчаянное стремление вернуться домой (так я думала о Линтонсе, пока была в Лондоне), я сгорала от нетерпения, когда пересадка задерживалась, и меня злило, что автобус следует по деревням Гэмпшира каким-то нелепым кружным путем. Но теперь, глядя на этот дом, я прихожу в такую же панику, как и когда убегала отсюда. Нет, иудин глазок больше меня не волнует. Меня страшит мысль, что моя жизнь – вне моего контроля, что со мной может случиться все что угодно и я не сумею этому помешать.

Я подумала, не развернуться ли, не пойти ли обратно. Переночевать в «Хэрроу Инн», а утром снова сесть на автобус. Но куда мне ехать? Пока я терзалась сомнениями, между колоннами портика показалась Кара, вышедшая из дома. За ней следовал Питер. Он остановился за ее спиной, совсем рядом, и я вспомнила, каково это – когда он так близко, что ты чувствуешь его дыхание на своей шее, сзади: как тогда в музее. Кара взглянула туда, где я стояла и ждала. Я услышала ее восклицание, и через поля донеслось мое имя.

Я предпочла бы более сдержанное возвращение, чтобы успеть подняться к себе и привести все в нужный вид, но Питер, вздымая пыль на аллее, подъехал на машине забрать меня. Подкатив ко мне, он вышел и взял меня за руки – так, словно меня не было целый месяц.

– Я так рад, что вы вернулись, – произнес он, не переставая трясти мои руки. Он казался таким довольным, что я покраснела. – Кара обрадовалась, как ребенок, едва вас увидела. Ну же, залезайте.

Он принялся разглагольствовать о музее и Линтонсе, а как только мы сели в машину, завел мотор, но тут же выключил его.

– Видимо, вы хотите спросить… – Он смотрел прямо перед собой, держа руки на руле. Чувствовалось, что он с трудом подбирает слова. – Слушайте, если вы из-за этого уезжали, то не волнуйтесь, я все понимаю.

В горле у меня бился пульс. Может, они все-таки обнаружили глазок? Может, кто-то из них, лежа в ванной, углядел крошечный кружочек посреди потолка и позвал другого? Может, из подвала принесли стремянку и исследовали это отверстие снизу?

– Простите? – произнесла я.

– Кара мне сказала, что она с вами говорила как раз перед тем, как мы открыли музей.

– О-о, да. – Меня захлестнуло облегчение.

– Я вам уже говорил, когда мы беседовали в библиотеке: ей нравится выдумывать всякие вещи. Она склонна к фантазиям.

Мне показалось, что сам Питер не стал бы так о ней отзываться: возможно, он подхватил это выражение у одного из врачей, о которых он упоминал.

– К безобидным, – добавил он.

– Она это выдумала? Насчет ребенка?

– Да, – ответил он. И тут же спохватился: – Нет, не все.

Дрозд уселся на ограждение рядом с открытым окном машины, возле которого я сидела. Я ждала, чтобы он запел, но птица лишь наклонила голову – и улетела еще до того, как Питер заговорил снова.

– Ребенок был. Звали его Финн.

– Она мне не сказала имя.

Питер сжал руль. И спросил медленно и четко, словно с трудом извлекая каждое слово из каких-то своих глубин:

– Она сказала вам, что отец – не я?

– Она сказала, что отца вообще никакого не было.

Я опустила ладонь на рукав его рубашки.

– Я его любил, как своего. Мэллори – это моя жена, Кара же вам наверняка сказала, что я был женат?.. Что я женат. Мы с Мэллори не… мы не могли… иметь детей, я всегда об этом сожалел. Дом, в котором повсюду носится малыш, сразу как-то оживает, правда? Но Мэллори постепенно привыкла, что нас только двое, для нее это была легкая, комфортная жизнь. Может, слишком комфортная? Мы купили дом в Суррее, она и сейчас в нем живет. Думаю, она смирилась с тем, как между нами все сложилось: компаньоны, лучшие друзья, что-то такое. В любом случае я не знаю, какая бы из нее получилась мать. Ей это как-то не подходит, если вы меня понимаете.

Я кивнула, представляя себе светскую львицу, которую интересуют только приемы с коктейлями и вечерний бридж.

– Я не хотел снова влюбляться. В Каре тогда, в Ирландии, было что-то такое… Я пытался держаться от нее подальше, но в конце концов это оказалось невозможно. Я не мог перестать о ней думать. И я знаю, что это не оправдывает мой… поступок… то, что я ушел от жены. Но то, что случилось с Карой… это было неожиданно. Я не искал другую женщину, другую женщину… с ребенком.

Может быть, он почувствовал, что сказал достаточно, а может, ему хотелось оставить что-то невысказанным, он на какое-то время закрыл глаза, а когда открыл, то произнес:

– У Кары бывают кое-какие странные идеи. У нее туман в голове. Мы должны обращаться с ней мягко. Мы должны присматривать за ней.

Он выпрямился на своем сиденье и поглядел на меня.

– Вы же не хотите сказать, что она может причинить себе вред?

– Она все время мне напоминает о той сделке, о том соглашении, которое мы с ней заключили еще давным-давно. Но у нее не хватит духу кому-то причинить вред, что бы там она ни говорила. Мы просто должны проявлять осторожность.

– Что за соглашение?

– А, неважно. Парочки вечно друг другу что-нибудь такое говорят. Что-то вроде обещания, сами знаете.

Я не знала, но видела, что ему хочется свернуть этот разговор.

– Она считает, что ей нужно пострадать. Расплатиться за это.

– За то, что она отпустила Финна? – Я старалась употреблять те же слова, что и Кара – когда мы сидели на пирсе.

Питер сделал едва заметный кивок – микроскопический знак согласия.

– А кто отец?

– Тот подпасок в Ирландии.

– Но она… – Я осеклась, но все-таки продолжила: – Она так убедительно, так определенно твердила, что у них не было… что они не…

Я не могла при Питере произнести слово «секс», а выражение «заниматься любовью» казалось мне слишком романтичным для того щупанья у валков сена, которое описывала Кара.

– Мы все отлично знаем, что говорит Кара! – Он оторвал руки от руля и шмякнул по нему ладонями. Моя кисть слетела с его рукава и легла мне на колени раскрытой горстью вверх, точно жук, которого перевернули и оставили валяться на спине. – Она говорит это всем, кто соглашается слушать. Вам. И, наверное, последнему католическому пастору, который еще остался в Шотландии. И этому соседскому викарию. Она забеременела. У нее был секс в амбаре, или в коровнике, или не знаю где. И я не понимаю, почему она не может это признать. И никто из тех врачей, к которым я ее водил, тоже не понимает. Она никогда не будет довольствоваться жизнью незаметного человека. Это все проклятая церковь, это все паскудная религия. Ох уж эти религии! Все разумные человеческие существа знают, что это невозможно.

– Да, конечно, – отозвалась я. – Бедная Кара.

Недавно Кара почти убедила меня в правдивости своей истории. Теперь пришла очередь Питера, и я видела, что вела себя как дура. Конечно же, у этого ребенка имелся отец. И это явно был Падди.

Питер опустил лоб на руль и вздохнул.

– Простите. – Голос его звучал глухо. – Все это вас совершенно не касается, Фрэнни. Извините, если мы вас отпугнули.

Я втайне так и просияла, услышав это «Фрэнни».

– Не беспокойтесь, – ответила я. – То, что Кара говорила, тут ни при чем. Мне просто надо было ненадолго уехать, проветриться. И я хотела зайти в Лондоне в библиотеку – посмотреть, не найду ли еще чего-нибудь про этот мост.

Он опустил свое окно, и мимо нас пронесся ветерок, пахнущий жатвой.

– Значит, в здешней библиотеке вы не смогли ничего найти? Я ведь так и не починил балкон. Надеюсь, вы забрались наверх без происшествий.

– Без всяких происшествий, – заверила я. – Но я ничего не нашла.

В один из дней, когда они с Карой спали после ланча и нескольких бутылок вина, я действительно наведалась в линтонсскую библиотеку. Открыв дверь, я увидела, что прямо посреди комнаты, на вырванных из книг страницах, которые никто так и не удосужился убрать, сидит заяц. Французское окно, ведущее на террасу, оставалось раздвинутым, но заяц не повернулся и не удрал. Круглогрудый и большеногий, он недоброжелательно уставился на меня, пока я, не выпуская ручки двери, не отступила обратно в коридор и не закрыла дверь.

Питер взглянул на меня.

– Мы по вас скучали. Я по вас скучал.

Я словно почувствовала все свои внутренности – легкие, печень, сердце. Он взял мою руку, упавшую мне на колени, и сжал пальцы, и я была уверена, что он тоже ощущает биение крови в моем теле.

– Мы привыкли, что вы где-то рядом. В вас есть что-то такое, что смягчает и меня, и Кару. Какое-то успокоительное влияние.

Я смущенно рассмеялась:

– Меня и не было-то всего пару ночей.

Он тоже засмеялся, и очарование момента рассеялось.

– Конечно, – произнес Питер.

Он выпустил мою руку и завел машину. Выжав сцепление, он в три приема развернулся.

– Вы хорошо провели время в Лондоне? – спросил он. – Видимо, встретились там со старыми друзьями? Обязательно дайте мне свои рекомендации по части ресторанов, когда я в следующий раз соберусь в столицу. Вы наверняка знаете массу таких мест.

Когда мы почти доехали до дома, он заметил:

– Мы с Карой сгораем от нетерпения. У нас есть для вас кое-какие сюрпризы.

Мы приблизились к воротам, и я, нагнув голову, поглядела на Линтонс сквозь ветровое стекло. Восточный фасад выглядел все таким же аскетичным. Кто-то смотрел из чердачного окна, из комнаты напротив моей: бледный овал, глаза, рот и нос едва различимы, я даже не могла определить, женщина это или мужчина.

– Это Кара там, на чердаке? – спросила я, и Питер замедлил ход машины, чтобы тоже взглянуть наверх. Мои пальцы коснулись материнского медальона, висящего на шее, – холодного металлического сердца.

– Где? Вон она.

Одно из окон под моими было поднято, и Кара высунула голову наружу.

– Фрэнсис! Ты вернулась! – крикнула она.

Мы вышли из машины.

– Но кто-то был там наверху у окна, – сказала я Питеру. – В доме есть кто-то еще?

– Видимо, это какая-то игра света. Тут больше никого нет.

– Скорей! – позвала Кара.

Питер помахал, и я тоже – но слишком поздно, она уже успела нырнуть внутрь. Я захотела снова посмотреть, что там на чердаке, но была уже слишком близко к дому и не могла увидеть верхние окна.

Мы прошли через парадную дверь. Внутри стояла та же знакомая промозглость (несмотря на теплый вечер), и под ногами у меня привычно похрустывали обломки штукатурки. Питер первым двинулся по главной лестнице.

– Что же это? – спросила я. – Что за сюрприз?

На самом деле я не очень-то хотела это знать. Я хотела подняться прямо к себе на чердак и проверить, не трогал ли кто-то вещи, не вернулась ли подушка в ванну, не валяется ли на подоконнике еще одна дохлая мышь. Но с верхней лестничной площадки мы сразу свернули в коридор, ведущий к их комнатам.

– Вам надо закрыть глаза, – заметил Питер, когда мы подошли к их двери.

– Зачем? – спросила я. – Что там такое?

– Ладно вам, Фрэнни, не портите удовольствие.

Я зажмурилась, вытянув вперед руку с растопыренными пальцами. Питер приобнял меня за талию, и я отчетливо ощущала его тело, напрягшееся от возбуждения. Я услышала и почувствовала, как он открывает дверь в гостиную. И потом он подтолкнул меня вперед.

14

Я коплю вопросы для Виктора, чтобы задать ему, когда он вернется. А он вернется. Что он знает про синдзю? Верит ли в привидения? Возможно ли как-то оправдать убийство другого человека? Ведь это всегда плохо, это всегда грех, за который ты должен расплатиться? Сильно ли я изменилась? Узнал бы он меня, встретив на улице, – если бы, конечно, в моих мышцах хватало сил ходить?

Выдают ли наши поступки нашу натуру?

* * *

Я где-то видела ее раньше, но не могла вспомнить где и не знала, как ее зовут. Очки, крупная верхняя челюсть, сильно выступающая вперед, губная помада, которую она явно купила в аптеке и выбрала специально для такого случая. Ее лицо упорно торчало у меня в памяти. Словно зуд посреди спины, в том месте, до которого не дотянуться.

– Энн Бантинг, – ответила женщина, когда ее спросили об имени.

Один из мужчин, сидевших за деревянными столами со всеми этими записями, папками и книгами, спросил, кто она по профессии.

– Библиотекарь. – Ее губы задевали друг о друга, размазывая помаду.

– Вы узнаете эту книгу?

Энн Бантинг уверенно взяла ее в руки как нечто очень знакомое. Так скульптор берет резец и молоток. Она перевернула ее, прочла надпись на корешке, изучила обложку, раскрыла.

– Да, – ответила она. – Это одна из наших.

Я тоже ее узнала: «Английские загородные дома», том третий. А потом я узнала и женщину. Энн Бантинг недоброжелательно смотрела на меня через весь зал суда, и я, не выдержав, покраснела. До этого я никогда не воровала книг из библиотеки. Другие вещи – да, но позже. А библиотечную книгу – никогда.

– Из тех, которые запрещено выносить? – уточнил тот же мужчина.

– Никакую из наших книг нельзя выносить за пределы библиотеки. С ними следует знакомиться исключительно в читальном зале.

Энн Бантинг коснулась пальцем уголка рта: видимо, ее беспокоило, что помада размазалась.

Еще один мужчина (все они были мужчины, и никто из них явно никогда не держал в руках резец и молоток) встал и произнес:

– Ваша светлость (или он сказал «ваше величество»?) я не вижу, какое отношение к делу имеют вопросы на данную тему.

Его светлое величество поднял бровь, взглянув на мужчину, задававшего вопросы Энн Бантинг, и тот в свою очередь тоже принял удивленный вид. Все эти юридические процедуры казались каким-то фарсом.

– Они дают представление о характере, – ответил тот, что обращался с вопросами к Энн Бантинг. – Они свидетельствуют о дурном характере мисс Джеллико.

* * *

Мне никогда не устраивали на день рождения праздничную вечеринку с гостями – ни в виде сюрприза, ни в любом другом виде. Я никогда не играла в шарады, меня никогда не вводили с завязанными глазами в комнату, где ожидали друзья и родные, чтобы наброситься на меня с радостными восклицаниями. Когда мне исполнилось одиннадцать, мать повела меня и еще одну девочку в зоопарк, и, хотя нам нечего было сказать друг другу, она потом, в собственный день рождения, пригласила меня на свой праздник, исполняя тем самым светский долг. Ужас и унижение тех дневных часов оставались со мной еще много лет: мое старомодное платье; подарок, который я в спешке сунула незавернутым и который тут же отложили в сторону; правила игры в жмурки, которых я не понимала; девочки, которых я понимала еще меньше. Но еще хуже мне показалась доброта матери именинницы – когда я заплакала.

Теперь, в гостиной, где-то позади меня была Кара, я услышала ее смех и почувствовала, как ее пальцы прикрывают мне глаза, ощутила ее лимонный аромат, волнуясь, что не пойму, в чем сюрприз, не сумею оценить шутку. Она убрала руки, отступила в сторону, и я открыла глаза.

Рамы трех высоких окон, обращенных в парк, были, как всегда, подняты, а Кара стояла передо мной и улыбалась. Но все остальное стало другим, словно я забрела в другой дом, не в ту комнату, проскользнула сквозь зеркало в какое-то иное, незнакомое отражение.

Пространство, которое долго оставалось пустым, теперь заполнилось. Серебряный подсвечник расположился посреди круглого стола красного дерева. Импровизированный стол с доской на ящиках сдвинули к стене, чтобы он служил как разделочный, а ящики, временно служившие сиденьями, заменили четырьмя стульями, обитыми материей. Стол был накрыт к обеду: фарфоровые тарелки с гербом (три апельсина) и золотисто-голубой каемкой, столовое серебро, бутылочки для уксуса и масла, хрустальные бокалы, графин, полный вина, и аккуратно сложенные льняные салфетки. Еще больше свечей стояло на столиках для закусок возле небольшой кушетки, обтянутой темно-красным потертым и потрепанным бархатом. Вокруг расставили четыре низких кресла. Я сделала шаг и ступила на турецкий ковер.

Кара с Питером молчали, пока я озиралась по сторонам, оценивая совершившееся преображение: два ребенка, которые ждут похвал за то, что прибрались у себя в комнате.

– Откуда все это взялось? – задала я глупый вопрос.

Кара подняла со столика упавший лепесток. Я узнала одну из китайских ваз, которую они тогда распаковали. Теперь ее наполняли дикие розы из сада. На полированной поверхности стола виднелось несколько капель воды.

– Из музея, конечно, – ответила она, и я заметила, что на ней по-прежнему то кольцо из музыкальной шкатулки для драгоценностей.

Питер принес из кухонного уголка три коктейльных бокала на серебряном подносе, каждый – с оливкой на дне. Я предположила, что в них мартини.

Портрет женщины в высоком сером парике, со ртом-бутончиком, повесили на стену над кушеткой. Вокруг нее парусилось шелковое платье, и она сидела на фоне пейзажа, напоминавшего задник в фотоателье: слишком приглушенные цвета, слишком безупречный вид.

– Это Рейнольдс? – спросила я.

Питер стоял с подносом за моей спиной.

– Думаю, да, – ответил он, явно гордясь своим хорошим вкусом.

Кара взяла с подноса бокал и протянула мне, но я подошла к письменному столу, который поставили у стены. Небольшой столик, с изогнутой задней стенкой, длинными коническими ножками и тремя крошечными ящичками.

– Французский?

– Думаю, девяностых годов прошлого века, – сообщил Питер. – Красивый, правда? В идеальном состоянии. Абсолютно никаких жучков.

Я села в кресло перед столиком. Серебряную перьевую авторучку заранее положили на блокнот с промокательной бумагой, рядом со стопочкой визитных карточек, на которых был вытиснен тот же узор, что и на столовом сервизе. У кресла имелись ролики. Оно застонало под моей тяжестью. Скругленные ручки лоснились от сотен, тысяч прикосновений. Я открыла один из ящичков, чьи миниатюрные ручки были рассчитаны на женщину с более тонкими пальцами, чем у меня. Внутри ничего не оказалось. Взяв авторучку, я сняла колпачок и прижала перо к одной из визиток. Но чернил не выступило. Что я могла бы написать, если бы уже немного не влюбилась в Кару и Питера, если бы не провела два дня в Лондоне вместе со своими воспоминаниями, если бы прошедшей ночью не пряталась у себя в номере от мужчины в белом спальном халате?

«Мистер Либерман, мы взломали дверь в музей, и Питер с Карой пользуются вашими вещами, как своими собственными».

Или:

«Дорогая Доротея Линтон, мы обнаружили ваше потерянное имущество. Приезжайте и спасите нас от самих себя».

Могла ли я тогда все остановить, попросить их убрать вещи обратно? Изменило бы это что-нибудь? Я посмотрела на Кару, на Питера, стоявшего позади нее. По их лицам я видела, что оба ждут моего одобрения. Добивался ли его от меня кто-нибудь прежде? Капля влаги, осевшей снаружи на холодный бокал Кары, упала на ковер.

– Пузырек с чернилами совсем высох, – объявила Кара. – Но мы можем купить еще. – Она подошла, взяла у меня ручку, закрыла колпачком. – Пожалуйста, скажи, что ты не сердишься.

– Я не сержусь, – сказала я. И взглянула на Питера. – Все так красиво.

На его лице мелькнуло выражение, которое – как мне тогда показалось – могло бы означать любовь, но на самом-то деле означало, скорее всего, лишь облегчение.

Кара дала мне мой бокал, и мы чокнулись втроем – как когда пили мартини из жестяных кружек. И тут же Кара с Питером наперебой заговорили, демонстрируя мне свои находки: напольный глобус в деревянной рамке; маленький клавесин, хитроумно сделанный в виде раскладывающейся панели столика; мраморный бюст Юлия Цезаря; пресс-папье и ножи для вскрывания конвертов; корзинки с шитьем и образчики вышивки; коробка для сигар и китайский шкафчик; сирийские нарды с инкрустацией в виде фруктовых садов; фотографии в серебряных рамках – компании охотников, едоки на предсвадебном завтраке, младенцы, лошади, ныне все уже мертвые, разумеется.

Питер налил еще мартини, и мы с ним закурили, усевшись на широкие подоконники, пока Кара готовила (в кои-то веки затевался ранний обед). Потом мы ели за настоящим столом, используя тяжелые серебряные ножи и вилки (для каждой перемены блюд – свой набор), промакивая губы льняными салфетками, в углу каждой из которых были вышиты инициалы ДМЛ. А Питер все подливал и подливал вино из графина. Мы ели морской язык в сливочно-каперсовом соусе, розовые отбивные котлетки из баранины и силлабаб[26] с лимонным соком. Для меня это был наш первый совместный обед, в течение которого Питер ни словом не обмолвился о ненужных излишествах и о цене продуктов. Мы околичностями поговорили о том, кому принадлежит содержимое музея. Я передала им слова Виктора о том, что после ухода армии в доме никто не жил, если не считать того времени (примерно с месяц), когда в нем вновь поселилась Доротея Линтон. А они рассказали, с каким трудом тащили вверх по лестнице крупные вещи и как два дня и одну ночь неустанно трудились, чтобы все это привести в должный вид. И как оба были уверены, что я скоро вернусь домой. Они тоже употребили это слово – домой.

* * *

– Есть еще кое-что, – произнесла Кара, когда мы уже пили кофе.

Она взяла меня за руку и отвела в их спальню. Оглянувшись через плечо, я увидела, как Питер закуривает очередную сигарету и поудобнее устраивается на диванной подушке, которую положили на подоконник.

Однажды, вскоре после того, как я обнаружила глазок в полу своей ванной, я зашла в чердачную комнату по другую сторону спальни и подергала там половицы, чтобы выяснить, нет ли и среди них расшатанных. Теперь, стоя в помещении, за которым я надеялась тоже тайком понаблюдать, я почувствовала, как мне делается жарко от стыда. Армейские койки, на которые Питер с Карой так часто жаловались, оказались теперь заменены высокой двуспальной кроватью. Одежду развесили на обеих резных деревянных спинках, а прочую свалили в кучи поверх покрывал и на пол.

– Не знаю, как вы успели все это сделать за такое короткое время, – заметила я.

– Все мышцы ноют. – Кара опрокинулась навзничь на неубранную кровать среди одежды и одеял.

Сев возле нее на краю ложа, я огляделась. Среди всех помещений в доме эта спальня находилась в худшем состоянии. Почти вся штукатурка с потолка осыпалась, обнажив решетку, а со стен заплесневелыми полосами свисали остатки обоев. В комнате господствовал гигантский камин, выложенный плиткой, с резными украшениями сверху, изначально темными и еще больше потемневшими от сажи: она летела из топки и садилась на дерево и плитку, которая когда-то, видимо, имела зеленую окраску, но теперь почти везде стала черной.

– Похоже, что от камина начался пожар, а с чердака текло, – проговорила Кара, проследив за направлением моего взгляда. – Мне нравится думать, что одно расправилось с другим.

Она встала на кровати, подняла бамбуковый шест, лежавший на ребре спинки-изголовья, и потянулась вместе с ним к центральному окну – одному из трех (в их гостиной тоже было три окна). В верхнюю перекладину рамы вбили гвоздь, и с него свисал на нитке привязанный за ножку винный бокал: мы пили из таких же за обедом, и Питер восхищался своим, держа его перед свечой и отмечая, что это посуда времен Регентства[27] и что каждый из таких сосудов может стоить целых десять фунтов.

– Смотри, – сказала Кара.

Она дотронулась шестом до бокала. Тот начал поворачиваться, хрустальные грани, словно бриллианты, поймали последние лучи заходящего солнца, и пятнышки света дугой прошлись по бумажным лохмотьям стен и по лицу Кары.

Тут же на кровати она села по-турецки, прислонившись спиной к изголовью, и выудила что-то из кучи одежды. Помахала этой штукой перед собой – и развернулось платье: длинный голубой подол, высокий корсаж, короткие рукава с буфами.

– Как тебе? – Она снова встряхнула платье, чтобы расправить его. – На. – И она бросила его мне. – Тебе надо его примерить.

– Это твое? – Я приложила его к себе. – Я в него наверняка не влезу.

– Глупая, я их в музее нашла. Там в углу стоял большой бельевой шкаф. Ты только полюбуйся на все это.

Она доставала из кучи новые и новые вещи: перчатки, чулки, шелк и кружево так и кувыркались по кровати.

– И даже веера.

Ловким движением запястья она раскрыла один и стала обмахиваться им, потом спрыгнула с кровати, бросила веер за плечо и выхватила платье у меня из рук. Она заставила меня встать и прижала ко мне платье, поверх моей юбки и блузки. Материнское белье под ними хорошо поддерживало тело. Кара склонила голову набок.

– Я буду носить это, а тебе мы другое подыщем.

Она закопалась в кучу одежды, а я стояла и думала, как бы мне избежать этого унижения – необходимости переодеваться у нее на глазах. Кара вытянула тяжелый халат, вышитый экзотическими птицами и растениями по кремовому фону. Длинные узкие отверстия рукавов, широкие отвороты.

– Вот это, – объявила она. – Будет в самый раз.

Она перестала носиться туда-сюда и остановилась передо мной. Мы смотрели друг на друга, пока она расстегивала верхнюю пуговицу моей блузки, потом следующую. Я не глядела на ее пальцы, потому что тогда я могла бы ее остановить. Вытащив заправленные в юбку края блузки, она стянула ее с моих плеч. Потом вжикнула молнией юбки, которую тут же опустила, чтобы я могла переступить через нее. Каждый снятый предмет одежды она сворачивала и складывала на кровать. На мне оставался материнский бюстгальтер и чулочный пояс с подвязками. Сами чулки повисли в зажимах фестонами, чересчур растянутые от слишком долгого ношения. За моей спиной Кара расстегнула мне лифчик, спустила бретельки, снова оказалась ко мне лицом, и я позволила ей снять эту штуку совсем. Я не сопротивлялась, не протестовала. В этом раздевании не было ничего эротического – как и во взгляде Кары, просто любопытном, а вовсе не оценивающем. Она взглянула на мою грудь, лежавшую на толстой складке плоти над чулочным поясом: соски мои смотрели в пол. Расстегнула молнии по бокам пояса, осторожно, мелкими движениями спуская его вниз, сначала одну сторону, потом другую; атлас и внутренние швы липли к моей коже. Вместе с поясом стягивались и чулки. Мою талию охватывала красная полоса – меня слишком долго стискивал пояс. Я отпустила все это на волю, все чрезмерное изобилие моего тела, все волнистости и холмы, все жировые складки, вялые мышцы, следы растянувшейся плоти, все то, за что с недовольным цыканьем меня щипала мать. Я вышла из всего этого, я отшвырнула все это прочь.

– На дворе тысяча девятьсот шестьдесят девятый, – напомнила Кара. – Ты должна быть свободна.

Я прямо затрепетала, когда она наклонилась ко мне. Если бы она тогда меня поцеловала, я бы поцеловала ее в ответ, хотя такой мысли до сих пор не приходило мне в голову. Я ощущала в ее дыхании аромат красного вина и кофе. От ее лица до моего оставалось всего один-два дюйма. Она приподняла медальон, который я все время носила на шее.

– Славная штучка.

– Это еще матери.

Она открыла его. Внутри помещалась миниатюрная фотография смеющейся девочки с кудряшками и ямочками на щеках.

– Красивой девочкой ты была. А сейчас ты красивая женщина.

– Да, – отозвалась я, сжимая кулаки.

Я не стала говорить ей, что эта картинка уже была в медальоне, когда мать его купила. Снимок образцовой дочери, фотография, которую она так и не удосужилась заменить на мою.

Кара закрыла медальон, подобрала халат, надела его на меня и, отыскав широкий кушак, подпоясала. Повернувшись ко мне спиной, она сняла собственную одежду и облачилась в то голубое платье. В нижней части подола оно оказалось порвано, в складках ткань потемнела, а на талии, приходившейся ей под самую грудь, виднелись мелкие дырочки.

Когда она укладывала мне волосы в узел на затылке, я спросила, не заходила ли она в мою чердачную комнату.

– Ой, Фрэн! Как ты догадалась? – Она вынула заколку изо рта. – Мы хотели сделать тебе сюрприз. Мы тебе тоже поставили новую кровать и положили ковер. Надо будет тебе притвориться перед Питером, что ты ничего об этом не знаешь, а то он будет страшно разочарован. – Она закрепила заколку у меня в волосах, потом повернула мне голову, чтобы осмотреть спереди. – Красавица!

– Я тебя там видела, когда мы подъезжали на машине с Питером.

– Когда вы подъезжали? Но меня там тогда не было. Мы в твоей комнате все приготовили еще вчера вечером – на случай, если ты вернешься пораньше.

– Но я тебя видела в окне.

– В окне? Ну да, конечно, я же тебя окликнула и помахала, помнишь? Я стояла у окна в одной из спален на этом этаже. – Она кивнула в сторону двери спальни, ведущей в коридор, указывая тем самым на комнату напротив. – Мне пришлось протиснуться сквозь весь этот армейский хлам, чтобы добраться до окна. Надо нам все это выкинуть и поставить туда какую-нибудь мебель из музея. Пускай весь дом выглядит хорошо. – Она слишком много говорила. – У нас могут гостить друзья, можно устраивать вечеринки. Питер будет выбирать вино, а я – готовить, а ты… ты будешь занимать гостей.

Она умолкла и воззрилась на меня. Сердце у меня заколотилось быстрее.

– Что ты видела? – спросила она.

– Просто лицо. Очертания лица. Я думала, это ты.

– Но это была не я. Лицо взрослого человека?

– Да, взрослого.

Я вспомнила, как Питер рассказывал, что она видит в окнах детские лица. Может, она постоянно думала о своем ребенке? Она принялась рыться у себя в косметичке, а я смотрела на ее затылок, мысленно призывая ее поднять взгляд и самой рассказать мне об этом. Но когда она подняла глаза, она улыбалась – нормальной широкой улыбкой.

– Думаю, не помешает чуть-чуть помады. Открываем рот.

– Питер мне сказал, что твоего ребенка звали Финн.

– Открываем рот, – повторила она и накрасила мне губы.

15

– Я сказала Питеру, что это не ребенок Падди, что отца не было, – произнесла Кара, закрывая помаду колпачком.

Мы сидели на среднем подоконнике в ее спальне, как раз под вращающимся винным бокалом, подвешенным на веревочке. Вместе с солнцем исчезли и мазки света, вспыхивавшие на стенах.

– Он знал, что это не может быть его ребенок: у нас с ним ничего не было. Ни на переднем сиденье машины, ни в кладовке. Только немножко поцелуев.

Теперь, когда я слушала Кару, все это казалось таким достоверным. Ее история вновь звучала убедительно – несмотря на всю свою невероятность.

– Мы были в гостиной Килласпи вместе с Изабель, – продолжала она. – Мне следовало ему сказать, что у ребенка вообще нет отца. Было бы нечестно принять его предложение и уехать с ним, но ничего ему об этом не сказать. Он просто стоял и молчал – видно, его это потрясло. А вот Изабель отвесила мне пощечину, и заплакала, и объявила, что ее дочь – не только потаскуха, но еще и лгунья. Она раскричалась, спрашивала, почему я не могла хотя бы еще несколько месяцев потерпеть и не раздвигать ноги, пока не выйду за Падди – ведь не так уж долго и оставалось подождать. Но нет, мне было невтерпеж, возмущалась она, и теперь я опозорила наше имя и ее тоже опозорила. Помню, как Питер дернулся при этой пощечине и при этих словах, но я прикрыла рукой то место, куда она ударила, и заставила себя улыбнуться, чтобы еще сильней ее разозлить. Тут вошел Дермод с чаем, и я по его лицу поняла, что он все слышал. Он шмякнул поднос на стол и выбежал, и я удивилась, что он способен так отреагировать – после всех этих историй о тайнах и чудесах, которые он рассказывал, когда мы с ним сидели за кухонным столом. Никто мне не верил. Вот почему так важно, Фрэн, чтобы ты поверила.

Подавшись вперед, она обхватила меня руками, мой подбородок уперся ей в плечо, а мои руки неловко прижало к бокам, так что я могла только приподнять кисти, чтобы похлопать ее по талии. Похоже, она приняла это за знак согласия, потому что, отодвинувшись, стала рассказывать дальше:

– Я не знала, куда делся Дермод. Я искала его во всех обычных местах: в сломанном тракторе, в курятнике, под его кроватью, – но так и не смогла его найти, чтобы попрощаться. Я написала ему записку и оставила ему же еще одну – для Падди. В ней я просила прощения и пыталась как-то все объяснить.

А вот Питер проявил себя гораздо спокойнее, чем Изабель. Я собрала сумку, мы сели в его машину и уехали. Мне не верилось, что я действительно покидаю это место. Мы остановились пообедать в какой-то гостинице в Корке, и он взял меня за руку, когда я потянулась к половинке грейпфрута, и сказал, что ему все равно, кто отец, мы будем вместе, а остальное не имеет значения. Я опять пыталась ему втолковать, что это не Падди и не кто-нибудь другой, но он приложил палец мне к губам.

Потом он привез меня в маленький домик, который заранее снял на западном побережье. Никакого сравнения с Килласпи: две комнатки, уборная во дворе. Но это было неважно. Он купил мне дешевенькое обручальное колечко (то самое, которое я выбросила в озеро), чтобы я выглядела как приличная дама. Мы провели там две недели – видимо, что-то вроде медового месяца, – потом ему нужно было возвращаться на работу. Он взял напрокат два велосипеда, и мы колесили по узким дорогам, доезжали до моря. Бывало, мы сидели на скамейке возле бакалейной лавки О’Доуда, держались за руки и страшно мерзли. Он покупал диких устриц, и я ему показывала, как их открывать и как глотать целиком. Про ребенка мы не говорили. После нашего обеда в Корке мы его упоминали только один раз – в нашу первую ночь в этом домике, когда Питер сказал: мол, он слышал, что для будущей матери не очень хорошо заниматься любовью, это может что-то там попортить, а он не хочет повредить ни мне, ни ребенку.

Через две недели он уехал на своем зеленом спортивном автомобильчике делать покупки на аукционах и обследовать особняки. Я волновалась, как бы он не встретил чью-нибудь еще дочку, еще одну ирландскую девушку, не беременную. Он оставил мне деньги на хозяйство, а я раздобыла еще несколько итальянских поваренных книг – взяла в передвижной библиотеке. Потом написала в один дублинский магазин – заказала там пармезан, макароны, салями, разных итальянских закусок в банках, отправила им плату почтовым переводом. Я мечтала о том, как мы с Питером поедем в Италию, будем сидеть на солнечной террасе, одни, чтобы вокруг никого не было. Как будем гулять по каким-нибудь садам и апельсиновым рощам и срывать фрукты прямо с дерева. И тут я вдруг вспомнила, что у меня будет ребенок.

Пока Питера не было, я перебрала его вещи. Их было немного: он почти все оставил в Англии. Это мы тоже не обсуждали – ни Англию, ни Мэллори.

Кара закрыла окно, теперь мы снова сидели с ней лицом к лицу, и она продолжила свой рассказ, а я пыталась представить ее в ирландском коттеджике с белеными стенами, там, где до моря всего одно-два поля.

– Но я нашла ее фотографию, – сообщила Кара. – Я обнаружила полдюжины снимков во внутреннем кармане его летнего пиджака. Помню, на одном был роскошный, но порядком обветшавший дом, а на пороге – дряхлый старик в кепке. Я подумала, что это, наверное, его отец, но я ошиблась. Еще был снимок деревянной мыши: такая резьба на перилах, крупным планом. И еще один – комната с роялем. Мне показалось, что фотография чем-то присыпана, и я попыталась протереть ее кухонным полотенцем, но тут поняла, что это штукатурка в комнате на снимке крошится и пылит по всей мебели и по всему полу, как сахарная пудра. Прямо как тут, в Линтонсе. С первого взгляда кажется – вот красота, но если немного присмотришься, то увидишь, что все распадается, гниет, разваливается.

А на последней фотографии была Мэллори: он надписал на обороте ее имя и год, шестьдесят первый. Я пришла в ярость из-за того, что он захватил ее с собой. Но она оказалась совсем не такой, как я представляла. Я-то ожидала увидеть этакую высокую и утонченную штучку, с сигареткой в мундштуке, изысканную, скучающую. Но она оказалась эдакой пышкой, коротенькой и кругленькой. Просто не верилось. Мне хотелось разорвать эту фотографию на мелкие кусочки, но вместо этого я поступила так: пересыпала муку из жестянки, положила снимок на дно и снова засыпала жестянку мукой. Не знаю, зачем я это сделала. Наверное, чтобы я могла смотреть на нее в любое время, когда мне понадобится.

В тот первый раз итальянские продукты, которые я заказала, не пришли. Когда Питер вернулся, примерно через неделю после своего отъезда, выяснилось, что я потратила все деньги и во всем доме из еды только одно крутое яйцо. Он так рассердился. А потом я это яйцо случайно уронила. Наш единственный кусочек пищи. И он наступил на него, когда мы начали ссориться, и заявил: «Тебе нельзя доверить деньги, ты не в состоянии вести хозяйство» – что-то такое. Надо признаться, я запихнула нестираные вещи под кровать, когда увидела, как приближается его машина. Мы с ним вечно ссоримся насчет денег. Он уверяет, что я слишком много трачу, но он и без того вечно беспокоится о деньгах. Сам он в этом ни за что не признается, но я-то знаю, что он платит ипотеку за тот дом, где живет Мэллори. Он чувствует себя виноватым за то, что ушел от нее. Говорит, что она не соглашается на развод. Но я даже не уверена, что он вообще ее об этом просил. – Она потянулась, покрутила головой. – И вообще, вряд ли ты хочешь все это слушать, – заметила она.

– Хочу, – отозвалась я. – Пожалуйста.

– Милая Фрэн, ты такая славная. – Она улыбнулась. И потом нахмурилась, вспоминая. – У нас с ним разгорелся жуткий скандал. Я обвиняла его во всех смертных грехах. Что он не поверил мне, когда я сказала, что никакого отца не было. Что он не хочет ребенка, что он не хочет меня. Я орала: «Намылился обратно к своей женушке, а? К своей коротышке. Я знаю, ты только рад будешь заняться с ней любовью». Это заставило его замолчать. И как раз перед тем, как наступить на яйцо, он сказал этим своим серьезным голосом: «Дело совсем не в этом». И пошел в лавку О’Доуда за чаем. Он не собирался об этом говорить. Питер такой сдержанный, такой весь англичанин, это жутко бесит.

Потом он вернулся – принес буханку хлеба, кусок масла и немного джема. Заварил мне чайник чая, чтобы я могла пить в постели: в этом доме я вечно торчала в кровати, потому что там было очень промозгло, – и стал кормить меня из рук маленькими кусочками хлеба с маслом. А потом забрался в кровать рядом со мной и заявил, что устал, что ему нужно поспать. Утром он сообщил, что повидался с итальянкой, о которой ему кто-то рассказал, и договорился об уроках для меня.

Когда живот у меня вырос, Питер стал с огромным воодушевлением относиться к ребенку. К нашему ребенку – так он его называл, как если бы мы его сделали вместе. Я почти не задумывалась над тем, что отца у ребенка нет. Изумлению и недоверчивости когда-нибудь да приходит конец. Иногда, пока Питера не было, я ходила в город к обедне и на исповедь. Но так и не решилась признаться священнику, что я девственница. Я знала, что он поглядит сквозь решеточку и увидит, что я беременна. Но я поделилась этим с миссис Шихи – с той женщиной, которая обучала меня итальянскому. Она стала единственным человеком, который сказал, что это, должно быть, чудо. Помню, как она осторожно касалась моего живота кончиками пальцев и потом отдергивала их, словно обожглась. Я знала, о чем она думает, потому что я тоже об этом думала. Хотя она никогда этого вслух не говорила. Что я, возможно, вынашиваю Сына Божьего. Или что грядет, ну, второе пришествие.

Кара засмеялась, и я засмеялась вместе с ней, потому что так вроде бы полагалось. Но меня смутило и поразило, что кто-нибудь мог на самом деле такое подумать, а тем более произнести вслух.

– Миссис Шихи была очень милая. Она устроила так, чтобы мне перешла старая коляска ее племянника Джонатана и его детская одежонка. Ему было уже двадцать три, и он жил в Англии.

Срок родов приближался, и я все ждала посылку от Изабель: теплую распашонку для младенца, вязаный чепчик, что-нибудь такое. Или открытку от Дермода. Хватило бы просто его имени на этой открытке. Но ничего такого не пришло.

Кара посмотрела в окно спальни, возле которого расположилась, и я глядела на ее отражение, неясное, но светящееся. Над ее головой сияла луна. И глаза ее отражения внимательно смотрели на меня. Я сидела как зачарованная.

* * *

В гостиной свечи давали неяркий мягкий свет, оставляя углы комнаты темными, и это скрывало от взгляда потертости на кушетке, дыры в ковре, длинную царапину на одном из столиков для закусок.

– Бог ты мой, – проговорил Питер. – Только поглядите на них.

Он взял Кару за кисть и поднял руку, чтобы она с изящным поворотом проскользнула под ней. Она приподняла подол и сделала реверанс.

– А Фрэнни-то!

Он отпустил Кару, и она стояла, наблюдая, улыбаясь так, словно сама меня сотворила, словно я дебютантка на балу и она впервые вывозит меня в свет.

– Очаровательна, просто очаровательна. – Питер и меня взял за руку и согнулся над ней в поклоне.

Потом он откупорил шампанское, и мы провозгласили массу тостов – за каждого из нас, за эти наряды, за леди с портрета Рейнольдса, за столовый сервиз, снова за нас. Кара улеглась на кушетку, опустив голову на вышитую диванную подушку и закрыв глаза. Питер вынул из ее рук кренящийся бокал и принес чашку кофе туда, где я сидела на широком подоконнике.

– Надо мне пойти наверх, – заметила я. – Чтобы вы спокойно легли спать.

– Сначала допейте свой кофе.

Он чуть подтолкнул меня и уселся рядом. Некоторое время мы оба смотрели на спящую Кару.

– Она просто прекрасна в этом платье, – произнесла я.

– А вы – в вашем.

– Ну, не знаю. Это на самом деле халат.

– Все равно он вам идет.

– Вообще, в музее так много всяких красивых вещей. Как по-вашему, это ничего, что мы их на время берем?

– Конечно ничего. Если их используют, носят, восхищаются ими, это лучше, чем если бы они просто гнили в запертой комнате.

– Думаю, мы всегда можем их вернуть после того, как закончим, – предположила я, водя пальцами по вышивке на ткани халата.

Свеча догорела и погасла. Было уже поздно.

– Вы должны и дальше его носить. Так замечательно видеть вас довольной. Вам очень идет, кто угодно согласится. А в музее еще масса всякой другой одежды, которую можно примерить. Смешные панталончики, шляпки, меха, все что угодно.

– У моей тети, сестры матери, был меховой палантин, – сообщила я, отхлебывая кофе.

– Что-то вроде большого шарфа?

Мы разговаривали шепотом, не забывая, что в нескольких футах от нас спит Кара.

– Да, из лисы, – ответила я. – Когда мне было десять лет, я раньше обычного вернулась из школы и увидела, что эта штука висит на перилах лестницы. Я как раз тянулась к ней, чтобы потрогать, и тут на верху этой самой лестницы появилась тетя. А за ней шел мой отец.

Питер поднял брови, но промолчал.

– Тетя сказала, что я могу погладить ее лисью накидку и потрогать мордочку и лапки, если ничего не скажу матери. Там была такая заостренная мордочка.

Я повернулась, чтобы сесть на подоконнике боком, подняла ноги и просунула под них края халата.

– И что же вы? – поинтересовался Питер. – Дотронулись?

– Нет. – Я наклонила чашку, делая глоток кофе. – Лучше бы я это сделала. По крайней мере, лучше бы я не говорила матери о том, что увидела. На другой день меня отправили в Дорсет к бабушке с дедушкой, у них там был дом. Уже началась война, и все думали, что Лондон вот-вот станут бомбить, помните? Я считала, что меня просто эвакуируют – как моих школьных друзей. Но через несколько месяцев за мной приехала мать и отвезла обратно в Лондон. Отец переселил нас в четыре комнаты в Доллис-Хилле, продал наше семейное гнездо и перебрался к моей тете. Я никогда больше не говорила ни с ним, ни с тетей, а моя мать так никогда толком и не оправилась от всего этого. Думаю, она всегда знала про их роман, но она очень любила свою младшую сестру. И теперь, когда я об этом думаю, мне кажется, что там еще было много всяких подробностей, в прошлом между ними троими происходило много всяких вещей, о которых я так никогда и не узнала. Так или иначе, она винила меня в том, что я вытащила это наружу, вынудила отца действовать. И мне пришлось со всем этим жить.

– Ох, Фрэнни, – произнес Питер.

Но я еще не закончила. Начав, я не могла остановиться. Он был хороший слушатель. Как и я.

– Года два назад тетя погибла в автомобильной аварии, – продолжала я. – Она завещала мне эту свою накидку. Я говорила поверенному, что она мне не нужна, но ее все равно прислали. У меня нет точного ответа, что тетя пыталась этим сказать. Может быть, она тем самым благодарила меня за то, что смогла провести двадцать семь лет с моим отцом, любовью всей ее жизни? Не знаю. Основа палантина стала хрупкой, и почти весь мех вылез. Довольно неприятное зрелище. Однажды ночью я отнесла эту штуку в дальний конец садика, который принадлежал жильцам нижней квартиры, и зарыла ее там. Некоторые вещи лучше не рассказывать. Вам не кажется?

– Лучше солгать?

– Или просто молчать. И в одиночку заглаживать вину.

– Не знаю. – Он положил ладонь мне на колено. – Возможно, есть вещи, которые человеку трудно переносить одному.

– Поделишься бедой – и легче станет? Старый трюизм? – отозвалась я.

Мы оба посмотрели в окно. Небо было темно-лиловым, еще не черным. Лунный свет отражался от стеклянной крыши оранжереи, от той крыши, на которую изнутри напирали ветви, рвавшиеся наружу. Я не могла разобрать выражение лица Питера: его лицо расплывалось перед моими глазами.

– Мне пора в постель, – заявила я, отчетливо чувствуя тяжесть его руки сквозь ткань халата.

Интересно, подумала я, отдает ли он себе отчет, что его рука – здесь? И если да, то что под этим подразумевается? Я встала.

Он тоже поднялся.

– Я вас провожу. – Он взял подсвечник, в котором еще горело несколько свечей. – Кара вам хотела показать еще один сюрприз. Но, думаю, лучше пусть она поспит.

– Еще один сюрприз? – Я попыталась, выполняя просьбу Кары, придать своему голосу интонацию радостного возбуждения.

Мы прошли по коридору, не включая свет. Питер первым шагнул в дверь, обитую сукном, и первым стал подниматься по винтовой лестнице. Только тогда я вспомнила о лице в окне и о том, что сама не была наверху с тех пор, как вернулась из Лондона. Хотя теперь я уже думала об этом видении без прежней уверенности. Может, я тогда все-таки напутала с этажами?

Дверь наверху оказалась приоткрыта. Питер толчком отворил ее пошире, но я опасливо медлила, глядя, как вокруг пляшут наши тени.

– Неужели вы по-прежнему считаете, что видели здесь кого-то? – спросил Питер.

– Нет. – Я покачала головой. – Нет, скорее всего, не видела.

Но здесь чувствовался какой-то своеобразный запах, похожий на тот, который я ощутила, когда только-только приехала и сняла коврик в ванной. Запах матраса, который я когда-то делила с матерью, пока не явились люди, которые его забрали – вместе со всеми прочими вещами, не имевшими никакой ценности.

В моей спальне Питер поднял канделябр повыше. Армейская койка исчезла, ее место заняла высокая односпальная деревянная кровать, рядом стоял подходящий по стилю шкафчик с ящиками, а на нем – лампа. Питер пересек комнату и включил ее, и я увидела ковер, о котором говорила Кара.

Он опустил ладонь на один из резных столбиков кровати:

– Полагаю, эдвардианская.

– О, Питер, – проговорила я. – Просто невероятно. Спасибо.

– Боюсь, матрасы не лучшего качества, но все-таки надеюсь, что они получше предыдущего.

Я села на это ложе.

– Будет так приятно поспать тут в нормальной кровати.

Мне хотелось сказать что-то такое, что задержит его в этой комнате, найти какие-то слова, которые показали бы: я его понимаю.

– И смотрите. – Он театральным движением развернулся. – Больше никого. Только мы вдвоем.

– Конечно. Теперь я уверена, что увидела тогда только Кару, этажом ниже.

– Хотите, я проверю другие комнаты?

Интересно, подумала я, он сам нарочно тут медлит? Ищет повода остаться со мной подольше? Может, он поднялся с иной целью? В конце концов, ему незачем было меня провожать, да еще и со свечами.

Я подумала про унитаз, воду в котором спускали среди ночи, про подушку в ванне, и забеспокоилась, как бы он не решил, что я – просто перепуганная женщина средних лет, которая шарахается от собственной тени.

– Нет-нет, – ответила я. – Все в порядке.

Но мысленно твердила: «Да, да, оставайся».

– Возможно, мне имеет смысл начать запирать на ночь двери внизу. Мы не хотим, чтобы сюда проникали посторонние. Во всяком случае, сейчас.

Он явно думал о тех вещах, которые мы обнаружили в музее, и о том, сколько они стоят.

– Да, – отозвалась я. – Уверена, что вы правы.

В голове у меня возник образ мужчины, которого описывала Кара: воодушевленного перспективой стать отцом, катящего с ней к морю на велосипедах, кормящего ее с руки кусочками хлеба с маслом. Образ романтика. Мне хотелось, чтобы он доверился мне, поведал мне свои тайны.

– Что ж, – произнес он, – я рад, что вам понравилось в вашей комнате. Пожалуйста, дайте мне знать, если вам понадобится что-нибудь еще.

– Тут все идеально.

– Оставляю вас опробовать вашу новую кровать.

Я прошла за ним по темному коридору обратно к винтовой лестнице, придавая какое-то особое значение тому, что он так и не включил свет. Я была позади него, совсем рядом, когда он вдруг замер, и я едва не рухнула на него, когда он схватил меня за руку. В тот момент я была готова к дальнейшему и уже закидывала голову.

– Проклятье, – сказал он. – Забыл притащить вам письменный стол.

И он включил лампы на потолке.

– Ах да, – откликнулась я. – Стол. Да. Письменный стол – это было бы замечательно.

Он меня не поцеловал. Разумеется, он меня не поцеловал.

16

В пустой чердачной комнате рядом с моей кто-то встряхивал мокрое белье: скатерти или салфетки с монограммой, что-то достаточно небольшое, чтобы один человек мог держать это за углы и хлопать этим в воздухе. Шум проник в мое сновидение, и когда я, вздрогнув от ужаса, проснулась, то обнаружила, что лежу в темноте на своей новой кровати и слушаю повторяющийся звук. Я подумала о лице в окне. Теперь я была уверена, что оно действительно там появлялось и что этот человек, кем бы он ни был, скрылся в соседней комнате. Я нащупала часы и поднесла их к самым глазам, но в темноте все равно не могла разобрать, который час.

После своего прибытия я обследовала все комнаты на чердачном этаже, побродила по их пустоте, отдающейся эхом, отводя нити старой паутины и опускаясь на корточки, чтобы выглянуть из маленьких окошек. Из тех, что смотрели на запад, открывался тот же пейзаж, что и из моего: вид с высоты на парк, а вдали – лесистые уступы.

Ночной воздух под этим потолком казался мне каким-то густым, словно свинец крыши накапливал каждый солнечный день и по ночам давил меня этой духотой. Я попыталась отвлечься, вспомнив разговор с Питером, когда он проводил меня наверх – в эту самую комнату! Правда ли он сказал: «Больше никого, только мы вдвоем»? Я уже начала снова проваливаться в сон, когда странный звук раздался снова, и я, застыв от страха, прислушалась, представляя себе лицо – безглазое, безротое, безносое. Теперь мне казалось, что человек за стеной – женского пола: безумная старуха с распухшими суставами и поредевшими волосами, устроившая стирку среди ночи. Я так и видела, как она взбирается на подоконник, трясет оконный переплет и непрочно сидящее в нем стекло, как царапает раму ногтями, ороговевшими и желтоватыми, точно корка старого сыра.

Я не могла оставаться в постели, напрягая слух и воображая такие картины. Проявив силу воли (я даже не знала, что у меня она есть), я откинула простыню и сползла с кровати. Звук прекратился. В коридоре я прижалась ухом к двери в соседнюю комнату. Тишина. Я подумала было пойти к Питеру, но ведь всего несколько часов назад я заверяла его, что не боюсь. Может, вернуться в постель? Но я знала: если звук раздастся снова, мне уже не хватит смелости опять выбраться из кровати. Материнский медальон лежал у меня на груди, и я невольно дотронулась до него. И потом я открыла дверь.

На полу перед разбитым окном лежал черный дрозд со свернутой шеей. Верхний глаз уже потускнел, но желтые круги вокруг него сияли – как и клюв. Когда я взяла птицу в ладони, она была еще теплая.

* * *

– Я ей сказала: прости, – говорю я Виктору (или мне кажется, что говорю).

Коричневая Сестра-Помощница прижимает своими теплыми пальцами холодный медленный ток крови в моих венах и считает.

– Не очень задерживайтесь, капеллан, – просит сестра. – Миссис Джеллико нужно поспать.

– Капеллан! – восклицаю я.

Вот как его надо называть в этом месте. А не «викарий».

– Что такое, мисс Джеллико?

На моем лице – дыхание Виктора, от этого дыхания веет мятными леденцами. Может, сегодня утром он думал, что ему предстоит визит к умирающей и придется подойти совсем близко? Держит ли он пакетик леденцов в кармане сутаны? И бывают ли у сутан карманы? Я внимательно разглядываю его и вижу, что его высокий воротничок скособочился, точно он надевал его второпях.

– Мисс Джеллико? – говорит он, напоминая мне о прерванной беседе.

– Прости, – повторяю я. – Я ей сказала: прости.

– Кому сказали? – спрашивает Виктор.

Я бреду сквозь стадо коров, и она заставляет их расступиться передо мной, как Моисей заставлял море расступиться перед евреями. Я никогда не любила коров – и они тоже меня никогда не любили. Я не боюсь умирать. Рядом со мной капеллан.

– Каре Калейс? – уточняет он.

Я никогда не любила коров.

– Казалось, что она просто спит, – говорю я. – Так мирно.

– Что вы сделали, мисс Джеллико? Мы же когда-то были друзьями, помните? Вы можете рассказать мне.

И я отвечаю:

– Это сделала я.

* * *

Утром я встала раньше Кары и Питера и надела тот самый халат, впервые не заставляя себя возиться с материнским нижним бельем. Я нашла лопату в пристройке, где до этого обнаружила банки из-под варенья, и похоронила дрозда под шелковицей. Потом я поискала в конюшнях и других строениях подходящий кусок доски или фанеры, чтобы заколотить разбитое окно, но ничего такого там не обнаружила, поэтому спустилась в подвал. Дверь на нижней площадке у винтовой лестницы застряла на плитках пола, и мне пришлось ее посильнее толкнуть. Она открылась с жалобным ржавым стоном. Я пошарила внутри, нащупывая выключатель, и, когда я им щелкнула, лампочки вдоль коридора вспыхнули одна за другой. Коридор, словно хребет, шел по всей длине подвала с севера на юг, точно так же, как коридоры на двух этажах над ним. Во время нашей экскурсии Питер не водил меня в подвал: возможно, считал, что там особенно нечего смотреть, а может, ему хотелось сохранить в тайне, сколько бутылок вина он обнаружил. Когда-то он сообщил мне, что общий план подвала – такой же, как у всего дома, но помещений здесь чуть ли не три десятка: кладовые, чуланы, стенные ниши, а также старая кухня. А я ему рассказала, что, когда Линтонс только построили, подвал представлял собой скорее цокольный этаж с окнами в сад, но в начале XIX века дом перестроили и вокруг сделали земляную насыпь, чтобы соорудить западную террасу и портик, так что в итоге слуг словно замуровали в гробнице.

Я торопилась пройти коридор, в котором несло сыростью сильнее, чем в остальном доме. В некоторых комнатах, куда я заглядывала, стоял земляной запах плесени.

Комнаты над землей по большей части пустовали, зато этот этаж использовался как кладбище для всего сломанного: для колченогих стульев, щеток без щетины, дырявых ведер. От этого грязного искалеченного хлама и от отсутствия естественного освещения мне стало не по себе. Я действовала быстро: одну за другой открывала двери и включала внутри свет, заставляя мышей и пауков удирать в поисках убежища. В дальнем конце коридора я набрела на кладовку со старыми банками краски и обрезками досок, штабелем сложенными у стены. Я порылась в них, пока не нашла кусок, который, как я решила, подойдет.

Инструменты Питера лежали в комнате дворецкого или экономки (скорее всего, именно такую роль когда-то выполняло это помещение), с небольшим камином и почерневшим чайником на его решетке. Здесь имелась и кровать, вытащенная из специального деревянного ящика, куда ее, по-видимому, убирали, когда не использовали. Подойдя поближе, я увидела, что наволочка на подушке – свежая, что под шерстяное одеяло аккуратно подложена простыня и все уголки подоткнуты. Инструменты, которые хранил здесь Питер, были разложены на старом сундуке, а рядом стояла кувалда, при помощи которой он открыл путь в музей. Я взяла небольшой молоток и пригоршню гвоздей. Меня порадовало, что я сумела добыть все, что нужно, не побеспокоив Питера.

Тут я услышала, как в дальнем конце коридора открывается дверь. Точно такой же звук она издала, когда я ее толкала, чтобы отворить: скрип по плиткам пола, ноющий скрежет петель. Хотя я не могла вспомнить, закрывала я ее или нет.

– Питер? – позвала я. – Это я, Фрэнсис. Надеюсь, вы не возражаете, я тут позаимствовала ваш молоток. – Я потуже затянула кушак халата.

Ответа не последовало. Но я слышала, как приближаются шаги по каменному полу.

– Кара? – окликнула я, уже как-то опасливо.

Выйдя в коридор, я бросила взгляд вправо, влево, но нигде никого не увидела. Я снова позвала, но никто не откликнулся. За моей спиной снова выросла тень, я почувствовала, как давит на меня серый воздух, и развернулась вокруг своей оси, пытаясь ее поймать. Проступок – это слово пришло мне в голову, возникло в ней, словно кто-то произнес его вслух.

– Эй? – позвала я, но от моего голоса пошло гулкое эхо, и тогда я бросилась по коридору (на шее у меня подскакивал медальон), через дверь – на винтовую лестницу, наружу, на дневной свет.

* * *

Мы устроили ланч: инжир, сыр, хлеб. Кара была в том же голубом платье, которое она выбрала для себя накануне вечером. Питер отправился делать кофе. Я видела его с того места, где мы расположились на ступеньках оранжереи: как его фигура появляется то в одном окне, то в другом, как он подбирает бокалы и чашки, из которых мы пили и которые оставили на новой мебели, из-за чего на полированных поверхностях появились белые кольца, словно выжженные чем-то очень горячим.

– Питер сказал, что вчера поднимался с тобой на чердак, – произнесла Кара, облизывая пальцы.

Откинувшись назад, она закрыла глаза. Фраза казалась невинной, но кто знает?

– Чтобы показать мне ваш сюрприз, – пояснила я. – Мою новую кровать и ковер.

– Тебе нравится?

– О да. Спасибо.

– Мне хотелось, чтобы мы оба преподнесли тебе этот сюрприз. Я думала, мы с ним об этом договорились.

– Ты крепко заснула. На кушетке.

– И вы не догадались меня разбудить? – Она резким движением убрала волосы, лезшие ей в лицо.

– Нам показалось, что ты очень устала. После всех трудов ради меня.

– И вы оба пошли наверх?

Я попыталась представить, что мог сказать ей Питер.

– Да, – ответила я. – Просто чтобы он показал мне кровать и ковер. И столик у кровати. Я сделала вид, что удивилась. Я подумала, что мы ведь об этом договорились, разве нет?

Она села прямо, но какое-то время молчала, словно мысленно оценивая мой крохотный акт неповиновения.

– Я рада, что тебе нравится, – заявила она. – Меня просто разочаровало, что я не увидела твоего лица, когда ты вошла к себе.

Некоторое время мы обе безмолвствовали, позволяя улечься этой так и не начавшейся ссоре. Теперь я видела Питера у них в ванной: видимо, наполняет чайник.

– Когда родился ребенок? – спросила я.

Мне казалось, что ее история более безопасная тема для нас. Я начинала понимать, что и у Кары, и у меня – свои роли в рассказывании этой хроники. Я главным образом выполняла функцию публики из одного-единственного человека. А она нуждалась в аудитории, пусть та и состояла лишь из меня одной, сидящей в партере с разинутым от удивления ртом почти весь спектакль. Без меня как слушательницы ее история оставалась бы просто бродящими в мыслях воспоминаниями и фантазиями, неоткрытыми и непроизнесенными: словно книга без читателя. У меня имелась и вторая роль – суфлера, подсказывающего из-за кулис.

– Летом шестьдесят четвертого, – ответила она. – По моим подсчетам – поздновато.

– По твоим подсчетам? – непонимающе переспросила я.

– Да, – сказала она. – Если отсчитывать от того дня, когда я беседовала с отцом Крегом у нас в задней гостиной и видела, как Христос сходит с картины. Ты помнишь?

– Христос на картине? – Она меня в очередной раз поразила.

– Да, Фрэнсис. Следи за рассказом, – бросила она раздраженно, и я умолкла, позволив ей продолжать.

– Питер отвез меня в Корк, в больницу. Я не разрешила ему пойти со мной: вдруг ему придется подниматься по лестнице и он споткнется и умрет.

– Как твой отец?

– Думаю, он сидел в машине или вышагивал по коридорам. Меня заранее пугали родовые муки: и сама боль, и ее неизведанность, но более всего – что же я такое рожу? Если у ребенка нет отца-человека, что же это будет за существо? Я понятия не имела. В те несколько ночей, перед тем, как начались схватки, мне снились пастухи, нимбы – и коровы. И все это как-то бессмысленно перемешивалось. Но родился самый обычный мальчик, с нормальным числом рук, ног, пальцев на ногах. Он не был похож ни на кого, даже на меня. Бледная кожа с очень светлым пушком. Брови и ресницы – почти белые. Но на голове волосы были как желто-оранжевый абрикос, а когда он открыл глаза, оказалось, что у него огромные зрачки, вот как бывают у кошки, когда ее разбудишь.

Я его любила, но у меня так и не возникло ощущения, что он – мой. Я не понимала, как он вообще появился. Но Питер с самого начала называл его своим сыном. Я его кормила, я ему меняла подгузники, но он всегда был сын Питера. Иногда я о нем на какое-то время забывала, он ведь был такой тихий, почти никогда не плакал, не кричал. И потом я его брала и обнимала – и видела на его лице какое-то непонятое выражение, словно в голове у него роились мысли, к чему ни один младенец не способен. Может, вообще все матери так думают насчет своих детей. Не знаю. Может, им всем кажется, что их дитя – какое-то особенное. Но Финн и правда был необычный. Иногда среди ночи Питер приносил его к нам в постель, даже если он не плакал, и я просыпалась и видела, что он растянулся между нами и спит.

Но я все равно планировала добраться до Италии, до солнца. Я устала от Ирландии и от дождя. Когда я ходила к О’Доуду за письмами, деревенские обращались со мной дружелюбно, но они всегда знали, что у кого творится. Чтобы вписываться в тамошнее общество, нужно быть родственником кого-нибудь из местных, пускай даже самым дальним. Но все пошло не так. Наступил такой момент, когда…

Кара умолкла. Она смотрела мне через плечо, и когда я оглянулась, то увидела, что Питер, неся кофе, выходит через французское окно, ведущее на террасу.

– …такой момент, когда я отпустила Финна. Надо мне было покрепче за него держаться. Надо было держаться, – проговорила она шепотом и очень быстро. Но тут села прямее. – Кофе? Отлично! – сказала она Питеру.

Я представила кого-то вроде ирландской монахини, со строгим лицом в обрамлении апостольника. Как она берет ребенка из рук Кары. И слезы на лице Кары, когда она борется с угрызениями совести.

Вместе с кофе Питер принес тарелочку с гарибальдийским печеньем, которое Кара испекла сама. Я так и не сказала ей, что оно никакое не итальянское, несмотря на свое название. Когда-то это были любимые сладости матери, но я больше не могла вынести даже мысли о том, чтобы съесть хоть одно. Мы с Карой пили кофе, и она показала мне кольцо из музея, которое по-прежнему оставалось у нее на пальце. Это было кольцо скорби. Символы на внешней стороне ободка представляли собой миниатюрные черепа, а страз, имитирующий бриллиант, держался на особом шарнирчике: когда она приподняла стекляшку, за ней обнаружилась выемка со свернутой прядью чьих-то волос. Сняв кольцо, она попросила меня прочесть надпись на его внутренней стороне: «Элиза Саттон, 6 июня 1830, 17 лет».

– Ее новое обручальное кольцо, – проговорил Питер без улыбки.

Небо успело потемнеть, и сверху упало несколько крупных капель. Мы быстро собрали все в скатерть, на которой ели, но не успели вернуться в дом, как дождь прекратился. Мы втроем уселись под портиком оранжереи, прислонившись спинами к ее закрытым дверям.

– А я сегодня утром в первый раз спускалась в подвал, – сообщила я.

– Не нравится мне там, – заметила Кара. – Так и представляешь себе всю эту прислугу, которая никогда не видела дневного света.

– Мне послышалось, что кто-то из вас вошел. Кто-нибудь из вас там был?

– В подвале? – хмурясь, переспросила Кара. – Не я.

Она взглянула на Питера.

– Кара, – отозвался он, – я все утро был с тобой наверху. Что вы делали в подвале? – обратился он ко мне.

– Никто из вас туда не заходил?

– Нет, – ответила Кара. – Но ты кого-то слышала?

– Мне понадобился кусок доски. Для окна. Ночью птица влетела в соседнюю комнату.

Кара выпрямилась:

– Птица? С ней все в порядке?

– Она носилась по комнате, хлопала крыльями, билась обо все. Я так испугалась.

– А она пела? – Кара поставила свою чашку рядом, на камень.

– Пела? Нет, никакого пения я не слышала. Она все хлопала крыльями – видно, ей очень хотелось вырваться на волю. Когда я вошла, окно оказалось разбито.

– Питер, – произнесла Кара, явно имея в виду что-то такое, что понимали только они. Я тут была лишней.

– Это ничего не значит. – Питер сидел с закрытыми глазами, и вид у него был усталый.

– Ничего не значит? В каком смысле? – Я перевела взгляд с него на нее.

– Питер! – настойчиво повторила она. – В доме была птица.

– В доме была птица? – Я снова забеспокоилась насчет всех этих вещей – лица в окне, шагов в подвале, подушки в ванне. Мои пальцы коснулись медальона, и я накинула цепочку на нижнюю губу.

Кара резко встала, сбив свою чашку, одну из набора с золотисто-голубой каймой, с гербом из трех апельсинов. Чашка покачнулась, и Питер выбросил руку, чтобы поймать ее, но она наклонилась, свалилась на камни и разбилась.

– О господи, Кара. Это был полный столовый сервиз. Теперь без одной чашки он почти ничего не стоит.

– Но птица! – Склонившись над ним, она говорила сквозь зубы.

Он тоже встал, обнял ее одной рукой за талию, попытался притянуть к себе, но она его оттолкнула. Питер застыл с вытянутыми руками, словно пытался поймать ее, тоже своего рода птицу, но она оказалась для него слишком проворной.

– Ш-ш-ш, – произнес Питер.

Но она смеялась как безумная, взмахивала руками, то касаясь своей буйной гривы, то снова опуская их, то немного пробегая в сторону дома, то возвращаясь к нам. Я подумала: может, дать ей пощечину, чтобы прекратилась истерика? Или съездить на велосипеде за врачом? Но в то же время все это казалось мне преувеличенным, наигранным, словно каким-то спектаклем.

– Иди в дом. – Питер наконец поймал ее, схватил за плечи. – Иди в дом и ложись. Это была всего лишь птица.

– Простите, – сказала я, сама не зная, за что извиняюсь.

– Ничего-ничего. Она придет в себя, все будет в порядке.

– Нет, не ничего! – взвизгнула Кара.

– Я ее похоронила, – сообщила я. – Под шелковицей. Я правильно сделала?

– Она умерла? – Кара так и обмякла, и Питер придержал ее под мышки.

– Иди и ляг, – повторил он.

– Я могу чем-то помочь? – спросила я.

Но они уже шли к открытому французскому окну. Ноги Кары почти волочились по каменным плиткам.

Я подобрала осколки разбитой чашки и, не зная, что еще делать, немного подождала под портиком. Через открытое окно их спальни я едва различала, как Кара сидит на кровати, уткнувшись лицом в ладони, а Питер стоит перед ней на коленях. Она позволила ему снять с нее платье через голову и потом обвила его шею руками, вытянувшись вперед, потому что он стоял не совсем рядом. Я смотрела, как он осторожно высвободился, откинул покрывало, помог ей лечь в кровать, укутал.

17

Спустя какое-то время Питер вернулся и нашел меня в заброшенном розовом саду. Мне не хотелось идти обратно в дом. Казалось, теперь он таит в себе какую-то угрозу, его пустые комнаты и пропыленные углы выглядели зловеще, а ведь совсем недавно я думала, что все это так прекрасно. Я невольно поверила, что сам дом проделывает со мной эти трюки, пытаясь свести с ума или отпугнуть.

– Давайте поедем куда-нибудь пообедать, – предложил Питер. – Кара спит.

Я взглянула наверх, на окно из спальни.

– Я уверен, все у нее будет нормально.

Я поднялась по главной лестнице и почти уже вошла в обитую сукном дверь, ведущую в комнаты для прислуги, когда вдруг впервые заметила, что в нише, чуть дальше по коридору, теперь стоит мраморная статуя, отсвечивающая белизной в сумраке: обнаженный юноша, даже без фигового листка. Подойдя, я заметила, что он весь лоснится: видимо, его трогали тысячи пальцев тех, кому случалось пройти мимо. В одной руке он держал виноградную гроздь, а в другой – чашу, словно произнося тост в собственную честь. Вакх. А потом я поняла, что он не мраморный, а гипсовый, и, когда я постучала костяшками пальцев по его бедру, оказалось, что он пустой внутри.

Наверху, на чердаке, я распахнула все двери, проверяя, не прячется ли кто-нибудь за ними, и поспешно переоделась из вышитого женского халата в длинный мужской, шелковый, в сиреневую и серую полоску. Под него я поддела аж три плиссированные нижние юбки, затянув пояс вокруг средней, чтобы они не сползали. Я сделала узел на затылке и сунула один из вееров в черную театральную сумочку, которую повесила на запястье. Я даже не стала смотреться в зеркало, которое недавно появилось у меня в ванной.

Питер отвез меня в город и припарковался возле «Хэрроу». Будь у меня выбор, я бы предпочла какое-нибудь другое место, помня, что произошло, когда я пыталась попить чаю в этой гостинице, но мне больше нечего было предложить. Питера здесь приветствовали по имени, и метрдотель слегка кивнул мне. Я чуть было не достала веер и не начала им обмахиваться, но он быстро провел нас в обшитую деревянными панелями столовую с толстыми узорчатыми коврами. Здесь все блестело, звуки казались приглушенными. На подложках под тарелки изображались сцены охоты, а шторы были из алой парчи. Скучные бухгалтеры и адвокаты в костюмах восседали за столами темного дерева, вместе со своими присмиревшими женами и притворно застенчивыми дочками-подростками. Я представила себе, как опрокидываю их тарелки им на колени, разрушая эту мирную атмосферу. Разве они не понимают, что Питер – Питер! – пригласил меня отправиться с ним обедать? Я пыталась успокоить расходившиеся нервы.

– Будем бифштекс? – спросил Питер, когда мы уселись друг напротив друга и я бессмысленно таращилась в меню, снова и снова перечитывая первую строчку.

Он просмотрел список вин.

– Бутылку «вольне», – обратился он к официанту, который тоже сделал небольшой аккуратный поклон.

Прежде чем он удалился, Питер попросил еще два двойных джина с тоником – пока мы будем ждать остального. Я не видела, сколько стоит вино, но Питер обмолвился:

– На меня скоро свалятся кое-какие деньги. Сегодня мы не будем ни на что скупиться.

Когда официант вернулся с бутылкой и откупорил ее, Питер объявил:

– Думаю, его должна попробовать дама.

Служитель поднял брови, но налил мне чуть-чуть в бокал, и я повертела в нем жидкость, понюхала ее, поболтала ее во рту – как мне показывал Питер. Я слишком отвлекалась на все прочее, чтобы заметить запах или вкус напитка, но все равно кивнула, и нам налили вино.

Мы начали с паштета и сухариков «мельба»[28]. На краю каждой тарелки лежали ломтики тонко нарезанного огурца. Из-за своего волнения я чувствовала себя особенно голодной. Питер наклонился ко мне поближе, говоря о содержимом музея, о том, как это удивительно – что помещение не нашли военные, хотя оно годами пряталось у них под носом. Он налил еще вина и зажег нам по сигарете. Кусочек моего сухарика соскочил с тарелки и улетел под стол, и я отхлебнула вина, чтобы скрыть смущение. Я рассказала ему об одном доме на юге Франции: я слышала, что к нему не притрагивались сотню лет, потому что владельцы умерли, а кто наследники – неизвестно. Его сокровища обнаружили только недавно.

– В Оксфорде вы занимались историей? – спросил Питер.

– Да, в Святом Хью.

– Вы в те времена никогда не сталкивались с Мэллори? Она училась в Святой Хильде.

– Что она изучала?

– Классическую литературу. Мы познакомились в «Сотбис». Просто смешно, что она со своим дипломом вынуждена была довольствоваться ролью секретарши, а я разве что английский в школе углубленно изучал и мог похвастаться соответствующей строчкой в аттестате – и все-таки тут же заполучил хорошую работу.

Я чуть не рассказала ему, что провела в Оксфорде меньше года, что в конце моего третьего семестра мать заболела и мне пришлось поехать домой за ней ухаживать. В тот раз она в конце концов выздоровела, но я так и не вернулась в университет.

– Не помню такого имени, – призналась я.

– Она была немного такая… синий чулок. Так ведь это называется? Полная противоположность Каре. В Мэллори меня привлекал ум, а что касается Кары, то тут все свелось к какому-то… Не знаю. – Казалось, он жалеет, что начал эту фразу. – Думаю, она мне просто нравилась… Но я все-таки жалею, что не учился в университете, – продолжил он после паузы. – Что у меня этого не было – обучения ради самого обучения. Я очень торопился – начать зарабатывать деньги, отправиться в Лондон, продвигаться вперед. А было бы неплохо проводить время так: немного поучишься, немного повеселишься. Мэллори мне рассказывает – рассказывала – всякие истории о том, какие у нее там бывали развлечения.

Похоже, он действительно сожалел, что все это упустил.

– Вы с ней по-прежнему иногда общаетесь?

– Да не так чтобы. Одно время я надеялся, что мы можем остаться друзьями, но это давалось слишком тяжело. Хотя мне очень не хватает нашей с ней дружбы. Все это, конечно, моя вина. Но расскажите, как вам-то жилось в Оксфорде? Наверное, весело было?

Но тут принесли бифштексы, и наша беседа прервалась. Официантка в черно-белой форме ложкой выкладывала из алюминиевых блюд морковь, зеленую фасоль, мягкий сыр с цветной капустой. Когда мы стали резать мясо и кровь потекла по овощам, Питер заметил:

– Жаль, что Кара вегетарианка.

– Вегетарианка? – переспросила я. – Но она же всегда готовит и курицу, и рыбу. – Я вовсю орудовала зазубренным ножом.

– Говяжья вегетарианка. – Он прожевал кусочек мяса. Зубы у него были идеально ровные. – И телячья. Она ничего такого не позволит иметь в доме. Вы наверняка заметили.

Я не знала, чего он хочет – чтобы я посмеялась или посочувствовала ей.

– Наша экономка делала очень вкусный суп с говяжьими голяшками, когда мы жили вместе с отцом, – поведала я и глотнула еще вина, чтобы запить мясо. По моим венам заструилась знакомая теплота и уверенность.

– Полагаю, Кара и от этого бы отказалась, – проговорил Питер.

– Она верит, что коровы – священные животные?

– Во всяком случае, она их явно обожает.

Он улыбнулся, и мы какое-то время смотрели друг на друга – дольше, чем необходимо. Потом мне пришлось отвести взгляд. Я вмяла вареную картофелину в кровавую жижу, растекшуюся по тарелке.

– Не беспокойтесь, – произнес он, протягивая руку в сторону моей – той, что с ножом.

– Да нет, я не настолько беспокоюсь, – сказала я, а он проговорил одновременно со мной:

– Кара отлично побудет в доме одна.

Я совсем не думала о том, каково там Каре. Опустив нож, я ждала, чтобы он взял мою руку в свою, но он взял собственные нож и вилку и продолжил есть.

– Когда мы вернемся, она наверняка будет крепко спать, – заметил он, вновь приступая к трапезе.

Я допила вино и наполнила наши бокалы. Некоторое время мы ели молча. Потом я сказала:

– Простите насчет дрозда. Не надо мне было об этом упоминать.

– Вы правильно сделали, что его похоронили. И потом, вы же не могли знать.

– А в чем дело?

– Это одно из ирландских суеверий Кары. Если она случайно опрокидывает стул, то крестится. Если первый весенний ягненок окажется черным, это дурная примета. А если у нее чешутся ладони, значит, ей привалят деньги.

Питер поскреб собственную ладонь черенком ножа, и мы оба засмеялись. Женщина за соседним столиком повернулась посмотреть, и я знала, что она думает: какая милая пара, как замечательно обрести любовь в таком сравнительно позднем возрасте.

– А что там про черного дрозда?

– Не уверен, что сам понимаю. Она что-то такое бормотала, когда я вел ее укладывать. Если птица залетит в комнату, это предвестие чьей-то скорой смерти. У Кары в голове все перепуталось: католицизм, протестантизм, ирландские поверья. Если птица влетит в комнату и запоет, это означает одно, а если она пронзительно закричит – другое.

– А если она вообще никаких таких звуков не издает? Просто мечется по комнате, бьет крыльями, а потом умирает?

– Тогда вы превращаетесь в очень находчивую женщину, отыскиваете лопату и зарываете эту чертову тварь.

Наклонившись друг к другу, мы снова рассмеялись.

– А потом еще добываю обрезок доски, молоток и гвозди, – добавила я. – Надеюсь, вы не против, что я ими воспользовалась.

– Конечно нет.

– Я заметила кровать в подвале, – продолжала я.

И хотя он сидел опустив голову и, казалось, всецело сосредоточился на еде, на несколько мгновений его челюсти замерли.

– Если вам нужно поделиться с кем-то, вы знаете, что я всегда…

– Да, спасибо, – бросил он и помахал официанту.

– Простите, – выговорила я, думая, что сейчас он попросил счет и отвезет нас домой.

Но он заказал еще одну бутылку «вольне», и, когда ее принесли, мы даже не стали трудиться предварительно дегустировать содержимое.

– И вас там не было утром? Внизу?

– Где – внизу?

– В подвале.

– Вы говорили, что вам что-то послышалось. Шаги?

– Да. Они двигались ко мне по центральному коридору.

– Это просто дом гуляет. – Он предложил сигарету.

– Гуляет?

– Ну, оседает. На внешнюю часть воздействует изменяющаяся температура воздуха, а внутренняя приспосабливается к нашему обитанию. Так или иначе, это был не я и не Кара, а больше в доме никого нет.

– Почему вы так уверены?

– Потому что это было бы просто смешно. Неужели бы мы до сих пор их не увидели? И это были бы не просто силуэты в окнах или шаги в коридоре.

Я затянулась.

– Слушайте, – произнес он. – Логика подсказывает, что дом скрипит и трещит – или же…

Казалось, он передумал – и заозирался в поисках официантки, которая развозила десерты на тележке.

– Или? – спросила я.

– Или же все это у вас в голове.

Я глотнула еще вина. Мне было неприятно, словно меня только что отчитали. Но зато подумалось, что теперь я буду бояться меньше. Он прав: логика – та штука, которая изгоняет демонов.

Мы сменили тему разговора, поболтали о других обедающих, сочинили для каждого свою историю, решили, что все в этих людях очень забавно. Подошла официантка, толкая перед собой тележку с десертами.

– Что вы нам посоветуете? – Питер улыбнулся ей.

– Я? – отозвалась она. – Не знаю.

Судя по всему, к ней вообще никогда раньше не обращались с таким вопросом, да от нее и не требовалось, чтобы она разговаривала с посетителями.

– Вы же не станете утверждать, что никогда тайком не похищаете кусочек чизкейка, когда никто не смотрит?

На щеках у нее заалел румянец, и я вспомнила, как Кара уверяла, что Питер – любитель бездумно пофлиртовать.

Мы оба заказали по бисквиту со сливками и шерри. Питер опрокинул остатки второй бутылки вина в мой бокал и заплатил по счету. В зале было темно, и только его миловидное лицо озарялось свечой, которая стояла между нами.

Встав, я качнулась к нему, и он поймал меня за локоть, задев столик, так что один из пустых бокалов упал на пол, но не разбился. Адвокатская жена, сидевшая неподалеку, повернулась на звук, и мы с Питером посмотрели друг на друга и хихикнули. Спотыкаясь, мы выбрались из «Хэрроу Инн» и дотащились до машины. Весь обратный путь по главной улице городка с темнеющими живыми изгородями был как в тумане, если не считать того момента, когда машина вильнула, чуть не вылетев с дороги.

– О-оп, – произнес Питер, когда я повалилась на него, и мягким толчком посадил меня прямо.

Все казалось дико смешным.

На подъезде к дому я была уверена, что автомобиль вот-вот врежется в фонтан.

– Осторожно – Канова! – крикнула я, хохоча и ударяясь о дверцу, пока он объезжал препятствие.

– А вы разве не знали, что это, черт побери, подделка? – Брызгая слюной от смеха, он ударил по тормозам. – Контрафактный Канова!

– Канова – фальшивка снова!

Нам показалось, что это ужасно остроумно.

Войдя через незапертую парадную дверь, мы, помогая друг другу, стали подниматься по главной лестнице, причем я все норовила наступить на полы халата и чуть не падала, и мы то и дело шикали друг на друга. Я подумала, не пригласить ли его ко мне наверх выпить кофе, но тут вспомнила, что у меня нет ни кофе, ни даже чайника.

На верхней площадке, у двери, ведущей на винтовую лестницу, мы остановились. Мы стояли рядом, и я с готовностью запрокинула голову.

– Фрэнни, – начал он. – Я думаю…

Он встретился со мной глазами и опустил ладонь мне на предплечье. Это длилось недолго: я успела моргнуть всего раз-другой. Я была уверена, что сейчас он скажет, что хотел бы, но не может, не должен.

– …думаю, мне надо бы посмотреть, как там Кара, – закончил он.

– Конечно, – отозвалась я, делая шаг назад и нашаривая за спиной дверь, обитую сукном. – Конечно.

Мне понравилось, что мы с ним оба ведем себя как честные люди – противясь своему желанию.

Он двинулся по коридору к их комнатам. Я очень хотела, чтобы он хоть раз обернулся, и кровь во мне прямо закипела, когда он остановился и действительно оглянулся. Я не сомневалась, что выражение его лица означает желание и самоотречение.

– Вы должны почаще надевать это платье, – произнес он. – Вам идет. И не беспокойтесь, если кто-то будет на вас пялиться. Какое вам дело, что думают другие?

Он словно дал мне оплеуху. Я не заметила, чтобы на меня кто-то пялился – во всяком случае, на то, как я выгляжу.

– Что ж, – сказал он, – спокойной ночи, Фрэнни.

Я смотрела, как он удаляется. Когда он вошел к себе и дверь за ним закрылась, я повернулась и побрела наверх по винтовой лестнице, ведя костяшками пальцев по шершавой стене, обдирая их и не замечая боли.

* * *

Ночью я проснулась от того же звука в соседней комнате: кто-то встряхивал мокрое белье и царапал когтями оконную раму. Я подумала о доске, которой заколотила разбитое окно: может, она отскочила? Но я была уверена, что нет. Я лежала, вспоминая мать. То, как смерть съежила ее плоть, создавая впечатление, будто у нее, уже мертвой, успели отрасти ногти и волосы. Я вытащила из-под головы подушку, положила на лицо, вдыхая запах нестираного белья, и прижала ее к ушам. Задушить себя невозможно.

* * *

Утром я никак не могла встать. Поднялась в полдень, выпила три стакана воды и две таблетки от головной боли и забралась обратно в постель. Шум, который доносился ночью из-за стены, казался мне теперь чем-то невероятным. Позже, понастоящему проснувшись и увидев сияние дня, я долго еще лежала в постели, составляя вместе кусочки вчерашнего вечера, вспоминая с разочарованием, как Питер заметил, что фонтан делал не Канова. Я уверяла себя, что неправильно поняла его слова о моем халате: ему нравится одежда, которую я ношу, вот что важно. И я вспомнила, как он смотрел на меня, вспомнила прикосновение его пальцев к моей руке, когда мы стояли на лестничной площадке, и проскочила мысль, что он бы поцеловал меня там, будь он свободен.

И все-таки, поднявшись с постели, я надела прежний халат, а не тот, в котором была вечером. В голубой гостиной я потрогала изуродованных павлинов на обоях и вздрогнула, когда в зеркале отразилась согбенная фигура: носатое лицо, руки – словно лапы с когтями. Как мать на смертном одре. Но тут фигура разогнулась, распрямилась – это был Питер. В одной руке он держал рулетку, в другой планшет с листками бумаги, а за ухом у него торчал карандаш. Он честно работал.

– Привет-привет, – улыбнулся он.

Я глянула на свои руки и увидела, что они трясутся.

– С вами все в порядке? Извините насчет вчерашнего. Многовато выпил. – Питер тоже опустил взгляд. – Что вы с собой сделали?

Взяв меня за руку, он осмотрел мои содранные костяшки. Я выдернула руку. Я хотела, чтобы он знал, но чтобы мне не пришлось говорить ему об этом.

Дверь открылась, и вошла Кара в новом платье – зеленый шелк, широкий подол, ниспадающий от бедер к полу. Спина была открыта до самой талии, и лопатки у нее торчали, точно культи крыльев. По вороту платья были пришиты страусиные перья, выкрашенные в зеленый цвет.

– Что скажете? – Она начала кружиться в центре комнаты. Зеркало отражало мелькание зеленого пуха, который летел от перьев и падал вокруг нее. – Я нашла еще один гардероб, он весь забит нарядами.

– Прекрасная вещь, – отозвалась я.

Кара была прекрасна, но теперь я видела, что она это отлично знает. Мы с Питером смотрели, как она вертится, что-то мурлыча и улыбаясь сама себе.

– По-моему, птицы все равно попада́ют в дом, – прошептала я Питеру так, чтобы Кара не слышала.

– На чердак?

Он не отрывал от нее взгляда. Я не могла понять, что в этом взгляде – любовь или ненависть.

– Не могли бы вы посмотреть?

– Конечно. – Он свернул рулетку.

Кара перестала кружиться.

– Вы слышали среди ночи черного дрозда? – Она приподняла зеленую ткань платья, уронила ее. До материи добралась моль – проела нижнюю часть подола, обратив ее в кружево. – Он пел на тутовом дереве.

* * *

– Вы суеверны? – спрашиваю я Виктора.

– Как вы себя чувствуете, мисс Джеллико? – Он склоняется ко мне.

– Вы суеверны?

На сей раз я, видимо, произнесла это вслух, потому что он откликается:

– Черные кошки и кроличьи лапки?

– Да, всякое такое, – говорю я, и он наклоняется еще ниже, чтобы послушать. – Белые коровы и бабочки, полевые мыши и зайцы. Однажды я видела зайца в линтонсской библиотеке.

Виктор весь напрягается, надеясь, что в его руках окажется сеть, при помощи которой он может меня спасти. Детский сачок на палочке, который он опустит в бешено несущийся поток, где я верчусь в водоворотах. Он бы меня оттуда вытащил, если бы сумел. Но теперь меня уже ничто не остановит: меня несет по течению. Скоро я доберусь до водопада, и меня смоет с обрыва, и это будет конец.

– Считается, что это оборотни, – поясняю я. – Что они предстают женщинами. Кара держала под кроватью кусок заячьего меха. Говорила мне, что это делает ее более желанной для Питера и наделяет его мужской силой.

– И это помогло? – спрашивает он.

– Нет.

– Она ревновала вас к нему, верно? – интересуется он после короткой паузы. Ему хочется, чтобы эта беседа продолжалась.

– Вы верите в непорочное зачатие? – спрашиваю я в ответ.

– Верю, – говорит он чуть ли не с обидой в голосе. Он хороший актер. – Если мы будем это отрицать, значит, Христос был просто человек, а ведь мы знаем, что это не так. Он – Сын Божий. Воплощение Бога в Христе – один из краеугольных камней моей веры.

Я замечаю, что в комнате – одно из Помогающих Лиц. Он всегда демонстрирует рьяную религиозность, когда нас кто-то может услышать.

– Кара и об этом вам рассказывала? – шепчет он, по-прежнему пытаясь вытянуть из меня правду.

– А вы знали, – говорю я, – что даже в девятнадцатом веке ирландцы еще верили, что зайчихе не нужен заяц для того, чтобы зачать?

Виктор поднимает брови.

– Партеногенез, – говорю я (или мне кажется, что говорю).

Но фигура Виктора блекнет, и я снова вижу зайца в библиотеке. Он плачет, издает какой-то задушенный стон, тот звук, который они производят, когда страдают.

– Ш-ш-ш, миссис Джеллико, – говорит Помощник.

Я держу в руке горлышко бутылки из-под шампанского, нижняя половина отломилась, и края заострены, иззубрены. Заяц встает на задние ноги, а передними начинает боксировать, но при этом он делается выше ростом, его янтарные глаза проваливаются, вместо шерсти появляется человечья кожа, передние лапы обращаются в руки – и вот передо мной Кара, сбоку на голове у нее рана, широкая и кровавая. С моей бутылки на страницы книг падают капли.

* * *

Каждый день Кара ездила на велосипеде в город – за продуктами. Питер провожал ее без всяких комментариев, но, если она отсутствовала дольше двух часов, он, прислонившись к столбу ворот, все курил, высматривая на аллее клубы пыли от ее велосипедных колес. Не знаю, как бы он поступил, если бы она не вернулась. Мы хорошо ели, много (едва ли не слишком много) пили, то и дело потрошили музей, добывая там вещи, которые нам требовались или просто нравились. Мы пользовались медными кастрюлями, столовой посудой тонкостенного фарфора и хрустальными бокалами. Когда они слишком загрязнялись, мы приносили еще, а немытое складывали у стен и под столом.

Примерно неделю спустя после того, как мы с Питером ездили обедать, я, стиснув в руке бутылку с шампанским, зажав открытое горлышко большим пальцем (пузырьки все равно вырывались наружу), неслась сквозь деревья к озеру вслед за Карой и Питером, крича и смеясь. В свои двадцать лет я никогда так не веселилась. Луна серебрилась на воде.

Оказавшись на пирсе, мы, подпрыгивая и хохоча, начали стягивать с себя одежду – платья, халаты, брюки, цилиндр, – и я ловила проблески бледной кожи, белых конечностей, маленьких грудей Кары, подскакивающего пениса Питера. Добежав до края, Питер прыгнул вперед, и мы последовали за ним, вопя от холода. Я даже не вспомнила про то, что Кара несколько раз отказывалась плавать, уверяя, что не умеет.

Мы вынырнули, горланя, плещась и хохоча. В черной воде очертания наших тел сливались с тенью травы и тростника, подступавшего с берега, словно ряды стройных зрителей. Я молотила ногами и, когда мои ступни касались мягкой грязи, отдергивала их, создавая еще большее волнение на поверхности, так что наших голов, рук, плеч было не разобрать в поднявшихся брызгах. Скорее всего, прошло несколько минут, прежде чем мы хватились ее. Как это вообще возможно – чтобы трое вдруг превратились в двоих?

– Кара! – заорали мы с Питером. – Хватит шутить.

Нырнул ли Питер за веткой, которая могла оказаться бледным запястьем, или схватился за пучок травы, который мог оказаться волосами, и вытащил ее из-под воды, – или она без движения плавала на поверхности? Я так толком и не поняла. Только в следующий момент Кара распростерлась на берегу, а мы очутились рядом с ней, и вокруг нас висел запах пруда, к ее ногам прилипли водоросли, ступни и лодыжки были облеплены грязью, словно мы выкопали ее из земли с корнем, белую лилию, лежащую теперь на берегу в лунном свете. Питер нажал ей руками посреди груди, раз, другой, я слышала, как он считает, присев над ней на корточки. Ее живот и треугольник темных волос между ног приподнимались от толчков Питера, и я увидела, как раз перед тем, как Кара кашлем вернула себя к жизни, серебристые полоски поперек ее живота, словно звездные лучи, исходящие из ее межножья. У меня никогда не было детей, я никогда не вынашивала ребенка, но я знала, что это за следы. Я достаточно часто мыла мать, чтобы знать это.

Мать говаривала, что эти растяжки – моя вина, что я испортила ее тело, что, если бы не я, она бы оставалась необезображенной и стройной, как ее бездетная сестра, и отец никогда не пошел бы на сторону. После того как мать снова заболела, мне каждый воскресный вечер приходилось убирать посуду с крышки ванны у нас на кухне. Постелив на полу под окном два полотенца, я стопками составляла на них тарелки, чашки и вазочки. Я убирала разноцветные фланелевые полотенца, которые мы держали в ванне, и открывала краны, проверяя температуру локтем, а потом шла в спальню раздевать мать. После того как я помогала ей опуститься в воду, я мыла ее фланелью, а она лежала и командовала. Я обращалась с ней нежно и осторожно, но всякий раз она указывала, полотенцем какого цвета какие части тела в каком порядке протирать: такое-то – для подмышек, такое-то – для груди, такое-то – для промежности, хотя я так никогда и не выучила этот порядок, к тому же он никогда не повторялся.

* * *

Питер перенес Кару к дому, ее тело было обмякшим, но живым. Он успел натянуть брюки, а я всунула мокрые руки в халат: казалось, даже в таком экстренном случае каждому из нас требовалось соблюдать какие-никакие приличия, хотя Кара по-прежнему оставалась обнаженной. Я набрала для нее ванну, и он положил ее, бессмысленно глядящую на нас, в воду – и встал на колени рядом. Я опустилась на сиденье унитаза. Я не совсем понимала, что намеревалась сделать Кара. Мне пришло в голову, что, если бы она не хотела, чтобы ее спасли, она не пыталась бы утопиться, когда мы рядом, и я задумалась, возможно ли инсценировать такой эпизод для пущего драматического эффекта. Как способ заставить Питера и меня отвести взгляд друг от друга и снова посмотреть на нее. Могла ли она задержать дыхание, нырнуть и потом, когда Питер откачивал ее, сделать вид, что выплевывает воду? Но мне хотелось утешить Питера точно так же, как он утешал Кару. Мне хотелось сказать ему: все будет хорошо, если только он позволит мне помочь.

– Что я могу сделать? – спросила я.

– Все нормально, все у нас будет в порядке, – ответил Питер.

Мы втроем молча сидели так несколько минут (ну да, Кара скорее лежала), и тут вдруг я смущенно осознала и наготу Кары, и неподвижность их обоих. Ни он, ни она не смотрели на меня. Я принялась выковыривать чешуйки грязи из-под ногтей.

– Может, мне лучше принести рюмку бренди? – спросила я.

– Вам лучше лечь в постель, – отозвался Питер. – Мы справимся.

Я встала. Мне не хотелось уходить, не хотелось, чтобы меня исключали из этого круга.

– Притащу немного бренди.

Мне хотелось оказать им хоть какую-то услугу.

– Пожалуйста, – произнес он. – Просто ложитесь спать.

Поднявшись к себе, я не могла удержаться и заглянула в глазок – так быстро забыв обещание, которое дала себе во время поездки в Лондон. Я так и не убрала телескоп из-под половицы. Подняв доску, я смотрела на Кару, лежащую в ванне, попрежнему отвернувшись к стене, и на Питера, облокотившегося о край и бережно выбирающего водоросли из ее волос.

18

Утром Питер разбудил меня, постучавшись, и извинился, глядя мне в глаза, когда я ему открыла. Ему надо было отлучиться, и он спрашивал, не могла бы я присмотреть за Карой. Он не сказал, что мне следует делать, если она попробует устроить что-нибудь подобное вчерашнему, он вообще не упоминал про этот вечер, но я, конечно, ответила «да». Мне приходилось брать на себя немалую ответственность, но я по-прежнему хотела ему помочь.

Чистя зубы у окна ванной, я выглянула наружу и увидела, как Кара тащит стремянку по плиткам террасы. Я подумала, что мне надо бы спуститься вниз и остановить ее, и стала орудовать щеткой быстрее. Я отошла к раковине выплюнуть остатки пасты и прополоскать рот, а когда я вернулась к окну, лестница стояла под апельсиновым деревом и Кара уже забралась на верхнюю ступеньку. Мне пришлось высунуться сильнее, чтобы увидеть, что она делает. Солнце посылало блики сквозь искривленное стекло оранжереи. Кара потянулась, шаря руками в листве. Она покачнулась, и все мое тело дернулось, руки полетели вперед, ожидая ее падения, – точно я могла поймать ее, не отходя от окна. Я уже хотела окликнуть ее, но спохватилась, что от внезапного звука она может вздрогнуть, а я, даже если помчусь к ней опрометью, не успею вовремя. Подняв руку над головой, она быстро шевелила ею, я не хотела смотреть, но не могла оторвать взгляд. Кажется, она ухватилась за лист и потянула к себе одну из веток – задумав, вероятно, приготовить приправу к салату из уксуса, оливкового масла и апельсинового сока или сироп из горьких апельсинов, который мог бы подойти к сладкому бисквитному пудингу, хотя я знала, что эти плоды, скорее всего, окажутся совершенно несъедобными. Несколько штук упало вниз, и она слезла со стремянки на безопасную землю.

Я спустилась, мысленно составляя фразы, которые сказала бы Питеру, если бы она свалилась, изобретая оправдания, которыми могла бы объяснить, почему не сумела ее уберечь. Когда я вышла на террасу, Кара сидела на ступеньках оранжереи и грызла яблоко. Никаких апельсинов я не заметила.

– Сегодня мы с тобой вдвоем, – сообщила она. – Питеру пришлось поехать в Лондон.

– Когда вернется? – спросила я.

Она пожала плечами:

– У него там опять какие-то дела.

Откусив от яблока, она постучала пальцем по носу, сбоку. Я села рядом с ней, вытянув ноги. Она отшвырнула огрызок, и он запрыгал вниз по ступенькам, а потом замер под живой изгородью.

– Наверное, тебе хочется позавтракать, – произнесла она. – Наверху остались кое-какие вчерашние пирожные.

Когда я поднялась в их комнату, чтобы сварить кофе и взять бумажный пакет со сладостями, который, по словам Кары, лежал на холодильнике, я увидела, что посреди стола, в фарфоровой вазочке, выложены три горьких апельсина и что портрет кисти Рейнольдса (если это действительно Рейнольдс) исчез со стены над кушеткой, а на его месте висит кривой меч в серебристых ножнах.

* * *

– Я хотела пройтись к обелиску, – сказала я ей. – Порисовать там. – Я съела уже три пирожных, и во рту было липко от сладкого. Мы пили кофе и курили. – Не желаешь со мной?

Мне требовалось какое-то отвлечение, какая-то деятельность, которая заполнила бы время – до тех пор, пока Питер не вернется и я не передам ему Кару с рук на руки.

Она затушила сигарету.

– Ладно.

Мы отправились к озеру, миновали мост (наш трудовой порыв избавить его от зарослей заглох после первого же дня), пошли по противоположному берегу. Обелиск располагался на холме, над гротом. Когда-то он наверняка был виден почти из любой точки поместья, в том числе и из дома, но теперь вокруг него выросла целая буковая роща с изредка попадающимися елями, и за этими деревьями его вершина потерялась. Я читала, что когда-то эту вершину венчала свинцовая фигура двуликого Януса, но теперь она уже пропала. Через один из трех проходов мы выбрались на маленькую каменную площадку с изогнутой скамьей у задней стены. Позади скамьи имелась надпись: «Здесь погребен конь, принадлежавший Александру Линтону и в сентябре 1804 года во время охоты на лис прыгнувший в меловой карьер двадцати пяти футов глубиною со своим хозяином на спине. В октябре 1805 года он, под именем Бойся Мелового Карьера, с собственным хозяином в седле завоевал Охотничий кубок в Уорти-Дауне».

Тут я спохватилась, что забыла взять с собой краски, но у входа на площадку теснились деревья, и отсюда не открывалось никакого вида. Кара прочла надпись, и мы уселись на каменную скамью, глядя на бесконечные стволы.

– Питер попросил тебя не оставлять меня одну, когда его нет, верно?

Я посмотрела на нее и отвела взгляд.

– Ничего страшного, – добавила она. – Я знаю, он беспокоится, как бы я не наделала глупостей. Так он выражается. Но я никогда не буду ничего такого делать. Во всяком случае, без него.

Мне было неловко, что она говорит о своем желании покончить с собой – пусть даже в таких окольных выражениях. Я наивно полагала, что чем больше она будет об этом говорить, тем больше вероятность, что она действительно это сделает. Скажем, я могу не вспоминать о еде, но, если кто-нибудь произнесет слово «обед», я почувствую голод. Может, и с самоубийством такая же история?

– Иногда мне кажется, – продолжала она, – что это было бы окончательное наказание. Смерть. Не всегда хватает нескольких «Аве Марий». – Она печально рассмеялась.

– Но у тебя столько всего, ради чего…

– …стоит жить? – закончила она.

Фраза казалась пошлой даже прежде, чем вырвалась из моего рта.

– Меня больше волнует прошлое, – призналась она. – Те вещи, которые произошли после того, как мы уехали из Ирландии.

– Прошлое? – повторила я, снова надеясь сменить тему беседы, вернуть ее к ирландской истории.

– А ты хочешь услышать окончание? – Она не стала дожидаться моего ответа. – Когда Финну было три месяца, мы собрали вещи и покинули тот домик на западном побережье. Вернули прокатные велосипеды, раздали почти все остальное. Взяли с собой только то, что поместилось в четыре чемодана. Коляску я тоже отдала, хотя мне жалко было с ней расставаться. И когда мы запихивали чемоданы в машину, я все еще думала, что мы поедем в аэропорт рядом с Корком и полетим в Италию. Питер ничего не говорил про маршрут нашего путешествия, а я даже не удосужилась спросить. Теперь кажется, что это полный идиотизм, но мы думали – я думала – об этом так долго, что была уверена: мы направляемся именно туда, это как-то само собой разумелось. Мы с Финном заснули в машине – мы выехали еще затемно. И только когда в окне со стороны Питера стало светлеть, я поняла, что едем-то мы на север[29]. Мы жутко поцапались, Финн ревел, а я кричала Питеру, чтобы он остановил машину и выпустил меня где-нибудь на обочине, но он меня не слушал. Этот гад увозил нас на север.

Машину он продал в каком-то гараже чуть южнее Голуэя. Пока он торговался, я зашла в магазинчик и купила пачку одноразовых подгузников, номер «Пути женщины» и пакет апельсинов, хотя знала, что они, скорее всего, окажутся высохшими внутри и что вообще у нас недостаточно денег для того, чтобы позволять себе такие покупки. Хозяин гаража отвез нас в порт на своем фургоне – это входило в условия сделки. Я все еще думала, что мы направляемся в Италию, пусть даже и не на самолете, как я уже успела понять к тому времени.

В порту стоял густой туман. Я все ждала, что он развеется и я смогу увидеть круизный лайнер. Но когда я разглядела его сквозь туман, оказалось, что это никакой не круизный лайнер, а старый ржавый транспортный корабль. На него грузили коров – поднимая их на стропах и опуская в раскрытый трюм. Туман был такой, что вверху они в нем исчезали, мы видели над головой одни копыта.

Нам выделили крошечную каютку с койками в два яруса, и я, вся скрючившись на нижнем, пыталась покормить Финна. Тут-то Питер и объявил, что корабль идет не в Италию. Что мы плывем в Шотландию – ему там предложили работу. Он попросил прощения за то, что ввел меня в заблуждение. Сказал, что, если бы он сообщил мне раньше, я бы с ним не поехала. И он был, черт возьми, прав. Для него всегда самое главное было – работа, деньги и Мэллори, я это точно знала. Но к тому времени мне уже было все равно, я устала, мне просто хотелось удрать из Ирландии.

Сидя на этой скамье и слушая Кару, я подумала, что и моя тетя некогда оказалась в похожем положении: она жила с женатым мужчиной, который продолжал помогать жене. Обижало ли тетю, что отец дает матери деньги, оплачивает съемную квартиру в Доллис-Хилле? Я никогда раньше не смотрела на это с такой точки зрения. Кара вела свой рассказ, но мысли мои блуждали, и я толком не понимала ее слов, пока вдруг не услышала:

– Часов через пять после того, как мы отплыли, корабль стал тонуть.

Я охнула.

– А я в это время отдыхала вместе с Финном. – Она не смотрела на меня. – Читала номер «Пути женщины», который купила. Оказывается, они все-таки напечатали наконец одно письмо мисс Лэндерс. Помню, как подумала, что мне нужно будет ее поздравить, когда я к ней в следующий раз приду, и тут я вспомнила, что больше не живу в том городке и понятия не имею, что она делает: она вполне могла нанять другую девушку, чтобы та читала ей журнал и писала письма под диктовку, и они вполне могли отпраздновать эту публикацию вместе.

Сначала я заметила, как изменились звуки, которые издавали коровы: их мычание стало выше, они явно впали в панику. Может, из-за них корабль и стал тонуть, а может, что-то сломалось в двигателе, мы так никогда и не узнали, почему все случилось. Питера в каюте не было: он поднялся наверх потолковать с капитаном, осмотреть рулевую рубку, что-то такое. Я была только рада, что он оставил меня здесь с Финном, я не хотела его видеть, не хотела с ним говорить. Корабль начал крениться, и все, что не было закреплено, поехало вбок, и иллюминатор в нашей каюте ушел под воду. Финн спал на койке, раскинув руки. Он всегда хорошо спал. А потом корабль завалило в другую сторону, но мне удалось схватить Финна, прежде чем он соскользнул на пол. Одной рукой я прижала его к себе, а другой открыла дверь каюты. Я звала Питера, надрывая связки, но вокруг стоял страшный шум. Едва я оказалась в коридоре, корабль совсем лег на борт, свет везде погас, и зажглись аварийные лампы.

Люди кричали, коровы издавали ужасные звуки. Финн, наверное, плакал, не помню. Сама я была довольно спокойна, я знала, что мне нужно выбраться отсюда и найти Питера. Я осторожно пробиралась по стенке коридора. Приходилось сгибаться, потому что он был очень узкий и низкий. Но тут я увидела, что дверь в соседнюю каюту распахнута и качается туда-сюда, так что каюта превратилась в глубокую дыру, в колодец, где плещется темная вода, а на дне осела куча утонувших вещей. Я понимала: если я туда свалюсь, мы в жизни не выберемся. Под дверями шел порожек, шириной примерно в два моих каблука, и я медленно, медленно двигалась вдоль него, стараясь покрепче держать Финна, который все извивался и вертелся.

Уж не знаю, как я добралась до лестницы. Как-то сумела. На следующей палубе воплей и хаоса было еще больше. Два матроса высвободили один конец спасательной шлюпки, но другой застрял. Какой-то мужчина заорал на меня, но я не понимала его языка. Я металась, хватаясь за дверные проемы и ручки, звала Питера. Уже стемнело, все внутри было в воде, волны заливали трюм, двигатель визжал. Казалось, я в центре шторма, вокруг выкрикивали какие-то указания, но я не успевала их выполнить, как нас уже разделяло потоком, рядом со мной кто-то падал, билось стекло. Коровы жутко ревели – мне эти звуки потом еще много лет будут сниться, и я буду просыпаться и идти к окну спальни проверить, не поднялась ли вода. Словно дети плачут, человеческие дети, вот какие звуки.

Питера я нашла на корме, он держался за какие-то снасти, просто вцепился в них – и все. Он меня заметил, и было видно, что он в отчаянии. Он выпустил то, за что держался, и схватил меня. Теперь по нему никогда этого не скажешь, он же так уверенно ведет себя в воде, правда? Но тогда он был просто в ужасе. Я пыталась удержаться вместе с ним и с Финном, но тут нас швырнуло в море – то ли корабль еще больше накренился, то ли пришла большая волна. Меня перевернуло вверх ногами. Я не знала, куда делся Питер, но ребенок оставался при мне. Волосы его колыхались в воде, и я так ясно его видела. Каждый жемчужный ноготок, каждую волосинку пуха на его круглых щеках, каждую точечку в его глазах. Глаза были голубые, а крапинки в них – синевато-серые.

Рядом с нами болталось все на свете – все эти куски и части корабля, все, что было не закреплено. Казалось, прошла целая вечность – а я так и не могла отыскать глазами Питера. Мы с ним расцепились, когда упали в воду. Нас с Финном потащило ко дну: надо мной поплыли всякие штуки – бочки, куски корабля, даже коровы. И тогда Питер схватился за мою лодыжку и сжал ее мертвой хваткой – он тянул нас вниз. Поэтому я выпустила Финна. Просто развела руки и отпустила. Я пыталась вытолкнуть его наверх. Я думала, кто-нибудь, какой-нибудь матрос найдет его и выловит. Но когда мы с Питером в конце концов добрались до поверхности, Финн пропал. Я больше никогда его не видела.

– Ты хочешь сказать – он утонул?

Меня потрясли ее слова. Я-то ждала той части истории, где их спасают. И грустного эпилога, когда Финна отдают на усыновление.

– Да, – ответила она. – Он погиб. А потом, когда мы жили в Шотландии, вдвоем, мы с Питером заключили соглашение. Поклялись: что бы ни случилось, мы всегда будем вместе. Чтобы никто из нас никогда не остался один. Ни он, ни я.

Я не стала просить у нее объяснений. Я больше ничего не хотела знать. Мы обе молча смотрели на деревья. Она боком улеглась на каменную скамью, поджав ноги и опустив голову мне на колени. Где-то среди ветвей пел дрозд, и под эту красивейшую в мире песенку я положила ладонь ей на голову.

Наконец она спросила:

– Ты веришь в рай и ад? – Когда я не ответила, она повернула голову, чтобы посмотреть на меня, и произнесла: – Я знаю, что ты веришь в Бога, Фрэн. Я видела тебя в церкви. В тот раз, когда закашлялась вином. – Она улыбнулась, но улыбка вышла натянутая.

– Думаю, раньше верила.

– А теперь – нет?

– Даже не знаю.

– Питер вот ни во что такое не верит. Он даже не желает это со мной обсуждать. Говорит, ему надоели мои католические предрассудки. Отец Крег твердил, что я попаду в ад. За то, что верю: мой ребенок – второй Христос. И он говорил, что ребенок тоже попадет в ад. Но в письме мисс Лэндерс, в том самом, которое напечатали в «Пути женщины» и за которое она получила гинею, было сказано, что ад – это жестокая выдумка, что ее распространяет церковь, чтобы нас запугать, держать нас под контролем, и что его не существует.

– Может, она и права.

– Но где доказательства? – крикнула Кара, садясь на скамье.

– А где доказательства всего остального? – отозвалась я. – Во все эти штуки или веришь, или нет.

– Но мне надо знать, – прошептала она. – Мне надо знать, существуют ли эти места.

– Когда-нибудь узнаешь. Как и все мы.

– Нет, Фрэн. Я больше не могу ждать. – Она взяла меня под руку. – Мне надо знать прямо сейчас.

Она глядела на меня, пока на коже у меня не поднялись волоски, и я подумала: да, Питер прав, нам и правда нужно присматривать за ней, ее не следует оставлять одну.

* * *

Мы возвращались через лес, и плотная почва под ногами влажно пружинила там, где за долгие годы слежались слои никем не потревоженных опавших и гниющих листьев и иголок. Тропинка почти исчезла, склон холма круто уходил вниз. Я шла впереди, вонзая в землю каблуки и приподнимая подол халата, чтобы не наступить на него и не свалиться. Я думала о том, как Питер в ужасе цеплялся под водой за Кару, как он потерял своего ребенка – или, по крайней мере, ребенка, которого воспринимал как собственного.

– Я знаю, что ты мне на самом деле не веришь, – произнесла Кара за моей спиной, совсем близко. – Насчет того, что у Финна не было отца.

Я остановилась, и она налетела на меня, когда я к ней поворачивалась, и мы обе чуть не потеряли равновесие. Мы ухватились друг за друга в каком-то странном объятии – словно две давние подруги. Она взялась за мои локти, помогая мне стоять прямо, и вестибулярный аппарат шепнул мозгу, что если сейчас она меня выпустит, то я полечу спиной вперед, кувыркаясь по склону холма, отскакивая от деревьев, до самого озера.

– Я верю, Кара, верю, – отозвалась я. Меня пугала ее напряженная серьезность.

– Мы с Питером не занимаемся любовью. – Она прошептала эти слова мне на ухо.

– О… может быть…

– Нет, – отрезала она. – Мы ни разу не занимались любовью, никогда.

Она помогла мне обрести устойчивость и отпустила. Мы отступили друг от друга на шаг.

– У него не получается… ну, сама знаешь… эрекция. Мы пытались, точнее, я пыталась. Много раз. Но он вечно твердит, что или слишком устал, или слишком занят. Я знаю, что это просто отговорки. Чтобы избежать смущения, разочарования. – Она тяжело опустилась на землю. – Я всегда думала, что у него и с Мэллори не выходит – и, может, вообще ни с кем.

Меня потрясло от мыслей о Питере в таком ключе.

– Но я его не брошу, – заявила Кара. – После всего, что случилось. Он обо мне заботится. Кто бы еще стал так обо мне беспокоиться, кто бы простил меня? И потом, куда бы я делась?

– Ты могла бы вернуться в Ирландию.

Мои слова прозвучали более язвительно, чем мне хотелось, но она, раздумывая о чем-то своем, похоже, не заметила этого.

– В Ирландию? – переспросила она. – Скорей умру, чем вернусь в Ирландию.

– Ну ладно, – сказала я. – Пойдем к дому.

Но она продолжала сидеть на земле.

– Хотя вообще-то я думала, – проговорила она, – что, может быть, Питер все-таки мог делать это с Мэллори. Что это со мной что-то не так. Что во мне есть что-то такое, что ему не нравится. Одно время мне казалось: это потому, что она получила образование, училась в университете, а я – нет. Но Питер презирает все эти университеты.

– Нет, не презирает, – возразила я. – Он бы хотел там поучиться, если бы ему выпал шанс.

– Откуда ты знаешь?

– Он мне сам сказал.

Она фыркнула, но я видела, что ее это смутило.

– А потом я вспомнила, как Мэллори выглядела на той фотографии, которую я нашла, – продолжала Кара. – Почти такая же толстая, как ты. Я даже подумала: смогу ли я стать такой же? Такого же размера, как ты. Насколько больше мне нужно будет каждый день есть?

Я снова чуть не упала, ошеломленная ее словами. Лицо у нее было сосредоточенное, и я не могла понять, нарочно ли она сказала это, чтобы меня обидеть, или это были просто необдуманные, невинные фразы. Я вспомнила тот вечер, когда она меня раздевала. И как мне показалось, что она действительно так думает, когда она сказала, что я красивая, – а на самом деле она изучала и оценивала меня. Может, она решила, что мне польстит такой комплимент? Между тем Кара продолжала:

– «Пышнотелая» – вот какое слово использовал Питер. Может, он бы смог заняться со мной любовью, если бы я стала пышнотелой. Но когда меня раздуло от беременности, ничего не изменилось.

Она замолчала, о чем-то думая, а мое удивление тем временем понемногу перерастало в гнев.

– В общем, у нас с тобой есть кое-что общее: мы обе – девственницы. – Она рассмеялась.

Я отступила еще на шаг назад, скользнув ногой по листьям. Я никогда раньше никому не давала пощечин, смогу ли я это сделать сейчас?

– Как ты думаешь, я в конце концов смогу к этому привыкнуть – никогда не заниматься любовью? Тебе же почти сорок, правда? Я смогу с этим жить – если Питер и дальше не будет меня хотеть?

Я не сводила с нее глаз.

– Потому что, ну, у тебя же никогда этого не было, правда? Никакого секса?

– Что? – Мой мозг не поспевал за ее словами.

– Ну не надо так, Фрэн. Я просто хочу знать.

Тогда я ее все-таки толкнула, в плечо, совсем слабо, но ее это застало врасплох, и она упала навзничь. Если бы в лесу нашелся камень, я бы подобрала его и ударила ее, такая бешеная ярость во мне поднялась. Но вместо этого я развернулась и почти побежала с холма, то и дело спотыкаясь и скользя, пока не выбралась на ровное место и не оказалась у озера. Я не слышала, чтобы она меня окликала. Мне уже было все равно, что она делает. Перейдя плотину, я двинулась по тропинке мимо усыпальницы и дальше через перелесок, где мы когда-то наткнулись на лиса в капкане, но выбрала при этом другой путь.

Успокоив свою злость ходьбой, я подумала, как странно, что именно мы трое поселились в Линтонсе: возможно, все трое – девственники. Потому что Кара сделала насчет меня совершенно верное предположение. Может, я несла свою девственность точно флаг над головой: всем напоказ, кроме меня самой. Раньше я об этом вообще не беспокоилась. В подростковые годы я много училась, стремясь попасть в Оксфорд. В университете у меня была пара подружек, таких же любительниц учиться, да еще я могла похвастаться несколькими приятными часами в обществе Хэмиша, однорукого юноши: вместе с ним мы занимались, а иногда гуляли вдоль реки, и я всегда норовила оказаться справа от него – на случай, если ему захочется взять меня за руку. Но я никогда не думала ни о чем большем. После того как я ушла из Оксфорда, я не поддерживала связь ни с девушками, ни с ним.

Меня не волновало то, что Кара поведала мне о физических проблемах Питера. До этого момента я всегда (точно так же, как с Хэмишем) считала, что наши – мои с Питером – отношения основаны лишь на взаимном интеллектуальном уважении. Но теперь, просто упомянув о том, что их связь с Питером так и не получила своего полного свершения, Кара заронила в меня семя душевного и физического желания. Мысль о том, что для нас с Питером за пределами этого лета возможно что-то еще. И тот факт, что отношения между Питером и Карой складываются не очень удачно, в свою очередь, давал мне еще больше оснований думать, что у нас с ним все могло бы сложиться иначе.

За воротами, где мы с Карой и Питером когда-то остановились на краю луга, я вступила на утопленную в холме дорожку – футов на шесть ниже уровня земли. Ветви деревьев смыкались у меня над головой, образуя сумрачный коридор, который вел вверх по склону, к лесам, цеплявшимся за линию узких уступов. Из земляных стенок туннеля торчали обломки породы: наверное, весенние паводки несли по этому руслу камни с полей вниз, туда, откуда я пришла.

Тропа была шириной с телегу, ее сделали люди для людей: почву утрамбовали ступни, а позже – колеса. Я карабкалась наверх, следуя поворотам дорожки. Наверху она обвивалась вокруг уступа: такой след оставляет резец мастера на глиняном горшке, когда тот вращается на гончарном круге. Я остановилась, чтобы утихомирить биение сердца и посмотреть сквозь просвет между деревьями. Земля дальше резко шла под уклон, зеленый откос достигал самого края Линтонса, чьи бело-серые крыши светились под солнцем. Солнце отражалось от стекол оранжереи, которая казалась отсюда совсем игрушечной. Я не видела, но знала, что сразу за ней в саду прячется музей.

Спустя минуту-другую я повернулась и пошла по тропе, исчезавшей среди деревьев. Ею, похоже, часто пользовались: траву по краям выдернули, расшатавшиеся камни сдвинули в стороны.

Через пять сотен ярдов дорожка вдруг кончилась – внезапным тупиком среди папоротника и ежевики. Здесь никакому транспортному средству не хватило бы места, чтобы развернуться, и никаких следов, что кто-то пытался здесь такое проделать, я не видела. Стоя среди леса, стараясь двигаться бесшумно и затаив дыхание, я вдруг поняла, что ничего не слышу. Ни ветра в кронах, ни шороха в подлеске, ни пения птиц. Я посмотрела в ту сторону, откуда пришла. Тропа уходила за угол, но я не помнила, чтобы поворачивала. Я пыталась успокоить себя, мысленно твердя: в обратном направлении дорога всегда кажется какой-то другой.

Я простояла так минуты три-четыре. Страх приковывал меня к земле, точно пустив сквозь меня корни. Я прислушалась, словно могла услышать, как эти корни проникают все глубже. Я покачала медальон на шее. И вдруг что-то ущипнуло меня за бок, резко схватило за плоть на талии, и снова, и снова, там же: чьи-то пальцы скручивали кожу. Я знала эту боль и в панике кинулась прямо в чащу, халат цеплялся за острые сучки, низкие ветки хлестали меня по лицу. Я угодила ногой в петлю из ветвей ежевики и упала вперед, выставив руки, чтобы не врезаться в землю головой. Но тут же вскочила и понеслась дальше, не оглядываясь, все чаще поскальзываясь, потому что склон делался все круче, пробираясь сквозь высокие папоротники, дергавшие меня за волосы. Меня спас горный ильм: я обрушилась на его поросший мхом ствол, прижимавшийся к самому краю обрыва, и мои ноги сбили в пропасть несколько кусков меловой породы. Кувыркаясь и подскакивая, они полетели вниз, в темную зелень.

* * *

У низеньких ворот в парк я остановилась. Если бы внутри паслись коровы, я бы пошла в обход, а не двинулась через открытое пространство, но поле оказалось пустым, и я перелезла через ворота. Добравшись до большого кедра, росшего посередине, я задрала голову, бросая взгляд на перекрестья его ветвей на фоне небесной голубизны. Контраст оказался слишком резким, и я закрыла глаза. Я снова принялась размышлять о том, что мне рассказала Кара. Может, она лишь стремилась создать эффект. Может, ей и правда нужен доктор, как считают Виктор и Питер. А потом я задумалась: интересно, Виктор верит в возможность библейского непорочного зачатия? И много ли Кара ему сообщила о зачатии Финна, о корабле, о том, как ребенок утонул? Вспыхнувший во мне гнев рассеялся. Исчез и ужас, который я пережила на лесистом уступе. Все это ушло, как вода в песок. Открыв глаза, я увидела, что в мою сторону тянется скот.

Я шагнула назад и вляпалась в коровью лепешку, пробив ногой ее застывшую корку и облив туфли жижей. Коровы уже окружали меня. Они молча пялились на меня своими немигающими глазами. Казалось, в их массивных костистых головах варится какой-то злодейский план. Я помахала руками и крикнула: «Кыш!» Две коровы, стоявшие передо мной, шарахнулись, а потом подошли еще ближе. Сзади кто-то подтолкнул меня ниже спины, отчего я вскрикнула и невольно подалась к коровам, стоящим впереди. Может, я даже захныкала. Я подняла руку к шее, но оказалось, что цепочка с медальоном пропала – скорее всего, ее сорвало веткой, когда я мчалась с кручи. Корова передо мной с пыхтением выпустила воздух через ноздри, и когда я рискнула отвести от нее глаза, то увидела, что с террасы за мной наблюдает Кара. Я выставила руки вперед, уверенная, что животные хотят меня затоптать, и закричала, но они не обратили внимания на мои неразборчивые слова. Я услышала, как через поле и цветник с террасы доносится голос Кары:

– Ну-ну, девочки. Пошли, пошли.

И коровы расступились и пропустили меня.

* * *

«Ну-ну, девочка. Пошла, пошла», – мысленно понукаю я себя. Я готова.

Я слышу, как мою дверь отпирают. Входят два Помощника по уходу – или как там их называют. Мужчина и женщина.

– Как вы себя чувствуете, миссис Джеллико? – спрашивает женщина.

Она белая и тощая. Я их обоих уже много раз видела. Мужчина почти никогда не разговаривает. Он появляется, только если нужно сделать какую-то работу.

– Надо поменять вам постельное белье, – объясняет она. – Вы ведь знаете, как у нас это обычно делается? Так что на этот раз ничего не устраивайте.

В этом месте придуманы особые процедуры для обращения с людьми, даже если те умирают и уже не в состоянии сами есть или садиться в кровати. Протокол. Я понимаю, я не возражаю, вся эта рутина мне только на пользу. Я знаю порядок действий. В таких случаях рядом всегда должны находиться два Ассистента.

Встав по обе стороны кровати, они поворачивают меня на правый бок. За моей спиной мужчина сворачивает сосиской половину грязной простыни, а половину чистой расправляет поверх обнажившейся пластиковой оболочки матраса. Я лежу лицом к женщине, но она не смотрит на меня: она уставилась куда-то в недалекое пространство, словно умеет видеть сквозь стены.

– Раз, два, три, – командует она, и они перекатывают меня на другой бок.

– Не устраивайте, – повторяю я. – Когда я что-нибудь такое устраивала?

Мужчина смеется. Женщина выдергивает из-под меня старую простыню и тянет свежую за углы. У всех простыней в этом месте углы на резинках. Ах, если бы у меня были такие простыни, когда мне приходилось перестилать постель – после того, как мать ее испачкала. «На ней складки, Фрэнсис. Я знаю, ты не позаботилась ее выгладить. Складки. Я их чувствую. Фрэнсис! Ты что, хочешь, чтобы у меня появились пролежни?» Честь и хвала Берте Берман, которая в конце пятидесятых запатентовала простыню с резинками, чтобы надевать ее на матрас. Хотя я такую ни разу не видела, пока сюда не попала.

– Теперь все нормально, – говорит женщина. – Дело сделано.

Она расправляет мою ночную рубашку, опуская ее задравшийся подол ниже колен, и накидывает поверх тоненькое одеяло с чистым покрывалом. Скоро настанет день, когда они накроют меня им с головой. Мужчина приподнимает мою голову и плечи, пока мне под затылок подкладывают подушку, которую он уже втиснул в свежую наволочку.

Они делают вид, что мое постельное белье менять трудно, вот почему для этого нужны два человека, но это несложная череда маневров, и они ее давно отработали. Я знаю, что они действуют парами, потому что таков тюремный регламент: им запрещено в одиночку управляться с заключенными.

19

Я часто думаю, какая насмешка судьбы: все эти двадцать лет за мной днем и ночью следят через глазок в двери моей камеры. Я научилась по звуку шагов различать охранников, мне стали хорошо знакомы это шарканье у входа, этот шорох заслонки. И потом – глаз. Всевидящий глаз. Что он видел? Ничего интересного по сравнению с тем, что я наблюдала через глазок в Линтонсе. Хотя, конечно, разница тут в отношении к тайне своей частной жизни. Другие женщины будут кричать и возмущаться, что за ними подсматривают без предупреждения. А мне кажется, что лучше знать, когда кто-то за тобой наблюдает, чем всю жизнь прожить под невидимым взглядом.

Мельком глянув на шею сидящего у моей кровати, я убеждаюсь, что высокий воротничок на месте. В книге, которую Виктор держит на коленях, закладкой служит сложенный листок бумаги. Я думала, что эта книга – Библия, несколько дней назад это явно была Библия, но теперь я вижу, что это тоненький томик со стихами.

– Хотите, я вам прочту одно стихотворение, мисс Джеллико?

– Нет, – отвечаю я. Поэзия мне ни к чему. – Прочтите лучше, что там на этом листке.

– Но там ничего особенного нет, – отвечает он. – Это старый счет, я его использую как закладку. Что-то вроде накладной.

На листках бумаги всегда есть что-то особенное.

– И все-таки, – прошу я. И он соглашается. И читает:

– «Истборн, 25 июля. Адресовано миссис Сквилбин. От фирмы „Дж. Вестон и сын, фотохудожники“. Терминус-роуд, 81. – Он делает паузу, чтобы взглянуть на меня, и я киваю: продолжайте. – Восемь сепиевых пластинок, шесть с половиной на три с половиной. Свадебный подарок. Два фунта пятнадцать шиллингов. Погашено: один фунт. Задолженность: один фунт пятнадцать шиллингов».

При желании из этой бумажки можно вычитать массу всего. Что миссис Сквилбин (ну и фамилия!) так никогда и не доплатила один фунт пятнадцать шиллингов, так никогда и не забрала свои свадебные фотографии, потому что к тому времени, как пришел этот счет, ее свежеиспеченный муж уже бросил ее. А может, миссис Сквилбин была матерью невесты. На свадьбе она рассорилась со своим свежеиспеченным зятем и отказалась платить. Записки можно толковать по-всякому.

Я вспоминаю мужчину в парике (я так и вижу его перед собой, но какое у него было звание?), того, который зачитывал записку на суде. Глубоким и значительным голосом. Слишком самодовольным. Скверный актер.


Дорогая Фрэнсис, Питер передает свои извинения и надеется, что вы не держите на него зла за вчерашний вечер. Пожалуйста, ради всего святого, не делайте ничего поспешного. Я могу себе представить, как вам сейчас нехорошо. Немного побудьте в постели, вот и все.

Ваша Кара.


Ее нашли в моем чемодане.

– Вы – та самая Фрэнсис, которой адресовано это письмо? – осведомился человек в парике.

Но там было много таких парикастых, одни – на моей стороне, другие – нет. Мой парикастый до этого говорил мне, что я не должна выступать, что это неразумно, что обвинение порвет меня в клочья, но я настаивала. У меня был свой план.

Я ответила:

– Это я.

– Вы можете сказать нам, кто автор письма?

– Могу.

Первый парикастый вздохнул:

– Пожалуйста, скажите нам, кто автор письма.

– Кара Калейс.

– Кара Калейс, – повторил он, обращаясь к группе из двенадцати человек.

Одни, казалось, заинтересовались. Другие, похоже, успели задремать.

– Кара Калейс – ваша подруга?

– Да, – ответила я.

– А кто этот Питер, который здесь упомянут?

– Питер Робертсон.

– Питер Робертсон, – повторил он с театральной многозначительностью.

– Да, – подтвердила я.

– Питер Робертсон, в которого вы влюбились?

– Да. – Это слово вырывается у меня со всхлипом, с самым настоящим всхлипом.

– Складывается впечатление, что у Питера есть причина извиняться за нечто произошедшее накануне вечером, – изрекает парикастый. – Что-то такое, что он сделал, а возможно, не сделал, причинило вам боль. Кара обеспокоена, что вы можете совершить какой-то поспешный и необдуманный поступок, и настаивает, чтобы вы оставались в постели. Может быть, в тот вечер вы признались Питеру Робертсону в любви, мисс Джеллико? И получили отказ? Были отвергнуты Питером Робертсоном, в результате чего вам стало так плохо, что вы оказались способны на все?

Это риторические вопросы: он не требует от меня ответа.

* * *

Питер вернулся из Лондона, как раз когда мы с Карой заканчивали ранний обед. Может, это присутствие Питера приучило нас к излишествам, потому что вдвоем с ней мы выпили всего полбутылки вина. Мы с ней достигли своего рода перемирия, взаимопонимания насчет того, что об определенных вещах мы говорить не станем. Хлопнула парадная дверь, и Питер взбежал по лестнице, с сумками в обеих руках и маленьким квадратным ящичком под мышкой.

– Как все прошло, хорошо? – Кара вскочила. – Все ведь прошло хорошо, правда?

Я тоже встала, пока он, побросав вещи на пол, притиснул ее к себе и, наклонив назад, целовал. Я только много позже об этом подумала: часто, видя их вместе, я ловила себя на мысли, что все их действия – какие-то отрепетированные. Не для меня, выступающей для них в качестве аудитории, а для того, чтобы они сами могли поверить в более совершенную версию себя.

– Прошло лучше, чем я мог себе представить. Но я так устал.

Он улегся на кушетку.

– Сделать тебе что-нибудь выпить? – спросила Кара. – Тебе удалось поесть в поезде?

– Мне надо просто вымыться и лечь. Я забыл, какое это грязное место – Лондон.

– Пора мне наверх, – заметила я.

– Но сначала подарки. – Питер заставил себя подняться.

Он купил Каре серьги, крошечные сапфировые капельки, и подходящее к ним ожерелье (мы так и не нашли в музее никаких украшений, кроме того траурного кольца), и она убежала в ванную их примерять. Кроме того, он привез сумку с макаронами, сыром, завернутым в бумагу, и целой палкой салями. Для всех нас он приобрел проигрыватель в ящичке и несколько долгоиграющих пластинок, чтобы мы могли вечерами слушать музыку: Bookends Саймона и Гарфанкела, Astral Weeks Вана Моррисона, Five Leaves Left Ника Дрейка. Мы еще раньше раскопали старомодный граммофон, но Кара сочла, что пластинки к нему – дико нудные. Ей хотелось современной музыки. А для меня, хоть я ничего и не ждала, он привез небольшой подарок в тонкой оберточной бумаге.

– Что это? – спросила я.

– Развернете – узнаете, – отозвался Питер.

Кара подошла ближе. Оказывается, он подарил мне маленький золотой портсигар. На внутренней стороне крышки имелась надпись: «Для Фрэнни, ради прямоты и несокрушимости. С любовью – П.».

– Что это значит? – спросила Кара за моим плечом.

Я рассмеялась, в кои-то веки раскусив шутку.

– Так, пустяки, – ответил он.

– Я не понимаю, – ледяным тоном произнесла Кара.

Он приобнял ее одной рукой:

– Ты же знаешь, у Фрэнни в кармане сигареты вечно ломаются и мнутся.

– Чудесно, – сказала я. – Но как вы устроили, чтобы вам так быстро сделали гравировку?

– Мне кое-чем обязаны в одной лавочке в Мейда-Вейл[30].

Когда все подарки оказались распакованы, я пожелала им спокойной ночи. Закрывая за собой дверь, я уже слышала, как они разговаривают на повышенных тонах. На сей раз ссора длилась недолго. Грохнула одна дверь, потом другая. Пока я чистила зубы, в трубах зашумела вода: подо мной наполняли ванну. Сплюнув в раковину и прополоскав рот, я без всяких размышлений сняла половицу.

Питер, опираясь ладонями о края раковины, минуту-другую изучал себя в зеркале, которое недавно принес из музея. Я оторвалась от окуляра, когда он стал расстегивать рубашку, а потом снова наклонилась к трубке и увидела, как он идет к двери ванной, придерживает ручку, словно стараясь не издавать звуков, и осторожно поворачивает ключ в замке. Вернувшись к зеркалу, он встал к нему боком, втянув живот и положив на него руку, а затем с улыбкой вскинул обе руки, принимая позу чемпиона. Он снял остатки одежды. Мне следовало отвернуться, но я не стала. Я продолжала смотреть. Я видела, как он опускается в ванну.

Я могла разглядеть волосы у него на груди, пенис, покачивающийся в воде, колени, торчащие над ее поверхностью. Оглянувшись через плечо на дверь, словно чтобы удостовериться, что она действительно заперта, он закрыл глаза, и его рука скользнула вниз. Мне и тогда следовало отвернуться, но я не стала, я не могла. Я думала о том, что рассказала мне Кара в лесу за обелиском: что у Питера с ней не получается эрекция. Его кисть двигалась, и я изучала его милое лицо, его чуть приоткрытый рот, его полные губы. Он не спешил, но я все смотрела не отрываясь. Я видела, как его движения ускоряются, как морщится его лоб, как его ступни бьются о край ванны. И в этот самый момент, когда это уже вот-вот должно было случиться, когда я сама видела, что это вот-вот случится, в это мгновение, когда я смотрела на его лицо, глаза его вдруг распахнулись, и он поглядел на центральную точку потолка, вверх, на меня, глядящую вниз на него. Я была уверена: каким-то образом он знает, что я там. Я не сомневалась: он сообщает мне единственным возможным для себя способом, что со мной у него будет по-другому. И я поняла, что он любит меня и что он знает: я тоже его люблю.

* * *

В ту ночь я, лежа в постели, представляла себе Питера, Кару и Финна в глубине моря. Я видела, как их спокойно несет морское течение. Апельсины, которые Кара перед отплытием купила в бакалее, безмятежно проследовали мимо, слегка подскакивая, как шары жонглера. Страницы «Пути женщины» лениво перелистывались в волнах. У жестянки с мукой соскочила крышка, выскользнула черно-белая фотография толстушки, жены Питера, и, покачиваясь, стала опускаться на дно, и лицо на снимке постепенно темнело. А затем среди всего этого я увидела корову: огромная и белая, она прыгала, лягаясь задними ногами, но выходило словно в замедленном кино. Ее рот был открыт в долгом неслышном мычании, и хвост задран, точно ее выпустили на пастбище после зимнего заточения. Я заставила их двигаться – Питера, Кару и Финна, выстроила в вертикальную цепочку, где ребенок оказался ближе всего к поверхности, а Питер в самом низу. Я обхватила Финна за лодыжку, и он замахал своими пухлыми ручками. Я заработала ногами, словно крутила педали велосипеда, и Питер, постепенно уменьшаясь, скрылся где-то подо мной, а корова и апельсины растворились в сумраке. Я выпустила младенца и, подняв взгляд, увидела сквозь голубые слои воды, как он возносится вверх, к свету.

* * *

Выходные прошли, но мы даже не заметили, что это выходные. Мы ели, мы пили, мы курили. Все остальное время мы торчали в музее и рылись там в вещах, словно на собственном чердаке, куда не заглядывали двадцать лет. Случайно обнаружив пачку веленевой бумаги для письма и конверты с вытисненным на них гербом Линтонса (три апельсина на щите), я утащила все это к себе. Потом мы нашли чайный сервиз и небольшой комод.

В коробке с надписью Images d’Épinal[31] Кара нашла пятьдесят неразрезанных картонных листов для моделирования, к которым не притрагивалась рука ребенка. Она вытащила коробку наружу, к портику оранжереи. Картинки изображали знаменитые итальянские здания: собор Святого Петра, Пизанскую башню, Колизей, палаццо Питти. Картон пожелтел, краски выцвели, но она все равно вырезала каждый кусочек, согнула все выступы, склеила фрагменты друг с другом. Работала она неаккуратно, края получились неровные, зазубренные. В наборе имелись двухмерные фигурки людей, чтобы помещать их рядом со строениями: толстый священник с обращенным ввысь взором и сложенными за спиной руками, мать с двумя детьми, одинокая женщина в длинном платье. И все они улыбались. Иногда неосторожные ножницы Кары отстригали кому-нибудь голову или ноги. Она увлеченно занималась этим не меньше двух дней, и вскоре ступеньки оранжереи от дверей до цветника превратились в маленькую Италию, полную трехмерных картонных строеньиц.

В один из вечеров, выпив больше обычного, мы решили, что чучело гризли имеет смысл перенести в дом, но не сумели дотащить его дальше библиотеки. Мы заставили его плясать вокруг полок, и нам казалось, что это дико смешно. Утром я застала его лежащим ничком, мордой в выдранные книжные страницы. Обе передние лапы кто-то вырвал из туловища. Я не могла поверить, что кто-то из нас способен на такое кощунство. От этого нелепого вида искалеченного медведя у меня даже слезы выступили. Я села на ступеньки под главным портиком и написала мистеру Либерману, сообщив, что мы нашли в потайной комнате некоторые предметы, которые ему принадлежат. Потом я вспомнила про вино из линтонсских погребов, которое я пила, и про кушанья, которые я ела и которые, как я отлично знала, куплены благодаря тому, что Питер продает кое-какие вещи из музея. Я подумала про обед с бифштексами, которым он меня угощал, и про бумагу, на которой я строчу само это письмо. Я вынула золотой портсигар из кармана халата и перечитала надпись – как и всякий раз, когда его открывала. Закурив, я поднесла спичку к своему посланию и подожгла его.

20

– Добрый день…

Я услышала чей-то голос, доносящийся с каретного круга, и, когда подошла посмотреть, кто это, увидела, как Виктор толкает свой велосипед по гравию, поросшему травой.

– Так много выбоин, к тому же все время в горку, – пожаловался он.

Он вспотел, и из-под его высокого воротничка ползла ярко-красная сыпь.

– Добрый день. – Я не ожидала его тут увидеть.

– Я решил поймать вас на слове и воспользоваться вашим приглашением, раз уж вы так долго не посещали меня.

– Разве? Какой сегодня день недели?

– Понедельник.

– Я что же, пропустила два воскресенья?

– Видели бы вы график посещаемости моих проповедей. С каждой неделей опускается все ниже.

Но я его не слушала. Я думала о том, как бы мне устроить так, чтобы не водить его наверх, где он обязательно увидит мебель и все прочее, что мы натащили из музея. И как мне его не пустить в библиотеку, где на полу по-прежнему лежит медведь. По счастливой случайности я успела закрыть двери и жалюзи на окнах, выходящих на портик, так что мне самой не придется лишний раз созерцать бедное создание.

Когда я не ответила на его улыбку, Виктор добавил:

– Разумеется, если ваше приглашение остается в силе.

– Конечно, остается, – заверила я его, вспомнив о хороших манерах. – Позвольте мне заварить нам чай.

– Не помешает и стакан воды.

Он сунул палец под воротничок, чтобы почесать шею, и потом снял зажимы, которые надевал на брюки, чтобы те не мешали ехать на велосипеде.

Я кружным путем повела его к портику.

– Почему бы вам не посидеть тут и не перевести дух? А я пока поставлю чайник.

Когда я вернулась, мы обменялись вежливыми фразами насчет хорошей погоды и приятного вида, и он похвалил мой халат. Я налила чай, Виктор некоторое время жадно пил свою воду, а потом спросил:

– А ваша подруга или ее муж сегодня дома?

– Нет. Думаю, они поехали в город. Во всяком случае, машины нет.

Виктор допил воду.

– Я вам кое-что принес. – Он вынул конверт из кармана пиджака. – Меня втянули в разбор вещей Доротеи Линтон. Помните – та женщина, которую мы похоронили в прошлом месяце? Эти добродетельные ханжи не могут договориться, что пойдет на благотворительную распродажу, а что надо просто выкинуть. Меня позвали, чтобы я их рассудил. И вот что я обнаружил.

Взяв у него конверт, я пальцами прошлась по выпуклостям на пожелтевшей бумаге. Письмо было адресовано Доротее по ее месту жительства в этом городке, и его вскрывали. Внутри оказалась сложенная записка и ссыпавшиеся на дно конверта какие-то белые и голубые ошметки, каждый – меньше ногтя на моем мизинце. Я развернула записку. Петлистым почерком кто-то написал на листке: «Извините, больше ничего нет».

Я вынула несколько этих кусочков неизвестно чего, повертела их в ладони:

– Что это такое?

– А вы не догадываетесь? – Он взял один из них у меня с руки. – Признаться, я сам далеко не сразу сообразил.

– Понятия не имею.

– Павлиньи глаза.

– С обоев!

– Видимо, того, кто их вы́резал, замучила совесть, и он их вернул. Я подумал, что мы могли бы попытаться приклеить их обратно. А на случай, если у вас тут нет клея…

Из другого кармана он извлек пузырек с розовым резиновым наконечником.

– Вы обо всем позаботились, – произнесла я.

* * *

Я провела его внутрь через парадную дверь. Я надеялась произвести тот же эффект, что и Питер, когда он в первый раз устроил мне экскурсию. Виктор поглядел вверх.

– Видите? – показала я. – Одна сторона галереи настоящая.

– Кажется, я что-то такое припоминаю. Кто-то оттуда упал. Еще одна из побасенок моего дядюшки. – Он покачал головой, пытаясь вспомнить. – То ли собака, то ли ребенок. Вот почему они ее заколотили.

Мы прошли в голубую гостиную. Теперь мы всегда держали открытыми и ее жалюзи, и ее двери. Его явно поразила красота этой комнаты – как и меня в свое время. Он стоял спиной к зеркалу, пока я ходила за стремянкой в оранжерею, где ее оставила Кара.

Я взяла клей, а Виктор – конверт с вырезанными глазами. И мы принялись за работу, методично передвигаясь от одной птицы к другой.

– А есть какой-то термин, который означает «вставка нового глаза»? – поинтересовалась я. – Антоним энуклеации?

– Я такого не знаю. Глаз слишком хитрая штука, чтобы его вставить. Не думаю, что это когда-нибудь проделывали. Во всяком случае, успешно. Зрительный нерв – часть центральной нервной системы.

– Кажется, вы говорили, что в войну работали врачом?

– О нет. До врача я так и не дорос. Я был просто студент-медик.

– А где вы учились – в Лондоне?

Пальцы у меня стали липкими от клея. Мне никогда не давались все эти поделки и прочее в том же роде.

– В Лондоне, да. – Он чуть помолчал, держа павлиний глаз на кончике указательного пальца. – Но всего несколько лет. Диплома я не получил.

– Вот как? – Я не обратила внимания на его интонацию. – Но вас ведь не призвали в армию? Медиков наверняка не брали?

– На самом деле я сам отказался учиться дальше. Кажется, теперь говорят «свалил»? Вот я и есть – сваливший.

Он произнес это с такой явной ненавистью к себе, что я перестала клеить и посмотрела на него.

– Я был самозванец. Жалкий тип. Бесполезный.

– О, я уверена, что нет. Нет. Конечно же, не… бесполезный.

Он соскользнул вниз по стене и опустился на пыльные половицы. Я села рядом с ним.

– Я понял, что не гожусь для медицины, почти сразу же после того, как начались занятия. Но мысль о том, чтобы пойти сражаться, ужасала меня еще больше.

Я поковыряла клей, присохший к пальцам. Я видела, что ему хочется говорить. Он рассказывал свою историю иначе, чем Кара. Он мялся, с трудом подбирал слова, но не останавливался. Словно говорил об этом впервые, но был обязан выложить все, раз уж начал.

– Я был на платформе Центральной линии метро, на станции «Банк», когда в билетный зал попала бомба – о чем я узнал лишь позже, конечно. Помню одну женщину с чемоданом, она ждала поезда. Видимо, я пялился на нее – гадал, куда она едет, и надеялся, что она выбирается из Лондона. Мы поулыбались друг другу, совсем недолго, сами знаете, как иногда возникает эта мимолетная связь с незнакомыми. Еще миг – и появился поезд, его огни ярко осветили ее лицо, ее улыбку. А потом раздался взрыв. Ударная волна прошла по туннелю, сбивая всех с ног и отшвыривая к стенам. Электричество выключилось, и я, наверное, с минуту лежал без сознания, хотя ничего себе не сломал. Я нашарил свой фонарик, включил. На нижних ступеньках неподвижного эскалатора и на платформах лежали люди. Со стен сорвало почти всю плитку, и все вокруг было в обломках. Но платформа не очень пострадала, даже странно. Чего нельзя было сказать о людях. Я это видел. И слышал – как они умоляют, плачут. Я посветил фонариком вниз, на пути, по которым шел поезд, он проехал половину платформы и остановился, и там, под поездом, лежала эта женщина, я заметил ее чемодан и… В общем, вот так. Инспектор по гражданской обороне тоже включил свой фонарь и стал кричать, спрашивая, нет ли среди нас врача или медсестры. И сам при этом пытался сделать что мог. А я… я выключил фонарик, присел на корточки у стены и промолчал.

Я протянула к нему руку, но не дотронулась до него.

– Я до сих пор думаю: может, если бы я сумел, если бы у меня хватило сил откликнуться, больше народу осталось бы в живых.

– Судя по вашему рассказу, не намного больше.

– Достаточно было бы всего одной жизни. Вам не кажется?

Я посмотрела на него, и он ответил мне пристальным взглядом, и я поняла, что ему нужна правда.

– Да, – ответила я.

Какое-то время мы молча наблюдали сквозь открытые двери, как тени облаков плывут по саду.

– Спасибо, – произнес он.

Я предложила ему сигарету из своего портсигара, и мы закурили.

– И после этого вы пошли по линии духовенства?

Он выпустил дым.

– После войны. Видимо, такую я на себя наложил епитимью. Но я не убежден, что это сработало.

– Вы уже решили, чем собираетесь заняться дальше?

Зажав сигарету в зубах и щурясь от дыма, Виктор покачал головой. Он взял из моих рук портсигар, открыл его, чтобы прочесть выгравированную надпись.

– Подарок от поклонника? – Он спросил это печальным голосом, но при этом шутливо подтолкнул меня локтем, после чего вернул коробочку.

Убирая ее в карман, я скромно ответила:

– Да, что-то в этом роде.

* * *

Мы с Виктором стояли в парадном вестибюле. Мы попрощались, я дала обещание сходить в церковь (хотя знала, что не сдержу его), а он сказал, что еще нанесет нам визит. Я придержала ему входную дверь. Он поднял взгляд на trompe l’oeil.

– Только сейчас вспомнил эту историю, – заметил он. И тут же потряс головой, словно пожалел, что заговорил об этом. – Спасибо за чай. Очень приятный день.

– Но теперь вы должны мне рассказать. – Я прикрыла дверь и вернулась вглубь вестибюля, тоже глядя вверх.

– Нет-нет, это ерунда.

Лицо у него выглядело уставшим, и я предположила, что он возражает ради моего же блага, полагая, что эту историю мне слушать не следует.

– Давайте же. Я хочу знать.

Он снова посмотрел вверх, повернувшись ко мне спиной.

– Это был молодой человек, – произнес он. – Единственный ребенок в семье. Возможно, племянник Доротеи. Как его звали – Чарли? Чарльз? Не помню точно. Он оттуда спрыгнул. Он только что вернулся с войны – с Первой мировой. И семья просто радовалась, что он дома, ведь тысячи других не вернулись. Он пробыл дома всего неделю или две. А потом забрался на перила и спрыгнул вниз. – Голос Виктора сорвался.

Мы молча глядели вверх. И тут снаружи раздался звук быстро приближающейся машины: промчавшись по каретному кругу, она резко затормозила у парадной двери. Мотор выключили, и еще до того, как дверцы открылись, мы услышали крики Питера и Кары: по-видимому, они опять ссорились. Мы с Виктором посмотрели друг на друга и отвели взгляд.

– А как же письменный стол? – возмущалась Кара. – Я думала, ты его собираешься отвезти в Лондон.

– Мне просто пришла в голову мысль, – говорил Питер, прибегнув к своему успокаивающему тону. – Чтобы у нее было на чем писать. Это временно.

– А портсигар? Ты, видно, собирался и его через неделю потребовать назад, да?

Отвернувшись от Виктора, я принялась разглядывать trompe l’oeil. Лицо у меня горело.

– Ради всего святого, Кара, – произнес Питер. – Это был подарок. Что тут такого?

– О, Фрэнни, – нарочито пробасила Кара, изображая его, – это просто глупая шутка, я решил, что тебе понравится.

В вестибюле мы с Виктором изо всех сил старались не смотреть друг на друга.

– О, Питер, – Кара с ужасными придыханиями пыталась повторить мой голос, – как чудесно. О, Питер, спасибо тебе.

Помертвев от ужаса, я задумалась, успею ли побыстрее вывести Виктора через голубую гостиную в обход портика, но тут парадная дверь распахнулась, и Кара с Питером увидели нас. Лицо Питера залилось краской, но глаза Кары вспыхнули, словно это мы виноваты – в том, что подслушивали.

– Мы говорили не о тебе, Фрэнсис, – процедила она. – Ты не настолько интересна.

Несколько мгновений все молчали, а потом мы с Виктором заговорили одновременно:

– Мисс Джеллико показывала мне павлинов на обоях в голубой гостиной.

– Преподобный Уайлд зашел на чашечку чая.

– Кара, – поприветствовал ее Виктор, исполнив долг вежливости. И, кивнув Питеру, направился к входной двери.

– Фрэнни… – начал Питер и протянул ко мне руку, но я вслед за Виктором вышла наружу и проводила его до ворот в верхнем конце аллеи, где он оставил свой велосипед.

– Мне очень жаль, что вам пришлось это услышать, – сказала я ему, пока он прикреплял зажимы над лодыжками.

– А разве вы сами не пожалели, что это услышали? – Казалось, он рассержен.

Мне вдруг захотелось как-то оправдаться за них перед Виктором, защитить их, хотя я знала, что, подражая моему голосу, Кара поступила жестоко и что ее слова слишком язвительны.

– Это так, смеху ради, – пояснила я. – Кара всегда любит всех поддразнивать. И Питер тоже. Они вечно шутят.

– Тот самый Питер, который вам вручил портсигар?

Меня обидел морализаторский тон, почудившийся в словах Виктора. Человека, который и сам совершал ошибки. И который теперь размышлял, не покинуть ли ему церковь.

– Это подарок, он же сам сказал.

– Не думаю, что пребывание в Линтонсе для вас полезно, мисс Джеллико. – На сей раз он более тщательно подбирал слова.

– Все нормально, – заверила я, зная, что он имеет в виду не Линтонс, а Кару с Питером.

– В самом деле?

– Кара не хотела сказать ничего особенного. Она просто иногда начинает ревновать. Как школьница.

– У нее имеются причины для ревности?

– Нет. Конечно нет. – Я знала, что краснею.

– Они состоят в браке. – То ли вопрос, то ли утверждение.

– Ну… – начала я.

– Я просто не думаю, что вам следовало бы влезать во что-то такое, откуда вы потом не сможете выбраться.

Он оседлал свой велосипед. Он явно хотел, чтобы я спросила его, какое же это может быть «что-то». Но я твердо решила не спрашивать.

– Они мои друзья, – заметила я.

Виктор поднял брови.

– Еще раз спасибо за чай, – поблагодарил он и закрутил педали.

Я смотрела, как он объезжает выбоины. Он катил по аллее, и его фигура постепенно уменьшалась.

* * *

Когда я вернулась в дом, Кара с Питером поджидали меня, сидя рядом на парадной лестнице, и вид у обоих был мрачный. Кара вскочила, едва я показалась из-за угла и мы увидели друг друга.

– Прости, – сказала она. – У нас с Питером вышел еще один дурацкий спор. Я злилась на него, а не на тебя.

Она подошла, чтобы взять меня за руки, но я сложила их на груди. Я посмотрела на Питера, и он кивнул.

– Конечно, тебе нужен письменный стол, – тараторила она.

За ними, на полуплощадке, где лестница делала поворот, стоял небольшой столик в стиле «французская дама», который до сих пор пребывал в их комнатах.

– Питер как раз собирается его отнести к тебе наверх, правда, Питер?

Тот встал, ожидая моих указаний, и она слегка подтолкнула его бедром.

– Это замечательный стол. Ты его заслуживаешь. Ну пожалуйста, Фрэн, скажи, что ты меня прощаешь.

Она потянула мои руки за запястья, пока я наконец не перестала прижимать их к груди. Потом она обняла меня.

– Иначе я не смогу жить, не смогу себя выносить, – произнесла она.

Это звучало так искренне. За ее плечом, сквозь пряди ее волос, я видела, как Питер криво улыбается мне. Я отвела взгляд, вспомнив, что́ видела вчера вечером через глазок. Подняв ладони к лопаткам Кары, я ответила на ее объятие. Она облегченно рассмеялась.

* * *

Питер понес письменный стол ко мне в комнату, и я пошла следом. Он поставил стол перед окном.

– Извините за то, что случилось, – произнес он. – Кара не имела это в виду.

– Ничего, – ответила я. – Я знаю, ей сейчас тяжело.

– Я вам потом еще принесу стул. – Он направился к двери.

– Она рассказала мне про Финна, – сообщила я. – Что он умер.

– Значит, она вам про это рассказала? – Он не повернулся ко мне.

– Мне очень жаль. И мне жаль, что я неправильно поняла. Я думала, его отдали на усыновление. Для вас это, наверное, было ужасно – когда он утонул.

Я ждала, чтобы он раскрылся передо мной.

– Ну да, – произнес он. – В общем, пойду позабочусь насчет стула.

* * *

После того как мы поели (вина на сей раз было меньше, чем обычно) и я отправилась наверх, чтобы лечь спать, я внимательно изучила письменный стол, выдвигая ящики и осматривая ножки, – и поняла, что это не тот, который стоял у них в комнате. На промежуточную площадку вынесли не его. Видимо, в доме имелась пара таких столов, и это был второй. Его погрыз жучок, в ножках виднелись запылившиеся отверстия, сзади деревянную поверхность пересекала длинная царапина, а кожа на столешнице оказалась потертой. Они наверняка знали, что если я и обнаружу подмену, то не стану в глаза упрекать их в двуличии.

Я надела ночную рубашку и, умывая лицо, снова ощутила тот неприятный запах, который витал в ванной, когда я только приехала: он-то и побудил меня содрать коврик с пола. Несло застарелой мочой, кухонными испарениями, однако теперь сюда примешивалось нечто приторное, словно в помещении разбрызгали духи, чтобы замаскировать вонь гнилья. Мои пальцы взметнулись к шее, ища медальон, но тут я вспомнила, что потеряла его в лесу. Не выходя из ванной, я опустилась на четвереньки и, чувствуя себя по-дурацки, обнюхала комнатку. Сильнее всего вонь чувствовалась по краям панели, закрывавшей ванну внизу. Может, туда попало какое-то животное – белка или крыса? Не смогла выбраться и подохла там. Я сразу представила мертвого лиса, зияющую рану у него на шее, словно второй рот ниже первого.

Панель держалась на трех винтах в верхней части и трех в нижней. Я принесла из спальни нож (с гербом Линтонса на рукоятке), вставила кончик лезвия в бороздку на головке одного из винтов, попробовала повернуть. Нож сорвался, выпал из руки и ударился о деревянную панель. С другой ее стороны, из-под ванны, донесся приглушенный вскрик – явно не животного, а скорее человека. Не разгибаясь, я попятилась назад, забилась под раковину, изо всех сил прислушиваясь и не желая слышать. Когда новых звуков не последовало, я метнулась вперед, схватила нож и, стиснув его трясущейся рукой, выставила перед собой, точно он мог спасти меня от того, что находилось под ванной. Это водопровод, бормотала я, это вода булькает в трубах. А что звук возник именно в такой момент – просто совпадение.

Я протянула руку с ножом вперед. И дважды постучала лезвием о панель. Тук-тук. Из-под ванны донесся звук – словно кто-то ослабевший стонал от чрезмерных усилий.

Лишь тогда я выбежала вон и захлопнула за собой дверь. Стянув с кровати одеяло, я выскочила с чердака и понеслась по винтовой лестнице на первый этаж. Я вошла в голубую гостиную, где конверт с оставшимися павлиньими глазами (мы не смогли добраться до некоторых птиц даже с помощью стремянки) валялся у зеркала. Закрыв французское окно и жалюзи, я забилась в угол и уставилась на дверь в вестибюль.

Сидя на корточках, я пыталась не заснуть под скрипы и постанывания, которые издавал дом, но через час-другой моя голова уткнулась в колени. Утром из-за краев жалюзи стал просачиваться свет, и дом словно вздохнул. Что бы в нем ни было ночью, теперь оно пропало.

Я босиком дошла до моста, и при моем приближении какая-то хищная птица снялась с балюстрады и закружилась надо мной: коричневое тело, на хвосте и крыльях – широкие полосы елочкой. Потом она резко спустилась, развернулась над краем озера, и прежде, чем она исчезла у дальнего берега, я заметила белое на ее хвосте и решила, что это луговой лунь. Склонившись над краем моста в том месте, где сидела птица, я вспомнила, как Питер пытался убедить меня, что это палладианское сооружение, и как мне больше всего на свете хотелось ему поверить. Когда восходящее солнце согрело мне спину, я столовым ножом, который прихватила с собой, вырезала на камне свое имя – «Фрэнни». Закончив, я бросила нож в озеро. Просто разжала пальцы, чтобы он упал в воду.

* * *

Когда я вернулась к дому, Питер, несмотря на ранний час, уже сидел на ступенях портика, а Кара стояла, прислонившись к одной из колонн. Оба выпрямились, увидев, как я иду сквозь рододендроны. Судя по их виду, они только что снова скандалили.

– Фрэнсис, – окликнула меня Кара, – куда ты так рано ходила? – Она поставила чашку, которую держала в руке, – словно готовясь меня обнять.

– Да еще и в ночной рубашке? – добавил Питер, когда я приблизилась к лестнице, и взял чашку Кары.

Наверное, я была очень бледная – все еще потрясенная.

– Что случилось? – спросила Кара.

– Там кто-то был… – Я чуть помолчала. – У меня в ванной. Ночью.

Она спустилась на одну ступеньку.

– Ты пострадала? Что произошло?

– Кто-то вроде человека, который тебе привиделся в окне? – Питер, похоже, не поверил мне.

Я плотнее обернула плечи одеялом.

– Оно было под ванной.

– Что? – произнесла Кара, и Питер повернул к ней голову.

– Я его слышала, – настаивала я. – Оно стонало за панелью.

– Стонало? – переспросила Кара.

– Видимо, это в трубах гудело, – предположил Питер. – Они вечно гудят.

– Оно плакало, – добавила я.

– Ты сам знаешь, что это были не трубы, – сказала ему Кара.

– Не говори глупостей, – отозвался он.

– А это не глупости, – заявила Кара. – Глупость – это когда ты живешь так, словно реально только то, что ты способен увидеть. Ты хочешь всему получить доказательства, свидетельства.

– Верно. – Его голос становился все громче. – Я не верю в привидений, и демонов, и непорочные зачатия.

– А во что ты, черт побери, тогда веришь? Ни во что! Бездушный сухарь. – Сжав губы, Кара посмотрела вдаль, через поля.

Питер спустился вниз, обнял меня одной рукой, прижал.

– Вы слишком устали. Наверное, совершенно вымотались.

Я бы с радостью прислонилась к нему, заставив исчезнуть Кару с ее недовольной физиономией.

– Но я это слышала, – заметила я.

– Видишь? – произнесла Кара, не в силах противиться искушению обернуться.

– Я уверен, что это вода шумела в трубах, – снова возразил Питер.

– Там что-то было. За панелью под ванной.

– Но когда вы меня попросили проверить в комнате рядом с вашей, в конце коридора, там ничего не было. Правда ведь?

Он обнял меня крепче – словно успокаивал ребенка.

– Что-то стонало под ванной.

– Ну ладно. Может, туда попало какое-то животное. Может, мне подняться и снять эту панель? Что мне понадобится – отвертка?

– Я уже пыталась.

– Ничего ты там не найдешь. – Кара по-прежнему дулась. – Это так не делается. – Она забрала у него свою кружку.

– Поглядеть не помешает.

Он говорил спокойно, но я видела и чувствовала, что он весь напрягся.

Кара что-то прокричала по-итальянски. Казалось, в каждом ее слове – колючка.

– Это неправда, – ответил он ей, но убрал руку, обнимавшую меня.

Я подумала: может, перед моим приходом они опять спорили насчет портсигара или письменного стола?

Она замахала руками, еще что-то прокричала, остатки ее кофе выплеснулись на камень, сделав его темнее. Мы молча наблюдали, как она сердится, и тут Питер вынул из заднего кармана бумажник, и я увидела, что тот прямо разбух от денег. Он отсчитал четыре фунтовые бумажки и протянул их Каре, так что ей пришлось спуститься за ними по ступенькам. Она выхватила купюры и удалилась. Я хотела побыть наедине с Питером, но при этом мне хотелось, чтобы и Кара осталась – чтобы она меня убедила, что я не схожу с ума. Может быть, Питер разглядел в моем лице беспокойство, потому что он заметил:

– Не волнуйтесь. Она съездит в город, купит еды. Успокоится к тому времени, как вернется.

– Думаете, это ничего, что она поехала одна?

– Откровенно говоря, мне все равно.

Я вынула тот самый портсигар, и Питер зажег нам две сигареты.

21

За эти двадцать лет я научилась настороженно относиться к людям и их рассказам. Очень полезный навык для узника. Тут часто слышишь: «Я этого не делала». Но в более юном возрасте я верила всему, что мне говорят. «Ты слишком доверчивая, слишком внушаемая, – предупреждала мать. – Совсем как твой отец». Она явно стремилась задеть, обидеть меня этими словами, но они всегда переносили меня в то лето, когда мне было восемь или девять, – в общем, когда мы еще жили в доме на Лэнсдаун-роуд в Ноттинг-Хилле. Возможно, в тот день мать тоже там была, но я ее не помню, я помню только отца, в общем саду на задах нашего дома. Я вынесла кукольный чайный сервиз на газон, расставила крошечные тарелочки, чашечки, блюдечки, и мы – отец, мои куклы и я – устроили пикник. Он как раз вкушал кусок воображаемого бисквита «Виктория», когда раздался мужской голос: «Что это ты делаешь? Я спрашиваю: что это ты делаешь?» – повторялось снова и снова.

Сначала мы подумали, что нас кто-то разыгрывает, прячась в кустах на краю сада и перебегая от одного места к другому. Потом мы услышали, как засмеялась женщина и принялась с придыханием произносить: «О боже, о боже!» Отец велел мне побыстрее собрать все чайные принадлежности, не отвечая на мои вопросы о том, что тут творится, и, бормоча себе под нос, что не худо бы позвать полисмена, – как вдруг он заметил на дереве птицу, черную, с желтым клювом и с белым пятном на виске. В конце концов мы поймали ее – индийскую майну – в картонную коробку и вернули пожилой даме, которая жила в доме за углом. Она дала мне полкроны, а отцу – рюмку шерри.

Мать обычно продолжала эту свою тираду так: «Никто не говорит то, что думает на самом деле. Тебе следует научиться читать между строк, а то все скажут, что ты дурочка. Ты разве хочешь быть дурочкой, Фрэнсис?» Но мир – куда более приятное место, когда считаешь, что все говорят правду. Ни у кого нет тайных планов и скрытых мотивов, никто не лжет ради драматического эффекта.

Но тогда я этого не понимала. Только на суде я осознала то, что она имела в виду – что двуличие даст мне то, чего я хочу, пусть даже я хочу того, чего никто от меня не ожидает. Я узнала от парикастых, что закон не ищет истину, что главное тут – кто сумеет рассказать более убедительную историю. Эту игру нужно освоить побыстрее, если хочешь победить, – даже если всем остальным кажется, что ты уже проиграла.

– Вы можете объяснить суду, что это такое? – спросил один из парикастых.

Судебный пристав передал мне портсигар, и я вертела его в руках, вспоминая, как Энн Бантинг снова и снова переворачивала библиотечную книгу. Такая знакомая вещь, предмет любви. Мне хотелось незаметно сунуть ее в карман, но суд внимательно следил за мной.

Позже, когда я подала начальнику тюрьмы официальное прошение о том, чтобы мне вернули портсигар, и оно было удовлетворено, я даже расплакалась. Я не ожидала, что увижу его снова.

* * *

Кара оказалась права: мы ничего не нашли под ванной. Ни следов на пыли, ни дохлых животных. Даже запах пропал. Я чувствовала себя идиоткой, но все-таки не хотела оставаться на чердаке в одиночестве. Я последовала за Питером вниз, он пошел в музей, чтобы обследовать свернутые рулоном холсты, которые недавно обнаружил. А я заявила, что пойду прогуляться, но вместо этого отправилась в их комнаты в поисках какой-нибудь еды. Найденные горбушка хлеба и остатки пачки масла напомнили мне ту еду, которой я питалась, когда только тут появилась. Масло уже начинало портиться, но я была голодна и слопала все это, пока Кара или Питер не вернулись. Как я была благодарна, когда Кара впервые пригласила меня поесть вместе с ними, но теперь, запихивая в рот объедки с их кухни, я вдруг подумала о ее расчетливости и контроле: Кара может проявлять щедрость, когда это ее устраивает, а когда не устраивает – не проявлять.

Я подошла к проигрывателю и поставила Bookends. Всякий раз, собираясь вместе в этой гостиной, мы снова и снова слушали все три пластинки, которые привез Питер, поэтому, что бы мы ни делали: ели, разговаривали, смеялись, – фоном всегда шла музыка, и в конце концов слова этих песен проникли в мои сны, и я просыпалась, мыча мелодии. Мне показалось странным, что я вот тут, в этой комнате, с этой музыкой, но без Кары и без Питера. Я испытывала стыд, словно подсматривала за их жизнью, и этот стыд оказался еще более жгучим, чем когда я наблюдала за ними через дырку в потолке их ванной. Я села на кушетку, потом легла.

Меня разбудил приход Кары, которая принесла продукты. Она поставила иглу на начало пластинки, и я, не вставая, наблюдала, как она покачивается в такт музыке, распаковывая покупки, напевая про «Пироги миссис Вагнер»[32]. Она не стала меня спрашивать, нашел ли Питер что-нибудь под ванной. Она купила целого лосося, два фунта мелкой розовой картошки, пакет сахара и полдюжины яиц. Она брала каждый сверток в руки и показывала мне. И она снова казалась довольной – пока делала майонез, который, по ее словам, куда приятней, чем сливочная заправка для салата.

Я думала, не встать ли, не подыскать ли повод выйти, но осталась лежать на кушетке, чтобы не вывести Кару из этого хрупкого равновесия, из ее довольного настроения. Но это злило меня саму. Я не хотела все время заранее обдумывать каждое свое слово, беспокоясь, как его могут воспринять: так я себя вела, когда только приехала в Линтонс. Несколько недель назад я изгнала этот тихий голос, это воображаемое существо, шептавшее мне, что тут небезопасно. И теперь я не желала, чтобы оно снова вскарабкалось мне на плечо.

– Можно мне что-нибудь заплатить за еду? – спросила я.

Продолжая взбивать и подливать, Кара глянула на меня. Я так и прочла ее мысль: мне стоило предложить это еще несколькими неделями раньше.

– Незачем, – ответила она после затянувшейся паузы. – За это платит Питер. Я подумала, что мы могли бы устроить еще один пикник – на крыше.

* * *

Я очень медленно и осторожно, дюйм за дюймом, выбралась из чердачного окошка, поставив одну ногу на край свинцового желоба, забитого веточками и гниющими листьями. Я знала, что в тридцати футах подо мной целуются в фонтане каменная женщина и каменный Купидон. Я передала Питеру корзину для пикника, а потом одеяла, – стараясь не смотреть вниз. Позади него по крыше карабкалась Кара.

– Не знаю, смогу ли я это сделать. – Я закрыла глаза, чтобы перестала кружиться голова. Я была в знаменитом халате.

– Давайте же, – произнес Питер.

Открыв глаза, я увидела, что он свешивается с крыши, подавая мне одну руку. Я потянулась вверх и вложила свою ладонь в его.

– Держу, – сказал он.

Архитектурный ландшафт крыши повторял устройство внутренних пространств дома, создавая проходы между крытыми черепицей секциями, с дюжиной каминных труб, торчавших из свинцовой кровли. Мы подобрались поближе к внешней стороне стеклянного купола, снаружи напоминавшего гигантскую колоколообразную тепличную раму, и, заглянув через треснувшие стекла внутрь, увидели далеко внизу парадную лестницу. Воздух был совершенно неподвижен, и облака над лесистыми уступами напоминали ярко-белые соцветия цветной капусты, но внизу они отливали темно-лиловым. Крыша излучала тепло, проникавшее сквозь подошвы моих туфель. С высоты я различала дальний конец моста, башню усыпальницы и вершину обелиска.

Мы отыскали удобное место за широкой каминной трубой, и Питер откупорил шампанское. Я расстелила одеяла и скатерть, которые мы принесли с собой. Кара вынула из корзины три тарелки с золотисто-голубой каймой и три матерчатые салфетки. Мы разложили лосося, крошечные картофелины и салат, выставили вазочку с майонезом. Кара захватила еще и два бумажных зонтика от солнца, и мы с ней держали их у себя над головой, сидя потурецки в наших изысканных нарядах.

Когда мы всё доели и выпили, Питер открыл еще одну бутылку. Мы с Карой воткнули зонтики в щель между кирпичами и улеглись головой в образовавшуюся тень. Питер читал. Кара замурлыкала песню, которую мы недавно ставили, и он подхватил.

– Передай-ка мне сигареты, – произнесла Кара, и оба рассмеялись.

Я знала, что в песне не совсем такие слова, однако не стала им об этом говорить[33]. Мой портсигар, как всегда, лежал в кармане халата, но я не хотела напоминать Каре о его существовании. Питер зажег свои собственные три сигареты, и мы долго сидели молча – курили, подремывали. Все было неподвижное и какое-то гнетущее.

Я почти совсем уснула, когда Кара сообщила:

– Утром заходила на почту – проверить, нет ли нам писем.

Спустя несколько мгновений, словно ему с трудом удавалось поддерживать разговор, Питер сказал:

– Ну и как?

Кара перекатилась на бок, подперев голову рукой.

– Пришло письмо, – ответила она. – От отца Крега. Переслали из Шотландии. Он написал, чтобы известить меня: умер Дермод.

Питер оторвал взгляд от книги.

– Дермод? Ох, Кара. Мне очень жаль.

– О нет, – отозвалась я, садясь.

– Просто не верится, – продолжал Питер. – И ты нам раньше не сказала? Почему? Весь день мы тут валяли дурака, ели, пили, а Дермод все это время был мертв.

– Он умер не сегодня, а раньше, – проговорила Кара.

– Конечно, конечно, – отозвался Питер. – Что пишет отец Крег? Как это случилось?

Я предостерегающе взглянула на Питера, даже чуть не протянула к нему руку: мне хотелось подать знак, чтобы он помолчал. Я считала, что нам не стоило бы разговаривать при Каре о смерти и умирании.

– Я не против об этом поговорить, Фрэнсис, – заметила Кара. – Он утонул.

Все мы молчали. Видимо, каждый думал о том, какое это ужасное совпадение, что и Финн, и Дер-мод погибли в воде.

– Он рыбачил, – пояснила Кара. – Во время отлива нашли лодку. Она затонула вместе с ним. Скорее всего, он ударился головой, поэтому не выплыл. – Голос Кары звучал мягче: в ее речь прокрадывался ирландский акцент.

– Бедняга, – произнес Питер.

– Поедешь домой на похороны? – спросила я у нее.

– Домой? В Ирландию? Ирландия мне не дом. И потом, похороны были сегодня. Письмо неделю валялось на почте.

– Чертов почтальон, – пробормотал Питер. – Не знаю, почему он не в состоянии доехать сюда на велосипеде.

– Слишком далеко, – заметила я.

– Каре почему-то удается докатить до деревни и обратно.

– Там по дороге ехать пять миль, а он уже старый, – возразила я. – Это нечестно – ожидать, что он будет так далеко забираться.

– Господи помилуй, – проговорила Кара, тоже садясь. – Плевать мне на почтальона, понятно?

Мы с Питером переглянулись.

– Выпей еще, – предложил он – наш универсальный ответ на все.

Он вылил остатки второй бутылки в ее бокал и тут же открыл третью. Кара выглядела такой довольной, пока готовила пикник. И все это время она знала, что Дермод умер. Это казалось немыслимым.

– Тебе написал отец Крег? – уточнил Питер. – Не мать?

– От Изабель по-прежнему ни слова.

Она допила бокал и протянула его Питеру снова. Она казалась какой-то далекой, отстраненной, но шампанское само по себе делало все далеким и отстраненным. Я хотела только спать, больше ничего.

– Ты скучаешь по своей матери, Фрэн? – Кара закурила еще одну сигарету, и колечки дыма поплыли из ее ноздрей.

Слышалось лишь потрескивание крыши, которую распирало под дневным солнцем. Даже птицы умолкли.

– Скучаю по той матери, какой она была в моем детстве, – ответила я. – Но если ты о той матери, которой она стала потом, то нет. – Я сама удивилась своим словам и невольно задумалась, не накажут ли меня за то, что я призналась в этом вслух, – еще одним мертвым черным дроздом, новыми звуками из-под ванны, запахом спальни, которую мы с ней когда-то делили. – Хорошо, что она умерла.

После смерти мать неделю пролежала в нашей с ней постели. Я перестала спать рядом с ней и каждую ночь сидела в кресле у окна эркера, накрывшись одеялом. Говорят, сам человек – его душа – покидает тело в момент смерти, остается лишь пустая оболочка. Но я обнаружила, что с матерью вышло иначе. Она по-прежнему обитала в своем теле, она по-прежнему здесь распоряжалась. Ее мертвое тело коченело, но она продолжала говорить мне, что делать. Ее глазные яблоки чернели, но она все так же следила за мной. В воскресенье вечером я разложила кухонные полотенца под окном кухни, переставила на них посуду с крышки ванны и набрала воду, но ее тело оказалось тяжелее, чем я ожидала: мертвый груз, в буквальном смысле. Тогда я отнесла таз с водой в спальню, выложив разноцветную фланель на полотенце, и долго терла лиловые пятна, которые выступили у нее на коже, беспокоясь, что использую эти тряпки не в том порядке. Я расчесала ей волосы, как делала все последние десять лет, подстригла ей ногти на ногах (следуя очертаниям пальцев – согласно ее инструкциям) и завернула обрезки в газетный лист, а потом сунула в камин, чтобы сжечь. Я так долго все это делала, я не могла просто взять и прекратить. Потом я бросила фланелевую ветошь в остывающую воду ванны и спустилась вниз, чтобы спросить у миссис Ли, нельзя ли воспользоваться ее телефоном. Она взяла с меня четыре пенса, хотя мы обе знали, что это слишком много, и стояла в дверях кухни в своем фартуке, бесстыдно слушая разговор.

– Моя мать умерла, – сообщила я доктору.

Миссис Ли сложила руки на груди.

– Вы уверены, что она скончалась? – осведомился он, словно у меня была такая привычка – звонить людям с подобными новостями.

Я рассмеялась. Я не сомневалась, что она мертва: кожа на ее щеках обвисла, до ее тела добрались мухи, хоть я не открывала окон, а запах не могли отбить никакие обмывания фланелью. Доктор явился, бросил на нее один-единственный взгляд и вызвал похоронного агента. Он, то есть доктор, сказал, что мне следовало позвонить ему раньше, но в его лице читалось сочувствие, он наверняка знал, что теперь я осталась одна. Он прописал мне таблетки, чтобы мне легче засыпалось, но я их не принимала. Я не испытывала никаких проблем со сном.

Между тем на крыше Питер произнес:

– Иногда это к лучшему. Когда кто-то уже долго болеет, когда страдает.

– Не думаю, что Фрэн говорит об этом, – заметила Кара, так пристально глядя на меня, что я почувствовала буквально, как ее глаза меня пронзили, образовав тысячи крошечных отверстий, сквозь которые видны все мои тайны.

– Она была прикована к постели. – Я оторвала взгляд от глаз Кары. – Она десять лет не выходила из дому.

– Ты одна за ней присматривала? – поинтересовалась небрежно Кара, поднеся руку к лицу и распрямив пальцы, словно рассматривала лак на ногтях. На одной из костяшек у нее виднелась маленькая черная черточка. Она приблизила руку ко мне. – Трипс, – пояснила она.

Задняя часть насекомого скрутилась кольцом, словно хвост скорпиона, и потом оно исчезло. Свет успел стать каким-то странным – желтоватым, как та пленка, которую наклеивают на витрины магазинов, чтобы они не пачкались.

– Да, – ответила я. – Я все делала. Готовила ей, помогала добраться до уборной, мыла ее.

Отхлебнув шампанского, я подумала: не рассказать ли им, как на самом деле обстояли дела в той клаустрофобной комнатке в Доллис-Хилле?

– У нее не было никаких друзей или родных? – спросил Питер.

– Пара старых друзей, но никто не мог помочь. Оставалось мне.

Я легла на одеяло, и мы долго молчали. Я закрыла глаза. При всем при том я ее любила. Я не стала им говорить, что я ее любила.

Меня снова разбудил голос Кары, только на этот раз она кричала, а не подпевала Саймону и Гарфанкелу.

– Я не имею права тебя покидать, помнишь? Мы друг другу обещали.

– Но это было много лет назад, – возразил Питер своим спокойным голосом.

– Ну и что? Значит, уже не считается? – продолжала кричать Кара.

– Конечно считается. Конечно. Но мы же сейчас здесь вместе, правда?

Покачиваясь, она выпрямилась и опрокинула ногой наполовину полную бутылку шампанского. Борясь с туманом в голове, я смотрела, как пенный напиток заливает скатерть и остатки лосося.

– Черт возьми, – выругался Питер. – Ты хоть знаешь, сколько стоит эта бутылка?

Он потянулся к бутылке, а я одновременно пыталась передвинуть еду и вытереть пролитое вино, да только руки мои, похоже, совершенно не слушались сигналов мозга.

– Кара! – раздался чей-то голос вдали. До нас он едва доносился. – Кара! Не надо.

Мы с Питером, по-прежнему стоя на четвереньках, бросили наводить порядок и обернулись. Кара добралась до самого края крыши и стояла на нем одними пятками, покачиваясь туда-сюда. Голос послышался снова, и я с трудом поднялась, раздавив зонтик коленом, поскользнувшись туфлями на лососе и майонезе. А потом я резко упала вперед, чтобы схватить Кару, и одновременно Питер сделал то же самое. Какой-то мужчина, далеко внизу, спрыгнув у ворот с велосипеда и бросив его наземь, бежал к дому. Я лишь через секунду узнала Виктора – с распущенными волосами, в джинсах и футболке.

* * *

В тот день мы все стояли на краю, на последних дюймах обрыва, и глядели в пустоту. Что-то внутри нас хотело посмотреть, каково это будет – прыгнуть вниз. Просто чтобы узнать, что при этом случится. Это реальное, физическое движение навстречу падению казалось таким возможным, хотя все мы знали, что, как только он будет сделан, пути назад у нас не останется.

Когда-то я думала, что хочу жить на полную катушку, что мне будет приятно стать ничем не сдерживаемой и безрассудной. Но я на своем опыте узнала, что в бездну глядеть жутко.

* * *

Кара не упала. Мы ее схватили, мы с Питером. И оттащили от края. Потом мы, все трое, рухнули навзничь, переплетясь руками, ногами, платье у Кары порвалось, поперек шеи Питера алела царапина, на левой ладони у меня оказалась ссадина – впрочем, как и на правой. Не помню, как мы лезли обратно в чердачное оконце, хотя наверняка мы это проделали – оставив на крыше помятые остатки своего пикника и посуду с золотисто-голубой каемкой.

Мы застали Виктора в парадном вестибюле: он был слишком учтив, чтобы без приглашения пройти в дом дальше.

– С вами все в порядке? – спросил он Кару. – Я беспокоился, что вы вот-вот… – он глянул на Питера, словно ожидая подтверждения, – упадете, – закончил он.

– С ней все отлично, – ледяным тоном произнес Питер, обращаясь к Виктору.

– Что вы все там делали? – осведомился Виктор. – Со стороны это казалось не очень-то безопасным.

– Мы устраивали пикник. – Я шагнула вперед – вечно оставаясь той ответственной девочкой, которая во всем признается, оказавшись перед директором школы.

Я до сих пор злилась на Виктора из-за тех слов, которые он сказал накануне, и не понимала, почему он снова явился.

– Очень подходящая погода для пикника, вы не находите? – заметила Кара с улыбкой.

Она теребила серьги, которые ей подарил Питер, и у меня вдруг возникло нелепое опасение, что Виктор может спросить, откуда они у нее и как Питер смог позволить себе их купить.

Питер успел выставить под колонны портика железный столик и три стула, и я поняла, что это те самые, с фотографии в книге, которую я стащила в библиотеке. Он ушел в подвал за старым упаковочным ящиком, чтобы использовать его в качестве четвертого сиденья. Кара отправилась делать чай. Свет оставался таким же болезненно-желтым: наверное, такой бывает в конце времен, подумалось мне.

Когда мы с Виктором остались одни, он наклонил ко мне голову (его Иисусова шевелюра обрушилась вперед) и прошептал:

– Вы ведь ей не рассказывали? Насчет этого молодого человека?

Я непонимающе нахмурилась.

– Того, что спрыгнул с галереи в вестибюле, – пояснил он.

– Конечно нет.

– Я просто подумал – вдруг Кара именно поэтому чуть не прыгнула вниз.

– Она не собиралась прыгать вниз, – возразила я. – Они с Питером заспорили. Ничего особенного. Она отошла подышать свежим воздухом. Там на крыше стояла такая духота.

Тут Питер принес ящик, а Кара вернулась спросить, пьет ли Виктор чай с молоком и сахаром, извиняясь, что печенья не осталось, и добавляя: если бы она знала, что он придет, она бы сделала маленькие мадленки с шоколадной глазурью и апельсином, потому что она как раз недавно сорвала с дерева три горьких апельсина. Она в подробностях рассказала, как взбивала бы яйца, если бы до этого не извела их на майонез, как замесила бы жидкое тесто с этими яйцами и соком трех апельсинов, только вот она забыла докупить муки и ее все равно не хватило бы, и что важнее всего дать тесту постоять в холодильнике час-другой, прежде чем разливать его через трубочку по формам. Она извинялась, что у нее сейчас нет темного шоколада, который она могла бы согреть, чтобы окунуть в него остывшее печенье. Мне не хватило смелости сообщить ей, что эти апельсины наверняка давно высохли внутри, а значит, бесполезны для кулинарных целей.

Виктор сидел за столом – с таким видом, словно уже сожалел, что заглянул к нам. Мы предприняли довольно вялую попытку обсудить температуру воздуха и вероятность грозы. Глядя на Питера, сложившего руки на груди, я подумала, что он, вероятно, сердится, что в его чаепитие вторглась религия. Кара снова вернулась, извиняясь за то, что у нас нет молока, и спрашивая викария, не согласится ли он взамен на ломтик лимона. Когда она снова ушла, Виктор вдруг хлопнул себя по лбу.

– Бог ты мой! Я чуть не забыл, зачем приехал.

– Не с новыми павлиньими глазами? – произнес Питер.

Только тут я поняла, что он заметил результаты наших трудов в голубой гостиной.

Поднявшись, Виктор вытащил из кармана джинсов конверт.

– Телеграмма! Я случайно оказался на почте, когда ее принесли, и там спорили о том, должен ли мальчишка-рассыльный или почтальон тащиться в такую даль на велосипеде, чтобы ее доставить. Вот я и вызвался. Решил, что славно будет еще раз прокатиться сюда и увидеться с вами, мисс Джеллико.

Я знала, что он специально приехал меня проведать, проверить, как у меня дела. Но не испытывала никакого чувства благодарности. Мне не требовалось, чтобы обо мне кто-нибудь заботился.

Не успел он передать телеграмму, как появилась Кара с серебряным подносом. Чайник лишь наполовину прикрывал выгравированный на серебре герб Линтонса.

– У нас совсем не осталось лимонов. Надеюсь, это ничего. Я забыла, что истратила их на майонез, а он на крыше вместе с остатками лосося и картошки, хотя, думаю, вы все равно не захотите пить чай с майонезом. – Засмеялась только она одна.

– Ничего страшного. Спасибо.

Виктор резким движением руки всунул телеграмму в пространство между Питером и мной. И пока я размышляла над тем, как это странно: телеграмма, адресованная нам обоим, Питер взял конверт и открыл.

Его лицо сразу стало болезненно-бледным.

– Боже милосердный, – пробормотал он.

– О господи, – встревожился Виктор. – Плохие новости?

– Что? – спросила я. – Что такое?

Кара, демонстративно игнорируя и поведение Питера, и телеграмму, разлила чай по чашкам. Она улыбалась, но руки у нее тряслись.

– Это от Либермана. Он едет сюда.

– Сюда? Из Америки? – нелепо вырвалось у меня.

Питер уставился на чайник. Я взяла у него из рук телеграмму и, прочтя ее, спросила:

– Что у нас сегодня?

– Вторник, – ответил Виктор.

– Нет, я про число.

– Двадцать шестое.

– Августа?

– Да, августа. Из-за этого какие-то сложности? – Виктор перевел взгляд с меня на Питера.

– Он будет здесь завтра утром, – сообщила я.

Питер продолжал молча созерцать чайник.

– Разве вы не закончили свои отчеты? – спросил Виктор. – Но ведь он наверняка предоставит вам еще несколько дней, если вы их не доделали?

Я подумала о мебели в комнатах наверху: о письменном столе, о кроватях и зеркалах, о бокалах и столовом серебре, об обеденном столе красного дерева, о ковре, о кушетке. А также о пропавшей картине Рейнольдса и о бронзовой египетской кошке, которую я не видела с того дня, когда мы вскрыли музей. Я вспомнила, что мы уже по крайней мере неделю ничего не мыли и что пустые бутылки из-под шампанского и прочих вин мы начали коллекционировать (почти как сувениры), и теперь они рядами стоят вдоль стен в гостиной Кары и Питера. Я подумала о нарядах, об итальянских картонных домиках, о чучеле медведя. Невозможно к завтрашнему утру запихнуть все это на место и прибраться. Сумеет ли мистер Либерман догадаться, что тут творилось? Я подумала о своих жалких чертежах, о примитивных обмерах моста и причудливых садовых построек, об акварельных рисунках оранжереи, о заметках, которые я набросала для отчета.

Никто из нас ничего не сказал, хотя Кара улыбалась. Поднявшись, Виктор произнес:

– Что ж, спасибо за чай. Мне пора.

Кара с Питером даже не подняли на него глаза – и вообще ничем не показали, что слышали его.

– Я вас провожу, – проговорила я.

У ворот Виктор, не глядя на меня, прицепил на брюки свои зажимы.

– Спасибо, что привезли нам телеграмму, – поблагодарила я.

– Вообще-то это был лишь предлог.

Виктор поднял с земли свой велосипед, тяжелый и старинный, с кармашком, свисающим с заднего сиденьица: дамский, с закрытой цепью и без горизонтальной рамы. Чистый, без всякой ржавчины: я так и представляла, как Виктор проводит субботние утра у себя в ризнице, перевернув велосипед и обихаживая его.

– На самом деле я приехал сказать вам, что решил оставить церковь.

Мне стало стыдно, что я не проявила к нему большей доброты, не выслушала его. Я подумала: может, еще не поздно как-то загладить мою вину?

– Ох, Виктор, мне очень жаль. Я могла бы к вам потом зайти… или завтра… или после того, как уедет мистер Либерман.

– В любой момент – когда вы сочтете, что у вас есть на это время.

Он выкатил велосипед на гравий, а потом на аллею.

– Виктор.

Я протянула ему руку для пожатия, но он уже был слишком далеко. Он уже расставил ноги по сторонам велосипеда и готовился оттолкнуться от земли. Но тут он обернулся.

– Повторю то, что сказал вчера: не думаю, что для вас это подходящее место. Полагаю, вам лучше уехать. Возвращайтесь в Лондон. Или отправляйтесь куда-нибудь еще.

Сочувствие и виноватость вновь сменились во мне желанием защищаться.

– Не понимаю, почему вы считаете, что имеете право говорить такие вещи.

Я могла бы продолжить – если бы достаточно быстро подыскала нужные слова. Но Виктор меня прервал:

– Потому что я думал – мы с вами друзья, мисс Джеллико. А друзья именно это и делают – заботятся друг о друге.

Оттолкнувшись ногой, он покатил прочь, и я смотрела, как он удаляется – объезжая выбоины, время от времени чуть сильнее нажимая на педали, чтобы помочь велосипеду справиться с дорогой.

22

Когда я вернулась к портику, Кара уже ушла, оставив чайник с чашками на железном столе. Питера я успела заметить исчезающим среди рододендронов. Я его окликнула, и он остановился, чтобы подождать меня. Вместе мы нырнули под желтеющие листья. Ни он, ни я и словом не обмолвились о том, что оставляем Кару одну.

Вокруг ничто не шевелилось, и воздух словно давил на нас. Приближалась гроза, и я бы порадовалась, если бы она действительно грянула.

– Может, нам хватит времени затащить все обратно, – проговорила я, зная, что надежды на это нет. – Или мы извинимся. Просто скажем, что какое-то время пользовались кое-какими вещами. Одолжили их.

– А отчеты, которые мы должны были уже почти закончить? – осведомился Питер. Он взъерошил волосы рукой. – А все эти штуки, которые я сбывал? – Он впервые признался в этом вслух. – И ведь это еще не все. Даже то, что я продал, совершенно не покрывает моих долгов. Две жены чертовски дорого обходятся.

Я не стала отмечать, что на Каре он не женат: это не меняло ситуацию.

Мы какое-то время двигались по берегу озера, потом перешли через мост. Там мы не остановились, а двинулись друг за другом вдоль дальнего берега. Трава здесь была примята: за эти летние недели мы ее порядочно потоптали.

– Кара пошла наверх выжать те апельсины, которые она собрала, – объявил Питер. – В доме больше ни крошки еды – пока она не отправится за покупками.

– Если она ухитрится добыть из них хоть какой-то сок, пусть лучше добавит побольше сахара, – заметила я, невольно задумавшись, что же мы будем есть на обед. Я успела проголодаться.

– Собираюсь повезти ее в Лондон, показать врачу, – произнес Питер.

– Из-за Дермода?

– Из-за всего.

– Но ведь и правда кажется, что это какой-то дикий поворот судьбы. Жуткое совпадение: еще один несчастный случай на воде. Там корабль, здесь лодка.

– Что? – непонимающе спросил Питер.

– Она мне рассказала о том, что случилось. Как корабль пошел ко дну, как пропали все ваши вещи, а Финн утонул. Для вас это, наверное, было ужасно. Я не могу перестать думать об этих звуках, которые издавали коровы. Словно дети плачут.

– Что? Погодите. – Он остановился на тропинке, повернулся ко мне. – Она сказала вам, что дело было на корабле, что он затонул?

– Ну да. Сказала, что вы направлялись в Шотландию, хотя она до последнего думала, что вы, все втроем, плывете в Италию.

– Нет, Фрэнни. Нет. Никакого корабля не было. Мы сели в самолет и действительно отправились в Италию.

– В Италию, – повторила я.

– В Италию, – твердо произнес он.

– Не понимаю. А как же коровы? – тупо спросила я, не в состоянии переварить иную версию событий.

– Те, которые издавали такие звуки, словно дети плачут?

– Да! Она говорила, что ей это потом много лет снилось.

– Это из рассказа ее матери, – объяснил Питер. – Когда их дом в Ирландии, в Килласпи, загорелся, она услышала лошадей в конюшне. Ее отправили в конец подъездной аллеи, чтобы она переждала там, пока пожар не потушат. Но она слышала лошадей. Звук был такой, словно плачут дети. Ее потом много лет будил этот плач, и ей приходилось выглядывать из окна спальни – нет ли языков пламени. Она сама мне рассказывала.

– И никакого корабля? И вы не поехали в Шотландию?

– Позже. В Шотландию – позже.

– Не понимаю.

Питер посмотрел куда-то вдаль, над озером, и снова зашагал.

– Но зачем ей врать мне обо всем этом?

– Потому что… потому что она вас раскусила, Фрэн. Она знает, что вы ей поверите, все скушаете. Она чертовски умелая рассказчица, и ей нужна лишь аудитория. Если она расскажет историю хорошо, вы увидите ее совсем не такой, какой она сама себе представляется. Всякому ведь хочется переписать свое прошлое – если это означает, что тем самым перепишется и будущее. Правда?

Тропа расширилась, и мы пошли рядом. Он говорил, не глядя на меня: видимо, он сам себе напоминал о том, что случилось когда-то.

– Когда я скопил достаточно денег, я купил билеты на самолет в Рим. Для нас троих – для меня, для Кары и для Финна. – Он двигался быстро, вынуждая меня делать добавочные шажки, чтобы от него не отставать. – Финну было три месяца. Я зарегистрировал нас в гостинице, и Кара пребывала в таком возбуждении, так восторгалась, что наконец-то попала в Италию. Мы отправились в какое-то заведение отпраздновать это событие, поели, выпили несколько бокалов. Она хотела все увидеть, все попробовать на вкус. И Финн был такой же – так и вбирал все огромными глазищами. Когда мы вернулись в гостиницу, было уже поздно. Но ей и это казалось прекрасным: не думаю, чтобы она когда-нибудь прежде ночевала в гостинице. Я был так рад, что она в кои-то веки счастлива. Но я устал, и мы поссорились. Не помню, насчет чего. Она стала наполнять ванну, а мне так все надоело, что я ушел поискать какой-нибудь бар. В доме, который мы снимали в Ирландии, у нас не было нормальной ванны, только жестяная перед камином. Когда я вернулся, она спала в ванне. Она держала на руках ребенка и уснула. А он выскользнул в воду и утонул.

– Ох, Питер.

Я остановилась, но он шагал дальше. Подобрав какую-то палку, он принялся колотить ею по верхушкам тростников, росших вдоль берега. Жесткие и плотные мужские соцветия сгибались, раскачивались, посылая в неподвижный дневной воздух вихри желтой пыльцы.

– Она разводит эти разговоры насчет рая и ада, хочет знать, где теперь Финн. Все это чушь собачья. Мальчишка мертв. – Он задохнулся на этих словах, но сумел собраться. – Все твердит и твердит, что это было непорочное зачатие.

Догнав его, я спросила:

– А вы уверены, что нет?

Он глянул на меня как на сумасшедшую. Но мне впервые за все это время, полное вранья и полуправд, хотелось самой составить о чем-то ясное представление и перестать склоняться то в одну сторону, то в противоположную. Наиболее дикой казалась история о том, что у Финна не было никакого отца, но я ощущала, что в ней содержится зерно истины, которое слабо просвечивало сквозь ее оболочку, и что, если эту оболочку хорошенько протереть, можно увидеть сияние зерна.

– Она просто наваливает на себя всевозможные вины и страстно жаждет понести наказание. Ей кажется, что если она зайдет в этом достаточно далеко, то все куда-то исчезнет, – проговорил Питер. – Но это никогда не исчезнет, только она этого не понимает. А я… я просто хочу помочь ей пройти через это. Но от такого устаешь, чертовски устаешь. Мне бы сейчас следовало быть там, в доме, присматривать, чтобы она оставалась в безопасности.

Но я не предложила повернуть назад.

Озеро сузилось: здесь его пересекала плотина. Часть воды, замедляя, отводили в грот – получался бассейн внутри рукотворной пещеры. Вокруг водоема сделали узкую каменную полку. На ней можно было стоять либо сидеть, свесив ноги в воду, если хватало храбрости. В солнечную погоду в определенное время дня свет, отражавшийся от поверхности, плясал по стенам пещеры, точно отблески бокала, который Питер повесил на окно их спальни. Отраженные лучи мерцали на низком потолке из дробленого кремня, на кусочках перламутра, вдавленных в известковый раствор.

В другие дни я представляла, как мы с ним сидим в этом гроте, опустив ноги в воду, и наши руки соприкасаются. Это место казалось мне очень романтическим, очень подходящим для того, чтобы признаться Питеру, что я его люблю, что я знаю – я могу его осчастливить. И чтобы он сказал, что тоже меня любит. Я часто размышляла над словами Питера о том, что он не хотел причинять боль Мэллори, влюбившись в Кару, и думала, что и мой отец не собирался причинять боль матери, когда влюбился в ее сестру. Так легко было найти оправдание моим чувствам.

Но реальность грота оказалась промозглой, и мы стояли где-то сбоку, ссутулившись и пригнув голову – из-за низкого свода. А когда мы посмотрели в бассейн, вода в нем была темная, и мы в ней не отражались.

– А как насчет шубы Джорджа Харрисона? – поинтересовалась я.

– Что-что?

– Ничего особенного. Неважно.

Я смутилась из-за того, что упомянула об этой истории. Она казалась такой банальной по сравнению с потерей ребенка.

– Джордж Харрисон?

– Она мне рассказывала, что познакомилась с ним в Ирландии, еще до того, как познакомилась с вами. И что его шуба до сих пор в вашей с ней спальне, в этом доме.

– Как такое может быть? Шуба неведомым образом спасена, хотя мы все потеряли на этом ее воображаемом корабле, включая нашего сына?

Я не знала, что ответить. Я пыталась понять, каким надо быть человеком, чтобы выдумать подобные вещи. И я представила Кару – как она пилит один из горьких апельсинов, которые сорвала, тупым кухонным ножом из набора, который мы нашли в музее. Питер обещал их наточить, но так и не собрался, и перед каждой трапезой Кара, готовя еду, жаловалась, что он наточил садовые инструменты, а вот до ножей у него руки не дошли, даже до одного-единственного, и Питер ей всегда обещал, что скоро все сделает. Я представила, как она сейчас трет обе половинки плода о нашу ручную соковыжималку желтовато-зеленого стекла – и, может быть, ей удается добыть каплю-другую сока.

Мы с Питером взобрались на вершину этого грота снаружи, где росла коротенькая трава – видимо, объеденная кроликами. Свод грота здесь немного провалился, и в земле виднелась неглубокая выемка – длиной в два человеческих тела, лежащих рядом. Мы уселись в нее. Воздух вокруг нас оставался неподвижным, рядом слышался шум воды, каскадом вытекавшей из озера. Откинувшись назад и опершись на согнутые руки, Питер закрыл глаза, а я, не отрываясь, глядела на него, такого прекрасного, такого уставшего – и заслуживающего не Кары, а кого-то другого.

Я хотела сделать его счастливым. Я хотела сказать ему, что я его люблю, я была уверена, что и он испытывает ко мне то же самое, но в своих мыслях я не продвинулась дальше поцелуя, который мог бы произойти после нашего обоюдного признания. Что дальше? Он сразу же сообщит Каре? И куда мы отправимся – мы с ним?

Там, на вершине грота, я повернулась к нему, всем телом чувствуя, как колотится у меня сердце. Он сел, уткнув локти в колени и подперев ладонями подбородок. Я встала на колени рядом с ним, пытаясь заставить себя сказать нужные слова, но ощущая себя так, будто внезапно лишилась дара речи. Вместо этого я развязала пояс моего платья – точнее, того самого халата. И тот упал вокруг меня.

– Фрэнни… – произнес он, не шевелясь.

Воздух коснулся моей кожи.

– Фрэнни… – повторил он и отодвинулся назад, словно чтобы получше меня разглядеть.

Помню, как я улыбнулась.

– Фрэн, – сказал он, и я ждала, когда же он заключит меня в объятия.

Он сел, выпрямившись, но не двинулся в мою сторону, так что я сама взяла его за руку и приложила его ладонь к одной из своих грудей. Держа его запястье, я чувствовала, какая у него прохладная кожа по сравнению с моей. Когда я подтолкнула его руку к моему соску, его пальцы растопырились и отстранились, словно в ужасе.

– Ох, нет, – произнес он. – Нет. – Он отступил, шаркая коленями, вырывая запястье из моей цепкой руки. – Пожалуйста, Фрэнсис. Простите. Я думаю, вы все неправильно поняли. – Он ухватился за халат где-то возле моих бедер и ягодиц – и поднял его, укутывая мои плечи. Ткань сползала снова, и он ее поправлял. – Мне так жаль, – снова проговорил он. Видимо, он увидел чудовищное разочарование у меня на лице, подступающие слезы, потому что поспешно добавил: – Но мы все равно можем оставаться друзьями. Мы всегда будет самыми близкими друзьями. А, Фрэнни?

И потом (я предположила, что из жалости, – а может, чтобы ему не пришлось дольше смотреть мне в лицо) он притянул меня к себе, обхватил руками и держал меня так, и я ощущала твердость его тела, прижавшегося к моему мягкому телу.

Мне хотелось сказать ему, что со мной будет подругому, что мы с ним оба это знаем, но тут его тело напряглось – и он оттолкнул меня. Я повернулась, чтобы проследить за его взглядом, и увидела Кару. Она смотрела на нас с бетонного пирса на том берегу озера.

* * *

– Что в Библии говорится про импотенцию? – спрашиваю я у Виктора, у этого лжекапеллана. – О сексуальной дисфункции?

Он краснеет, неловко шевелится, чешет под рубашкой сгиб локтя.

– Это касается одного моего друга, – говорю я и улыбаюсь.

И впервые за все время он закидывает голову назад и хохочет. Меня застает врасплох его смех – такой сочный, глубокий. Этот смех окутывает меня счастьем.

Мне хочется расспросить его про бомбу, попавшую в станцию метро (я часто думала над тем, что он мне рассказал). Но, может быть, чтобы оставаться довольным, он должен уметь забывать. Необходимое требование.

– Я читала, – говорю я, – что ученые работают над такой таблеткой: если примешь ее не позже чем через шесть часов после того, как случилось что-то плохое, то память об этом событии притупится. О несчастном случае, или о катастрофе, или о чем-то подобном будет не так мучительно вспоминать – как будто заглядываешь в чьи-то чужие воспоминания или смотришь фильм. Выпили бы вы такую таблетку, Виктор? После того как ушли с той станции метро?

Он гладит меня по волосам и не отвечает. А может, я это все сказала не вслух. Может, он верит, что не только радость, но и боль делает нас такими, какие мы есть.

* * *

Я так и сидела на вершине грота, в халате, который упорно сползал с моих плеч. Питер поднялся, не глядя на меня, не произнеся больше ни слова, и пересек плотину, а Кара, развернувшись, двинулась назад и скрылась среди деревьев. Я могла только предположить, что они встретились под рододендронами и пошли к дому вместе. Я не знала, много ли она увидела.

Мне не хотелось сразу возвращаться в Линтонс. Я побрела к усыпальнице, подумывая провести какое-то время в обществе двух каменных жен, но там было слишком мрачно, цветы на груди у женщин засохли и поблекли, а из углов склепа несло мочой. В конце концов голод погнал меня обратно в надежде, что я смогу где-нибудь отыскать какую-то еду. Надвигавшаяся гроза так и не разразилась, и солнце висело над самыми уступами, растянувшись абрикосовыми и алыми полосами. Коровы с поля ушли, но под кедром еще витало приторное зловоние, которое они оставили после себя. Мне следовало бы избрать иной путь и обойти дом со стороны фасада или портика, потому что я не могла удержаться от того, чтобы не поднять взгляд на комнаты Кары и Питера. У меня уже тогда возникло ощущение: что-то кончилось. Многие из окон дома закрыли, и заходящее солнце отражалось в стеклах то тут, то там, так что казалось, за каждым ревет пожар, незаметно пожирая дом. Открытыми оставались лишь окна гостиной Питера и Кары, и я видела, что Питер, опираясь на подоконник, выглядывает наружу. В руке он держал что-то стеклянное – стакан. Я слышала, как играет пластинка – Bookends Саймона и Гарфанкела, мы ее все время ставили. Я стояла за кедром и в сумерках, наверное, сливалась со стволом, но я подумала, что Питер меня разглядел, потому что он вроде бы поднял стакан, словно провозглашая тост, – может, в знак прощения или извиняясь. Я приветственно помахала ему, но, несмотря на все свои надежды, я знала, что все уже не будет как прежде, не может оставаться как прежде.

Интересно, если бы я сразу поднялась в их комнаты, конец был бы другим? Но я испытывала слишком острый стыд, унижение отказа было слишком свежим, и потом, я не знала, что Питер рассказал Каре. Он мог сказать, что я сама разделась и сама прижала его руку к своему телу. Возможно, они посмеялись над этим. Но потом я вспомнила, как Кара заметила, что я не настолько интересна – имея в виду, что обо мне и говорить не стоит. Я прошла в боковую дверь и поднялась на чердак по винтовой лестнице.

В комнатах подо мной было тихо. Высунувшись из окна, я посмотрела вниз, но ничего не увидела. В ванной, собирая свои туалетные принадлежности, я опять слышала шум воды в трубах и потом плеск их ванны. Я сняла халат, снова надела материнское белье, свою юбку, свою блузку. Никогда еще они не казались мне такими тесными. Все мои вещи по-прежнему умещались в два чемодана. Сборы не заняли у меня много времени: из вещей, которые не приехали вместе со мной, я уложила только портсигар, который мне подарил Питер, и записку Кары. Сев на кровать, я размышляла, можно ли мне просто уехать – или нужно все-таки зайти попрощаться. Но если кто-то из них в ванной, мне придется довольно долго ждать. И вот я сидела на кровати и смотрела, как в саду удлиняются тени.

А потом меня вдруг охватила внезапная потребность поспешить, страстное желание как можно скорее вырваться из Линтонса. Я посмотрела на часы: если потороплюсь, то успею на автобус, который идет от главной дороги к железнодорожной станции, а иначе придется раскошеливаться на такси или ночевать в «Хэрроу Инн». У меня не было никакого четкого плана, куда ехать. Назад в Лондон – больше я ни о чем не думала.

Я повесила на руку сумочку и плащ, подхватила оба чемодана и стала спускаться по винтовой лестнице. Я могла спокойно добраться донизу, выйти через парадную дверь, обогнуть фонтан и двинуться по аллее. Но в коридорчике я замешкалась в нерешительности, сошла на одну ступеньку, потом снова поднялась. А потом локтем толкнула дверь, обитую сукном. Дверь, ведущую в коридор Кары и Питера. Оказавшись возле их комнаты, я поставила чемоданы, свернула плащ и положила его на них, чтобы он не касался пола. Я прильнула ухом к их двери, но ничего не услышала.

Я смущенно постучала, надеясь, что их там не окажется и я смогу оставить им еще одну записку и тихонько выскользнуть. Никто не отозвался на стук. Изнутри не доносилось никакого шума. Повернув ручку, я вошла в комнату. На столе громоздились грязные кастрюли и миски, которые Кара использовала, готовя лосося и картошку. В плетеной корзиночке валялась зачерствевшая горбушка булочки к завтраку. Один из винных бокалов, из которых мы пили, лежал на боку, и по красному дереву стола расползлась лужица. На проигрывателе все еще крутилась пластинка, но из динамика доносился только повторяющийся треск. Оказывается, в кухонном уголке Кара все-таки действительно выжимала апельсины: четыре измочаленные и выпотрошенные половинки с ровными краями лежали на разделочной доске. Третий апельсин, весь в буграх и вмятинах, одиноко ждал в решетчатой вазочке. Она была голубая с золотом – под стать столовому сервизу.

– Эй! – позвала я. – Кара? Питер?

Дверь в их спальню оказалась захлопнута. Здесь стояла какая-то чрезмерная неподвижность, чрезмерная тишина. Встав посреди комнаты, я прислушалась и потом принялась рыться у себя в сумочке, ища ручку и листок бумаги. Тут из ванной до меня донесся плеск воды.

– Питер? – снова позвала я.

И Кара вышла в гостиную, оставив дверь в ванную приоткрытой. Ее зеленое вечернее платье (она успела переодеться в то шелковое, с тонкими лямками и перьями) спереди было темнее, словно она что-то на себя пролила.

– Кара, – произнесла я, – я и не знала, что ты здесь.

Я вынула руку из сумочки и двинулась к ней. Руки у нее были мокрые до плеч, с пальцев капала вода. Она стояла не шевелясь, и свободная зеленая материя лужей растекалась вокруг ее ног. Она смотрела на меня.

– А Питер тут? – спросила я. – Я пришла… попрощаться.

У меня не хватило смелости спросить, что она видела с пирса. Она продолжала глядеть на меня. И хотя Питер мог быть в ванне, голый, что-то заставило меня обойти Кару, чтобы я смогла заглянуть в ту комнатку. Внезапно Кара вышла из своего подобия транса и одним стремительным движением вынула ключ с другой стороны двери, захлопнула ее и заперла. Но я успела заметить в ванне что-то, кого-то. Под водой. Плавающие светловатые волосы.

– Это Питер? – спросила я в тот момент, когда она уже отодвинулась от двери. Я повертела ручку. – Это Питер – там, в ванне?

Она сделала шаг назад, наступила на подол платья, чуть не упала, сумела удержаться на ногах, но выронила ключ. Мы обе нырнули за ним, стали бороться за него на полу, стукнулись головами. Я уже дотронулась до его металлического стержня, но вдруг Кара схватила его и, опередив меня (материнское белье снова впивалось в тело) распрямилась и выкинула ключ в открытое тут же окно.

– Нет! – вскрикнула я, но к тому времени, как я встала коленями на широкий подоконник, ключ уже исчез: на террасе его не было видно, да и, судя по силе, с которой она его швырнула, ключ, скорее всего, затерялся где-то среди живых изгородей.

– Тебе туда нельзя, – заявила Кара, загораживая собой дверь ванной. – Тебя это не касается, Фрэнсис.

– Что ты натворила? – заорала я, отталкивая ее в сторону, дергая ручку двери, выкрикивая имя Питера сквозь эту деревянную преграду. – Впусти меня! – Нет ответа. – Что ты натворила? – снова спросила я. – Питер же там, да?

Я колошматила в дверь кулаками, а она стояла рядом и бесстрастно наблюдала.

– Другой ключ есть?

Я знала, что нет. Я снова высунулась в окно, точно пропавший ключ мог вдруг появиться. Я еще поколотила в дверь, глянула на Кару, а потом обрушилась на дверь всем своим весом. Но, как и все двери в Линтонсе, эта была крепкая, ее сделали на совесть. Я только ушибла плечо. Дверь не дрогнула.

Кара боком сидела на подоконнике в своей давней позе – упираясь ступнями в противоположную раму. Она глядела куда-то в пространство.

– Никуда не уходи, – сказала я.

Она повернула голову, чтобы посмотреть на меня, но ничего не ответила. Я выбежала из гостиной, пронеслась по коридору мимо своих чемоданов, метнулась на винтовую лестницу, спустилась в подвал. Включила свет, и лампочки одна за другой озарили коридор. Здесь я немного помедлила, стараясь выровнять свое дыхание, и потом уже заставила себя войти в комнатку дворецкого, где Питер держал свои инструменты. Кувалда лежала рядом с сундуком. Она оказалась тяжелее, чем я ожидала, ее пришлось нести обеими руками, и мои плечевые мышцы заныли еще до того, как я добралась до лестницы.

Ворвавшись в их гостиную, я увидела, что Кара стоит перед окном, поставив одну ногу на подоконник, словно красит ногти. Она дернулась при моем появлении. Может, она ожидала, что меня не будет дольше, а может, думала, что я приведу полицию. Я волокла позади себя кувалду, которая вспахивала ковер за моей спиной. Увидев инструмент, она отошла от окна, в один шаг снова оказавшись перед дверью ванной.

– Уйди с дороги, – сказала я, встав к ней лицом к лицу.

– Тебе туда нельзя, – повторила она. – Просто отправляйся домой, Фрэнсис.

Я не знала, какое место она имела в виду.

Я толкнула ее и одновременно попыталась размахнуться своим инструментом, но мы с ней обе запутались в ее зеленом платье, и, когда я снова отвела молоток, она тоже за него ухватилась.

– Дай мне туда попасть! – завопила я. – Это все ваше дурацкое соглашение, да? Что ты натворила? Что ты натворила?!

– Нет! Отпусти! – крикнула она.

Она потянула за тяжелую часть кувалды. Она оказалась сильнее, чем я предполагала, и рукоятка выскользнула у меня из рук. По инерции ее чуть не вынесло в открытое сзади окно. Но в последний момент она извернулась, и в окно полетел молоток. Мы услышали, как он упал, и я прокричала ее имя или какое-то другое слово. Кара висела в окне, отклоняясь на спину. Только ее ноги оставались в комнате. Кончиками пальцев она цеплялась за раму, и моя нога прижала подол ее зеленого платья к полу, чтобы она не вывалилась. Оранжевое солнце образовало идеальный нимб вокруг ее прекрасного лица и волос. Казалось, от нее исходит золотое сияние, и на секунду я вспомнила проповедь Виктора о свете и преображении. В этот самый миг наши взгляды встретились, и я увидела, что она спокойна, гнев и тоска ушли. Тут она отпустила пальцы – и ветхое платье порвалось под моей ногой, и она рухнула назад, уже ничем не удерживаемая. Я услышала тяжелый удар, треск разбитого черепа, вскрик – даже не вскрик, а просто громкий выдох. Я закрыла лицо руками. Не знаю, надолго ли я застыла на месте. Но потом я все-таки набралась смелости и выглянула в окно.

* * *

В доме стояла абсолютная тишина. Впервые я осталась здесь одна. Я знала, что́ я найду, но все-таки поднялась в свою ванную, сняла половицу и в последний раз посмотрела в глазок – на Питера. На мою любовь. Вода в ванне была розовая, а на полу валялся мой нож для образцов, хотя я знала, что Питер не сам сделал это с собой. Теперь уже незачем было спешить. Я смотрела, как он лежит на спине, вытянув руки по бокам. Глаза у него оставались открыты, но они, казалось, были сосредоточены на чем-то позади того отверстия в потолке, через которое я глядела на него. На какой-то точке над крышами Линтонса, высоко в вечернем небе. Он лежал неподвижно, словно еще один гизант, сделанный из гипса и помещенный на собственную гробницу. Его тело светилось алебастровой белизной. Мне хотелось, чтобы он встал, оперся руками о края ванны и поднялся, роняя капли воды. Я лежала рядом с вынутой половицей и плакала о нем.

* * *

Потом я спустилась на террасу. Не чтобы убедиться, что Кара мертва: я поняла это, едва выглянула в окно, – а чтобы забрать кувалду. Все мышцы у меня дрожали, тело тряслось, но я все-таки вытащила ее из-под головы Кары. В свете, падающем из окна, я увидела, что к одному из углов металлической части инструмента пристали волосы и кожа, но к тому времени, когда я проволокла его по грязи, скопившейся под рододендронами, все это стерлось. Правда, рукоятка оставалась липкой от крови.

Кувалда подскакивала по ступенькам за моей спиной, облеплялась травой, пока я шла мимо бывших курятников, чертила свежую борозду в земле у озера. Добравшись до моста, я обеими руками подняла ее, держа за самый конец рукоятки, размахнулась и ударила по каменному сооружению. Не знаю, много ли ущерба я нанесла. Недостаточно, чтобы обрушить всю эту конструкцию в воду, как мне хотелось. Когда сил поднимать молот не осталось, я бросила его там, вернулась к дому, прошла под колоннами портика, пересекла подъездную дорогу и двинулась к церкви по аллее. Сама я этого не помню, но мне сказали, что там меня и нашел Виктор. На паперти, с кровью на руках.

23

Мой отец приехал на процесс, в первый же день объявился на галерее для публики среди журналистов и простых зевак. Со второго взгляда я узнала его – уже старика. И все равно он казался каким-то незнакомцем. Лютер Джеллико. Я и раньше часто о нем думала, хоть и не видела его почти тридцать лет. В своем юном идеализме я представляла варианты развития событий: как он приходит в доллис-хиллскую квартиру и все понимает даже без всяких моих слов. Я воображала, как он заберет меня к себе жить (тетя моя при этом куда-то исчезала), в этот большой дом в Ноттинг-Хилле, хоть я и знала, что на самом деле его давно продали. Позже я высматривала отца в лавках древностей, на ярмарках старинных книг, в библиотеках, заранее репетируя то, что скажу ему.

Может, я и таскала в себе собственную вину за расставание родителей, словно скверную пищу в желудке, но главным злодеем я считала тетю. Это ведь она заставила меня выбирать между лисьим палантином и правдой. Это из-за нее, в той же мере, что и из-за матери, я узнала, что правда не всегда означает верный путь. Когда уже в новой квартире года через два рождественские открытки и подарки ко дню рождения перестали приходить, я винила тетю в том, что отец меня бросил. Коварную мачеху, которую я никогда не видела после того случая с накидкой. А когда она умерла, я, уже ставшая взрослой, все равно ждала, что отец вернется к матери и ко мне. Я все ждала, но он не писал, не звонил миссис Ли, живущей внизу, не объявлялся у дверей. Я увидела его только в этот день, в суде.

Теперь его волосы и усы побелели, шея стала тощей и морщинистой, но после всего одного взгляда (второго взгляда, когда я его узнала) вся эта любовь и злость снова нахлынули на меня. Я не могла оторвать от него глаз. Мне следовало бы сосредоточиться на том, что говорят эти мужчины в париках, убедиться, что я готова изложить все связно и логично, но я все время пялилась на галерею. Он упорно отводил от меня взгляд. «Ага, пришел! – хотелось мне закричать. – Слишком поздно! Слишком поздно!» Я не могла дождаться, чтобы этот первый день суда кончился: тогда мне смогут передать его записку или его просьбу о свидании. Я пыталась набраться душевных сил, которые мне понадобятся, чтобы разорвать перед ним записку или отказаться от свидания. Я упражняла эту невидимую мышцу, пока тянулся день. Я уговорила полицейского, который в перерывах отводил меня в камеру, проверить и потом перепроверить, но оказалось, что не поступало никакой записки, никакой просьбы о встрече.

Отец приходил в суд каждый день и сидел на одном и том же месте, опустив глаза или вообще закрыв их. Может, он тоже нес в себе часть вины за то, какой я стала. А может, как и все они, как и я (в конце концов), он просто был вуайеристом.

– Это ваши таблетки снотворного, мисс Джеллико? Бензодиазепин, обычно называемый вали-умом? – спрашивает парикастый. – Прописаны вам доктором Хантером в амбулатории района Доллис-Хилл в июне шестьдесят девятого года.

– Чтобы помочь мне спать. После того, как моя мать умерла.

Глаза отца распахнулись. Но я не удивилась, что эти париконосцы хотят расспросить меня о вали-уме, который мне прописали. Сторона обвинения обязана была еще до начала процесса представить все улики, имеющие отношение к делу. Я смогла в одиночку пережить потрясение и ужас, которые вызвало у меня то, что сделала Кара.

– И вы взяли их с собой в Линтонс?

Когда я в последний раз видела этот стеклянный пузырек, заткнутый ваткой? Собирая несессер с туалетными принадлежностями, перед тем как оставить Линтонс навсегда? Я не помнила, чтобы вынимала эту бутылочку вместе с зубной пастой и тальком, когда приехала в Линтонс.

– Думаю, да.

– Вы думаете. Так да или нет?

– Не помню.

– Вы хотя бы раз принимали бензодиазепин, пока находились в Линтонсе?

– Нет.

– Вы занимали помещения на чердаке – где вы хранили эти таблетки?

– Не помню. Я не помню, чтобы они были при мне.

– Вы можете объяснить, как они оказались в кухонном уголке у мисс Калейс и мистера Роберт-сона?

– Нет.

– А можете ли вы объяснить, почему следы бензодиазепина и апельсинового сока обнаружены в стакане, который находился в их кухонном уголке?

– Нет.

Я подумала о лице, которое заметила в чердачном окне, когда вернулась из Лондона, и о том, как Кара, эта умелая рассказчица, отрицала, что она туда поднималась.

– А то, что такие же следы найдены в желудке у Питера Робертсона?

– Нет.

У меня что-то заныло в грудной клетке и начало жечь в переносице, когда я подумала о теле Питера в ванне. О теле, которое потом вскрыл нож патологоанатома.

В седьмой – последний – день процесса отец опоздал, и на галерее какое-то время раздавалось шумное шевеление, прежде чем ему смогли найти место. Я уже перестала желать, чтобы он на меня посмотрел. Я подумала: может, он надеется, что произойдет трогательное примирение на ступенях суда, после того как объявят, что я невиновна? Но я не рассчитывала, что меня сочтут невиновной.

Накануне в камере под залом суда я пробовала отработать нужное выражение лица, но там не нашлось зеркала. Я решила остановиться на презрительно-высокомерной усмешке во время заключительной речи прокурора. Как вообще обычно выглядит виноватое выражение лица?

Этот парикастый знал свое дело. Он напомнил присяжным: я призналась, что была влюблена в Питера и он меня отверг. Что он дарил мне подарки и тем самым невольно поощрял меня. Что мне прописали средство, которое я потом использовала, чтобы его усыпить. Что мне принадлежит нож, которым я нанесла ему смертельные ранения. Пожалуй, это была единственная неожиданность, которую мне принесли встречи с адвокатом перед процессом. Не знаю, что там увидела Кара, наблюдая за мной и Питером с другого берега озера, но не это толкнуло ее к краю, как я предполагала раньше. Видимо, она планировала свои действия уже не один день. В каком-то смысле этот париконосец оказался близок к истине. Он заявил, что я попыталась выдать двойное убийство, которое совершила, за двойное самоубийство. Что я рассуждала: если уж Питер не может достаться мне, то пусть он не достанется никому. Парикастый сказал присяжным, что я накачала Питера снотворным, а потом разрезала ему запястья своим ножом для образцов – единственным острым ножом во всем доме. После схватки с Карой, когда она пыталась отобрать у меня ключ от ванной комнаты, я вытолкнула ее в окно, а потом спустилась вниз с кувалдой, чтобы довести дело до конца.

Я никогда в жизни так не волновалась, как в тот момент, когда присяжные вернулись со своего совещания.

– Сообщите суду ваше мнение: виновна или невиновна подсудимая в убийстве Питера Роберт-сона?

Мне понравилось, что Питера назвали первым.

– Виновна.

Я услышала, как отец ахнул.

– Сообщите суду ваше мнение: виновна или невиновна подсудимая в убийстве Кары Калейс?

– Виновна.

На галерее кто-то вскрикнул: «Нет!» – и я, не в силах удержаться, взглянула вверх и увидела слезы на щеках отца.

Выслушивая эти два вердикта, я улыбалась – не потому, что на процессе присутствовал отец (это было просто совпадение), а потому, что я надеялась: из-за этого мне дадут более долгий срок. Пожизненное. Жизнь за жизнь. Настоящее наказание за грехи – вот чего я жаждала. Я подумала: интересно, помнит ли отец те правила, которым научил меня до своего ухода? Хотя бы одно из них – насчет того, что за всякий проступок будет расплата? К тому времени, когда я услышала вердикт присяжных, я уже знала, что у меня хватит сил наложить вето на любые требования о повторном процессе и отказаться от свиданий с отцом в тюрьме, сколько бы раз он об этом ни просил.

* * *

Пять лет назад адвокат написал мне, что отец умер и оставил мне все: свой лондонский дом, свои вещи, довольно крупную сумму на банковском счете. Возможно, он надеялся, что это пригодится, когда меня освободят. Не знаю, он не приложил никаких подробных распоряжений, даже никакой записки. А я, в свою очередь, завещала бо́льшую часть этого наследства специализированному благотворительному фонду, который занимается реставрацией старинных мостов. И вот я лежу здесь и размышляю об отцах. О моем. И об отце Кары. И конечно, об отце Финна. Уже не важно, кто был его биологический отец и был ли он вообще. На всю его коротенькую жизнь ему вполне хватило одного отца – Питера. Детям нужно знакомое любящее лицо, нечто постоянное, как математическая константа.

Может, я тоже ребенок – человек привычки, любящий рутину. Никакой заботы о возможных последствиях, никаких «а что, если…». Первый обед в тюрьме дают в полдень. Перед тем как меня отправили умирать в корпус для завершающих жизнь, я стояла в очереди за едой – позади Али Шо и перед Джоан Робинс. Мой поднос был разделен на отсеки: в левом верхнем углу – пюре с ложкой мороженого, в центральной выемке – тушеная фасоль, в правой нижней ячейке – две розовые сосиски. Нет, не надо ни капли кетчупа, спасибо, благодарю вас. Я всегда была вежливой. Я бы предпочла горчицу, чтобы она помогла изгнать этот вкус, но она здесь запрещена – как и перец. Пять лет назад одна организация, борющаяся за права заключенных, решила, что подача еды на подносах унижает узников и что нам должны выдавать пластмассовые тарелки. В результате я сломала два стула и нос Джоан – и три дня отказывалась есть. Да, я преобразилась, когда отправила себя в тюрьму.

На это место тратят много денег, не то что на некоторые из тюрем, о которых рассказывали переведенные к нам женщины и где сплошные крысы, наркотики, драки. Где нет никакого контроля. Нет, мне бы это не понравилось. Я хочу всегда твердо знать свое положение. Меня каждый месяц отправляют к психиатру – с тех пор, как я снова начала есть. Я рассказала ей, как однажды стояла на мосту над озером и думала о том, что после того, как умру, меня скоро забудут. Я не искала скандальной славы, у меня не оставалось выбора, эта слава пришла ко мне вместе с решением суда. Она спросила меня о матери и об отце. Я кое-что ей сообщила – но, конечно, не все. Я так и не рассказала все. Я рассказала ей, как счастлива была в детстве; рассказала о болезни матери и о наших устоявшихся ритуалах: когда я ее кормила, когда помогала ей с судном, когда промывала ей промежность фланелевыми тряпицами. Все первые тридцать девять лет своей жизни я всегда точно знала, что и когда случится. Через год работу тюремного психиатра перестали финансировать, но за мои двенадцать сеансов я так и не сказала все. Я никогда не рассказывала все. Никому.

– А что бы вы рассказали, мисс Джеллико?

Виктор наклоняется поближе. Сегодня запах его дыхания напоминает мне, как мы с Карой собирали ягоды в огороде. Она сорвала листок мяты, порвала надвое и сунула одну половинку себе в рот, а вторую протянула мне, и я улыбнулась. Мята пахла каким-то идеальным летом. Я открыла рот, и она положила половинку листка внутрь. Листок оказался грубый и ворсистый, жесткий, со вкусом грязи под всей этой остротой. Потом, когда она не смотрела, я выплюнула изжеванный зеленый комок в заросли ежевики.

– Из вас бы получился замечательный врач, – говорю я Виктору, надеясь, что произнесла это вслух.

– Мисс Джеллико?

Мне нравятся здешние привычные ритуалы. В то лето я вышла из-под контроля – как и все мы. Я не могла дождаться момента, когда вернусь в то место, где буду заранее знать, что случится дальше. Ритм – вот что мне требовалось. Мать всегда говорила, что я девочка, которая любит порядок, которая любит знать, что будет в следующую минуту. Вот почему я так обрадовалась, когда они сказали: «Виновна». И конечно, из-за наказания. Я заслуживала, чтобы меня заперли в тюрьме. Это стало расплатой за все, что я сделала.

– Мисс Джеллико? – шепчет Виктор. – Что вы сделали? Мы же когда-то были друзьями, помните?

Теперь я понимаю, что Виктор меня любил. Но теперь уже слишком поздно. Все это уже слишком поздно.

– Если вы не скажете, – добавляет он, – получится, что вынесен неправосудный приговор, а это было бы нехорошо. Вы сами знаете, что это было бы нехорошо.

Я сжимаю его кисть. Его рука в моей. Может, нам больше ничего и не нужно?

– Теперь уж скоро, миссис Джеллико, – говорит Сестра-Помощница.


В четыре часа я принесла чай на деревянном подносе. Фарфоровый чайник согрет, купленное в магазине гарибальдийское печенье красиво разложено на тарелочке, две матерчатые салфетки продеты в серебряные кольца. «Если пища достойна того, чтобы ее съели, она достойна того, чтобы ее съели прилично». Опустив поднос на покрывало, я взяла запасную подушку: она всегда хранилась на верхней полке гардероба. Я подложила ее за спину матери, помогла ей сесть в постели. Мы выпили чай, она съела одно печенье. «Ты не голодна, Фрэнсис? Не похоже на тебя». – «Сегодня – не голодна, мама». Я рассказала ей, что видела через окно, выходящее на улицу. Кто прошел мимо, а кто нет.

Допив чай, она трясущейся рукой протянула мне тарелочку с печеньем. «Ты набираешь вес, – заметила она. – У подбородка, вокруг талии. Тебе надо бы последить за этим». И все это время она держала перед собой эти печенья – как ловушку, словно готовясь подманить и поймать на крючок. Я пыталась поскорей убрать ее тарелку и чашку, но она была проворнее – несмотря на всю свою хрупкость. Сквозь кардиган и блузку она ущипнула меня за талию, там, где никто не увидит лиловые синяки от пальцев. У нее по-прежнему крепкая хватка. Потом она стала читать свою книгу, а я отнесла поднос на кухню и вымыла посуду. Плача над раковиной, я съела четыре печенья, остававшиеся на тарелочке, и потом все печенья, которые были в пакете. «Она старая больная женщина, – твердила я себе, – и я ее люблю».


Я пытаюсь напеть мелодию, ту, где про «Пироги миссис Вагнер». Как там было?

– По-моему, она поет.

– Ш-ш-ш, миссис Джеллико. Все в полном порядке. Если вы готовы, можете отправляться уже сейчас.


В пять часов я вернулась в комнату. Положила закладку в то место, до которого дочитала мать, закрыла книгу, опустила на прикроватный столик. Мать дремала. Включив ночник, я подошла к окну и выглянула наружу. На улице никого не было. Я задвинула занавески. Мать вздохнула. Во всем этом был привычный порядок. Нам нравились наши привычные ритуалы, вся эта рутина. Я обошла кровать, подойдя к ней с другой стороны, и приподняла мать за плечи, чтобы вытащить дополнительную подушку из-под ее затылка. Я не убрала ее на верхнюю полку гардероба, на ее законное место. Во всяком случае, не сразу. Мать сопротивлялась, стонала. Она была сильнее, чем я ожидала.

Потом у нее был такой вид, точно она спит. Она лежала так мирно.

– Прости, мама, – сказала я.

Вода просачивается под дверь тюремной больничной палаты, где я лежу. Поднимается вокруг ножек стула, на котором сидит Виктор. Край одеяла совсем промок. В углу мычит белая корова. Я никогда не любила коров. Усевшийся на карнизе черный дрозд пятнает пометом окно. Он смотрит, как лис вспрыгивает на кровать и начинает носиться кругами по моим укрытым ногам. А на груди у меня молча сидит заяц. Вода прибывает, теперь она уже льется через окно, и вот мы уже все внизу, под волнами. Лежа в постели, я смотрю, как заяц, птица, лис и корова плавают по моей тюремной палате, хотя никому из них тут не место.

24

Виктор сидит на нижнем выступе каменной гробницы, чуть сдвинувшись влево, оставляя немного места рядом с собой, и смотрит, как работает Кристофер Кинг, могильщик. Виктор думает: молодой человек, неожиданно молодой – для могильщика. Солнце стоит высоко, и кладбище заросло еще сильнее, чем когда он видел его в последний раз – двадцать лет назад. Внутреннее пространство церкви уже пробудило в нем кое-какие воспоминания, а еще – чувство нерешительности и своей неуместности. Приехав, он сразу направился в ризницу: нынешний викарий сказал, что она не будет заперта, так что Виктор может позаимствовать там все, что потребуется. Он помедлил у Библий и молитвенника, впитывая давние, полузабытые запахи свечного воска, затхлых облачений, цветов, миновавших свою лучшую пору. Потом наполнил стакан водой и вышел наружу, на свет.

Кристофер укладывает доски по краям ямы, а потом – пласты дерна. Он знает, что этим никого не обманешь, но считает, что благодаря этому могила выглядит аккуратной и опрятной. Он выкопал могилу еще вчера, и обычно он вернулся бы только досыпать землю – уже после того, как гроб опустят и все уйдут. Но в этот раз его, черт побери, попросили торчать тут всю службу. Ну и ладно, ему за это платят.

– Мистер Кинг? – окликает его чей-то голос, и Кристофер вздрагивает от неожиданности.

Позади него стоит старик, протягивая руку для пожатия. Кристофер совершает это рукопожатие – предварительно вытерев ладонь о комбинезон.

– Виктор Уайлд, – представляется старик. Кожа у него красная и шелушится. – Я когда-то служил здесь викарием. Собственно говоря, теперь я вообще уже не викарий. Надеюсь, вы не против еще ненадолго задержаться. Я знаю, это немного странная просьба. Но с преподобным мы обо всем договорились.

Кристофер кивает, хотя никогда не слышал, чтобы похоронную церемонию проводил не действующий викарий.

Они стоят, глядя в пустую могилу. Наконец старик произносит:

– Она просила, чтобы ее пронесли через старые задние ворота, по аллее.

Посмотрев на него, Кристофер видит, что глаза у старика мокрые, и смущенно отводит взгляд.

Еще через минуту Кристофер говорит, припоминая:

– Тисы и липы спилили года через два после того, как взорвали дом.

– Взорвали? – переспрашивает Виктор, хотя он это знает, слышал от кого-то или читал в единственной местной газете, прежде чем покинул эти края.

Он достает платок из кармана брюк и сморкается. Он не станет плакать перед могильщиком. Ему бы хотелось попить воды, но тут он понимает, что оставил стакан на верхней плите гробницы.

– Линтонс и так стоял в развалинах. Никто не хотел его покупать – после сами знаете чего, – поясняет Кристофер.

– Ну да, – отвечает Виктор.

И Кристофер умолкает, не успев больше ничего рассказать. Какое-то время они стоят, не произнося ни слова. Виктор думает: похоже, у могильщиков неплохая работа. Свежий воздух, физические упражнения, мало с кем приходится разговаривать.

– Скоро придут с гробом, – говорит Кристофер. – Пойду переоденусь.

Он удаляется по тропинке, проходит через кладбищенские ворота. За ними припаркован его фургон.

Снимая комбинезон рядом с пассажирским сиденьем и надевая свой свадебный костюм (другого костюма у него нет), он вспоминает, как в детстве перелез с близнецами Сэвидж через проволочную ограду, чтобы посмотреть, как взрывают Линтонс.

Близнецы успели хорошо изучить и сам дом, и парк вокруг. Тем летом они показали ему, как нырять в озеро с опор старого каменного моста, который давно разобрали. Они втроем развели костерок в комнате, оклеенной обоями с птицами, и бросали в него страницы из книг, найденных в соседней комнате.

Через неделю-другую, когда Кристофер, в очередной раз болтаясь с ними по окрестностям, прятался за стволом старого кедра в поле, раздались четыре или пять хлопков, похожих на выстрелы из пневматического оружия, которые эхом отразились от лесистых уступов. Дом взорвался, кирпич и щебень взлетели в воздух, и здоровенный клуб дыма поднялся вверх, и он был вдвое выше самого дома. Земля тряслась, они радостно орали и улюлюкали, облако пыли начало расходиться во все стороны, куски камня, дерева и штукатурки посыпались на землю, и всю эту пыль понесло на них троих. Даже близнецы Сэвидж тогда перепугались и кинулись обратно к изгороди, но облако накрыло их еще до того, как они попытались на нее вскарабкаться.

Они сгрудились, присев на корточки, прикрывая руками голову. Когда пыль улеглась, на одежде и голой коже остался серый налет, блестели только их зубы и белки глаз. Хохоча во все горло, они отправились по домам, пихая друг друга в бок и споря о том, кто что видел.

А обломки потом использовали для фундамента жилого микрорайона, который возводили неподалеку.

* * *

Виктор видит, как Кристофер курит у кладбищенских ворот в костюме, который слишком залоснился и слишком тесен ему. Когда подкатывают машины похоронного бюро, он бросает сигарету и растирает ее ногой. Виктор ждет на дорожке, глядя вверх, на церковь, глядя куда угодно, только не на гроб. Его вот-вот захлестнет чувство, что все случилось слишком поздно, что все бессмысленно, что все зря. Подойдя к краю могилы, он ждет, уверяя себя, что в этом ящике – не Фрэнсис, не та женщина, которую он любил, которая тоже могла бы его любить, если бы все обернулось иначе. Ее нет, она исчезла.

Когда гроб опущен в яму и те, кто его нес, ушли, Виктор снова встает рядом с могильщиком и пытается припомнить те вещи, которые он хотел сказать в этот момент. Но ни одна из них не приходит ему на ум.

Склонив голову, Кристофер складывает ладони: он видел, что так делают скорбящие на похоронах. Ожидая, когда Виктор заговорит, он вспоминает, как в одиночку вернулся в Линтонс на другой день после того, как дом взорвали. Он взобрался на груду мусора и потыкал в нее палкой, ища что-нибудь интересное, что он мог бы унести домой. Он подобрал какой-то гладкий плоский предмет, лизнул его поверхность, потер об рукав, чтобы счистить пыль. Оказалось, это кусок фарфора: обломок тарелки с золотисто-голубой каемкой, с гербом из трех каких-то круглых штук – может, из апельсинов. Он решил, что это ценная вещь. Она много лет пролежала на полке в его спальне.

Тут Кристофер понимает, что Виктор уже заговорил и вещает что-то насчет старых пташек с характером, насчет того, что кто-то там был прав, насчет того, что хорошо, если тебя похоронили в таком райском местечке, – но Кристофер особенно не вслушивался. Когда Виктор умолкает, наступает неловкая тишина, и в конце концов Кристофер, дернув себя за лацкан пиджака, уходит к своему фургону, чтобы переодеться в комбинезон.

Виктор осторожно пробирается назад, к гробнице, и пьет воду, которая успела стать теплой. Он снова опускается на каменный край и смотрит, как орудует лопатой могильщик, забрасывая яму землей.

Благодарности

Мне хочется поблагодарить массу людей. Индию Фуллер-Эйлинг, Генри Эйлинга и Тима Чепмена – за их терпение и поддержку, за то время, которое они мне уделили. Луизу Тейлор, которая стала одним из первых читателей «Горького апельсина». Всех прошлых и нынешних завсегдатаев Таверны – особенно Джуди Хенеган, Аманду Остхейзен, Сару Уэллс, Изабель Роджерс, Ребекку Лайон, Ричарда Стиллмена и Пола Дэвиса. Всех Лучших Писателей за их моральную поддержку. Всех Пятничных Придумщиков по всему миру. Всех сотрудников редакции Fig Tree и издательства Penguin UK в целом. Особое спасибо вам, Джулиет Аннан, Ассалла Тахир и Поппи Норт. Благодарю всех сотрудников Tin House, особенно Мейси Кохран, Нэнси Макклоски, Дайану Шонетт, Сабрину Уайз, Энн Горовиц, Эллисон Дубински и Присциллу Ву. Спасибо всей команде Lutyens & Rubinstein, особенно вам, Джейн Финиган, Сара Лутиенс и Джулиет Мэхони. Спасибо милейшему Дэвиду Форреру. И изумительной Кэролайн Притти. И моей семье – Урсуле Питчер, Стивену Фуллеру и Хейди Фуллер. За помощь в подготовительных исследованиях, понадобившихся для «Горького апельсина», спасибо вам, Малкольм Гибни, Патрисия Оливер, Мэрион Кеньон Джонс (из «Английского наследия»), The Grange Estate (особенно вам, Ричард Лоудер), Дэвид Брок, Тим Нокс, Кристиан Хаус и Джон Харрис (в частности, за книгу «Ни звука из коридора»). И наконец, спасибо Леонарду Коэну за музыкальный фон, под который я писала эту вещь.


Горький апельсин

Клэр Фуллер родилась в 1967 году в Оксфордшире, Англия. Окончила Винчестерскую школу искусств Университета Саутгемптона, работала в маркетинге, изучала писательское мастерство в Университете Винчестера. Ее первая книга «Наши бесконечные последние дни» (Our Endless Numbered Days) получила приз Desmond Elliott Prize за лучший дебютный роман, вторая – «Уроки плавания» (Swimming Lessons) – вышла в финал премии Encore Prize за лучшую вторую книгу. «Горький апельсин» – ее третий роман.

Клэр живет в Гэмпшире с мужем и двумя детьми.

Примечания

1

Багатель – старинная разновидность бильярда, где шар отскакивает от воткнутых в игровое поле булавок. – Здесь и далее прим. пер.

2

Имеется в виду Джеймс Уайетт (1746–1813) – английский архитектор, работавший в стиле неоклассицизма и неоготики.

3

Скальол – искусственный мрамор.

4

Итальянский архитектор Андреа Палладио (1508–1580) прославился благодаря умению сочетать красоту с практичностью (и относительной дешевизной материалов). Оказал большое влияние на европейскую архитектуру XVI–XVIII вв.

5

Кессон – художественно оформленное углубление правильной геометрической формы на потолках, а также на внутренних поверхностях арок и сводов, облегчающее их и улучшающее акустику помещений.

6

Хэтти Карнеги (1886–1956) – американский модельер. В основном занималась организацией бизнеса в области моды (не умея ни кроить, ни рисовать модели). В 1950 году разработала дизайн женской формы для армии США. Ее работы называли «воплощением типично американского стиля».

7

Имеется в виду многотомная серия «Здания Англии», начатая в 1940-е годы британским историком и искусствоведом Николаусом Певзнером (1902–1983) и позже названная «Архитектурным путеводителем Певзнера».

8

Ниссеновский барак (по имени автора конструкции – подполковника П. Ниссена) – легкое разборное сводчатое сооружение из гофрированного железа. Во время Первой мировой войны такие бараки использовались в качестве временной армейской казармы или хозяйственной постройки.

9

Челсийская булочка – сдоба с изюмом или другими сухофруктами.

10

Гизант – надгробный памятник в виде лежащей фигуры.

11

Тальятелле в лимонном соусе. Тальятелле – длинная плоская яичная лапша, скрученная крупными клубками.

12

Детский чай – традиционная трапеза в обеспеченных английских домах начала XX века. Ближе к вечеру родители (как правило, почти не видевшиеся с детьми) приходили в детскую, где подавалась сравнительно простая еда – сэндвичи, вареные яйца, хлеб с вареньем, иногда пудинг и т. п. При этом обычно пили не чай, а молоко.

13

Гарибальдийское печенье – сорт печенья с изюмом. В 1861 году, на волне популярности Гарибальди в Великобритании (в то время он как раз завладел Неаполем и Сицилией), такое печенье стала выпускать лондонская компания «Пик Фрин». Оно до сих пор является одним из любимых лакомств британцев.

14

Имеется в виду одна из моделей малолитражных легковых автомобилей компании Wolsley Motors.

15

Картина Джона Уотерхауса написана в 1888 году по мотивам стихотворения Альфреда Теннисона «Волшебница Шалот». Его героиня обречена вечно оставаться в замке на острове Шалот и ткать полотно, наблюдая за событиями окружающего мира с помощью зеркала: таинственное проклятие запрещает ей даже смотреть в окно. Ей удается уплыть из замка на лодке, но она умирает, не успев добраться до Камелота, где надеялась обрести счастье. На картине запечатлен момент, когда героиня уже села в лодку, но еще не отчалила от берега.

16

Охотничий бал – традиционный для Англии ежегодный бал для членов охотничьего клуба и их семей.

17

Гореть (ит.).

18

Йоркширский пудинг – пирог из бездрожжевого теста, запекается в соке жарящегося над ним мяса.

19

Проход, полоса движения, больничная палата (ит.).

20

Оптическая иллюзия, при которой изображенный в двухмерной плоскости объект создает впечатление трехмерного пространства (фр.).

21

Имеется в виду дом из «Больших надежд» Диккенса, престарелая обитательница которого, так и не вышедшая замуж, никогда не снимает старого подвенечного платья. В названии дома использовано латинское слово satis – «достаточно». У дома есть реальный прототип с тем же названием. По легенде, в нем некогда останавливалась Елизавета I. Когда наутро хозяин осведомился, удобно ли ей было в этом доме, королева лаконично отвечала: «Satis».

22

Томас Кьюэ (ум. 1588) – член английского парламента, известный в свое время благотворитель; Алиса де ла Пол (1404–1475) – внучка Чосера, герцогиня Суффолкская, фрейлина Маргариты Анжуйской, покровительница искусств.

23

Имеется в виду Галлиполийская операция в Первой мировой войне (февраль 1915 – январь 1916).

24

Эдвардианская эпоха – время правления Эдуарда VII (1901–1910); иногда рассматривается более протяженно, включая весь период до Первой мировой войны или даже до ее окончания.

25

«Венера и Марс» – Картина Боттичелли (ок. 1483), изображающая идиллический союз двух богов.

26

Силлабаб – традиционный английский десерт, взбитые сливки с добавлением сахара и вина.

27

В Великобритании – период регентства принца Уэльского, 1811–1820 годы.

28

Сухарики «мельба» – тонкие ломтики особым образом поджаренного хлеба. Названы в честь знаменитой австралийской певицы Нелли Мельбы (1861–1931): одно время она из-за болезни вынуждена была питаться в основном такими сухариками.

29

В Ирландии, как и в Великобритании, движение левостороннее, поэтому водитель сидит справа.

30

Мейда-Вейл – один из дорогих районов на западе Лондона.

31

Эпинальские картинки (фр.) – ярко иллюстрированные листки (лубки) с сюжетами для детей и взрослых, печатавшиеся с 1800 года во французском городе Эпиналь Жан-Шарлем Пеллереном, в настоящее время имеют коллекционную ценность.

32

Бренд упоминается в песне «America» с альбома Саймона и Гарфанкела Bookends, который слушают герои.

33

В той же песне «America»: «Брось-ка мне сигарету – кажется, у меня осталась одна в плаще».


home | my bookshelf | | Горький апельсин |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта