Book: Могила в горах



Могила в горах

Ханс Русенфельдт, Микаэль Юрт

Могила в горах

Michael Hjorth

Hans Rosenfeldt

Fjällgraven


© Michael Hjorth & Hans Rosenfeldt, 2012

© Савицкая А., перевод, 2017

© ООО «Издательство АСТ», 2019

* * *

2003 год


В этот раз ее звали Патриция.

Патриция Велтон.

Новые города. Новое имя.

Поначалу, давным-давно, это было самым трудным – отзываться, когда ее окликали администраторы гостиниц или шоферы такси.

Но так было тогда. Теперь же она свыкалась с именем, значившимся на новых документах, как только их получала. В этой поездке по имени к ней обратился пока только один человек. Владелец фирмы проката автомобилей в Эстерсунде – когда он вышел и сообщил ей, что заказанная ею машина вымыта и готова к использованию.

Самолет приземлился по расписанию, в начале шестого, в среду, и она, сев на поезд «Арланда-экспресс», доехала до центра Стокгольма. В шведской столице она оказалась впервые, но ограничила свой визит ранним и довольно унылым ужином в расположенном поблизости ресторане.

Около двадцати одного часа она села в ночной поезд, которому предстояло довезти ее до города Эстерсунд. Она заранее забронировала себе отдельное купе. Не потому, что думала, что кто-нибудь ее когда-нибудь поймает, – сколько бы людей ни сообщили полиции и властям ее приметы, – она просто не любила спать рядом с другими, незнакомыми людьми. Никогда так не делала.

Ни в молодости, выезжая на турниры с волейбольной командой.

Ни в студенческие годы, будь то на базах или в палатках.

Ни во время выполнения заданий.

Когда поезд отъехал от вокзала, она пошла в буфет, купила маленькую бутылочку белого вина и пакетик арахиса и уселась у себя в купе читать новую книгу «Я знаю, что ты на самом деле думаешь» с несколько необычным подзаголовком: «Как читать язык жестов не хуже судебного адвоката». Женщина, именовавшаяся в данный момент Патрицией Велтон, не знала, обладают ли судебные адвокаты особыми способностями в толковании языка жестов, – ей, во всяком случае, не доводилось сталкиваться с кем-либо, кто отличался бы подобным талантом. Но книга была если и не поучительной, то, по крайней мере, коротенькой и развлекательной. В начале второго ночи Патриция улеглась в чистую постель и погасила свет.

Пятью часами позже она сошла в Эстерсунде, узнала адрес ближайшей гостиницы и обстоятельно позавтракала там, прежде чем отправиться в салон, где заказала автомобиль. Там ее попросили немного подождать и предложили выпить кофе из автомата, пока проверят и вычистят машину – новую серую «Тойота Авенсис».

Преодолев примерно сто километров, женщина прибыла в Оре. Всю дорогу она соблюдала ограничения скорости. Нарываться на штрафы не стоило, хотя, по сути дела, это ничего бы не изменило. Насколько она поняла, шведские полицейские не имели привычки и, возможно, даже полномочий при мелких правонарушениях обыскивать машину и багаж, а единственное, что могло поставить задание под угрозу, – это обнаружение пистолета. Документов на право носить в Швеции оружие у нее не было. Стоило им найти у нее пистолет «Беретта М9», как они начали бы докапываться до его происхождения, и выяснилось бы, что Патриция Велтон нигде не значится и существует исключительно здесь и сейчас. Поэтому она сбавляла скорость, проезжая мимо зеленых склонов, где зимой катались на лыжах, и на въезде в небольшое селение, расположенное неподалеку от озера.

Немного прогулявшись, она выбрала наобум место для ланча и заказала панини и бутылку колы лайт. За едой она рассматривала карту. Ей предстояло проехать еще чуть более пятидесяти километров по шоссе Е14, затем свернуть и оставить машину, после чего оставалось пробежать около двадцати километров. Она посмотрела на часы. Если считать, что на месте она будет через три часа, еще час потребуется, чтобы все прибрать, два, чтобы добраться до машины, отчитаться… Она окажется в Тронхейме вовремя, чтобы улететь в Осло и вернуться домой в пятницу.

После еще одной прогулки по горнолыжному курорту Оре она села в машину и продолжила путь на запад. Хотя работа забрасывала ее в самые разные места, соприкасаться с таким пейзажем ей еще не доводилось. Мягкие изгибы гор, четко очерченная граница леса, солнечные блики на воде в конце ведущей вниз долины. Женщина чувствовала, что здесь ей бы понравилось. Пустынно, тихо, чистый воздух. Ей хотелось бы снять здесь уединенный домик и совершать долгие прогулки. Рыбачить. Летом наслаждаться светом, а осенью читать по вечерам возле костра.

Возможно, в другой раз.

Вероятно, никогда.

Когда появился указатель поворота налево, на Рундхёген, она свернула с шоссе Е14. Вскоре после этого оставила взятую напрокат машину, взяла рюкзак, достала карту горного района и побежала.

Через 122 минуты она остановилась. Слегка запыхавшись, но не устав. Бежала она далеко не в полную силу. Она присела на горном склоне, выпила воды, дыхание тем временем быстро выровнялось. Затем достала бинокль и посмотрела в сторону расположенного метрах в трехстах от нее маленького деревянного домика. Она в нужном месте. Все выглядело в точности как на снимке, полученном ею от информатора.

Если она правильно понимала ситуацию, сегодня никому бы не позволили строить дом у подножия горы, там, где располагался этот деревянный домишко, но его, как ей сообщили, соорудили в тридцатых годах. Какому-то директору с хорошими связями при дворе, видимо, требовалось место для обогрева, когда он тут охотился. Да и, честно говоря, назвать это домом было нельзя, даже домишком – и то с трудом. Какую он может занимать площадь? Восемнадцать квадратных метров? Двадцать? Бревенчатые стены, маленькие окошки, из покрытой толем крыши торчит маленькая труба. К входной двери ведут две ступеньки, а метрах в десяти стоит небольшой разделенный надвое сарай. С правой стороны – дверь, очевидно, в туалет. Слева – пустой проем: судя по всему, в той части хранили дрова, поскольку возле входа лежала колода.

За зеленой москитной сеткой что-то шевельнулось. Он там.

Она отложила бинокль, снова сунула руку в рюкзак, достала «Беретту» и быстрыми, привычными движениями прикрутила глушитель. Затем встала, убрала оружие в специальный карман на куртке, снова надела рюкзак и двинулась вперед. Время от времени она оглядывалась назад, но никакого движения нигде не замечала. Домик располагался чуть в стороне от туристской тропы, да и в конце октября путешественники в этих местах не толпились. После того как она оставила машину, ей встретились только двое.

Когда пройти оставалось не более пятидесяти метров, она вытащила пистолет из кармана и прижала его к бедру. Стала взвешивать варианты: постучать и выстрелить, когда он откроет, или положиться на то, что дверь не заперта, и ворваться неожиданно. Она остановилась на первом варианте, но тут дверь дома открылась. Женщина на секунду оцепенела, но затем молниеносно присела на корточки. На маленькую лестницу вышел мужчина лет сорока. Местность открытая. Спрятаться негде. Лучше всего сидеть неподвижно. Движение может привлечь его внимание. Она крепче сжала пистолет. Если он ее увидит, она сумеет вскочить и выстрелить в него, прежде чем он успеет убежать. Чуть более сорока метров. Она наверняка попадет, вероятно, убьет его, но ей хотелось, чтобы события разворачивались несколько иначе. Если он будет только ранен, то сможет забраться обратно в дом. Не исключено, у него там есть оружие. Стоит ей себя обнаружить, и все многократно усложнится.

Но он ее не заметил. Закрыл дверь, спустился на две ступеньки, повернул направо и пошел к сараю. Она увидела, как он взял торчащий из колоды топор и принялся колоть дрова.

Она медленно поднялась и сдвинулась немного вправо, чтобы дом заслонил ее на случай, если мужчина, сделав перерыв в работе, распрямит спину и примется любоваться пейзажем.

Топор. Может ли он создать проблемы? Наверное, нет. Если все пойдет по плану, мужчина не успеет воспринять ее как угрозу и уж тем более наброситься на нее с этим оружием для ведения ближнего боя.

Она остановилась возле дома, выдохнула, дала себе несколько секунд, чтобы сосредоточиться, а затем вышла из-за угла.

Увидев ее, мужчина, казалось, был ошеломлен. Он начал что-то говорить, женщине показалось, что он пытался выяснить, кто она такая, возможно, что она делает здесь, в горах Йемтланда[1], и не может ли он ей чем-нибудь помочь.

Это не имело никакого значения.

Шведского языка она не знала, и ответа ему все равно было не получить.

Пистолет с глушителем один раз кашлянул.

Мужчина резко замер и замолк, будто кто-то нажал на паузу в фильме. Потом топор выскользнул у него из рук, колени согнулись влево, тело упало направо. При ударе его восьмидесяти килограммов о землю раздался глухой хлопок. Когда мужчина растянулся на боку, будто кто-то кое-как уложил его в восстановительное положение, он был уже мертв. Пуля пробила сердце.

Женщина подошла вплотную к телу, встала над ним, широко расставив ноги, и спокойно прицелилась мужчине в голову. Выстрел в висок, в трех сантиметрах от левого уха. Она знала, что он мертв, но все-таки выпустила еще одну пулю ему в голову, в сантиметре от первой.

Засунув пистолет в карман, она задумалась над тем, следует ли ей сделать что-нибудь с кровью на земле или просто предоставить заниматься ею природе. Даже если кто-нибудь хватится убитого мужчину – а она знала, что его хватятся, – и приедет искать его к маленькому домику в горах, тело все равно найти не удастся. Кровь покажет, что с ним произошла какая-то беда, и все. Даже если они заподозрят худшее, их подозрения никогда не подтвердятся. Этот человек исчезнет навсегда.

– Папа?

Резко обернувшись, женщина снова выхватила пистолет. В голове у нее промелькнула одна-единственная мысль.

Дети. Никаких детей здесь быть не должно.


Его слегка потряхивало. Плечи и голову. Странно, поскольку эти движения не вязались у него со сном. А вообще, сон ли это? Во всяком случае, не обычный. Он не сжимает в руке маленькую ручку. Никакого неумолимо приближающегося грохота. Никакой поднимающейся сумятицы. Однако он, вероятно, все-таки пребывает во сне, поскольку кто-то произносит его имя.

Себастиан.

Но если ему это снится, в чем он был далеко не уверен, то в этом сне он, во всяком случае, один. Один в полной темноте.

Он открыл глаза. И увидел перед собой другие. Голубые. Над ними черные волосы. Коротко стриженные. Взлохмаченные. Под глазами прямой маленький нос и улыбающийся рот.

– Доброе утро. Прости, но мне хотелось перед уходом тебя разбудить.

Себастиан с некоторым трудом приподнялся на локтях. Женщина, разбудившая его и, похоже, удовлетворенная результатом своих усилий, подошла к изножью кровати, остановилась перед большим зеркалом и принялась надевать сережки, лежавшие на полочке рядом с зеркалом.

Сон как рукой сняло. Ему на смену пришли воспоминания о вчерашнем дне.

Гунилла, сорок семь лет, медсестра. Они виделись несколько раз в Каролинской больнице. Вчера он нанес туда последний визит, после чего они вместе отправились в город и к ней домой. На удивление отличный секс.

– Ты уже на ногах.

Он осознал, что констатирует очевидное, но создавшаяся ситуация вызывала у него ощущение некоторой неловкости – он по-прежнему лежит нагишом в чужой постели, а женщина, с которой он провел часть ночи, стоит одетая и готовая начинать новый день. Как правило, первым вставал он. Желательно и чаще всего, не будя случайную партнершу. Так ему нравилось больше. Чем меньше приходится с ними разговаривать перед уходом, тем лучше.

– Мне надо идти на работу, – оповестила она, бросив на него в зеркало беглый взгляд.

– Как? Прямо сейчас?

– Да. Сейчас. Я уже слегка опаздываю.

Себастиан наклонился вправо и взял с ночного столика свои часы. Почти половина девятого. Гунилла закончила с сережками и застегнула на шее узкую серебряную цепочку. Себастиан посмотрел на нее с недоверием. Сорок семь лет, живет в центре Стокгольма. Нельзя же быть такой наивной и доверчивой.

– Ты в своем уме? – спросил Себастиан, подтягиваясь повыше. – Ты познакомилась со мной вчера. Я же могу вынести полквартиры.

Гунилла встретилась с ним в зеркале взглядом. На ее губах играла улыбка.

– Ты собираешься вынести полквартиры?

– Нет. Но я ответил бы так же, даже если бы собирался.

Надев украшения и бросив заключительный взгляд в зеркало, Гунилла вновь подошла к нему. Она присела на край кровати и положила руку ему на грудь.

– Познакомилась я с тобой не вчера. Вчера я пошла с тобой в ресторан. Но на работе у меня есть все твои данные. Так что, если ты прихватишь телевизор, я знаю, где тебя искать…

На мгновение у Себастиана мелькнула мысль об Эллинор, но он отогнал ее. Все равно вскоре придется уделить Эллинор довольно много времени и энергии. Но не сейчас. Гунилла опять улыбнулась ему. Она шутит. Себастиану это запомнилось по вчерашнему дню.

Она часто улыбается.

Очень смешлива.

Вечер получился приятным.

Гунилла так быстро наклонилась и поцеловала его в губы, что он даже не успел среагировать. Она встала.

– Вероятно, Юкке придется за тобой присматривать, – проговорила она, направляясь к закрытой двери спальни.

– Юкке? – Себастиан поискал в памяти какого-нибудь связанного с ней Юкке. Но безрезультатно.

– Юаким. Мой сын. Если хочешь, можешь позавтракать вместе с ним, он уже встал.

Себастиан смотрел на нее, не в силах произнести ни слова. Неужели она это всерьез? Сын? По-прежнему в квартире? Сколько ему лет? Сколько времени он тут пробыл? Всю ночь? Себастиану помнилось, что они особенно не скрытничали.

– Но теперь мне действительно надо идти. Спасибо за вчера.

– Это тебе спасибо, – выдавил из себя Себастиан, прежде чем Гунилла покинула спальню и закрыла за собой дверь.

Он соскользнул обратно в постель и опустил голову на подушки. Услышал, как она с кем-то прощается – вероятно, с сыном – затем, как закрылась еще одна дверь. В квартире стало тихо.

Себастиан потянулся.

Не больно.

В последние недели боли он уже не испытывал, но по-прежнему с радостью отмечал, что может шевелиться без мучений.

Чуть более двух месяцев назад на него напали с ножом. Ранили в ногу и живот. Напал Эдвард Хинде, психопат и серийный убийца. Себастиана незамедлительно прооперировали, и казалось, все идет хорошо, даже очень, но потом возникли осложнения. Чуть больше недели в его проколотом легочном мешочке стоял дренаж. Когда его удалили, Себастиану сообщили, что выздоровление теперь – вопрос времени. Но тут приключилось воспаление легких, а после него образование жидкости. Ему снова прокололи дырку. Высосали и зашили. Выдали инструкции и домашние задания. Слишком много, слишком неприятные и скучные. Возможно, из-за воспаления легких. Возможно, ему бы их выдали в любом случае. Теперь он, по крайней мере, поправился. И со вчерашнего дня официально объявлен здоровым.

С телом у него было все в порядке, но его мысли постоянно возвращались к делу Хинде.

Отчасти потому, что Хинде отомстил ему, распорядившись убить нескольких женщин, с которыми Себастиан вступал в сексуальные отношения. Сам он убивать, разумеется, не мог, поскольку с 1996 года, когда Себастиан способствовал его поимке, сидел в спецкорпусе психиатрической больницы «Лёвхага». Однако ему все-таки удалось с помощью уборщика спецкорпуса осуществить часть своей мести.

Убито четыре женщины.

Их объединяло только одно: Себастиан Бергман.

Ощущение, что он виноват в смерти четырех женщин, было иррациональным, но тем не менее Себастиан не мог полностью от него отделаться. Когда Госкомиссия по расследованию убийств арестовала уборщика, Хинде бежал из заключения и похитил Ванью Литнер.

Неслучайно. Не потому, что она работала вместе с Себастианом в Госкомиссии. Нет, Хинде каким-то образом понял, что Ванья – дочь Себастиана.

Эдвард Хинде мертв, но иногда Себастиану приходила в голову мысль, что если Эдвард сумел выведать правду, то возможно, это сумеют сделать и другие. Ему этого не хотелось. У них с Ваньей сейчас были хорошие отношения. Лучше, чем когда-либо.

В том заброшенном доме, куда ее притащил Хинде, Себастиан спас ей жизнь. Это, естественно, сыграло свою роль. Себастиану было наплевать, терпит ли она его из благодарности. Главное, что терпит. Даже более того: за последние два месяца она дважды искала его общества. Сперва она навестила его в больнице, и потом, когда его выписали домой, но еще до того, как воспаление легких приковало его к постели, она предложила ему сходить выпить кофе.

Себастиан до сих пор помнил ощущение, когда он услышал ее вопрос.

Его дочь позвонила и захотела с ним встретиться.

Он почти не помнил, о чем они разговаривали. Ему хотелось сохранить в памяти каждую деталь, каждый нюанс, но мгновение было ошеломляющим. Ситуация слишком значимой. Они просидели в кафе полтора часа. Один на один. По ее желанию. Никаких жестоких слов. Никакой борьбы. Таким живым и увлеченным чем-нибудь он не чувствовал себя со второго дня Рождества 2004 года. Он раз за разом возвращался к проведенным вместе с ней девяноста минутам.



Их может стать больше. Будет больше. Он сможет снова начать работать. Хочет снова работать. Он даже ловил себя на том, что тоскует. По всему вместе, конечно, но главное для него – иметь возможность находиться поблизости от Ваньи. Он смирился с мыслью, что никогда не станет ей отцом. Любая попытка отобрать эту роль у Вальдемара Литнера закончится тем, что Себастиан все разрушит. Пока ему удалось выстроить не слишком многое. Одно посещение больницы и девяносто минут в кафе, но это уже что-то.

Принятие.

Определенная забота.

Возможно, даже начинающаяся дружба.

Себастиан откинул одеяло и встал. Отыскал на полу свои трусы, а остальную одежду на стуле, куда бросил ее девятью часами раньше. Взглянув напоследок в зеркало и проведя рукой по волосам, он открыл дверь спальни и пробрался в гостиную. Там он на минуту остановился в дверях. Из кухни в конце квартиры доносились звуки. Музыка. Позвякивание ложки о посуду. Юкке явно завтракал без него. Себастиан дошел до туалета, проскользнул туда и запер за собой дверь. Он мечтал принять душ, но мысль о том, что он снова разденется донага, находясь через стенку от сына Гуниллы, вынудила его отказаться от этой затеи. Он спустил воду, вымыл руки, умылся и вышел обратно в коридор.

Направляясь к входной двери, он понял, что придется пройти мимо кухни. Именно так он и намеревался поступить: просто пройти мимо. Если сидящий там сын посмотрит в его сторону, то увидит спину. Миновав кухню, Себастиан вышел в прихожую. Нашел свои ботинки, надел их и начал оглядывать крючки на стене в поисках куртки. Но не увидел ее.

– Ваша куртка здесь, – донесся из кухни низкий голос.

Себастиан закрыл глаза и выругался про себя. Конечно. Накануне он снял ботинки, но остался в куртке. Хотел сделать вид, будто немного торопится и, возможно, не успеет у нее задержаться, хотя они оба знали, что именно это он и намерен сделать. Куртку он снял на кухне, пока она открывала бутылку вина.

Себастиан глубоко вздохнул и зашел на кухню. За столом сидел молодой человек лет двадцати, как подумалось Себастиану. Перед ним стояла миска йогурта, рядом лежала электронная книжка. Не отрывая взгляда от книжки, он кивнул на стул по другую сторону стола.

– Там.

Себастиан подошел и снял куртку со спинки стула.

– Спасибо.

– Кстати, вы чего-нибудь хотите?

– Нет.

– Уже получили то, за чем приходили?

Молодой человек по-прежнему не отрывался от лежавшей перед ним книжки. Себастиан посмотрел на него. Наиболее простым для них обоих, вероятно, было бы оставить последний вопрос без комментариев, просто развернуться и уйти, но зачем упрощать?

– У тебя есть кофе? – поинтересовался Себастиан, натягивая куртку. Если сын Гуниллы не хочет, чтобы он тут находился, то он, пожалуй, ненадолго задержится. С него не убудет.

Молодой человек за столом с удивлением оторвал взгляд от книжки.

– Там, – сказал он, кивнув в сторону Себастиана, который истолковал это так, что кофе находится позади него.

Он обернулся. Поначалу ничего не увидел – ни кофеварки, ни кофейника или термоса, или что там ожидалось, что он должен увидеть. Затем его взгляд упал на какой-то черный предмет полукруглой формы, больше всего напоминавший футуристический велосипедный шлем, но с решеткой под чем-то вроде крана. По бокам кнопки. Еще нечто металлическое на верхушке. Рядом стояли три маленькие стеклянные чашки, поэтому Себастиан предположил, что предмет поставляет какой-то напиток.

– Вы знаете, как это работает? – спросил сын, когда Себастиан двинулся в сторону агрегата.

– Нет.

Юкке отодвинул стул и мимо Себастиана подошел к столу возле мойки.

– Что вы хотите?

– Чего-нибудь крепкого. Вечер вчера выдался длинный.

Бросив на него усталый взгляд, Юкке взял какую-то капсулу с полочки рядом с агрегатом, которую Себастиан даже не заметил, открыл верхушку кофеварки, опустил туда капсулу, снова закрыл крышку и поставил стеклянную чашку на решетку, нажав другой рукой на одну из кнопок сбоку.

– Ну вот. А кто вы такой? – спросил он, глядя на Себастиана без всякого интереса.

– Твой новый папа.

– Да вы шутник. Ей стоило бы к вам присмотреться.

Он развернулся и направился обратно к столу. У Себастиана внезапно возникло ощущение, что Юкке частенько доводится по утрам общаться у себя на кухне с незнакомыми мужчинами. Он молча взял чашку с решетки. Кофе действительно оказался крепким. И горячим. Себастиан обжег язык, но все-таки допил кофе, продолжая хранить молчание.

Двумя минутами позже он вышел навстречу серому сентябрьскому утру.


На улице ему потребовалось несколько секунд, чтобы сориентироваться и сообразить, как быстрее добраться до дома. До квартиры на Грев-Магнигатан.

До Эллинор Бергквист.

До его квартирантки, или как бы ее точнее назвать. Как она стала таковой, как угодила к нему в дом, по-прежнему оставалось для Себастиана загадкой.

Они повстречались как раз в то время, когда Хинде начал убивать его бывших партнерш. Себастиан зашел к Эллинор, чтобы предупредить ее, а в результате та переехала к нему домой. Ему следовало сразу вышвырнуть ее. Но она все-таки осталась.

Себастиан посвятил много времени попыткам разобраться в своих отношениях с Эллинор. Кое-что он уже знал точно.

Он ее определенно не любит.

Нравится ли она ему? Нет, нельзя сказать даже этого. Правда, он в каком-то смысле ценил то, что она, непрошенно вселившись к нему, сделала с его жизнью. Она ее в некотором роде упорядочила. Вопреки всему он ловил себя на мысли, что ему приятно в ее обществе. Они вместе готовили еду. Смотрели, лежа в постели, телевизор. Занимались любовью. Часто. Эллинор свистела. Хихикала. Когда он приходил домой, говорила, что скучала по нему. Ему даже не хотелось признаваться в этом себе, поскольку на самом деле не хотелось, чтобы это было правдой, уж точно не с Эллинор, но благодаря ее присутствию он впервые за много лет начал думать о своей квартире как о доме.

Дом.

Неблагополучный, но все-таки дом.

Использует ли он ее? Безусловно. На самом деле ему на нее глубоко наплевать. Все, что она говорит, влетает ему в одно ухо и вылетает через другое. Она подобна шумовым эффектам. Но в период выздоровления она оказалась очень кстати. Честно говоря, он не представлял себе, как справился бы без нее в те недели, когда воспаление легких приковало его к постели. Она не бросила его, взяла у себя в универмаге отпуск за свой счет. Но как бы благодарен он ей ни был, этого ему было недостаточно.

Эллинор – восхищающаяся им, готовая ко всему, вплоть до самоуничижения, не вполне здоровая домашняя помощница, с которой он занимается сексом. Несмотря на то что его жизнь стала проще и во всех отношениях удобнее, долго так продолжаться не может. Обыденность и будничность, которые она привнесла с собой, были просто некой конструкцией. Химерой. Какое-то время он это ценил, даже поощрял, но теперь был уверен в том, что больше не хочет ей подыгрывать.

Он снова здоров, он начал потихоньку сближаться с Ваньей, у него, вероятно, будет работа. Начало чего-то, что может стать жизнью.

Эллинор ему больше не нужна.

Ее надо выставить.

Без проблем не обойдется – это он знал.


Шибека Хан ждала. Как обычно. Она сидела возле кухонного окна на третьем этаже обветшалого дома, построенного в районе Ринкебю в рамках «Миллионной программы»[2]. Листья деревьев за окном уже начали желтеть и краснеть. На открытых пространствах между домами галдели детсадовские ребятишки. Шибека не могла припомнить, сколько лет она уже сидит тут и смотрит, как играют дети. То же окно, та же квартира, новые дети. За окном время летит очень быстро. На кухне же кажется, будто оно остановилось.

Она очень любила часы после ухода сыновей, когда день еще не набрал силу. Она вела активную жизнь: имела много друзей, работала санитаркой, изучала шведский на курсах высшей ступени, а в прошлом году поступила учиться на младшую медсестру. Но в свободные дни она по нескольку часов сидела утром, наблюдая за жизнью за окном. В каком-то смысле это было ее другой жизнью. Временем, отведенным для того, чтобы показать уважение и любовь к Хамиду.

Она знала, что если пересчитать годы в обратном порядке, получится точное количество лет, проведенных у окна. Но сейчас у нее не было на это сил. Не было сил вспоминать. Самым наглядным признаком пролетевшего времени являлись сыновья. Мехран уже заканчивает среднюю школу. Эйер продирается через седьмой класс – учеба дается ему не так легко, как старшему брату. Когда Хамид исчез, Эйеру было четыре, а Мехрану как раз исполнилось шесть. Шибека помнила его улыбку, когда отец подарил ему новенький ранец, черный с двумя голубыми полосками, с которым ему предстояло осенью впервые пойти в школу. Его радостные темные глаза, сверкающие гордостью за то, что он становится взрослым. Объятия отца и сына. Неделей позже Хамид исчез. Как сквозь землю провалился. Это был четверг. Четверг, очень давно.

Как ни странно, чем дальше шло время, тем больше она тосковала по нему. Не так остро, как поначалу, но более… горестно, более болезненно.

Внезапно Шибека разозлилась на себя. Она опять предается воспоминаниям. А ведь они-то и лишают ее сил. Но мысли не обращали внимания на ее желания. Они с легкостью ускользали от ее попыток их контролировать и устремлялись в прошлое. К друзьям, приходившим и помогавшим в поисках. К вопросам и плачу детей. К выходному костюму Хамида, который она забрала из химчистки и который потом его понапрасну дожидался. Карусель картинок и мгновений, движимая надеждой, что мысли отыщут что-то упущенное ранее, нечто, способное все прояснить. Однако ее всегда ждало разочарование. Все детали уже тысячи раз рассмотрены, все лица ей уже знакомы. Бесполезно.

Чтобы отделаться от бесплодных раздумий, Шибека встала и подошла к окну. Сегодня пятница, и она знает, что он скоро приедет. После сегодняшнего будет два дня, как он вообще не появлялся в их доме. Она уже не верила, что ей что-нибудь придет, ей уже давно перестали отвечать, но она отказывалась сдаваться. Продолжала писать, шлифовала свой шведский, почерк и лексику официального языка. У нее стало так хорошо получаться писать письма властям, что многие друзья теперь обращались к ней за помощью.

И тут она увидела его. Почтальон! Он, как обычно, прикатил на велосипеде по пешеходной дорожке и начал обход с подъезда номер два, потом четыре, шесть, и дальше он должен войти в восьмой. В ее подъезд.

Она дождалась, пока он выйдет из шестого, а потом осторожно прокралась в прихожую. Старалась двигаться как можно тише, не потому, что в этом была необходимость, а просто надеялась, что тишина каким-то образом повысит шансы.

До сих пор это не помогало.

Встав у двери, она прислушалась. Через несколько секунд послышался глухой металлический щелчок открывшейся внизу входной двери. Шибека внутренним зрением увидела, как почтальон подходит к лифту и нажимает кнопку вызова. Он всегда поднимается на самый верх, а потом спускается вниз, этаж за этажом. Таков у него заведенный порядок. А у нее – молча стоять в прихожей.

Она плотнее прижалась к двери и прислушалась. Два типа звуков. Один – снаружи, вдалеке. Второй – близко, ее собственное дыхание и жужжание холодильника на кухне. Два разных мира, разделенных деревянной дверью и стальной щелью для писем. Шаги снаружи приближались, и Шибека еще плотнее прижалась к двери. Такие мгновения содержали в себе нечто религиозное.

Аллаху будет угодно или же нет.

Все просто.

Щель для писем приоткрылась и захлопнулась с почти оглушительным, как показалось Шибеке, хлопком. На пол перед ней упало несколько красочных рекламных брошюр. Когда Шибека сосредоточенно склонилась к тому, что лежало на коврике у двери, звуки и мир снаружи исчезли. Под недельными предложениями продовольственного магазина лежал белый конверт.

С телевидения.

На этот раз Аллаху было угодно.


Она не виновата.

Или виновата, конечно, но она просто ошиблась. Ошибку ведь может совершить кто угодно. Мария разозлилась неоправданно. Разумеется, она устала, а кто не устал? Ведь она же повела их в обход не нарочно.

По ошибке.

А еще несколько часов назад все было так хорошо. Невзирая на дождь.

В июле Марии исполнилось пятьдесят. Карин преподнесла ей в подарок турпоход по горам, по Йемтландскому треугольнику.

Стурульвон – Блохаммарен – Сюларна, что означало «Река большого волка» – «Синий молот» – «Шпалы».

Она считала, что уже одни эти названия придавали путешествию особый шарм. Они звучали экзотично. Идея заключалась в том, что они пойдут в горы, но легко преодолимые. Никаких испытаний. Доступные ежедневные переходы, а затем, по достижении очередной турбазы, – душ, сауна, еда, вино и настоящая постель. Карин много лет назад ходила по этим местам с Фредриком и считала, что маршрут идеален. Оздоровительное общение с природой плюс немного роскоши.

Масса времени для разговоров.

Отличный подарок. И дорогой. Включая поездку туда, четыре ночевки и ужины для них обеих, он обошелся в пятизначную сумму, но Мария того стоила. Она – лучшая подруга Карин уже на протяжении многих лет. Она всегда была рядом, когда другие несколько отдалялись. Рак груди, развод, смерть матери – через все это они прошли вместе. Разумеется, веселого тоже было много, но по горам они еще вместе не ходили. Мария вообще не бывала севернее Карлстада. Так что самое время.

Карин выбрала последние выходные, когда еще работали горные турбазы. Конец сентября. Отчасти, чтобы избежать относительной толкотни, присущей лету, и чтобы у Марии было немного времени для планирования и получения отпуска на работе, но также и в надежде, что осень уже успеет вступить в свои права, и им достанутся прозрачный, чистый воздух и яркая игра красок природы. Что горы покажут себя любимой подруге с лучшей стороны.

Мысль, что, когда они сойдут с поезда в Энафорсе, может лить проливной дождь, даже не приходила ей в голову.

Однако так и случилось.

– Говорят, что в начале следующей недели будет лучше, – ответил на вопрос о погоде шофер автобуса, ожидавший их, чтобы отвезти на турбазу в Стурульвон.

– Значит, все выходные будет лить дождь?

В голосе Марии послышалось некоторое отчаяние.

– Да, говорят, что да, – утвердительно кивнул шофер.

– В горах все может быстро меняться, – ободряюще сказала Карин, когда они садились в автобус. – Вот увидишь, все будет хорошо.

И начиналось все действительно очень хорошо. Они приехали на турбазу, получили комнату, простую, но уютную, прогулялись по ближайшим окрестностям, немного вздремнули после обеда, посидели в сауне и искупались в холодном источнике, а вечером вкусно поели в ресторане турбазы. Позволили себе выпить вина, а потом дополнили кофе ликером.

Сегодня утром они встали в семь часов. После завтрака каждая приготовила себе перекус для ланча и наполнила термос кофе. Около половины девятого они отправились в путь. Небеса разверзлись, но для них это особого значения не имело – у обеих были хорошая непромокаемая одежда, сапоги и теплая одежда на смену.

Они пересекли реку Стурульвон и двинулись по густо заросшей долине, которая, согласно карте с турбазы, называлась Парком. Они не спешили. Разговаривали, останавливались, чтобы пофотографировать или просто понаслаждаться окрестностями. Между Стурульвон и их следующим пристанищем – Блохаммарен – было всего двенадцать километров. Через три километра они покинули березовую рощу и продолжили путь по плато вверх, к месту привала. Придя туда, они уже почти забыли о дожде. Поскольку после отдыха их ждал долгий подъем, они посидели подольше и, не торопясь, съели свою еду и выпили кофе. Они сошлись на том, что еще будут впоследствии вспоминать чудовищную погоду и смеяться. Вероятно, намного позже, но когда-нибудь, поэтому… После перекуса они двинулись дальше, временами молча, временами оживленно болтая.

Еще примерно через час они увидели на вершине горы турбазу Блохаммарен и дружно решили, что первым делом пойдут в душ и сауну. С новыми силами они продолжили подниматься по почти лишенной растительности и очень мокрой горе.

Когда пройти оставалось около километра, они остановились, достали ковшички и попили из бурно текущей вдоль склона горы речки. Позже Карин уже не могла припомнить, почему вынула пластиковый пакет с подтверждением брони. Она открыла рюкзак, чтобы достать пакетик с орехами и изюмом, и ее взгляд по какой-то причине упал на бумаги.

То, что она увидела, не укладывалось у нее в голове. Никак. Она снова посмотрела, поняла, что произошло, и опустила пакет обратно в рюкзак, размышляя над тем, как лучше рассказать о своем открытии Марии. Поняла, что хорошего способа не существует, нет даже терпимого. Оставалось просто сказать правду.

– Черт побери, – выдавила она из себя, чтобы четко показать, что прочтенное ей тоже далеко не безразлично.

– В чем дело? – поинтересовалась Мария с набитым орешками кешью ртом. – Если ты что-нибудь забыла, тебе придется возвращаться одной. Я мысленно уже в сауне с бутылкой пива.



– Нет, я посмотрела на нашу бронь…

– И что? – Мария сунула в воду желтый пластиковый ковшичек, выпила еще глоток и выплеснула остаток.

– Мы… мы пошли немного неправильно.

– Как это? Ведь турбаза находится наверху. Мы пропустили какую-то дорогу?

Мария привесила ковшичек к рюкзаку и приготовилась идти дальше. Карин стиснула зубы.

– Блохаммарен находится наверху. А нам сегодня надо в Сюларна.

Мария остановилась и посмотрела на нее, ничего не понимая.

– Но ты же все время говорила про Блохаммарен. Из Стурульвон в Блохаммарен, потом в Сюларна. Ты же все время так говорила.

– Да, знаю, я была уверена, что так и есть, но в бумаге написано, что сегодня вечером у нас комната в Сюларна, а завтра вечером в Блохаммарен.

Мария продолжала смотреть на нее непонимающим взглядом. Только не сейчас. Не когда они уже так близко. Карин шутит. Наверняка шутит.

– Прости.

Карин посмотрела Марии в глаза, и та сразу поняла: она не шутит. Но, может быть, все не так плохо? Они шли немного неправильно. Есть надежда, что им надо вернуться обратно всего на какой-нибудь километр.

– А какое расстояние до Сюларна?

Карин засомневалась. По голосу Марии она слышала, что та начинает злиться. Но сказать «небольшое» или «не очень далеко» – не выход. Опять же остается только сказать правду.

– Девятнадцать километров.

– Девятнадцать километров? Ты шутишь?

– Между Блохаммарен и Сюларна девятнадцать километров. Мы еще не дошли до Блохаммарен, значит, восемнадцать. Возможно, семнадцать.

– Это же, черт возьми, еще четыре часа!

– Прости.

– Когда начинает темнеть?

– Не знаю.

– Да, но черт возьми! Это невозможно! А не могут ли они принять нас на сегодняшнюю ночь здесь, чтобы мы пошли в Сюларна завтра? Мы перебронируем. Ведь должна же быть такая возможность?

На мгновение Карин испытала большое облегчение. Конечно. Это выход. Умница Мария. В полной уверенности, что решение проблемы близко, она достала из рюкзака подтверждение брони и мобильный телефон.

Оказалось, что перебронировать невозможно. Все номера заняты. Последние выходные очень популярны. Если у них есть надувные матрасы или подстилки, то их могут поселить в бытовке. Два места на ужин есть только после 21.30. К сожалению. Карин с Марией взвесили этот вариант, но Мария коротко заявила, что отказывается ночевать в какой-то чертовой бытовке, надела рюкзак и пошла.

Поначалу Мария разговаривать не хотела, а потом, вероятно, просто не могла. Несмотря на дождь и хлеставший их по щекам встречный ветер, лицо Марии приобрело серовато-белый оттенок, а бо́льшая часть кожи обвисла так, будто у подруги вообще отсутствовали лицевые мышцы.

Она выглядела вконец измученной. Едва отвечала, когда к ней обращались. Карин пыталась сохранять хорошее настроение, но чувствовала, что это дается все труднее.

Она не виновата.

Или виновата, конечно, но она просто ошиблась.

– Подожди, давай немного передохнем, – предложила Карин, когда они прошли еще полтора часа.

– Какой, черт возьми, смысл? Лучше уж идти, тогда мы в какой-то проклятый момент наконец дойдем.

– Возьми немного орешков, подкрепись. Мне надо набрать воды в бутылочку. – Она кивнула на бурный поток несколькими метрами ниже плато, по которому они шли.

– Ты не сможешь тут спуститься.

– Смогу.

Особой уверенности Карин не ощущала, но ответила твердо, чтобы казаться бодрой и не поддаваться унынию и плохому настроению Марии. Подходя к краю, она надеялась, что ужин и ночной сон придадут Марии оптимизма, чтобы не весь отпуск оказался испорченным. Мария была права, спуститься будет трудно, здесь слишком круто. Трудно, но не невозможно.

Карин шагнула ближе к краю, и земля ушла у нее из-под ног. Она упала, вскрикнула и попыталась за что-нибудь зацепиться. Левая рука за что-то ухватилась, но этот предмет обломился, и Карин покатилась по крутому склону вместе с землей, глиной и камнями. Она ушибла правое колено и, едва успев подумать, что это все равно не помешает ей добраться до Сюларна, как обнаружила себя лежащей в нескольких метрах от бурного потока. Отдельные камешки прикатились следом за ней и застряли в грязи.

– О господи! Ты в порядке?! Как ты? – заволновалась наверху Мария.

Карин с трудом приняла сидячее положение. Начала проверять. Ее светлый непромокаемый костюм выглядел так, будто она провела десять раундов боя в грязи, но тело, похоже, уцелело. Только немного побаливало колено.

– Я в порядке, все нормально.

– Что у тебя в руке за палки?

Палки в руке? Карин посмотрела и, испуганно вскрикнув, отбросила их.

Чья-то рука.

Скелет руки.

Палки оказались костями предплечья, отломанными у локтя. Она посмотрела на откос, с которого упала. Метром ниже того места, где стояла Мария, торчал остаток руки, а рядом, в глине, лежал череп.

Карин явственно поняла, что отпуск все-таки спасти не удастся.


Эллинор Бергквист.

Вальдемар Литнер громко вздохнул. Впервые она возникла в его жизни чуть более двух месяцев назад. Позвонила в фирму и записалась на прием. Явно настаивала на том, чтобы встретиться именно с ним. Цель визита была немного неясна и не особенно прояснилась во время последующих встреч. Что-то по поводу компании, которую она предполагала создать, и требовавшейся ей помощи. Несмотря на то что он консультировал ее изо всех сил, ничего так и не произошло. Сейчас Эллинор была ничуть не ближе к воплощению своего плана, чем в их первую встречу. Тогда он поинтересовался, почему она обратилась именно к нему. Эллинор ответила, что его ей рекомендовал один знакомый. На вопрос Вальдемара, кто именно, она ответила очень уклончиво. Снова. Оказалось, что существует ряд вопросов, на которые она толком не может дать ответ. Например, что за компанию она собирается создать и чем намерена заниматься.

Но сегодня они встречаются в последний раз, после чего он сможет забыть об Эллинор Бергквист навсегда. По пути к двери он прижал руки к ноющей пояснице и изо всех сил выпрямил спину. Затем открыл дверь в маленькую рецепцию. Эллинор встала с черного дивана в ту же секунду, как увидела его.

– Здравствуйте, Эллинор. Рад вас видеть.

– Спасибо.

Когда они пожимали друг другу руки, она ему улыбнулась. Вальдемар пригласил ее в кабинет, и она, сняв свое красное пальто, уселась на стул напротив письменного стола и поставила на колени большую сумку.

– Я принесла с собой бумаги, которые вы мне дали, – начала она, засовывая руку в сумку.

– Эллинор, – прервал ее Вальдемар, и в том, как он произнес ее имя, было что-то такое, что заставило ее немедленно прекратить рыться в сумке. – Я не думаю, что вам стоит быть нашим клиентом.

Эллинор остолбенела. Неужели у него возникли подозрения? Не совершила ли она какую-нибудь ошибку? Неужели он каким-то образом вычислил, что она здесь вовсе не для получения экономических советов, а для… а, собственно, для чего? Она хотела только посмотреть, кто он такой. Что он собой представляет. Ей казалось увлекательным сидеть тут, напротив экономического преступника, угрожавшего ее жениху и, возможно, замешанного в убийствах.

Переехав к своему обожаемому Себастиану, она нашла пластиковый пакет с бумагами. Пакет, при напоминании о котором Себастиан разволновался и попросил ее выбросить его. Уничтожить.

Она же пакет не уничтожила.

Она прочла его содержимое. Прочла, узнала название – «Дактеа Инвест» – и поняла, что Вальдемар Литнер определенно уголовник. Никто из запутанных в клубок вокруг фирмы «Дактеа», о которой несколько лет назад так много писали в газетах, невиновным быть не может – в этом Эллинор не сомневалась.

Однажды, когда Себастиан лежал дома с воспалением легких, она спросила его о Вальдемаре. Просто поинтересовалась, кто он такой, и больше ничего. Себастиан страшно рассердился. Спросил, откуда ей известно это имя и что она знает. Она ответила, как есть, что посмотрела в пакет, который он велел ей выбросить. Потом ей пришлось солгать.

Отвечая на следующий вопрос, она сказала, что выкинула пакет.

Вместе с тем она обрадовалась. Бурная реакция Себастиана подтвердила, что она на правильном пути. Себастиан, похоже, боится Литнера. Она стремилась помочь Себастиану, самостоятельно изучая Вальдемара, чтобы постепенно засадить его за решетку. Но теперь, стало быть, разведке пришел конец.

– Почему же мне не стоит быть вашим клиентом? – поинтересовалась Эллинор и скользнула на край стула, приготовившись бежать на случай, если Вальдемар вдруг вздумает применить силу.

– Я не думаю, что могу вам помочь. Мы встречаемся уже в четвертый раз, а вы еще даже не запустили свою компанию.

– Возникли кое-какие препятствия…

– Знаете, что я предлагаю? Вы запустите фирму, и когда она заработает, и у вас будут в наличии все бумаги, вы снова придете, и мы посмотрим, что можно сделать.

К своему большому удивлению, он увидел, что Эллинор кивнула и встала.

– Да, так, вероятно, будет лучше всего.

Вальдемар застыл на месте. Он почему-то ожидал большего сопротивления. Ведь она же провела у него в кабинете более шести часов. Оплатила их. Ничего не добилась. Он ожидал, что она не отцепится. Почему, он толком не знал, просто ему казалось, что она из таких.

Но тут он увидел, как она забрала со спинки стула пальто и пошла к двери.

– В любом случае, спасибо. Это было очень познавательно, – проговорила она, открывая дверь.

– Спасибо, приятно, что вы так считаете.

Эллинор улыбнулась ему, вышла и закрыла за собой дверь. В рецепции она надела пальто, а мысли у нее тем временем крутились со страшной скоростью. Неужели он ее раскусил?

Она сделала глубокий вдох. Успокоилась. Взглянула на ситуацию трезво. Прописана она по-прежнему по старому адресу, между ней и Себастианом нет никакой связи, если только он не следил за ней. Это казалось неправдоподобным. Наверное, все обстоит именно так, как он сказал: он почувствовал, что не может ей помочь. Дальше ей не продвинуться. Пришло время передать дело в руки профессионалу. Себастиану незачем знать, что это она позаботилась о том, чтобы Вальдемар Литнер исчез. Это будет ее тайным подарком. Знаком ее любви.

После этого ничто не будет угрожать их счастью.


Шибека бродила по квартире, ликуя. Однако она так долго ждала чего-нибудь подобного, что, когда ее желания сбылись, испугалась. Она села и вновь посмотрела на письмо, которое аккуратно положила на столе перед собой. Текст занимал только середину листа. Казалось странным, что нечто столь важное может быть таким кратким.


Здравствуйте, Шибека!

Спасибо за Ваше письмо. Сожалею, что ответ потребовал времени. Мы в редакции обсудили полученную от Вас информацию, и нам бы очень хотелось с Вами пообщаться. Лучше всего было бы встретиться без каких-либо обязательств, чтобы мы смогли лучше оценить Вашу историю и то, как следует дальше разбираться с исчезновением Вашего мужа.

Свяжитесь с нами.

С наилучшими пожеланиями,

Леннарт Стрид,

Репортер

«Журналистские расследования»


В самом низу имелись адрес и два телефона, судя по всему, редакции. Шибека осторожно опустила письмо обратно на стол. Рассказать об этом сыновьям? Наверное, не стоит. Для нее надежда могла гаснуть и вспыхивать, она к этому привыкла, за прошедшие годы такое случалось многократно. Но детей надо щадить. Им и так было тяжело расти без отца. Впрочем, уверенности она не чувствовала. Справится ли она в одиночку? Она снова перечитала письмо, словно желая посмотреть, не даст ли оно каких-нибудь ответов, но это привело лишь к новым вопросам. Что означает «без каких-либо обязательств»? Просто способ не брать на себя ответственности? Как они собираются оценивать ее историю? История правдива, но достаточно ли этого? Решиться ли пойти на встречу с этим мужчиной одной? Родственникам и знакомым это не понравится. В принципе они правы, но в то же время брать кого-нибудь с собой ей не хотелось. Они будут ее сдерживать. Говорить вместо нее, заставлять ее молчать. А тогда все напрасно. Такая перспектива ее не устраивала. Ей хотелось, чтобы на этой встрече звучал только ее голос. Друзья, конечно, знают, как она боролась, никогда не сдаваясь, но поймут ли они, что это Швеция? Что здесь женщины могут встречаться с мужчинами без сопровождающего? Сомнительно.

Значит, никому говорить нельзя. Она вышла в прихожую и села возле черного беспроводного телефона. Он стоял на маленьком столике, и она вспомнила, как они с Хамидом принесли его домой. Телефон был куплен в большом универмаге рядом с тем, что теперь называется торговым центром «Бромма Блокс», где было так много телевизоров, что она поначалу не поверила своим глазам. Целая стена движущихся картинок. Многочисленные ряды упаковок со всем, начиная от наушников и кончая DVD-плейерами. Изобилие. Они с Хамидом посмотрели друг на друга и только посмеялись: они-то считали, что теперь у них много денег, а на самом деле их оказалось так мало.

Они купили телефон и самый дешевый телевизор, какой нашли. Саид отвез их с покупками домой. Она помнила, как сидела на заднем сиденье, нетерпеливо ощупывая белую картонную упаковку с фотографией телефона. Только и ждала возможности ее открыть. Подержать телефон в руках.

Они просидели много вечеров, пытаясь дозвониться до родственников и друзей в Кандагаре. Это всегда бывало очень трудно. Их мобильные телефоны редко работали, а если дозвониться удавалось, то разговор мог в любую минуту оборваться. Тем не менее она вспоминала эти мгновения с теплотой.

Связь с домом.

Веселые голоса на заднем плане.

Они сидели вместе, рядышком, она и Хамид. Она заваривала чай, он набирал разные номера, и вместе они надеялись. Чаще всего им никто не отвечал, но когда отвечали, оба вскрикивали от радости, и она крепко прижимала телефон к уху, чтобы услышать слова из их прежнего дома. Хамид ей не мешал. Давал слушать. Улыбался ей. Поглаживал ее руку, пока она сидела молча и только слушала.

Хамид. Ее муж.

Шибека взяла трубку и посмотрела на нее. Теперь телефоном пользовались не особенно часто. Чтобы ощутить связь с родиной, она обычно ходила к друзьям и сидела на кухне вместе с женщинами, слушая, как мужчины разговаривают в комнате. Это было не то же самое. Отнюдь. Звонить сама она не могла, они хотели разговаривать с мужчиной. Не с ней. Так уж у них заведено.

Шибека набрала один из указанных в письме номеров. Мобильный номер. Шведы в основном отвечают на звонки по мобильному, она знала это и поэтому сперва попробовала этот номер. После двух сигналов послышался мужской голос.

– Да, Леннарт слушает.

Поначалу она не решалась ничего сказать. Вероятно, надеялась, что он не ответит, и тогда она сможет обдумывать разговор. Не вести его по-настоящему. Но мужчина на другом конце хотел, чтобы ему ответили.

– Алло, Леннарт слушает.

Она чувствовала, что должна говорить, но никак не могла придать голосу силу.

– Здравствуйте, меня зовут Шибека Хан, я получила от вас письмо.

– Простите, я не расслышал.

Она сделала над собой усилие, иначе мужчина, возможно, потеряет к ней интерес.

– Письмо. Я получила от вас письмо. Меня зовут Шибека Хан.

Она услышала, что он заинтересовался.

– Да, здравствуйте, как хорошо, что вы звоните, – сказал он с большей энергией и интересом в голосе. – Как я написал, исчезновение вашего мужа вызвало у нас некоторый интерес, – продолжил он. – Я не могу ничего обещать, но нам кажется, что в деле стоит разобраться.

Мужчина говорил быстро, и она улавливала не все. Однако слово «интерес» она определенно узнала. Поэтому постаралась говорить так, будто все понимает. Почувствовала, что это важно, чтобы он не отмахнулся от нее.

– Хорошо.

– Мы могли бы встретиться?

– Сейчас?

– Нет, не сейчас. Скажем… – Наступила тишина, и Шибеке показалось, что она слышит, как он листает ежедневник. – В понедельник, около одиннадцати. Идет?

«Идет» – означает то же, что «подходит». Так же говорят сыновья и коллеги. Его интересует, возможно ли это. Она поняла. Но внезапно испугалась.

– Я не знаю.

Мужчина на другом конце ненадолго замолчал, а потом спросил:

– Вы не знаете или не можете?

– Думаю, не знаю. – Шибека сомневалась в том, как лучше ему объяснить. Она хотела, но это казалось неправильным. – Вы имеете в виду, только вы и я? Будем встречаться?

– Если вы не хотите пригласить переводчика. Но, похоже, необходимости нет. Вы говорите по-шведски очень хорошо.

– Спасибо, я стараюсь.

Она сомневалась. В мире Леннарта Стрида нет ничего странного в том, что женщина одна встречается с незнакомым ей мужчиной. В этой стране такое не считается странным, а она теперь живет в этой стране. Шибека вдохнула поглубже и набралась мужества.

– Где?

– Возле универмага «Оленс», около метро «Т-Сентрален» есть кафе. Кафе «Болеро».

Кафе. Естественно. Шведы пьют кофе. Шибека сообразила, что ей требуется ручка и бумага, чтобы все записать. Но кафе и «Б что-то там» она, пожалуй, запомнит.

– Как вы сказали, оно называется?

– Кафе «Болеро». Около универмага «Оленс».

– Спасибо.

– В одиннадцать часов?

– В одиннадцать часов, хорошо. – Она чувствовала себя глупо, только повторяя его слова, но мужчина, казалось, так не думал.

– До встречи, – сказал мужчина и положил трубку.

Шибека немного посидела молча, потом тоже положила трубку. Все получилось лучше, чем она могла надеяться.


Та же самая квартира, но все-таки не та. Все вещи стоят там, где всегда. Мебель на месте. Деревянный пол перед кухней по-прежнему скрипит, когда она идет завтракать. Даже цветы на окнах продолжают расти так, будто ничего не случилось. Но Урсула больше не чувствовала себя здесь дома. Казалось, словно бы она находится в незнакомом месте, хотя ей известен каждый уголок, каждый квадратный сантиметр. Возможно, ей не хватало звуков или его костюма на коричневом кресле, или того, что к ее приходу домой не включается кофеварка. Она не знала. Ощущение, что она чужая в собственном доме, ее раздражало, и ее рациональное «я» отважно пыталось сопротивляться и добираться до сути произошедшего, преуменьшая его значение.

Разница все-таки не так уж велика.

Она пробовала уговаривать себя, что большинство звуков все же исчезло из квартиры, когда Бэлла переехала в Упсалу, и тогда ей это не мешало. Их с Микаэлем отношения в последние годы все равно утратили былой смысл, убеждала она себя. По правде говоря, они отдалились друг от друга. Ведь пары регулярно расходятся, разъезжаются и находят новых партнеров. То, что произошло, совершенно естественно.

Однако никакие логические построения не могли облегчить ее мучения. Она страдала не от одиночества. С ним она могла справиться. Проблема заключалась в том, как все случилось. В том, что оставил ее он. Это было невозможно, и она не могла этого пережить. Ему следовало бороться за нее.

Не просто исчезнуть.

Не Микаэлю.

Только она могла вот так все бросить и уйти.

Тем не менее так поступил он. Даже не пытаясь ничего исправить. Без видимого сожаления. Быстро и решительно – она и не знала, что он на такое способен.

Он сказал, что прервал отношения с другой женщиной. Прервал, не порвал. Взял паузу, потому что хотел, прежде чем идти дальше, выяснить все с Урсулой. Это было не совсем правдой. Ему не хотелось ничего выяснять, он хотел просто рассказать, возможно, слегка извиниться и затем сбежать.

К ней.

К Аманде.

Он говорил рассудительно, мягко, но решительно. Не дал ей ни малейшего шанса найти путь обратно к его сердцу, эта дверь была закрыта. Рассказывая о неизбежном, он взял ее за руку, чтобы утешить. Она чувствовала, что он избегает деталей, способных причинить ей боль, но в то же время не боится правды.

В это мгновение Урсула его любила.

Во всяком случае, ей так думалось. Такого чувства она еще никогда не испытывала. Сильного и противоречивого. Будто какой-то метафизический алфавит обрел новую букву, о существовании которой она не подозревала.

Ей хотелось кричать и швырять в него всем, что попадется под руку. Целовать его. Умолять. Но она была не в силах. Ее полностью парализовала абсурдная комбинация из любви, злости и удивления. Она просто сидела и кивала. Выпустила его руку и сказала, что понимает, хотя на самом деле ничего не понимала.

Он еще немного пожил у нее, но все больше и больше его вещей исчезало, и визиты становились все короче и короче, пока однажды не прекратились вовсе. Он переехал.

Оставил ее.

За долгие годы им с Микаэлем довелось пережить много испытаний. Двумя крупнейшими препятствиями, которые им приходилось преодолевать, были его склонность к зависимости и ее неспособность к душевной близости. Раньше они всегда с этим справлялись. Находили моменты, когда вновь сближались. Их различия каким-то образом становились подходящими друг к другу фрагментами мозаики.

А на этот раз нет.

Он сказал, что влюблен.

Второй раз в жизни. На этот раз в женщину, дававшую ему столько же, сколько она получала.

Урсула знала, что ей нечего предложить взамен.

Поэтому она отпустила его.


После разговора с Микаэлем Урсула несколько дней не покидала квартиры. Была не в силах. По прошествии начального шока оказалось, что надо заняться многими делами и проблемами. Больше всего ее пугало то, как – и прежде всего кому из них – следует сообщить о случившемся Бэлле. Чем больше она думала, тем отчетливее понимала, что все рассказать должна она. Иначе она может легко потерять не только мужа, но и дочь. Бэлла всегда была папиной дочкой. Они с отцом на протяжении всех этих лет с легкостью находили общий язык. Урсула, конечно, тоже присутствовала в ее жизни. Чуть в стороне. Иногда.

Когда она не работала.

Когда у них с Бэллой не возникали конфликты, в которых они так легко увязали.

Когда Урсула сама хотела и прилагала усилия. Только тогда.

На ее условиях.

Последней мысли она старалась избегать до последнего, но в пустой, теперь чужой квартире эта мысль вновь посетила ее.

Урсула внезапно осознала, что ей необходимо строить новые отношения с Бэллой. Более серьезные. Собственные, а не находящиеся в кильватере Микаэля. Опираться на него она больше не может.

Она теперь одна.

Стать тем, кто расскажет правду, – пожалуй, хорошее начало. Так ей, во всяком случае, казалось. Урсула позвонила Микаэлю и попросила разрешения сообщить обо всем Бэлле. Он сразу согласился, даже нашел эту идею удачной.

В результате в пятидесятилетнем возрасте она оказалась перед задачей, которая раньше ей была не по зубам.

Пообщаться с дочерью как с человеком.

Как мать.

Всерьез.

Ей потребовался почти целый день, чтобы решиться позвонить.


Они встретились в кафе неподалеку от университета. Место предложила Бэлла. Такое современное заведение в американском духе, где продают гигантские плюшки и пончики и наливают кофе в картонные стаканчики. Урсула пришла рано, заказала латте, села и посмотрела в окно. Увидела спешащих мимо людей и машины. Время ланча еще не подошло, и кафе было полупустым. Урсула потягивала горячий кофе и пыталась направить мысли в одном направлении, не позволяя им расползаться и разлетаться во все стороны. Когда же ей это удалось, все мысли оказались об одном и том же. Неужели она потеряет Бэллу? Ее ли в этом вина? Почему она не может быть, как другие матери? Почему она не может…

Внезапно Бэлла возникла у нее за спиной. Урсула даже не заметила, как она вошла.

– Привет, мама.

Урсула попыталась улыбнуться, но у нее, вероятно, не получилось. Лицо Бэллы сразу стало серьезным, она села.

– Что случилось? Ты такая бледная.

Урсула рассказала. Старалась сохранять беспристрастность и не взваливать вину на Микаэля. Она представила случившееся как общее решение. Нечто, к чему пришли два взрослых человека. Звучало, вероятно, не совсем убедительно. Но Урсула чувствовала, что она на правильном пути. Необходим баланс. Нельзя заставлять Бэллу выбирать сторону. Потому что она знала, кого тогда выберет дочь.

Они прогулялись пешком обратно до вокзала. Мать и дочь. Урсула не могла припомнить, когда они в последний раз вместе гуляли. Она уже большая, ее дочь. Умная, взрослая и наделенная душевным теплом, которое сейчас было направлено на Урсулу. Напряжение ушло, и она наслаждалась моментом. Казалось, они ближе друг к другу, чем когда-либо.

Это ощущение сохранялось и когда они остановились на перроне возле поезда, которому предстояло увезти Урсулу обратно в Стокгольм. Когда они подходили к вокзалу, Бэлла спросила мать, не хочет ли та остаться ночевать: у нее в комнате можно было устроить дополнительное спальное место. На секунду Урсула задумалась, не удивить ли Бэллу согласием. Но потом передумала. Встреча превзошла ее ожидания, и она побоялась показаться слишком навязчивой. Сослалась на работу, но пообещала снова приехать навестить дочь. Очень скоро.

– Ты справишься? – спросила Урсула, подавив желание погладить Бэллу по щеке.

– Конечно.

Бэлла наклонилась и обняла ее. Когда такое случалось в последний раз, Урсула тоже не могла припомнить. Во всяком случае, давно.

– Я не так сильно удивлена, как ты, возможно, думаешь, – опустив руки, сказала Бэлла.

Урсула оцепенела. Какой-то внутренний голосок кричал ей, что надо просто улыбнуться в ответ. Улыбнуться и зайти в поезд. Сохранить приятное чувство. Она не послушалась.

– Что ты имеешь в виду, говоря, что не так сильно удивлена?

– Ну… Мы с папой ведь довольно много разговариваем…

Бэлла отвела взгляд, явно испытывая некоторую неловкость. Урсула попыталась понять, что означают в данном контексте слова Бэллы. Ей в голову пришло только одно.

– Ты знала, что у него есть другая?

– Нет, этого я не знала. Правда.

– Но ты знала, что он собирается оставить меня?

– Нет-нет, отнюдь. Честное слово, я не имела ни малейшего представления.

– Но ты сказала, что не так уж сильно удивилась. Значит, ты чего-то такого ожидала.

– Мама…

– Значит, ты понимаешь, что он оставляет меня, поскольку я… какая? Человек, с которым невозможно жить?

– Мама, я совсем не то имела в виду. – Урсула увидела, как в глазах Бэллы выступили слезы. Она протянула руку, и Урсула с удивлением заметила, что отступает на шаг. Бросив на дочь последний взгляд, разворачивается и идет к поезду. – Останься! – кричала ей вслед Бэлла. – Пропусти этот поезд, чтобы мы могли обо всем поговорить!

Но она не осталась. Не поехала следующим поездом. Не отважилась. Где-то в глубине души маленький голосок говорил ей, что Бэлла полностью, полностью права.

Урсула продолжала ходить на работу, как обычно, но ничего никому не говорила. Что ей было говорить? Что ее бросил муж? Ни за что. Она никогда не делилась с другими своими проблемами и мыслями за чашкой кофе с булочкой. Ближе всех из коллег ей был Торкель, ее начальник и любовник, но ему она ничего рассказать не могла. Он все истолковал бы неправильно, у него пробудилась бы надежда на то, что их эпизодический секс перерастет в нечто большее. Пока в ее жизни существовал Микаэль, Торкель не претендовал на серьезные отношения. С исчезновением Микаэля ситуация изменится. Поэтому она ничего ему не сказала. Просто подыгрывать, делая вид, что все как обычно, оказалось легче, чем она предполагала.

Она пыталась концентрироваться на работе. Однако это давалось ей труднее обычного. Их группа пребывала в режиме ожидания, но Урсула каждый день приходила рано. Разбирала завалы на письменном столе. Проводила чистку в материалах расследований и каталогизировала старые акты. Примерно на неделю этого хватило. Потом она опять осталась без дела.

Урсула знала, что Ванья обычно разделяла ее раздражение в подобных ситуациях. Она тоже не была создана для спокойной жизни. Но она как раз подала документы на получение трехгодичного углубленного специализированного образования, организованного ФБР в США, и все время проводила за подготовкой к трудным вступительным экзаменам. Урсула ее днем почти не видела, а если видела, то Ванья сидела, углубившись в книги или не отрываясь от компьютера.

Билли вернулся на службу после разбирательства по поводу выстрела, убившего Эдварда Хинде, но в офисе почти не показывался. Ходили слухи, что у него новая девушка.

Спасение пришло от Свена Далена, одного из ее бывших коллег по Государственной криминологической лаборатории в Линчёпинге, которого включили в только что сформированную при Госкомиссии по раскрытию убийств общедоступную Группу нераскрытых преступлений. Раньше подобное подразделение существовало в Сконе[3] – большой отдел с шестью следователями, куда входил и Свен, но теперь предстояло повторить достигнутый ими успех на национальном уровне, и Свена попросили возглавить криминологическую часть.

Он получил офис этажом ниже Госкомиссии, и они пользовались той же лабораторией.

Урсула начала придумывать себе дела этажом ниже. Прогуливалась мимо кабинета Свена. Спрашивала, не хочет ли тот выпить кофе.

Беседовала.

Интересовалась деталями и давала советы.

Старалась постоянно быть на виду.

Вскоре к ней обратились с вопросом.

Речь шла об убийстве в Ханинге. Восьмилетней давности. Не могла бы она ему помочь?

Она могла.

Торкель понимал, чем она занимается, но ничего не говорил. Урсула, у которой есть работа, была гораздо лучше Урсулы, которая неугомонно бродит, подобно тигру в слишком маленькой клетке, и ищет, во что бы ей вцепиться. Поэтому он промолчал, когда она, даже не спрашивая разрешения, практически начала работать в отделе Свена.

Допоздна. С раннего утра. Все время.

Свен отправлял ее домой. Говорил, что ей надо заниматься семьей. Урсула лгала, отвечая, что никаких проблем не возникает.

Они всего лишь вдвоем с Микке, а муж все понимает.

«Как всегда», – говорила она с улыбкой.

Поэтому она продолжала работать дальше, прекрасно сознавая, что пользуется работой, как щитом, чтобы отгородиться от всего остального.


Александр Сёдерлинг встал с дорогого эргономичного компьютерного кресла и подошел к окну. Несмотря на поздний час, на Дроттнинггатан здесь и там прогуливались люди. Он взглянул на часы. Дети уже спят. Хелена тоже. Сегодня он так и не увидел никого из них.

Весь день вылился в целую череду разных совещаний. Дела уже некоторое время шли хорошо. Фирма росла, но возрастала и рабочая нагрузка. Он вернулся обратно в офис около шести и подумывал, не наплевать ли на все. Поехать домой. Отвезти в виде исключения Сельму в конный манеж. Остаться там и понаблюдать за уроком. Провести перед сном часок с Хеленой. Это было заманчиво, но он все-таки избрал компромисс. Он плюнет на гору бумаг, которые секретарша перед уходом положила ему на письменный стол, но просмотрит электронную почту. Чуть более получаса. Вероятно, пропустит конную школу, но час с женой провести успеет.

Через сорок пять минут он закончил и, довольный собой, решил перед отъездом домой пробежать глазами последние новости.

Верхний заголовок на первом же сайте гласил:


«МАССОВОЕ ЗАХОРОНЕНИЕ В ГОРАХ»


В статье сообщалось не многим больше. Туристы наткнулись в горах на могилу. Несколько человек, пролежали долго. Александр поискал на других страницах. Те же сведения в другой форме. Больше никаких деталей. Нигде не было сказано кто, сколько или как долго. Александр откинулся на спинку кресла. Опустил плечи, которые от напряжения почти прижимал к ушам. Выдохнул, попытался расслабиться и думать трезво.

Их нашли.

Или?

Да, это должны быть они. Сколько массовых захоронений может находиться в Йемтланде?

Александр принес чашку кофе. Ехать домой сейчас нельзя. Он выпил кофе, стоя у окна и глядя на Дроттнинггатан, затем опять сел к компьютеру. Еще с час просматривал разные сайты, чтобы проверить, не обновились ли статьи, и не появилась ли дополнительная информация, но ничего не обнаружил. Предположил, что она появится завтра. Вопрос в том, что делать? Позвонить, проинформировать? Они, наверное, уже в курсе. Но если он не позвонит, то его могут обвинить в пассивности. В халатности. Он решил, что звонок может оказаться ошибкой, но не такой большой, как если он не позвонит.

Поэтому он встал и опять подошел к окну. Начался дождь. Редкие прохожие ускоряли шаг, пригибаясь на усиливающемся ветру. Александр достал мобильный телефон. Набрал номер. Ему ответили с третьего гудка. На заднем плане музыка.

– Да?

Женщина на другом конце больше ничего не сказала. Музыку Александр узнал. Люкке Ли. «Возможность». Они в офисе часто заводят Люкке Ли.

– Это Александр. Сёдерлинг, – добавил он на всякий случай. – Мы давно не разговаривали.

– Да, знаю.

В любом другом разговоре Александр вежливо спросил бы, как обстоят дела или все ли в порядке. Услышанные им краткие ответы подсказали ему, что здесь его любезность едва ли оценят. Он перешел прямо к делу.

– Вы читали газеты?

– Что мне там следовало прочесть?

– В Йемтланде обнаружили массовое захоронение.

– Нет, этого я не знала.

– Это написано в Интернете.

– Вот как.

Александр стоял молча, глядя, как капли дождя быстро стекают по стеклу напоминающим кровеносные сосуды рисунком. Он ожидал вопроса, например, о том, что там написано, но вопроса не последовало.

– Мы, наверное, можем исходить из того, что это они, – уточнил Александр, по всей видимости, совершенно напрасно. Действительно, сколько в Йемтланде может быть массовых захоронений?

– Вот как.

На этот раз тоже больше ничего не последовало. Женщина на другом конце явно не намеревалась поддерживать разговор. Она казалась даже не особенно заинтересованной, чуть ли не рассеянной. У Александра возникло ощущение, что звонок все-таки был ошибкой.

– Я постараюсь узнать, известно ли полиции, кто они такие, – продолжил он, чтобы показать, что способен проявлять инициативу.

– А если известно?

– Я не думаю, что существует сколько-нибудь серьезный риск. Все было очень… профессионально.

– Так, что мы будем делать? – Женщина на другом конце сделала короткую паузу. – Или, точнее говоря, ты…

– В настоящий момент ничего.

– Ничего?

– Это, пожалуй, лучше всего.

– Зачем же ты тогда звонишь?

– Я хотел только… Я думал, вы захотите узнать, что они нашли могилу.

– Я хочу, чтобы мне дали знать, если у нас возникнут проблемы. У нас есть проблемы?

– Нет, – ответил Александр.

– Тогда я ничего знать не хочу.

Снова тишина. Полная. Исчезла даже Люкке Ли. Разговор окончен. Александр положил трубку. Он стоял, глядя на улицу внизу пустым взглядом.

Есть ли у них проблемы?

Нет, пока нет, но Александр был почти уверен в том, что проблемы возникнут.


Звонок раздался в понедельник чуть позже половины восьмого. Торкель как раз принес первую в этот день чашку кофе. Он подтолкнул мышку, чтобы разбудить компьютер, глотнул горячего напитка и ответил.

– Торкель Хёглунд.

Человек на другом конце провода представился как начальник областного полицейского управления Хедвиг Хедман. Торкель сразу определил, что она из Йемтланда. Не потому что, держал в голове имена всех начальников областных полицейских управлений, а поскольку на Хедвиг Хедман только что поступила жалоба канцлеру юстиции за высказывание об одном из сотрудников. Канцлер юстиции, судя по всему, устраивать разбирательство не собирался, но ее имя еще было свежо у Торкеля в памяти.

– Чем я могу вам помочь? – поинтересовался он, отпивая еще глоток и усаживаясь в офисное кресло.

Через несколько минут он положил трубку.

Обнаружено шесть трупов.

В горах.

Они явно лежат там не первый день.

Хедвиг Хедман в начале разговора сказала, что они обнаружили массовое захоронение. Торкель задумался, достаточно ли шести человек, чтобы так называть их могилу, но все четыре крупные газеты использовали тот же термин, поэтому Торкель предположил, что да. Впрочем, это не имело значения.

Вполне достаточно, чтобы они выехали на место.

Он встал и вышел из кабинета. Кристель, его секретарша, еще не пришла, поэтому он написал записку и попросил ее сразу по приходе узнать расписание самолетов в Эстерсунд[4] и как можно скорее сообщить ему.

Вернувшись в кабинет, он сел обратно в кресло и допил кофе, тем временем размышляя.

Ему предстояло собрать команду.

Но следовало обдумать две вещи.

Первая была связана с тем, что Ванья подала документы на учебу при ФБР в США. Первые отборочные туры она уже прошла и являлась одним из восьми кандидатов на поездку. Мест там три. Торкель был на сто процентов уверен, что одно из них достанется Ванье. Он сам дал ей самую лучшую характеристику. Правда, со смешанными чувствами. Он очень любил Ванью, она была потрясающим полицейским, важной частью команды и действительно заслуживала возможности развиваться и двигаться дальше. Но это означало, что он ее потеряет. Она будет отсутствовать в течение трех лет.

Три года без лучшего следователя.

Торкель уже начал подыскивать ей временную или постоянную замену в зависимости от того, предпочтет ли она после США вернуться к ним или, получив образование, пойти другой дорогой. Он еще не подавал объявления о наличии свободного места и не предавал огласке тот факт, что он ищет нового сотрудника. Отчасти из-за микроскопической вероятности, что Ванья не окажется в числе троих принятых. Отчасти потому, что хотел избежать затяжного процесса принятия на работу, при котором ему в худшем случае пришлось бы разбираться с сотнями заявлений. Торкель намеревался благополучно наплевать на такие показатели, как стаж, формальные квалификации и возможное право преимущества. Наверняка вопреки массе каких-то там правил приема на работу, но они его не волновали.

Госкомиссия по раскрытию убийств – это команда.

Его команда.

Он собирался взять того, кто ему понравится. В конечном счете решающее значение имеет сам человек, а не его заслуги. Да, можно быть исключительно талантливым полицейским, но этого мало. Требуется нечто другое. Более трудноопределимое. Человек должен вписаться. Торкель лично знал ряд полицейских, прослуживших по пять, десять, двадцать лет, которые, вероятно, могут отлично работать с чисто профессиональной точки зрения, но частью своей команды он никого из них не видел. Кроме того, большинство из них мужчины, а Торкель довольно твердо считал, что заменять Ванью следует женщиной. Не ради квотирования или требований какого-то плана гендерного равноправия, а по той простой причине, что опыт подсказывал ему: смешанные коллективы работают лучше. Он знал, к чему идет дело. Его мысли постоянно возвращались к заявлению от молодой женщины, только что закончившей стажировку в Сигтуне.

От Йеннифер Хольмгрен.

Она написала ему несколько недель назад. Просто так. Объяснила, как ей хочется работать в Госкомиссии и почему, и что-то в ее заявлении Торкеля сразу привлекло. Оно дышало заинтересованностью и желанием – желанием не внедриться в их организацию или формально продвинуться вперед, а развиваться, расти, работать с лучшими, чтобы учиться.

Когда Ванья рассказала, что подала заявление в Куантико[5], Торкель пригласил Йеннифер для короткого интервью. Не потому, что всерьез думал, что она сможет стать заместителем, а в основном из любопытства.

Она его не разочаровала. Оказалась общительной, толковой и увлеченной. У Торкеля возникло ощущение, что, когда она говорила о том, чего ждет от полицейской работы, ей приходилось сдерживаться, чтобы ее не захлестнул энтузиазм. Она напомнила ему Ванью, когда он впервые с той встретился, а это было высшей оценкой. Против нее, конечно, говорили молодость и полное отсутствие опыта. За это ему влетит, если он решится ее попробовать. Но если взглянуть с другой стороны, можно сказать, что она тем самым не застряла в каких-нибудь привычных схемах и не воспротивится новым идеям, аргументируя тем, что «мы так никогда не делали». Она открыта и поддается воспитанию.

Ванья должна получить решение примерно через неделю. Уехать в ноябре. Не будет ошибкой взять возможного заместителя уже сейчас.

Торкель решил позвонить в Сигтуну и посмотреть, удастся ли ему забрать у них Йеннифер.

Второе, с чем ему предстояло определиться, это Себастиан.

Себастиан Бергман.

Безнадежный, но блистательный.

Во время двух последних расследований ему удалось затесаться в команду. Никто вообще-то не хотел его подключать, но он оба раза принес пользу. Вне всяких сомнений. Особенно во втором деле.

Он спас Ванье жизнь.

Вместе с тем его присутствие создавало в группе ненужные конфликты. Расследование убийства всегда изматывает, а привлечение Себастиана неизбежно влечет за собой дополнительные сложности. Из-за своего высокомерия, эгоизма и полного безразличия к окружающим он оказывается постоянным раздражителем. Он подобен черной дыре, которая грозит высосать энергию из всех, находящихся в комнате, и разорвать группу изнутри.

Блистательный очаг конфликтов.

За и против.

Подключить ли Себастиана снова?

Ох уж эти решения.

Если бы Ванья его не признала, Торкель бы даже не раздумывал. Но в последний раз, когда он с ней разговаривал, казалось, она прямо-таки ждет возможности опять поработать с Себастианом. Билли он нравится. Торкелю в глубине души тоже, хотя он может до безумия злиться на то, какие трудности создает его старый друг во всех ситуациях, в которые попадает. Урсула обладает способностью сосредоточиваться на главном и не поддаваться на провокации. Ее больше раздражает, когда ее ставят перед фактом и она чувствует, что решение было принято без ее участия. Стоит ему только объяснить, как он думает и почему, Урсула не воспротивится его решению.

Шесть закопанных трупов на первый взгляд не требуют знаний Себастиана Бергмана.

Но шесть закопанных трупов означают серийного или массового убийцу, а никто в Швеции не знает о таковых лучше Себастиана.

Ох уж эти решения.

Торкель решился.

Сперва Сигтуна. Затем спуститься на этаж ниже, к Урсуле, и дать ей почувствовать себя сопричастной. Потом Ванья, Билли и последним Себастиан.

Так тому и быть.

Он потянулся к телефону.


– Ты должна выехать.

Себастиан воткнул нож обратно в лежащее на столе масло и обернулся к Эллинор, ставившей свою чашку в посудомоечную машину. Он выбрал подходящее для такого сообщения время. В выходные Эллинор была свободна, а Себастиану ни за что не хотелось сорокавосьмичасовой дискуссии на повышенных тонах, упреков, слез и ярости, которые закончились бы тем, что ему пришлось бы физически вышвыривать ее. Теперь же она собиралась на работу, а человек она исключительно обязательный и ни в коем случае не останется дома, не предупредив заблаговременно. Если вообще правильно воспримет его слова. В этом у него уверенности не было.

– Какой ты шутник, – ответила она, даже не взглянув на него, чем подтвердила его опасения.

– Нет, я говорю серьезно. Ты должна выехать, иначе я тебя выгоню насильно.

Эллинор закрыла посудомоечную машину, выпрямилась и посмотрела на него с веселой улыбкой.

– Но лапочка, как же ты без меня справишься?

– Я отлично справлюсь, – ответил Себастиан, стараясь не выдать голосом накатывающее раздражение. Он ненавидел, когда она разговаривала с ним как с ребенком.

– Ты шутник, – опять заключила она, подошла к столу и быстро погладила его по щеке. – Тебе надо побриться, ты колешься. – Она улыбнулась, наклонилась и поцеловала его в губы. – Увидимся вечером.

Эллинор покинула кухню, и Себастиан слышал, как она скрылась в ванной. Уже хорошо знакомые ему к этому времени звуки подсказывали, что она чистит зубы. Он тяжело вздохнул. Все получилось как всегда. А на что он рассчитывал? Каждый разговор с Эллинор, если он не касался будничных банальностей, шел кругами. Она никогда не слушала его. Не вникала в смысл его слов. Все истолковывалось в ее пользу. Если его слова нельзя было трактовать как похвалу или комплимент, она предпочитала просто игнорировать сказанное. Как сейчас.

Ты должна выехать.

У этих слов есть только один смысл. Все ясно. Такова реальность.

Впрочем, в мире Эллинор нет постоянной непреложной реальности. Она способна преобразовывать факты, как ей хочется. Он слишком много раз позволял ей уклоняться. Хватит. На этот раз ей придется слушать. Он дал волю досаде и раздражению, встал из-за стола и направился к ванной. Распахнул дверь – Эллинор никогда не запиралась – и встал на пороге. Их взгляды встретились в зеркале.

– Ты не хочешь знать, где я в четверг провел ночь?

Эллинор продолжала чистить зубы, но ее взгляд в зеркале давал четкий ответ.

Нет, она не хочет.

– Хочешь знать, почему я не пришел домой?

Эллинор сплюнула в раковину, поставила зубную щетку в пластиковый стаканчик на полочке и вытерлась одним из полосатых махровых полотенец, которые принесла домой с работы.

– У тебя наверняка имелись свои причины, – сказала она, протискиваясь мимо Себастиана в прихожую.

– Да, причину звали Гунилла, ей сорок семь лет, она медсестра.

– Я тебе не верю.

– Почему?

– Ты бы не смог так со мной поступить.

– А вот смог.

Эллинор покачала головой, натягивая пальто.

– Нет, не смог бы. Ведь это означало бы, что ты хотел меня обидеть, а зачем тебе это?

Себастиан смотрел на нее, она наклонилась и принялась натягивать сапоги быстрыми, судорожными движениями. Блестящее голенище выскользнуло у нее из рук. Пришлось начинать сначала. Еще более судорожно. Словно она боролась, чтобы не потерять контроль. Себастиан почувствовал, как раздражение стихает и на его место рвется что-то вроде сострадания. Он попытался противиться этому чувству. Необходимо проявить решительность. Тем не менее он, к своему разочарованию, услышал, что его голос приобрел более мягкий тон.

– Я не хочу тебя обижать. Я хочу только, чтобы ты поняла, что мы больше не можем жить вместе.

– Почему?

– Это было ошибкой, тебе не следовало сюда переезжать. Это моя ошибка, я чувствовал что-то вроде, не знаю, чего… вины. Какое-то время я думал, что мне этого хочется, но ошибся.

Впервые с тех пор, как они вышли в прихожую, Эллинор подняла взгляд и посмотрела ему в глаза.

– Разве у нас не было все хорошо?

– У нас ничего не было.

Эллинор промолчала. Себастиану показалось, что у нее в глазах появились слезы. Неужели он близок к цели? Невзирая на то, что пришлось развивать свою мысль больше, чем он собирался. В таком случае наконец-то. Теперь надо не дать ей шанса истолковать или понять превратно. Вдолбить суть.

– Ты у меня как домработница, которую я трахаю. Ты меня не интересуешь, а я вызываю у тебя настолько сильные эмоции, что это даже нездоро́во.

Эллинор не ответила, но Себастиан заметил небольшую перемену: ее взгляд чуть-чуть ожесточился. Глаза сверкнули так, как ему прежде видеть не доводилось. У него возникло ощущение, что кто-то другой уже когда-то называл ее больной. Возможно, называло несколько человек несколько раз. Совершенно очевидно, ей это не понравилось.

– Поговорим об этом вечером.

Такие твердые нотки в ее голосе ему раньше тоже слышать не доводилось. Она в виде исключения услышала. Теперь только не ослаблять хватку.

– Нет, разговаривать нам незачем. Все просто. Ты должна выехать. Тебе вообще не следовало ко мне переезжать.

– Я уже сказала, увидимся вечером.

Эллинор открыла дверь и удалилась. Никакого поцелуя перед уходом – уже что-то. Впрочем, битва еще далеко не выиграна. Если Себастиан ее хорошо знает, то вечером она придет домой с подарком в знак примирения, приготовит потрясающий ужин и попросит прощения за то, что они ссорились, – какая глупость. Она захочет заняться любовью и все забыть.

Не исключено, что у нее получится. Ей каким-то образом всегда удавалось преодолевать его сопротивление. Надо просто-напросто не давать ей шанса.

Эллинор переехала к нему с обычным маленьким чемоданчиком на колесах. Конечно, она несколько раз ездила к себе в квартиру и привозила необходимые ей мелочи, но в целом ее вещей в квартире Себастиана было совсем немного. Черного чемоданчика и бумажного пакета должно хватить. Сейчас он все быстренько упакует.

Довольный своим планом, он пошел вглубь квартиры, но его остановил звонок мобильного телефона. Себастиан быстро ощупал карманы куртки и вытащил его. Посмотрел на дисплей. Он боялся, что звонит Эллинор, но это оказался Торкель. Себастиан удивился охватившему его ощущению надежды.

Его не разочаровали.

Шесть трупов. Стурульвон. Они вылетают в Эстерсунд через три часа.

Собирая вещи, он словно бы перенесся на пятнадцать лет назад. Быстро побросать в чемодан самое необходимое, не знать, сколько времени будешь отсутствовать, надеяться, что тебя ждет сложная задача. Он не задумывался об этом на протяжении многих, многих лет, а теперь, пока он сновал между шкафом и раскрытым на кровати чемоданом, его осенило.

Ему этого не хватало.

Он не только сможет применить свои знания. Он сможет применять их вместе с Ваньей. Кроме того, он отделался от Эллинор.

В настоящий момент все складывалось как нельзя лучше.


Утром Шибека встала рано. Разбудила любимых сыновей и подала им завтрак. Свежеиспеченный рохт – сладкий хлеб из пшеничной муки, йогурт и кардамон вместе с чаем со специями и тарелкой купленной ею на рынке кураги. Вдобавок к этому оба мальчика получили хлопья «Фростис» и молоко. Когда сыновья были маленькими, Шибека решила, что к завтраку на столе обязательно должна присутствовать и шведская еда, и оба, не колеблясь, выбрали хлопья «Фростис». Наверное, в основном потому, что они сладкие, кроме того, сыновьям, вероятно, понравился украшавший упаковку большой тигр. Шибека несколько раз пыталась предлагать им более полезные хлопья, но безуспешно.

У Мехрана сегодня спортивный день, его будут учить ориентированию, поэтому она упаковала ему в дорогу еду. Эйер с завистью наблюдал, как она укладывает в ранец Мехрама пластиковые контейнеры с кавурмой, оставшейся от вчерашнего дня. Он молниеносно поинтересовался, нельзя ли ему тоже взять с собой немного любимого тушеного блюда. Шибека улыбнулась ему. Как это типично для Эйера. Он никогда ничего не упустит, постоянно пытается получить от жизни больше. Мехран более серьезный, замкнутый и совсем не такой разговорчивый. Она покачала головой.

– Тебе тоже останется, но ты получишь блюдо на полдник, когда придешь домой.

Эйер, кивнув, вернулся к хлопьям. Шибека наблюдала, как они едят. Ее сыновья. Все выходные она промучилась. Рассказать ли им? Мехран уже такой большой, что ему, наверное, следовало бы знать и, возможно, даже пойти с ней. Говорить за нее. Защищать ее. Но ей этого не хотелось. Она хотела пощадить их. Поговорить с мужчиной самостоятельно. Девять лет назад такое даже не пришло бы ей в голову. Ее мир исключал для женщины возможность действовать так, как поступала сейчас она. В том, что она собиралась совершить, было нечто постыдное и в то же время очень освобождающее. Она гордилась собой, хотя где-то в желудке и пряталось чувство вины.

Мальчики уже собрались идти в школу. Они обычно шли туда вместе. Шибека поцеловала обоих в лоб и открыла дверь. Они побежали вниз по лестнице, а она осталась стоять в дверях, прислушиваясь к их шагам чуть дольше обычного. У нее действительно замечательные сыновья. Почтительные и вежливые, не то что у некоторых друзей, у кого столкновения между обычаями старой и новой стран приводили к конфликтам. Ей хотелось верить, что это ее заслуга. Она действительно старалась учить их брать лучшее из обеих культур. Это было нелегко. Но она старалась.

Шибека вернулась на кухню и допила остатки теплого чая. Взяла кусочек рохта – сладко и вкусно. Затем пошла в гардеробную и начала одеваться. Наряжаться она не собиралась, но в то же время хотела выглядеть солидно. Надо, чтобы он воспринял ее всерьез. Она решила надеть на голову черную шаль, чтобы скрыть волосы. Ведь у нее траур, хотя и прошло много времени. Взяв транспортную карточку, она вышла из дома.

Станция метро находится в десяти минутах ходьбы. Если она встретит кого-нибудь из знакомых, то скажет, что едет за покупками на рынок, и будет надеяться на то, что встреченный человек не захочет составить ей компанию. Она солжет. Но иногда без лжи не обойтись.

Голубая линия вела прямо к «Т-Сентрален», поэтому пересаживаться ей не требовалось. Поезд был полупустым. Шибека сообразила, что не сможет связаться с мужчиной, если не найдет кафе. Мобильного телефона у нее не было. Ей и в голову не приходило, что он ей может понадобиться. Дети имели каждый по телефону. Им они нужны. В Швеции вся молодежь ходит с мобильными. Может, ей следовало одолжить телефон у кого-нибудь из сыновей? Но это показалось бы странным, и они начали бы задавать вопросы – вопросы, на которые она не хотела отвечать. По крайней мере, сейчас. Собственно, она о многом не подумала. Была слишком зациклена на ожидании хоть какой-нибудь реакции. Поэтому сейчас, когда после стольких лет что-то наконец произошло, она оказалась к этому толком не готовой. Шибека решила, что если начатое дело получит продолжение, то она обязательно заведет собственный мобильный телефон. Кое-кому из ее подруг и прежде всего их мужьям это не понравится. Впрочем, им все равно не понравилось бы то, чем она занимается. Во всех отношениях.


– Хочешь, я тебя провожу?

Мю нажатием кнопки выключила мотор и повернулась к Билли, сидевшему на пассажирском месте. Они остановились перед четвертым терминалом аэропорта Арланда. Билли быстро взглянул на часы. До отправления самолета оставалось 45 минут.

– Нет, не надо. Здесь чертовски дорогая парковка.

– О’кей.

Билли отстегнул ремень безопасности, наклонился и поцеловал ее.

– Я позвоню, когда узнаю, на сколько я там застряну.

Мю кивнула. Билли открыл дверцу и вышел. Едва он успел обойти вокруг и забрать из багажника сумку, как услышал, что дверца с водительской стороны открылась и Мю вышла из машины.

– Когда ты вернешься… – начала она, направляясь к нему.

– Я не знаю.

– Что?

– Не знаю, когда вернусь, – пояснил Билли, закрывая багажник. – Я позвоню сразу, как выясню.

– Я не то имела в виду. – Мю подошла к нему. Она взялась за его расстегнутую куртку и встала вплотную. – Я сказала, когда ты вернешься.

– И?

– Как ты смотришь на то, чтобы сразу съехаться?

Билли мог бы с легкостью перечислить двадцать вещей, которые удивили бы его меньше, спроси она о них. Возможно, даже больше. Он понятия не имел, что отвечать, вместе с тем мучительно сознавая, что не ответить вообще, вероятно, хуже всего. Но как же поступить? Мысль о том, чтобы съехаться, ему даже в голову не приходила. Как давно они вместе? С конца июня, сколько это получается? Примерно три месяца. Не рановато ли? Можно ли так и ответить? Что-то сказать ведь все равно надо.

– Значит, не хочешь, – констатировала Мю, подтвердив, что он молчал слишком долго.

– Я просто немного удивился.

– Потому что мы не так давно друг друга знаем?

– Да, отчасти, и потом… – Он не закончил предложение. Что же сказать? Больше и лучше аргументов за последние десять секунд у него не появилось. – Или да, дело, пожалуй, в этом, – признался он.

– Но мы ведь любим друг друга и почти живем вместе, правда, по двум адресам.

Она права. Они с самого начала проводили друг у друга много времени, а сейчас дело обстоит именно так, как сказала Мю. Они более или менее живут вместе. Иногда у нее, чаще у него. Работал он в последнее время не слишком много – делать было особенно нечего, а перед тем он был отстранен. После того как он застрелил Эдварда Хинде, он стал объектом внутреннего расследования. У них расследовались все случаи, когда полицейские применяли оружие, особенно если это приводило к смертельному исходу. Несколько допросов и два визита к Хокану Перссону Риддарстольпе, психологу Главного полицейского управления, и на том все.

Билли осознал, что Мю смотрит на него несколько требовательно. Явно настал его черед что-нибудь сказать.

– Тогда мы будем жить у меня или?.. – выдавил он из себя.

– У тебя. У меня. Купим что-нибудь новое. Это можно обсуждать. Но надо, чтобы ты хотел.

– Да… Да, я хочу, – проговорил он. – Действительно, – добавил он, надеясь, что она больше прислушивается к словам, чем к сомнению, звучащему в его голосе.

– Отлично, тогда обсудим это, когда ты вернешься домой. Удачи! – Она приподнялась на цыпочки и поцеловала его. Он постоял позади машины, пока Мю садилась обратно, выруливала и отъезжала.

Он помахал ей. Она помахала в ответ.

Когда он переходил дорогу, на него загудело такси. Он присмотрелся и увидел на переднем сиденье Ванью.

Она помахала ему. Он помахал в ответ.

Остановился и подождал ее.

Ему пришла в голову странная мысль, что Ванья и Мю никогда раньше не находились так близко друг от друга. Каждая в своей машине в аэропорту. Они никогда не встречались. Теперь же он, возможно, съедется с Мю, а его ближайшая коллега и, пожалуй, лучший друг – или, по крайней мере, бывшая когда-то его лучшим другом – с ней даже не знакома. Разве это не признак того, что съезжаться рановато? Или он просто боялся их знакомить? Неужели именно поэтому ему не захотелось, чтобы Мю пошла с ним в здание аэропорта? Он был почти уверен, что Мю Ванье не понравится, и существовал большой риск, что чувства окажутся взаимными.

Проблема.

Впрочем, она, вероятно, решится сама собой. Ванья собирается в США. В том, что она отхватит одно из трех мест, Билли почти не сомневался. Сам он документы не подавал. Он убеждал себя, что не стал подавать, потому что не хочет жить три года за границей, что это не совсем его, и что ему – если он вообще соберется учиться дальше – надо делать ставку на нечто другое. Более техническое. Ближе к его сфере.

Однако это было лишь частью правды. В глубине души Билли знал, что одна из причин, почему он даже не предпринял попытки, заключается в том, что он не был уверен, как среагирует, если Ванья пройдет, а он нет.

– Привет, какой у тебя задумчивый вид, – сказала Ванья, подходя и обнимая его.

– Да нет…

В последние месяцы они почти не виделись, поскольку сперва его отстранили, потом отдел работал в режиме ожидания, и Ванья усиленно готовилась к тестам ФБР. Он почувствовал, что соскучился по ней.

– Как ты добирался?

– Меня привезла Мю.

– Ага, значит, по-прежнему Мю?

Ему только показалось или в ее голосе присутствовала капелька разочарования?

– Да.

– Здорово.

Она не поинтересовалась, когда он их познакомит.

Он не стал об этом заговаривать.

Они двинулись к терминалу.


Билли и Ванья вошли в здание и возле табло с расписанием прибытия и отправления самолетов увидели Торкеля с Урсулой. Рядом с ними стояла какая-то женщина. Молодая, лет двадцати пяти. Высокая, выше Ваньи, за 180. Длинные каштановые волосы собраны в простой хвост, узкое, продолговатое лицо, ярко-голубые, живые глаза, которые обратились к Билли и Ванье, когда Торкель поднял руку и помахал им. После приветствий и объятий Торкель повернулся к высокой женщине, которая, улыбаясь, стояла чуть в стороне.

– Это Йеннифер, о которой я говорил. Она полетит с нами.

Ванья протянула руку.

– Привет. Ванья.

– Йеннифер. Мы уже виделись.

– Да, правда?

– Да, в гравиевом карьере, в Бру. Я обнаружила сгоревшую машину, которая вас заинтересовала.

Ну, конечно. Ванья мысленно кивнула. Она не вспомнила Йеннифер, отчасти потому, что та была просто полицейским, докладывавшим им о ситуации в течение секунд тридцати, а отчасти потому, что Ванья усиленно пыталась забыть тот день. Тогда было невыносимо жарко, она мучилась похмельем, злилась и заявила Билли, что как полицейский она лучше него, что чуть не испортило их отношения и не раскололо группу. Потом они об этом поговорили – она и Билли. Начистоту. Но порой у Ваньи все-таки возникало ощущение, что они так и не вернулись к тем отношениям, которые у них были до этого дня в гравиевом карьере Бру.

– Вы нашли мальчика? – поинтересовался Билли, когда тоже пожал руку новенькой.

– Ты о чем?

– Вы разве не искали пропавшего мальчика, когда ты обнаружила машину?

– Да. Лукаса Рюда. Нашли. Он отправился в маленький поход и заблудился.

Йеннифер улыбнулась Билли. Вот человек, который в отличие от Ваньи помнит и ее, и что она делала, когда они виделись. Человек, который обратил на нее внимание. Билли улыбнулся в ответ.

Ванья отступила на шаг.

Когда Торкель рассказал, что собирается взять с собой новенькую, потенциального заместителя, Ванья не предполагала, что та окажется настолько молоденькой. Когда она улыбается, то выглядит еще моложе, отметила Ванья. Исчезают чуть суровые черточки вокруг глаз, и она производит более расслабленное впечатление. Неужели такая молодая и неопытная девушка действительно может ее заменить? Как Торкель себе это представляет?

Неужели ее роль в команде так невелика?

Разумеется, нет.

Но она собирается в США. Поэтому Йеннифер здесь. На самом деле Ванья радовалась, что Торкель уже подобрал заместителя. Это свидетельствовало о том, что он уверен в ее победе. Что ему надо заботиться о своих подопечных. По правде говоря, когда Ванья попала к Торкелю, она тоже была довольно молодой и неопытной. Хотя не столь молодой.

Из раздумий ее вырвала брошенная Урсулой фраза:

– Ну вот, спокойствию конец.

Ванья повернулась к дверям и увидела, что к ним направляется Себастиан с радостной и немного самодовольной улыбкой на губах. С улыбкой, которая несколько недель назад вывела бы ее из себя, но которую теперь она просто отметила.

– Насколько я понимаю, вы ждете меня, – сказал он, поставил чемодан и обнял Ванью. – Приятно тебя снова видеть.

– Мне тоже.

Билли смотрел на них во все глаза. Он никак не мог до конца разобраться в их отношениях. Хотя нет, одно ему было ясно: Ванья приняла Себастиана после того, как тот предложил Хинде взять его в заложники вместо нее. Это Билли понять мог.

Но существовало еще кое-что другое.

Эдвард Хинде приказывал убивать только женщин, которые вступали с Себастианом в сексуальные отношения. А Билли обнаружил, что мать Ваньи присутствовала в списке потенциальных жертв. Значит, Себастиан, несомненно, когда-то спал с Анной Эрикссон. Находясь под следствием, Билли немного покопался в этом, но особенно далеко не продвинулся. Было в принципе невозможно узнать, где и когда это в таком случае происходило, и под конец он почувствовал, что копается в грязном белье, пытаясь разузнать побольше о сексуальной жизни матери своей коллеги. Если Анна Эрикссон изменяет или изменила мужу с Себастианом, едва ли его дело в этом разбираться. Конечно, его немного занимал вопрос, так же ли по-дружески, как сейчас, Ванья стала бы относиться к Себастиану, узнай она об этом, но Билли не собирался ей ничего рассказывать. Ему не хотелось снова рисковать уже слегка подпорченной дружбой с Ваньей.

– Извините, что опоздал, – покончив с приветствиями, сказал Себастиан. – Я ждал слесаря по замкам.

– Неужели ты захлопнул дверь и не мог попасть в квартиру? – поинтересовалась Урсула, и Себастиану показалось, что она улыбается с некоторой надеждой.

– Нет. – Он снова повернулся к Йеннифер с теплой улыбкой. – Значит, тебя зовут Йеннифер?

– Да. Хольмгрен.

Коротко кивнув, Себастиан повторил ее имя. Торкель увидел, как Урсула закатила глаза, и обратился к Себастиану.

– Можно с тобой немного поговорить?

Не дожидаясь ответа, он взял Себастиана под руку и оттащил его шагов на десять в сторону.

– Я запрещаю тебе с ней спать, – тихо, но очень отчетливо сказал он, когда они оказались вне пределов слышимости.

Себастиан быстро взглянул через плечо Торкеля на остальную компанию. Йеннифер разговаривала с Билли. Урсула с неприязнью посмотрела Себастиану в глаза. Вероятно, вычислила, что говорит Торкель. Себастиан улыбнулся ей.

– Думаешь, она захочет со мной спать? – спросил он, переводя взгляд обратно на Торкеля.

– Нет, не думаю, но ты обладаешь странным талантом заманивать женщин в постель, а тут не смей даже пытаться.

– О’кей.

Торкель умолк. Встретился с Себастианом взглядом. О’кей? Сходу? Слишком легко.

У него внезапно возникло ощущение, что он, возможно, только усугубил ситуацию. Если говоришь Себастиану, что он должен делать, то он чаще всего делает прямо противоположное. Себастиан не в силах позволить кому-либо собой командовать. Может, от того, что Торкель ему запретил, Йеннифер стала его интересовать еще больше?

Риск существует.

Даже вполне вероятно, что так и есть.

– Я не шучу, – выразительно сказал он. – Я тебя сразу выставлю.

Торкель продолжал смотреть ему в глаза. Он надеялся, что радость Себастиана от того, что его снова пригласили, перевесит его потребность действовать вопреки.

– Я понимаю. Ничего не будет.

– Ладно. Хорошо.

Торкель развернулся, чтобы вернуться к остальным. Себастиан двинулся следом.

– Кстати, почему она с нами?

– Она, возможно, заменит Ванью.

Себастиан остановился как вкопанный и схватил Торкеля за руку. Чересчур крепко, чересчур резко. Он сразу выпустил руку, как только Торкель с недоумением обернулся.

– Почему? – Себастиан изо всех сил старался не проявить слишком большого удивления и заинтересованности. – С какой стати, куда денется Ванья?

– Она подала документы на учебу в ФБР.

Слова Себастиан услышал, понял, что они, собственно, означают, но не мог толком их осознать. Не хотел.

– В США? – Только и смог он выдавить.

– ФБР обычно находится именно там, да.

– Надолго? Когда же? – Себастиан чувствовал, что у него пересохло в горле. Ему показалось, что его слова прозвучали просто слабым хрипом. Наверное, потому что у него шумело в ушах. Торкель, похоже, не среагировал.

– Учеба?

– Да.

– На три года. Начинается в январе.

Торкель пошел к остальным. Себастиан остался стоять на месте. Его словно бы заклинило.

Три года.

Три года без нее.

Когда он наконец сумел с ней сблизиться.

Он услышал свое имя. Снова. Увидел, как остальные остановились на полпути к лестнице, ведущей к контролю безопасности. Они интересовались, собирается ли он лететь. Он двинулся вперед. Взял чемодан. Телом – на пути в Йемтланд, мыслями – в каком-то совершенно другом месте.


Леннарт Стрид выскочил из такси возле универмага «Оленс», напротив кафе «Болеро». Он на пять минут опаздывал и опрометью бросился к переходу, где светофор уже переключался на зеленый. Кто-то из автомобилистов сердито загудел, но он, даже не взглянув на него, побежал прямо к кафе, открыл тяжелую дверь и вошел. Внутри сладко пахло венскими булочками и молоком для кофе. Он стал оглядывать просторный зал: посетителей оказалось больше, чем он предполагал. Ей, по всей видимости, где-то между тридцатью пятью и сорока пятью. У нее два сына-подростка – вот, собственно, все, что ему известно. Чуть поодаль со своего места поднялась и посмотрела на него женщина с черной шалью на голове. Робко сделала несколько шагов вперед. Тонкие руки и ноги, темные глаза и более смуглая, чем у большинства окружающих, кожа. Это должна быть она. Она выбрала столик немного в стороне от остальных посетителей, в углу, откуда ее почти не было видно.

– Шибека?

Она слабо кивнула в ответ. Он подошел. Протянул руку.

– Здравствуйте, я Леннарт.

Она опять кивнула. Он видел, что ей явно неловко стоять в центре зала. Наверняка нервничает, заподозрил он. Ничего особенно странного. При встрече с ним большинство начинало нервничать.

– Приятно познакомиться. Не возражаете, если мы посидим здесь?

– Не возражаю, – впервые ответила она.

Вроде бы, теперь она говорила с мешьшим акцентом, чем ему показалось по телефону и у нее стал немного более расслабленный вид, будто волнение слегка отпустило, когда она услышала собственный голос.

– Хотите кофе?

– Чай, пожалуйста.

Хотя она почти не смотрела ему в глаза, она производила впечатление более сильной, чем он себе представлял. Во время разговора по телефону у него возник образ более подавленной женщины. Он пошел к кассе и купил чай, обычный кофе и две булочки с корицей. Ожидая заказа, он смотрел на нее. Она опять казалась напряженной. Руки на коленях, взгляд устремлен в пол. Получив кофе и чай, он вернулся к ней. Уселся напротив и протянул ей чашку. Решил сразу перейти к делу.

– Вы нервничаете? Не надо.

– Это немного необычно.

– Я понимаю, но все просто. Я задам несколько вопросов о вашем муже, а вы постараетесь ответить. Все, что вы скажете, останется между нами.

Она кивнула и, не отрывая взгляда от стола, решилась выпить глоток чаю. Леннарт вынул блокнот. Щелкнул шариковой ручкой. Некоторые его коллеги записывали все интервью на диктофон, но он предпочитал блокнот и ручку. Диктофон мог заставить людей больше нервничать. Он решительно отнимал у них возможность утверждать, что их неверно процитировали, поэтому Леннарту казалось, что они начинают осторожничать, цензурировать свои высказывания. Этого ему не хотелось. Надо было составить представление о Шибеке и потенциале ее истории. Оценить достоверность ее слов и решить, стоит ли заниматься исчезновением ее мужа или это тупик. В этом году Леннарт уже попадал в ряд тупиков, и новых ему не хотелось.

– Начнем с вас, – сказал он, поднося ручку к блокноту. – Вы с мужем приехали в Швецию в конце 2001 года?

– Да. Дети тоже. Им тогда было два и четыре.

– Из Афганистана?

Шибека посмотрела на него. Как легко у него получается. Будто они сели в самолет и несколько часов спустя приземлились в Швеции. Ее мысли на секунду перенеслись в лагерь в Пакистане, куда они бежали сперва. Повсюду вонь, толчея и детский плач. Палатки, ледяные ночью и душные днем. Хамид, убеждавший ее в необходимости оттуда выбираться. Двигаться дальше. Мужчины, которым они заплатили, чтобы те довезли их до Ирана. Жуткая поездка на грузовике через горы и каменные пустыни. Слившиеся воедино дни и недели. Единственное, что она помнила, – как сидит, притиснутая к водительской кабине, держа в объятиях Эйера и Мехрана. Боли в руках от того, что она так долго прижимала к себе сыновей, – вот, собственно, ее единственное воспоминание о бегстве. Остальное – неразбериха из разных картинок. Но болей ей не забыть никогда. Она слегка вытянула руки, чтобы убедиться в том, что они больше не вернутся.

– Да. Но сначала мы приехали в Грецию. Добрались до Греции.

– Значит, вы хотите сказать, что первой страной-убежищем была Греция?

Страна-убежище. Какое слово. Одно из первых, которые она выучила по-шведски. Это первая страна в ЕС, до которой ты добрался, и первая же, куда тебя высылают перед отправкой домой.

– Но потом вы приехали в Швецию? – не получив ответа, продолжил Леннарт.

Шибека кивнула.

– У нас были здесь друзья и родственники. Поэтому Хамид хотел сюда.

– Но политическое убежище вам не предоставили?

– Сначала нет. Было много проблем.

Она замолчала. Леннарт немного наклонился вперед. Уже сейчас может решиться, надо ли ему просто поблагодарить собеседницу и попрощаться или все-таки нет.

– Хамид, наверное, так и не получил убежище? А вам и детям его предоставили только через несколько лет. После исчезновения мужа?

Шибека вздохнула, она уже знала, к чему идет разговор. К чему он идет каждый раз. К тому, что всегда говорили шведы в органах власти. Как она от этого устала.

– Он исчез не потому, что ему не разрешили бы остаться. И не для того, чтобы нам разрешили остаться. – Шибека повысила голос и впервые за время разговора посмотрела Леннарту в глаза. – Вы всегда говорите, что он исчез поэтому. Но это неправда!

Леннарт рассматривал ее. Немного робкая и задумчивая женщина исчезла. Ее глаза излучали силу. Леннарту показалось, что он видит силу ее характера, и ему вдруг стала понятной ее многолетняя борьба за мужа. Перед ним сидела женщина, которая никогда не сдается, невзирая на сопротивление.

– Я этого не говорю. Но полиция и Государственное миграционное управление утверждают, что Хамид исчез после встречи в Государственном миграционном управлении, где он узнал, что вас, скорее всего, отправят обратно.

Шибека почувствовала, что должна протестовать. Изо всех сил. Она покачала головой и сжала кулаки.

– Они не знают Хамида. Он никогда бы не оставил нас, никогда бы не допустил, чтобы его дети росли без отца. Никогда. Произошло что-то другое.

Шибека почти с мольбой смотрела на мужчину напротив, который, немного помолчав, перестал записывать и взглянул на нее с искренним любопытством.

– Что же, вы думаете, произошло?

– Не знаю.

– Но вы считаете, что это связано с тем мужчиной? С тем, что пришел через неделю после исчезновения Хамида?

– Да.

– Вы подумали, что он полицейский?

– Он разговаривал как полицейский. Но формы на нем не было.

– Имени он не сообщил?

Шибека посмотрела на него вопросительно.

– Сообщил?

– М-м, он не сказал, как его зовут?

– Нет.

– Значит, вы не представляете, откуда он был?

Она покачала головой.

– Он спрашивал как полицейский.

– О чем он спрашивал?

Шибека задумалась. С чего начать? Вопросов было так много. Все крутились вокруг Хамида и его кузена. Она посмотрела на сидящего перед ней мужчину и поняла, что от ее слов сейчас многое зависит. Необходимо, чтобы он понял, что приходивший к ней домой швед в темной куртке имеет какое-то значение. Что он важен. Он что-то искал. Что-то, чего она не могла ему дать, даже если бы хотела.

– Он спрашивал в основном о Хамиде, – медленно проговорила она. – И о Саиде, его кузене. Говорили ли они, куда собираются, взяли ли что-нибудь с собой, встречались ли с кем-нибудь перед тем, ездили ли они куда-нибудь в предыдущие недели и еще… еще…

Она остановилась посреди предложения. Ее мысли постоянно возвращались к тому второму. Он и швед в темной куртке каким-то образом связаны с исчезновением Хамида. В этом она не сомневалась.

– Еще об Иосифе.

Леннарт взял ручку и записал имя.

– Кто это?

– Не знаю. Он знал Саида.

– А Саид исчез одновременно с вашим мужем?

Она кивнула.

– Саид довольно много встречался с Иосифом. Хамиду он не нравился. Так он мне говорил.

– Но вы никогда с этим Иосифом не встречались и больше ничего о нем не слышали?

– Ничего. Я пыталась, но так его и не нашла.

Леннарта вдруг охватили сомнения. Женщина перед ним вызывала доверие. Он не видел никаких причин, зачем бы ей лгать. Она в течение долгого времени пытается выяснить, что случилось с мужем. Дольше, чем пытаются, если на самом деле знают ответ. Но хоть она и не знает, что произошло, не факт, что это дело окажется интересным для него и для редакции. Причин исчезновения может быть множество. Они могут быть печальными и трагическими для семьи, но не представлять ценности для программы с журналистскими расследованиями или для телезрителей.

Вместе с тем что-то в сидящей напротив женщине его привлекало. Что-то в этой истории не давало ему покоя. Не в рассказе женщины, ему он верил. А в реакции властных структур. Не столько в том, что они сказали, сколько в том, о чем они умолчали. Небольшое исследование, которое он провел после получения письма, не не дало особенных результатов, напротив. Начал он со звонка в Государственное миграционное управление, и его, как обычно, соединяли с рядом делопроизводителей, прежде чем он нашел нужных людей. Ему подтвердили, что Хамид пропал через несколько дней после встречи с ними и что они подозревают, что он просто скрывается. Никаких свежих сведений у них не имелось, последняя запись гласила, что они ждут полицейского расследования. Запись была занесена в августе 2003 года. С тех пор ничего не произошло, кроме того, что жена Хамида Шибека Хан и двое ее сыновей, Эйер и Мехран, в 2006 году получили вид на жительство. После этого Леннарт позвонил в полицию. Ему рассказали, что следствие пришло к заключению, что мужчина, по всей видимости, исчез в связи с предстоящей депортацией, а от дальнейших комментариев отказались. Леннарта заинтересовало, почему. Ему удалось узнать, что дело имеет гриф секретности. Именно по этой причине Леннарт Стрид и сидел сейчас с Шибекой. Он не мог припомнить, чтобы уклонение от депортации когда-либо раньше снабжали грифом секретности.

Далее имелась история о Саиде Балхи, кузене Хамида, пропавшем одновременно с ним. Он приехал несколькими годами раньше и еще в 2000 году получил вид на жительство. Держал магазинчик на площади Фридхемсплан, где Хамид иногда подрабатывал. В ночь исчезновения в 2003 году Саид позвонил домой и сказал, что выезжает. Они закрыли магазин, заперли помещение и потом просто пропали. Жена Саида через несколько месяцев ждала первого ребенка. Исчезать у него не было никаких причин. Вообще. Что-то в этой истории не сходилось. Леннарт чувствовал это все сильнее.

Он решил положиться на свой инстинкт. Хотя это потребует от редакции времени и ресурсов, изучить дело поподробнее не повредит.

– Шибека, мы возьмем эту историю в работу. Я ничего не обещаю. Но мы, по крайней мере, начнем.

Шибека просияла. Она подскочила и чуть не разлила свой чай.

– Спасибо! Большое спасибо!

Видя ее неподдельную радость, Леннарт не смог сдержать улыбки.

– Но помните, – сказал он. – Я ничего не обещаю.

– Я знаю. Знаю, но я так долго ждала этого.

Шибека успокоилась, осознала, что большинство посетителей смотрит на нее, и снова села, но радость продолжала бурлить у нее внутри и не давала ей сидеть спокойно.

– О’кей, нам предстоит много работы, – продолжил Леннарт. – Мне нужен список всех ваших родственников и друзей, которые могут что-нибудь знать. Мне потребуются копии всех писем, которые вы посылали, и доверенность от вас, чтобы я мог заказать весь материал из органов власти. Потом нам надо будет сесть и обстоятельно обсудить все, что вы помните про то время, когда он исчез. Вы справитесь?

Он произнес много слов и очень быстро. Она уловила не все, но последний вопрос поняла. На него ответ она знала.

– Я справлюсь со всем, – сказала она, глядя ему в глаза, и Леннарт инстинктивно почувствовал, что это правда.


Самолет взлетел вовремя, и предполагалось, что он совершит посадку на десять минут раньше времени, указанного в расписании. Сидевший около прохода Себастиан эту информацию не уловил. Правила безопасности на борту он тоже пропустил мимо ушей. Не имел никакого представления о расчетной продолжительности полета и о погоде в Эстерсунде. Он отмахнулся от предложенных стюардессой горячих напитков и ролла с ростбифом.

Ванья уезжает на три года.

Он не мог выбросить это из головы. Это не может быть правдой. Не должно. Что делать? Он не знал, что лучше предпринять.

Поехать вместе с ней?

Или хотя бы вслед за ней?

В Стокгольме и Швеции его ничто не держит. Только Ванья. Ему хотелось находиться там же, где она. Но он понимал, что это невозможно. Поехать следом за ней в США? Она решит, что он сошел с ума. Это действительно безумие. Она с полным основанием снова начнет его избегать. Не доверять ему. Ненавидеть его. Такого допустить нельзя.

Ванья шла в его сторону от туалета, расположенного в носу самолета. Когда она поравнялась с ним, Себастиан легонько коснулся ее руки. Она остановилась.

– Я слышал, ты подала документы на учебу в ФБР?

– Да.

На мгновение Себастиан задумался, не сказать ли, что он думает. Откровенно попросить ее не ездить. Но подкрепить эту просьбу ему нечем. Он не сможет ответить на ее неизбежный вопрос: «Почему?»

– Как далеко ты продвинулась? – поинтересовался он с зарождающейся надеждой, что ей предстоит еще многое. Несколько трудных экзаменов. Сложных тестов, с которыми она, возможно, не справится.

– Я сдала оружие, физподготовку и письменные тесты, а в выходные встречалась с этим Перссоном Риддарстольпе для психологической оценки.

– Риддарстольпе идиот, – почти автоматически вырвалось у Себастиана.

– Я знаю, что ты так считаешь.

– Я не просто считаю. Он действительно идиот. Это такой же факт, как то, что Земля круглая.

Ванья улыбнулась ему.

Он любил эту улыбку.

– В любом случае, думаю, все прошло хорошо. Он даст оценку, и тогда, насколько я понимаю, остается только несколько ролевых игр.

Разумеется, прошло хорошо. Малюсенькая надежда, которую позволил себе питать Себастиан, сжалась и умерла. Разумеется, она выдержала все испытания. Разумеется, ее примут.

Она – самая лучшая.

Она – его дочь.

– Торкель думает, что я все пройду, – продолжила Ванья. – Поэтому он взял с собой Йеннифер.

– Да, он говорил.

Ванья продолжала стоять в проходе, похоже, ожидая чего-то еще.

Например, «поздравляю».

Или «удачи!».

Но ничего не последовало.


Начальник областной полиции Хедвиг Хедман ждала их в зале прибытия. Она поздоровалась и попросила прощения за то, что не смогла организовать им погоду получше. Получив багаж, они быстро проследовали за ней к ожидавшему их минивэну. Они покинули аэропорт и поехали вдоль озера Стуршён, пока не добрались до шоссе Е14.

По пути к Стурульвон Хедвиг рассказала им то немногое, что ей было известно. Одна горная туристка вышла на выступ, который, вероятно, подмыло дождем. Часть выступа оторвалась и обнажила скелет. Прибывшие на место полицейские начали раскапывать вокруг обнаруженных останков и наткнулись еще на один череп. Когда они все закончили, оказалось, что там было шесть трупов. Хедвиг просмотрела все возможные регистры и архивы, не найдя за последние пятьдесят лет никаких заявлений об исчезновении компании из шести человек.

– Вам известно, сколько времени они там пролежали? – поинтересовался Торкель.

– Нет, они все оставлены на месте, в горах. Мы не начинали их исследовать. Ждали вас.

Урсула одобрительно кивнула. Слишком многие областные полицейские хотели показать свои способности. К чему-нибудь прийти до приезда Госкомиссии. Здесь, похоже, мыслят по-другому. Правильно мыслят, по мнению Урсулы. Поняв, что дело, наверное, слишком сложное, вызвали подкрепление сразу, а не когда зашли в тупик.

– Вам известно, как они умерли? – спросила она, встретившись с Хедвиг взглядом в зеркале заднего вида.

– Многое указывает на то, что их застрелили. Но полная уверенность появится, только когда мы их исследуем.

Йеннифер сидела в самом конце, рядом с Билли, и просто наслаждалась. У нее прямо не укладывалось в голове, как это ей так повезло. Она в минивэне вместе с Госкомиссией по расследованию убийств. Обнаружено шесть тел. Застреленных. Похороненных в горах. Это не то что стоять и контролировать скорость и разнимать пьяные драки в пятницу вечером. Ради этого она и стала полицейским. Убийцы. Версии. Сложное расследование. Погоня и напряжение. У нее внутри все клокотало. Ей хотелось поделиться новостью со всеми.

Йеннифер Хольмгрен, Госкомиссия.

Ей с трудом удавалось усидеть на месте. Билли обернулся к ней. Йеннифер знала, что улыбается, но ничего не могла поделать.

– Чему ты так радуешься?

– Я просто безумно рада, что я здесь, – ответила она как есть.

Ванья покосилась назад, на свою заместительницу. Она прямо-таки ждала, что Йеннифер закончит словами «с тобой, Билли». Они, казалось, моментально нашли друг друга. Сидели рядом в самолете, смеялись, разговаривали о твиттер-аккаунтах, на которые были подписаны, и о прочих ничуть не интересовавших Ванью вещах. Всего за несколько часов Йеннифер заставила ее почувствовать себя старой. Она опять устремила взгляд вперед. Надо все-таки взять себя в руки. Она ведь покидает группу, и, наверное, просто здорово, что Билли хорошо общается с ее заместительницей. Она не ревнует, но… это ее место. Йеннифер займет ее место. Конечно, она оставляет его по собственному желанию, но все-таки. Впервые с тех пор, как она начала эту историю с ФБР, она почувствовала, что не только куда-то отправляется, но и что-то покидает. Что-то хорошее.


Они повернули налево в местечке Энафорс. Направо перед Хандёлем. Оказались в долине, где по обеим сторонам дороги под дождем возвышались расцвеченные теплыми осенними красками горы. Дорога стала еще уже. Но вдруг перед ними распростерлась большая парковка: они у цели. Большой продолговатый дом, от которого во все стороны расходились пристройки. Одна короткая стена заканчивалась каким-то восьмиугольным, немного напоминающим силосную башню отростком. Повсюду серые крыши. На первый взгляд казалось, будто дом на восемьдесят процентов состоит из крыш. Себастиан совершенно не разбирался в архитектуре, но знал, когда что-то кажется ему уродливым. Этот дом был уродливым. Возможно, функциональным в качестве турбазы, но красивым он, черт возьми, не был.

Вся компания поспешила внутрь, где в рецепции ее встретили и приветствовали мужчина и женщина, представившиеся как Матс и Клара. Они выдали ключи, попутно обрисовав ситуацию на ближайшие дни. Оставаться в гостинице можно сколько угодно, хотя на самом деле она уже закрыта. В дневное время в гостинице будет находиться персонал, чтобы подготовить все к зиме. Кое-кто будет здесь жить, но в корпусе для персонала. Приедет повар, чтобы готовить ланч и ужин. Завтрак им придется брать на кухне. Возможно, появится несколько работников для проведения мелкого ремонта, но в таком случае только на день. Если им что-то понадобится или возникнут вопросы, Матс и Клара всегда к их услугам.

Было решено забросить вещи в комнаты, быстренько поесть и как можно скорее отправиться в горы, пока не стемнело. У Хедвиг имелось наготове две машины.

Оказавшись у себя в номере, Торкель положил чемодан на кровать и подошел к окну. Оттуда открывался вид на реку. Вода стояла высоко. Через стремнину вел навесной мост а за ним хорошо просматривалась протоптанная дорожка, по которой обычно направляются в горы проводящие тут отпуск туристы. Торкель был рад, что они здесь. По правде говоря, он связывал с этой поездкой определенные надежды. В первую очередь не профессиональные, а личные. Он надеялся, что они с Урсулой опять вернутся к прежним отношениям. Возможно, пойдут дальше. Они долго жили в соответствии с тремя правилами, установленными для них Урсулой:

Только на работе.

Дома никогда.

Никаких планов на будущее.

Этим простым правилам они следовали в течение нескольких лет, и получалось вполне нормально. Но затем ситуация изменилась. Урсула пришла к нему домой. Искала его общества. Хотела его. Дома. В Стокгольме. Он расценил это как нарушение двух из трех правил, и нарушила их Урсула. На его взгляд, это все усложнило. В те немногие разы, что они за последнее время виделись или разговаривали, у Торкеля возникло ощущение, что Урсула изменилась. Не сильно, не радикальным образом, а в мелочах, в деталях. Он думал, что, быть может, дело в том, что она опасается приближения к отмене и третьего правила тоже. Возможно, ее пугает мысль об общем будущем. Самому ему только этого и хотелось, но он понимал, что первому проявлять инициативу нельзя. Все, что они делали, происходило на условиях Урсулы. Всегда. Он стремился вперед, но сейчас у них появилась возможность для отступления.

Вернуться обратно.

Снова следовать правилам.

Тогда все, несомненно, стало бы проще. Он надеялся, что они смогут вернуться обратно и уже оттуда пойти дальше. Несколько ночей в гостинице вдали от ее мужа. Отступить, чтобы иметь возможность сделать шаг вперед.

Ему хотелось этого. Он на это надеялся.

Что думала Урсула, он, как обычно, не имел представления.


После обеда, состоявшего из супа-гуляша, хлеба, кофе и шоколадного бисквита, они собрались на улице перед турбазой. Дождь усилился. Когда они шли через висячий мост к ожидавшему их на другой стороне транспорту, лило буквально как из ведра. Себастиан ненавидел дождь. Хотя он обстоятельно оделся, всего через несколько минут он почувствовал, что все равно промок до нитки. Промок и замерз.

«Плохой погоды не бывает, бывает только плохая одежда».

Так могут говорить только чертовы фанатики природы с промытыми мозгами. Это плохая погода. Чисто объективно отвратная погода независимо от того, как ты одет. Себастиан задумался, не стоит ли повернуть обратно и подождать в гостинице. На самом деле ему не обязательно осматривать место находки. Но тут они уже подошли к машинам и укрытию от сырости. Он протиснулся мимо Йеннифер и запрыгнул в машину самым первым.

Примерно через полчаса они оказались на месте.

Над останками стояла большая белая палатка. Электроагрегаты с бензиновыми двигателями снабжали энергией прожекторы, установленные снаружи и внутри палатки для работы в начинающихся сумерках. Хедвиг подвела их к мужчине лет пятидесяти, который представился как Ян-Эрик Каск. Пожав всем руки, он двинулся по глиняной каше в сторону палатки.

– Одна туристка ступила на выступ, он обрушился, и в результате мы нашли их…

Он отогнул полог палатки, и Себастиан сразу бросился внутрь. За ним последовала Урсула. Торкель остановился у входа и осмотрелся.

– Мы все тут поместимся?

– Да, должны бы. Только не подходите близко к краю, а то тоже скатитесь вниз.

Торкель, Билли, Ванья и Йеннифер зашли в палатку. Внутри было душно и сыро. Влажный воздух пронизывали лучи прожекторов, как будто полицейские оказались в инсектарии для бабочек. Зайдя внутрь, все сразу расстегнули куртки.

В центре находился прямоугольный раскоп размером примерно два на пять метров и около метра в глубину. На дне ямы более или менее в ряд лежали шесть скелетов. Два из них были значительно короче остальных. У двоих вокруг костей истлевшими тряпками свисали остатки одежды. У самого дальнего от входа скелета рука уходила за край палатки, словно он проверял, продолжается дождь на улице или нет. Снизу доносилось бурление воды. Ян-Эрик вошел в палатку и сел перед могилой на корточки.

– Обвал произошел вон там, – сказал он, кивая на остатки выступа в другом конце. – Женщина потащила за собой кисть и предплечье. Они у нас лежат в ящике снаружи.

Урсула утвердительно кивнула. Она сняла крышку с объектива камеры, и тот, как она и предполагала, незамедлительно запотел. Отдав камеру Билли, Урсула натянула тонкие перчатки и присела на корточки возле могилы, напротив Яна-Эрика. Себастиан и остальные выстроились по краям палатки. Это по части Урсулы. Ее шоу. Они только зрители.

– Шесть скелетов в относительно хорошем состоянии. Их аккуратно расположили рядом друг с другом, не побросали кое-как.

Говорила она громко, в одинаковой степени давая объяснения самой себе, команде и Яну-Эрику.

– Это имеет какое-то значение? – тихо поинтересовалась Йеннифер, неуверенная, можно ли внутри палатки разговаривать.

Урсула быстро взглянула на Себастиана, словно разрешая ему ответить.

– Возможно. Это может указывать на то, что человек испытывает к жертвам определенное уважение. Или что он человек очень организованный и не слишком поддается эмоциям.

– Как вы их выкапывали? – спросила Урсула, обращаясь к Яну-Эрику.

– Мы привезли маленький экскаватор.

– Их зацепило копавшей машиной?

– Ну-у, да, возможно, кого-то коснулись…

Урсула наклонилась и молча подняла бедренную кость. Ее серо-коричневая поверхность казалась чуть ли не заплесневелой. Кое-где к ней пристали земля и глина. Посреди темного налета виднелась зарубка, где просвечивала светлая, почти белая костная ткань. Экскаватор не просто слегка коснулся скелетов. Увидеть, какие повреждения появились на костях совсем недавно, было, конечно, нетрудно, но, прояви они бо́льшую осторожность при раскопках, на подобное не пришлось бы тратить время и энергию. Урсула аккуратно вернула кость на место, мысленно взяв обратно все положительное, что подумала о полиции Йемтланда по дороге сюда.

Они оказались халтурщиками.

Она потянулась за камерой. Билли отдал ей аппарат. Ян-Эрик встал и повернулся к Торкелю.

– Сначала мы думали, что они старые. В смысле очень старые, – пояснил он. – Ведь здесь в горах поумирало много народу. Зимой 1718–1719 года тут насмерть замерзли более трех тысяч солдат Карла Двенадцатого. Случается, что мы до сих пор находим их останки. Нечасто, сейчас уже давненько не находили, но случается.

– Вы должны были сразу увидеть, что им не триста лет, – откликнулась Урсула, продолжая фотографировать содержимое могилы во всех мыслимых ракурсах. – У них у всех в головах пулевые отверстия.

– Мы же не могли сразу знать, что это пулевые отверстия.

Урсула с удивлением опустила камеру.

– А что бы это еще могло быть?

– Какое-нибудь круглое колющее оружие…

– Вы обнаруживаете шесть трупов с двумя круглыми отверстиями в черепах, и вам первым делом приходит в голову античное колющее оружие, а не пуля?

– Солдаты Карла ведь не из античности.

Урсула предпочла полностью проигнорировать последнее замечание. Она продолжила фотографировать.

– А много этих солдат разгуливало в гортексе? – Она опустила камеру и кивнула на два скелета, частично покрытых серо-желтыми остатками одежды.

– Этих двоих мы выкопали последними. Они лежат дальше всего от выступа. – В голосе Яна-Эрика слышалось напряжение от сдерживаемого гнева. Его терпению явно приходил конец.

Себастиан с интересом наблюдал. Урсула и раньше демонстрировала местным талантам свое превосходство, но это было жестоко даже для нее. Торкель тщательно следил за тем, чтобы они не схлестывались с местной полицией. Всегда. Это являлось одной из важных причин их столь успешной работы. Урсула это знала. Тем не менее она вправила несчастному мужику мозги.

Себастиан услышал, как стоящий рядом с ним Торкель кашлянул.

– Отдай камеру Билли, пусть он фотографирует дальше, а сама расскажи нам что мы тут видим. Пора ехать обратно.

Урсула остановилась и взглянула на Торкеля, который сделал маленький шаг вперед. Он спокойно посмотрел ей в глаза. Высказался он негромко, хорошо модулированным голосом, словно просил об одолжении, но маленький кивок в ее сторону четко давал понять, что это приказ. Себастиан даже слегка восхитился. Типично для Торкеля. Он прервал негативное развитие ситуации, Ян-Эрик наверняка посчитал, что Торкель встал на его сторону. Но, сославшись на вымышленную нехватку времени и необходимость услышать экспертизу, он не стал повышать голос и не смутил Урсулу. Билли шагнул вперед, и Урсула протянула ему камеру, а сама вновь присела перед могилой на корточки.

– Самое предварительное: четверо взрослых, двое детей. Исходя из костей таза, можно предположить, что двое из взрослых – женщины.

– Сколько времени они здесь пролежали?

– Трудно сказать. Влажно, почва глинистая, пористая, регулярно проливается дождями… Во всяком случае, более пяти лет. – Она встала и пошла вокруг могилы. – Двое, похоже, похоронены в одежде. Остальные двое взрослых и дети без нее.

– А не могла их одежда исчезнуть? – поинтересовалась Ванья. – Сгнить. Если была из другого, быстрее истлевающего материала.

– Возможно, но вокруг них не имеется никаких следов от одежды. Ни пуговиц, ни молний, ничего.

– А как ты думаешь, не могли эти четверо пролежать дольше тех двоих?

– Непохоже. Они все лежат на одном уровне. Одинаковые цветовые изменения у костей. Одинаковое расположение тел. Думаю, можно исходить из того, что их закапывали одновременно.

– Но зачем четверых раздевать, а двоих нет?

Урсула не ответила. Она опять присела на корточки и аккуратно повернула два черепа, оказавшихся немного в стороне.

– У тех четверых, что без одежды, отсутствуют зубы, – констатировала она. – Это не объясняется тем, что они, возможно, пролежали дольше.

– А из-за чего исчезают зубы?

Это опять спросила Йеннифер.

– В могиле? Они не исчезают. – Урсула встала. – Кто-то их предварительно выбил.

– Кто-то, кто хотел, чтобы их нельзя было идентифицировать? – поинтересовалась Йеннифер. Она почувствовала, как по спине пробежал холодок. Она ведь поступила в полицию, чтобы добавить в жизнь приключений и драматизма. Конечно, более рутинная работа тоже приносила известное удовлетворение, но мечтала-то она именно об этом. Искать, вычислять, обнаруживать, бросаться в бой, ловить. Она изо всех сил старалась не улыбнуться во весь рот, ее могли бы неправильно понять. Атмосфера в сырой палатке была подавленной и тяжелой.

– Это гипотеза, – кивнула в ответ на ее вопрос Урсула.

Себастиан бо́льшую часть времени промолчал. Теперь же он решил выйти из палатки. Ему захотелось на улицу. Внутри стало слишком душно. Трудно дышать. Даже дождь казался предпочтительнее.

Он отогнул полог и вышел. Дождь почти прекратился. С севера дул холодный ветер. Себастиан застегнул куртку и несколько раз глубоко вдохнул.

Шесть трупов. Двое детей. Судя по всему, казненных. В его времена Госкомиссия редко работала с убитыми детьми, хотя порой доводилось. Это всегда давалось им тяжелее других расследований. Убить ребенка решится далеко не каждый. Уже это говорило о том, что они имеют дело с очень специфическим преступником. А уж выбить им потом зубы…

Шесть человек, лежащих в могиле, явно не первые, кого он убил.

И не последние.

Себастиан был в этом уверен.


Леннарт расхаживал взад и вперед по открытому офисному пространству, представлявшему собой сердце «Журналистских расследований». Редакция сидела здесь уже более десяти лет и на сегодняшний день состояла из двадцати с лишним человек. Они теснились на втором этаже бетонного здания телецентра в одном из центральных районов Стокгольма. У их ближайших соседей – редакции культуры людей было меньше, а помещение больше, и некоторые имели даже такую роскошь, как собственный кабинет. У Леннарта раньше тоже был кабинет – до тех пор, пока два года назад их не возглавил Стуре Лильедаль, который первым делом велел снести все перегородки, чтобы «дать волю креативности и спонтанным идеям». По его словам, ему хотелось поощрить обмен информацией и сотрудничество, но Леннарт знал, что на самом деле ему просто требовалось втиснуть максимум сотрудников на минимальную площадь. Теперь все сидели в одной большой комнате за повернутыми друг к другу столами. Леннарт это ненавидел. Он хотел разговаривать по телефону и работать над текстами без постоянных помех. Когда он пожаловался, то услышал от Стуре, что он консервативен и должен развивать социальную компетентность. Сам Леннарт считал желание, чтобы тебя оставили в покое, вполне нормальным. Вдобавок ко всему, сам Стуре по-прежнему сидел в собственном кабинете, созданном из двух маленьких комнат. Он даже установил толстую стеклянную перегородку и новый конференц-стол, благодаря чему мог проводить все встречи обособленно и наблюдать за редакцией, имея возможность их не слышать. Такие слова, как «обмен информацией», «социальная компетентность» и «сотрудничество» явно относились не ко всем. Но ведь он начальник. А для них всегда существуют другие правила.

В данный момент Стуре беседовал с восходящей звездой Линдой Андерссон – талантливой тридцатилетней журналисткой, ранее работавшей в газете «Экспрессен». Эти двое, казалось, никогда не закончат, и Леннарт не понимал, чего ради встреча продолжается так долго. Когда он, запыхавшись, примчался обратно из кафе, то сразу попросил у Стуре разрешения поговорить с ним. Сказал, что получил важную информацию, и поинтересовался, найдется ли у Стуре для него время. Тот пообещал.

Чуть позже.

Не сейчас.

Сначала ему предстояло совещание за ланчем, затем встреча с директором программы, а после нее – просмотр программы, которая пойдет в эфир в следующую среду.

Но после этого, пожалуйста.

«После этого» в его кабинете оказалась Линда. Она перехватила Стуре, едва тот вернулся в редакцию, и они все еще разговаривали.

Леннарту вдруг очень захотелось покурить, и он быстро сунул в рот никотиновую жевательную резинку с искусственным фруктовым привкусом. Курить он бросил больше двух лет назад, но часто испытывал внезапную потребность в сигаретах, особенно в случае стресса или скуки. Сейчас в какой-то степени присутствовало и то и другое. Изначальная энергия, которую он ощущал после встречи с Шибекой, сменилась беспокойством. Он видел, как они смеются за стеклянной стенкой. Леннарт никогда не понимал Стуре. Когда тот ему не был нужен, он набрасывался на него, как ястреб, но как только с ним действительно требовалось поговорить, вечно повторялось одно и то же.

Чуть позже.

Не сейчас.

Леннарт устало сел за свой письменный стол. Взял наполовину остывший кофе и отпил глоток. Не слишком вкусно. Может, стоит проверить электронную почту, будет хоть какое-то занятие. Как только он включил компьютер, дверь у Стуре открылась. Похоже, они наконец закончили. Линда забрала их со Стуре кофейные чашки и сложила свои бумаги. Стуре, стоя у двери, вяло помахал Леннарту рукой. Наконец-то. Король дает согласие на аудиенцию. Леннарт кивнул в ответ, перелистал несколько бумаг, изображая занятость, встал и медленно двинулся в его сторону. Особого рвения ему изображать не хотелось, чтобы Стуре не подумал, будто он стоял в полной готовности и просто ждал. Нет, он тоже занятой человек. Очень занятой.

По дороге он выплюнул жевательную резинку. К сожалению, промахнулся мимо урны, и ему пришлось оборачиваться и наклоняться, чтобы ее поднять. Стуре следил за ним взглядом, и Леннарт ясно осознал, что вступление в королевские покои могло бы произойти немного более внушительно.


Начиналось все хорошо. Стуре Лильедаль сидел за столом напротив него и слушал с интересом. Даже ни разу не перебил. Леннарт, сам того не желая, испытывал гордость. Похоже, на этот раз он вышел на что-то стоящее. Когда он закончил представление материала, Стуре наклонился вперед, пристально глядя на него.

– Насколько нормально присваивать гриф секретности делам о депортации?

– Полицейский, с которым я разговаривал, раньше с таким не сталкивался. Во всяком случае, при работе с рутинными делами, – ответил он.

– Значит, мы имеем двух афганцев, исчезнувших в августе 2003 года, – подвел итог Стуре. – Полиция называет это уклонением от депортации. Но, по крайней мере, у одного из мужчин никаких причин исчезать не было. Как его зовут?

– Саид Балки. Он получил вид на жительство в 2001 году, и у него жена ждала ребенка.

Стуре подошел к большой белой доске, висевшей у него за спиной. Помимо стеклянной стенки, он сразу обзавелся этой доской и очень любил все на ней записывать красным маркером. Леннарт считал, что благодаря этому он чувствует, что держит ситуацию под контролем. Его записи, на его доске, чтобы все видели. Он нацарапал «Саид».

– Что еще нам известно о Саиде?

– Почти ничего. Только то, что рассказала Шибека. Он приходился Хамиду двоюродным братом. Владел магазином вместе с двумя кузенами жены. Я собирался в качестве следующего шага попытаться с ней поговорить.

– Ничего криминального?

– Я ничего такого не обнаружил.

Стуре кивнул.

– Ладно. Еще у нас есть Шилека… ее так зовут?

– Шибека. Это мой контакт. Я встречался только с ней.

– Но ее сведения производят достоверное впечатление?

– Весьма. Она хорошо говорит и пишет по-шведски. Я не представляю, зачем бы ей лгать. Она с 2003 года пытается узнать, что случилось с Хамидом.

– И по ее мнению, что-то не сходится. На чем она основывается?

– Говорит, что, с одной стороны, Хамид никогда бы не исчез, не предупредив ее, а с другой – есть еще этот мужчина, который приходил к ней домой через двенадцать дней после их исчезновения с вопросами о Хамиде.

– Она полагает, он был из полиции?

– Или, по крайней мере, из каких-то органов власти.

– Хотя был в штатском?

Леннарт кивнул.

– Расспрашивал о родне Хамида, его друзьях и обо всем прочем.

– А описать его получше она не в силах? – спросил Стуре со слегка скептическим видом.

– Нет. Швед, лет сорока. Она считает, что все шведы выглядят более или менее одинаково.

Прежде чем продолжить, Леннарт просмотрел свои записи.

– Полицейские, с которыми она разговаривала, сказали, что никого на той неделе к ней не посылали. В полиции Сольны это вчера подтвердили.

Стуре посмотрел на него. Явно пришло время для скептицизма.

– А может, Хамид был замешан в чем-нибудь, о чем жена не знала? В каком-нибудь криминале. В какой-нибудь… сети. Существует тысяча возможностей.

– Конечно, такое возможно. Но в начале двухтысячных было какое-то специфическое время. Ты, наверное, помнишь депортацию в Египет в две тысячи втором?

Стуре кинул на него злобный взгляд. А как он думает? Что ему неизвестна главная горячая новость конкурирующего канала, принесшая тому «Золотую лопатку»[6]?

– Может быть, здесь нечто подобное, – продолжал Леннарт. – Тогда двоих подозревавшихся в терроризме мужчин по заданию ЦРУ молниеносно выслали в Египет. В тот раз были замешаны и СЭПО[7], и Министерство иностранных дел.

Стуре немного помолчал. Интересная версия. Не самая правдоподобная, но в принципе возможная.

– Значит, по-твоему, что-то утаили под прикрытием уклонения от депортации?

– Уклонения от депортации с грифом секретности, – поправил Леннарт.

– А этот Иосиф, о котором говорила Шибека, что нам известно о нем?

Леннарт покачал головой.

– Ничего. Но Шибеке его имя запомнилось. Хамид явно называл его перед самым исчезновением. Правда, больше она ничего не знает.

Стуре написал на доске «Иосиф» и поставил после имени вопросительный знак. Он сел и задумчиво посмотрел на Леннарта.

– Вообще-то у нас слишком мало сведений. Сконцентрируйся на полицейском отчете. Это единственный имеющийся у нас объективный факт. Узнай, почему он засекречен.

Леннарт кивнул ему и улыбнулся. Во время встреч со Стуре он улыбался не особенно часто.

– С этого я и собирался начать.

Очевидно, вид у него был слишком довольный, поскольку Стуре наклонился над столом и устремил на него пристальный взгляд.

– Я хочу, чтобы ты подключил к расследованию Линду.

Улыбка Леннарта сразу погасла. Как раз этого ему хотелось избежать – вмешательства.

– Но она, наверное, и так по уши занята делом Государственного управления рынком труда? – попытался он. – Мне уже немного помогал Андерс, можно, я обращусь к нему, если увижу, что не справляюсь?

– Леннарт, нам необходимо узнать, есть тут что-нибудь или нет. Я снабжаю тебя ресурсами, чтобы это проверить, а Линда толковая, – любезно сказал Стуре.

– Понимаю, – ответил Леннарт, – но мне хотелось бы еще немного покрутиться самому. Ты ведь знаешь, что я предпочитаю работать…

Стуре кивнул, но не сдался. Это было не в его стиле.

– Могу я предложить компромисс? Ты расскажешь Линде, что тебе известно, и она будет помогать тебе со сбором материала. Но в поле работать будешь ты. Ты руководишь. О’кей?

Леннарт посмотрел на него в упор. «Руковожу тут не я, – подумал он, – а ты». Но что он мог сказать. Бал правит Стуре. А его, Леннарта, заменить можно.

– Звучит хорошо, – ответил Леннарт и опять улыбнулся.

Правда, на этот раз улыбка выглядела вымученной.


Когда они вернулись в гостиницу, уже стемнело.

Вернулись все, кроме Урсулы, оставшейся, чтобы провести техническое обследование и руководить работой по перемещению трупов. Торкель предлагал остаться с ней, но она отказалась. Он и правда ничем там особенно помочь не мог. Однако, благодаря своей политической власти внутри организации, в одном деле он мог пригодиться. Трупы, обнаруженные в лене Йемтланд, по правилам следовало отправить в судебно-медицинскую лабораторию города Умео, но Урсуле хотелось, чтобы Торкель попытался переправить их в Стокгольм.

Оказалось, что сказать легче, чем сделать. Получилась небольшая война на два фронта. Судебные медики в Умео восприняли это как вотум недоверия, а их коллеги в Стокгольме ясно дали понять, что и так не испытывают недостатка в работе и им не хватает только лишних шести трупов. Если Торкелю каким-то образом все-таки удастся добиться переправки трупов, то он не может ожидать, что ими займутся в первую очередь. На более высоком уровне в организации тоже усомнились, что его требование принесет пользу. После десятка звонков Торкелю пришлось признать, что ничего не получится, игра не стоит свеч. Пусть отправляют в Умео. Урсуле придется просто-напросто с этим смириться. Он сообщит ей об этом, когда она вернется. Хотелось бы надеяться, что с глазу на глаз. У него в номере. Или у нее.

Переходя через мост к турбазе, они увидели, что восьмиугольная пристройка, где располагался ресторан, уютно и заманчиво светится. Матс с Кларой встретили их в рецепции и спросили, когда они хотят ужинать. Все договорились на полчаса разойтись по комнатам, а потом собраться в ресторане.

Жили они в номерах, которые Матс и Клара называли комфортабельными. Торкель предположил, что так оно и есть, если под комфортом подразумевать двухъярусную кровать, тряпичный половик, примитивные фанерные шкафы без дверей и собственный душ с туалетом. Сам он считал, что номер выглядит как самая обычная комната на турбазе.

Приняв горячий душ, Торкель встал перед зеркалом с маникюрными ножницами в руках, протер запотевшую поверхность и принялся удалять нежелательные волоски. Правая ноздря явно нуждалась в обработке. Он ненавидел длинные волоски, которые в последние годы начали появляться в местах, где он определенно не хотел их иметь. Мало вещей заставляло его чувствовать себя таким старым, как не лишенные злорадства замечания дочерей, что ему необходимо опять подстричь уши. Зазвонил телефон. Торкель вышел из ванной и ответил.

Звонили из газеты «Экспрессен». Аксель Вебер. Правильно ли он понял, что Госкомиссия находится в Йемтланде? Торкель подтвердил, сознавая, что теперь это получит широкую огласку в СМИ. Вебер – толковый журналист, а участие в расследовании Госкомиссии автоматически привлекает больше внимания. Веберу хотелось знать, почему они там. Что там обнаружили? Или, вернее, может ли Торкель подтвердить, что обнаружено массовое захоронение? Торкель подтвердил, что они нашли некоторое количество трупов, пролежавших там долгое время. Высказывать предположения относительно сроков он не намерен, поскольку им неизвестно. Но долго.

Возраст, пол, точное количество, версии и возможный мотив – вдаваться в такие подробности или выдавать их прессе Торкель не хотел. Когда относительно короткий разговор был окончен, Вебер знал не больше, чем когда позвонил.

– Вы ведь понимаете, что я все равно обо всем узнаю, – закончил он, и Торкель готов был поклясться, что слышит, как журналист улыбается на другом конце провода.

– Не от меня.

Торкель положил трубку. Вебер, скорее всего, сказал правду. Кто-то в окружении Хедвиг Хедман явно уже выдал сведения и, наверное, продолжит их выдавать. Представляющие ценность для СМИ дела в настоящее время практически невозможно сохранять в тайне. Необходимо сейчас же ограничить информационный поток. Возможно, даже в направлении Хедвиг. Заявление в департамент канцлера юстиции свидетельствует о том, что ее окружают не самые лояльные сотрудники, или же – что она как начальник не способна трезво оценивать ситуацию. И еще она вызвала Госкомиссию. Некоторые местные полицейские всегда расценивают такие действия как неуважение. Таких становится все меньше, в большинстве своем они с благодарностью принимают экспертизу и дополнительные ресурсы, привозимые Госкомиссией, но в каждом провинциальном участке один или несколько человек обязательно почувствуют себя обиженными. Вероятно, надо исходить из того, что из полиции Эстерсунда информация просачивается как через сито.

Торкель незамедлительно позвонил Урсуле. Ей стоило попросить коллег на горе проявлять дополнительную осторожность. Маловероятно, что кто-нибудь отправит туда в темноте фотографа, чтобы взглянуть на могилу и трупы, но наверняка знать нельзя. Случались и более странные вещи.

– Удалось договориться насчет судмедэкспертизы? – спросила Урсула под конец разговора.

– Обсудим это, когда ты приедешь сюда, – уклончиво ответил Торкель.

– Значит, повезут в Умео.

Торкель задумался. Он мог бы солгать, сказать, что продолжает этим заниматься, но он ничего на этом не выиграет. Ему все равно не изменить того факта, что трупы повезут в Умео.

– Да. Я пытался, но ничего не получилось. Когда ты приедешь? – продолжил он, чтобы помешать ей слишком долго размышлять над неприятным известием.

– Я почти готова, возможно, еще часок.

– Я прослежу за тем, чтобы тебя ждал горячий ужин.

– Хорошо.

Урсула положила трубку. Отсутствие заключительного «пока» не обязательно означало, что она рассердилась. Возможно, разговор помешал ей, и она просто торопилась вернуться к работе. Торкель предпочел остановиться на последнем и вернулся обратно в ванную.

Рагу из дичи, жареная картошка, салат и брусничный соус. Затем белый шоколадный мусс.

Они как раз перешли к десерту, когда по лестнице в часть ресторана, именуемую «Чердаком», поднялась Хедвиг Хедман. После короткого приветствия она положила перед ними на стол папку.

– Думаю, что двоих мы, возможно, уже идентифицировали. Тех, что с одеждой, – уточнила она.

Торкель открыл переданный ему материал. Сидевшая рядом с ним Ванья наклонилась вперед. Билли и Йеннифер, сидевшие напротив, встали и обошли вокруг стола, чтобы смотреть через плечо Торкеля. Себастиан остался сидеть на месте. Он предположил, что начальник областного полицейского управления сопроводит материал устным комментарием. И не ошибся.

– В ноябре 2003 года поступило заявление об исчезновении двоих голландцев. Яна и Фрамке Баккеров из Роттердама. По словам заявителя, они собирались начать поход в Осене, в Норвегии, 27 октября и закончить неделей позже в Володалене. Оба очень опытные туристы. Мы искали их вплоть до первого снега, который в тот год выпал 18 ноября.

– Какие есть основания думать, что это они? – спросил Торкель, отрываясь от материала. – Кроме них, здесь никто не пропадал?

– Пропадали, но они единственная пара, пропавшая в этом регионе. Кроме того, заявитель сообщил, что они путешествовали в серой одежде с желтыми деталями.

Хедвиг наклонилась и перелистала материалы вперед до пластикового файла, находившегося за последней страницей папки. В нем лежала фотография мужчины и женщины лет тридцати, снятых на какой-то покрытой снегом вершине. Возможно, в Альпах. Оба в солнцезащитных очках, загорелые, с обветренными лицами. У женщины пышные рыжие волосы, собранные в хвост. Мужчина практически лысый. Оба улыбаются в камеру и держат пальцы буквой V. Одеты в плотные серые комбинезоны с желтыми деталями.

– На вид хорошо совпадает с остатками одежды в могиле, – кивнула Ванья, увидев снимок.

Торкель согласился. Несомненно, совпадает. Надо показать Урсуле, когда она вернется.


Двумя часами позже они сидели в одном из небольших конференц-залов турбазы. Не будь на улице темно, из окон открывался бы потрясающий вид на окрашенный в приглушенные осенние тона мир гор. Теперь же в окнах они видели только собственные отражения. Из-за света четырех мощных люминесцентных ламп лица казались более бледными и измученными, чем на самом деле. Благодаря стоявшим на столе кофейным чашкам, термосу и бутылкам минеральной воды все чувствовали себя в знакомой обстановке. Всем, кроме Йеннифер, уже многократно доводилось сидеть в подобных помещениях. Открывавшийся из окон вид был скрыт в темноте, и они будто бы находились в самой обычной переговорной.

Билли уже распечатал фотографии могилы и теперь прикреплял их магнитами к белой доске.

– Будем исходить из того, что мы нашли голландцев, – сказал Торкель. – Если это так, то у нас есть приблизительное время убийств. Но необходимо удостовериться. Ванья, свяжись с голландской полицией и узнай, не можем ли получить зубные формулы, рентгеновские снимки, что-нибудь, что поможет их идентифицировать.

Ванья кивнула и приняла протянутую ей Торкелем через стол папку.

– Откуда они прибыли?

Все перевели взгляды на Себастиана, который встал и, не торопясь, подошел к доске с фотографиями.

– М-м, из Голландии… из Роттердама.

Себастиан устало посмотрел на Билли.

– Вот как, голландцы приехали из Голландии. Спасибо, я бы никогда не догадался.

Билли набрал воздуха, словно собираясь ответить, но передумал и опять немного сгорбился на стуле.

– Я имел в виду вот этих. – Себастиан постучал пальцем по одному из снимков. – Шесть человек. Раздеть четверых и выбить им зубы – это требует времени. Неужели он потом рыл могилу глубиной почти в метр, оставив шесть трупов преспокойно лежать рядом?

– Может, он сперва вырыл могилу. – Билли слегка выпрямился, мечтая о реванше.

Себастиан посмотрел на него еще более усталым взглядом.

– А эти шестеро стояли рядом и ждали, пока он закончит?

– Нет…

– Именно. Не имеет значения, в каком порядке он это проделал. Убили их, по всей видимости, не там. Так откуда они прибыли?

Группа дружно закивала. В каком-то смысле они все это знали, но никто не озвучивал. Действительно, это – место обнаружения, но не обязательно или даже, скорее всего, не место убийства. Если же его определить, то сразу повысится шанс найти какую-нибудь зацепку. Билли отодвинул стул.

– Я принесу из рецепции карту.

Он быстрым шагом покинул комнату. Себастиан вернулся на место и сел напротив Урсулы. Откинувшись назад, он уперся в нее взглядом. Она явно это почувствовала, поскольку подняла глаза и посмотрела на него в упор.

– В чем дело?

– Ты сердишься?

– Нет.

– У тебя сердитый вид.

– Вовсе нет. Пока. – Она устремила на него многозначительный взгляд, который он предпочел не понять.

– Ты кажешься сердитой и усталой, – продолжил он. – Измученной.

– Себастиан… – неправильно понять тон Торкеля было нельзя. Он означал «прекрати».

Себастиан повернулся к нему и всплеснул руками.

– Что такого? У нее измученный вид. Первый день, а она выглядит как развалина. Я просто интересуюсь, как она себя чувствует.

– Почему же ты так и не спросил? – поинтересовалась Урсула. – Как я себя чувствую, вместо того чтобы говорить, что у меня сердитый вид?

– Извини. Как ты себя чувствуешь?

– Спасибо, хорошо. А ты как себя чувствуешь?

Ответить Себастиан не успел, поскольку распахнулась дверь и вошел Билли с картой окрестных гор. Он разложил ее на столе. Все придвинулись поближе. Кроме Себастиана. Он опять понадеялся, что сможет послушать обсуждение коллег.

– Тела обнаружили здесь, – сказал Билли и нарисовал на карте крестик.

Все молча смотрели на карту. Искали одно и то же. Не находили.

– Никаких зданий. Никаких укрытий от ветра. Никакого леса. Никаких защитных строений поблизости, – подвела итог Ванья с некоторым разочарованием в голосе.

Все опять распрямились. Билли взял карту со стола и прикрепил ее к стене.

– Судя по точности попаданий, убийца действовал достаточно собранно, – вставила Урсула. – Эффективно. Неужели он стал бы рисковать оказаться обнаруженным?

– Это происходило в октябре, – сказал Билли. – Турбазы были закрыты. Народа почти нет. Наверное, он рискнул.

– Или же оказался, – тихо произнесла Йеннифер.

До сих пор она в основном сидела молча и только слушала, но уже некоторое время размышляла. Начиная с ужина, когда Хедвиг пришла с голландцами, но никак не решалась что-нибудь сказать. Она полагала, что если думает правильно, кто-нибудь из группы придет к тому же выводу. Но пока никто не изложил ее теории. Она быстро еще раз прокрутила ее в голове. Вроде не полная глупость. Была не была.

– Обнаруженным, – наклоняясь вперед, уточнила Йеннифер уже более уверенно. – Эти двое в одежде, которых мы, вероятно, сможем идентифицировать, – голландцы. Возможно, они проходили мимо и оказались свидетелями.

Все промолчали, но Торкель заметил, как Урсула и Ванья кивнули. Он посмотрел в сторону Йеннифер. Неплохая теория. Вовсе не плохая. Торкель был доволен. Ею, но и самим собой. Независимо от того, окажется теория соответствующей действительности или нет, рассуждение показывает, что Йеннифер мыслит правильно. А это, в свою очередь, показывает, что он сделал правильный выбор.

– Если мы немного разовьем эту версию, – нарушил молчание Торкель, – то, значит, четверо без одежды являются изначальными жертвами, на которых нам следует сосредоточиться. Мы знаем о них что-нибудь еще? – обратился он к Урсуле, которая покачала головой.

– Двое взрослых, мужчина и женщина. Два ребенка, пол определить невозможно. Если они были нормального роста, то предположительно от пяти до восьми лет.

Себастиан устало потер глаза. Он встал, прошел вокруг стола к окнам и открыл одно из них. Оперся о подоконник и жадно глотнул холодного, чистого вечернего воздуха. Как он себя на самом деле чувствует? Честно говоря, не очень хорошо. По крайней мере, не так хорошо, как предполагал. Он ждал этого с нетерпением.

Мечтал.

Даже более того: нуждался в этом.

Проводить время с Ваньей. Снова работать с ней. Сблизиться с ней. Узнать ее. А она собралась уехать. Покинуть его. Перерезать единственный имевшийся у него маленький спасательный трос к чему-то, напоминающему пристойную жизнь.

И вдобавок двое мертвых детей.

До сих пор поездка была чертовски поганой.

– У пары жертв видны повреждения на ребрах, что может указывать на то, что им сперва выстрелили в грудь, а затем в голову, – продолжала Урсула. – Это подтверждает тезис о том, что убийца привычен к оружию. Сначала самая крупная мишень…

Себастиан покосился на Йеннифер. Вообще-то она молода для него минимум лет на пятнадцать, но она, несомненно, могла бы сделать его пребывание здесь немного более приятным. Но Торкель вышвырнет его, если он хотя бы приблизится к ней. Достаточно один раз угостить ее пивом в баре и поболтать, чтобы вызвать укоризненные взгляды. Если он хорошо знает Торкеля, тот будет караулить в коридоре, словно они на школьной экскурсии.

– А это семья? – поинтересовался Билли.

– Такая мысль напрашивается, – кивнула Урсула, – но мы не знаем. Ответ на этот вопрос нам даст анализ ДНК.

С другой стороны, что такого, если придется уехать домой? В отсутствие Ваньи зачем ему оставаться? Дело только вгоняет в депрессию, и пока оно относительно неинтересное.

– Будем исходить из того, что все попали в могилу одновременно. Хедвиг проверяла: за весь 2003 год больше никаких заявлений об исчезновении не поступало. – Торкель оторвал взгляд от бумаг. – А заявлений о пропаже детей вообще никогда не было.

– Закрой, пожалуйста, окно, холодно.

Себастиана отвлекли от размышлений. Ванья требовательно смотрела на него. Он кивнул, закрыл окно и вернулся на место. Ванья не уехала. Пока. Она здесь, в той же комнате. Три месяца она будет продолжать работать. Три месяца он сможет находиться рядом с ней. Эти бесценные дни нельзя подвергать риску, заигрывая с женщиной, которая, скорее всего, все равно не ляжет с ним в постель. Он решил притвориться, будто обсуждение дела его интересует.

– Билли, узнай, нет ли какого-нибудь заявления о том, что в период вокруг исчезновения голландцев кто-то покинул гостиницу, не оплатив, – сказал Торкель. – Проверь, не сообщали ли об отбуксировании брошенных машин, не находили ли на горе инвентарь для активного отдыха или нечто подобное. Ведь они могут не значиться среди пропавших потому, что их сочли просто сбежавшими.

Билли кивнул.

– Если хочешь, я могу тебе помочь, – предложила Йеннифер.

– Отлично, – ответил Билли с улыбкой. – Спасибо.

Ванья посмотрела на них. Черт, как быстро происходит замена. Впрочем, все правильно. Это расследование может растянуться на месяцы и стать для нее последним. Внезапно она поймала себя на мыслях о том, как здорово это будет.

Комната, кофе, белая доска, фотографии, теории.

В данный момент она чувствовала, что немного все это переросла.

Настала пора идти дальше.

Делать следующий шаг.

Развиваться.

Но пока надо сосредоточиться на деле.

– Вполне возможно, что никто не знал, что они вообще здесь были, – произнесла она и немного выждала, чтобы привлечь общее внимание. – Я имею в виду, что им не обязательно было оставлять после себя какие-нибудь следы. Они могли приехать на поезде и ходить по горам с палаткой. Никаких ночевок в гостиницах. Никаких машин.

– Но, черт возьми, где-то об их исчезновении все равно должны были заявить, – возразила Урсула. – Кто-то же должен был их хватиться.

– Ванья, проверь исчезнувшие семьи с двумя детьми за осень 2003 года по всей стране. Возьми Норвегию тоже.

– О’кей.

– Мы не знаем, семья ли это, – продолжила Ванья. – Это могут быть двое взрослых каждый со своим ребенком. Или мама с детьми и ее второй муж. А отец детей, возможно, из числа ревнивцев, имеющих оружие…

Себастиан видел, как Ванья едва заметно бросила взгляд в сторону Йеннифер. Он улыбнулся про себя. Йеннифер выдвинула теорию, согласно которой голландцы оказались проходившими мимо свидетелями. Хорошую теорию. Но раз Йеннифер проявила себя хорошо, то Ванье требовалось быть лучше. Самой лучшей.

Типично для Ваньи.

Типично для его дочери.

– Ладно, расширим поиск до пропавших детей или до пропавших с детьми, – сказал Торкель. – Так уж много их быть не может. В первую очередь осень 2003 года. Исходим из того, что в могилу они попали одновременно.

Сделать намного больше они в настоящий момент не могли. Казалось, что Стокгольм они покинули давным-давно. Все устали, им требовалось поспать. Торкель собрал свои бумаги.

– Остановимся на том, что эти четверо, все равно семья они или нет, ходили по горам с палаткой. Кто-то проходил мимо и застрелил их. Когда он их закапывал, появились двое голландцев, и ему пришлось их тоже убить. Считаем ли мы, что над этой теорией стоит работать?

Все закивали и стали собирать вещи. Это совсем не обязательно правда, но некая основа для работы. Как всегда, придется подстраиваться и вносить коррективы в зависимости от того, к чему они придут в ходе расследования.

– Но тут что-то не так, – произнес Билли.

Все прекратили собираться и опустились обратно на стулья.

– Что именно? – с заметной усталостью в голосе поинтересовался Торкель.

– Почему он позволил нам идентифицировать голландцев, а остальных нет?

– Остальные четверо разоблачают убийцу, – почти наставительно сказал Себастиан. – Господи, сколько ты уже лет в полиции? Ничто в этом деле не указывает на то, что преступление совершено в приступе безумия, что их выбрали случайно. Кто-то вышел на гору с оружием и расстрелял этих четверых. – Он обратился к Урсуле: – Он использовал пистолет или ружье?

– Пока сказать невозможно. Посмотрим, к чему придут в Умео.

Сказав это, она бросила быстрый взгляд на Торкеля, которому показалось, что она сделала на слове «Умео» дополнительное ударение. Он почти не сомневался в том, что этой ночью останется без компании. Но они еще пробудут здесь какое-то время…

– Все равно, – продолжил Себастиан, вставая. – Наш убийца знает, что, когда установят личности этих четверых, риск его попадания за решетку увеличится.

– Да, я знаю, но голландцы дают нам довольно точные временны́е параметры, – настаивал Билли, не желавший так просто сдаваться. – Они помогут нам идентифицировать остальных.

Быстро обдумав аргумент, Себастиан посчитал, что в нем что-то есть, но уступать победу Билли он не собирался. Сейчас. Он пожал плечами, чтобы умалить ценность сказанного.

– Либо он совершил ошибку, и тогда нам повезло, либо время захоронения нам абсолютно не поможет.

– Должно помочь. Сколько семей с детьми исчезло в октябре 2003 года?

– Пока мы знаем, что нисколько.

– Ладно, остановимся на этом, – сказал Торкель и встал, чтобы придать словам веса. – Сегодня мы дальше не продвинемся, у нас есть, с чем работать завтра. – Он обвел взглядом остальных коллег. – Главный приоритет – идентификация тех четверых. Не зная, кто они, мы не сможем распутать это дело.


Открывая входную дверь на Грев-Магнигатан, Эллинор бросила взгляд на часы. Поздно. Уже далеко перевалило за одиннадцать. Она надеялась, что Себастиан еще не спит. Когда она вошла, лампы на лестнице автоматически зажглись. Эллинор покосилась на лестницу, но решила поехать на лифте. На сегодня она уже достаточно постояла и походила. Работала до закрытия. До 21.00. Она часто задавалась вопросом, зачем держать универмаг открытым так поздно, но сегодня, на неделе после зарплаты, народу было много все время. Закончив работу, она прошлась до Вестманнагатан. До своей старой квартиры. Эллинор думала о ней именно так. Старая квартира. До́ма – это у Себастиана.

Беспокойство и злость, которые она более или менее вытесняла весь день, вернулись. Утром он говорил необычно жестко.

Нет, не жестко. Зло.

«Домработница, которую он трахает».

Гадкие, ужасные слова. И еще эта мерзкая история о какой-то Гунилле. Некоторое время она подумывала слегка побаловать его по приходе домой. Поворковать и все сгладить, вернуть ему хорошее настроение. Ссориться ей не нравилось. Но на этот раз он зашел слишком далеко. Мириться и просить прощения должен он, не она. Поэтому она весь день ему не звонила. Это было необычно, и она несколько раз уже бралась за трубку, но удерживалась. Пусть знает, что он ее обидел. Ее молчание послужит ему наказанием.

Она задвинула за собой решетку и нажала в лифте на тройку.

На старую квартиру ушло больше времени, чем она планировала. Поднимаясь наверх, она встретила вдову Линдель с третьего этажа. Та, естественно, стала приставать с расспросами. Где же Эллинор сейчас обитает? Ее ведь совсем не видно. На самом деле Эллинор поехала туда, только чтобы полить цветы и удостовериться в том, что пакет с материалами о Вальдемаре Литнере по-прежнему на месте, но вдова Линдель настояла на том, чтобы угостить ее чаем. Действительно настояла. Хотя времени у нее в общем-то не было, Эллинор все-таки подумала, что будет приятно рассказать о своей большой любви, о знаменитом Себастиане Бергмане. Тот факт, что они как раз сегодня поссорились, она предполагала опустить. Какие пары не ругаются? Никакие отношения не состоят из одних праздников.

Сорока пятью минутами позже Эллинор открыла дверь в свою старую квартиру. Она видела, что ее рассказ произвел на Линдель впечатление, хотя та пыталась это скрыть. Она даже долго притворялась, будто не знает, кто такой Себастиан, но Эллинор ей ни на секунду не поверила. Типичная шведская зависть.

Она прошла прямо в спальню, открыла шкаф и увидела, что пакет лежит на том же месте. Она не знала, почему, но с тех пор, как Вальдемар Литнер перед выходными отказался продолжать с ней профессиональное общение, у нее сохранялось неприятное ощущение от всего, с ним связанного. По большей части ей удавалось успокаивать себя тем, что он – справедливо – чувствовал, что это ни к чему не ведет. Однако временами у нее возникала мысль, что ее раскрыли, что Вальдемар или кто-то из его криминальных дружков вломился в ее старую квартиру, чтобы посмотреть, кто она на самом деле такая, и не знает ли она чего-нибудь об их темных делишках. Но никаких признаков постороннего присутствия в квартире не имелось, и если бы кто-то тут побывал, то едва ли оставил бы компрометирующий материал лежать в шкафу. Ее осенило, что она совершила глупость, не сняв с документов копии. Правда, теперь это не имело значения. Завтра она отнесет пакет в полицию и предоставит справедливости свершиться.

Она опять закрыла шкаф и пошла поливать цветы. Час был поздний, но она не позвонила Себастиану, чтобы сказать, что задерживается. Она немного поразмышляла, не остаться ли в старой квартире. Переночевать. Пусть поволнуется, поскучает без нее. Потомится. Но если она не придет домой, он не сможет попросить прощения. Тогда они не смогут прояснить то неприятное, что стояло между ними с утра. Поэтому теперь она стояла в лифте его дома и надеялась, что Себастиан еще не лег спать.

Первое, что она увидела, открыв дверцу лифта, был чемодан. Ее черный чемодан на колесиках. Почему он стоит на лестнице? А рядом с ним пластикатовый пакет. Она подошла и заглянула в пакет. Ее вещи. Он выставил ее вещи на лестницу? Это уже действительно выходит за всякие рамки! Она достала из кармана ключ.

Странно, он вроде не подходит.

Она посмотрела на связку ключей: да, ключ тот. Попробовала снова – с тем же результатом. Ключ даже не входил в замок.

Лампа на лестнице погасла. Эллинор подошла к маленькой светящейся оранжевым кнопке и опять зажгла свет. Затем вернулась к двери и позвонила. Никто не открыл. Она снова позвонила, на этот раз дольше. Сердито. Из квартиры не доносилось ни звука. Эллинор наклонилась и открыла щель для почты. Внутри полная тишина. Она вновь позвонила, практически навалилась прижалась спиной всем телом на кнопку звонка. Никто не открыл.

Теперь уже она рассердилась всерьез. Она не позволит ему так с собой обращаться! Она готова вытерпеть многое, поскольку любит его, но всему есть предел, и сейчас он его перешел с лихвой. Она достала мобильный телефон и докрутила в контактах до строчки «Любимый». Позвонила. Снова открыла щель для почты, слушая, как гудки идут ей прямо в ухо. За дверью квартиры звонков слышно не было. Эллинор нажала кнопку сброса и тяжело задышала. Что же ей делать? Где Себастиан и почему она не может попасть внутрь? Она бросила взгляд на свои вещи и увидела белый конверт, прикрепленный к боку чемодана. Выхватив конверт, она вскрыла его резкими движениями.

Лампа опять погасла.

Эллинор снова зажгла свет, достала из конверта единственный имевшийся там лист бумаги и развернула его.


Я говорил всерьез. Ты должна выехать. Замки сменены. Меня нет дома и некоторое время не будет, так что стоять и звонить нет смысла. На твои телефонные звонки я отвечать не буду. Тебе вообще не следовало сюда переезжать. Я виноват и прошу прощения.

Себастиан


Эллинор перечитала короткий текст. Еще раз. Затем скомкала бумагу и отбросила. Перед глазами у нее заплясали маленькие черные точки. Она закричала как раненый зверь. По лестнице прокатилось эхо. Потом она успокоилась. Глубоко задышала, вновь обрела контроль.

Как много всего сразу. Гнев, шок, страх. Необходимо попытаться мыслить трезво.

Он не может ее вышвырнуть.

Он не смеет ее вышвыривать.

Он ее не вышвырнул.

Она опять вынула связку и попробовала ключ еще раз. Не входит. Но должен войти. Она же здесь живет! Она снова попробовала. Нажала посильнее. Тот же результат. Она принялась колотить ключом по замку. Свет опять погас, но она этого почти не заметила.

Ей надо внутрь. Ей надо домой!

Ключ соскользнул в сторону, и она почувствовала, что оцарапала большой палец о металл на двери. Связка упала на пол, и она присела на корточки, чтобы ее отыскать. Шарила руками по каменному полу, но ничего не находила. Встала на колени и принялась водить по полу размашистыми движениями. Наконец наткнулась на ключи, отчего они отлетели к соседской двери. У нее не было сил подняться и двинуться следом. Не было сил ни на что. Она вся сжалась и заплакала.

Она не знала, сколько времени просидела в темноте, рыдая, но вот наступил конец. Именно так это и ощущалось. Будто наступил конец. Она выплакалась. От сидения здесь лучше не станет. Эллинор сосредоточенно встала и вытерла мокрые щеки тыльной стороной ладони. Хлюпая носом, пошла и снова включила свет. Наклонилась, подняла ключи, сунула их в карман, вернулась обратно и взяла чемодан в одну руку, а пакет в другую. Назад на Вестманнагатан и попытаться в этом разобраться. Ведь ничего, по сути дела, не изменилось, уговаривала она себя. Это что-то временное. Кризис. Но с кризисом они разберутся. Нет никакой причины для паники или необдуманных поступков. У нее есть план. Она будет его придерживаться.

Сначала займется Вальдемаром Литнером.

Потом Себастианом.


Солнце.

Яркое солнце.

Он обнажен до пояса и обливается потом. Воздух влажный. Липкий. Из-за жары и влажности больше всего хочется сидеть в тени с книжкой. Жара отняла у него все силы. А у нее нет. Сидя у него на плечах и призывая идти быстрее, она являет собой просто сгусток энергии. Ей хочется к воде. К прохладе и играм. Когда он споткнулся, она засмеялась и крепче прижала мягкие ладошки к его покрытым щетиной щекам.

– Папа, я тоже хочу такого.

Он посмотрел туда, куда она показывала. Какая-то девочка играла с надувным дельфином.

Вот они и у моря. Едва спустив ее на землю, он почувствовал, как солнце обжигает плечи. Почти одновременно две мысли:

Сегодня мало воды.

Он забыл козырек от солнца.

Они бегут в воду. Брызги. Смех. Крики с берега.

Шум.

Стена воды. Он видит, как она надвигается. Бежит к дочери. Ловит ее. Держит. Ее ручка в его большой руке. Ему кажется, что под пальцами он чувствует колечко с бабочкой, которое она получила в подарок. Только не выпускать. Ни за что. Все силы, все его сознание – сконцентрированы. Вся его жизнь в правой руке.

Но вдруг дочка исчезла. Рука внезапно опустела. Он ее не удержал.

Себастиан проснулся в коконе из толстого пухового одеяла. Потный. Разгоряченный. Запыхавшийся. Судорога в правой руке распространяется к локтю. Бесконтрольно замахав руками, он высвободился из одеяла и сел. Испытывая боль, он разогнул пальцы правой руки. На ладони кровь.

Сон.

Проклятый сон.

Такой живой.

Богатый деталями. Как фильм. Более того, он ощущал запах. Как в действительности. Весь ход событий.

Ход событий.

Не отдельные фрагменты, из которых, бывало, состоял сон. Тогда Себастиан просыпался с управляемым страхом, с навязчивым остатком впечатлений, воспоминаний и фантазий, зная, что скоро тот исчезнет. Сейчас же он словно бы пережил все заново. С такой силой сон не ударял по нему уже много лет. Себастиан сидел как парализованный. Сердце бешено колотилось. Пот тек по лбу. Он плакал беззвучно, неутешно.

Всему виной дети. Дети в этой проклятой могиле. Ему нельзя заниматься мертвыми детьми. Он больше с этим не справляется. Они сразу вызвали мысль о Сабине. Угодили прямо в эпицентр боли и вины, которые он все эти годы пытался загнать в капсулу, но которые всегда немного просачивались и отравляли его. Сейчас капсула взорвалась. Распахнулась. Оставила его психически разбитым. Во всем теле такие же ощущения, как тогда. Потом. Когда он очнулся посреди катастрофы. Один.

В конце концов он поднялся. Встал на ноги. Отметил, к своему удивлению, что ноги его все-таки держат. Как и тогда.

Он доковылял до стула, где лежала одежда, и натянул через голову футболку. Больше все равно не заснуть. Который час? Двадцать минут пятого. Проспал чуть более четырех часов. Когда удастся еще поспать? Его уже сейчас пугала мысль о необходимости снова ложиться, хотя это должно было произойти больше чем через двадцать часов. Ему ни за что не хотелось провести еще одну ночь в этой постели. Не хотелось находиться в этой комнате.

Себастиан открыл дверь и вышел в коридор. В гостинице стояла тишина. За дверью оказалось холоднее, и он задумался, не стоит ли вернуться и надеть брюки, но решил не возвращаться. Босиком он прошел по коридору мимо рецепции в ресторан. Подошел к холодильнику и взял с верхней полки банку колы.

– А платить ты собираешься?

Себастиан вздрогнул и чуть не выронил из руки банку. Он поспешно развернулся. В конце зала у окна сидела Урсула. Перед ней на столе стояли две пивные бутылки. Одна пустая, вторая наполовину полная.

– Что ты здесь делаешь? – спросил Себастиан, направляясь к ней.

– Я не смогла заснуть. А ты?

– Мне приснился…

– Кошмарный сон?

– Да.

Себастиан выдвинул стул по другую сторону стола и сел. Открыл банку колы и выпил глоток. Урсула смотрела на него вопросительно.

– Такой жуткий, что тебе пришлось встать?

– Да.

– О чем он был?

– Почему тебе не спится?

– Я первая спросила.

– Почему тебе не спится? – повторил Себастиан в точности тем же тоном.

Поднося бутылку пива ко рту, Урсула встретилась с ним взглядом. Ночные разговоры за кухонным столом. Несколько таких разговоров им вести доводилось. Довольно приятных, насколько ей помнилось. Может, надо выплеснуть все из себя? «Открыть кому-нибудь душу», как это обычно называют. Себастиан – это кто-нибудь. Он ее знает, но не слишком близко. Теперь. Кроме того, он может быть объективен и сохранять желательную дистанцию. Не впадать в сентиментальные утешения и не пытаться жизнерадостно подбадривать. Пожалуй, подойдет. При одном условии.

– Только не смей никому рассказывать.

– Вообще-то умение хранить тайны – одна из немногих моих сильных сторон.

Урсула кивнула. Безусловно, он не кривил душой. В то время, когда они состояли в близких отношениях, он спал с ее сестрой. С сестрой и бог знает со сколькими еще женщинами. А Урсула не имела об этом ни малейшего понятия. Эдвард Хинде вынудил их обоих вернуться мыслями к тому времени. Урсула, к своему удивлению, обнаружила, что злоба, которую она в течение многих лет питала, почти исчезла, заменившись чувством, больше всего напоминавшим печаль. Того мужчины, который предал ее, больше не существовало. Вернувшийся к ним Себастиан был кем-то другим. По-прежнему блистательный, эгоистичный, раздражающий, самоуверенный и невозможный во всех отношениях, он, казалось, был вынужден прилагать чуть больше усилий ради того, что раньше давалось ему без всякого труда. Когда она смотрела на него, стоящего возле холодильника, пока он еще не знал, что за ним наблюдают, босой, в боксерских трусах и футболке, он выглядел одиноким. Именно это слово первым пришло ей в голову.

Одинокий.

Огорченный или, во всяком случае, печальный.

Почему, она не знала. Дело Хинде и личные привязки Себастиана к жертвам сильно на него подействовали, но прежний Себастиан довольно просто поднялся бы и пошел дальше. А этот нет. Теперь. Почему, она не знала. Он действительно сказал правду. Хранить тайны Себастиан умеет хорошо. По крайней мере, собственные. Она надеялась, что так он поступит и с чужими тайнами. С ее тайной.

– От меня ушел Микке.

Себастиан не удивился. Он догадывался, что это как-то связано с семьей, но думал, что речь идет о Бэлле. Никак не предполагал, что отношения с Микке могут подействовать на Урсулу так сильно. Микке иногда выпивал и слишком много работал над тем, что никогда не интересовало Урсулу. Если Себастиан правильно понимал ситуацию, кроме дочери, у них больше не имелось почти ничего общего. И, по его мнению, никогда не существовало. Их брак был для него загадкой.

– Неужели тебя это действительно огорчает?

Урсула посмотрела на него. Она толком не знала, что ожидала от него услышать, но не это.

– Муж бросил меня после двадцати пяти лет ради другой женщины. Да, это довольно непросто…

– Я не думал, что ты его любишь, – произнес Себастиан, откидываясь на спинку стула с колой в руке.

Урсула поняла, что к объективности и желанной дистанции можно добавить «жестокую откровенность».

– Я не хочу быть брошенной, – честно призналась она, в виде исключения оставив его реплику без комментариев.

– Потому что ты предпочла бы сама его бросить? – Себастиан вглядывался в нее в полумраке. – Проблема не в том, что вы расходитесь, а в том, что он бросил тебя. Тебе бы хотелось решать самой?

– Знаешь, забудь об этом, – вздохнула Урсула и положила ладони на стол, показывая, что разговор окончен. Она собирается идти спать. Себастиан наклонился вперед и накрыл ее руку своей.

– Я не собирался иронизировать. Я вижу, что тебе тяжело, только не совсем понимаю, почему. Ты двадцать лет изменяла ему.

– Двадцать лет назад, – поправила его Урсула.

– Значит, то, что ты трахаешься с Торкелем, не считается?

Урсула остолбенела. Откуда ему известно? Или он просто догадался? Она посмотрела ему в глаза.

– Да, я знаю, и нет, он ничего не говорил, – сказал Себастиан. – По вам это видно.

Из нее словно выпустили воздух, и она опять опустилась на стул. Он сказал правду. Не о Торкеле, – хотя это, конечно, тоже правда, – а о Микке. Он не был большой любовью ее жизни, как и никто другой. Когда-то Себастиан мог бы претендовать на эту роль, но сейчас она всерьез думала, что неспособна любить, по крайней мере так, как ожидают другие люди. Микке долго продержался. Торкель готов был попробовать, она знала. Принять ее такой, какая она есть. Целиком и полностью на ее условиях. Проблема заключалась в том, что он ей не нужен. Ей хотелось только одного. После развода это сделалось для нее особенно важным, и именно этого, она была почти уверена, ей получить не удастся.

Любви дочери.

Она снова посмотрела на Себастиана. Он молча выжидал.

– Ты прав, – тихо произнесла Урсула. – По правде говоря, дело не в Микке. В Бэлле.

– А что с ней?

– Она всегда была папиной дочкой. Но пока мы были вместе, мне все-таки тоже немного перепадало.

Себастиан увидел в приглушенном освещении, как ее глаза немного заблестели. Что-то изменилось.

Если не верить, что все заранее предрешено и твои поступки не имеют значения, то перемена всегда заставляет человека копаться в себе. Как я до этого дошел? Что я мог сделать иначе? Что происходит? Что мне теперь делать? Перемена вынуждает тебя к некоторому самопознанию, и этот взгляд внутрь не всегда оказывается лестным и безболезненным.

– Как ты думаешь, как часто она будет приезжать ко мне домой, когда там не будет Микке?

Себастиан молчал, чувствуя, как разговор подходит неприятно близко. Дочь на расстоянии. Мечта о сопричастности. Боязнь ее не добиться.

– Никогда, – ответила Урсула на собственный вопрос и покачала головой при мысли о предполагаемом сценарии. – Она будет звонить на Рождество и мой день рождения, но про последний постепенно забудет.

– Почему ты так думаешь?

– Мы, собственно, не знаем друг друга, – сказала Урсула несентиментально и так быстро, что Себастиан понял, что она посвятила довольно много времени анализу отношений с дочерью. – Я держала определенную дистанцию. Я со всеми ее держу. Отдаю лишь маленькие части души. С детьми так поступать нельзя. Им ты нужен целиком. Все время.

– Ты сказала ей это?

– Слишком поздно. Она уже взрослая.

– Я так не думаю, – произнес Себастиан со смесью убежденности и надежды в голосе. – Я искренне надеюсь, что еще не поздно. – Он увидел, как она среагировала на необычно заинтересованный тон. – Для тебя, – добавил он на всякий случай.

– Спасибо.

Себастиан кивнул. Они посидели молча. Себастиану было больше нечего добавить, а Урсуле явно было больше нечем поделиться. Она опустошила вторую бутылку пива, отодвинула ее в сторону и положила руки на стол.

– Ну, а ты?

– А что со мной? – поинтересовался Себастиан.

– Что тебе приснилось?

Себастиан взял банку и принялся пить колу, быстро перебирая в голове варианты. Каково его положение в команде? Ванья относится к нему нормально, Билли, несмотря на недавний маленький спектакль, тоже. Торкель – это Торкель. Урсула – по-прежнему человек, которого, возможно, потребуется завоевывать. Правда, она предпочла открыться. Ему. Не кому-нибудь другому в команде, с кем она, вероятно, должна бы находиться в более близких отношениях. Ему. Человеку, который ее когда-то обидел. Человеку, который просил у нее прощения, но не получил. И наверное, не сможет получить. Ни за что. Учитывая их совместную историю, немного откровенности с его стороны, пожалуй, не повредит.

Тем не менее что-то мешало. Не было желания. Просто не хотелось, и все.

Тогда остается ложь. Тоже не вариант – сейчас.

– Поговорим об этом в другой раз, – сказал он, непринужденно пожав плечами, в надежде, что ей такого ответа хватит.

Ей хватило.


Как только рассвело, Себастиан пошел прогуляться. Ориентировался он не слишком хорошо, поэтому решил идти вдоль стремнины, или реки, или как они ее там называли. Дождь временно прекратился, но туман над влажной почвой остался, и облака висели кучно и низко. В те немногие разы, когда Себастиан поднимал взгляд, обзор ему почти полностью закрывали узловатые, перекошенные деревья. Тропинка представляла собой просто глиняную кашу посреди корней и неровностей, поэтому ему приходилось смотреть, куда он ставит ноги, чтобы не поскользнуться.

Они с Урсулой просидели еще несколько минут в пустом ресторане, а затем вернулись к себе в номера. Она напомнила ему, что он пообещал молчать, он сказал, что помнит, и повторил обещание.

У себя в комнате он уселся за маленький складной столик возле окна. Включил мобильный телефон. Восемь сообщений, все от Эллинор. В нескольких она рассуждала, кое-где кричала и чуть ли не угрожала, где-то просила прощения и обещала все забыть, если только он позвонит. В последнем она спокойным голосом объясняла, что все понимает, и обещала обо всем позаботиться. Себастиан опять выключил телефон. Возможно, он решил эту проблему не самым лучшим образом, но в таком случае пусть она подождет до его возвращения в Стокгольм. Сейчас требовалось подумать над другими, более важными вещами.

Поэтому он сидел в номере в полном одиночестве на довольно неудобном деревянном стуле и пытался выработать план.

Прийти к решению.

Не получилось. Мыслям не удавалось задержаться в голове. Сон, словно пеленой, покрывал сознание. Воспоминание принимало почти физическую форму. Раз за разом он ловил себя на том, что крепко сжимает правую руку. Он встал. Принялся расхаживать по комнате, но чем дольше ходил, тем более взвинченным становился. Ему требовалось выйти на улицу. Развеяться.

Движение, свежий воздух, природа, одиночество без ощущения замкнутого пространства, возможно, помогут ему сосредоточиться.

И теперь он шел вдоль бурлящего потока. Взгляд устремлен на горный склон. Тропинка резко повернула влево. Впереди виднелось что-то вроде металлического висячего моста с двойными деревянными досками. По обеим сторонам – перила из стальных тросов. Себастиан вышел на мост и остановился посередине.

Птица, названия которой он не знал, скакала по воде и берегу в том месте, где вода, врезаясь в его край, успокаивалась, почти совсем затихала. Наблюдая за резкими, будто нервными движениями птицы, Себастиан дал волю мыслям.

От сна к разговору с Урсулой и к Ванье. Всегда к Ванье.

Это взаимосвязано.

Она покинет его. Да, он сможет ее навещать. Но сколько раз, чтобы это не показалось странным? Один? Два? Они смогут звонить друг другу, обмениваться мейлами, в крайнем случае он может обзавестись этим скайпом. Но все это вспомогательные средства для поддержания уже имеющихся отношений. Не для создания новых. Было бы просто странно общаться с ней через экран компьютера, если они почти не разговаривают в реальной жизни. Лет через пять это, пожалуй, смогло бы подойти. Когда они стали бы друзьями. Когда он стал бы человеком, чье общество она будет ценить. По-настоящему, за его личные качества, а не потому, что он спас ей жизнь.

В данный момент это не так.

Пока.

Вот сейчас у него есть шанс. Сейчас он может сблизиться с ней и создать нечто прочное и жизнеспособное. Но только если она будет здесь. Рядом с ним.

Птичка явно закончила свои дела на воде, поскольку она низко пролетела между нависающими над берегом деревьями и скрылась. Себастиан выпрямился.

Вообще-то ответ лежит на поверхности.

Все довольно просто.

Разумеется, это неправильно. Эгоистично, он знает. В том, что он собирается сделать, нет ничего от отцовской заботы. Но другого выхода все равно нет.

Себастиан пошел обратно. Спустившись с моста, он решил, что будет действовать.

Как именно, он не знал, но он позаботится, чтобы Ванья не уехала.

Позаботится, чтобы она осталась в Стокгольме.

Осталась с ним.


Утренняя прогулка оказывала освежающее воздействие. Мост Барнхусбрун, улица Шеелегатан, мимо здания суда и налево на Хантверкаргатан. Эллинор шла быстрым шагом, крепко сжимая в левой руке пакет. Она шла не только для того, чтобы вершить правосудие, но и чтобы спасти свои отношения с Себастианом.

После бессонной ночи она чувствовала себя на удивление бодрой. Вчера, когда она так поздно вернулась к себе в квартиру, все казалось совершенно безнадежным. Она звонила Себастиану. Несколько раз. Слышала только короткое сообщение на автоответчике. Каждый раз что-нибудь наговаривала, что именно, она толком не помнила, ее переполняли мысли и эмоции. Под конец она очутилась на диване в гостиной, совершенно обессиленная. Как долго она там просидела, она не знала.

Поздно ночью или, скорее, уже рано утром к ней пришло понимание, как обстоит дело. Как все взаимосвязано.

Почему она не подумала об этом раньше? Она ведь знает своего Себастиана. Его девиз: сильный в одиночку. Ему трудно выражать чувства, трудно рассказывать, чего он на самом деле хочет.

Он слишком упрям, чтобы просить о помощи.

Слишком горд, чтобы казаться нуждающимся.

Слишком заботится о ней, чтобы взваливать на нее свои неприятности и проблемы.

Вспомнить хотя бы, как он заставил ее переехать к нему. Как он пришел к ней домой с историей о серийном убийце, который, возможно, охотился за ней, из-за чего ей необходимо было покинуть квартиру. Вместо того чтобы просто сказать, как есть, – что он хочет ее. Теперь то же самое. На этот раз за его действиями, естественно, тоже кроется нечто иное. Чем дольше она размышляла, тем больше убеждалась в своей правоте.

Когда она догадалась о главном, остальное было довольно просто. Очевидно.

Какая у него может быть причина бросить ее?

Он боится, что она попадет в беду.

Ему кто-то угрожает.

Тогда совершенно естественно, что он не хочет, чтобы она находилась рядом с ним. Она видела такое по телевизору. Как подвергавшийся давлению полицейский, или прокурор, или кто-то там еще отсылал своих родных и близких, чтобы не подвергать их опасности. Поэтому-то он и уехал. Ушел в подполье. Не отвечает на звонки. Ради ее безопасности он готов пожертвовать их любовью.

Но кто угрожает Себастиану?

Естественно предположить, что Вальдемар Литнер.

В любом случае надо начать отсюда и посмотреть, изменится ли ситуация с его отсутствием. Если нет, придется заставить Себастиана открыться ей, заставить его понять, что они должны делить в этой жизни не только радости, но и неприятности. Что они справятся со всем, если только будут вместе и откровенны друг с другом.

Она снова позвонила Себастиану и спокойным, убедительным голосом объяснила, что все понимает, но что она обо всем позаботится.

Ровно в восемь часов она стояла на Хантверкаргатан перед Управлением по борьбе с экономическими преступлениями. Эллинор плохо разбиралась в архитектуре, но шестиэтажная постройка на острове Кунгсхольмен напомнила ей о семидесятых. Здание казалось полосатым из-за того, что окна на каждом этаже завершались расположенными на одном уровне черными пластинами. Идеально ровную поверхность нарушал только флаг, рекламировавший какую-то фирму, находящуюся в этом огромном здании. Напротив за кованой решеткой располагался маленький парк, а в конце улицы возвышалась Ратуша. Солнце светило с раннего утра, и казалось, что после ночного дождя будет хороший осенний день. Эллинор повернула возле обнаженной бронзовой дамы, открыла дверь, посмотрела на доску в фойе и поднялась на лифте на нужный этаж.

– Чем же я могу вам помочь? – спросил забравший Эллинор из рецепции молодой человек, указывая ей на стул по другую сторону письменного стола.

– Ну, как я уже говорила в рецепции, я хочу подать заявление о преступнике.

– Совершившем экономическое преступление?

– Да, экономическое преступление. – Она повторила эти слова с некоторым ударением. Уже произносить их казалось увлекательным. Находиться здесь было увлекательно. Увлекательно и необходимо.

– Хорошо… – Молодой человек повернулся к компьютеру, открыл какой-то бланк и положил руки на клавиши. – На кого вы хотите подать заявление и за что?

– У меня все здесь.

Эллинор положила на стол плотно набитый пластикатовый пакет. Полицейский посмотрел на него с некоторым недоверием.

– Что это такое?

– Расследование. Доказательства. Все, что вам требуется.

Взгляд мужчины по другую сторону стола говорил, что он думает как раз противоположное. Он взялся за ручку пакета, взглянул на кипы бумаг и не смог сдержать вздоха. Эллинор поняла, что пора прибавить словам немного веса.

– Все в порядке, я это не придумала. Расследование проводил полицейский.

Молодой человек оторвался от пакета и посмотрел на нее с любопытством.

– Полицейский?

– Да.

– Кто?

– Его зовут Тролле Херманссон. Или звали. Он умер.

Услышав эти сведения, молодой человек за письменным столом вежливо кивнул. Он явно никогда не слышал о полицейском с таким именем.

– Что же будет дальше? – поинтересовалась Эллинор.

– Мы посмотрим на все это, – мужчина указал на пакет, – и решим, будем ли мы проводить расследование.

– Это и есть расследование, – перебила его Эллинор. – Тут имеется все, что вам надо.

– Если мы станем проводить расследование, – продолжил мужчина, не обращая внимания на ее слова, – то проведем его относительно быстро. Если речь идет о менее серьезных экономических преступлениях, то мы стараемся заканчивать дело в течение пятидесяти дней.

– Я не знаю, насколько это серьезно.

– Поэтому мы должны посмотреть.

Эллинор не уходила. Не забыла ли она чего-нибудь? Она выполнила то, зачем пришла. Пятьдесят дней – это, конечно, очень долго, но у них, наверное, много дел. Она встала. Мужчина тоже поднялся и протянул руку. Эллинор пожала ее, но засомневалась. Возможно, ей все-таки удастся добиться, чтобы ее дело рассмотрели в числе первых.

– Чем скорее вы сможете засадить этого мужчину, тем лучше. Я думаю, он угрожает моему гражданскому мужу.

– Вы так думаете?

– Да.

– Ваш гражданский муж заявлял о какой-нибудь угрозе?

– Нет, но он выставил меня из дома, чтобы защитить.

Эллинор увидела, как мужчина слегка кивнул как будто недоверчиво. Но проблема ему, естественно, знакома. Он же полицейский. Она читала, что угрозы свидетелям являются в обществе возрастающей проблемой.

– Мы посмотрим, что сможем сделать…

– Хорошо, но чем скорее вы возьмете этого Вальдемара Литнера, тем лучше.

Эллинор развернулась и пошла.

Петер Горнак смотрел ей вслед.

Все произошло быстро. Звонок из рецепции, приветствие и знакомство. Как обычно. Однако затем обычное заявление от обычной на вид женщины вылилось в «расследование» в пластикатовом пакете и дальше – в умерших полицейских и угрозы бывшим гражданским мужьям. Как только пластикатовый пакет очутился у него на письменном столе, Петер инстинктивно почувствовал, что это будет пустой тратой времени. Он добросовестно пролистает несколько из полученных бумаг, чтобы потом быстро закрыть дело. Он был совершенно уверен. До тех самых пор, пока она не назвала имя.

Вальдемар Литнер.

Петер учился в Полицейской школе вместе с Ваньей Литнер. На втором курсе у них даже был короткий роман. Через несколько месяцев она поставила в их отношениях точку. Никаких скандалов. Никаких проблем. Они продолжали учиться вместе. Как друзья. Коллегами не стали: после школы они пошли разными путями. Он знал, что она работает в Госкомиссии по расследованию убийств, но они уже несколько лет не виделись. Но ведь ее отца зовут Вальдемар? Да, Петеру помнилось, что так и есть. Разве Литнеров может быть особенно много? Неужели это заявление против отца Ваньи? Тогда еще больше оснований покончить с этим побыстрее.

Петер подтянул к себе пакет, вытащил оттуда бумаги и папки и разложил все перед собой на столе. Открыл верхнюю папку и содрогнулся.

Копия полицейского расследования.

Из Управления по борьбе с экономическими преступлениями.

Петер закрыл папку и повернулся к компьютеру. Он ввел имя, и незамедлительно появился результат. Проводилось предварительное следствие в 2008 году. Прокурор решил не давать делу ход ввиду нехватки доказательств. Петер вернулся к полученному материалу. Полицейское расследование составляло чуть больше половины материалов. Все остальное представляло собой свежие сведения. Новые доказательства.

Отложив верхнюю папку, он взял новые материалы, откинулся на спинку кресла и начал читать.

Буквально через минуту он наткнулся на «Дактеа Инвест» – название, знакомое всем его коллегам и заставившее его незамедлительно отправиться к своему непосредственному начальнику.


Ингрид Эрикссон хорошо помнила Вальдемара Литнера.

Даже очень хорошо. Не самый крупный экономический преступник, которого им не удалось засадить за решетку, но и не самый мелкий. Несколько компаний, опустошенных прямо перед банкротством, переведенные в Панаму доходы, стрелочник, принявший на себя удары в Швеции и счет в Латинской Америке, про который оказалось невозможным узнать, ни кто его подписал, ни куда делись попавшие на него деньги. Речь шла о паре миллионов. Летний дом, квартира для дочери, новая машина. Тратить деньги Вальдемар не боялся, явно пребывая в полной уверенности, что до него ничего проследить нельзя. И был прав. Ингрид пыталась изо всех сил. Будучи начальником отдела, она отвечала за предварительное следствие, с которым теперь пришел Петер Горнак и которое опять оказалось перед ней. Петер сказал, что получил его от какой-то женщины вместе с большим количеством нового материала. Самое интересное было связано с запутанным делом компании «Дактеа».

Если Литнер в нем замешан, значит, он, несомненно, является одним из крупнейших экономических преступников, которых им не удалось засадить за решетку – до сих пор. Если материал, который Ингрид держит в руках, окажется достоверным, на этот раз Литнера осудят.

«Дактеа Инвест» была крупной мошеннической компанией, построенной по «схеме Понци»[8]. На вид она представляла собой надежный финансовый продукт, но по сути являлась финансовой пирамидой, и когда мыльный пузырь лопнул, ответственные лица бесследно исчезли. Тысячи мелких вкладчиков и инвесторов лишились всего. Управление по борьбе с экономическими преступлениями бросило большие ресурсы на поиски ответственных лиц, но те очень ловко скрывали свою идентичность через сложную сеть перекрестного владения, при помощи анонимных фондов и холдинговых компаний в таких райских для ухода от налогов местах, как Каймановы острова и Панама. Ингрид не сомневалась в том, что Литнер играл далеко не главную роль – это было для него слишком крупно, – но он участвовал в создании частей конструкции и воспользовался частью денег. Это отчетливо следовало из нового материала. Для нее этого было достаточно.

Сказать, что ее лично сильно задело, когда им в прошлый раз пришлось закрыть расследование, было бы преувеличением, но все-таки мысль о возможности поймать такого человека, как Вальдемар Литнер, в виновности которого она была убеждена, вызывала у нее известное удовлетворение. Поэтому она действовала быстро. В обычных случаях ее отдел начинал расследование в течение пятидесяти дней с того момента, как они получали информацию или каким-то иным образом узнавали о непорядках. На этот же раз, если бы решала Ингрид, не потребовалось бы даже пяти часов.

Она позвонила в прокуратуру и поговорила со Стигом Венбергом, который занимался этим делом в прошлый раз. Объяснила, почему хочет снова открыть предварительное следствие, переслала по факсу новые сведения и всего через полчаса получила зеленый свет.

Ингрид была очень довольна. Она не просто улучшит процент раскрываемости в отделе, она привлечет СМИ, и это станет отчетливым сигналом для всех тех, кто, подобно Вальдемару Литнеру, думает, что ушел от ответственности, выпутался. Они узнают, что хоть они, возможно, и выиграли несколько, даже много лет, но Управление по борьбе с экономическими преступлениями может нанести им удар в любой момент. Чувствовать себя уверенно они больше не смогут.

Она вызвала к себе своих сотрудников. Работа Литнера, его бизнес, финансовое положение – ко всему этому необходимо снова вернуться и изучить, раз они теперь лучше знают, что следует искать.


У Вероники Стрём не было времени.

Действительно не было.

Ей требовалось сделать массу вещей перед предстоящим в феврале переездом в Найроби. Она не хотела сидеть в кафе, изображая, будто наслаждается чашкой кофе в ожидании Александра Сёдерлинга. Слегка раздраженными движениями она быстро перелистывала лежавший перед ней на столе журнал «М Магазин».

Какая-то журналистка из этого журнала уже несколько недель звонила и добивалась у нее интервью. Ведь у Вероники такая потрясающая карьера, и она кажется такой вдохновляющей женщиной, щебетала журналистка. Именно о таких, как она, их читатели хотят узнать побольше.

Немного подумав, Вероника предположила, что это правда. По окончании Стокгольмской школы экономики через банк и газеты она попала в Объединенную администрацию министерств в качестве редактора в пресс-бюро Министерства иностранных дел. Проработав там три года, она стала советником министра иностранных дел, а в 2002 году получила вновь образованную в Объединенной администрации министерств должность координатора по вопросам политики безопасности. Начиная с 2008 года она служила руководителем аппарата Министерства обороны. До настоящего момента, когда ей предстояло стать послом в Кении.

Когда Веронику попросили об интервью, она плохо представляла себе, что это за журнал, но посмотрела в Интернете. Репортажи, мода, красота, здоровье, путешествия, финансы и советы тем, кому за 50. Вероника не знала, не следовало ли ей немного обидеться. Ей в декабре исполнялось 49. Она поговорила с коллегами, и все сошлись на том, что в таком месте засветиться очень даже стоит. Вероника позвонила журналистке, и та, услышав согласие, буквально забулькала от неподдельной радости. Сказала, что это будет просто замечательно. Они договорились встретиться на следующей неделе.

Но сейчас ей предстояла другая встреча.

Где же Сёдерлинг?

Его звонок ее удивил. О событиях в Йемтланде она уже несколько лет как и думать забыла. Эту страницу она уже давно перевернула. Разговор с Сёдерлингом, по ее мнению, еще не являлся достаточной причиной для беспокойства. Ну да, трупы обнаружили, но еще очень далеко до того, чтобы кто-нибудь смог представить себе целостную картину, и риск, что кто-то когда-то сумеет ее сложить, ничтожно мал. Вероника отнеслась к разговору как к летней мухе – раздражает, но легко отмахнуться.

Однако в выходные он опять позвонил. Захотел встретиться. Это означало, что они столкнулись с проблемами.

Вероника оглядела помещение. Место встречи выбрал он. Старый дом на Риддаргатан. Кафе занимало несколько этажей, соединенных узкой каменной лестницей. Маленькие комнаты, явно обставленные с мыслью создать семейную атмосферу, ощущение, будто ты у кого-то в гостях: разрозненные стулья, старые диваны и шаткие столы. Но Веронике комнаты казались захламленными, пыльными и ветхими. Сидеть здесь – все равно что пить кофе на блошином рынке.

И тут она увидела, как он торопливо поднимается по лестнице и начинает искать в ближайших комнатах. Он обнаружил ее не сразу, чего, собственно, ей и хотелось. В их встрече нет ничего странного, но слишком афишировать ее незачем.

Они поздоровались, Александр извинился за опоздание и сел. Поставив портфель на пол рядом со стулом, он наклонился над столом.

– Я довольно много думал о… событиях последних дней, – сразу сказал он тихим голосом.

– А я нет, – холодно ответила Вероника. – Честно говоря, я надеюсь не думать о них и в дальнейшем.

Александр сделал паузу и покачал головой.

– Боюсь, что вам не удастся, – произнес он с сожалением в голосе, которое показалось ей искренним. – Мне нужна помощь.

Вероника вздохнула. Помогать ей не хотелось. Она хотела продолжать подготовку к предстоящему вскоре ей и ее семье переезду. Хотела стать шведским послом и забыть об осени 2003 года.

– В чем? – все-таки спросила она, прекрасно сознавая, что все предпринимаемое Александром Сёдерлингом для собственной защиты защищает и ее.

– Помнишь об уклонении от депортации, на которое нам удалось получить гриф секретности…

Вероника кивнула. Один из самых простых моментов в операции. Один звонок нужному человеку, и все в порядке. Полиции Сольны дел хватало и без того, чтобы следить за беглыми беженцами, поэтому они были чуть ли не благодарны. Никто не среагировал.

– Нам необходимо убрать оттуда одно имя, – продолжал Александр. – Отсылку.

– Почему?

– Они ведь обнаружили трупы, – сказал он, похоже, с некоторым удивлением. Он явно считал, что ей следовало бы понимать: – Риск, что они докопаются до связи, невелик, но если докопаются…

Он не закончил фразу. Этого и не требовалось. Она все поняла. Оставшиеся ниточки длинные и запутанные, но возможность проследить их имеется. Естественно, лучше обрезать все, что можно. Лучше поздно, чем никогда. Она кивнула.

– Я займусь этим. Что-нибудь еще?

– Больше мне ничего в голову не пришло.

– Значит, это последнее.

– Можно надеяться.

– Хорошо.

Она быстро встала и, даже не взглянув на него, покинула маленькую комнату. Никто, похоже, не обратил на ее уход внимания. Она сделает один звонок, проследит за тем, чтобы имя исчезло, а потом навсегда забудет об этой печальной истории.

Таков был план. Хороший план.

К ее разочарованию, что-то подсказывало ей, что едва ли выйдет так просто.


Минутная стрелка часов над дверью переместилась на двенадцать, Торкель вошел в комнату и начал совещание. Остальные были уже в сборе.

Они договорились на одиннадцать.

Торкель пришел в одиннадцать.

С точностью до секунды. Ванья понимала, что это случайность, но все-таки не сумела сдержать улыбки. Торкель гордился бы собой, если бы заметил.

– Что у нас имеется на сегодняшний день? – спросил Торкель, усаживаясь.

– Мы проверили заявления, поданные в октябре две тысячи третьего года, – начал Билли, бросив в центр стола несколько скрепленных степлером распечаток.

Остальные наклонились и взяли каждый по экземпляру. Все, кроме Себастиана. Урсула, протягивая руку за распечатками Билли, взглянула на него и слегка улыбнулась. Себастиан ответил на улыбку кивком.

Торкель собирался было спросить Себастиана, почему тот не знакомится с материалами расследования, но, увидев кивок, удержался. Он заметил, как Урсула, встретившись взглядом с Себастианом, откинулась на спинку стула с улыбкой, ставшей несколько шире. На мгновение Торкель ощутил легкую ревность, но быстро и эффективно отмахнулся от нее.

Урсула и Себастиан.

Это исключено. Немыслимо. Урсула относится к Себастиану хуже всех в команде. Они работали вместе в девяностых годах, и, насколько помнилось Торкелю, тогда все шло очень хорошо. Затем что-то произошло. Их сотрудничество продолжалось, но казалось более… профессиональным, напряженным. Тесное, дружеское общение прекратилось. Потом Себастиан от них ушел. Урсула никогда не жаловалась. Торкель не знал, что произошло, но предполагал, что Себастиан каким-то образом обидел ее или навредил ей. Это было чем-то вроде отличительной особенности Себастиана. Уже тогда. Что бы там ни случилось, оно оставило свой след. В последние разы, когда Себастиан работал с Госкомиссией, Урсула открыто демонстрировала свое недовольство его присутствием. Когда он с большой долей вероятности спас Ванье жизнь, Урсула смирилась с ним, но о большем не могло быть и речи.

– Мы сосредоточились на той неделе, когда исчезли голландцы, – продолжал Билли, и Торкель полностью переключил внимание туда. – Никаких заявлений о том, что кто-нибудь в этом районе уклонился от оплаты гостиницы или турбазы, не поступало.

– Не попадалось и не увозилось никаких брошенных машин, в горах не находили и не сдавали никакого туристического оборудования или чего-либо подобного, – добавила Йеннифер.

– И за актуальный период не существует, как мы уже знали, никаких других заявлений о пропаже в этом районе людей, – закончил Билли.

Ванья посмотрела на них. Прошли сутки, и они уже начали дополнять фразы друг друга. Как братья-утята из мультиков Диснея. Или Чип и Дейл. Мило, но слегка раздражает.

– Я получила самый предварительный отчет из Умео, – сказала Урсула, и Ванья повернулась к ней. – Девять миллиметров. По всей видимости, то же оружие. Вероятно, автоматический пистолет. Но повторяю, очень предварительно.

Себастиан слегка кивнул. Дело сразу стало более интересным. Автоматический пистолет. Совсем не так обычно для этих мест, как ружье. С ним обычно не ходят по горам. Все указывает на то, что убийца выслеживал именно этих четверых. Знал, где они находятся и когда окажутся здесь. Теперь он был уверен, что жертвы знали своего убийцу. Как только они их идентифицируют, они сразу сильно приблизятся к цели.

– Я искала пропавшие семьи и пропавших детей, – переняв эстафету, начала Ванья. Себастиан наклонился вперед. Вот теперь это становится интересным. – Пока подходят три семьи, – продолжала Ванья. – Двое взрослых, двое детей. Но никто из них не исчез осенью 2003 года.

Она тоже выложила распечатки, которые коллеги сразу стали разбирать. Себастиан прихватил себе один экземпляр. Не повредит проявить немного интереса к работе Ваньи. Он надеялся, что она заметит, что его интересуют только ее бумаги.

– Как вы видите, семья Турильсен из Норвегии исчезла во время поездки в отпуск в районе Тронхейма летом 2000 года.

– Это близко, – отметил Билли главным образом для себя самого.

– Если предварительная оценка Урсулы верна, то возраст детей подходит, – продолжила Ванья, не дав себя прервать. – Шесть и восемь. Их так и не нашли.

– Но в таком случае они исчезли на три года раньше, чем очутились в могиле, – сказал Торкель. Он знал, что все сидящие за столом думают то же самое, но никому не хочется первому указывать на недостатки многообещающей версии. Никому, кроме Себастиана, но тот молчит. Довольно странно. Зато сразу подал голос Билли:

– Или же они исчезли в 2000 году, но умерли только в 2003-м.

– И где же они в течение трех лет находились? В норвежском расследовании ничто не указывает на то, что они скрывались добровольно, – быстро возразила Ванья.

Билли промолчал. Чтобы кто-нибудь три года удерживал семью в плену, а потом убил, представлялось крайне маловероятным.

– Давайте пойдем дальше, – распорядился Торкель, перелистывая полученные материалы.

– Вторая семья, Хагберги из Йевле, исчезла в 2002 году, но их исчезновение сочли бегством в какой-нибудь налоговый рай. Когда начали расследование, оказалось, что папа Хагберг растратил у себя на работе крупные суммы. Правда, дети по возрасту подходят. Пять и восемь.

Никто не задал вопросов или не высказал каких-либо замечаний, поэтому Ванья перелистнула страницу.

– Последняя семья, Седерквисты. Исчезли где-то после февраля две тысячи четвертого года во время кругосветного путешествия на яхте, которое началось в Гётеборге в ноябре предыдущего года. Брат отца получил на первой неделе февраля открытку из Занзибара, после чего о них ничего слышно не было. Ни семью, ни яхту так и не нашли.

Ванья замолчала. Остальные члены группы и на этот раз ничего не вставили. Торкель знал, почему. Некоторое отчаяние. Ничто не говорило в пользу того, что они нашли какую-нибудь из пропавших семей. Лучше всего подходили норвежцы, но вокруг них имелось слишком много вопросительных знаков для ощущения, будто дело действительно сдвинулось с мертвой точки.

– Что касается одиночек с детьми, то там список чуть длиннее, – сказала Ванья, листая дальше. – Но ненамного. Трое мужчин исчезли с детьми в первом, третьем и четвертом годах. Все подозреваются в том, что похитили детей и увезли обратно к себе на родину. Все детали и возраст детей есть у вас в отчете. Одна женщина исчезла с дочерью в Эребру в 2002 году, мать была в глубокой депрессии, которая, вероятно, вылилась в самоубийство. Их не нашли. В Трольхеттане в 2005 году пропал четырехлетний ребенок, тоже не найден. – Ванья отбросила бумаги в сторону.

Опять тишина. Накануне все казалось чуть более оптимистичным. Если только они идентифицируют жертв, то подойдут ближе к убийце. Намного ближе. Двое взрослых, двое детей. Где-то их, естественно, должны были хватиться. Целая семья не может просто исчезнуть. Тем не менее казалось, что дело обстоит именно так.

– Нам придется расширить поиск, – произнес Торкель с громким вздохом. – Связаться с Интерполом, выйти на международный уровень, эти места популярны у туристов. Ванья, синхронизируй поиск с Билли и Йеннифер, чтобы мы действовали максимально широко и эффективно.

Ванья кивнула и стала собирать свои бумаги с удовлетворенной усмешкой.

– Вещи голландцев, – проговорил Билли и откинулся на спинку, сцепив руки на затылке.

– А что с ними? – поинтересовалась Урсула.

– Мы их не нашли.

– А должны были?

Билли опустил руки, опять наклонился вперед и пожал плечами.

– Одежда осталась, а почему нет вещей? – Он быстро взглянул в сторону Себастиана, словно ожидая получить оттуда отпор. – Они собирались путешествовать неделю, значит, кое-что при себе имели.

– Может, он забрал вещи с собой, – предположила Ванья. – Убийца, – уточнила она.

– Зачем? Только лишний груз.

– Мы же не знаем, как он сюда добрался. Возможно, у него была какая-нибудь машина.

– В том, что говорит Билли, есть здравое зерно, – вмешалась Урсула. – Вещи могут находиться где-то поблизости. – Она обратилась к Торкелю. – Я хочу, чтобы они расширили площадь раскопа вокруг могилы.

Торкель опять вздохнул. Это было на него не похоже. Он не любил вздохов и стонов во время совещаний. Такое поведение понижало энергию, создавало ощущение поражения, чего он стремился избегать.

– Ладно, но, насколько я понял, уже поступали протесты. Здесь заповедная зона.

– Здесь расследуется убийство, – сухо возразила Урсула. – Надо правильно расставлять приоритеты.

– Скажи это местным фанатам природы.

– Я думала, это им скажешь ты.

Улыбнувшись ему, она собрала лежащие перед ней бумаги. Дальше они не продвинутся. Все приготовились уходить.

– Еще одна вещь… – остановил их голос Йеннифер. – Я кое-что обнаружила, пока искала пропавшие машины.

Все опять опустились на стулья и пристально посмотрели на новенькую.

– Тут, в горах, тридцать первого октября 2003 года нашли мертвую женщину в сгоревшей машине.

Все сидевшие за столом неосознанно выпрямились: это интересно. Самое интересное из сказанного за все совещание.

Билли повернулся к Йеннифер в надежде, что та посмотрит ему в глаза и увидит в них вопрос. Почему она ему об этом не рассказала? Он чувствовал, как в нем поднимается возмущение. Они вчера вечером, после совещания, около часа сидели рядом и работали, как и сегодня все утро после завтрака. Он прекрасно понимал, что она чувствует необходимость что-то доказать, оправдать свое место в команде, ее все-таки взяли только на пробу, но она все равно могла бы ему что-нибудь сказать. Он бы, естественно, предоставил ей излагать информацию остальным. Пусть бы ей достались все лавры. Он снова поискал ее взгляда, но она не отрывала его от Торкеля. У Билли стало закрадываться чувство неуверенности. Они с Йеннифер быстро наладили контакт. Очень хороший. Она неоднократно говорила ему, как рада, что ей выпал такой шанс. Он тоже радовался, не до конца признаваясь себе в причине, но было приятно общаться с кем-то новым. Кто только пробует свои силы. Кто, грубо говоря, находится ниже него в неписаной иерархии. И вдруг, откуда ни возьмись, такое. Важные сведения, которые она от него скрыла, несмотря на то, что работали они вместе. Почему? Может, он недооценил ее амбициозность? Неужели она хочет стать в группе ведущим следователем? Быть лучшей? Не окажется ли она новой Ваньей во всех отношениях?

– Установить личность женщины не удалось, при ней не было никаких документов, – продолжала Йеннифер, казалось, не чувствуя вопросительных взглядов Билли, – но машину, в которой ее нашли, днем раньше взяла напрокат в Эстерсунде некая Патриция Велтон. Но Патриции Велтон не существует.

– Что значит не существует? – поинтересовалась Ванья.

– Ее не существует, – твердо заявила Йеннифер. – Фальшивая идентичность. Никто не знает, кто она такая. Согласно отчету, она разговаривала по-английски и имела американские водительские права.

– Но в США ее не разыскивают?

Йеннифер покачала головой.

– Согласно отчету, в США никогда не было Патриции Велтон с такой датой рождения и номером прав, а отчет необычайно тщательный.

В заключение Йеннифер выложила свои распечатки. Все протянули руки и взяли по копии. Торкель быстро просмотрел материал.

– Перепроверьте все еще раз, – велел он, обводя взглядом Ванью, Йеннифер и Билли. – Посмотрите, не удастся ли узнать, где она въехала в страну, соберите все, что есть об этой аварии. Фотографии, протокол вскрытия, все. Когда, ты говоришь, ее обнаружили?

– Утром тридцать первого октября.

– Где?

Йеннифер встала и подошла к висевшей на стене карте. Взяла один из маркеров и обвела красным кружком маленький участок возле шоссе Е14.

– Здесь. Полагают, что она потеряла управление и съехала в ущелье.

– И машина загорелась? – уточнила Ванья.

– Да.

Ванья продолжала молча просматривать материал. Крайне необычно, чтобы при одиночной аварии машина загорелась или взорвалась. В кино это происходит непрерывно, а в реальности не так часто. Это обстоятельство делало катастрофу еще более подозрительной.

– Неопознанная женщина с фальшивой идентичностью погибает на той же неделе, когда, как мы предполагаем, шесть человек угодили на горе в общую могилу.

Большего Торкелю говорить не требовалось. Существовала маленькая вероятность, что эти два события не имеют друг к другу отношения, но логика и опыт подсказывали, что они каким-то образом связаны.

У них внезапно возникли новые первоочередные задачи.


– Можно с тобой поговорить?

Билли перехватил Йеннифер, как раз когда та собиралась покинуть комнату. Он знал, что произошедшее не будет давать ему покоя остаток дня, а то и дольше. Уж лучше разобраться. Высказать все сразу.

– Конечно, а в чем дело? – Йеннифер была по-прежнему разгоряченной от всех услышанных ею похвал перед тем, как Торкель закрыл совещание. Она повернулась к Билли, выглядевшему, как она отметила, не столь радостным.

– Почему ты не рассказала мне о сгоревшей машине?

– Что ты имеешь в виду?

В голосе Йеннифер звучало искреннее удивление.

– Когда мы вместе работали, – уточнил Билли. – До совещания. Почему ты не рассказала мне о сгоревшей машине?

– Я искала все, что касалось машин за этот период, и там всплыло это.

– И тебе даже не пришло в голову сказать мне?

– Ты имеешь в виду раньше, чем остальным?

– Да.

– А нужно было?

– А ты как считаешь?

Йеннифер пожала плечами, глядя на Билли с некоторым недоумением.

– Ты занимался гостиницами и турбазами. Если бы ты что-нибудь нашел, тебе совсем не обязательно было мне об этом рассказывать. Я думала, что главное, чтобы узнали все члены группы.

Билли не ответил. В ее словах присутствовала доля правды. Именно поэтому совещания устраивались так часто. Каждый работал самостоятельно и на встрече информировал остальных. Йеннифер так и поступила. Почему же он проявляет такую щепетильность? Билли начал сожалеть, что не махнул на это рукой.

– Но если я обнаружу еще что-нибудь, то могу сперва обсудить это с тобой, – сказала Йеннифер, истолковав его молчание так, что она все неправильно поняла. – Никаких проблем.

– Нет, не надо, – тихо ответил Билли. Он смотрел в сторону, в коридор у нее за спиной, не желая встречаться с ней взглядом.

– Точно? Если ты хочешь представлять группе то, что мы находим, вместе, тоже нет никаких проблем.

– Нет, правда, не надо. – Билли посмотрел ей в глаза, изобразив слабую улыбку, которая, как он надеялся, немного сгладит остроту его обвинений.

– Точно? – Йеннифер, казалось, по-прежнему испытывала некоторую неуверенность.

– Совершенно точно. Я был неправ. Извини.

– Значит, все в порядке?

– Все в порядке.

– Хорошо, потому что я действительно не хочу совершить ошибку и кого-нибудь рассердить.

– Ты никого не рассердила. Не сомневайся.

Йеннифер ему тепло улыбнулась и ушла. Билли остался немного озадаченным. Что с ним произошло? Чем он занимается? Злится на то, что Йеннифер сначала не проинформировала его. Это означает, что он в каком-то смысле ощущает угрозу. А это, в свою очередь, означает, что болтовня Ваньи о том, кто является лучшим полицейским, засела глубже, чем он полагал. Он думал, что покончил с этим. Они же все выяснили. Он вернулся к тому, в чем ему нет равных, понял, что они делают в команде разные, но одинаково важные вещи. Так он, во всяком случае, полагал. Но тут возникла эта ситуация с Йеннифер. И к тому же он не подал документы в ФБР. Маленькие сигналы.

Неужели он сомневается в своих способностях? Или начинает превращаться в этакого озлобленного полицейского, который не поднимается по служебной лестнице и считает, что все и вся ему противодействуют? Этого допускать нельзя. Ни того, ни другого. Он слишком молод и, по правде говоря, чересчур сильно любит свою работу. Тогда лучше начать все сначала. Покинуть Госкомиссию и устроиться куда-нибудь в другое место.


Вальдемар Литнер перекатился на правый бок и посмотрел на стоящие на ночном столике часы. Пора отправляться обратно на работу. Он приехал домой на ланч. Поел на кухне немного йогурта с хлопьями, а потом пошел и прилег. В последнее время он ощущал усталость, толком не зная, почему. Спал он столько же и так же хорошо, как обычно, но никогда не чувствовал себя по-настоящему отдохнувшим. Симптом того, что ты на пути к полному изнеможению и нервному срыву, как он слышал, но это казалось неправдоподобным. Работал он сейчас не больше, чем раньше, скорее, наоборот, и не ощущал стресса или преследования. Но сил стало немного меньше, и еще эта ноющая боль внизу спины. Может, он потянул спину? Однако на травму мышцы это было не похоже. Покинув спальню, Вальдемар прошелся по пустой, тихой квартире. Через несколько месяцев в ней станет еще тише и пустыннее. Ванья переедет в США.

Она уже много лет не жила вместе с ним и Анной, но регулярно их навещала. Каждый четверг они вместе ужинали, но часто случалось, что она просто заглядывала на огонек, смотрела с ними телевизор, пила кофе, ужинала. Если она оказывалась поблизости, то могла позвонить ему в офис и пригласить его вместе пообедать. Теперь все это прекратится. Она долго будет очень далеко, и Вальдемар лишится того, что ценит превыше всего в жизни: близких отношений с дочерью.

Ему, естественно, хотелось, чтобы она поехала. Он безумно гордился ею, всегда. Но когда ее выбрали и она начала работать в Госкомиссии по расследованию убийств, он испытывал исключительно радость и гордость, теперь же к этим чувствам примешивалась печаль. Стоило ему представить себе, что дочь будет так далеко, как грудь сжимало от тоски, хотя оставалось еще несколько месяцев до расставания.

Он останется не один. Не будет испытывать недостатка в любви и близости. Им с Анной хорошо вместе, они по-прежнему любят друг друга, и когда он порой задумывается о своем будущем, – как оно будет выглядеть, что он станет делать, – в его мыслях Анна всегда была рядом с ним. Но с Ваньей у него особые отношения, такие близкие. И всегда были. Когда она была маленькой, он проявлял больше терпения, чем Анна. Любил играть с ней и в прятки, и в настольные игры, всегда соглашался на ее условия, и Анна была благодарна, что может оставаться в стороне. Когда кто-то из коллег или приятелей жаловался на своих дочерей-подростков и рассказывал о ссорах и вспышках ярости, говорил, что живет как будто с инопланетянином, Вальдемар никогда не находил сходства со своей семьей. Он всегда мог поговорить с дочерью. Обсудить и приять общее решение. Возможно, потому что она всегда была очень зрелой для своего возраста, но ему хотелось думать, что еще и поскольку они оба очень дорожили связывавшими их узами и не хотели или не решались испытывать их на прочность. Анне приходилось с Ваньей в подростковый период гораздо труднее, и поэтому она многие решения и установки перекладывала на него. Вообще, у Анны были значительно более сложные отношения с Ваньей, чем у него. Никаких открытых войн, никаких жестоких слов, но у них просто-напросто не было той близости.

Ванья всегда была папиной дочкой. И теперь она от него уедет.

Когда она рассказала о своих планах, его первой мыслью было, что ее нельзя отпускать. Он собирался запретить ей. Каким-то образом удержать ее. Впервые в жизни, насколько ему помнилось, он сознательно солгал ей. Сказал, что идея хорошая. В последующие недели ему приходилось бороться, чтобы на самом деле не желать ей потерпеть неудачу. Уговаривать себя, что ей этого действительно хочется. Поездка сделает ее счастливой, и тем самым его тоже.

Теперь он всем сердцем желал, чтобы у нее все получилось, но иногда на него накатывала тоска. Уже сейчас, еще до ее отъезда. Каково же ему придется, когда она действительно переедет?

Отогнав мрачные мысли, он вернулся на кухню, выпил стакан воды и снова бросил взгляд на часы. Надо ехать. Он поставил стакан в посудомоечную машину и вышел в прихожую, зазвонил мобильный телефон. Анника, его секретарша. Он ответил и услышал длинную, быструю тираду. Вальдемар уловил не все из сказанного Анникой, – она явно сильно волновалась – и понадеялся, что неверно ее понял. Ему пришлось сделать над собой небольшое усилие, чтобы голос не дрожал, когда он просил ее успокоиться и повторить снова. Анника набрала побольше воздуха, и вскоре он, к сожалению, убедился, что в первый раз все понял правильно. К ним прибыла полиция, они требуют материалы за несколько лет, и ему, вероятно, следует вернуться. Вальдемар быстро закончил разговор, сказав, что уже едет, и положил трубку.

Он застыл в прихожей, пытаясь разобраться в мыслях.

Он ведь тогда выпутался.

Он пошел кратчайшим путем.

Предварительное следствие закрыли. Недостаток доказательств.

Это было ради семьи.

Разумеется, ошибочно. Просто, но ошибочно. Он перевернул эту страницу, все забыл, вытеснил воспоминания. Полиция у него в офисе. Едва ли речь идет о чем-то другом. Почему сейчас? Почему снова?

Простой способ дать семье то, чего он иначе дать бы не смог.

Они бы не пришли, если бы не думали, что на этот раз сумеют его поймать. Что произошло? Он не преступник, просто предложение выглядело так заманчиво. Так просто.

Кратчайший путь.

Надежный кратчайший путь.

Что же теперь делать?

Тишину нарушил новый звонок. От его звука Вальдемар вздрогнул. Дверной звонок. Кто ищет здесь кого-то в такое время? Никого ведь не должно быть дома. Он открыл, а его мысли по-прежнему находились совсем в другом месте, но вскоре они объединились с визитом воедино.

Он узнал ее.

Ингрид Эрикссон из Управления по борьбе с экономическими преступлениями.

Она улыбалась.


После утреннего совещания у всех появились дела. Билли поручили попытаться выяснить, где и когда Патриция Велтон въехала в страну. Все знали, что это задание в лучшем случае потребует много времени, а в худшем – окажется невыполнимым. Если Патриция Велтон, кем бы она ни была, приехала на поезде или на машине, им ее никогда не найти, но предпринять попытку было необходимо. Билли попросил Йеннифер помочь ему. Она с радостью согласилась. Он подчеркнул, что она не обязана сообщать ему о том, что, возможно, найдет, и еще раз попросил прощения за предыдущий разговор. Она просто отмахнулась. Все нормально.

Они уселись друг напротив друга в пустом ресторане, вооруженные каждый своим телефоном и компьютером, и начали с начала. Что им известно? Немногое. Пожалуй, только то, что Патриция Велтон утром 30 октября 2003 года взяла напрокат машину в Эстерсунде. Они довольно быстро узнали, что прямых рейсов в аэропорт Эстерсунда в интересующее их время не было, за исключением чартеров, но те летали очень редко. Утром 30 октября ни один самолет не приземлялся. Ближайший по времени рейс прибыл из Амстердама утром 26-го. Билли и Йеннифер прикинули, не могла ли Патриция провести четыре дня в Эстерсунде, но почти сразу отбросили эту гипотезу.

Тогда оставались внутренние рейсы и поезда. Они решили, что надо искать в Швеции и начали с двух крупнейших аэропортов. Йеннифер взяла Арланду в Стокгольме, а Билли – Ландветтер в Гётеборге.

Перед тем как взяться за дело, они принесли из кухни термос с кофе и отыскали в одном из шкафов пачку печенья «Балерина». На листе возле барной стойки они записали все, что взяли. Такие правила Матс и Клара ввели в первый вечер. «Берите, что хотите и когда хотите, но записывайте».

Вернувшись в ресторан, они налили себе по чашке кофе и посмотрели друг на друга через стол. Билли слегка вздохнул.

– Ладно, поехали.

Они чокнулись чашками и принялись обзванивать авиакомпании, которые совершали перевозки в Стокгольм и в Гётеборг с 23 по 30 октября, чтобы постараться получить у них списки пассажиров. Мало того что им придется продираться через бюрократические препоны, даже если они получат сведения, о которых просят, речь идет о тысячах имен, и кроме того, велик риск, что нужная им информация не сохранилась.

– Какой сизифов труд, – сказала Йеннифер, улыбаясь Билли через открытый ноутбук.

– Да, действительно, – ответил Билли и тоже улыбнулся ей. Он толком не знал, кого или что представляет собой Сизиф, вроде что-то из греческой мифологии, но спрашивать он не собирался.


Торкель решил проверить, не сможет ли кто-нибудь в США помочь ему установить личность Патриции Велтон. Водительские права, которыми она пользовалась, выглядели как настоящие, насколько Торкель смог оценить по копии из фирмы проката машин. Хорошая подделка. В лучшем случае настолько хорошая, что она пользовалась этим именем и раньше, а тогда американские органы власти, возможно, сумеют помочь ему с ее настоящей идентичностью. При условии, что она американка. Разумеется, существовала вероятность, что она приехала из какой-то другой страны, но пользовалась американской идентичностью. Однако с чего-то начинать было надо.

Было маловероятно, что Торкелю самому удастся найти нужного человека в США и получить сведения прямо оттуда. Он позвонил в ИПО – отдел Государственной уголовной полиции, занимающийся международным сотрудничеством. Ему ответил Бёрье Дальберг. Торкель его хорошо знал, и после нескольких быстрых фраз о работе и жизни, что в случае Торкеля, как ни грустно, означало то же самое, Бёрье сказал, что посмотрит, что можно сделать по поводу Патриции Велтон, и пообещал перезвонить. Торкель поблагодарил и положил трубку. В данный момент намного больше он сделать не мог. Он вышел из своей комнаты в коридор. Прошел мимо номера Урсулы, но не остановился. Он знал, что там пусто. Урсула опять поехала к могиле. Накануне вечером там начали процеживать выкопанную землю. Сегодня утром эта работа продолжилась, и Урсула хотела присутствовать. Перед звонком в ИПО Торкель просил разрешения раскопать на горе больший участок, чтобы попытаться отыскать вещи голландцев. Он приготовился к жесткому сопротивлению и собирался прибегнуть к властному тону, но ему на удивление легко удалось договориться, что туда снова направят экскаватор. Разумеется, Урсуле он преподнесет эту историю по-другому. Она услышит рассказ об орде цепляющихся за параграфы муниципальных чиновников, упорствующих друзей природы и журналистов с заточенными перьями, с которой Торкель без устали сражался ради расследования, но и ради нее тоже.

Он зашел в ресторан и увидел Йеннифер и Билли, сидящих друг напротив друга. Оба говорили по телефону, причем оба по-английски. Торкель подошел к барной стойке, взял пустую кружку, добрел до их стола, налил себе кофе и стал ждать, пока один из них закончит разговаривать, чтобы они могли сказать ему, какая им требуется помощь.


После совещания Ванья решила заняться сгоревшей машиной. Они уже получили все, что можно, от фирмы проката машин в Эресунде, и полицейское расследование аварии было проведено хорошо. «Необычно хорошо проведено, сказала бы Урсула», – подумала Ванья с улыбкой. Но Ванья несколько больше доверяла местной полиции, чем ее коллега. Что, по правде говоря, значило не слишком много. Любой, кто не считал местных полицейских дилетантами с навыками среднего шестилетки, питали к ним больше доверия, чем Урсула.

Ванья решила съездить в Оре. Отчет отчетом, но всегда можно узнать больше. Особенно если те, кто работал в 2003 году, по-прежнему на месте. Она взяла с собой полученную от Йеннифер копию отчета, надела верхнюю одежду и направилась к выходу.

– Ты куда?

Ванья развернулась и увидела Себастиана, устроившегося в одном из кресел справа от входа. В руке он держал старый номер дамского журнала, и когда он опускал ее, Ванья заметила наполовину решенный кроссворд. Ей показалось, что Себастиан физически излучает тоску.

– В Оре, – ответила она.

– Зачем?

– Хочу посмотреть, нет ли чего-нибудь еще об этой аварии.

– Можно я поеду с тобой?

Надежда в голосе. Ванья отметила, что он спрашивает разрешения. «Я еду с тобой» было бы больше в стиле Себастиана, но после дела Хинде и всего, что там произошло, он немного переменился. Помягчел, как ей казалось. Меньше стремления к конфронтации. По крайней мере, по отношению к ней. Она ничего не имела против. И против того, чтобы он поехал с ней в Оре, тоже.

– Тебе скучно? – спросила она, кивнув на потрепанный журнал.

– Нет, я могу хоть целый день думать о египетском боге солнца из двух букв, но мне бы хотелось немного проветриться.

Ванья кивнула.

– Тогда поторопись.

– Буду готов через две минуты, – сказал Себастиан, и ей показалось, что она увидела легкую благодарную улыбку, когда он встал и скрылся в направлении своего номера.

На самом деле ему было не просто скучно. Он ощущал во всем теле перевозбуждение и беспокойство, от которых знал только одно средство. Но переспать здесь было не с кем. Он наскоро примерился к Кларе, но ему никогда не удавалось увидеть ее на расстоянии более двух шагов от мужа с козлиной бородкой, и ее окружала аура активного отдыха и деревенского пристрастия к одежде по погоде, что он, по правде говоря, находил довольно расхолаживающим. Маленькая поездка с Ваньей, возможно, смягчит самую страшную скуку. У него здесь все равно нет какого-нибудь путного занятия.

Шесть скелетов и автомобильная авария.

Его знания тут применить не к чему. Так что же ему делать? Несмотря на то что дождь прекратился и настала по-настоящему хорошая осенняя погода, выходить на улицу не хотелось. Он уже прогулялся полчаса вдоль реки, обозрел местность, и хватит. Прелести природных впечатлений он толком не понимал никогда. Бескрайние пустынные пространства были, по мнению Себастиана, основательно переоценены. Почему видеть на несколько километров вперед интереснее, чем на пару сотен метров? Конечно, водопады величественны, а горы бывают грозными, но ему это ничего не давало. Ничего не говорило. За годы жизни в США он успел поездить. Видел Гранд Каньон, Скалистые горы, Ниагарский водопад. Слышал, как люди ахали и охали, говорили, что величие природы напоминает человеку о его ничтожности.

Будто это что-то хорошее.

Идиоты.

Он снял куртку с крючка у двери и вернулся к входу. Обратно к Ванье.


Бо́льшую часть пути они молчали, но Себастиана это не смущало. Молчание бывает разным. Это казалось хорошим. Не враждебным отторжением, не холодной отчужденностью, а естественным молчанием двух людей, которым не требуется заполнять болтовней каждую секунду. Время от времени они комментировали увиденное, чаще всего Ванья, и чаще всего речь шла об окружающей природе. Она рассказала, что ей бы хотелось когда-нибудь отправиться в горный поход. Пройти по Королевской туристской тропе, весь маршрут, от поселения Абиску до горнолыжного центра Хемаван. Не торопиться. Рюкзак, палатка, спрей от комаров. Прочувствовать все. Но если она переедет в США, то это, вероятно, получится не так скоро.

Себастиан не клюнул на наживку. Ему не хотелось говорить о том, что она уезжает. Он хотел понаслаждаться моментом, когда они вместе мчатся по горному краю, и им приятно в компании друг друга. Кроме того, он уже решил: она не уедет. Он по-прежнему не знал, что предпринять, чтобы удержать ее, идея уже пребывала в зачаточном состоянии, но еще не успела оформиться.

– Королевская тропа ведь никуда не денется, – сказал он только и посмотрел в окно, опасаясь как-нибудь выдать свои мысли. Ванья все-таки полицейский, обладающий почти невероятной способностью определять по голосу, что люди лгут или что-то скрывают.

– Ты катаешься на лыжах? – спросила Ванья, когда они уже приближались к Оре и с левой стороны показались широкие слаломные трассы и стальные тросы подъемников.

– Нет, а ты?

– Нечасто и не особенно хорошо, но как-то съехать могу.

– Тебя научил отец?

Ванья быстро повернула голову направо и вопросительно посмотрела на Себастиана. Почувствовала какую-то… напряженность в голосе? Себастиан продолжал смотреть прямо вперед.

– Да. А почему ты спрашиваешь?

– Просто так, – ответил Себастиан, пожимая плечами. – Вроде бы обычно этому учат детей отцы.

«Как и плаванию», – подумал он и почувствовал, что у него сжалась правая рука. Он распрямил пальцы и уперся рукой в окно. Надо собраться. Сон это одно, его он не контролирует, но угодить в эти мысли сейчас? Здесь. В машине с Ваньей. Как бы сильно на него ни подействовали мертвые дети на горе, Себастиан Бергман способен управлять собственными мыслями. Это часть его успеха, его гордость. Он держит свой интеллект в узде, никогда не позволяет ему вырываться на волю, а заставляет работать на себя. Он всегда стремился к полному контролю и чаще всего его достигал.

– Ты никогда не был женат? – спросила Ванья, когда они проезжали горнолыжный курорт Тегельфьель.

Себастиан оторопел. Собственными мыслями он, возможно, управлять и способен, но разговором явно нет. Он быстро перебрал варианты ответа. Сказать, что это ее не касается. Плохо, вызовет подозрения и испортит ей настроение. Солгать. Просто ответить «нет». Может позднее вскрыться и вызвать ненужные вопросы. Правда. Он решил придерживаться правды. Во всяком случае, какое-то время.

– Однажды был.

– Когда?

– В девяносто восьмом.

– Когда же вы развелись?

Себастиан посомневался, но продолжил по проторенной дорожке. Говорить правду.

– Никогда. Она умерла.

Ванья замолчала. Себастиан продолжал неотрывно смотреть вперед. Ровно столько же он рассказал Торкелю, когда они встретились в Вестеросе, но не больше. Сейчас рассказывать больше он тоже не намеревался.

Никто не знает больше.

Никто не знает всего.

Если Ванья продолжит расспрашивать, он начнет лгать.

Или?

Может, впервые рассказать? Все. О Лили и Сабине и о волне, отнявшей у него их обеих. О тоске. О страхе. О том, как близок он был к гибели. О том, как он по-прежнему, по большому счету, больше делает вид, чем живет.

Наверное, откровенность сблизила бы их, углубила бы их отношения. Могло бы принести только пользу. Тем не менее ему это претило.

Он не хотел.

Рассказывать про одну дочь во имя сближения со второй казалось неправильным. Будто бы он использует Сабину, извлекает из ее смерти выгоду. Использует ее для эмоционального нажима, в качестве орудия, способного ближе привязать к нему Ванью.

Он не хотел.

Не мог.

– Мне очень жаль, – тихо проговорила Ванья.

Себастиан лишь кивнул. Держал кулаки за то, чтобы она не спросила…

– Как она умерла?

Себастиан вздохнул. Придется покончить с этим. Не закамуфлировать, не уклониться. Не оставить возможности для продолжения в другой раз в другом месте. Покончить.

Навсегда.

Он повернулся к ней.

– Она умерла, разве этого не достаточно? Что ты еще хочешь знать? Хочешь посмотреть протокол вскрытия?

Ванья быстро взглянула в его сторону, а затем полностью сосредоточилась на машине и дороге. Ей хотелось просто проявить заботу, но, очевидно, тут крылось минное поле, и, невзирая на свои намерения, она угодила прямо туда.

– Извини, это не мое дело.

– Вот именно.

Ванья не ответила. Что тут скажешь? Себастиан эффективно поставил в разговоре точку. Дальше они поехали молча.


– Ты уверена, что мы приехали туда, куда надо? – спросил Себастиан, выходя из машины.

Ванья понимала его скепсис. Коричневый двухэтажный дом перед ними, казалось, больше подходил для парикмахерской или небольшой пиццерии, но навигатор привел их сюда. Кроме того, на фасаде имелась вывеска со словом «Полиция», значит, они, вероятно, приехали правильно.

– Они владеют даже не всем домом, – констатировал Себастиан, указывая на логотип какой-то страховой компании на стене. – Это какой-то паршивый чулан. Сколько же человек здесь работает?

– Не знаю, – ответила Ванья, открывая дверь.

Внутри, сразу справа, находилась стойка рецепции, а напротив у стены, вокруг стола, на котором валялось несколько сегодняшних газет и полицейских брошюр, стояло несколько стульев. Прямо напротив входа имелась дверь, ведущая в какой-то офис, а рядом с ней располагалась лестница. Ванья и Себастиан подошли к рецепции, и Ванья объяснила, кто они такие, и что их ждут. Женщина за стойкой кивнула.

– Кеннет! – громко крикнула она в сторону лестницы, после чего с улыбкой опять повернулась к посетителям.

Себастиан улыбнулся в ответ. Сколько ей может быть лет? Сорок, возможно, сорок пять. Короткие темные волосы, высокие скулы, узкие губы, под хорошо отглаженной форменной рубашкой довольно большая грудь. Себастиан слегка наклонился над стойкой и, бросив взгляд на ее руки на письменном столе, отметил, что обручальное кольцо у нее отсутствует.

– Он сейчас придет, – проговорила женщина за стойкой, и тут же наверху послышались шаги. Вскоре оттуда спустился мужчина лет тридцати пяти, представившийся как Кеннет Хультин.

– Мы все для вас приготовили, – сказал он и предложил им подняться по лестнице.

На верхнем этаже в помещении справа от лестницы стояло три письменных стола. Кеннет провел их налево в малюсенькую кухню, которая, видимо, служила персоналу столовой. В одном конце – стол с клеенкой в желтую полоску и четыре складных стула вокруг, а в другом – маленькая мойка, рядом с которой втиснут холодильник. На холодильнике стояла микроволновая печка, а на крыле мойки находились кофеварка и сушилка с несколькими чашками. В комнате безошибочно чувствовался запах рыбы.

– Хотите кофе или чего-нибудь? – поинтересовался Кеннет, кивая в сторону наполовину полного кофейника.

– Что значит чего-нибудь? – спросил Себастиан.

– Что?

– «Кофе или чего-нибудь»? Что такое «чего-нибудь»? – повторил Себастиан.

– Ну, чай, вода, фрукты… – Кеннет показал рукой в сторону стоящей на столе миски с несколькими яблоками.

– Все в порядке, спасибо, – вмешалась Ванья, бросив взгляд на Себастиана, который уже потерял интерес и стоял, разглядывая с неодобрительной миной висящую возле стола тканую картину. Кеннет кивнул и покинул их. Ванья уселась за стол, подтянула к себе лежащие на нем материалы и начала читать.

В участок позвонили в 08.23 утра 31 октября. Полиция прибыла на место в 08.57 и установила, что на переднем сиденье сгоревшей машины сидит мертвый человек.

– Послушай, я пойду пройдусь.

Ванья оторвалась от отчета и увидела, что Себастиан показывает на дверь.

– Я думала, ты поехал со мной, чтобы помочь.

– Нет, я поехал, чтобы вырваться подальше от этой депрессивной горы.

Себастиан покинул комнату, а Ванья со вздохом вернулась к бумагам.

Тело в машине настолько пострадало, что определить на месте пол или возраст не представлялось возможным. С помощью номерных знаков удалось установить, что машина была взята напрокат в Эстерсунде некой Патрицией Велтон из Кентукки, США. Когда же попытались найти ее родственников, зубную формулу или каким-то иным образом подтвердить идентичность погибшей, оказалось, что Патриции Велтон из Кентукки не существует. И никогда не существовало. Водительские права оказались подделкой, и дальше этого они не продвинулись. Решили исходить из того, что погибшая в машине женщина называла себя Патрицией Велтон, – о пропаже каких-нибудь других женщин заявлений не поступало, – но полной уверенности у них не было. Папка содержала фотографии с места аварии. Ванья просмотрела их и решила забрать с собой. Урсуле они скажут больше, чем ей.

Некоторое время спустя машину вывезли и провели ее техническое обследование. Ванья пролистала отчет. В самой машине не было ничего, объяснявшего, почему она съехала с дороги. Тормоза и система управления, похоже, работали нормально.

Обследование места аварии тоже не дало ответов на вопрос, почему автомобиль оказался на обочине. Ничто не указывало на прокол колеса или столкновение с диким животным. Отсутствие тормозного пути и других признаков маневра для уклонения наводило на мысль, что водитель уснул, или ему стало плохо и поэтому он не справился с управлением.

Ванья перелистала обратно.

При вскрытии оказалось невозможным определить, была женщина жива или нет, когда машина загорелась. Чисто теоретически у нее мог случиться инфаркт.

Ванья опять долистала до отчета о техническом обследовании. В конце его присутствовал список обнаруженного в машине. Короткий список. Очень короткий. Багажник был пуст. Ванья замерла. Конечно, женщине не обязательно было иметь с собой багаж, хотя это казалось странным, учитывая тот факт, что она, очевидно, прибыла в Швецию из другой страны. Но она ведь предъявляла документы, когда брала машину и расплачивалась. Ей следовало бы иметь сумочку или, по крайней мере, бумажник. Однако ни того ни другого не нашли ни в машине, ни на теле. Ванья достала блокнот и на одной строке написала:


ВОДИТЕЛЬСКИЕ ПРАВА/ДЕНЬГИ?


Затем она принялась читать сначала, держа блокнот наготове. Проштудировав материал во второй раз и записав те моменты, которые вызвали у нее вопросы, она позвала Кеннета в надежде, что тот сможет прояснить хотя бы часть из них.


Двадцатью минутами позже Ванья получила, в частности, имена сообщившего об аварии и того, кто потом увозил машину. Поблагодарив Кеннета, она собрала материалы, которые решила взять с собой, и спустилась по лестнице.

Себастиан стоял возле рецепции. Женщина за стойкой громко смеялась и записывала что-то на обратной стороне визитки. Свой телефон, предположила Ванья, когда женщина, слегка подмигнув, протянула визитку Себастиану.

– Ты готов? – поинтересовалась Ванья, проходя за спиной у Себастиана.

– Да, а ты?

Ванья не ответила, а просто открыла дверь и вышла на улицу. По пути к машине она глубоко дышала, вдыхая свежий запах осени. Было приятно уйти от пахнувшего рыбой, становившегося все более спертым воздуха в кухне отделения полиции, но это также приглушало быстро поднимавшееся раздражение. Глупость, уговаривала она себя, идиотство. Ей вообще нет никакого дела до любовных похождений Себастиана. Однако в его почти маниакальной потребности затащить в постель каждую встречную женщину было что-то отталкивающее. Отвратительное. Она поймала себя на мысли, что почти стыдится за него. Вместе с тем в его поведении таилось нечто трагическое. Трагическое и отчаянное. Чего ему не хватает? Что за пустоту призваны заполнить эти случайные связи? Кроме того, сейчас Себастиан состоит в Государственной комиссии по расследованию убийств и представляет ее, а в таком случае подобное поведение является откровенно неподобающим. Но обсуждать это с ним Ванья не собиралась. Зато она поставит в известность Торкеля, пусть это будет его проблемой.

Когда Себастиан открыл дверь, чтобы выйти, Ванья услышала, как женщина в рецепции опять засмеялась и прокричала: «Увидимся!» Секундой позже он уже стоял возле нее, улыбаясь.

– Ну, что мы будем делать теперь? – спросил он, открывая дверцу с пассажирской стороны.

– У меня есть один адрес, – ответила Ванья и обошла вокруг машины.

– Чей?

– Парня, который обнаружил машину.

Ванья открыла дверцу с водительской стороны и села. Себастиан, стоя снаружи, быстро прокручивал в голове последний разговор. Ванья раздражена. Конечно, ее мог разочаровать Кеннет, но более вероятно, что все, как обычно.

Причиной является он.

– Дело в Будиль? – спросил он, когда они стояли, ожидая, пока проедут машины из туннеля под слаломной горой, чтобы свернуть налево, на шоссе Е14.

– Кто такая Будиль?

– Женщина из рецепции. Мне не обязательно спать с ней, если тебе этого не хочется.

Ванья выехала на шоссе и быстро разогналась до скорости, на пятнадцать километров превышающей допустимую. Он действительно загадка. Ванье никогда бы не пришло в голову обсуждать свою сексуальную жизнь с коллегой. Даже Билли, которого она все-таки считала очень близким человеком, не знал интимных подробностей и не делился своими. Не то чтобы Ванье в настоящий момент было много о чем рассказывать, но тем не менее. Очевидно, это еще один внутренний барьер, имеющийся у нормальных людей, но полностью отсутствующий у Себастиана Бергмана.

– Почему ты думаешь, что меня интересует, с кем ты собираешься переспать, а с кем нет? – искренне спросила Ванья.

– Потому что ты кажешься сердитой.

– Ничего подобного.

Себастиан ухмыльнулся. Круг замкнулся. Они сделали полный оборот. С тем же результатом. Дальше им не продвинуться. Ванья прибавила громкость радио.

Четвертый канал, Йемтланд. Что-то о медведях.

Затем Рогер Понтаре[9].

Они поехали дальше молча.


Леннарт весь день пытался избегать Линду Андерссон. Получалось с переменным успехом. Задачу отнюдь не упрощал тот факт, что они сидели в одном помещении. Линда, видимо, получила от Стуре инструкции связаться с Леннартом, если тот не свяжется с ней сам, поскольку в начале третьего она подошла к нему. Леннарт сбежал, сказав, что у него назначена встреча в городе. На самом деле он принялся бродить по коридорам телецентра, обдумывая, как ему разбираться с этой ситуацией. Как к журналистке к Линде не придерешься, она толковая и работает с полной отдачей. Но полагаться на нее нельзя. Если что-нибудь пойдет немного не так, Стуре узнает об этом раньше, чем Леннарт успеет подготовить стратегию защиты. А если все пойдет хорошо? Стуре внезапно проявил чуть слишком большой интерес к истории Шибеки, и это его беспокоило. Начальник имел обыкновение присваивать себе славу в случае успеха, равно как и ловко устраняться при неудачах. Лучше всего, когда Стуре проявляет умеренный интерес: не вмешивается, но и не препятствует. Леннарт решил держать Линду как можно дальше от самого важного материала. Надежнее всего посадить ее просматривать официальные регистры полиции, Государственного миграционного управления и Налоговой службы. Это кропотливая работа; она, вероятно, ничего не даст, но займет Линду по крайней мере на несколько дней.

Сам он сконцентрируется на неофициальной, скрытой стороне и замешанных людях – прорыва, скорее всего, следует ждать именно там. Если таковой вообще произойдет.

Довольный своим планом, он уселся в маленьком кафе при входе, взял кофе и позвонил Линде. Голос у нее звучал радостно, но она оказалась как-то слишком хорошо знакома с именами – даже имя Шибеки произнесла правильно – и он понял, что Стуре обстоятельно ввел ее в курс дела. Они договорились встретиться через полчаса. Он сказал, что по-прежнему находится на встрече, в городе.

Леннарт положил трубку и огляделся в почти пустом кафе, которое кто-то с помощью разрозненных кресел, мягких диванов и обоев с крупным рисунком пытался оформить современно и привлекательно. К сожалению, ассортимент в виде отдающего дубильной кислотой кофе, завернутых в пластик бутербродов и унылых обеденных блюд из микроволновки сводил усилия интерьера на нет.

«Пожалуй, лучше все-таки пойти прогуляться», – подумал Леннарт. Будет неловко, если Линда спустится в кафе и обнаружит его там. Он вышел через автоматические двери на асфальтированную площадку. Небо затянуло тучами, и Леннарт надеялся, что хотя бы не начнется дождь. Он сообразил, что на нем только рубашка, но мысль о возвращении в редакцию за курткой ему претила. Он действительно ненавидел их огромное помещение. Уж лучше простудиться.


Миновав Дом кино, Леннарт вышел в район Гэрдет, к большим полям, покрытым высокой пожелтевшей травой, и достал телефон. У него было слишком мало хороших источников в полиции. Больше всего ему хотелось бы позвонить Тролле Херманссону. Тот, даже уйдя из полиции контакты там явно сохранял, поскольку здорово выкапывал для Леннарта всякое дерьмо. Но Тролле умер. Его летом обнаружили убитым в багажнике какой-то машины. Как он туда попал, осталось неизвестным, но он был каким-то образом вовлечен в огромный клубок вокруг дела Хинде, которое в течение нескольких недель украшало в июле первые страницы газет. Каким именно образом, полиция сообщать не хотела, и Леннарт предполагал, что их уклончивые ответы объяснялись тем, что они толком не знали сами. Леннарт тогда был очень удивлен. Тролле получал много заданий. Он выполнял работу не только для Леннарта, но и для телевизионной программы «Холодные факты» и газеты «Экспрессен», но у Леннарта никак не укладывалось в голове, почему Тролле проявил интерес к такому человеку, как Эдвард Хинде. Тот Тролле, которого он знал, интересовался в основном деньгами. А не тем, чтобы засадить в тюрьму убийц или сделать мир лучше. От этого он давным-давно отказался.

Леннарт посмотрел на мобильный номер Тролле, который сохранил в телефоне под рубрикой «ПК» – сокращением для полицейских контактов, и подумал, что никогда больше ему не позвонит. Однако стирать номер ему не хотелось. Это был бы почти неуважительный поступок, как бы вычеркивающий человека из памяти. Так же он думал про номер своего дедушки, скончавшегося в прошлом году под Рождество. Он тоже остался в телефоне.

Что-то вроде настоящих воспоминаний.

Их хотелось сохранить…

Немного посомневавшись, Леннарт остановился на контакте номер два в категории «ПК». Анита Лунд. Общаться с ней было вообще-то слишком сложно, от нее часто исходило больше проблем, чем решений. Ею двигали не деньги за наводку или жажда приключений. Ею двигали злость и гнев, из-за чего ценность ее информации было гораздо труднее определить. Ее вполне могла больше интересовать личная вендетта, чем поиски правды. Но в данный момент особого выбора у него не было.

Она ответила после трех гудков.

Звучала сердито.

– Что тебе надо?

– Немного поговорить, – попытался Леннарт непринужденным тоном.

– Я работаю. И не хочу, чтобы мне мешали.

– Зачем же ты отвечаешь, если так занята?

– Я хорошо воспитана.

Леннарт засмеялся. С Анитой нужно действовать решительно. Этому он уже научился.

– Анита, ты верна себе. Но хорошим воспитанием ты не отличаешься.

– Да, я сволочь, – сказала Анита без намека на иронию в голосе. – Спроси моих начальников или коллег. Что тебе надо?

– Встретиться. У меня есть одно дельце, о котором мне надо бы с тобой поговорить.

– Нет, – отрезала Анита. – Я больше не хочу с тобой работать. Ты плохо платишь, и я ничего с этого не имею.

– Ты же знаешь, что это неправда.

– А что же я, по-твоему, получаю?

– Ты узнаешь разные вещи. О которых никто другой не знает. Тебе это обычно нравится. Разве нет?

– Нет, это нравится тебе. Ты журналист. А я – человек, которому ты звонишь и мешаешь.

– Послушай, Анита. – Леннарт понизил голос, чтобы подчеркнуть серьезность дела. – Я думаю, тебе это понравится. По-настоящему.

В трубке замолчали. Леннарт почти слышал, как она прикидывает, перевешивает ли ее любопытство нежелание ему помогать. Значит, ему удалось направить разговор в нужное русло.

– Посмотрим, я тебе позвоню, – сказала она под конец.

Неправильный ответ. Не годится.

– Нет, мы встретимся через час. Если тебе не понравится то, что я расскажу, так тому и быть. Только дай мне шанс.

Ответ последовал не сразу. Задержался настолько, что Леннарт начал обдумывать альтернативные варианты. Проблема заключалась в том, что таковые в голову не приходили. Он понял, что надо начинать всерьез искать хорошую замену Тролле Херманссону.

– На обычном месте, после трех, – послышалось наконец от Аниты.

– Отлично.

Закончив разговор, Леннарт огляделся. Он успел пройти почти до гавани Фрихамнен. Он замерз, и к тому же начал накрапывать дождь. Мелкие капли воды даже освежали, но небо становилось все более серым и грозным. Леннарт развернулся и двинулся обратно, увеличивая скорость. Сначала он быстро переговорит с Линдой, потом отправится на настоящую встречу.

И на этот раз в куртке.


Ванья свернула между двумя покосившимися столбами-воротами и по двум разъезженным глинистым колеям доехала до площадки перед одиноко стоявшим домом. Она заглушила мотор, и несколько минут они оба сидели в машине, разглядывая открывшуюся им картину.

Справа, в центре огромного участка, стоял зеленый двухэтажный дом с белыми дверьми и оконными переплетами. По крайней мере, когда-то они были белыми. Теперь же краска облупилась, и во многих местах просвечивало темное, пострадавшее от сырости дерево. На больших фрагментах деревянной обшивки дома краска тоже отслоилась, и дерево под ней кое-где казалось заплесневелым. Участок вокруг дома производил впечатление небольшого склада металлолома. Ванья увидела как минимум три скутера, на вид более или менее целых и пригодных для использования. Перед навесом для машин, построенным из поперечных балок и брезента, который в нескольких местах сдуло, в ряд стояли небольшой грузовик «Шевроле», белый автофургон и ржавая машина «Вольво-242». Между навесом и солидным сараем, напоминавшим маленький хлев, который, казалось, в любой момент может рухнуть, было на первый взгляд случайным образом расставлено разное оборудование. Дровокол, рубильная машина, газонокосилка, снегоочиститель и нечто бесформенное под большим зеленым брезентом. К темно-красной стене сарая были прислонены ледовый бур и пила для резки кустарника. По другую сторону сарая, за большой кучей дров, стоял батут, присыпанный прошлогодней листвой. За батутом виднелись мопед и спортивный мотоцикл, наполовину скрытые еще одним брезентом, и повсюду из неподстриженной травы и необработанных кустов торчал садовый инвентарь и какие-то небольшие агрегаты. Перед сараем сидел пес – норвежский серый элкхунд – крепко привязанный толстой веревкой. Как только они въехали во двор, он начала лаять. И лаял, не переставая.

Ванья и Себастиан вышли из машины и направились к жилому дому. Не успели они подойти, как дверь открылась, и на крыльце появился мужчина. Торчавшие из-под бейсболки длинные волосы обрамляли лицо, на котором прямо под глазами начиналась косматая окладистая борода, не дававшая возможности определить возраст мужчины. Он был одет во фланелевую рубашку в красную клетку и широкие зеленые брюки с множеством карманов. Из-под брюк торчали грубые ботинки. Ванья и Себастиан остановились. Мужчина спустился с маленькой лестницы, попытался утихомирить собаку, правда, безрезультатно, и подошел к ним.

– Что вы хотите?

– Вы Харальд Улофссон?

Мужчина кивнул.

– А вы кто такие?

Ванья представилась и представила Себастиана, предъявив полицейское удостоверение. Харальд даже не удостоил его взглядом.

– Ведь это вы нашли здесь сгоревшую «Тойоту» в октябре 2003 года?

– Возможно.

– Мы хотели бы о ней немного поговорить.

Харальд сплюнул рядом с Ваньей и засунул руки глубоко в карманы брюк. Он слегка раскачивался взад и вперед на пятках, глядя в землю так, что козырек бейсболки заслонял его глаза. Не требовалось психологического образования, чтобы увидеть, что мужчина перед ними испытывает от этой ситуации неловкость.

– Вы обнаружили машину утром тридцать первого октября, – сказала Ванья, доставая блокнот. – Что вы сделали, когда ее обнаружили?

– Позвонил в полицию.

– Вы спускались к машине?

Харальд вынул одну руку из кармана и несколько раз почесал ею бороду, надеясь создать видимость, что обстоятельно обдумывает вопрос. Будто он понял, что это важно, но дело было так давно, что ему требуется немного покопаться в памяти. На самом же деле он соображал, когда следует начинать лгать. Как много им известно? Может, вопрос о том, спускался ли он к машине, просто тест? Ему уже приходилось иметь дело с полицией, и в большинстве случаев он отлично выкручивался, отвечая уклончиво и односложно до тех пор, пока не выведывал, что им уже известно и что они хотят узнать. После чего он с легкостью подстраивал ответы и свою историю. Но сейчас перед ним стокгольмцы. Да еще из Госкомиссии по расследованию убийств. Он не знал, почему их интересует давняя авария, и спрашивать не намеревался. Он собирался твердо придерживаться роли немногословного, туповатого северного жителя. Подтверждать предрассудки. Будет отвечать на их вопросы. Уклончиво и односложно. Не отступать от старой, испытанной тактики, хотя противник и новый. Он решил, что рано или поздно ему наверняка придется отклониться от истины, но пока не стоит.

– Да, – ответил он, кивая про себя так, будто только что обнаружил где-то в дальних уголках памяти воспоминание о том утре. – Да, я спускался.

– До того, как позвонили в полицию? – спросила Ванья.

– Да.

– Зачем?

Харальд поднял взгляд из-под бейсболки и впервые за время разговора посмотрел Ванье в глаза.

– Чтобы посмотреть, нет ли там пострадавших.

Это все-таки было полуправдой. Харальд понял, что быстро приближается к границе, за которой потребуется лгать.

– Вы трогали что-нибудь в машине?

Огромный скачок. Он уже оказался на границе и балансировал.

– Пожалуй, нет, – ответил он несколько уклончиво, чтобы закамуфлировать ложь, удержаться на правильной стороне.

– Да или нет?

Она не сдавалась.

– Прошло девять лет, – попытался он.

– Сколько сгоревших машин с трупами женщин внутри вы с тех пор нашли? – с явным раздражением в голосе спросил пожилой мужчина рядом с ней. – Подозреваю, что ни одной. Правильно?

Харальд переключил внимание. Встретился взглядом с мужчиной. Кажется, его зовут Бергман? До сих пор он молчал. Это что-то означает? Его вопрос вовсе не был вопросом. Это утверждение. У Харальда возникло ощущение, будто мужчина перед ним видит полуправду и дымовые завесы насквозь. Надо выбирать: или, или. Правда или убедительная ложь. Он решил начать с первого.

– Да.

– Женщина была поджарена до хруста, значит, щупать пульс причин не было?

– Да.

– Тогда, наверное, не так уж трудно вспомнить, трогали ли вы что-нибудь в машине.

– Да.

– Так вы трогали что-нибудь?

Пора лгать.

– Нет.

– Точно?

Харальд выразительно кивнул. Будто воспоминание вдруг стало очень отчетливым.

– Ну, я обошел вокруг, чтобы посмотреть, не выпал ли оттуда кто-нибудь, поэтому, возможно, машины касался, да, наверное, но внутрь я не залезал.

Он умолк – как показалось Себастиану, от изнеможения после такой длинной тирады. Мужчина снова сплюнул и опять переключил внимание на землю перед ногами.

Ванья смотрела на него испытующе. Последний ответ отличался от остальных. Это было рассуждение. Объяснение. Более подробный ответ, чем его спрашивали. Почти алиби. И затем опять опустил взгляд. Она как раз собралась спросить, есть ли у него оружие и, если да, то какое, но инициативу перехватил Себастиан.

– У вас есть дети?

Харальд поднял взгляд с неподдельным удивлением.

– Нет.

– А это? – спросил Себастиан, кивая в сторону батута. – Вы не похожи на любителя батутов.

– Несколько соседей хотели от него отделаться, – ответил Харальд, пожимая плечами. – Я собираюсь выставить его на продажу в Интернете.

Себастиан быстро огляделся. Никаких других домов в поле зрения.

– У вас нет никаких соседей, – заключил он.

– Чуть подальше. – Харальд неопределенно показал рукой через плечо Себастиана.

Себастиан повернулся к Ванье, встретился с ней взглядом и понял, что она думает то же, что и он.


– Он врал.

Ванья сосредоточенно вела машину от одинокого дома обратно к большой дороге.

– Я знаю, – ответил Себастиан. – По крайней мере, про батут.

– Думаешь, он ворованный?

Себастиан пожал плечами.

– Может, украл не он, но скажем так, я не думаю, что у него имеются чеки на все барахло, валяющееся на этом участке.

Ванья кивнула. Воровство или хранение и сбыт краденого. Либо, либо. Первый человек, оказавшийся на месте аварии, довольно своеобразно трактовал понятие частной собственности – это могло прояснить несколько вопросов из расследования.

– В машине не нашли сумочки, – сказала она, бросив взгляд на Себастиана. – И бумажника тоже.

– Он мог сгореть.

Конечно, вполне возможно, но Ванья была в этом далеко не убеждена. Насколько она смогла увидеть, расследование пожара в машине проводили очень тщательно. Ей казалось, что они обязательно обнаружили бы остатки сумочки или бумажника, если бы таковые там имелись.

– Материал из полиции Оре лежит на заднем сиденье. Проверь, не нашли ли в машине каких-нибудь отпечатков пальцев, которые не удалось идентифицировать.

Себастиан обернулся и с некоторым трудом достал папку, соскользнувшую к задней дверце с противоположной стороны.

– Надо чтобы Билли еще проверил, есть ли у него какое-нибудь оружие, – сказал Себастиан, повернувшись обратно и открыв взятую с заднего сиденья папку.

– Естественно, есть, здесь ведь каждая собака охотится.

– Не с пистолетом.

Ванья опять кивнула. Она вдруг обрадовалась, что не успела спросить Харальда об оружии. Он мог бы воспротивиться тому, чтобы они обыскивали дом, а если бы они не вошли в дом, то он смог бы спокойно отделаться от оружия после их отъезда. Теперь же он даже не знает, что они ищут. Внезапно ей показалось, что поездка в Оре, представлявшаяся поначалу бесперспективной, на самом деле может кое-что дать. У Ваньи зазвонил телефон. Она достала его и быстро взглянула на дисплей.

«АННА»

На мгновение она задумалась, стоит ли отвечать. Ей хотелось продолжить разговор с Себастианом о деле. Обсудить со всех сторон то, что им известно, их предположения и то, что следует попытаться узнать. Мать либо хочет просто немного поболтать, а в данный момент у нее нет на это сил, либо ее что-то тяготит, беспокоит, но на это у нее тоже нет времени. Она не хотела терять концентрацию.

– Ты что, не собираешься отвечать? – поинтересовался Себастиан, бросив взгляд на телефон в ее руке. – Анна – это вроде твоя мама?

– Да.

– Почему ты не хочешь поговорить с мамой?

Ванья вздохнула. Типичный дурацкий вопрос психолога – типа: Tell me about your childhood[10]. Если альтернатива – всю дорогу обратно слушать догадки и психологические рассуждения Себастиана по поводу ее отношений с Анной, то проще ответить.

– Привет, – сказала она, изо всех сил стараясь изобразить радостный голос.

Едва услышав мать на другом конце провода, она поняла: что-то случилось. Что-то очень страшное.


– Ты хочешь уехать обратно в Стокгольм?

В голосе Торкеля отчетливо слышалась надежда на то, что он ослышался. Ванья стояла у него в номере, в нескольких шагах от двери, беспокойно переминаясь с ноги на ногу. Она уже достаточно нервничала из-за того, что ее отец то ли арестован, то ли задержан, – Анна точно не знала, – и то, что Торкель своим откровенно недоумевающим и неодобрительным взглядом заставлял ее чувствовать себя какой-то предательницей, было уже явно лишним. Кроме того, он очевидно, намеренно или нет, неправильно ее понял.

– Я не хочу, я должна, – ответила она с дополнительным ударением на последнем слове.

– Почему?

Ванья засомневалась. Со временем она расскажет, как бы ни обернулось дело, но не сейчас. Ей необходимо узнать больше. Она не знала даже, насколько обоснованными являются подозрения, и не представляла, в чем отца подозревают. Если она скажет, как есть, что ее отец лишен свободы, за этим последует масса вопросов:

Почему?

В чем его подозревают?

И возможно, самый ужасный из всех:

Что бы это ни было, мог ли он это совершить?

Прежде чем рассказывать кому-либо, ей необходимо знать ответы на эти вопросы.

– Это связано с семьей.

Торкель замер, и ей показалось, что она увидела, как его раздражение незамедлительно сменилось чистой заботой. Ее вдруг осенило, что ей будет не хватать его в США. Какого бы руководителя ей ни дали, он, несомненно, будет куда хуже Торкеля.

– Что случилось? – Откровенное беспокойство в голосе.

– Сожалею, но я действительно не могу больше ничего сказать. Но ты ведь знаешь, я ни за что бы не уехала, если бы это не было важным.

Торкель смотрел на своего лучшего следователя. Она, несомненно, потрясена. Вероятно, что-то случилось с ее матерью или отцом. Насколько он знал, больше у нее никого нет. Он надеялся, что речь идет не о том, что у Вальдемара опять дал о себе знать рак. Не так давно казалось, что он победил рак легких. Неужели болезнь могла вернуться? Торкель знал, что Ванья права, она действительно является одним из самых ответственных из известных ему людей. Ничто никогда не вставало между Ваньей и расследованием. За прошедшие годы она неоднократно пренебрегала ради работы личной и социальной жизнью. Он должен ее отпустить. Без всякого сомнения.

– Могу я тебе чем-нибудь помочь? – спросил он, и ему показалось, что она немного расслабилась. Для нее было трудно принять решение покинуть расследование. Значит, на домашнем фронте произошло нечто серьезное. Торкелю хотелось, чтобы она доверилась ему, но он знал, что давить не следует.

– Сейчас, во всяком случае, нет, – ответила Ванья, покачав головой. – Спасибо, мне жаль, что я создаю проблемы.

– Мы разберемся. Занимайся тем, чем тебе надо.

Ванья кивнула и развернулась, чтобы уйти. В дверях она обернулась.

– Ты можешь попросить кого-нибудь организовать билеты, пока я буду собираться?

– Конечно, я все устрою.

Ванья улыбнулась Торкелю, но улыбка не достигла ее глаз. Измучена. «У нее измученный вид», – подумал Торкель, берясь за телефон, чтобы позвонить Кристель и попросить ее заказать Ванье билет. Уголком глаза он увидел, что в дверях опять кто-то возник. Он подумал, что это вернулась Ванья. Возможно, все-таки решила рассказать. Он одним глазом взглянул на дверь. Там, прислонясь к косяку, стоял Себастиан.

– Ванья хочет уехать?

– Да. Что произошло, пока вы с ней ездили?

– Я не виноват.

Торкель оторопел, но быстро сообразил, что ответ не так невероятен, как могло бы показаться. Еще два месяца назад только присутствие Себастиана могло бы заставить Ванью покинуть расследование.

– Я этого не говорил.

– Прозвучало так.

– Она сказала, что-то случилось в семье. Меня интересует, не знаешь ли ты, что именно.

Себастиан покачал головой.

– Ей позвонила мать, они несколько минут поговорили, а потом она, не говоря ни слова, рванула сюда на скорости сто сорок.

– И ты не имеешь представления, что случилось?

Себастиан снова покачал головой и шагнул в комнату. Он откашлялся, словно зная, что следующие его слова не вызовут восторга.

– Я собираюсь поехать с ней.

Торкель прекратил писать и посмотрел на Себастиана с тем же выражением лица, с каким только что смотрел на Ванью. Он опять надеялся, что его подвел слух.

– Что ты, черт возьми, говоришь?

– Я собираюсь поехать с Ваньей. В Стокгольм, – уточнил Себастиан во избежание недопонимания, чтобы Торкель не подумал, что он вызывается довезти ее до Эстерсунда.

– Почему?

Себастиан быстро прикинул варианты ответа. Потому что он думает, что больше не сможет заснуть в этой комнате. Потому что это расследование так воздействует на него, что ему хочется держаться от него подальше. Потому что турбаза скучная, окружение скучное, дело скучное. Он выбрал короткий вариант.

– Потому что меня тянет прочь от этой проклятой горы.

– Почему же? Не с кем спать?

– Именно. Я принимаю все решения в зависимости от доступа к возможным сексуальным партнершам.

Произнеся эти слова, Себастиан с удивлением осознал, насколько они близки к правде. Торкель, слава богу, воспринял их как иронию, то есть соответственно замыслу.

– Прости, но дело обстоит так, – вздохнул Торкель. – Ванья уезжает. Я не хочу лишиться тебя тоже.

– Честно говоря, какая от меня здесь польза? – искренне поинтересовался Себастиан. – У нас есть шесть скелетов на голой горе. Мне, для того чтобы что-то привносить, необходимо чуть больше.

Торкель смотрел на Себастиана, понимая, что его давний коллега прав. Утрата Себастиана сейчас ничего не прибавит и не убавит. Кроме того, Торкель подозревал, что, если не приключится ничего особенного, они через несколько дней переместят все расследование в Стокгольм. Он глубоко вздохнул.

– Я закажу билет тебе тоже.

– Если я тебе действительно понадоблюсь, я буду всего лишь на расстоянии телефонного разговора, – сказал Себастиан и вышел.

Он ощущал почти воодушевление. Ему явно хотелось вырваться отсюда больше, чем он себе признавался. Сейчас он пойдет и скажет Ванье, что составит ей компанию. Не исключено, что она даже немного обрадуется.


Это ему не нравилось.

Чашка с кофе по-прежнему стояла на столе, ее содержимое остыло и осталось почти нетронутым. Рядом лежал бутерброд с коньячной колбасой и сыром. Дважды откушенный. Харальд с силой гасил в пепельнице четвертую сигарету, выпуская дым выдохом, больше всего напоминавшим вздох. Заслышав столь необычный звук, лежавший возле плиты Цеппо поднял голову. Харальд Улофссон не имел обыкновения вздыхать.

Он встал, прошел по линолеуму в красно-белую клетку к мойке и наклонился, чтобы открыть окно. От четырех быстро выкуренных сигарет почти вся кухня заполнилась дымом. Пес следил за ним взглядом. Харальд распахнул окно, постоял, наполняя легкие свежим воздухом с улицы, затем открыл одно из темно-коричневых отделений кухонного шкафчика над плитой и достал стакан. Он налил себе воды и выпил большими глотками, наклоняясь над мойкой.

Это ему не нравилось.

Харальду уже приходилось иметь дело с полицией. Даже довольно много раз. Полицейские почему-то всегда заезжали к нему, когда в окрестностях взламывали какой-нибудь гараж или у кого-то с участка угоняли скутер или нечто подобное. Они обходили его владения, поднимали брезент, обыскивали сарай. Никогда ничего не находили. Обещали приглядывать за ним. Он обычно отвечал, что ничего не имеет против, всегда приятно, когда тебя навещают. И они снова уезжали.

Они не могли ничего найти вовсе не потому, что он был ни при чем. Большинство объявленных в розыск вещей попадало к Харальду еще до того, как те прибывали или только направлялись в его сторону. Арестовать его за что-либо, кроме мелких проступков, им не удавалось из-за его ловкости. Ловкости, последовательности и терпеливости. Купив дом почти двадцать лет назад, он чуть ли не первым делом поднял пол в сарае и притащил туда маленький экскаватор. Теперь у него под новым полом имелось помещение площадью примерно восемь квадратных метров и высотой в человеческий рост. Люк, скрывавший крутую деревянную лестницу в Комнатушку, как он его называл, находился под большим тряпичным ковриком, на котором стоял снегоочиститель, и пока помещение никто не обнаружил. Все, что попадало к Харальду, отправлялось в Комнатушку. Там он мог, не торопясь, решать, что делать с каждым предметом дальше: продать в наличном состоянии, разобрать на детали, перестроить и заново покрыть лаком. Возможностей имелось много, и Харальд всегда выбирал ту, которая приносила ему максимальное количество денег. Больше всего он зарабатывал на скутерах, но они требовали и больше всего работы, чтобы их нельзя было узнать. Иногда на это уходило много времени, но и ничего страшного. Он был мастером своего дела. Занимался исключительно инструментами, оборудованием и транспортными средствами. Никакого искусства, украшений и прочей дряни. Знакомые норвежские парни из тех, с кем он сотрудничал, около года назад привезли ему батут. Сказали, что это подарок. Что он сможет получить за него пять тысяч. Минимум. К тому же его не опознаешь. Все батуты выглядят одинаково. Харальд взял его, но когда проверил на сайте продаж в Интернете, оказалось, что большинство батутов стоит меньше тысячи, и он даже не стал напрягаться, чтобы разместить объявление. Пока ничего из проданного им не вернулось обратно, чтобы схватить его за задницу. Полиция немного мешала, не более. Когда они уезжали, он сразу переставал о них думать. На этот раз было по-другому.

Это ему не нравилось.

Он постоял, проводив их машину взглядом, после чего зашел в дом и поставил кофе. Не мог найти себе места и вышел на улицу, чтобы привести для компании Цеппо. Приготовил бутерброд. Налил кофе. Закурил.

Та машина съехала с дороги девять лет назад. Никто не проявил к нему интереса в связи с расследованием, не считая краткого допроса на обочине, когда он правдиво сказал, что проезжал мимо, увидел дым, остановился и обнаружил в ущелье машину. Харальд не слышал, чтобы кто-нибудь посчитал, будто это не просто авария. Однако теперь появилась Госкомиссия по расследованию убийств. Она занимается не авариями, а убийствами. Неужели женщину в машине убили? Вероятно, да. Оказаться замешанным в таком деле нельзя. Он догадывался, что при расследовании убийства прилагают чуть больше усилий, чем при розыске похищенного скутера, стоимость которого все равно возместит страховая компания. Стоит им обнаружить что-нибудь, связывающее его с той аварией – с убийством, поправил он себя, – как они перероют все.

Тогда конец.

Тогда они найдут Комнатушку.

Тогда у него ничего не останется.

Значит, нужно позаботиться, чтобы они ничего не нашли. Все просто.

Тем не менее он сомневался.

Казалось неправильным уничтожать что-то, возможно, способное помочь полиции раскрыть убийство. Хоть он сам и действовал на грани закона, человеком аморальным он не был. Одно дело – просто хранить кое-что краденое. Он никого ни о чем не просил. Не призывал к преступлению. Всего лишь зарабатывал немного денег, когда ущерб уже был причинен. Если бы не он, нашелся бы кто-нибудь другой. Это – бизнес. А убивать кого-нибудь – совсем другое дело.

Впрочем, если они столько лет гоняются за тем, кто убил женщину в машине, то маловероятно, что они его когда-нибудь поймают. С теми вещами, которые Харальд забрал из сгоревшей машины, или без них.

Он решился, отставил стакан на край мойки и вышел из кухни. Он точно знал, в каком месте сарая лежат рюкзаки и сумочка. Пришло время разжигать костер.


Проверка на безопасность. В точности, как в прошлый раз. И вот они уже вырулили на взлетную полосу, увеличили скорость и оторвались от земли. Ванья сидела около окна, устремив взгляд на уменьшающийся внизу город. Себастиан наблюдал за ней боковым зрением. Сказать, что она обрадовалась, узнав, что полетит не одна, было бы, пожалуй, преувеличением, но она смирилась с тем, что он поедет с ней в Стокгольм. Разумеется, захотела узнать, почему. Себастиан повторил объяснение, которое предложил Торкелю. Ему просто-напросто хотелось уехать прочь от этой проклятой горы.

В Эстерсунд их вез Билли. Интересовался, почему Ванья их покидает, но она сказала только, что это связано с семьей. Билли замолчал и не пытался выведать подробности, но Себастиану показалось, будто он несколько разочарован, что Ванья не рассказала ему больше. Себастиан вообще отметил явное изменение в их отношениях. Было ясно, что, когда они занимались делом Хинде, что-то произошло. Что именно, Себастиан не знал, но что бы там ни было, оно по-прежнему оказывало на них влияние.

Билли пошел с ними в зал отлета, хотя Ванья говорила, что ему незачем их провожать. У Себастиана возникло ощущение, что Билли пошел именно поэтому. Когда они зарегистрировались, и Ванья ушла в туалет, он сразу спросил Себастиана:

– Почему ты едешь в Стокгольм вместе с ней?

Вопрос насторожил Себастиана. В нем присутствовали нотки подозрительности. Во всяком случае, он был сформулирован так, как будто Билли полагал, что его отъезд каким-то образом связан с Ваньей. Что они едут вместе, а не просто одновременно.

– Я не еду с ней, – ответил он. – Мы просто летим одним самолетом.

– Почему?

– Люблю компанию.

Билли бросил на него сердитый взгляд и вздохнул, словно разговаривая с маленьким ребенком.

– Я имею в виду, почему ты тоже покидаешь расследование? Если это не связано с Ваньей?

Себастиан быстро выдал то, что за короткое время стало его стандартным ответом на этот вопрос. Поверил ли ему Билли, он не разобрал.

– Она сказала тебе что-нибудь о том, что случилось? – спросил он чуть позже.

– Ванья?

– Да.

– Нет, ничего.

На этот раз сомневаться не приходилось – Билли ему не поверил. Тут вернулась Ванья, и они попрощались. Краткое, почти поспешное объятие, отметил Себастиан. Когда он обернулся возле контроля безопасности, Билли уже ушел.

И вот они уже летят. Табличка про привязные ремни погасла, но ни Ванья, ни Себастиан ремни не расстегнули. Ванья по-прежнему сидела, наполовину отвернувшись от него. Он предположил, что Ванья собирается сидеть бо́льшую часть полета к нему спиной, если он ничего не предпримет.

– Что у вас с Билли произошло?

Сразу результат. Она повернулась к нему.

– Что ты имеешь в виду?

– Такое впечатление, будто вы не так хорошо общаетесь, как раньше.

– Тебе так кажется?

– Да. Я ошибаюсь?

Ванья замолчала. Она, конечно, могла бы отмахнуться, прекратить этот разговор, просто ответив «да» на его вопрос. Раньше она бы так и поступила. Чтобы заставить его замолчать и ни при каких условиях не признавать, что он прав. Но так было раньше.

– Нет, – ответила она. – У нас немного напряженные отношения.

– Почему же?

Ванья снова засомневалась, но потом решилась. Она повернулась к Себастиану настолько, насколько позволял ремень.

– Я сказала ему, что как полицейский я лучше его.

Себастиан выслушал и молча кивнул. Подобные слова, несомненно, могут сделать профессиональные отношения слегка напряженными.

– Это было глупо, я знаю, – продолжила Ванья, словно прочитав его мысли. – Можешь мне этого не говорить.

– Глупо, – подтвердил Себастиан с улыбкой, на которую она, к его радости, ответила. – Справедливо, но глупо.

– Я знаю…

Ванья со вздохом умолкла. Испорченные отношения с Билли ее явно тяготили. Себастиан выпрямился, насколько позволяло самолетное кресло. Это – его сфера или, по крайней мере, была таковой. Он принялся объяснять, что Билли, естественно, всегда знал, что Ванья лучше его. Он слишком хорошо к ней относился для того, чтобы состязаться с ней, но что-то явно изменилось. По какой-то причине он перестал довольствоваться своим местом в иерархии и решил померяться с ней силами, а теперь ему просто-напросто не хочется проигрывать. Ванья поинтересовалась, что она может сделать для улучшения ситуации. Себастиан выбирал между утешающей ложью и жестокой правдой и предпочел последнюю.

– Ничего, – сказал он. – Ты заварила кашу, заявив, что ты лучше него. Этого уже не изменишь. Теперь ему надо смириться с этой мыслью, а тебе надо приспособиться к нему.

Ванья мрачно вздохнула. Ответ обманул ее ожидания. Как и всем остальным, ей хотелось, чтобы имелся выход. Узнать магические слова, которые расставят все по своим местам. Себастиан посмотрел на нее с нежностью. Ему пришлось подавить порыв утешающе коснуться ее руки. Надо продвигаться вперед осторожно. У них состоялся разговор. Личный разговор. Правда, связанный с работой, но тем не менее. Если ему хочется добиться большего, нужно продолжать эту линию дальше.

– Я могу переговорить с ним, когда они вернутся в Стокгольм, – предложил он.

– Спасибо, но мне уже полегчало от того, что я с кем-то об этом поговорила.

Себастиан быстро соображал. Она приоткрыла ему дальнейший путь. Возможность углубиться, минуя работу, в личную сферу. Не исключено, что он слишком торопится, но он твердо решил рискнуть.

– Может, тебе тоже станет легче, если ты расскажешь, что произошло у тебя в семье.

Ванья оцепенела. Посмотрела ему в глаза. Поискала признаки наигранной заботы, шанса получить превосходство, узнать слабость, чтобы потом использовать. Она искала в его глазах прежнего Себастиана. Но не нашла.

– Папу задержали, – проговорила она и, к своему удивлению, почувствовала, что беспокойство слегка улеглось от того, что она произнесла это, поделилась с кем-то.

– Что? Почему?

– Не знаю. Анна не знала.

Себастиан почувствовал, как у него по спине пробежал холодок.

А вдруг за экономическое преступление?

Они бы незамедлительно приняли меры, попади к ним в руки материал о Вальдемаре, который несколько месяцев назад добыл Тролле Херманссон по поручению Себастиана. В то время, когда он был полон решимости испортить отношения между Вальдемаром и Ваньей. Потом он просил Эллинор уничтожить этот материал, и она сказала, что выбросила его. Но для Эллинор правда – понятие весьма относительное.

Могла ли она воспользоваться материалом по собственной инициативе?

Поэтому ли Вальдемара задержали?

Чего ради ей понадобилось это делать?

Потому что она – Эллинор. Это вдруг показалось вполне реальным. Он припомнил, что она однажды спрашивала о Вальдемаре, но знает ли она что-нибудь о Ванье? Себастиан пытался вспомнить, не было ли о ней чего-нибудь в материале Тролле.

Он не помнил.

В лучшем случае Эллинор сдала материал анонимно. Отправила в полицию по почте. Или отдала, не назвав своего имени.

В лучшем случае.

Речь, однако, идет об Эллинор. Себастиан подспудно чувствовал, что не смеет исходить из сценария «в лучшем случае». Наиболее вероятно, что, сдавая материал, она не только назвала себя, но и очень гордилась тем, что сотворила или собиралась сотворить. Если это так, может ли это повредить ему? Узнает ли об этом Ванья? Наверное, нет. Конечно, Ванья – полицейский и коллега, но выдать ей сведения о заявителе в расследовании, затрагивающем ее отца, было бы должностным преступлением.

– Ты замолчал.

Голос Ваньи вернул Себастиана к действительности.

– Да… Я обдумываю, как могу тебе помочь. Я все-таки кое-кого в полиции знаю.

– Спасибо, но я не хочу, чтобы ты оказался замешанным. Мы должны разобраться с этим сами.

Она снова отвернулась от него. Устремила взгляд в иллюминатор на облака, напоминавшие колышущийся ледяной ландшафт.


По личным причинам.

Ванья покинула расследование по личным причинам.

Урсула резко повернула руль влево и свернула на небольшую асфальтированную дорогу, по которой навигатор рекомендовал ей проехать два километра, после чего снова повернуть налево. Конечно, ее раздражение нелогично, но от этого оно не делалось менее реальным. Ее бросил муж, и дочка полностью его понимает.

Разве это не личные причины?

Разве это не считается делами, с которыми необходимо разобраться?

Конечно, считается. И никто бы не понял этого лучше Торкеля, если бы он знал. Но разница между Урсулой и Ваньей состояла в том, что Урсула ничего не рассказала и хотела работать. Больше всего. Правда, не над таким делом.

Торкель вызвал ее с горы, где она вместе с местными силами тщательнейшим образом изучала место находки. Бо́льшая часть земли и гравия из могилы была уже процежена и проверена, но они не нашли ничего, что бы продвинуло расследование вперед. Прибыл экскаватор, и Урсула показала, откуда ей хотелось бы начать. Она успела трижды продирижировать экскаватором, но они по-прежнему ничего не нашли. Соответственно на данный момент само место находки давало им меньше всего, и Торкель справедливо предпочел на время переместить ее, но у нее это все равно вызывало возмущение. Ехать на склад лома и расспрашивать эвакуаторов о давних автомобильных авариях было работой Ваньи.

Йеннифер и Билли по-прежнему пытались проследить путь Велтон в Швецию. Торкель поддерживал контакт с Европолом и Интерполом. Каждая из организаций проверяла свои архивы, выискивая семьи или разные комбинации из двоих детей и двоих взрослых, которые пропали осенью 2003 года. Пока Торкель получил три подходящих случая, но сумел быстро их все отбросить.

Урсула не могла не признаться себе, что сам Торкель тоже представлял собой проблему, источник дополнительного раздражения. Ему хотелось, чтобы она приходила к нему. Чтобы все происходило так же, как раньше, когда они работали за пределами Стокгольма. Ночи близости в разных гостиничных номерах по всей Швеции. Он хотел ее. Физически, разумеется, но не только. Ему хотелось большего, но сейчас его желание казалось тягостным и трудновыполнимым. Проще всего было бы, наверное, пойти к нему этим вечером. Заняться сексом в его номере. Проскользнуть обратно к себе на рассвете. Притвориться, будто все, как обычно. Особенно больших жертв это не требовало.

Но она не могла.

Не хотела.

Хотя Торкель и не знал, что она разъехалась с мужем, одна мысль о том, чтобы еще больше усложнить жизнь начальником и любовником, грезящим о создании в будущем семьи, казалась сейчас невыносимой. Урсула решила обращаться с ним строго. «Как в случае с этой поездкой», – подумала она, когда навигатор сообщил, что она прибыла на место назначения, и она свернула в открытые железные ворота, на склад металлолома.

Урсула остановилась перед серым одноэтажным домом с вывеской на крыше, подтверждавшей, что она попала в «Акционерное общество Хаммарэн и сын». Она заглушила мотор, взяла с заднего сиденья полученную от Торкеля папку с материалами, вышла из машины и огляделась.

Урсула еще не бывала на свалке автомобилей и толком не знала, чего ожидала. Она никогда особенно не задумывалась, что делают с машинами, когда те отслужили свое, но все-таки подозревала, что их разбирают на части, спрессовывают в маленькие кубики, и все, что годится для дальнейшего использования, отправляют на какую-то переработку.

Она думала, что длинные, высотой несколько метров, ряды закинутых друг на друга машин встречаются только в американских фильмах. Но тут оно так и было. Огромная территория, огороженная забором из гофрированного железа с колючей проволокой по внешней стороне, была заполнена машинами. Всевозможных расцветок и моделей. Ряд за рядом. В большинстве своем десять-двенадцать метров высотой. Нижние машины каждой груды сплющились под тяжестью лежащих сверху. Только в ближайшем ряду Урсула быстро насчитала более ста машин. А таких рядов было несколько. Много. У «Хаммарэна и сына» нашли последнее пристанище тысячи машин.

Ее размышления прервал звук открывшейся и захлопнувшейся двери, и, обернувшись, Урсула увидела, что к ней направляется мужчина лет пятидесяти. Светло-оранжевый комбинезон, плотно обтягивающий основательный животик. Засаленная бейсболка с названием фирмы, из-под которой виднеются несколько прядей седых волос и круглое лицо с близко посаженными голубыми глазами, широким носом и тронутыми сединой усами над полными красными губами. Когда мужчина на последних шагах улыбнулся ей, Урсула заметила у него во рту жевательный табак.

– Здравствуйте, здравствуйте, чем я могу вам помочь?

Урсула представилась, предъявив удостоверение. Мужчина, по-прежнему не называя себя, даже не взглянул на документ.

– Урсула, разве не так ее звали в «Русалочке»? Злую каракатицу?

– Возможно, – удивленно ответила Урсула. Такого начала разговора она не ожидала и не имела представления о том, как кого-то звали в «Русалочке».

– Да, так ее и звали, – утвердительно кивнув, заверил стоящий перед ней мужчина. – Малыши были как раз в подходящем возрасте, когда она вышла. Мы закрутили кассету до дыр. Ну, тогда еще были видеокассеты.

Урсула обдумывала, следует ли ей указать на то, что мало кто из женщин, независимо от имени, очень обрадуется сравнению с осьминогом, или просто перевести разговор на дело, но тут мужчина переместил рукавицы, которые нес, в левую руку и протянул ей правую для приветствия. Урсула пожала ему руку.

– Меня зовут Арвид Хаммарэн. Рад познакомиться. Чем же я могу помочь длинной руке закона? – спросил он, немного сдвигая бейсболку со лба.

Еще одна неожиданная реплика. Неужели кто-то так еще называет полицию? Да, Хаммарэн – а может, сын – явно называет, поняла Урсула, увидев откровенно вопросительную мину Арвида.

– Мы исследуем автомобильную аварию, произошедшую возле Стурлиен осенью 2003 года. Тридцать первого октября.

– Вот оно что…

– Один участник. Возгорание. Одна жертва.

Урсула открыла папку, достала один из снимков, сделанных полицией Оре на месте обнаружения, и показала Арвиду.

– Ах, эта, мы ее забирали. Если я не путаю, машина была взята напрокат.

– Да.

– Они не захотели взять ее обратно, – кивнул Арвид, возвращая Урсуле фотографию.

Урсула взглянула на ряды составленных друг на друга машин. Ее осенило, что, пожалуй, все-таки существует маленькая вероятность, что машина сохранилась. По дороге сюда она даже не смела на это надеяться.

– Она, наверное, не сохранилась?

– Скорее всего, сохранилась, – ответил Арвид, снял бейсболку и почесал голову. – Вопрос только в том, где.

– Вы можете это узнать?

– Да, вероятно, должен бы.

Арвид снова нацепил бейсболку, развернулся и пошел обратно в серое здание. Урсула осталась ждать во дворе и старалась не думать о том, насколько загрязненной должна быть вокруг нее земля. Протекающие через все эти машины дождь и снег уносят с собой в землю свинец, ртуть, фреоны и масла. Если «Хаммарэн и Сын» когда-нибудь решат свернуть бизнес, эта территория будет настоящим Чернобылем. Ее размышления опять прервала распахнувшаяся дверь.

– Нашел! – закричал Арвид Хаммарэн с такой неподдельной радостью, что Урсула не смогла сдержать улыбки.

Пятью минутами позже они стояли перед останками серой «Тойоты». Она оказалась второй снизу в штабеле из шести машин и покоилась на том, что когда-то было голубым автомобилем «Вольво-242». Урсула подошла и принялась осматривать выгоревшую, а теперь и сплюснутую, ржавую развалину.

– Мы какое-то время снимали с нее детали, – объяснил стоявший за спиной Арвид. – А потом она просто стояла.

– Неужели в ней имелось что-нибудь пригодное для использования? – с удивлением спросила Урсула.

– Да, мотор сохранился на удивление хорошо. Похоже, горело в основном в салоне.

Урсула заглянула через разбитое боковое стекло и увидела, что Арвид прав. Несмотря на то что машина годами стояла под открытым небом, было по-прежнему очевидно, что салон выгорел полностью. Урсула обошла вокруг и осмотрела машину, насколько позволяло ее местоположение, а потом сверилась с фотографиями в папке. Получив их от Торкеля, Урсула лишь бегло взглянула на них, но когда сейчас она изучила их внимательно, сомнений не осталось. Возгорание началось в салоне, а потом пламя и распространилось наружу. В довольно ограниченном масштабе. Лак на капоте обгорел только примерно на метр от переднего стекла. Дальше он остался неповрежденным. Багажник практически не затронут, чего не могло бы быть, если бы бензобак взорвался или дал течь.

Урсула подошла к задней части машины и присела на корточки. Арвид с интересом следил за ее действиями. Урсула оперлась о багажник голубого «Вольво» и заглянула под «Тойоту», чтобы насколько возможно осмотреть ее ходовую часть. Разумеется, она увидела не все, но достаточно. Она вылезла обратно и выпрямилась.

– Бензобак разбит, – проговорила она в основном сама себе и подошла к тому месту, где оставила папку с фотографиями.

– И что это означает? – поинтересовался Арвид, следуя за ней.

Урсула ответила не сразу. Она принялась просматривать фотографии с места находки. Практически сразу ей стало ясно, что расколись бензобак, например, о камень по пути вниз, бензин вытек бы под машину и в ущелье. Пожар никак не мог возникнуть вследствие аварии. Кто-то хотел, чтобы женщину в машине не опознали.

Урсула снова быстро перелистала фотографии даже с некоторым удовлетворением от того, что на свалку машин попала она, а не Ванья. Поскольку машина сохранилась, речь шла о запоздалом исследовании места преступления. Она внимательно присмотрелась к фотографиям. На всех снимках багажник открыт. Его, конечно, могло открыть от сильного столкновения, но поскольку Урсула точно знала, что кто-то побывал возле машины после того, как та угодила в ущелье, лучше было проверить, раз уж она все равно здесь.

Она пошла обратно к задней части «Тойоты». Арвид с интересом последовал за ней.

– Вы что-нибудь нашли? – осторожно спросил он.

– Да, – ответила Урсула, глядя на багажник, который по-прежнему оставался открытым, насколько позволяла верхняя машина.

Время, которое автомобиль провел на открытом воздухе, затрудняло ее задачу, но Урсуле показалось, что вокруг замка отчетливо видны царапины, которые не могли объясняться положением машины после аварии. Вероятно, замок кто-то взломал. Урсула быстро проанализировала устный рассказ Торкеля и повернулась к Арвиду.

– Вы знаете Харальда Улофссона?

– Во́рона? Да.

Урсула понимала, что прозвище он, видимо, получил не благодаря активности в любительской футбольной команде, но на всякий случай все-таки спросила:

– Почему его так называют?

Она увидела, что Арвид слегка смутился. Будто он и так уже сказал слишком много.

– Мне не хочется ни о ком плохо говорить…

– Нет уж, пожалуйста, – попросила Урсула.

– Его ни разу не привлекали к ответственности, – произнес Арвид почти извиняющимся тоном. – Так что я его не обвиняю, но поговаривают, будто ему трудновато держать руки при себе.

– Он ворует, – констатировала Урсула.

– Он… – Арвид, похоже, искал более щадящее описание, но явно не нашел. Он пожал плечами и кивнул: – Да, ворует. И продает дальше.

Урсула внезапно ощутила в животе легкий трепет, всегда возникающий, когда она делала открытия, способные продвинуть расследование. Надо только узнать, что нашел в багажнике Харальд Улофссон.


– Я делаю перерыв.

Йеннифер оторвала взгляд от компьютера. По другую сторону стола Билли отодвинул стул и закрыл ноутбук.

– О’кей, – сказала она и увидела, как он быстрым шагом покидает ресторан.

Йеннифер тоже была не против ненадолго прервать работу. Она не знала, что было скучнее: пытаться найти нужного человека в авиакомпаниях и убеждать его переслать им списки пассажиров или монотонно проверять те списки, которые им все-таки удавалось заполучить. До того, как Торкель пригласил ее поехать с ними в Йемтланд, до того, как она стала частью Государственной комиссии по расследованию убийств, Йеннифер думала, что работу такого типа выполняет для них кто-то другой. Но никого другого не было. Только она и Билли. Теперь явно оставалась только она.

Йеннифер быстро взглянула на часы. До ужина чуть более двух часов. Маленький перерыв вписался бы удачно, но тогда, если зайдет Торкель, окажется, что никто не пытается выяснить, каким образом въехала в Швецию Патриция Велтон.


Билли вошел к себе в номер и поставил компьютер на стол возле окна. Его немного мучила совесть из-за того, что он так надолго оставлял Йеннифер одну. Сперва, когда отвозил в Эстерсунд Ванью и Себастиана, и сейчас снова. Но он никак не мог сосредоточиться. Мысли все время возвращались к тому, что произошло.

Ванья решила покинуть расследование.

У нее что-то случилось в семье.

Билли предполагал, что произошло нечто очень серьезное, иначе бы она не оставила работу и не уехала домой. Что именно, она сказать не захотела, и он в общем-то мог это понять. Что бы там ни было, ей, наверное, хотелось составить собственное представление о ситуации, узнать как можно больше и дать информации немного устояться, прежде чем решать, рассказывать ли коллегам и, если да, то насколько много. Вполне понятно.

Однако его интересовало поведение Себастиана. Раз Ванья уезжает, он быстро и с удовольствием вызвался ее сопровождать.

Почему?

Торкель явно отнюдь не находил это странным, считая, что на данной стадии Себастиан почти ничем не мог способствовать расследованию. Это, конечно, правда. Но почему Себастиан не уехал раньше? Почему делал вид, будто его отъезд никак не связан с Ваньей? И возможно, еще важнее: почему его отъезд связан с Ваньей?

Почему?

Почему Себастиан Бергман, человек, которого совершенно не волнует, как к нему относятся, вдруг проявил такую заботу о своей коллеге? Напрашивалась мысль, что ему хотелось затащить ее в постель, но даже Себастиан Бергман должен был понимать, что этого никогда не произойдет.

Тогда почему?

Торкель не видел тут ничего странного, но он не знал то, что знал Билли. Что между Ваньей и Себастианом существует связь. Анна Эрикссон, мать Ваньи, присутствовала в списке возможных жертв, составленном Эдвардом Хинде.

Почему?

Билли все время мысленно возвращался к этому вопросу, а после сегодняшних событий он чувствовал, что больше не может от него отмахиваться. Ему необходимо немного покопаться в этом деле и в случае удачи получить ответ на некоторые из своих «почему».

Он уселся за стол, открыл ноутбук и уставился в экран, пытаясь структурировать мысли.

Что ему известно?

Откуда следует начать?

Сначала.

Все женщины из списка Хинде вступали с Себастианом в сексуальные отношения. Значит, Себастиан и мать Ваньи занимались сексом.

Когда?

В Вестеросе Себастиан передал Билли конверт с адресом, где когда-то жила Анна Эрикссон. Васалоппсвэген, 17 в городке Хэгерстен. Это все, что имелось у Билли для начала. Письмо вернулось обратно к отправителю, а отправителем была Эстер Бергман. Себастиан приезжал в Вестерос, чтобы освободить и продать родительский дом. Его мать умерла. Когда письмо было отправлено? В конце семидесятых. В декабре 1979-го, насколько помнилось Билли. Возможно, так и есть. Анна Эрикссон писала, поскольку состояла в связи с сыном Эстер. Если они с тех пор не общались, то Себастиан не знал, что Анна – мать Ваньи, и поэтому не спросил адрес у нее.

Билли вздохнул. Рассуждение не принесло никаких ответов, только больше вопросов.

Почему Себастиан захотел возобновить контакт?

Насколько Билли понял, Себастиан не нуждался в телефонах бывших подружек для решения подобных задач. Если Билли уловил достаточно сплетен, то дело обстояло строго наоборот. Себастиан любой ценой избегал повторов. Тогда почему ему захотелось более чем через тридцать лет вновь поговорить с Анной Эрикссон?

Почему мать Себастиана писала ей письма?

Билли видел только конверт, а содержимое нет. Но у матери Себастиана вообще-то не имелось никакой причины общаться с одной из бывших подружек сына, если только они не были очень близки. Впрочем, трудно было представить себе, что Себастиан познакомил свою подружку с родителями и та к тому же с ними сблизилась. Себастиан очень ясно дал понять, что плохо относился к родителям и в девятнадцать лет порвал с ними все контакты. А это было позже. Значит, письмо Эстер могло быть ответным. Тогда получается, что Анна послала письмо матери Себастиана первой.

Но почему?

Почему она не написала прямо Себастиану?

Билли быстро набрал фамилию Себастиана в Гугле и открыл первую ссылку. Википедия. Якоб Себастиан Бергман. Родился в 1958 году. Краткая историческая справка, а затем раскладка по времени. Ноябрь 1979 года – Университет Северной Каролины на стипендии Фулбрайта. Вернулся обратно в Швецию в 1983-м.

Билли откинулся на спинку стула. Проверил свою цепочку косвенных доказательств, чтобы найти слабые места. Не нашел.

Себастиан спал с Анной Эрикссон в 1979 году (или раньше). В 1979 году Анна пытается связаться с Себастианом, но тот переехал в США. Она пишет его матери. Эстер отвечает, но письмо возвращается обратно. Она сохраняет письмо, и Себастиан его находит. Содержание письма заставляет Себастиана искать Анну Эрикссон.

Почему?

Что было написано в письме?

Вероятно, нечто важное, поскольку Себастиан посчитал, что ему надо через тридцать лет найти ее. Встретились ли они? Билли не мог припомнить, чтобы Ванья и Себастиан когда-нибудь упоминали, что он знаком с ее матерью.

Почему?

Что пишет женщина мужчине, с которым у нее была связь?

Что она несчастна и хочет вернуть его?

Что она счастлива и хочет уязвить его?

Стала бы мать Себастиана на такое отвечать? Зачем ей вообще было отвечать? Почему бы просто не переслать письмо Себастиану в США? Ну, конечно, если они не поддерживали отношения, она могла не знать, где он находится.

Что она подхватила венерическую болезнь?

Что она ждет ребенка?

Билли застыл. Уставился на записанные фразы. Что он вообще знает, кроме своих теорий о письме?

Что Себастиан предложил себя вместо Ваньи, когда она оказалась в заложницах у Хинде.

Что Себастиан отчаянно боролся за то, чтобы вернуться обратно в Госкомиссию.

Что Себастиан решил сопровождать Ванью в Стокгольм, когда у той возникли проблемы.

Он знал еще кое-что.

Ванья родилась в июле 1980 года.

В дверь постучали, и Билли вздрогнул. Не успел он ответить, как дверь открылась, и появилась Йеннифер, широко улыбаясь.

– Я нашла Патрицию Велтон.


Леннарт вошел в зал для игры в бинго на улице Санкт-Эриксгатан. Помещение основательно обновили. Исчезли люминесцентные лампы с потолка и доминировавшие раньше обшарпанные сосновые столы с отметинами от сигарет. Стены были заново покрашены, а на полу лежал красивый узорчатый ковролин, который хорошо сочетался по цвету с современной скругленной мебелью в отсеке, отведенном для кафе. Освещение теперь обеспечивалось множеством светодиодных светильников, которые удачно подчеркивали белые столы и темно-зеленые стены. Помещение больше напоминало современный ресторан или ночной клуб, чем зал для игры в бинго, если, конечно, абстрагироваться от стоящих в центре комнаты длинными рядами игровых автоматов. Освещенные яркие экраны и сосредоточенные игроки в удобных креслах перед ними создавали антураж центра связи или диспетчерского пульта в каких-нибудь научно-фантастических комиксах. Пульта, управляемого очень пожилыми людьми. Хоть помещение и преобразилось, клиенты остались теми же – здесь никакого обновления не произошло. Скорее, они стали еще старше, более сгорбленными, седыми и прокуренными. Леннарт был, наверное, самым молодым. Конкурировать с ним мог только мужчина с гнусавым голосом в пикейной тенниске, который сидел на освещенном подиуме и выкрикивал номера шаров бинго, вылетавших из аппарата рядом с ним. Чувствовать себя самым молодым Леннарту было непривычно. В кафе и ресторанах Стокгольма он все чаще ощущал себя старым по сравнению с другими посетителями, а здесь ситуация была обратной. Здесь он становился все моложе и моложе. У него возникло подозрение, что Анита любит это место именно поэтому. Тут она снова чувствует себя молодой.

Леннарт уселся в дальней части комнаты, от улицы его закрывал большой картонный щит, оповещавший о магической способности бинго убивать время, одновременно позволяя зарабатывать большие деньги приятнейшим образом. Он посмотрел на свою карточку бинго и сообразил, что если бы опустил деньги и включил перед собой экран, то смог бы отметить крестиком один из только что выкрикнутых номеров.

Номер двадцать четыре.

Двойка-четверка.

Он даже задумался, не поиграть ли немного, но тут увидел Аниту. Как всегда, в коричневой юбке и слишком толстом вязаном свитере. Чтобы скрыть полноту, предположил он. Каштановые волосы убраны в узел. Лицо тщательно накрашено, но чуть слишком сильно и чуть слишком ярко. Пытается выглядеть стильно, но толком не знает, что для этого надо делать. «Типично для Аниты Лунд, – подумал Леннарт. – Хочет многого, но плохо понимает, как этого достичь».

Она работала каким-то ответственным за персонал в Главном управлении полиции, но перессорилась со всеми и вся. Ее несколько раз переводили с должности на должность, и вот теперь ей отвели роль администратора, отвечающего за повышение квалификации. Звучало красиво, но на практике ничего не значило. Она штамповала и регистрировала поступающие заявления и отправляла их к тому, кто действительно принимал решения. Леннарт в некотором смысле понимал, что она озлоблена, жизнь у нее получилась не такой, как она мечтала. Она являла собой образец человека, неустанно отстаивающего свои права.

Такие люди выплескивают свое разочарование на всех, у кого жизнь сложилась удачнее.

Они считают, что во всем виноват кто-то другой.

Видят недостатки во всех системах, но не замечают их у себя.

Обычно именно такие люди сливают информацию прессе. В начале своей журналистской карьеры Леннарт думал, что информаторы рассказывают о проблемах из соображений нравственности, чтобы сделать мир лучше. К сожалению, в реальности все было по-другому. У большинства источников мотивы были гораздо более простыми: деньги, пережитые несправедливости и месть. Не слишком красиво, но дело обстояло именно так.

Анита увидела его. Когда она села рядом, он улыбнулся.

– Привет, Анита.

– Привет, Леннарт.

– Можно спросить, а в свободное время ты сюда тоже ходишь?

Она поставила светло-коричневую сумочку на маленькую приступку перед экраном и посмотрела на него.

– Случается. Знаешь, это немного напоминает мою работу. Кто-то кричит. Я ставлю крестик. Кто-то снова кричит, и я ставлю крестик. Единственная разница в том, что здесь периодически можно что-то выиграть.

Она принялась разглядывать выключенный экран с карточкой, словно собираясь поиграть.

– Да, мне, пожалуй, следовало бы когда-нибудь попробовать, – сказал Леннарт, пытаясь сохранять фамильярный тон.

– Что у тебя там такого безумно важного? – перешла она прямо к делу.

– Дело о депортации с грифом «Секретно». Исчезли два афганца. Никто не знает, где они, и никого это, похоже, не волнует.

– Явно поработала Служба безопасности.

Леннарт повернулся к ней. Эта мысль приходила ему в голову, но засекретить расследование могли и другие.

– Почему ты думаешь, что это СЭПО?

– А кто же еще? Если они афганцы, то значит, мусульмане. Ты же знаешь, что если дело серьезное, то СЭПО всегда вмешивается. Угроза безопасности государства и тому подобное.

– Тебе не обязательно объяснять мне, чем занимается СЭПО, – улыбнулся в ответ Леннарт.

– Да, но ведь я тебе нужна? – произнесла Анита с внезапной резкостью в голосе. – Тогда изволь, черт побери, слушать, что я говорю. Или мы уже закончили?

Она откинулась на спинку кресла, чтобы показать, что власть принадлежит ей.

Черт, до чего с ней сложно.

– Разумеется, я слушаю, – ответил Леннарт. – Извини, – добавил он на случай, если извиняющийся тон был не достаточно очевиден.

Анита снова наклонилась вперед, вроде слегка успокоившись, но Леннарт знал, что она может вспыхнуть в любую минуту.

– У тебя есть что-нибудь более конкретное? – спросила она чуть помягче.

Леннарт кивнул и протянул ей лист А4, на котором он суммировал то, что ему известно. Она взяла лист и принялась быстро просматривать короткий текст. Леннарт взглянул на мужчину в тенниске.

Номер сорок семь.

Четверка-семерка.

Номер тридцать шесть.

Тройка-шестерка.

– У тебя получится «бинго»? – попыталась сострить Анита, кладя лист перед собой.

– Это зависит от тебя, – пошутил в ответ Леннарт.

Она не улыбнулась.

– Не знаю. На мой взгляд, жидковато, – сказала она. – У нас ведь уже вполне достаточно иммигрантов? По мне так ничего, если несколько исчезнет.

Она отдала бумагу Леннарту и отвела взгляд.

Номер семнадцать.

Единица-семерка.

– Но я согласна, в грифе секретности на постановлении о депортации есть что-то странное, – немного помолчав, добавила она. – Однако этого недостаточно.

– Что ты имеешь в виду?

– Чтобы меня это заинтересовало.

– Может, я каким-то образом могу тебя заинтересовать? – попытался Леннарт, чувствуя, как надежда сжимается и умирает.

– Не думаю. Ты же знаешь, рисковать придется мне, а если я что-нибудь найду, слава достанется тебе.

Леннарт вздохнул. Ничего не вышло.

Номер пятьдесят два.

Пятерка-двойка.

Через два ряда от него седая женщина в голубой блузке закричала: «Бинго!»

– Деньги за информацию не слишком большие, я знаю. – Леннарт предпринял последнюю попытку. – Но, возможно, я могу дать тебе что-нибудь другое.

– Вот уж не думаю.

Она впервые улыбнулась ему. Он знал, почему. Она наслаждалась властью. Ей очень нравилось ощущать собственную необходимость.

– Ты даже не угостил меня кофе, – сказала она, приподнимаясь. – Тебе надо немного поработать над аргументацией, господин «Журналистские расследования».

Анита взяла сумочку и встала.

– Возможно, тебе больше повезет в «бинго». Пока.


Леннарт раздраженно шел в сторону метро. Раз Анита отказалась, придется пробиваться официальным путем. Изворачиваться, угрожать, ссылаться на принцип гласности, но, к сожалению, и оказаться на виду. Ничего хорошего. Если с исчезновением Хамида и Саида что-то нечисто, то это быстро распространится внутри полиции, и замешанных лиц сразу предупредят. У них появится время для подготовки встречных мер. Леннарт уже проходил этот тяжелый путь и знал, что, натыкаясь на уклончивые ответы, всегда лучше начинать давить, когда на руках уже есть доказательства. Факты, которые нельзя отрицать или обойти. Информацию, которая разоблачает виновных и сразу представляет их оправдания уловками. Именно так делается хорошее телевидение.

В нынешней же ситуации у него имелись только гриф секретности и несколько странных обстоятельств, причем очень давних. Этого слишком мало. Необходимо попробовать узнать больше от Шибеки и, прежде всего, все от жены Саида. Возможно, если покопать там, что-нибудь еще отыщется. Теперь ему оставалось надеяться на это. Шанс маленький, но больше у него все равно ничего нет.


Шибека сидела на кухне и читала инструкцию к новому мобильному телефону. Узнавала, как сохраняют телефонные номера, синхронизируют контакты, скачивают игры и вставляют сим-карту. Ей не требовалась даже малая часть доступных функций. Она хотела, чтобы с ней могли связаться и, возможно, разок-другой позвонить сама – сыновьям и мужчине с телевидения, Леннарту. Еще она, пожалуй, даст свой номер кому-нибудь из подруг в школе и на работе, и на том все. Никто из ее ближайшего окружения не считает, что одинокой женщине пристало разгуливать с собственным мобильным телефоном. Это она знала. Поэтому и не покупала телефон, хотя порой ей его недоставало. Она знала, что уже и так достаточно часто раздвигает границы допустимого. Глупо рисковать понапрасну. Однако она продолжала читать шведскую версию маленькую толстую книжечку на двенадцати языках. Думать обо всех возможностях казалось увлекательным, хотя она и не собиралась их использовать.

В прихожей раздался звонок телефона. Звонил Леннарт. Он звучал более устало, чем раньше.

– Здравствуйте, Шибека. Все в порядке?

– Да, в порядке, спасибо.

– Отлично. Знаете, я хотел бы заглянуть к вам завтра, если можно.

Шибека оцепенела от испуга.

– Ко мне сюда?

– Да, я бы хотел. Мне надо встретиться с вами и, возможно, с вашими детьми. И еще я должен связаться с женой Саида.

У Шибеки все внутри похолодело. На такое она не рассчитывала.

– Это невозможно, – почти машинально ответила она.

Леннарт, казалось, не понял.

– Что невозможно?

– Я не знаю, как объяснить. Мне это кажется неправильным, – слабо попыталась она.

– Неправильным?

Шебека засомневалась. Как же ему объяснить? Разве он сможет понять? Он – швед. Шведы могут ездить домой к кому угодно и когда угодно.

– Мне не следует находиться с вами наедине, – проговорила она под конец.

Она услышала, как он снова вздохнул, и поняла, что отнюдь не способствовала улучшению его настроения. Но правила есть правила, хоть они и кажутся ему странными.

– О’кей, понимаю, – услышала она, к своей радости, ответ Леннарта. – А если мы встретимся в городе, будет лучше?

– Да, лучше.

– Но когда-нибудь мне все равно придется поговорить с вашими детьми и женой Саида. Иначе ничего не получится.

Шибека не знала, что отвечать. Она плохо представляла себе масштаб того, что затеяла. Ей думалось, что стоит им только встретиться, как все получится, что этого будет достаточно. Мужчина с телевидения узнает, что произошло с ее мужем, и все каким-то магическим образом разрешится. Теперь же она понимала, что это лишь начало пути.

– Я должна подумать. Мне бы хотелось, чтобы это было немного по-другому.

– Но должно быть именно так. Иначе я никуда не продвинусь.

Естественно, он прав. Она вдруг почувствовала себя усталой и разбитой. Радость от того, что ее мечта наконец сбылась – кто-то выслушал ее и поверил ей, – исчезла. Настал час расплаты.

– Поговорим об этом завтра, – под конец проговорила она. – Я вам позвоню. Я купила мобильный телефон.

– Отлично, вы можете дать мне номер?

– Я еще не включила телефон.

– Для того чтобы узнать номер, не обязательно включать телефон, – объяснил Леннарт таким тоном, словно помогает ребенку. – Номер есть на отдельной бумажке.

– Я знаю, но тут много бумаг…

Она услышала, как он вздыхает на другом конце.

– Ладно, позвоните мне потом, и у меня будет ваш номер. Мой ведь у вас есть?

– Да. Он написан в письме. Я позвоню.

– Хорошо, – произнес он еще более устало. – Не позднее завтрашнего дня.

С этими словами он исчез. Шибека осталась стоять с молчащим телефоном в руке.

Она вернулась на кухню. Села за кухонный стол и посмотрела на новый мобильный телефон и синюю упаковку, которая раньше была символом возможностей. Сейчас же она казалась ложным пророком.

На что она, собственно, рассчитывала? Естественно, рано или поздно осложнений не избежать. Без них, наверное, не обойтись, если она хочет получить ответ на вопрос, который так давно не дает ей покоя. Придется бороться за желание узнать правду, даже если это причинит боль, невзирая на мнение ее окружения. Лично ей все равно, многие уже и так, похоже, считают, что она стала слишком… шведкой. Она беспокоится за сыновей. Они восхищаются многими из старших, рассматривают их как связь с прежней страной и отцом. Ей не хотелось, чтобы ее действия пагубно повлияли на это отношение.

Что же делать?

Шибека попыталась представить, что бы ей посоветовал Хамид. Он всегда проявлял мудрость, особенно когда она сомневалась. Ей не хватало его слов и мыслей. Сейчас они были ей необходимы.

Раздался звонок в дверь, и секундой позже Шибека услышала, как в замок вставили ключ. Это Мехран, она знала. Он всегда так поступал – звонил, а затем отпирал сам. Эйер звонил и звонил, пока она не откроет. А Мехран нет. Он словно бы говорил: «Привет, это я, но я справлюсь сам».

Шибека вышла в прихожую и посмотрела на него. Худенький, высокий, рад, что он дома. Он поставил ранец возле двери и снял ботинки.

– Спортивный день удался?

– Не особенно. Мы с Леваном заблудились.

– И долго бродили?

– Около часа. Но я оставил еду там, где мы переодевались, поэтому жутко проголодался.

Он поцеловал ее в щеку и прошел мимо нее на кухню.

– Что это? – спросил он, увидев на столе упаковку с мобильным телефоном.

– Телефон, – честно ответила Шибека.

– Для кого?

– Для меня.

Мехран бросил на нее взгляд, который она не могла до конца истолковать, пока сын не поднял телефон и не посмотрел на него. Дешевый, старая модель. Мехран сразу потерял интерес и положил телефон обратно.

– Подумай, где будешь его использовать, – сказал он, пошел в гостиную и включил телевизор. Канал «Никелодеон», как всегда.

Шибека смотрела ему вслед. Как он вырос. Уже становится мужчиной. Иногда ее пугало то, как быстро летит время.

– Я приготовлю тебе чай, – крикнула она сыну.

– Спасибо, – послышалось из гостиной вперемешку со звуками из телевизора.

Шибека налила в чайник воду, поставила его и застыла на полпути. Чем она занимается? Она ведет себя, как плохая женщина. Обзавелась тайнами и втихаря действовала за спиной тех, кого любит.

Это неправильно.

Совершенно неправильно.

Так больше продолжаться не может. Это опасный путь. Ложь будет расти, а вместе с ней и отрыв от мальчиков.

Шибека решилась. Набрала в грудь воздуха, вошла в гостиную, где Мехран сидел на диване, и посмотрела на сына. Слова дались ей легче, чем она смела думать.

– Я тут кое-чем занимаюсь. И должна тебе все рассказать.

Он посмотрел на нее с любопытством, и она снова поразилась, как он вырос. Он уже больше не мальчик, и она, опустив в знак уважения взгляд, села рядом с сыном и взяла его за руку. Он должен узнать правду, а она прислушается к нему.

– Это касается отца, – сказала она.

Она почувствовала, как Мехран слегка вздрогнул. Он не любил разговаривать об отце. Шибеку это долгое время беспокоило, но постепенно она поняла, что он переживает по-своему. Как положено мужчинам.

Хамид.

Пропавший, но все равно постоянно присутствующий рядом.

Шибека начала рассказывать. Все, от начала до конца.

Хотя телевизор по-прежнему работал, его больше слышно не было.


Мало что выводило Харальда Улофссона из душевного равновесия. Как правило, то, что возникало на его пути и должно было бы застать его врасплох, улаживалось со спокойствием и систематичностью, которые большинство людей сочли бы впечатляющими. Сам Харальд никогда об этом не задумывался. Ему не приходилось прилагать усилий, чтобы сдерживать напряжение и волнение, чтобы держать ситуацию под контролем. Просто он был методичным, вдумчивым и спокойным человеком. Поэтому ощущение учащенного пульса и затрудненного дыхания оказалось для него незнакомым и неприятным.

Он никак не мог найти рюкзаки.

Харальд столь же легко справлялся со стрессом, сколь тщательно следил за тем, где у него находятся вещи. Конечно, его двор, возможно, выглядел как разбомбленный склад металлолома, но Харальд точно знал, где лежит каждая вещь и откуда она взялась. В его сфере деятельности порядок являлся необходимостью. Лежавшее на виду невозможно было связать с каким-либо прежним владельцем. То же относилось к сараю. Хотя он был заполнен до краев и все вроде бы было свалено туда без всякой задней мысли, в этом помещении тоже присутствовал план. Лежавшее у самого входа, на виду, было столь же надежным, как находившееся во дворе. Чем дальше вглубь, чем более труднодоступными становились предметы, тем больше возрастала возможность, приложив много усилий, отыскать предыдущего владельца. То, что ни при каких условиях не должны были обнаружить в его владении, находилось в Комнатушке. Два рюкзака из потерпевшей аварию машины поначалу немного полежали там, но потом Харальд поднял их наверх и неоднократно перемещал. В настоящее время он не относил их к категории предметов, которые требуется прятать, поэтому их поиски не должны были составить никаких проблем.

Но проблемы возникли.

Большие.

Он уже посвятил сараю довольно много времени, проверил все даже дважды. Сейчас он не сомневался, что рюкзаков там нет. Но где же они? Может, он от них уже отделался? Насколько ему помнилось, они ничего ценного не содержали, однако у него не сохранилось и воспоминаний о том, чтобы он их выбросил или сжег. Тогда где они? Возможно, это не имеет значения: если он сам не может их найти, то их не найдет и полиция, если вдруг нагрянет. Зачем, собственно, полицейским возвращаться? Он ответил на их вопросы, и, уезжая, они казались вполне удовлетворенными.

Харальд вышел из сарая во двор и сощурился на заходившее солнце. Цеппо при появлении хозяина поднялся со своего места и подошел к нему, насколько позволяла веревка. Харальд шагнул к псу и потрепал его, одновременно отцепляя удерживающую того веревку. После утренней прогулки они больше не выходили. Самое время. Кружок по лесу пойдет им обоим на пользу. Харальд сходил домой за поводком и свистом подозвал Цеппо. Они вместе покинули участок, прошли несколько сотен метров по узкой гравиевой дороге и свернули в лес. Всего через несколько шагов Харальд почувствовал, как окружающее спокойствие оказывает на него благотворное воздействие. Тишина. Не слышно никаких звуков, кроме лесных. Он несколько раз глубоко вдохнул, и слабое беспокойство, которое он по-прежнему ощущал, быстро ушло. Зря он так завелся. Теперь надо забыть обо всем, связанном с давней аварией и этими злосчастными рюкзаками. Он встряхнул плечами, словно хотел физически сбросить это воспоминание, и выдохнул с довольным вздохом, почти ожидая увидеть идущий изо рта пар. По вечерам теперь стало довольно прохладно. Днем солнце уже тоже грело не так сильно. Дожди в прошлые выходные, вероятно, были последними, в следующий раз осадки, скорее всего, выпадут в виде снега.

Они углублялись в густой еловый лес. Цеппо останавливался, принюхивался, ненадолго брал след и возвращался обратно. Временами Харальд подолгу не видел и не слышал собаки. Они шли вместе, каждый сам по себе, и обоим это доставляло удовольствие. Тут Харальд вдруг сообразил, что начинает темнеть. Пора двигаться обратно.

– Цеппо!

Собака не подошла. Он снова позвал, но Цеппо не объявлялся. Харальд застыл и прислушался, но до него доносился лишь глухой шелест в верхушках деревьев. Он выругался про себя. Периодически случалось, что пес брал след и забывал обо всем остальном. Исчезал из его поля зрения и слышимости.

– Цеппо! – снова крикнул он. На этот раз громче. Прислушался в ожидании какого-либо отклика. Лая или шороха в кустарнике, свидетельствующих о том, что пес бежит обратно. Он уже собирался крикнуть в третий раз, когда его осенило.

Они лежат на чердаке.

Рюкзаки лежат на чердаке.

Он вспомнил, куда запихнул их, но не мог сообразить, почему перенес их в дом. Обычно он этого не делал. Никогда. Если бы кто-нибудь вопреки ожиданию обнаружил краденые вещи в сарае, имелся, по крайней мере теоретически, шанс объяснить это тем, что их туда подбросили без ведома Харальда. Если бы такое нашли в жилом доме, то ситуация сразу бы осложнилась, поэтому ничто из «поставок» никогда не пересекало его порога. Но рюкзаки, очевидно, казались безопасными. Их никто не хватился, и никто даже, видимо, не знал об их существовании. Впрочем, раз Госкомиссия по расследованию убийств ими интересовалась, то уж точно есть причина удалить их из дома. Только бы Цеппо вернулся.

– Цеппо! – завопил он изо всех сил. – Чертова псина! – добавил он, словно желая показать Цеппо серьезность ситуации.

Ничто не шевельнулось, никто не появился. Харальд проходил, крича, еще минут десять, когда наконец услышал чуть поодаль шорох, и вскоре к нему, виляя хвостом и облизываясь, подбежал Цеппо с взглядом, казалось, говорившим, что ему было очень приятно, спасибо. Харальд прицепил пса на поводок и двинулся через лес.

Вернувшись домой, он крепко привязал Цеппо веревкой во дворе, поспешил в дом и поднялся на чердак. Оба рюкзака лежали именно там, где он увидел их внутренним зрением.

Харальд вытащил два слегка обгоревших рюкзака. Причуды собственной памяти его не слишком волновали, ему достаточно было, что мозг как-то работает. Теперь требовалось с этим покончить. Сбросив рюкзаки в чердачный люк, он погасил свет и спустился вниз. Часть вещей выпала из одного из рюкзаков на пол. В частности, сгоревшая сумочка. Зачем он ее сохранил? Ладно, теперь она исчезнет вместе со всем остальным. Зайдя на кухню, он открыл хозяйственный шкафчик и достал жидкость для розжига и спички. Затем снова вышел на улицу. Еще не окончательно стемнело, но было точно темнее, чем в сумерки. Харальд задумался, не подождать ли до утра. В темноте костер может показаться подозрительным. Но отбросил беспокойство как необоснованное – кто сможет увидеть огонь? Харальд прошел за сарай, к дальней границе участка. Цеппо с любопытством последовал за ним, насколько позволяла веревка. В том месте, где гравий и глина подъездной дороги переходили в траву, Харальд бросил рюкзаки на землю, отвернул защитный колпачок и щедро полил жидкостью для розжига красно-черный пластикатовый материал. Затем снова завинтил пробку и зажег спичку.

После этого все, казалось, произошло одновременно.

Прямо перед ним вспыхнул огонь, и тут же залаял Цеппо. Секундой позже Харальда выхватил яркий свет фар завернувшей к нему во двор машины. Он изумленно посмотрел на машину, потом на горевшие возле его ног рюкзаки и опять на машину, которая уже заглушила мотор, погасив тем самым фары. Ослепленно заморгав, Харальд увидел, как к нему приближается фигура.

– Харальд Улофссон? – спросил женский голос, а потом кто-то, вероятно, обладательница голоса, подбежал и попытался загасить пламя. Цеппо залаял, а Харальд отступил на несколько шагов.

Не хватило совсем чуть-чуть.

Если бы женщина, которая, как он предположил, была из полиции, появилась на пятнадцать минут позже, она нашла бы только пепел и сажу, и он бы выпутался.

Если бы он не вспомнил, где находятся рюкзаки, он бы выпутался.

Если бы собака не убежала, он бы выпутался.

Как много «если бы». Слишком много.

Он понял, что ему не выпутаться.


– Начнем с автомобильной аварии?

Торкель посмотрел на Харальда Улофссона, который, опустив плечи и повесив голову, сидел на стуле по другую сторону стола. Руки сцеплены перед собой, взгляд устремлен в пол. Он кивнул.

– В дальнейшем вы должны давать ответ вслух, – сказал Торкель, показав на лежавший между ними на столе мобильный телефон. – Для записи, – уточнил он, поняв, что Харальд не увидел его жеста. Харальд снова кивнул.

Когда позвонила Урсула с рассказом о случившемся и о своей находке и сообщила, что собирается привезти Харальда Улофссона для допроса, они решили, что проще и ближе всего будет доставить его на турбазу. Поэтому теперь Харальд Улофссон сидел по одну сторону складного стола в номере Торкеля, а Торкель с Урсулой – по другую. Урсула предпочла бы сразу обследовать остатки рюкзаков прежде, чем отправлять их в криминологическую лабораторию, но Торкель настоял на ее присутствии при допросе. В обычных случаях он занимался бы этим с Ваньей, но ввиду отсутствия Ваньи ему хотелось иметь, по крайней мере… да, чего, собственно, ему хотелось? Вероятно, следующего по качеству. Йеннифер – многообещающая и умная, но слишком новый человек в группе, чтобы бросать ее в ситуацию, требующую определенной слаженности, а Билли… Билли – это Билли. Он хорошо проводил допросы вместе с Ваньей, но Торкелю хотелось иметь при себе Урсулу. Урсула не хотела тут сидеть. Торкель понимал, что в результате его, скорее всего, ждет еще одна ночь без компании, но как бы сильно он ни тосковал, на первое место он по-прежнему ставил расследование.

– Вы могли бы рассказать о том утре? – спросил Торкель нарочито заинтересованным тоном, надеясь, что это создаст у Харальда Улофссона впечатление, будто они ведут скорее беседу, нежели допрос.

– Я ехал на машине, – пожав плечами, тихо ответил Харальд, взгляд по-прежнему устремлен в пол.

– Извините, – прервал его Торкель. – Вы не могли бы говорить чуть громче?

– Я ехал на машине, – подняв взгляд, повторил он.

– Откуда? – перебила Урсула.

Харальд повернулся к ней.

– Что?

– Где вы были?

– У меня есть кое-кто… знакомый сразу за границей Норвегии. Я там иногда ночую.

– Знакомый?

– Да.

– Женщина?

– Да.

– Как ее зовут?

– Хенни. Хенни Петерсен.

Торкель получил адрес и номер телефона. Как бы там ни повернулось, они, вероятно, с ней свяжутся. Она, скорее всего, не вспомнит, был ли у нее Харальд Улофссон в ночь с 30 на 31 октября 2003 года.

– Утром я направлялся домой, – не дожидаясь просьб, продолжил Харальд, когда Торкель закончил записывать. – Заметил дымок, поднимавшийся снизу, от реки, и остановился. Тут я увидел машину.

– И что же вы сделали? – спросил Торкель. Он подумал, что уже знает, но всегда лучше дать допрашиваемому рассказать как можно больше собственными словами.

– Я спустился вниз и посмотрел, нет ли там пострадавших, и увидел, что сидевший в машине человек мертв.

– И что же вы сделали? – произнесла Урсула, словно эхо Торкеля.

Харальд сглотнул. Взгляд Урсулы был более суровым, чем у Торкеля. Пронзающий. Безжалостный. Она приехала к нему домой. Обнаружила рюкзаки. Вопрос в общем-то носил чисто риторический характер. Харальд понимал, что полицейские уже знают, что он сделал.

– Я нашел сумочку или, вернее, то, что от нее осталось. Она лежала возле дверцы, а стекло было разбито, поэтому… я взял ее.

Урсула непроизвольно кивнула, что лишь подтвердило Харальду, что они уже вычислили бо́льшую часть из происшедшего тем утром.

– А потом?

Харальд засомневался, помедлил с ответом, выпив воды из принесенного Торкелем из ванной стакана.

– Потом я сходил к своей машине, принес набор ключей, открыл багажник и забрал то, что там лежало, – ответил он, осторожно отставляя стакан, благодаря чему смог не встречаться с ними взглядом.

Урсула смотрела на него, чувствуя прилив презрения. Ей довелось повидать многое, и поступки людей по отношению друг к другу уже перестали ее удивлять, но в сидящем перед ней бородатом мужчине было что-то, что ее заводило. Обнаружив машину со сгоревшим трупом женщины, он первым делом подумал о наживе. Мародерство – вот чем занимался Харальд Улофссон. Конечно, в минимальных масштабах, но это не меняло сути. В сознании Урсулы не существовало никаких оправданий тому, чтобы пользоваться несчастьем других и наживаться на нем таким образом. Никаких.

– Что же там лежало? – поинтересовался Торкель. Если он и испытывал к мужчине напротив те же чувства, что Урсула, то успешно скрывал их.

– Два рюкзака.

– Больше ничего?

– Нет.

– Никакой палатки? – вставила Урсула.

– Нет.

Торкель понимал, к чему она клонит. Они по-прежнему не знали, где жили те четверо с горы.

– Рюкзаки, – продолжил Торкель, – они теперь оказались немного обгоревшими.

– Да. Извините.

Харальд посмотрел на них, и его взгляд полностью соответствовал откровенности в голосе. Если бы он не был мародером, Урсула даже почти пожалела бы его.

– Когда вы их нашли, не было ли на них листочков с адресом или чего-то подобного? – спросил Торкель.

– Не знаю.

– Подумайте. Каких-нибудь наклеек или флажков, или чего-нибудь, указывающего на то, кем был их владелец?

– Не знаю.

Урсула наклонилась вперед и оперлась о стол руками. Она подождала, пока Харальд посмотрит на нее. Потребовалось несколько секунд молчания.

– Дело обстоит так, – встретившись с ним взглядом, сказала она. – Доказательства указывают на то, что пожар в машине начался после аварии. Кто-то сознательно поджег ее, возможно, чтобы скрыть доказательства, – продолжила она увещевательным тоном.

Она увидела, как Харальд вздрогнул, едва до него дошел смысл ее слов. Извиняющийся вид быстро сменился на испуганный.

– Или, возможно, чтобы заставить замолчать женщину-водителя, – продолжала Урсула. – Если мы предположим, что она была жива, когда началось возгорание…

Она не закончила предложение, давая возможность картине и содержанию дойти до Харальда. Увидела, что это сработало. Он, казалось, немного побледнел. Слегка подрагивающей рукой опять поднес стакан с водой ко рту. О последнем, что Урсула сказала, ей ничего известно не было. По всей видимости, к началу пожара женщина уже была мертва – в отчете судебных медиков ничего не говорилось о наличии у нее в легких дыма. Но Харальд Улофссон этого не знал.

– Если она была жива, когда машина загорелась, то мы говорим об убийстве, – закончила Урсула и опять откинулась на спинку стула.

– Я не имею к этому никакого отношения! – инстинктивно обратился Харальд к Торкелю.

Хотя они не договаривались и даже не подумали об этом, получалось, что они с Урсулой обращаются с Харальдом как хороший полицейский и плохой полицейский. Урсула, казалось, твердо решила продолжать эту линию.

– Возможно, она сидела там, а вы начали забирать ее вещи, тогда она очнулась, и вы поняли, что она вас увидела и… откуда мне знать, может, вас охватила паника?

– Нет!

– Вы забрали из машины что-нибудь еще? – спокойно спросил Торкель. Харальд все время проявлял сговорчивость, а сейчас он к тому же напуган. Лучше воспользоваться случаем.

– Нет, ничего. Честное слово. Я взял сумочку и два рюкзака. Потом позвонил в полицию.

– Мы перевернем у вас все вверх дном, и если вы нам сейчас лжете…

Торкель умолк, но Харальд все равно понял, что он имеет в виду. Как понял и то, что пришел конец. Конец всему. Они обнаружат Комнатушку. На этот раз ему не выпутаться, но он не намерен оказываться причастным к убийству, к которому не имеет никакого отношения.

– Я не лгу! – Он переводил взгляд с одного на другого, но остановился на Урсуле, ему казалось, что главное – убедить ее. – Я ничего больше не брал! Только сумочку и два рюкзака. И когда я обнаружил машину, она уже вся выгорела.

Торкель и Урсула молчали.

– Честное слово, – закончил Харальд и тоже умолк.

Они ему поверили.


Ванья испытывала странное ощущение, заходя в следственный изолятор Крунуберга в качестве родственника. Она много раз бывала здесь по работе и не подозревала, что однажды прибудет сюда в другой роли. Ей казалось, она чувствует, как каменные стены просторного помещения рецепции сжимаются вокруг нее. Давят на нее. Все больше утяжеляют каждый шаг в направлении охранника. В конце концов она все-таки подошла. За стеклом сидел Янне Густавссон. Он узнал ее и поприветствовал кивком.

– Я не знал, что Госкомиссия кого-то тут содержит.

– Мы и не содержим.

Ванья умолкла. Янне посмотрел на нее вопросительно. Что-то в голосе? Она звучит не так уверенно, как обычно. Он едва узнал ее. Совершенно очевидно, что-то случилось.

– Я хочу встретиться с отцом, – слабо продолжила она. – Он должен быть здесь.

Янне уставился на нее, но вдруг все встало на свои места.

Литнер.

Ему даже в голову не пришло, хотя фамилия вроде говорила за себя. Литнер.

Много ли найдется народу с такой фамилией? Пожалуй, никого. Кроме красивой блондинки из Госкомиссии и мужчины, сидящего в камере 23.

Вальдемар Литнер.

Он прибыл несколькими часами раньше, зарегистрировала его Ингрид Эрикссон из Управления по борьбе с экономическими преступлениями. Одна из немногих, кто знал, как Янне зовут, и всегда обращавшаяся к нему по имени. Его интересовало, помнит ли его имя Ванья. Вероятно, нет.

– Вальдемар Литнер приходится тебе отцом?

Ванья слабо кивнула, нервно перебирая волосы. Янне пришло в голову, что она выглядит почти как девочка. Растерянная девочка. Внезапно ему стало ее жалко.

– Как ты думаешь, мне разрешат с ним встретиться?

– К сожалению, это будет трудно устроить, – с сочувствием сказал Янне, покосившись на часы. – Знаешь, уже начало шестого, а я немного неуверен, что для этого требуется.

– На него наложены какие-нибудь ограничения?

Янне принялся листать бумаги, хотя уже знал, что там написано. Ингрид Эрикссон отрицательно ответила на все.

Телефонные разговоры[НЕТ]

Письма [НЕТ]

Компьютер [НЕТ]

Посещения [НЕТ]

Эрикссон так поступала всегда.

На всякий случай немного полистав документы, Янне поднял взгляд на Ванью.

– Да. К сожалению. Все.

– Неужели ты действительно думаешь, что я могу осложнить расследование?

– Нет, но то, что думаю я, не имеет значения, – почти извиняясь, проговорил он. – Здесь решаю не я. Тебе придется поговорить с Ингрид или с прокурором.

Он увидел, как Ванья почти растерянно огляделась, словно ожидая, что Эрикссон или прокурор окажутся где-то в рецепции. Вообще-то ему бы следовало отчасти порадоваться создавшейся ситуации. Обычно члены Госкомиссии бывают такими идеальными, их ничем не остановишь. Они не стоят бледными в помещении охраны изолятора и не находятся во власти таких людей, как он. Но что-то в ее беспомощности не позволяло от нее отмахнуться. Беспомощность не подходила ей, и он ощущал скорее неловкость, чем власть.

– У тебя есть номер Ингрид? – под конец спросила она.

Он кивнул и начал записывать на листочке номер.

– Я напишу еще номер прокурора Венберга. С ним может оказаться проще, чем с Ингрид.

Ванья благодарно кивнула ему, когда он протянул ей листок.

– Спасибо, Янне.

Она помнит его имя.

– Удачи, – пожелал он на полном серьезе. Она ей потребуется.

Ванья пошла обратно к входной двери. Прежде чем дверь за ней закрылась, он успел увидеть, как она вынула мобильный телефон.

Ушла.

За десять лет в охране изолятора он повидал всякое.

Но это было нечто новое.

Ванья сперва позвонила Ингрид Эрикссон, рассудив, что лучше начать с того, кто руководит расследованием. Сразу включился автоответчик. Вероятно, она отключила телефон. Ванья оставила короткое сообщение, попросив Ингрид при первой возможности перезвонить ей, но о своем деле ничего не сказала. Скорее всего, Ингрид вычислит, что оно касается ее отца, но излагать свою просьбу через автоответчик она не могла. Это будет достаточно трудно и в разговоре. Затем она набрала номер прокурора Стига Венберга. В отличие от имени Ингрид Эрикссон фамилию Венберга Ванья несколько раз слышала по работе. Он пользовался хорошей репутацией, и Ванье помнилось, что кое-кто из коллег огорчался, когда он несколько лет назад перешел в УБЭП.

Венберг ответил после двух гудков. Ванья услышала на заднем плане детские голоса и предположила, что он находится дома. Звучал он напряженно, но слегка расслабился, когда она сообщила, что работает в полиции. Видимо, он подумал, что она звонит по поводу какого-нибудь расследования, и сразу спросил, чем он может ей помочь.

Ванья рассказала, чем.

Он сразу заметно напрягся.

– Это невозможно. Вы же понимаете?

Его голос обрел мрачность и серьезность. Добиться результата будет нелегко. Если начать слишком давить, то уже через несколько предложений она договорится до служебного преступления. Правда, в глубине души ей как раз хотелось давить. Хотелось просто крикнуть ему, что ей необходимо немедленно повидаться с отцом. Невзирая на правила. Но нельзя. Придется попридержать язык и формулировать просьбу аккуратно.

– Я знаю, что это необычный запрос, – осторожно сказала она, – но мне действительно очень нужно встретиться с отцом.

В ответ она услышала глубокий вздох.

– Я сейчас занимаюсь расследованием, массовым захоронением в Йемтланде, о котором вы, наверное, слышали. – Ванья решила испробовать новую стратегию. Если он не хочет помочь просто дочери, возможно, он согласится помочь полицейскому. – Мне необходимо узнать, что произошло с отцом, чтобы скорее опять присоединиться к группе.

– Вы работаете с Госкомиссией и Торкелем Хёглундом?

– Да, я вхожу в его команду.

Она услышала, как Венберг на секунду заколебался. Может быть, это шанс?

– Вы знаете Торкеля? – спросила она, надеясь, что говорит нейтральным тоном.

– Да, но не думайте, что вам это поможет.

Дверь захлопнулась столь же быстро, как открылась. Но Ванья не сдавалась. Она попыталась вновь приоткрыть ее, осторожненько, не выводя его из себя.

– Разумеется, кто-нибудь может присутствовать при встрече. Я согласна на все.

– Ограничения наложены отвечающим за дело полицейским, это ее оценка ситуации.

– Совершенно верно. Но ограничения часто накладываются по максимуму. Его ведь не подозревают в убийстве. Вы, как отвечающий за дело прокурор, можете разрешить сделать исключение.

Венберг умолк. Но трубку не положил. Уже что-то. Пока разговор продолжается, шанс все-таки существует.

– Я понимаю, что обращаюсь со странной просьбой, но, честно говоря, не вижу, какой вред это может причинить вам. Если что-нибудь произойдет, то я потеряю работу. Рискую ведь только я.

На секунду она задумалась о своей учебе в ФБР. Может ли это негативно сказаться на ее шансах? Она устыдилась. Почему эта мысль сейчас вдруг пришла ей в голову? Ей надо думать о более важных вещах. О том, кто значит для нее больше всего.

Об отце.

Она должна сконцентрироваться на нем. Не на себе.

Дети на другом конце провода затихли, или, возможно, Венберг перешел в другую комнату, чтобы разговаривать без помех.

– Пусть Торкель позвонит мне и поручится за вас. Это единственный способ, – в конце концов донеслось от него.

– Хорошо. – Ванья чувствовала, как слова путаются во рту. – Спасибо. Он сразу же позвонит вам. Обещаю. Он позвонит.

– Под наблюдением. Максимум десять минут.

– Да. Хорошо. Конечно. Огромное спасибо.

– Если что-то получится, благодарите Торкеля.

С этим он положил трубку. Ванья стояла с телефоном в руке. Первое препятствие преодолено. У нее получится. Теперь надо только поговорить с Торкелем. Она уже слышала в голове начало разговора, который никогда не представляла даже в самых безумных фантазиях.

Привет, Торкель.

Мне нужна твоя помощь.

Мой отец задержан.


Вальдемар удивился, когда за ним пришел охранник изолятора. Он думал, что до следующего дня уже больше ничего не произойдет. Впрочем, что он знает о порядках в изоляторе? Он так долго просидел на жесткой кровати в одном положении, что ноги затекли и не слушались, и первые шаги получились неуверенными. Охранник повел его через голый зеленый коридор в ту же комнату для допросов, где ему уже доводилось сидеть. Посадил его на тот же стул перед тем же столом и попросил подождать. Ноги отпустило, но зато вернулись боли в пояснице. Он чувствовал себя старым и измученным, и что еще хуже, ему казалось, будто он сам за собой не поспевает, будто он сидит в этой комнате и вместе с тем нет. Мысли путались. Все произошло так быстро. Появление женщины-полицейского. Первые допросы. Камера.

И теперь, очевидно, новые допросы.

Наверное, это часть их стратегии – сбить его с толку.

У них получилось.

Необходимо взять себя в руки и сосредоточиться. Отвечать на вопросы, не путаясь и не теряя контроля. Услышав звуки снаружи, Вальдемар выпрямился на стуле. Он будет говорить как можно меньше. Такова его тактика. В прошлый раз она сработала. Возможно, сработает и сейчас.

Тяжелая дверь снова открылась, и он заметил за охранником еще одну фигуру. Его охватила почти паника. Но этого не может быть, только не это! На секунду фигура исчезла из его поля зрения, когда охранник встал в дверях и заслонил ее. Вальдемар понадеялся, что это был просто обман зрения, что, когда охранник войдет в комнату, у него за спиной окажется пусто. Или что там появится эта самоуверенная женщина-полицейский. Что угодно было бы лучше.

Но тут он увидел ее. Понял, что она ему не мерещится. Она здесь. Столь же бледная и растерянная, как он. Взгляд прикован к нему с выражением, которое он не мог истолковать. Он предпринял попытку улыбнуться, но знал, что это бессмысленно. Здесь, в этой комнате, в этой ситуации, никакие улыбки не действуют.

– Привет, Ванья, – произнес он, как можно более буднично.

Она не ответила. Молча зашла в комнату и подошла к свободному стулу напротив, но садиться не стала. На секунду Вальдемар задумался, не может ли он отказаться от свидания с ней, не попросить ли охранника отвести его обратно в камеру. Возможно, так было бы легче.

Для нее.

Не для него.

Он понимал, что пропал. Избранный им кратчайший путь завел его не туда, и теперь он пропал. Она никогда его не простит. Возможно, поймет, если он изо всех сил постарается объяснить. Но как можно объяснить то, чего он до конца не понимает сам?

– Папа, что ты сделал? – вдруг спросила она.

Он опустил взгляд на руки. Они тоже выглядели очень старыми. Изношенными. Возможно, она больше не захочет к ним прикасаться.

Охранник закрыл дверь и подошел к столу.

– Значит, так, – начальственным тоном объявил он. – У вас есть десять минут. Я останусь здесь.

Ванья кивнула. Охранник пошел и сел на табуретку в углу комнаты. Расслабленно прислонился к стене и попытался изобразить полное отсутствие интереса.

Вальдемар посмотрел на дочь, по-прежнему стоявшую перед ним. Вероятно, ей много раз доводилось бывать в этой комнате, но оказываться в подобной ситуации – никогда.

– Папа, что ты сделал? – повторила она с бо́льшим напором.

Вальдемар почувствовал, что придется сказать как есть.

– Боюсь, что некую глупость.

Она выдвинула стул и тяжело опустилась на него. Посмотрела на отца. Казалось, он за несколько дней постарел на несколько лет. Ей так многое хотелось сказать. Задать так много вопросов. Так многое требовалось узнать. Но в присутствии охранника на все он ответить не сможет. Пожалуй, это к лучшему. Встреча потрясла ее больше, чем она ожидала. Чтобы успеть собраться, ей требовалось задать несколько нейтральных вопросов.

– У тебя есть адвокат?

– Нет, – ответил он, помотав головой. – Мне хотели прислать, но я отказался.

– Почему?

– Не знаю. Я подумал, что тогда ты, возможно, не узнаешь. Мне этого не хотелось.

Он по-прежнему не решался встретиться с ней взглядом.

– Я все равно узнала. Что ты себе вообразил? Что сумеешь удержать такое в тайне? Я же полицейский!

Вальдемар покачал головой. Это неправда. Удерживать кое-что в тайне можно. Похоронить и надеяться. Раньше у него такое получалось.

– Несколько лет назад меня допрашивали, но потом предварительное следствие закрыли. Я надеялся, что сейчас будет так же, – сказал он и посмотрел на нее. – Что тебе не придется об этом узнать.

Ванья побледнела. Он понял, что ей хотелось услышать не это. Она, так же, как и он, хотела бы, чтобы все опять стало прежним. Чтобы эта абсурдность оказалась в их жизни мелочью. Ошибкой, которая сможет проясниться и исчезнуть столь же быстро, как возникла. Новость о давнем расследовании не поддерживала этой иллюзии.

– Что было предметом расследования? – неожиданно собранно спросила она.

Он знал ее. Какие бы чувства ни переполняли ее, когда она вошла в комнату, сейчас им пришлось отступить на задний план. Она начала сердиться.

– То же, что и сейчас. Растрата, обман, злоупотребление служебным положением, налоговое правонарушение…

– Однако расследование прекратили?

– Да, но сейчас они говорят, что нашли новые доказательства.

Он остановился, больше ничего говорить не хотелось, но он знал ее, знал, что следующий вопрос будет о том, какие новые доказательства. Рано или поздно она все равно узнает. Лучше уж пусть услышит от него.

– О компании «Дактеа», – тихо добавил он.

Она наклонилась подалась вперед. Посмотрела на него в упор так, будто он чужой человек, кто-то, кого она не знает. Никогда раньше она не смотрела на него таким взглядом. В нем сквозило нечто новое.

Холод.

– Ты был замешан в историю с «Дактеа»?!

– Я далеко не все знал, – сказал он и покачал головой так, словно сам по-прежнему не мог понять того, что, собственно, произошло. Масштаб случившегося. – Я положился не на тех людей.

Он попытался протянуть ей руку. Ванья не приняла ее. Если у него руки состарились, то у нее они полностью утратили интерес. Он покосился на охранника, который теперь смотрел на них с любопытством. Необходимо дать ей объяснение, но слова придется взвешивать.

– Я просто хотел, чтобы у нас была хорошая жизнь, девочка.

Он почувствовал, насколько пустым получилось оправдание.

Она явно тоже.

– У нас ведь и так всегда была хорошая жизнь, – резко откликнулась она.

Она права. Как всегда. Чего им не хватало? Материальных благ. Вещей. Ничего такого, что на самом деле имеет значение. Ничего, способного заменить то, что он сейчас теряет. Но ему всегда хотелось быть отцом, ни в чем не знавшим проблем. Человеком, способным обеспечить своей семье жизнь, такую же, как у всех остальных. Человеком, которым они могли бы гордиться.

– Да, но маме очень хотелось иметь летний дом, тебе требовалась квартира и…

Она буквально взорвалась, вскочила со стула.

– Квартира?! Ты что, пытаешься втянуть в это меня? Пытаешься сказать, что сидишь здесь из-за меня?!

– Ванья, дорогая, нет. Я совсем не это имел в виду.

– А что же ты имел в виду?

Он сжался под ее взглядом. Поник. Он – полное ничтожество. Лжец, предатель. Необходимо заставить ее понять. Понять, каким простым все казалось. Каким заманчивым. Опьяняющим. Как он дал себя вовлечь и под конец даже не задумался, что нарушает закон. Это необходимо сказать, но он не мог подобрать нужных слов.

– Я не знаю, – только и сумел произнести он. – Не знаю, Ванья.

Все смешалось. Остались лишь банальные слова.

– Я люблю тебя. Я так сильно люблю тебя, и я хотел… – Он остановился и вытер выкатившуюся из глаза слезу. – Я хотел дать тебе все.

– Я никогда не просила всего.

Холод в ее голосе действовал на него ужасно. Вонзался ему в грудь, подобно извивающемуся ледяному червю. Почти не давал дышать.

Она отмахнулась от его любви.

Как такое возможно? Раньше его любовь значила для нее все. Он знал. Но он ее предал. Самым жутким образом. Действовал у нее за спиной, после всех этих лет оказался не тем, за кого она его принимала, лгал ей. С Ваньей так поступать нельзя. Она сама честна и требует ответной честности. Так просто. Он знал это, знал, что требуется сделать, чтобы вновь завоевать ее. Однако вместо правды он опять солгал.

– Я не сделал ничего противозаконного.

– А что же ты сделал?

Он знал, что она видит его насквозь. Он для нее открытая книга, но тем не менее он пытался изворачиваться. Не мог иначе.

– Возможно, я слегка оступился. Помог людям, которым не следовало помогать.

– Значит, ты это совершил, – констатировала она. Никакого сочувствия в голосе. Будто она высказалась о погоде.

Вальдемар умолк и смотрел на нее с мольбой, но она спокойно отодвинула стул и встала.

– В чем бы они там тебя ни обвинили, ты это совершил.

Она развернулась и пошла прямо к двери.

– Ванья, остановись. Пожалуйста, – умолял он.

– Десять минут прошли.

Охранник посмотрел на часы и покачал головой.

– Нет, у вас еще осталось три минуты.

Она повернулась к охраннику, и у Вальдемара зародилась надежда, что получит эти минуты.

180 секунд.

За 180 секунд можно успеть многое.

– Спасибо, но я больше не хочу его видеть.

С этими словами она исчезла. Вальдемар закрыл лицо руками в надежде, что ему больше не придется вновь увидеть действительность. Действительность, в которой у него нет дочери.


Сердце у Мехрана бешено колотилось от злости, он чувствовал себя разгоряченным и взмокшим. Он как следует отчитал мать. Захлопнул дверь к себе в комнату с такой силой, что в прихожей упала со стены одна из семейных фотографий. Теперь он лежал на кровати, глядя в потолок. Они еще никогда не ругались. Даже когда он потихоньку курил с Леваном, а она их застукала. Но сейчас другое дело. Во всех отношениях. Его мать действовала у них с Эйером за спиной. Она сказала, что ради их же блага. Что она хотела пощадить их. Но он знал, что это не так.

Все в точности, как говорил Мемель.

Шибека сбилась с пути. Хамид был ее хребтом. А без хребта человек шатается. Ты обязан помочь ей, понимаешь?

Он всегда защищал мать перед этим упрямым стариком, считавшим, что она не понимает своего места. Мехран рассказывал ему, как она борется за них, как делает для них все. Что она лучшая мать, какая только может достаться сыну. Что она работает и учится, чтобы им жилось лучше. Ради них она выучила шведский. Но теперь он понимал, что Мемель был прав.

Его мать сбилась с пути.

Другого объяснения нет. Она зашла слишком далеко. Он ничего не говорил, когда она посылала письмо за письмом всем: от социальной службы до полиции и газет. Молча стоял рядом, позволяя ей расспрашивать полицейских о Хамиде, хотя знал, что их это не волнует. Для мужчин в форме она была всего лишь приставучей черномазой. Но он ничего не говорил. Всегда стоял на ее стороне.

И вот как она его отблагодарила.

Стала что-то мутить у него за спиной.

Он перевернулся и взял mp3-плейер, полученный в подарок на день рождения. Вставил наушники. Ему нравилась музыка хаус. Особенно Avicii[11]. Мехран докрутил до песни Levels и увеличил громкость. Музыка почему-то обладала способностью все немного прояснять. Случившееся словно бы становилось более отчетливым и незамутненным, и злость больше поддавалась контролю. Через призму музыки жизнь представала некой картинкой. Становилось не так больно. Он знал, что матери нелегко. Она старается изо всех сил.

Но она сбилась с пути.

Это она отчетливо доказала своей последней выходкой.

Конечно, хорошо, что она основательно выучила шведский и может помогать ему, Эйеру и друзьям. Но в этом есть и нечто плохое, Мемель был прав. Ведь она выучила не только язык. Она получила другие знания, которые Мемель и остальные мужчины не считают полезными. Напротив.

Они беспокоятся.

За собственных жен.

За то, что те тоже собьются с пути.

Мемель Мехрану нравился. Он приобнимал его и рассказывал об их прежней стране и о Хамиде. Брал его с собой в мечеть и показывал ему, как надо совершать омовения и готовиться к молитве.

Однако он всегда защищал мать. Но теперь она сходила на встречу с кем-то с телевидения. Одна. Со шведским мужчиной. После всего, что он для нее делал.

Злость вернулась. Даже Avicii не мог ее заглушить. Со шведским мужчиной! Шведы еще никогда ничего для них не сделали. Напротив. Это они во всем виноваты. Отец исчез здесь. В надежной Швеции. Не в опасном Афганистане. Не по пути сюда. А здесь, где следует быть благодарным за то, что тебя приняли. Все это ложь. В Швеции вовсе не безопасно. Для всех, кого он знает. Они живут в неуверенности. Разрешат им остаться или нет? Может, их однажды вышлют? Или еще хуже, они просто исчезнут, как отец? Он помнил, как чиновник в Государственном миграционном управлении хотел вышвырнуть их, хотя у них пропал отец. Как Шибека боялась, что за ними однажды придут и просто отвезут в аэропорт.

Сплошная ложь. Ложь он ненавидел.

А теперь мать тоже солгала.

Мехран глубоко вдохнул и снова включил Levels, в надежде, что повторное прослушивание вернет ему спокойствие. Но не успел даже приблизиться к нему, как в дверях возникла мать. Она смотрела на него карими глазами, казавшимися теперь скорее красными. Видимо, от слез.

– Извини, Мехран, – мягко сказала она. – Можно мне войти?

Мехран не ответил. Просто смотрел на нее с музыкой в ушах. Она села на кровать рядом с ним. Он позволил ей, почувствовал на животе ее теплую руку. Она успокаивала его больше музыки.

– Не мог бы ты вынуть наушники? – попросила она.

Она говорила на пушту. Обычно ему это очень нравилось. В будничной ситуации она предпочитала, чтобы они разговаривали по-шведски. Ради них самих. Это было одним из ее правил. Но сегодня она говорила на пушту. Он знал, почему. На пушту она была больше собой. Более настоящей. Больше мамой. Он нехотя вынул наушники, но гнев у него не прошел.

– Я понимаю, что ты сердишься, – мягко сказала она. – Но ты должен знать, что я не хотела тебя обидеть. Я просто не знала, как тебе это рассказать.

Он посмотрел на нее. Его первые слова прозвучали сердито:

– Почему мы не можем всегда говорить на пушту?

Она явно удивилась – такого вопроса она не ожидала.

– Мне кажется, это хорошо, что мы разговариваем по-шведски. Мы ведь живем в Швеции.

– Но мы не шведы. Хоть ты, похоже, так думаешь.

Шибека взяла его за руку.

– Мехран, не сердись. Я думала, он сможет нам помочь.

– Как?

– Не знаю, но я должна узнать, что произошло. Мы должны узнать.

– Его нет, мама. Нет. Ты что, не понимаешь? – Последние слова он почти выкрикнул.

Шибека взяла его руку и крепко сжала.

– От того, что ты не хочешь с этим смириться, лучше не будет, – продолжил он, невзирая на то, что ощущал ее мягкие пальцы. – Ты сбиваешься с пути! Я сбиваюсь с пути.

– Но я не могу сдаться. Потому что так хорошо знала твоего отца. Я вижу его в тебе. Ежедневно сталкиваюсь с напоминанием. Неужели ты не понимаешь? Это невозможно. Это все равно, что просить меня прекратить дышать. Попросить прекратить любить.

Внезапно она заплакала. Мехрану давно не доводилось этого видеть. Поначалу, после исчезновения Хамида, она плакала все время, но потом однажды прекратила. Будто у нее кончились слезы. Он попытался ее успокоить. Сел и глубоко заглянул ей в глаза. Как же он ее любит! Но ей необходимо понять, что так продолжаться не может.

– Мама, мне его тоже не хватает. Но все говорят, что ты должна прекратить. Я всегда говорил, что с тобой все в порядке, что ты не сделаешь никакой глупости. А ты вдруг идешь к какому-то шведу, ничего мне не сказав.

– Я думаю, он может нам помочь.

– Перестань, мама. Никто из них ничем нам не помог. С чего же ему быть другим? Ты делаешь из всех нас идиотов.

Он умолк и посмотрел на нее.

– Мама, ты не идиотка. Я знаю.

Шибека кивнула и сняла руку с его руки.

– Ты прав, Мехран. Начиная с этого момента, я буду тебя слушаться. Предоставлю решать тебе. Обещаю, что буду тебя слушаться. Как послушалась бы твоего отца. Но ты должен встретиться с ним. А потом решишь.

Она говорила с ним так, как никогда прежде не разговаривала, как с равным. Он понимал, что ему следует вести себя так же. Он посмотрел на нее с нежностью.

– Скажи ему, чтобы пришел завтра.

– Мы расскажем Эйеру?

Мехран покачал головой.

– Нет. Он слишком маленький.

– А ты нет. Уже нет.

– Да, мама, я уже не маленький.

Шибека робко улыбнулась ему и вышла. Мехран остался сидеть на кровати. Музыка больше не нужна. Сегодня он вырос. Чтобы понять это, музыка ему не требовалась. Он ощутил растерянность. Действительно ли он готов взять на себя переданную ему ответственность? Он чувствовал, что только этого и хочет. Однако в осознании того, что он больше не сможет прятаться за свой возраст, что он больше не ребенок, присутствовало и нечто пугающее.

Он вышел в прихожую и посмотрел на мать, которая готовила еду. К приходу Эйера на столе, как всегда, будет горячая еда. Все будет как обычно. Однако все уже изменилось.

Раньше Шибека думала, что они с ним разные. Что он хочет забыть. Но это оказалось неправдой. У них разные способы показывать свою скорбь, и только. Она звонила, писала и умоляла. Он хранил молчание. Она давала горю выход. Он носил все в себе. Именно так поступают мужчины. Сдерживаемая боль закаляет.

Женщины плачут. Мужчины – нет.

Шибека обернулась и улыбнулась ему, он тихо улыбнулся в ответ.

У нее есть тайны.

У него тоже. Но его тайны остались в детстве.

Надо ли сейчас извлечь их?

Или можно оставить их в покое? Он не знал.

Но ему никогда не забыть мужчину со скрипучим голосом.

Мужчину, от которого его предостерегал отец.

Иосифа.


Ванью вырвало в туалете для персонала следственного изолятора. Без всякого предупреждения. Она села на стульчак не для того, чтобы воспользоваться унитазом, а чтобы просто немного побыть в покое. Сидела, не шевелясь, на закрытой крышке, а желудок внезапно вывернуло. Его содержимое угодило на пол между ее ногами. Она уставилась на желтоватую жижу. Во рту ощущался вкус желудочной кислоты, и Ванья автоматически наклонилась вперед на случай, если выплеснется еще. Она не могла выйти из изолятора, пока ее не выпустит охранник, а тому пришлось отводить Вальдемара обратно в камеру. Это займет некоторое время, но она не торопилась, и в данный момент ей было наплевать, даже если она заблюет весь пол.

Больше ничто не имело значения.

Перед глазами стояло воспоминание о встрече с Вальдемаром. А дальше – ничего. Только он, в комнате, где никогда не ожидала бы его увидеть. Это представлялось невозможным, и тем не менее она только что это пережила. Вальдемар был виновен. Если раньше она сомневалась, то теперь знала точно. Он уклонялся от правды. Подобное поведение ей так хорошо знакомо. Она так часто наблюдала его во время работы.

Он сказал, что слегка оступился. А ведь он никогда не оступался.

Кислый привкус во рту казался подходящим – правильный вкус жуткого дня. Она чувствовала, что с удовольствием опорожнила бы здесь весь желудок. Ей хотелось выплеснуть из себя все.

Но как она ни тужилась, ничего больше не выходило. Тогда она сунула два пальца в рот и продолжала совать их раз за разом, пока не почувствовала, что полностью пуста. Туфли и нижняя часть брюк были забрызганы, но ее это не волновало, она лишь ощущала освобождение, будто вновь обрела контроль над телом. Опустошила его от дерьма, которого набралась. Ощущение было чудесным. Ей хотелось напихать в себя больше. Затолкать в себя еду только для того, чтобы снова выплеснуть ее.

Давно она подобного не испытывала. Целую вечность. Но она поняла, что ей тогда в этом нравилось.

Терять и вновь обретать контроль.

Наслаждаться и стыдиться одновременно.

Она наклонилась и посмотрела на содержимое своего желудка на полу.

Началось это, когда ей было 17 лет, и она поступила в гимназию в районе Эстермальм[12]. Соображала она хорошо и быстро, очень любила читать, поэтому с учебой все шло хорошо.

Дело было в другом.

В общении со сверстниками.

Все в школе казались богатыми, красивыми и идеальными. Там существовало так много неписаных правил и кодов, которые она не знала. Ей хотелось иметь друзей. Хотелось иметь парня. Быть членом компании. Но ничего не выходило. Что бы она ни делала, получалось неправильно. Как бы она ни старалась, она все равно оставалась одной из тех, кто не вписывался. Чтобы утешиться, она начала понемножку перекусывать по пути домой. Конфеты, пирожные, чипсы. Больше и больше. Соль, сахар и жир стали ее друзьями, которых она все чаще предпочитала всему остальному.

Правда, дребедень, которой она пичкала себя, ее и пугала – она чувствовала себя еще хуже среди окружавших ее целыми днями стройных, идеальных тел. Поэтому, чтобы не прибавлять в весе, она стала периодически вызывать у себя рвоту. Считала поначалу, что это не слишком опасно. Происходило это не так уже часто и, собственно говоря, являло собой идеальную комбинацию: вкусная еда доставляет удовольствие, попадая внутрь, но очень скоро выходит обратно.

Однако потребность росла. Под конец она думала только о еде и о том, как бы от нее быстрее избавиться. Все остальное потеряло всякий смысл.

Однажды она прочитала в газете «Дагенс нюхетер» статью о расстройствах пищевого поведения. Там говорилось о булимии. Пробежав глазами остальные статьи из этой серии, она вдруг поняла, что это про нее. Прочла о побочных эффектах. О менструации, которая может стать нерегулярной и прекратиться. О повреждении зубов. Она помчалась в туалет и нервно ощупала передние зубы с внутренней стороны – повреждения, очевидно, возникают там. Языком она не чувствовала ничего необычного, но, с другой стороны, не знала, как это должно ощущаться. Но менструации у нее не было уже три месяца. Она сделала себе несколько бутербродов и прочла статью еще раз, все больше узнавая себя. Все сходилось. Потом она вызвала рвоту и заплакала.

Она больна.

Мало того что она не вписывается в коллектив.

Она еще и больна, и мало кому удавалось справиться с этой болезнью собственными силами.

Она доверилась Вальдемару. Пошла к нему в офис. Она по-прежнему не знала, откуда у нее тогда взялись силы, ведь было очень стыдно, но рассказала она об всем отцу. Он взял на следующий день выходной. Они пошли на прогулку. Ей казалось, что она вот-вот упадет в обморок, но он выудил из нее все. Осторожно. Шаг за шагом. Когда дело касалось чего-то действительно важного, он становился именно тем отцом, какого ей всегда хотелось в нем видеть. Это было замечательно.

Двумя неделями позже он перевел ее в другую школу. Дело происходило в конце весеннего семестра, поэтому она начала там учиться с осени. Он устроил все. Две недели летом в оздоровительном центре для девушек с булимией, чтобы снабдить ее необходимыми навыками. Добывал лучших психотерапевтов, меняя их, если они ей не нравились.

Он вылечил ее.

Своим душевным теплом и честностью.

Этот образ никак не вязался у нее с тем человеком, которого она только что видела в тесной блекло-зеленой комнате. Когда ей было семнадцать, она открыла ему болезненную тайну. Это требовало доверия и мужества. Почему он не смог поступить так же в пятьдесят пять? Она тогда отважилась выйти и рассказать правду, а он, когда дошло до дела, предпочел отсидеться в туалете.

Ее это ужасно удручало.

Это был не обман. Не унижение. А гораздо хуже.

Это означало, что ее просто-напросто бросили.

Теперь ей придется справляться самостоятельно. По-настоящему. Ощущения защищенности от сознания, что он всегда рядом, когда она действительно в нем нуждается, больше нет.

Папа.

В таком смысле его никогда больше не будет.

Никогда.

Ванья встала. Туфли зашлепали по дурно пахнущей жиже. Ей хотелось только прочь отсюда. Все казалось омерзительным. Комната, запах, вкус во рту.

Она задумалась, не поехать ли домой к Анне, но это казалось слишком тягостным. Анне потребуются усиленная поддержка и ответы на многочисленные вопросы. Поддержку Ванья оказать была не в силах, дать ответы на вопросы не могла. У Анны много подруг. Женщин, которые значительно ближе ей, чем Ванья. Придется им позаботиться о ней этим вечером, если потребуется.

Ванья умылась, хорошенько сполоснула рот. Она вдруг поняла, что США и учеба в ФБР для нее важны. Важнее, чем когда-либо. Теперь это не просто перспективная стажировка. Теперь эта поездка ей необходима. Теперь, когда она осталась одна.

Она по-настоящему повзрослеет.

Она поедет, как только получит ответ из отдела образования.

До начала самой учебы. Просто уедет. Покинет Госкомиссию. Покинет все. Станет самостоятельной.

Время пришло.


Торкель опять задержался в конференц-зале дольше всех. Это стало входить в привычку. На этот раз он не просто засиделся, он был к тому же раздражен и утомлен. Сперва его напугал разговор с Ваньей, но он выполнил ее просьбу, – позвонил прокурору. Сразу за этим опять позвонил Аксель Вебер. Он связал автомобильную аварию и погибшую женщину с находкой в горах. Интересовался что их объединяет. Даже если бы Торкель знал, он, естественно, ничего бы ему не сказал, но сам факт, что Вебер, казалось, был в курсе всех их действий, его возмущал. Журналист, похоже, не знал, что машина была взята напрокат, кто ее вел или что у Патриции Велтон были фальшивые документы. К счастью, он не знал и о том, что обнаружила Урсула у Улофссона. Выведай он и это тоже, пресса взорвалась бы от домыслов. Торкель попытался дозвониться до Хедвиг Хедман, но безрезультатно. Жалоба канцлеру юстиции или нет, но она должна в дальнейшем следить за тем, чтобы ее персонал держал рот на замке.

– Урсула, – едва усевшись, сказал он. – Давайте работать эффективно, день выдался длинным.

– Я, как могла, обследовала перед отправкой в криминологическую лабораторию Линчёпинга то, что мы обнаружили у Улофссона, – начала Урсула, открывая свой ноутбук. – Результаты находятся в нашей общей папке, но если вам удобнее, имеется и распечатка.

Йеннифер и Торкель наклонились и взяли по экземпляру из лежавшей на столе маленькой пачки листов А4. Билли открыл материал в компьютере.

– Как вам известно, наиболее интересной оказалась сумочка. В отдельном кармашке лежали остатки от водительских прав на имя Лиз Макго… что-то там.

– Ты там до чего-нибудь докопался? – перебил Торкель, обращаясь к Билли, который оторвал взгляд от компьютера.

– И да, и нет. Рассказать сейчас?

– Нет, продолжай, – опять обратился к Урсуле Торкель.

– В остальном сумочка мало что дала. Она лежала в салоне и больше и сильнее обгорела, чем рюкзаки. То, что не сгорело, полностью или частично расплавилось от жара. Как видите, я смогла идентифицировать только обычные вещи: косметику, щетку для волос, ключи и бумажник. В нем имелись остатки купюр, крон и долларов, несколько шведских монет, части того, что, похоже, было пластиковыми картами, но все они настолько пострадали, что я не смогла из них ничего выудить. Возможно, криминологическая лаборатория сумеет добыть из них больше.

– А рюкзаки? – подгонял ее Торкель.

– Значит, они лежали в багажнике и относительно не пострадали. Попытка Харальда Улофссона уничтожить их повредила их лишь незначительно, больше снаружи. В них лежала в основном одежда взрослого мужчины, взрослой женщины и двоих детей. Девочки и мальчика. На некоторых предметах дырки от пуль и кровь. На детских тоже.

– С тел на горе, – вставила Йеннифер.

Урсула кивнула.

– Простыни и наволочки, туалетные принадлежности, несколько игрушек и детских книжек. На шведском. Все.

– Отпечатки пальцев? – выпалил Билли.

Урсула помотала головой.

– За такое долгое время жировые компоненты исчезли.

– Никаких имен или чего-нибудь, что может их идентифицировать? – спросил Торкель, хотя он, конечно, уже знал бы, если бы Урсула совершила такой прорыв в расследовании.

И действительно, она вновь замотала головой.

– Я ничего такого найти не смогла. У коллег в лаборатории совершенно другие возможности просвечивать поверхности. Нам остается надеяться на них.

– Стоит ли нам объявить об одежде и посмотреть, не узнает ли ее кто-нибудь?

– Попытаться можно, но там нет ничего бросающегося в глаза. Одежда, похоже, самая обычная.

– На одежде детей тоже нет имен? – поинтересовалась Йеннифер.

– Нет.

– Ведь одежду детей обычно помечают?

Урсула задумалась. Она никогда не писала «Бэлла» ни на единой вещи. Читала призывы написать из школы и детского сада, но никогда к ним не прислушивалась. А Микаэль? Едва ли он писал, она все-таки неоднократно стирала одежду дочери и наверняка обратила бы на это внимание. Или?

– А ты посмотрела на этикетках на вороте?

Прервав мысли о бывшем муже и дочери, Урсула повернулась к Йеннифер. Она новенькая, уговаривала она себя. Новенькая, амбициозная, хочет, как лучше. Будь с ней добра.

– Да, я посмотрела этикетки на вороте, – спокойно ответила она. – Все. Даже на одежде взрослого размера…

– Простыни, – перебил преувеличенно вежливый ответ Торкель. Нужно будет посоветовать Йеннифер не ставить под сомнение профессиональные знания Урсулы чересчур открыто. – Простынями ведь обычно не пользуются, путешествуя с палаткой.

– Они есть на турбазах, – заметила Йеннифер.

– Мы их проверяли, – вставил Билли.

– Проверьте еще раз, – распорядился Торкель.

– Никаких спальных мешков, никакой палатки, ничего, на чем можно готовить еду. Непохоже, чтобы они путешествовали с палаткой, – заключила Урсула.

Торкель вздохнул. Откуда же эти люди прибыли? Где побывали? Что делали на горе? Где они погибли? Кто они такие? Складывалось впечатление, что им сейчас известно столь же мало, как когда они сюда только приехали. Он кивнул сидевшим по другую сторону стола Йеннифер и Билли в надежде, что те смогут что-нибудь добавить.

– Получив от Урсулы новые водительские права, мы разделили обязанности, – начал Билли, вставая и подходя к доске. Он принялся перемещать вывешенные там фотографии с места находки, чтобы освободить место для графика хронологии событий.

– Йеннифер продолжила заниматься Патрицией Велтон, поскольку обнаружила ее в списках пассажиров, – продолжил он, убирая снимки. – Лучше всего начать с этого.

Он взял черный фломастер и приготовился записывать. Йеннифер посмотрела в лежащие перед ней бумаги.

– Патриция Велтон вылетела из Франкфурта в Стокгольм днем двадцать девятого октября 2003 года. Приземлилась в Арланде в начале шестого. Мы предполагаем, что она села на Центральном вокзале на ночной поезд, идущий в Эстерсунд.

– Как она попала во Франкфурт? – поинтересовался Торкель.

– Мы не знаем. Но у нее был забронирован еще один билет. Из Тронхейма в Осло тридцать первого октября. На этот рейс она не явилась. Больше нам о ней ничего не известно.

– Молодцы, – похвалил Торкель. – Бёрье Дальберг из ИПО пока не сумел ничего разузнать о Патриции Велтон. Ее нет ни в одном реестре, значит, многое говорит за то, что этим именем она раньше не пользовалась.

– Тогда обратимся к Лиз Макго… что-то там, – перехватил инициативу Билли. – Поскольку водительские права обнаружили в машине Велтон, мы подумали, что они как-то связаны, и начали с Франкфурта. И действительно, выяснилось, что туда 28 октября прибыла некая Лиз Макгордон.

Торкель выпрямился на стуле. Почувствовал прилив энергии. Это очень хорошие новости. Еще одно лицо в расследовании. Человек, которого они уже проследили до того же города и того же времени, как и одну из подозреваемых. Он посмотрел на записи Билли на доске.

– За день до того, как оттуда уехала Патриция Велтон, – отметил он.

– Да…

Билли выглядел озадаченным, а вовсе не таким довольным, как следовало бы.

– Но тебе, наверное, придется снова позвонить Бёрье, – почти извиняющимся тоном проговорил Билли. – Лиз Макгордон тоже не существует. По крайней мере, этой.

– Черт побери! – Торкель опять ссутулился, пытаясь сообразить, что это означает. Две женщины. Две фальшивые идентичности. С подобным ему еще сталкиваться не доводилось. Что же это такое?

– Откуда она прибыла? – поинтересовалась Урсула.

– Из Вашингтона, – ответила Йеннифер, а Билли продолжил писать на доске: – Самолетом компании Delta Airlines. У нас нет сведений о том, что она куда-то проследовала из Франкфурта, но у нее тоже имелся обратный билет. Из Осло, 1 ноября.

– Как же она собиралась добраться туда?

– Мы не знаем.

Торкель подавил разочарование и усталость, которые на мгновение позволил себе почувствовать. Он встал и принялся расхаживать по комнате.

– Значит, Лиз Макгордон отправляется из США во Франкфурт двадцать восьмого. Патриция Велтон вылетает из Франкфурта в Стокгольм двадцать девятого и едет в Эстерсунд, где тридцатого берет напрокат машину. Тридцать первого она собирается улететь из Тронхейма в Осло. А на следующий день у Лиз Макгордон имеется билет из Осло обратно в Вашингтон.

Торкель остановился и быстро сверился с написанным Билли на доске.

– Патриция Велтон и Лиз Макгордон – один и тот же человек.

В комнате воцарилась тишина – все переваривали сказанное Торкелем.

– Но Патриция, или Лиз, или как там ее зовут, не попадает в Тронхейм, поскольку ее машина терпит аварию и ее кто-то поджигает, – продолжил он. – В багажнике лежат рюкзаки, которые с большой долей вероятности принадлежали тем четверым, которых откопали на горе. О чем нам это говорит?

– Что она их застрелила, – произнесла Йеннифер.

– Что она, во всяком случае, замешана в этом деле, – поправила ее Урсула.

– Никакого оружия мы в машине не нашли.

Это прозвучало как утверждение, но Торкель бросил вопросительный взгляд на Урсулу, которая в ответ снова покачала головой.

– Может, его забрал Ворон, – предположил Билли.

– Думаю, он бы об этом сказал, – ответила Урсула.

– Она могла к тому времени от него уже отделаться, – вставила Йеннифер. – Она, похоже, действовала достаточно профессионально.

Торкель, к своей радости, почувствовал, насколько переменилось настроение в комнате. Все сидели, подавшись вперед, в состоянии готовности. Слова казались важными, ответы поступали быстро. Теории опробовались, подкреплялись или отбрасывались. Возможно, Лиз Макгордон не существует, но ее появление тем не менее дало расследованию новую жизнь. Теперь надо ухватиться покрепче и распутывать дальше.

– Значит, если исходить из того, что Лиз и Патриция одна и та же женщина, то она прибыла из США, сменила в Европе идентичность, поехала в Йемтланд и застрелила, как мы предполагаем, семью с тем, чтобы потом вернуться обратно в США? Все в течение пяти дней. В этом регионе она провела меньше суток. Эти четверо находились непонятно где. Как же она их нашла?

– Она должна была точно знать, где они.

– Каким образом?

– Может, она была с ними знакома? – предложила Йеннифер. – Они могли быть американцами.

– В рюкзаке лежали шведские детские книжки, – заметил Билли.

– Но об исчезновении шведов никто не заявлял.

Все посмотрели на еще раньше повешенную Билли карту. Район действительно огромный. У Йеннифер возникла идея, и ей пришлось сдерживать импульс поднять руку.

– Они могли путешествовать с палаткой вместе с кем-то, кто сообщил Патриции точное место их нахождения. Этот человек мог помочь убить их и вырыть могилу.

Вновь тишина. Новая теория рождала новые мысли. Все прокручивали в головах сказанное Йеннифер, пытаясь найти сильные и слабые стороны.

Увеличение числа преступников.

– Это объяснило бы, почему мы не нашли палатку, – продолжила Йеннифер. – Патриция взяла рюкзаки, а сообщник забрал палатку.

– И что сделал? – спросила Урсула. Что-то в этом рассуждении не сходилось. – Скрылся в другом направлении?

– Они могли вместе покинуть гору, а затем по пути в Тронхейм у них почему-либо вышла ссора. Сообщник убивает Патрицию и едет дальше один.

– Тогда мы нашли бы палатку в машине. С чего бы он оставил только рюкзаки?

Йеннифер замолчала. В словах Урсулы определенно был смысл. Нить подхватил Билли.

– Кто-то ее убил, в этом мы практически уверены. Если не сообщник с горы…

– Если у нее таковой имелся, – вставила Урсула.

– …значит, кто-то другой, – продолжил Билли, не обращая внимания на эту маленькую добавку.

– Третий преступник, – произнесла Урсула, не сумев не выдать голосом скепсис.

Воодушевление исчезло столь же быстро, как появилось. Такое иногда случается. Когда разброс становится слишком большим. Когда вдруг открывается масса возможностей, ничто не кажется достоверным. Торкель поймал себя на мысли, что ему не хватает Ваньи. Как раз в таких ситуациях она действует лучше всех. Умеет следить за тем, чтобы они не теряли концентрации, извлекать самое важное, отбрасывать остальное в сторону. Придерживаться одной линии и следить за тем, чтобы остальные поступали так же. Сейчас он понял, какой важной частью команды на самом деле является Ванья. Он надеялся, что у нее все в порядке. Надеялся, что ее отец окажется невиновен и она скоро вернется обратно.

– Один, два, три преступника, палатка, отсутствие палатки, оружие, отсутствие оружия. Давайте вернемся к тому, что мы действительно знаем, – попытался он вновь направить разговор в правильное русло.

В комнате повисла настораживающая тишина.

– Неужели у нас нет ничего, в чем мы уверены?

– Мы знаем… что мы знаем. – Билли показал рукой на доску. – Но это совсем немного.

– Я получила очень предварительный отчет от судебных медиков из Умео, – сказала Урсула, доставая распечатку из лежавшей перед ней маленькой пачки бумаг. – Они получили зубную формулу тех двоих голландцев и, похоже, подтверждают наше предположение, что мы нашли Яна и Фрамке Баккеров.

– Как здорово. – Торкель не сумел скрыть разочарования в голосе, и Урсула явно приняла это на свой счет.

– Уж извините, я просто доложила о том, в чем мы относительно уверены.

– Да, я знаю, хорошо…

Торкель не закончил фразу. Он понял, что дальше они не продвинутся. Во всяком случае, сегодня вечером. После краткого перечня заданий на завтра он закрыл совещание.

Оставшись один, он сел у конца стола, поставил локти на стол, сложил ладони и уперся подбородком в большие пальцы. Его взгляд был прикован к доске, к фотографиям, разноцветным черточкам, ведущим к кратким ключевым словам, и к хронологическому графику Билли. На самом деле им известно только, что имеется женщина с двумя фальшивыми идентичностями, из которых, по крайней мере, одна достаточно хорошая для того, чтобы женщина могла летать в США и обратно через два года после одиннадцатого сентября. Торкель глубоко вздохнул. У него возникло неприятное ощущение, что расследование только что превратилось из сложного в просто чертовски сложное.


Себастиан усиленно очищал квартиру от всего, что напоминало об Эллинор. Стоявшие на столе цветы были выкинуты. Странным маленьким ароматизированным свечкам с запахом земляники или ванили, на покупке которых она настояла, пришлось составить цветам компанию. Теперь он стоял в гостиной, складывая вязанные крючком салфеточки, которые она разложила по всем до единой ровным поверхностям. Ему хотелось, чтобы вокруг него было чисто – никакой ерунды ручной работы под дурацкими фарфоровыми фигурками. Большинство убранных им вещей Эллинор купила сама, но кое-что он узнавал. Вероятно, она обследовала каждый шкафчик, каждый гардероб в поисках чего-нибудь для приведения квартиры «в порядок». Знакомые предметы напомнили ему о Лили. Она была совсем не столь «современной и интересующейся дизайном» – эти слова Эллинор употребляла, описывая саму себя, – но тем не менее пыталась придать его дому немного индивидуальности и уюта.

Он отогнал мысли о Лили. Из возврата в то время никогда ничего хорошего не получалось. Он вернулся к Эллинор. Самое страшное волнение улеглось. Если за проблемами Вальдемара с полицией каким-то образом стоит Эллинор, очень многое должно пойти основательно наперекосяк, прежде чем это каким-то образом смогут связать с ним.

Раздался звонок в дверь. Складывавший большую белую скатерть Себастиан застыл как вкопанный. «Легка на помине», – подумал он. Эллинор. Никто другой не может прийти в такое время суток. Если вдуматься, никто другой вообще не может к нему прийти.

Сперва он хотел тихонько постоять, пока она не уберется. Это наверняка сработало бы, но она ведь будет приходить снова и снова. Кроме того, такое поведение отдает трусостью. Тогда уж лучше показать ей, как мало она для него значит. Что он очистил от нее не только квартиру, но и всю свою жизнь.

Звонок раздался снова. Впускать ее он не собирался, значит, она не увидит, насколько обстоятельно он убрал ее следы. Придется довольствоваться тем, чтобы позлить ее на расстоянии. Дать ей понять, что он дома, но намерен игнорировать ее. Он быстро подошел к стереоприемнику и включил его. «Спокойные фавориты»[13] 104,7. Ее любимая радиостанция. Себастиан улыбнулся про себя. Это разозлит ее максимально: он в одиночестве слушает «ее» радиостанцию, а ее не впускает. Он увеличил громкость. Селин Дион My heart will go on[14]. Боги на его стороне. Эллинор обожает эту песню. Себастиан повернул громкость до максимума так, что музыка гремела по всей квартире. Он не сомневался, что ее слышно на лестнице. Селин распевала вовсю. Себастиан уселся в ближайшее кресло, откинулся на спинку и прикрыл глаза. Хотелось заткнуть уши, ему казалось, что, слушая эту банальную чушь, он укорачивает себе жизнь. От двери никаких звуков не доносилось, но он предполагал, что Эллинор не ушла. Так просто она не сдастся. Он решил подпеть припев, чтобы еще больше подчеркнуть свое присутствие в квартире. Сперва немного робко – он не пел с детства, да и тогда не особенно часто, – а потом увлекся. Звучало наверняка ужасно. Но его это не волновало, он стремился не получить музыкальное впечатление, а разозлить Эллинор. Старался изо всех сил, во имя короля и отечества.

NEAR, FAR, WHEREVER YOU AAAARE![15]

Наконец песня закончилась. В образовавшейся тишине он услышал, что звонки в дверь продолжаются. О, как приятно. Началась новая песня. Ее он не знал, но надеялся, что речь там пойдет о тоске.

О безграничной и неподдельной тоске.

Или это можно понять превратно? Себастиан резко выпрямился в кресле. Не подумает ли она, что он сидит в одиночестве, ставит ее любимые песни и подпевает, потому что тоскует по ней? Черт, тогда она вообще не уйдет. Выбьет ногой дверь. Ворвется, точно спасатель, чтобы избавить его от одиночества. Он вскочил так поспешно, что у него закружилась голова, нетвердо ступая, добрался до приемника и выключил его.

– Себастиан, чем ты занимаешься? – послышалось с лестницы.

Себастиан остолбенел. Прислушался. Похолодел изнутри. Это был голос не Эллинор, а Ваньи.

– Иду! – крикнул он и бросился в прихожую, к входной двери. Перед тем как открыть, он остановился, вдруг утратив уверенность, – неужели это действительно Ванья? Может, он ослышался? Все-таки Селин била ему по барабанным перепонкам минуты три.

– Ванья, это ты? – осторожно спросил он.

– Да, – тут же ответили из-за двери.

Она. У него под дверью. Он быстро открыл дверь, но улыбка сошла с его лица. Это была Ванья и вместе с тем нет. Она выглядела бледной и жалкой.

– Что случилось? – спросил он с искренним беспокойством в голосе. Вид у нее был чудовищный.

– Мне необходимо с кем-нибудь поговорить.

И ты выбрала меня.

– Заходи, – произнес он, отступая в сторону.

Она вошла в прихожую. Ее лицо блестело от пота.

Когда тебе потребовалось поговорить, из всех людей на Земле ты выбрала меня.

Себастиану пришлось сделать над собой усилие, чтобы снова не улыбнуться. Улыбка ей сейчас точно не нужна, сообразил он. По крайней мере, самодовольная и удовлетворенная. Поэтому он состроил самую серьезную мину.

– Тебе здесь всегда рады. Как ты себя чувствуешь?

Она посмотрела на него с некоторым интересом и удивлением во взгляде.

– Чем ты занимался, когда я звонила в дверь?

Себастиан растерялся.

– Я… ну… прибирался.

Ванья внимательно посмотрела на него. Затем улыбнулась. Очевидно, улыбки все-таки не запрещены.

– Ты поешь во время уборки?

Ему пришлось кивнуть. А что было делать? Сказать правду? Что он хотел поиздеваться над бывшей подругой, которая, возможно, засадила ее отца в тюрьму? Это бы ей точно не понравилось.

– Вот уж не думала, – сказала она, сумев сохранить непринужденный тон. – Я считала, что у тебя есть уборщица. С которой ты спишь.

Легкая болтовня, похоже, действует, успокаивает ее, заметил он. Поэтому решил продолжить. Все что угодно, только бы ей было хорошо. Только бы она не ушла. Ему необходимо узнать, что произошло.

– Музыка меня расслабляет.

– Селин Дион?

– Да, она хорошо подходит для уборки. – Он улыбнулся на пробу. – А у тебя нет таких маленьких странностей?

Она кивнула.

– Есть, но я пою не так громко.

Он развел руками.

– Ты же знаешь, у меня во всем небольшой перебор. Не так ли? Проходи.

Себастиан пошел впереди нее в глубь квартиры. Он видел, что к Ванье частично вернулся нормальный цвет лица. Она осматривалась с так хорошо знакомым ему любопытством.

– Я не знала, что ты живешь на такую широкую ногу, – сказала она, не сумев скрыть некоторого восхищения.

– Как я говорил, у меня во всем небольшой перебор.

– Ну, если позволяют средства.

– Когда-то я действительно хорошо зарабатывал. Давай сядем там.

Он указал ей на гостиную и стоящие под большим окном диван и кресла. Они смотрелись располагающе. Сюда их вопреки его воле переместила Эллинор, но сейчас он вдруг почувствовал, что они могут тут остаться, при таком расположении мебели комната казалась немного более просторной.

– Садись, я сварю тебе кофе.

Ванья покачала головой.

– Мне лучше бы воды.

Она села, а Себастиан быстро пошел на кухню. Достал большой кувшин, наполнил его льдом, отрезал несколько долек лимона и положил туда же. На этом тоже настаивала Эллинор, и сейчас это вдруг показалось правильным. Ему хотелось произвести самое лучшее впечатление. Хотелось быть человеком, достойным того, чтобы ему много раз звонили в дверь, когда требуется поговорить. Он налил в кувшин воды, взял два стакана и вернулся к ней.

Когда он вошел, его поразило, какой хрупкой она выглядит. Хрупкой и уязвимой. Руки скрещены на груди, серьезное лицо напряжено. Напряжение, казалось, отпустившее ее в прихожей, вернулось. Себастиан сел напротив нее, стараясь принять самый заботливый вид, на какой был способен. Он налил воду в стаканы, сделал глоток из своего и немного подождал, прежде чем заговорить. Так лучше, он знал. Противная сторона в таких ситуациях часто истолковывает молчание как искренность. Это создает ощущение, что у слушающего есть время, и поэтому он собирается отнестись к тому, что ему хотят сказать, с глубочайшей серьезностью.

– Дело в Вальдемаре? – в конце концов спросил он.

Ванья слабо кивнула.

– Ты виделась с ним?

Она лишь покачала головой. Себастиан увидел, как ее глаза наполнились слезами.

– Не торопись. Начинай, откуда захочешь. Я никак не ограничен временем, а в кране полно воды.

Она посмотрела на него с благодарностью.

– Я посетила его. В следственном изоляторе.

– Он взят под стражу?

– Задержан.

Себастиан понимающе кивнул.

– В чем его подозревают?

– Хищение, обман, злоупотребление служебным положением… – Она слегка пожала плечами, словно показывая, что не в силах перечислить всего. – Он виновен, – сказала она и посмотрела Себастиану в глаза.

– Ты уверена?

Она слабо кивнула. Он увидел, что ей всем сердцем хочется, чтобы это было не так.

– Я толком ничего не понимаю. УБЭП уже раньше проводил в отношении него расследование, но дело закрыли. А теперь им явно удалось связать его с «Дактеа».

– Каким образом?

– Не знаю. Новые доказательства.

Уже знакомый Себастиану холодок на спине вернулся, причем в компании с легкой болью в желудке.

УБЭП.

Возникшие новые доказательства.

«Дактеа».

Эллинор. Других объяснений быть не может. Это не обязательно приведет к нему, но ему требуется время, чтобы подумать. А сейчас его нет. Себастиан сообразил, что уже долго молчит. Он надеялся, что Ванья решит, что он просто расстроился за нее. А не что он обдумывает собственную вину в этой драме.

– Звучит неважно, – сумел выдавить он. – Тебе известно, что они нашли? – продолжил он в надежде на то, что всплывет какая-нибудь деталь, благодаря которой он окажется невиновным.

Ванья отрицательно помотала головой.

– Фамилия прокурора Венберг, следствие ведет Ингрид Эрикссон. Ты кого-нибудь из них знаешь?

– О Венберге я слышал, – тихо ответил Себастиан.

Он встал, ощущая раздвоение.

Одной его части хотелось вскочить на стол и плясать.

Вторая часть волновалась и не находила себе места.

Его план – свергнуть Вальдемара с пьедестала, – претворение которого в жизнь он поручил Тролле, осуществился и, похоже, сработал лучше, чем он осмеливался мечтать. Это в каком-то смысле прекрасные новости. Пока им не удастся проследить путь к нему. Он взойдет на пьедестал, Вальдемар опустится. Будет уничтожен. Теперь надо осторожно позаботиться о том, чтобы мечта стала реальностью.

– Возможно, имеется простое объяснение, – начал он мягко. – Он ведь работает консультантом по экономическим вопросам?

– Да?

– Его могли втянуть во что-то, чего он толком не понял. Кроме того, экономические преступления трудно доказывать.

Не с материалом, раздобытым Тролле.

Он лично тщательно просмотрел бумаги, как теперь казалось, вечность назад. Там имелись выписки из иностранных счетов с именами и датами. Имелись настоящие отчеты о том, куда ушли деньги. Выплаты подставным лицам. Все. Вальдемару конец.

Себастиан склонился к Ванье. Дал ей лучший совет, какой мог.

– Ты должна ему помочь. Независимо от того, виновен он или нет. Ты же понимаешь.

Она кивнула, и из глаз хлынули слезы. Себастиан чувствовал ее боль.

Он испытывал такую радость.

Запретную радость.

– Почему он ничего не сказал? Почему ни о чем не рассказал? – вдруг донеслось от нее.

– Наверное, не решился.

– Почему? Он же мой отец.

Скоро он им больше не будет. Скоро.

– Так поступают многие, – спокойно, но веско сказал Себастиан, встал и пошел за салфеткой. – Он, вероятно, безумно боится тебя потерять.

Себастиан умолк. Не слишком ли он очеловечивает Вальдемара? Не слишком ли много проявляет понимания? Сейчас нужно лавировать осторожно. Чересчур сильно критиковать Вальдемара нельзя, это он знал. Ведь она не перестала любить отца. Напротив, она чувствует себя настолько преданной именно из-за любви к нему. Поэтому она и сидит здесь. Об этом забывать нельзя. Никогда.

Она любит Вальдемара.

Вопреки своему желанию он не может топтать Вальдемара слишком открыто. В то же время нельзя проявлять излишнюю мягкость и понимание, поскольку тогда Ванья, возможно, захочет простить Вальдемара. Придется балансировать, чтобы в перспективе увеличить расстояние между ними, работать с возникшей трещиной, расширяя ее. Для того чтобы завоевать ее, ему потребуется задействовать весь свой арсенал. Сейчас она рассержена и разочарована, но появятся мгновения, когда ей захочется вернуть Вальдемара. Вот тогда-то Себастиану надо будет заставить ее предпочесть его.

– Я не понимаю, почему он не рассказал мне, – всхлипывала Ванья. – Меня это злит. Он лгал.

Себастиан вернулся и дал ей обнаруженную в одном из ящиков салфетку. Ванья вытерла щеки и громко высморкалась. Себастиан сел на диван рядом с ней. Поближе. Ему надо обезличить Вальдемара. Потихоньку превратить его в символ. Символы людям убивать легче. Именно поэтому политики так стараются говорить об абстрактных «народностях» и «стратах». К обезличенным группам легче плохо относиться. К цыганам, гомосексуалистам, евреям и… преступникам. Нужно заставить Ванью смотреть на Вальдемара как на преступника, а не как на отца. Это будет нелегко. Впрочем, если кто и способен справиться с этим, то только Себастиан Бергман. Он это знал. Но ему необходимо приблизиться. Оказаться более человечным, именно в тот момент, когда Вальдемар проявил не лучшие душевные качества. Он набрал в грудь побольше воздуха.

– У меня когда-то была дочь, – внезапно сказал он.

– Что? – Ванья посмотрела на него красными от слез глазами с явным удивлением.

– С Лили, на которой я был женат. Я этого никому не рассказывал.

Ванья уставилась на него.

– Что с ней случилось?

– Она погибла во время цунами. В Таиланде. Ей было четыре года.

– О господи.

– Когда накатила волна, я держал ее за руку, но упустил ее. Ее выдернуло потоком. – Он посмотрел на нее со всей теплотой, на какую был способен. – Поэтому я кое-что знаю о том, каково это – терять кого-нибудь.

– Я очень тебе сочувствую.

– Спасибо.

Он взял ее за руку. Она позволила.

Когда она пришла, он был коллегой.

Теперь он стал скорбящим отцом.

Это уже шаг в нужном направлении.


Они оставили Эйера смотреть телевизор, сказав, что им надо ненадолго уйти. Эйер сперва поинтересовался, куда они собираются, потом захотел пойти с ними, но Мехран строго посмотрел на младшего брата и сказал, что тот останется дома. Им с мамой надо кое-что сделать.

Одним.

Шибека не меньше Эйера удивилась решительному тону Мехрана, в нем звучала какая-то новая непреклонность. Однако его тон подействовал, Эйер забрался на диван, не задавая больше никаких вопросов. Мехран посмотрел на удивленную мать.

– Пошли, – сказал он и первым направился к входной двери.

Даже не успев ответить, она просто последовала за ним. На самом деле ей хотелось пойти к Мелике, жене Саида, одной, им предстоял тяжелый разговор. Но когда она рассказала Мехрану, что ей нужно поговорить с Меликой о том, что Леннарт хочет с ней встретиться, Мехран проявил такую же решительность, как только что с Эйером. Отныне они будут заниматься этим вместе. Он будет участвовать во всех ее действиях. По крайней мере, пока дело касается Хамида и этого журналиста. Обсуждению это не подлежит. Мехран будет рядом с ней. Она гордилась тем, как он внезапно вызвался взять ответственность на себя, но вместе с тем не могла отделаться от ощущения, что он на нее больше не полагается. Это казалось ужасным. Ей хотелось только расставить все по своим местам и узнать, что произошло с Хамидом. В той же степени ради детей, в какой ради себя.

Они шли молча. Осенний вечер выдался прохладным. Как только скрылось солнце, стало значительно холоднее. До зимы еще оставалось несколько месяцев, но казалось, что в этом году холода наступят рано. Они свернули налево и пошли кратчайшим путем через холмы между высокими коробками домов. Мелика с сыном жила в другом конце большого жилого района Ринкебю, и дорога туда занимала около четверти часа. С Меликой она теперь встречалась не особенно часто. Поначалу, сразу после исчезновения мужей, они виделись все время, но теперь казалось, будто они слишком сильно напоминают друг другу об утрате, и поддержка, которую они вначале ощущали друг в друге, превратилась в бесконечные дискуссии о правильном и неправильном. После исчезновения к Мелике не приходил никто из шведов, кроме полицейского в форме, и вначале, когда Шибека заговаривала об этом, они сразу ссорились. Мелика считала, что Шибека во всем подозревает связь и заговоры. Шибека же считала, что Мелика отказывается видеть разные возможности, которые необходимо исследовать.

Они очень по-разному переживали горе. Мелика винила во всем новую страну, где они живут, и замкнулась, твердо придерживаясь порядков своей родины. Шибека, напротив, стремилась получить ответ, стала активной. Продолжала учить шведский, начала работать, писать письма и звонить в разные инстанции. Ей хотелось добиться ответа, не уклоняться. Впрочем, по большому счету они не так уж отличались друг от друга. Обе были женщинами, которые не сдаются, возможно, из-за этого у них и возникали трения, они избрали разные пути и упорно защищали свой выбор. Шибеке иногда казалось, что слишком упорно.

Когда они стали приближаться к голубовато-серому многоэтажному дому Мелики, Шибека почувствовала, что у нее слегка сводит живот. Правильно ли она поступает? Не попросить ли Мехрана подождать снаружи? Так было бы проще. Они остановились перед подъездом. Мехран обернулся и посмотрел на мать. Показал на несколько пустых качелей на маленькой игровой площадке слева от дома.

– Папа качал меня здесь за несколько дней до исчезновения.

– Я знаю.

– Наверное, поэтому я сюда больше почти не хожу.

Шибека кивнула. Он поднял взгляд на дом. Большинство окон светилось.

– Ей это не понравится, – сказал он, словно прочитав ее мысли.

– Я знаю.

– Она хочет забыть. В точности, как остальные, – осторожно произнес Мехран, вдруг явно расстроившись.

– Мехран, хочет не забыть. Ей хочется, чтобы все опять стало, как обычно. Мне тоже. Мы просто пытаемся достичь этого разными способами.

Мехран взял ее за руку и посмотрел на нее. В его красивых темных глазах таилось что-то печальное, чего она прежде не видела.

– Но, мама, как обычно больше уже быть не может.

Она кивнула.

– Ты умен, Мехран. Я всегда буду тебя слушаться. Обещаю.

Мехран вдруг обнял ее. Это было так приятно. Ей весь вечер хотелось обнять его, и по тому, как он прижался к ней, она чувствовала, что он мечтал о том же.

Теперь они вдвоем.

Она и старший сын.

Хамид продолжает жить в нем.


Билли сидел на террасе перед зданием турбазы. Сбоку от ближайшей горы висела бело-желтая круглая луна, отбрасывавшая холодный свет на темную воду внизу и находящийся чуть поодаль редкий, низкорослый березовый лес. Помимо бурления воды, периодически слышался крик какой-то хищной птицы, названия которой Билли не знал. И больше ничего. Билли наслаждался тишиной и прохладой. Он не посмотрел перед выходом на термометр, но температура явно была не сильно выше нуля. Ему это не мешало. Он тепло оделся. Вышел он, собственно говоря, чтобы позвонить Мю. Не потому, что связь на улице была лучше, просто ему казалось приятным, разговаривая с ней, иметь возможность спокойно разгуливать без помех.

Разговор продолжался около четверти часа. Билли рассказал все, что мог, о расследовании, а она о том, чем занималась с тех пор, как он покинул Стокгольм. Ей его не хватало, без него было пусто и скучно, и она интересовалась, не знает ли он, когда вернется домой. Он не знал, но тоже скучал по ней. Билли ожидал, что раз уж они так долго говорят, как соскучились друг по другу, то Мю опять заведет речь о том, чтобы съехаться, но ничего такого не последовало. На мгновение он подумал, что предложение вырвалось у нее тогда случайно, поскольку он уезжал, и что потом, придя домой и оказавшись от него подальше, она об этом пожалела. Он поймал себя на мысли, что надеется, что так оно и есть, и сразу немного устыдился. Она, казалось, это почувствовала, потому что он внезапно услышал:

– Ты подумал о том, о чем мы говорили в аэропорту?

– Нет, как-то не успел…

– А я подумала.

Естественно.

– Я хочу, чтобы мы жили у тебя.

– У меня?

– Мне нравится район Сёдер.

– О’кей…

Явно довольная тем, что ей удалось высказаться и получить ответ, она сменила тему. Билли предположил, что она могла воспринять его «о’кей» как «хорошо, так и договоримся, тогда считаем, что мы с этим разобрались», но он не чувствовал в себе сил пояснить свой ответ как «ладно, теперь я в курсе, там посмотрим», что он, собственно, и имел в виду. Проговорив еще несколько минут, они еще раз упомянули, как друг без друга тоскуют, и положили трубки.

И теперь он сидел на террасе, глядя на луну. Уже некоторое время. Дал мыслям волю, но они постоянно возвращались к одному и тому же: он не намерен съезжаться.

Услышав приближающиеся по гравию шаги, он обернулся. К нему направлялась Йеннифер с подносом в руках. На нем стояли две бутылки пива и две кружки с чаем. Под мышкой она сжимала два пледа.

– Привет, я увидела, что ты тут сидишь. Не помешаю?

– Нет.

– Плед?

Она держала перед собой два грубых темно-коричневых пледа в катышках, с разбросанными по ним в разных местах грязно-желтыми логотипами Шведского туристического общества. У Билли возникло ощущение, что пледы старше него. Причем намного. Он взял один из них и набросил на плечи. Йеннифер поступила так же со своим и села на стул рядом с Билли. Он отпил глоток пива, она потягивала чай, выдыхая с довольным вздохом. Ее дыхание превращалось в пар.

– Что ты тут делаешь? – немного помолчав, спросила она.

– Ничего, просто сижу и думаю.

– О расследовании?

– Нет.

– Нет?

– Нет. Когда я не работаю, я довольно хорошо отключаюсь от расследования. Думаю, это необходимо…

Йеннифер согласно кивнула. «Оставлять работу на работе» – философия не слишком нова, но от этого не менее справедлива. Сама она не могла думать ни о чем, кроме расследования, с тех пор, как они сели в самолет. После вечернего совещания она попыталась заснуть, расслабиться, но не получилось. Она встала, чтобы приготовить себе какой-нибудь горячий напиток, и увидела на террасе Билли. И вот она здесь. Йеннифер отпила еще глоток чая. Он быстро остывал.

– У тебя был очень сосредоточенный вид.

Билли кивнул. Он сидел и размышлял о том, что теперь постоянно не давало ему покоя. О том, что казалось более увлекательным, чем дело, которым они занимались.

Может ли Себастиан Бергман действительно быть отцом Ваньи?

Просмотреть все снова Билли не успел. Ему хотелось еще раз рассортировать сведения. На то, что он знает, и то, о чем догадывается. Что говорит «за» и что «против». Проверить места, время, предположения. Он собирался заняться этим сегодня вечером, но потом вышел, чтобы поговорить с Мю, и остался сидеть. В принципе реально, Себастиан и Ванья. Но такая возможность строится на очень зыбких основаниях, на письмах, которые он не читал, предположениях, которые он не мог проверить. Однако эта мысль крепко засела у него в голове. Единственное, в чем он был уверен, – если это так, то знает об этом только Себастиан. Если бы Ванья узнала, это было бы заметно. Она боготворит отца. Или того, кого считает своим отцом…

– Ты застрелил Эдварда Хинде.

Билли быстро вернулся обратно в освещенную луной действительность. Он повернулся к Йеннифер, но едва видел ее. Она натянула шапочку до самой куртки, держала передо ртом кружку с чаем и говорила из-за края кружки.

– Что? Да.

– Подозреваю, что тебя все время спрашивают, но все-таки, что ты при этом испытал?

Это было ее первой мыслью, когда они встретились в аэропорту, и она поняла, кто такой Билли. Сама она еще ни разу не вынимала оружия из кобуры, но мысленно неоднократно представляла себя с выхваченным пистолетом.

Экшен. Быстрые решения. Погоня и волнение.

Впрочем, каждый раз, когда она пускалась в фантазии об этой части профессии, которую, она очень надеялась, ей когда-нибудь доведется испытать, все заканчивалось тем, что негодяи сдавались. Они чувствовали себя побежденными, разбитыми. В ее мечтах ей никогда не приходилось стрелять и уж тем более – кого-нибудь убивать. Временами ее интересовало, сможет ли она, если придется.

Она повернулась к Билли, но тот молчал. Йеннифер попыталась угадать, рассердился он или просто обдумывает ответ. Вероятно, первое. Она сама слышала, как это прозвучало.

«Что ты испытал?»

Дурацкий «спортивный» вопрос.

– Я не то имела в виду, – объяснила она, – я хочу знать, можно ли с этим справиться? Как ты справился?

Билли задумался. Готового ответа у него не было, насколько ему помнилось, никто его об этом не спрашивал. Никто из членов команды. Даже Торкель. Они заботились о его благополучии, да, конечно, заверяли его в том, что он вернется на работу, что он не мог поступить иначе, что у него не было выбора, но о его самочувствии никто не спрашивал всерьез. Помимо обычного: «Как дела?» и «Ты в порядке?» Вопросы задавались тоном, который явно свидетельствовал о том, что от него не ожидалось глубокомысленного или даже откровенного ответа. Хотя все они были обучены заботе о людях, получивших шок или травму, когда пострадал один из своих, казалось, будто все считают, что об этом лучше не говорить. Для таких вещей существует психолог. Мю, если вдуматься, тоже ничего не спрашивала. Они много разговаривали об этом, но речь в основном шла о том, как ему использовать данный опыт для дальнейшего роста и не поддаться искушению усомниться в правильности выбора профессии и в самом себе.

– Иначе он убил бы Ванью, – пожав плечами, сказал Билли. – Вот так и справляюсь. Себастиан был ранен, и Хинде убил бы Ванью. У меня не было выбора.

– Сам факт, что ты поступил правильно, ведь еще не означает, что для тебя это было просто.

Билли повернулся к ней. Он же сказал, что у него не было выбора. Большинство удовлетворилось бы таким ответом. Он сделал единственно возможное. При отсутствии выбора человек в общем-то освобождается от ответственности. Но Йеннифер это явно казалось недостаточным. Он видел в ее глазах откровенную заботу и интерес. Она заслуживает чуть большего.

– Я об этом не думаю, – честно признался он. – Никогда не думаю.

– Это хорошо? Не думать.

– Не знаю. Но работает.

Билли посмотрел на луну. Йеннифер явно удовлетворилась. Она перестала расспрашивать. Допила чай и поставила кружку на поднос. Вероятно, последние два его ответа довольно отчетливо дали понять, что он не хочет говорить на эту тему, а на самом деле он хотел. Йеннифер ему нравилась. Ее, похоже, интересовал не только резонанс в прессе и захватывающая история о жестоком маньяке. Такое случается редко. Может, глупо не воспользоваться случаем?

– Мне было приятно, – произнес он так тихо, что Йеннифер пришлось наклониться поближе к нему, чтобы слышать. – Убить его. Было приятно. Поэтому я никогда об этом не думаю.

Он не смотрел на нее. Не отрывал взгляда от луны. Говорил вроде бы больше самому себе, чем ей. Йеннифер молчала. Даже не шевелилась. Казалось, малейший звук с ее стороны напомнит ему о ее присутствии и заставит замолчать.

– Хотя он этого заслуживал и убил бы Ванью и все такое, мне не следовало испытывать приятных ощущений. Я не думал, что я такой человек. Я не хочу быть таким человеком. Меня это пугает, и поэтому я никогда об этом не думаю.

Йеннифер не знала, что сказать, она надеялась и думала, что ничего говорить не требуется. Билли по-прежнему смотрел прямо перед собой. Если бы дело происходило в американском фильме, она взяла бы его за руку и утешающее сжала ее, но это не фильм, поэтому она сидела неподвижно.


Они сидели в гостиной. Мелика удивилась, увидев их в дверях в такой поздний час, поспешно пригласила их войти. Заварила красный чай и предложила им сесть на большой черный кожаный диван, которым когда-то так гордился Саид. Мелика вернулась с кухни с подносом, на котором стояли чайник и чашки. Рядом на тарелке лежало несколько кусочков баклавы.

– К сожалению, у меня дома почти ничего нет.

– Все замечательно, – любезно ответила Шибека.

Расставляя чашки, Мелика вопросительно смотрела на гостей. Потом стала разливать из красивого чайника горячий чай. Слышался лишь легкий звон фарфора. Шибека как раз собралась начать, когда тишину нарушил Мехран.

– Мама хочет кое-что рассказать.

Шибека благодарно кивнула ему и, встретившись взглядом с Меликой, постаралась принять максимально спокойный вид. Мысленно приготовилась к тому, что разговор будет нелегким.

– Мне понадобится твоя помощь.

– В каком смысле? – поинтересовалась Мелика, усаживаясь напротив них. Себе она чаю не налила. Явно намеренно.

– Я разговаривала с одним журналистом с телевидения. О Саиде и Хамиде.

Они оба увидели, как лицо Мелики застыло. Словно бы легкое ощущение неловкости, которое она все время испытывала, превратилось в откровенное недовольство. Несмотря на это, Шибека продолжила:

– Ему эта история кажется такой же странной, как и мне.

Больше она ничего сказать не успела. Мелика вскочила на ноги и встала напротив нее. Ее голос звучал пронзительно, слова прямо выплескивались наружу.

– Прекрати, Шибека! Мне не нужно, чтобы какой-то посторонний мужчина объяснял мне, что странно, а что нет.

– Я не то имела в виду.

– Нет, то. Ты думаешь, ты единственная на свете, кто горюет, и теперь ты побежала к какому-то мужчине, который говорит, что ты права. Но меня это не интересует!

– Я вовсе не бегала ни к какому мужчине, – сдержанно ответила Шибека. – Я писала письма, звонила, и только он захотел меня выслушать.

– Мужчина? Шведский мужчина? Незнакомый?

Шибека слабо кивнула. Мелика расхаживала перед ними взад и вперед и, по всей видимости, не собиралась садиться снова, пока они не уйдут.

– Шибека, ты слышишь, как это звучит? – Она говорила быстро. – Сколько раз вы встречались? Ты встречалась с ним одна?

Шибека на секунду опустила взгляд, разговор превратился в кошмар, и она не видела выхода из этой катастрофы. Она вдруг поняла, как глупо поступила. Ей следовало знать, что Мелика отреагирует именно так. Мелика еще больше повысила голос.

– Ты встречалась с ним одна? Может, поэтому он так заинтересовался?

Последние слова она проговорила с ехидством и уставилась на Шибеку, которая уже начала было злиться, но знала, что ей нужно держаться спокойно. Не поддаваться на провокации. Необдуманные колкости только усугубят ситуацию.

– Естественно, нет, я был с ней, – услышала она вдруг рядом с собой спокойный голос Мехрана. – Мама знает, как положено себя вести.

На мгновение Шибека утратила самообладание. Этого она никак не ожидала. Она почти забыла, что он сидит рядом. Мехран, однако, казался совершенно невозмутимым. Он продолжал говорить так, будто всю жизнь только и занимался тем, что лгал.

– Он, похоже, заслуживает того, чтобы к нему прислушаться, – спокойно проговорил он своим новым голосом. Голосом, который обрел сегодня днем. Возможно, он давно таился у него внутри, но Шибека услышала его только сейчас. Голос казался таким естественным, он не мог возникнуть только что. Наверное, он просто выжидал нужного момента.

Шибека сидела, не шевелясь, она восхищалась сыном и вместе с тем пребывала в смятении. Она знала, что требуется что-то сказать, чтобы ложь Мехрана не раскрылась, но было трудно сориентироваться в новой ситуации, которую внезапно обрисовал ей Мехран. Он же, напротив, казалось, чувствовал себя в новой роли как рыба в воде.

– Он хочет встретиться и с тобой. Мы с мамой очень надеемся, что это возможно.

Мелика замолчала и теперь уже смотрела на них обоих. Шибека наконец решилась открыть рот. Она позаимствовала спокойствие у сына.

– Мелика, я знаю, ты считаешь, что я наделала много ошибок. Но я действительно думаю, что сейчас правильно будет поступить именно так.

Мелика по-прежнему сохраняла скептический вид, но, по крайней мере, села. Казалось, ее тоже успокоил Мехран и его уверенность.

– Я не могу. Будь это женщина, я смогла бы с ней встретиться. А с мужчиной нет. Я уважаю Саида.

– Я уважаю твою точку зрения, – сказала Шибека. – Я поговорю с Леннартом…

– Я поговорю с Леннартом, – быстро поправил Шибеку Мехран. – Но думаю, это можно устроить.

Мелика кивнула в ответ. Мехран ободряюще улыбнулся ей.

– Спасибо, Мелика, – произнесла Шибека.

– Благодари своего сына, – ответила та.


Себастиан заказал домой еду из расположенного на углу итальянского ресторана. Он настоял на том, что Ванье необходимо поесть, и накрыл им на кухне. Красивые тарелки цвета слоновой кости с тонким серебряным рисунком и тяжелые изысканные приборы в сочетании с высокими хрустальными бокалами и приятно пахнущей едой выглядели настолько заманчиво, что Ванья согласилась остаться без особых протестов. На улице стемнело, и Себастиан зажег несколько свечей. Они с аппетитом ели и спокойно, доверительно разговаривали. Если бы кто-нибудь увидел их со стороны, то подумал бы, что двое старых друзей в очередной раз ужинают вместе. Хотя этот ужин был первым. После всех событий сегодняшнего дня Ванья почувствовала облегчение. Будто она, находилась в полном одиночестве в неком пузыре, а теперь наконец обрела компанию. Ей ни за что не хотелось отсюда уходить. Хотелось любой ценой остаться на кухне в квартире на Греве-Магнигатан, с мужчиной, продемонстрировавшим качества, которые она в нем даже не подозревала. Полная откровенность, с которой он рассказал о жуткой трагедии в его жизни. Его гостеприимство. Умение ее слушать.

Казалось, будто существуют два Себастиана: один – эгоцентричный, преспокойно растаптывающий всех вокруг, и вот этот искренний мужчина, потерявший всю семью, но все-таки борющийся. Ей было немного стыдно. Отчасти потому, что она так жалела себя и полностью отдалась горькому чувству, отчасти потому, что никогда не давала ему возможности показать эту свою сторону. Он открыл ей перспективу.

Она ведь не имела представления, каково это – всерьез потерять близкого человека. С предательством Вальдемара все-таки можно справиться. Он, по крайней мере, жив. Она сможет двигаться по жизни дальше, сама решив, с ним или без него. Возможно, она все же не совсем одинока.

Ванья посмотрела на стоящую перед ней еду. Паста с морепродуктами была изумительно вкусной и не влекла за собой безрассудного желания. Еда и только, не вызывающая психологической привязанности. Просто еда. Вкусная еда.

Может, рассказать Себастиану о булимии?

Он откровенно рассказал ей о своей утрате. Поделился с ней своей тайной. Тем не менее это казалось неправильным. Ведь, в конце концов, у них не соревнование в страданиях. Кроме того, ее рецидив был лишь временным, неким способом вырваться из экстремальной ситуации. Уже сейчас она чувствовала себя намного лучше.

Себастиан достал бутылку белого вина. Объяснил, что сам не пьет, но не хочет ли она? Они подняли бокалы. Вино оказалось идеально холодным, с привкусом фруктов и свежести. Вот такой и должна быть жизнь. Ванья приняла решение. Она ему расскажет. Когда-нибудь. Но не сейчас.

Ей хотелось узнать побольше о Сабине, но она не знала, можно ли расспрашивать. Не хотела выпытывать и причинять ему боль. Она чувствовала неподдельный интерес, ей нравился тот Себастиан, который сидел напротив нее, и она вдруг поняла, почему он имеет такой успех у женщин.

Вид у него не слишком привлекательный. Он тучный и довольно потрепанный, явно не особенно заботится о своей внешности. Но он чуткий. Это привлекательная черта. В этом, вероятно, и кроется тайна, предположила она. Раньше Ванья никогда об этом не думала. Доходя до этой части характера Себастиана, она всегда отключала голову и реагировала злобно. Считала, что он просто использует женщин. Но теперь она понимала, почему так многие на это идут. Он говорит нужные вещи в нужное время. Наверняка внушает им ощущение, что они достойны внимания или даже желанны. Это явно его метод, игра, которую он с годами отточил до совершенства.

Техника.

По сути, трюк, не более того.

Внезапно ее осенило. А что, если он проделывает с ней то же самое? Вино, внимательное отношение, рассказы о личных переживаниях.

Трюк.

Может ли он быть таким хладнокровным? Не является ли все это планом, чтобы затащить ее в постель? Она прекратила есть, отложила вилку и нож. Подбадриваемая выпитым вином, пошла напролом:

– Не потому ли ты так мил со мной, что хочешь со мной переспать?

Себастиан перестал жевать. Она ошибается, или у него немного покраснела шея?

– Ты действительно так думаешь?

– Не знаю. Ты ведь этим известен.

– Но господи… Мы же с тобой вместе работаем. Ну, знаешь, business and pleasure[16].

Она смотрела на него в упор. В его серо-голубых глазах мелькнуло что-то, что она не могла истолковать.

– Я была вынуждена спросить. Я тебя таким прежде не видела.

– Каким это «таким»? – Он отложил нож и вилку и наклонился вперед.

– Нормальным, – ответила она, пожав плечами. – Приятным. Впервые вижу тебя приятным.

Она подняла бокал.

– Это не потому, что я хочу заняться с тобой сексом.

– Отлично. Мне этого тоже не хочется.

– Отлично, стало быть, это мы выяснили, – сказал он и широко улыбнулся ей. Потом вдруг стал серьезным. – Но я очень хочу быть твоим другом.

– Ты и есть мой друг. Правда. И я с удовольствием выпью еще вина.

Себастиан наполнил ее бокал. Ванья снова принялась есть. Она не могла припомнить, когда в последний раз получала такое удовольствие от ужина. Себастиан сидел неподвижно, глядя на нее. По-доброму, почти с нежностью.

Он готов был поклясться, что с тех пор, как они сели за стол, она ни единого раза не подумала о Вальдемаре.


Было два часа ночи, бутылка вина уже практически опустела. Все это время они сидели и разговаривали о самых разных вещах. Себастиан сумел увести разговор от их личных переживаний и следил за тем, чтобы они оставались в рамках достигнутого ими простого общения.

Ванья тяжело опустила голову на спинку дивана. Казалось, будто ужас пережитого стал немного слабее. А настоящее сильнее. Вероятно, заслуга алкоголя. Но не только. Благодаря смеху и дружеской беседе ей удавалось не думать о Вальдемаре. Отправляться домой не хотелось. Она закрыла глаза. Но засыпать здесь было нельзя.

Следует ехать домой.

Необходимо ехать домой.

Однако ей очень не хотелось. Было бы даже проще, если бы он соблазнил ее. Секс тут ни при чем. Ничто в Себастиане ее не привлекало. Но тогда ей не пришлось бы выбирать. Принимать решение. Тогда она смогла бы остаться. Она знала, что произойди что-нибудь между ними, это стало бы катастрофой во всех отношениях. Правда, в данный момент ей все равно этого почти хотелось.

Она отбросила эту мысль столь же быстро, как та возникла. Полнейший абсурд. Омерзительно. Переспать с ним, чтобы получить возможность остаться. Она слишком много выпила. Ванья поспешно поднялась с дивана. Она злилась на себя, что наверняка было заметно.

– Мне надо идти.

Себастиана принял слегка удивленный вид, будто не сразу понял, что она имеет в виду.

– Ну, конечно. Вызвать такси?

– Да, пожалуйста. – Она успокоилась, обошла вокруг стола и направилась в прихожую, чтобы надеть туфли.

– Прости, но уже очень поздно.

– Я понимаю, – отозвался он. Он вышел следом за ней и прислонился к дверному косяку. – Если хочешь, можешь переночевать здесь.

Она сообразила, что сердито уставилась на него. Он успокаивающе улыбнулся.

– У меня есть дополнительная спальня. Для гостей. Ее несколько лет не использовали, но она есть. Так что, если хочешь…

Нет, она должна идти. Она уже решила, и это не подлежит обсуждению. Вместе с тем она знала, что ее ждет: когда она опять окажется в одиночестве, Вальдемар вернется. В этом она не сомневалась. Когда она начнет расхаживать взад и вперед по своей маленькой квартире, он придет к ней. А с ним, возможно, и желание наесться.

– О’кей. Спасибо, – услышала она свой голос.

Себастиан кивнул и пошел готовить постель. Ванья осталась стоять, размышляя над тем, что сейчас произошло. Он все-таки пытался ее соблазнить? Почему она не запротестовала? Почему не ушла?

– Зубную щетку я организую! – донесся до нее его возглас.

Потому что не хотела, сообразила она.

Ей хотелось остаться у него.


Погони он не ощущал, скорее чувствовал, что за ним наблюдают. Но он был один в незнакомой комнате. Он не помнил, как сюда попал. Наверное, через дверь, однако таковой здесь, похоже, не имелось. Во всяком случае, позади него. Имелась ли дверь в другом конце, он не видел. Комната была большой, и прямо ему в лицо светили два больших прожектора. Он прошел пару шагов по шахматному полу. Шаги отдались эхом. Чувствовался запах… шампуня. Он прошел еще немного, но, казалось, ничуть не приблизился к другой стене комнаты. А есть ли тут вообще другая стена? Лампы ослепляли его, а за ними была лишь темнота. Раздался колокольный звон. Где-то вдали. В темноте. Хотя он не двигался с места, звук становился громче, приближался. Вдруг кольнуло в боку, прямо под ребрами. А может, «кольнуло» – неправильное слово; скорее, это был удар. Он с удивлением посмотрел вниз, но ничего не увидел. Только клетчатый пол. Новый удар в грудь. Колокольный звон уже совсем близко. Мелодия была ему знакома, но он не мог сообразить, откуда.

– Александр…

Женский голос.

Имя.

Его имя.

Александр Сёдерлинг открыл глаза. Он лежал рядом с Хеленой, уткнувшись лицом в ее длинные волосы. Позади него звонил мобильный телефон. Хелена толкала его локтем в бок.

– Да, да, я проснулся… – пробормотал он, повернулся к ней спиной и взял телефон. Часы показывали, что уже скорее утро, чем ночь. Номер не определяется. Александр нажал на «ответить».

– Александр, – невнятно произнес он и откашлялся.

– Александр Сёдерлинг?

Голос произнес его фамилию как «Содерленг». На американский манер. Александр сел в кровати.

– Да. Или yes.

Мужчина на другом конце назвал свою фамилию и организацию, которую представляет, на неспешном диалекте южных штатов. Александр понял, что предстоит разговор, который ему не хотелось бы вести в метре от Хелены, хотя она вроде бы опять заснула. Он встал и вышел из спальни.

– Чем я могу быть вам полезен? – спросил он, выходя в коридор и закрывая за собой дверь.

– Шведская полиция явно расследует смерть Лиз Макгордон.

Александр опять откашлялся, продолжая двигаться босиком по длинному узкому коридору в сторону лестницы.

– Кто это? – поинтересовался он и, быстро заглянув к Сельме, закрыл ее дверь тоже.

– Женщина, которая погибла в автомобильной аварии на севере Швеции несколько лет назад.

Александр остановился на пути к комнате сына. Он никогда не слышал ни о какой Лиз Макгордон.

– Мы говорим о Патриции Велтон? – уточнил он.

На другом конце засомневались. Александру показалось, что он слышит шуршание бумаг, затем мужчина вернулся к разговору.

– Можно сказать и так, да.

– Почему же вы так не сказали? – Александр почувствовал нарастающее раздражение. Ему отнюдь не хотелось вести этот разговор и обсуждать эти вещи из дома по мобильному телефону.

– Насколько я понимаю, они нашли несколько трупов, – продолжил мужчина, полностью игнорируя вопрос Александра.

Александр закрыл дверь к Даниэлю, даже не заглянув к нему.

– Да, предполагаю, что так и есть.

– Насколько я понимаю, – продолжал мужчина, чье имя Александр уже забыл, – они связали обнаруженные тела с Патрицией Велтон.

Неужели? Этого Александр еще не знал. Накануне он не выходил в Интернет после того, как около трех часов покинул офис. Решил провести вторую половину дня и вечер с семьей. Съездил с детьми выкупаться, а потом вместе с Хеленой готовил ужин. Пил вино. Он не мог припомнить, когда такое случалось в последний раз. После еды он укладывал детей спать, прочел им на ночь не одну, а две сказки, они с женой посмотрели новости, допили бутылку, которую открыли во время приготовления ужина, вместе отправились спать и перед сном занимались любовью. Тут тоже требовалось подумать, чтобы вспомнить, когда это происходило в последний раз. Засыпая, он чувствовал себя почти как обычный отец семейства, человек, ничего не знающий о массовом убийстве в горах и мертвых американках. Но это было вчера. Сейчас же действительность ворвалась ему в ухо с другой стороны Атлантики, и он пошел на первый этаж, чтобы узнать свежую информацию.

– Я об этом еще не знаю, – честно признался он, придвигая к себе лежащий на столе гостиной планшет.

– Это написано в ваших газетах.

– Сейчас проверю.

Александр быстро открыл сайт газеты «Экспрессен» и секундой позже увидел причину ночного звонка.


ЖЕНЩИНУ, ПОГИБШУЮ ПРИ ПОЖАРЕ В МАШИНЕ, СВЯЗЫВАЮТ С МАССОВЫМ УБИЙСТВОМ


Он быстро пробежал глазами статью. Ничего о том, что она американка, собственно, вообще ничего, кроме того, что аварию каким-то образом связали с обнаружением на горе тех шести трупов. Как и почему, не говорилось.

– Нашли? – спросил мужчина в трубке с откровенным нетерпением в голосе.

– Да, вижу, но…

– Во-первых, – перебил его американец, – неприятно уже то, что это вообще выплыло наружу.

Александр почувствовал, как нарастающее раздражение слегка изменилось и превратилось в злость. Звонить и жаловаться на вещи, с которыми он ни черта не мог сделать. Ни сейчас, ни тогда.

– Значит, так, – сказал он, совершенно не заботясь о том, чтобы звучать любезно. – Если вы не хотели, чтобы их нашли, вам следовало лучше делать свою работу, когда их закапывали, разве нет?

– Во-вторых, – спокойно и ровно начал мужчина в телефоне, будто даже не слышал Александра.

– Послушайте, – настал черед Александра перебивать. – Здесь четыре часа утра, и если у вас имеется целый список, может, вам стоит позвонить в офисное время.

– Во-вторых… – Голос в ухе внезапно приобрел более резкий тон, свидетельствовавший о том, что мужчина на другом конце не привык, чтобы его перебивали или ставили его слова под сомнение. И что в те немногие разы, когда такое случалось, ему это не нравилось. – Во-вторых, нас проинформировали, что Патриция Велтон погибла в результате несчастного случая.

– Да?..

– Насколько я понимаю, полиция расследует ее смерть как убийство.

Проклятье! Александр остолбенел. Он сразу понял, что это означает, если это правда. Но ведь это не может быть правдой?

Не должно быть правдой.

Он снова прочитал относительно короткую статью. Действительно. В одном предложении журналист упоминал, что возгорание в машине, вероятно, не являлось следствием аварии. Проклятье!

– Мне об этом ничего не известно, – проговорил Александр, заметив, к своему разочарованию, что голос ему изменяет. Он снова откашлялся. – Согласно полученным мною сведениям, это был несчастный случай.

– Похоже, ваши сведения неверны.

– Или же газетчик ошибается. Такое уже случалось.

– Будем на это надеяться.

Наступила тишина. Мужчина оставил последнее предложение висеть в воздухе, чтобы Александр почувствовал в нем скрытую угрозу. Он ощутил ее и задрожал, стоя в одних трусах посреди гостиной, несмотря на то, что температура на вилле всегда поддерживалась на уровне приятных 22 градусов. Климат-контроль был одной из тех вещей, которые привлекли их, когда они четыре года назад покупали дом. Когда дети немного подросли, Хелена захотела выехать из города. Избавиться от транспорта. Иметь свой сад. Она получила три тысячи квадратных метров. Вид на море из дома, возведенного на холме по индивидуальному проекту. Сам Александр несколькими годами раньше покинул Министерство обороны и возглавил «Нунтиус», а Хелена поднималась по служебной лестнице в банке. Они вели хорошую жизнь, он, Хелена и дети. Во всяком случае, пока. Теперь же вернулись старые призраки и начали его преследовать.

– Мы будем следить за развитием событий отсюда, – продолжил американец. – Но мы были бы очень признательны, если бы вы нашли время проинформировать нас в случае появления новых сведений.

Он имел в виду следующее: «Узнай, что там, черт возьми, произошло, и доложи нам». Приказ в форме любезной просьбы.

Александр пообещал позвонить, и разговор закончился. Он положил телефон рядом с планшетом и долго смотрел через большие окна на темноту. Затем отправился на кухню, подошел к холодильнику Sub-Zero PRO 48, стоившему, по его мнению, слишком много, и открыл дверцу. Пробежался взглядом по полкам и, придя к заключению, что ему на самом деле ничего не хочется, снова закрыл холодильник. Поразмыслил над стаканом воды, но отверг и эту мысль. Вернувшись в гостиную с пустыми руками, он уселся в одно из кресел Ханса Й. Вегнера[17] возле большого стола и опять придвинул к себе планшет. Еще раз прочел статью, написанную неким Акселем Вебером. Не связаться ли с этим Вебером? От этой идеи Александр отказался почти сразу. Учитывая его историю, это могло бы только усугубить ситуацию. Он продолжил бродить по Сети и заглянул на сайт газеты «Афтонбладет», которая не уделяла этой истории столько места, возможно, чувствуя, что материал принадлежит конкуренту. Утренние газеты писали только об обнаружении на горе трупов и ни словом не упоминали о сгоревшей машине или погибшей женщине. Александр вздохнул, отодвинул планшет в сторону и задумался. Довольно быстро он пришел к заключению, что, как ни подступайся к проблеме, все равно приходишь к тому же месту, к тому же самому человеку. Необходимо узнать. Взять быка за рога. Он потянулся за мобильным телефоном и по памяти набрал номер. Они не общались много лет, но он надеялся, что номер по-прежнему правильный. Послышались гудки. Затем ему ответил мужской голос.

– Чарльз.

Никакого намека на то, что его разбудили.

– Это Александр, – представился Александр. – Сёдерлинг, – добавил он на всякий случай.

– Что тебе нужно?

Прямо к делу. Почему бы и нет? Попусту болтать не о чем. Александр не любил мужчину, отношения с которым ему пришлось возобновить, и не сомневался в том, что это взаимно. Кроме того, Александр испытывал перед ним… страх – слишком сильное слово, скорее неловкость. В нем, несомненно, было что-то неприятное. Непредсказуемое.

– Что на самом деле произошло в Йемтланде? С Патрицией Велтон? Только что звонили янки.

– Серьезно?

– Да, ты думаешь, я звоню тебе в четыре утра, чтобы пошутить?

– Нет, я интересуюсь всерьез. «Янки». Ты используешь это слово? Звучит как из фильма сороковых годов.

Александру показалось, что по голосу Чарльза он слышит, как тот улыбается. Будто это не серьезно. Будто это его не касается. Александр решил как можно скорее завершить разговор.

– Ты имел к этому отношение?

– Имел ли я к этому отношение?

– К смерти Патриции Велтон.

– Ты действительно хочешь знать?

Нет, закричал голосок внутри у Александра. Нет, ты этого не хочешь. Пока ты не знаешь, тебе надо только реагировать, а не действовать. Ты не хочешь знать. Голосок был, разумеется, прав, знать Александру действительно не хотелось, но требовалось.

– Да, хочу.

– Тогда тебе, возможно, придется лгать в разговоре с… янки.

Александр прикрыл глаза. Значит, Патрицию Велтон убили. Всего за несколько минут ситуация проделала путь от плохой к худшей, а потом к чистой катастрофе.

– Поскольку ты ведь не собираешься рассказывать, – продолжил Чарльз на другом конце. Теперь Александр слышал, что он больше не улыбается. Отнюдь.

– Какая разница, что я скажу, – стараясь не выдать голосом отчаяния, произнес Александр. – Если полиция объявит, что ее убили, они все равно узнают.

– Это проблема.

– Да.

– Но твоя проблема, Александр. Если ты превратишь ее в мою, я прослежу за тем, чтобы твои проблемы стали еще больше.

Еще одна угроза. Они так и сыплются этим утром. Думать над ответом Александру не пришлось. Мужчина на другом конце положил трубку.

Александр положил телефон на стол, поднялся с кресла и замер. Он не знал, куда идти и что делать. Знал он, по сути, только одно: заснуть этой ночью ему больше не удастся.


Себастиан не мог заснуть. Не получалось. Он пытался успокоиться, но, как ни ворочался, ничего не выходило. Хотя в квартире было тихо и спокойно, казалось, будто жизнь в ней бьет ключом.

Она здесь.

Спит в гостевой комнате, на обустройстве которой настояла Лили на случай, если к ним кто-нибудь приедет.

Его дочь.

Спасибо, Лили, за то, что настояла на своем.

В голове у него все крутилось. Как он ни пытался, все равно не поспевал за мыслями. Они были слишком многочисленными и разрозненными, опасения вперемешку с возможностями.

В половине пятого он сдался и вылез из постели. Деревянные полы громко скрипели, это его беспокоило. Ему не хотелось, чтобы она проснулась. Стоит ей открыть глаза, как она засобирается уходить. Он заметил, как настороженно она вела себя, когда отправлялась спать, беспокоясь, что он прикоснется к ней, проявит себя как тот мужчина, каким в глубине души является. Тем не менее она осталась. Он сумел найти к ней подход и сблизиться с ней так, как раньше даже не смел мечтать. Если ему удастся больше общаться с ней, ее настороженность по отношению к нему совсем исчезнет. Она поймет, что он никогда не попытается вести себя с ней пугающим ее образом. Убедившись в этом, она оценит его еще больше. Он заберется на пьедестал. Она никогда не выведает, почему он не предпринимает никаких эротических маневров. Никогда.

Он пытался красться, но деревянные полы всюду скрипели. Махнув на них рукой, он вышел на кухню и налил себе стакан воды. Прислушался, но ничего не услышал. Прошедший вечер по-прежнему затуманивал ему глаза. Хотя он ничего не пил, он ощущал себя почти пьяным. Опьянение от возможностей. Сама судьба привела ее сюда. Теперь от него зависит сделать так, чтобы она пришла снова. И снова. И снова. Пока для нее не станет таким же естественным навещать его, как когда-то было встречаться с Вальдемаром.

Он подошел к комнате, где она спала. Дверь была закрыта, и он прижался ухом к выкрашенному в белый цвет дереву. Ничего не услышал. Вернулся на кухню и наполнил водой еще один стакан – для нее. Если она не спит, ей наверняка хочется пить. Она выпила довольно много вина.

Он осторожно открыл дверь и ступил в маленькую гостевую комнату. Внутри было темно, свет проникал только из прихожей позади него.

Она, похоже, спала. Он видел только контуры ее тела под бежевым пододеяльником и торчащие из-под него волосы. Она лежала лицом к стене. Он осторожно закрыл за собой дверь и прошел в комнату. Здесь было душновато, стоял запах пота, алкоголя и похмелья. Но пахло человеком. Это казалось замечательным. Комната была уютной, хоть и немного узковатой. Голубые обои, элегантный белый комод, письменный стол в стиле рококо и кровать с тяжелыми металлическими спинками. Все это Лили купила на аукционе в Норртелье. Красивые вещи, хорошо сочетающиеся друг с другом. Особенно при наличии в комнате живого существа.

Себастиан осторожно поднял стоящий возле письменного стола стул и сел рядом с кроватью. Глаза успели привыкнуть к темноте, и ему не требовалось освещения, чтобы видеть ее. Она дышала спокойно и равномерно. Одна нога слегка высовывалась из-под одеяла. Она легла спать прямо в коротеньких белых носках. Он улыбнулся про себя. Внезапно увидел в ней ребенка. Ему захотелось подоткнуть ей одеяло. Он почувствовал себя отцом, которым никогда ей не был.

Отцом, которым он станет.

Ему хотелось остаться сидеть здесь, пока первые лучи света не проникнут сквозь занавески и не осветят ее русые волосы, увидеть, как она проснется и станет озираться. Но он сообразил, что испугает ее, она сочтет это дикостью. Он осторожно поставил стакан с водой на маленький ночной столик и откинулся на спинку стула.

Ему вдруг вспомнилась Сабина.

Он нечасто вот так с ней сидел. Тогда он еще не понимал, насколько хрупка жизнь, и принимал все как данное. Однажды такое, правда, случилось. У Сабины были серьезные проблемы с желудком, и он поссорился с Лили из-за того, кому сидеть у ее постели. С его эгоистичной точки зрения, Лили преувеличивала риск того, что дочка задохнется во сне от рвоты, но под конец он сдался. Они разделили дежурство, и он сидел у постели под утро.

Как сейчас.

Он опять сидит и наблюдает за дочкой. На этот раз он не злится. На этот раз он понимает, что детей надо любить в те мгновения, когда они с тобой.

Не дожидаясь тех, на которые рассчитываешь в будущем.

Настоящее – это все.

В этом и заключается тайна.

У него возник внезапный порыв. Он осторожно встал, наклонился вперед и легонько отвел ее волосы в сторону. Его пальцы коснулись теплого и нежного лба. Он осторожно поцеловал ее в лоб. Лишь коснулся его губами. Немного устыдился и выпрямился. Может, следует уйти? Может, следует проявлять бо́льшую осторожность теперь, когда она пришла к нему и начала любить его? Вероятно. Но это так трудно. Почти невозможно. Ничего нет прекраснее спящего ребенка. Он подошел к двери, открыл ее, обернулся и снова посмотрел на Ванью. Она слегка пошевелилась.

– Себастиан?

– Я только поставил тебе водички, – прошептал он.

Она явно не заметила поцелуя. Иначе ее голос звучал бы значительно более сурово.

– Который час?

– Скоро пять. Спи.

– М-м. Сегодня важный день.

– В каком смысле?

– Думаю, я сегодня получу ответ из США. Или завтра.

Себастиан оцепенел.

– Неужели ты туда поедешь? После всего, что случилось.

– Именно поэтому мне надо ехать. Спокойной ночи.

Он ненадолго увидел ее лицо, прежде чем она опять отвернулась.

– Спокойной ночи.

Значит, это все-таки была только мечта. Она больше никогда не будет здесь спать.

Она уедет.

Опять покинет его.


Анита Лунд пришла на работу рано. Как всегда. Еще до того, как большинство других сели завтракать. Даже до того, как они встали с постели. Она обычно приезжала около половины шестого. Это давало ей возможность минимум два часа избегать компании товарищей по работе. Это выражение она вообще-то ненавидела. Оно подразумевало людей, которые, с одной стороны, работают, а с другой – ведут себя по-товарищески, но никто не отличался ни тем ни другим, по крайней мере, в ее отделе. Для начала она с удовольствием пила кофе с молоком в пустой кухне третьего этажа. Раньше, будучи начальником, она имела для питья кофе собственный кабинет, но теперь, когда она сидела среди простых смертных, хороший вид перед ней открывался только на кухне. Она сидела там, обозревая остров Кунгсхольмен. Долгое время она, чтобы понаслаждаться утренним кофе, прокрадывалась в кабинет нового начальника, но после того, как ее там недавно застукали, идти туда она больше не решалась.

После кофе, около шести, Анита пошла к своему столу, чтобы немного поработать. Рассортировала поступившие новые заявления. Это заняло чуть более получаса. Покончив со значительной частью дневных заданий, она могла приступить к любимому занятию. Побродить по Интернету. Поискать в Сети разную дрянь. Зайти на форум Флешбэк[18] и написать комментарии обо всем: от иммиграции до сексуальной жизни знаменитостей. Это было ее настоящей работой. Служебные задания, которым она уделяла тридцать минут утром и еще немного времени посреди дня, выполнялись ради зарплаты. И только. Раньше ей казалось, что такая маленькая нагрузка ее унижает и лишает перспектив, но после того как она нашла Флешбэк и другие сайты со сплетнями, ее праздность вдруг обернулась преимуществом.

Проходя мимо комнаты Юакима, которую тот делил с Виктором, чересчур элегантным, чтобы быть искренним, она увидела, что его компьютер включен. Небрежность с его стороны. Новая директива предписывала всем выключать компьютеры в конце рабочего дня. Решение было принято по соображениям безопасности и энергосбережения. Типично для Юакима, он всегда считает себя выше правил. Впрочем, этим можно воспользоваться. Она быстро огляделась: офис по-прежнему пуст. Юаким никогда не появляется раньше половины девятого, а Виктор ходит эту неделю на курсы. У нее есть по крайней мере полчаса. Она успеет посмотреть, не напал ли все-таки господин «Журналистские расследования» на след чего-нибудь стоящего. Именно таков был ее план. Не помогать Леннарту, а посмотреть, есть ли здравое зерно в его рассказе, и сможет ли она в таком случае извлечь из этой информации какую-нибудь пользу.

Анита уселась в кресло Юакима и развернула полученные от Леннарта бумаги. Зовут их, судя по всему, Хамид Хан и Саид Балхи. Новые шведы. На форуме она обычно называла их «обогатителями культуры». Типично для шведского телевидения. Оно вечно проявляет такую долбаную политкорректность, всегда готово разоблачать несправедливости, пока их разоблачения происходят в русле правильных взглядов. Они утверждают, что стоят на стороне маленького человека. Пустая болтовня. Знать правду они не хотят. Поскольку правда причиняет боль. Правда заключается в том, что наводняющие Швецию новые люди только портят ее. В этом Анита ничуть не сомневалась.

Она кликнула на форму регистрации. Ненадолго задумалась над тем, чьим именем воспользоваться. У нее имелись четыре любимца – пожилые начальники, чьими паролями и логинами она обзавелась. Вопрос заключался в том, кто привлечет меньше всего внимания. Она знала, что при поисках в базе данных фиксируются три вещи. Время, уникальный IP-адрес компьютера и имя зарегистрировавшегося.

Время то, какое есть. Возможно, следовало бы подождать до обеда, когда в офисе будет больше народу, но поскольку две другие переменные с ней связать было нельзя, она чувствовала себя в безопасности и решила рискнуть. Она быстро остановила свой выбор на Гуннаре Бенгтссоне. Он сидел этажом выше и тоже обычно приходил рано. Конечно, странно, что он воспользовался компьютером Юакима, но Анита решила на это наплевать. Объясняться придется Гуннару, не ей.

Им следовало обновлять пароль каждые девяносто дней, но Гуннар просто менял цифру после имени своей собаки. Молли1, Молли2 и так далее. Сейчас он уже дошел до Молли14. Пароль сработал, и Анита вошла в систему. У них все чаще говорили о проблеме защиты данных, вводились все новые и новые порядки, и Анита не понимала, почему никто не следит, чтобы все пароли были динамическими и регулярно полностью менялись. Не в том смысле, что намеревалась когда-нибудь заявить о слабостях системы. Кликнув на строку поиска, она почувствовала себя жизнерадостной хулиганкой – такие мгновения она очень любила.

О Хамиде Хане и Саиде Балхи имелось две записи. Первая представляла собой отчет из полиции Сольны, подтверждавший, что эти двое исчезли 3 августа 2003 года, и, по сведениям Государственного миграционного управления, имелись основания полагать, что они скрылись из-за риска высылки, так называемое уклонение от депортации. Отчет дополняли личные данные мужчин, в этом не было ничего странного. Результаты поиска отсутствовали, поэтому Анита не могла определить, насколько энергично их искали. Вторая запись оказалась интереснее. Ее добавили примерно неделей позже, и она свидетельствовала о том, что дело передано СЭПО.

Больше ничего.

Анита попыталась открыть файл, чтобы посмотреть, нет ли еще какой-нибудь информации на вкладках, но ничего не вышло. Она замерла и огляделась. Вроде она по-прежнему одна, но она на всякий случай подошла к двери и прислушалась. В офисе было все еще тихо и пусто. Анита села и снова сосредоточилась на экране. Она обнаружила нечто необычное. Согласно правилам тут должно было присутствовать, по крайней мере, имя ответственного лица для связи, даже если сама информация засекречена или по каким-то причинам считается щекотливой. Однако здесь не имелось ни единого указания на кого-либо. Это уж точно не соответствует правилам. Сама идея системы заключалась в ее четкости и наличии поискового аппарата для тех, кто обладает правом доступа к секретной информации. У них всегда имелась возможность направить дальше возникавшие вопросы. В данном же случае такой возможности не было. Анита толком не знала порядков СЭПО, так что это могло иметь вполне естественное объяснение. А может быть, все было еще проще.

Предположение Аниты представлялось наиболее вероятным.

Они что-то скрывают.

Возможно, интерес господина «Журналистские расследования» имеет некоторые основания.

Она снова вышла в главное меню. Поискала на всякий случай на персональные идентификационные номера обоих мужчин, вместе и по отдельности, чтобы посмотреть, нет ли еще каких-нибудь записей. Но нет, вновь возникали те же два файла. Она задумалась. Для работы ей требовалось больше сведений. Она записала имя ответственного в полиции Сольны, значившееся в первой записи. Полицейский инспектор. Эва Грансетер. Толку от нее, наверное, не будет, и Анита точно не знала, как с ней лучше связаться, но она всегда подходила к делу тщательно, особенно когда имелось так мало исходного материала.

Уже собираясь выходить из системы, она сообразила, что может проверить кое-что еще. Даты записей. Это может что-нибудь дать. Система была устроена таким образом, что при каждом обновлении или вводе новых данных автоматически указывались дата и время. Возможно, то же касалось и изъятия сведений. Стоило проверить.

Анита открыла вторую запись и дважды кликнула строку «Дата». На экране появилась маленькая белая табличка с несколькими цифрами. Быстро прочитав их, Анита улыбнулась. Какой она молодец! Они могут обращаться с ней как с дерьмом, но когда действительно надо, она находит то, что пытаются скрыть другие.

Второй файл, созданный 12 августа 2003 года и сообщавший, что дело перешло к СЕПО, оказался отредактирован позавчера.

Что именно убрали, не говорилось.

Кто это сделал, тоже.

Но вчера кому-то потребовалось удалить некоторые сведения из файла, к которому не прикасались с 12 августа 2003 года.

Это не обычное уклонение от депортации, а нечто иное. Нечто большее.

Значительно большее.

У нее полно времени, чтобы покопаться в этой проблеме. Маленькое задание среди прочих мелких дел, которые скрашивают ее дни.

Теперь у нее есть чем заняться.

Вопрос только в том, как двигаться дальше.


Ясно и холодно, прекрасный день.

Таким сообщением приветствовала его постоянно улыбающаяся Клара, когда они встретились в коридоре. Торкель даже не обратил внимания на погоду. Утром он был по уши занят другим.

Сперва позвонила Ивонн.

– Я видела, что ты в горах, – сказала она. – Ты вернешься домой к выходным?

Торкель сразу понял, почему она спрашивает. Они с Кристофером собирались поехать в Финляндию в пятницу до воскресенья. Вдвоем. Романтический уикенд, предположил он. Это было решено еще в августе. Девочкам предстояло жить у него. Если, конечно, он не застрянет на пустой турбазе в Йемтланде. Он устало провел рукой по лицу, чувствуя, что надо побриться.

– Не знаю, и даже если я окажусь дома, то не знаю, насколько буду занят работой.

– О’кей, я так и думала. Я договорюсь с кем-нибудь другим.

Никаких претензий или разочарования в голосе, просто констатация факта. Практическая проблема, которую требуется решить. «Молодец Ивонн», – подумал Торкель с теплотой. Она упрощает ему жизнь.

– Мне жаль.

– Знаю. Девочки надеялись провести с тобой немного времени.

Сейчас она тоже не имела намерения вызвать у него угрызения совести или испортить ему настроение, Торкель знал. Однако ей удалось и то и другое.

– Я поговорю с ними и посмотрю, не сможем ли мы что-нибудь придумать.

– Давай.

Торкель быстро взглянул на наручные часы.

– Они сейчас дома?

– Нет, они ушли в школу.

– Я позвоню сегодня вечером.

– Давай.

Вот, собственно, и все. Больше особенно разговаривать не о чем. Практический вопрос обсужден и решен. Тем не менее Торкелю не хотелось заканчивать разговор.

– А как вообще дела? Дома все в порядке? – спросил он непринужденным тоном.

– Да, дел хватает. Одна в старших классах школы, вторая – в гимназии, и Элин завела себе парня.

– Правда?

– Да, его зовут Эрик. Они вместе уже несколько недель. Он из ее класса.

Ее класс в гимназии имени Йона Бауера[19], куда Элин поступила в августе, называется ОТ12 – программа «Отели и туризм». Свой выбор она с отцом не обсуждала. Узнав о ее планах, Торкель зашел в Интернет, чтобы узнать побольше. Прочитанное его не слишком порадовало. Описание программы завершалось следующим пассажем: «После выпускных экзаменов ты сможешь работать, например, рецепционистом, координатором мероприятий на конференциях или в сфере обслуживания в ресторане». А он-то в глубине души надеялся, что у Элин будут более солидные амбиции, чем стать рецепционистом или официанткой. Несмотря на это, он ни словом не поставил выбор дочери под сомнение. Какое он имел право высказываться по вопросам, в обсуждении которых и выработке решений не принимал участия? Ему казалось, что у них хорошие отношения, но в последнее время, если он ставил под сомнение то, что делала или решала Элин, или задавал вопросы, то все чаще слышал в ответ: «Если бы ты проявлял немного больше заинтересованности, ты бы знал». Становилось больно, но правда иногда причиняет боль. Он решил, что вечером, когда будет разговаривать с ней, скажет о ее парне только хорошее.

– Ты его видела? – спросил он у Ивонн.

– Да, он производит очень приятное впечатление. Он ночевал у нас в прошлые выходные.

– Ночевал?

– Да, с пятницы на субботу.

Торкель чуть не спросил, как они разобрались с дополнительными кроватями и отдельными комнатами, но осознал, что опять предстанет безнадежно старомодным. Теперь большинство его взглядов воспринималось так, будто он смотрит на жизнь с позиций динозавра.

– Не следует ли нам установить для этого… правила? – спросил он.

– Они у нас есть. Им разрешается ночевать друг у друга только по выходным, когда на следующий день не надо идти в школу.

О правилах он спросил не для того, чтобы узнать, какие они, а потому что полагал, что с ним тоже следовало бы посоветоваться. Но он знал, что Элин считает, что живет у Ивонн, поэтому ей и устанавливать правила.

– О’кей, – произнес он.

– Торкель, ей через три месяца исполнится семнадцать, – сказала Ивонн, явно понявшая по одному-единственному слову все, что думал Торкель.

– Знаю. Просто я чувствую себя посторонним.

– Изменить это может только один человек.

– Я знаю.

– Девочки всегда рассказывают, если ты их спрашиваешь.

– Я знаю, – повторил он, хотя знал, что это не совсем правда. Теперь уже. Чем больше дочери взрослели, тем труднее ему было становиться естественной частью их жизни. Идти дальше примитивных вопросов о школе и тренировках. Он не всегда решался на более глубокий разговор, спрашивать о том, что действительно имело значение. Что они думают, что чувствуют, об их мечтах и планах. А дочери больше не делились с ним спонтанно, как раньше, когда были помладше, и ему иногда приходилось чуть ли не просить их замолчать, поскольку им так много хотелось рассказать. Как это ни парадоксально, но чем больше проходило времени, тем меньше он о них знал. Виноват, разумеется, он, ведь такой тип общения необходимо поддерживать.

– Слушай, мне нужно идти, – сказала, к его облегчению, Ивонн.

– Мне тоже, надо попытаться начать действовать…

– Позвони девочкам сегодня вечером.

– Обязательно. Пока.

Закончив разговор, Торкель немного посидел с телефоном в руке, а затем пошел в ванную и начал бриться. Телефон снова зазвонил.

– Бёрье, ИПО, я тебя разбудил? – спросил веселый голос на другом конце, когда Торкель ответил.

– Отнюдь, все в порядке. – Торкель сел и достал блокнот. – Что ты нашел?

Оказалось, немного. Или, точнее, ничего о Патриции Велтон. По сведениям американских властей, вообще не существовало женщины с таким именем, родившейся в нужное время и имевшей американское гражданство или получавшей в США водительские права.

«Возможно, она использовала это имя и документы только за границей», – думал Торкель, пока Бёрье продолжал рассказ.

С Лиз Макгордон им повезло больше. Не то чтобы они утопали в информации, но пять записей о ней все же имелось. Все о том, как она выезжала из США или въезжала обратно. Первый раз – в апреле 2001 года, второй – годом позже и в последний раз – в 2003 году.

– Тогда она выехала двадцать восьмого октября, – сказал Бёрье, – но в регистре не указано, что она после этого вернулась. Складывается впечатление, будто в пределах США ее не существовало. На нее ничего нигде нет, кроме этих поездок.

– Наверное, в США ее звали как-то иначе, – предположил Торкель, решив, что будет с Бёрье откровенен. Он хорошо знал коллегу и понимал, что дальше информация не пойдет. – Мы полагаем, что Патриция Велтон и Лиз Макгордон – одно и то же лицо.

– Серьезно?

– Да, и она не вернулась обратно в 2003 году потому, что тридцать первого октября погибла здесь, в горах.

– Вот, черт! Ты хочешь, чтобы я продолжил искать материал на обеих?

Торкель пришел к тому, что это, пожалуй, не имеет смысла. Бёрье уже узнал все, что можно узнать, о Патриции и Лиз по отдельности. Они не добудут больше информации, если не найдут третью идентичность.

– Нет, не надо, – ответил он. – Но могу я тебя кое о чем спросить?

– Давай.

– У нее имелись фальшивые американские паспорта, достаточно хорошие для того, чтобы въезжать и выезжать из США в годы после одиннадцатого сентября. Кто делает такие хорошие фальшивки?

– Что ты имеешь в виду?

Торкель опять засомневался. Этими мыслями он пока еще ни с кем не делился.

– Не могла ли она, не знаю… находиться на какой-то государственной службе?

– На какой еще государственной службе?

– Ну, знаешь… быть агентом?

– ЦРУ?

– Или где-то еще, я не знаю.

– Есть что-нибудь, что на это указывает? – спросил Бёрье с интересом в голосе.

Торкель ответил не сразу. Да, ему казалось, что кое-что на это указывает. Две фальшивые идентичности, хорошо и эффективно спланированная поездка, участие в массовом убийстве на горе, профессиональное попадание в цель. Вместе с тем это лишь беспочвенные теории, просто мысли, пришедшие ему в голову. Мысли, которые могут иметь сокрушительные последствия, если выйдет наружу, что их высказывал начальник Госкомиссии по расследованию убийств.

– Знаешь, забудь об этом, – сказал он коллеге непринужденным тоном. – Просто подумалось от усталости. Вероятность слишком мала. Забудь.

– О’кей.

– Спасибо за помощь.

Он закончил разговор, почувствовал, что изрядно голоден, покинул номер, встретил по пути Клару, сообщившую ему о погоде, и вошел в ресторан. Там он увидел только Урсулу, сидевшую и читавшую за одним из угловых столов, перед ней стояли остатки завтрака. Из ее чашки по-прежнему шел пар, поэтому Торкель предположил, что она завершает завтрак кофе с газетой.

Накладывая себе выставленную еду, он обдумывал, не пора ли им покинуть Йемтланд и перенести расследование в Стокгольм. Расслабленное поведение Урсулы за завтраком подсказывало ему, что у них тут, в общем-то, маловато дел. Где находятся Йеннифер и Билли, он не знал. Возможно, все еще спят.

Торкель взял поднос с завтраком, пошел и сел за стол Урсулы.

– Привет, хорошо поспала?

– Да, а ты?

– Да.

Торкель насыпал немного сахарного песка в простоквашу, оглядываясь по сторонам, чтобы убедиться, что они действительно одни.

– Я скучаю по тебе, – тихо произнес он.

Урсула вздохнула. Этого она и боялась, когда увидела входящего Торкеля и поняла, что они окажутся одни. Что он заговорит о личном. Об их отношениях. Вынудит ее принимать какое-то решение. Поэтому она вздохнула. Торкель явно подумал, что это связано со вторым мужчиной в ее жизни.

– Дело в Микке? – спросил он.

Да, конечно. Что бы она ни собиралась сказать, все равно, решит она рассказать правду или солгать, дело, естественно, будет в Микке.

– Да, – честно ответила она.

Торкель понимающе кивнул. Съел молча несколько ложек простокваши.

– Как… как у вас там? – не отрывая взгляда от тарелки, спросил он, когда Урсула уже подумала, что отделалась коротким «да». Она опять вздохнула. На самом деле все довольно просто. Правда или ложь. Разъехались или женаты. Трудно или труднее.

– Похоже, мы снова все больше и больше сближаемся, – сказала она с умеренным сожалением в голосе.

– Понимаю, – кивнул Торкель. – Хорошо.

– Поэтому было бы неправильно, чтобы мы с тобой… – продолжила Урсула. Уж если лгать, то лучше основательно. – Из-за этого я держалась немного недружелюбно. Я должна дать нам шанс. Вероятно, он у нас последний.

– Безусловно. Я понимаю. – Торкель вытер попавшую на подбородок простоквашу. – Удачи, – добавил он.

Он говорит откровенно. Замечательный Торкель. Рано или поздно он узнает о том, что они с Микке разошлись, и поймет, что она ему солгала, но думать об этом сейчас она была не в силах. Самый насущный кризис разрешен. Торкель будет держаться в стороне.

У Урсулы зазвонил телефон.

Она ответила, задала два коротких вопроса и положила трубку.

– Звонили люди с места находки, – сказала она Торкелю. – Они обнаружили вещи голландцев.


Леннарт злился. Линда Андерссон ликовала. Они сидели в одной из машин телевидения и направлялись в Ринкебю через район Бромма. Машину вела Линда. Она слушала утренние новости первого канала радио. Леннарту рано утром позвонила Шибека и испортила ему весь день. Очевидно, жена Саида отказалась с ним встречаться, потому что он – мужчина. Зато поговорить с женщиной она согласилась. Сколько Леннарт ни упрашивал, Шибека стояла на своем. Таково требование Мелики. Иначе ничего не будет. Он до последнего пытался представить это как большую проблему, угрожавшую всему их сотрудничеству, но Шибека проигнорировала его полускрытую угрозу, и в конце концов ему пришлось сдаться и пообещать привезти с собой коллегу-женщину. Шибека поблагодарила его.

Ему подумалось, что больше его никто не поблагодарит. Линда страшно обрадуется, Стуре тоже, но благодарить его они едва ли станут. Сейчас он оказался в ситуации, которой все время стремился избежать. Его материал ускользал из рук и менял статус. Становился просто вкладом в командное дело. Какое-то время он подумывал попросить Аннику Мурин поехать вместо Линды – она была фрилансером, и на нее он полагался, – но если бы Стуре узнал, что он заменил Линду, то вышел бы из себя. Уж он-то понял бы, что Леннарту хочется блистать единолично, поэтому оставалось проглотить горькую пилюлю и выжать из сложившейся ситуации максимум.

Он позвонил Линде Андерссон и быстро ввел ее в курс дела, и уже тридцатью минутами позже она получила машину. Приходилось признать, что в эффективности ей не откажешь.

Леннарт заставил ее пообещать, что информация, которую они получат, останется между ними, и решать, как ею воспользоваться, будет он. Линда произнесла все правильные слова. Она знает, что это его материал, и не будет занимать больше места, чем он захочет ей отвести, будет командным игроком.

Конечно. Возможно, до тех пор, пока этого будет хотеть Стуре. Леннарт понимал, что теперь необходимо опережать Линду на шаг. Или же, наоборот, начать с ней сотрудничать по-настоящему. Он не мог решить. Отчасти ему надоело, что все надо делать самому.

Около строительства Северного участка кольцевой дороги, возле большого сводчатого головного офиса банка SEB образовалась пробка, и они двигались медленно. Леннарт, вздыхая, смотрел в боковое стекло. В соседней машине широко зевала женщина. Он ненавидел пробки. Не мог понять, как у людей хватает сил на то, чтобы ежедневно часами так стоять. В таких случаях он радовался, что живет в центре и ездит в основном на такси или на метро. Он раздраженно сунул в рот новую никотиновую жевательную резинку. Наверняка уже десятую, а день только начался. Линда улыбнулась ему.

– Как давно ты пытаешься бросить курить?

– Я бросил три месяца назад, – соврал он.

– Ты не освободишься от зависимости, пока не завяжешь с резинкой.

«Знаю, поэтому и не сказал, что бросил два года назад, – подумал Леннарт. – Чтобы ты не вообразила, будто я бесхарактерный».

– А ты курила? – спросил он.

– Нет, но немного разбиралась в том, как никотиновые резинки вдруг стали самой крутой индустрией. Знаешь, никотин превратился в лекарство, и деньги, которые делают на бывших курильщиках, доходят до абсурда.

Леннарт посмотрел на нее. Ему совершенно не хотелось это обсуждать. Но требовалось проявлять по отношению к ней любезность.

– Интересно, – сказал он единственное, что пришло в голову. К тому же не слишком убежденно, что, похоже, полностью укрылось от Линды.

– В таком случае так считаем только мы с тобой. Стуре на это не клюнул.

– Возможно, ты подала материал не под правильным углом. Стуре любит крупные разоблачения, тянущие на «Золотую лопатку».

– Как это дело?

– Если из него будет толк. Я немного побаиваюсь, что мы гоняемся за тем, что может ни к чему и не привести, – честно признался он. – Нам необходимо подключить семьи.

– Я буду стараться изо всех сил. Ты знаешь что-нибудь еще об этой Мелике?

– Нет. Я практически ничего не знаю. Поэтому ты для меня важна.

Он постарался сделать максимально приветливое лицо. Создать у нее впечатление, что он ей благодарен. Только бы не переборщить.

– Повторяю, буду стараться изо всех сил.

Светофор переключился на зеленый, и они проехали еще четыре метра.

Леннарту уже захотелось взять новую резинку.


– Здравствуй, мы приехали, чтобы встретиться с Шибекой. Меня зовут Леннарт, а это Линда, – с приятной улыбкой сказал Леннарт парню лет пятнадцати, открывшему дверь при первых же звуках звонка.

Парень кивнул им, но не улыбнулся в ответ. Он был в голубых джинсах и черной рубашке, короткие волосы были аккуратно уложены, казалось, будто он специально принарядился по случаю этого дня. Смотрел он на них выжидательно, с некоторой подозрительностью.

– Меня зовут Мехран Хан. Входите.

Он открыл перед ними дверь, и они вошли в просторную прихожую. Квартира была тщательно прибрана и пахла моющими средствами. На стенах висели семейные фотографии – на некоторых снимках Леннарт узнал Шибеку – и вышивки золотой нитью. Леннарту подумалось, что их жилище представляет собой любопытную смесь характерных для шведских квартир прямых линий, приправленных более экзотическими красками. Мехран молча показал им, куда можно повесить верхнюю одежду. Леннарт увидел в гостиной Шибеку: она сидела на краешке большого серого дивана в черной шали, полностью скрывавшей волосы. В кресле перед ней Леннарт различил еще одну женщину в шали, сидевшую, отвернув от них лицо. Вероятно, Мелика. Леннарт помахал Шибеке рукой. Та быстро отвела взгляд, зато Леннарт сразу наткнулся на требовательный взгляд Мехрана, сказавший ему все. Он сейчас в их доме. Здесь действуют их правила. Леннарт почувствовал себя дураком. Он здесь для того, чтобы выстраивать доверительные отношения. Тогда нельзя просто вваливаться так, будто пришел в гости к приятелю.

– Пока мы будем разговаривать, вы можете посидеть там, – сухо сказал парень, указывая Леннарту на светлую кухню, расположенную через стену от гостиной.

«Я ему не нравлюсь, – подумал Леннарт. – Совершенно не нравлюсь».

Он понял, что их с Шибекой встреча в кафе была воспринята плохо, и ему придется выстраивать отдельные отношения с этим парнем с решительным взглядом.

– Я надеялся, что мы с тобой сможем немного поговорить, – осторожно попытался Леннарт, но Мехран, похоже, не проявил ни малейшей заинтересованности.

– Возможно, потом. Сперва я посижу с женщинами, – ответил он. – Подождите здесь, я сейчас приду, – обратился он к Линде.

Мехран пошел вперед и провел Леннарта на кухню. Там он указал ему на плетеный стул возле кухонного стола.

– Если захотите, можете попить, – сказал он, показывая на стоящий на столе коричневый чайник. С этим он ушел обратно к Линде.

Леннарт тяжело опустился на стул. Он видел, как Мехран, не говоря ни слова, забрал Линду с собой в гостиную и закрыл за ними дверь. Вскоре до Леннарта донеслось оттуда приглушенное бормотание. Мелика, похоже, вообще не говорила по-шведски, и Шибеке явно предстояло переводить. Разговаривали они, к сожалению, слишком тихо для того, чтобы Леннарт мог что-нибудь улавливать. Он раздумывал, не подобраться ли поближе к двери, чтобы лучше слышать. Ведь он здесь именно для этого. Не для того, чтобы в одиночестве сидеть на кухне и пить чай. Но он решил остаться на месте. Едва ли он больше понравится Мехрану, если тот застанет его за подслушиванием. Леннарт чувствовал, что его не просто объехали. Его переехали.

Он слышал внутри голос Линды.

Она звучала радостно, энергично и заинтересованно.

Это он понял.

Она находилась там, где должен был быть он.


Два одинаковых рюкзака «Арктерикс» объемом по 65 литров, черные с красными деталями. Похоже, Ян и Фрамке Баккер принадлежали к тому типу супругов, которые стремятся подчеркивать свое единство одинаковым внешним видом. Серо-желтая одежда из гортэкса, красно-черные рюкзаки, даже походные ботинки, насколько помнилось Урсуле, были одной фирмы и модели. Внутренним зрением она легко представляла супругов летом в одинаковых тренировочных костюмах и пластиковых сандалиях перед палаткой около какого-нибудь озера. Хотя такого уже никогда не будет, да и быть не могло. Едва ли пластиковые сандалии уже изобрели к тому времени, когда эти горные туристы угодили здесь в события, незамедлительно стоившие им жизни.

Урсула осторожно переворачивала их багаж. Он оказался на удивление в хорошем состоянии, учитывая, как долго он пролежал закопанным. Конечно, рюкзаки были в земле и глине, кое-где влага и плесень разъели наружную материю, проделав дырки, но этот багаж значительно больше походил на рюкзаки, чем лежавшие перед ней остатки рюкзаков из машины.

Обнаружили их в десятках метров от тел, что только подтверждало теорию, согласно которой для убийцы или убийц не имело значения, установит кто-нибудь личности голландцев или нет. Поэтому представлялось странным, что они потрудились вырыть новую яму в стороне от могилы, но над тем, почему они так поступили, Урсуле не хотелось даже задумываться. Это не ее работа.

К низу одного рюкзака двойными ремнями была прикреплена палатка. Урсула аккуратно отвязала ее и пока отложила в сторону вместе с пластиковым ковшичком, висевшим рядом с палаткой на металлическом крюке. Затем поставила рюкзак дном вниз. Сверху такими же ремнями, как палатка, были прикреплены остатки подстилки и спальный мешок. Урсула отцепила их, положила возле палатки и открыла верхний клапан рюкзака. Пластиковые замочки были забиты гравием и грязью, но открылись относительно легко. Отогнув верхний клапан, она почувствовала, что в двух его карманах что-то лежит, и взялась за молнии, чтобы их открыть. Впервые с тех пор, как рюкзаки принесли в отведенную ей комнату, время, которое они пролежали в земле, создало ей проблему. Молнии не открывались. Она взяла со стола ножик и разрезала ткань снаружи вдоль обеих молний. Извлекла содержимое: металлические ложку, вилку и нож; многофункциональный перочинный нож с чем-то вроде герба на боку – белый крест на красном фоне; пластиковую бутылку со средством от комаров и то, что осталось от бумажных носовых платков и пластырей. Во втором кармане лежало нечто, почти не поддающееся идентификации, но с помощью остатков оберток и упаковок Урсула догадалась, что это когда-то был мешочек с шоколадом, орехами, изюмом и другими придающими энергию сладостями.

Перерезав тонкий шнурок, завязывавший сам рюкзак, она сразу поняла, что Ян и Фрамке Баккер несколько облегчат ей работу. Все уложенное в рюкзак было упаковано в отдельные, тщательно закрытые, пластикатовые мешки. В некоторых случаях влага даже не добралась до содержимого. Урсула стала вынимать мешок за мешком и раскладывать их по столу. Она ощупала внешние отделения рюкзака и достала с одной стороны бутылку с водой, а с другой – бутылку технического спирта. В самом низу лежали несессер и спиртовая горелка фирмы «Трангия». Опустошив рюкзак, Урсула отложила его в сторону и принялась открывать извлеченные оттуда мешки. Почти везде одежда. Едва увидев привязанную тяжелую палатку, она догадалась, что начала с рюкзака Яна. Боксерские трусы, футболки, непромокаемый костюм, теплый свитер, термобелье. В несессере: безопасная бритва, мыло, презервативы, дезодорант, нечто, бывшее, вероятно, таблетками от головной боли, зубная щетка и зубная паста. Урсула остановилась и посмотрела на разложенные по столу предметы. Большинство из них было сделано из пластика или лежало в пластиковых упаковках, отчего время лишь коснулось их, не оставив существенных следов. Обычные функциональные предметы, собранные для недельного отпуска. Для недели, к которой Баккеры наверняка готовились, о которой мечтали. А оказались в неправильном месте в неправильное время.

С легким вздохом Урсула подтянула к себе второй рюкзак. От него она тоже отцепила подстилку и спальный мешок и открыла верхний клапан. По тяжести она почувствовала, что здесь тоже имеются вещи в карманах. Она как раз собиралась опять распороть карманы ножом, когда у нее зазвонил телефон. Высветился незнакомый номер.

– Урсула, – ответила она.

– Это Урсула Андерссон? – спросил на другом конце женский голос на певучем северном диалекте.

– Да, – подтвердила Урсула, с удивлением поймав себя на мысли, не взять ли ей обратно девичью фамилию, раз уж она разведена. Не столько ради самой фамилии, Линдгрен или Андерссон – особого значения не имеет, – сколько потому, что она уже больше не Андерссон. Или все-таки Андерссон? Она так долго носила эту фамилию, что, возможно, она по-прежнему Андерссон, независимо от того, есть ли рядом с ней мужчина с такой фамилией или нет.

– Ренате Гроссман из судебно-медицинской лаборатории Умео, – представилась женщина, прервав размышления Урсулы. – Я по поводу тех шестерых человек из Йемтланда. Если я правильно поняла, вы за это отвечаете.

– Да, точнее, за само расследование отвечает Торкель Хёглунд, но эту информацию вы можете сообщить мне.

– Первым делом причина смерти. – Урсула услышала, как Ренате выводит на экран компьютера нужное изображение. – Все шестеро застрелены из девятимиллиметрового оружия. Мы смогли удостовериться в том, что четверым из шести стреляли в грудь, но были эти выстрелы смертельными или нет, сказать невозможно. В любом случае, у всех имеется по два пулевых ранения в голову с близкого расстояния, каждое из которых было точно смертельным.

– Когда вы говорите, что четверым стреляли в грудь, означает ли это, что в остальных двоих не стреляли или что вы не можете подтвердить того, что в них стреляли? – поинтересовалась Урсула.

– Мы не можем это подтвердить.

– О’кей. – Урсула мысленно кивнула. – Что еще?

– У нас есть предварительные результаты анализа ДНК четырех тел, которые вы хотели, чтобы мы проверили, двоих детей и двоих взрослых.

– И?

– Взрослые – родители, два ребенка – их дети.

– Значит, семья.

– Да.

Урсула замолчала. Они все время работали, исходя из того, что это семья, но, получив подтверждение, она все равно ощутила дрожь. Там, на горе, кто-то должен был видеть, как умирают другие. Родители – как умирают дети, или наоборот. Даже представить страшно.

– Остальные повреждения на телах, – продолжала Ренате, – вы хотите, чтобы я рассказала все по телефону или достаточно вам это просто переслать?

– Перешлите, пожалуйста, этого достаточно.

Однако она тут же передумала.

– А нет ли на них чего-нибудь, что помогло бы нам с идентификацией?

Ренате несколько секунд молча стучала по клавишам, после чего опять возникла в телефоне.

– Нет, зубы у всех отсутствуют, и нет ничего, никаких шин или штырей, или чего-либо другого, что позволило бы отследить возможные операции или посещения больниц.

– Все равно, спасибо.

– Удачи.

Разговор окончен. Урсула отложила телефон, немного подумала, снова взяла его, набрала номер и стала ждать.

Торкель ответил сразу.

– Мне звонили из судебно-медицинской лаборатории, – прямо перешла к делу Урсула, – предварительные результаты ДНК подтверждают, что в могиле была семья.

– О’кей, – ответил Торкель. – Значит, теперь нам это известно, – добавил он, чтобы его короткий ответ не был воспринят как отсутствие интереса или же как свидетельство обиды.

– Те пропавшие семьи, которые разыскала Ванья, – продолжала ему в ухо Урсула, – норвежская и две шведские.

– Да?

– Я хочу, чтобы мы нашли кого-нибудь из родственников и взяли у них пробы ДНК для сравнения.

– Ты действительно думаешь, что это кто-нибудь из них? – скептически поинтересовался Торкель. – Ведь никто из них не пропал в актуальное для нас время.

– Знаю, но мне хочется их полностью исключить.

Торкель кивнул сам себе. Естественно, ей хочется. Урсула ничего не оставляет на волю случая. Именно так становятся лучшими.

– Я посажу Билли и Йеннифер искать родственников.

– Хорошо.

– Еще одно, – сказал Торкель, прежде чем она успела положить трубку. – Если ты не найдешь ничего особенного в багаже голландцев, мы сегодня вечером поедем обратно в Стокгольм.

– Наконец-то.

С этим она исчезла.

Убрав телефон, Урсула снова занялась лежавшим перед ней на столе грязным рюкзаком. Она взяла нож, прорезала им вдоль молнии на клапане и засунула внутрь руку. Что-то твердое. Четырехугольное. Завернутое в полиэтилен. Оказалось, в два полиэтиленовых пакета, когда она вытащила предмет и начала его разворачивать. Еще не сняв второй пакет, она подумала, что знает, что сейчас найдет. Фотоаппарат. Маленький практичный цифровой аппарат. Аккумулятор, естественно, давно разрядился, но отверстие для карты памяти закрыто и на вид не повреждено. Урсула представления не имела, что происходит со снимками на карте памяти, если та пролежала в полиэтилене закопанной в земле почти десять лет, но она знала, у кого следует спросить. Звонить она на этот раз не стала, а отправилась искать Билли.


Шибека Хан производила очень приятное впечатление. Четкая и энергичная, а ее шведский язык был почти безупречным, с большим словарным запасом. Линда ужасно волновалась, сидя на диване рядом с женщиной, о которой так много говорил Леннарт. По другую сторону от нее сидел впустивший их юноша, который, как она поняла, был старшим сыном Шибеки. Усевшись, он сразу замолчал, но следил внимательными карими глазами за каждым словом, за каждым движением. Линда и Шибека начали с обмена любезностями. Линда поблагодарила всех за возможность поговорить с ними. Шибека любезно откликнулась, сказав, что рада их приходу, но вторая женщина, Мелика – немного моложе и полнее Шибеки – явно чувствовала себя в этой ситуации неловко. Это было видно по напряженному языку ее жестов и слышно по кратким предложениям, которые она периодически произносила на своем родном языке. Линде даже не требовалось понимать этот язык, чтобы осознать: интервью с ней не будет легким. То, что Мелика не знала шведского и Шибеке приходилось переводить все сказанное ею, еще больше усложняло Линде задачу пробить защитную стену Мелики и выстроить доверительные отношения. Язык пушту оказался красивым, и Линда изо всех сил старалась, пока Шибека переводила ее вопросы, смотреть на Мелику с пониманием и заинтересованностью. Они немного поговорили о погоде и о том, как им нравится в Швеции. Шведский превращался в пушту, а затем снова в шведский. Мелика, казалось, смягчилась, хотя точно знать было нельзя, но она, во всяком случае, несколько раз кивнула и больше не отводила от Линды взгляд.

Линде было важно, чтобы все прошло хорошо. Она не сомневалась в том, что Леннарту не хотелось ее подключать. Он был одним из лучших журналистов редакции, но настоящим одиноким волком. Так что эта ситуация носила характер исключения. Когда он попросил Линду поехать с ним, она испытала гордость, и ей хотелось, чтобы он понял: она – ресурс, способный приносить пользу, а не противник.

– Мелика, сколько у вас детей? – спросила она.

– У нее есть сын, которому сейчас восемь, – поступил ответ через Шибеку.

– Как его зовут?

– Его зовут Али.

Линда кивнула.

– Значит, он никогда не видел отца?

Шибека опять перевела, но Линда поняла еще до получения ответа. Мелика помотала головой.

– Да, он родился в ноябре того же года.

Как печально. Они с Меликой примерно одного возраста. Ей самой в ноябре исполнится тридцать один. Три года назад она потеряла кота, ничего хуже этого на ее долю не выпадало. Мелика потеряла мужа, будучи беременной, и ей пришлось воспитывать сына одной. Они, возможно, одного возраста, но их жизни отличаются друг от друга самым кардинальным образом.

– Должно быть, вам пришлось очень тяжело, – с искренним сочувствием сказала Линда. – Вы позволите мне задать несколько вопросов о вашем муже?

– Она интересуется, зачем, – проговорила Шибека, когда Мелика перестала качать головой.

– Мы хотим посмотреть, не сможем ли мы помочь вам узнать, что произошло. За этим мы и приехали. Чтобы помочь вам.

Шибека посмотрела на Мелику и произнесла несколько коротких слов на своем красивом языке. Мелика ответила ей. Ее слова звучали враждебно. Шибека смотрела на Линду слегка пристыженно.

– Она интересуется, каким образом вы можете ей помочь.

Линда понимающе кивнула, но сдаваться она пока не собиралась. Ей требовалось найти подход к этой трудно поддающейся очарованию женщине.

– Мы пытаемся узнать правду.

Линда попыталась подтвердить сказанное, слегка улыбнувшись. Никакой реакции в ответ не последовало. Шибека повернулась к ней снемного разочарованным лицом.

– Она спрашивает, чем нам поможет правда. Они вернутся обратно? – проговорила Шибека и добавила от себя: – Я сожалею, что она не особенно хорошо настроена.

– Ничего страшного, я понимаю. Но разве не лучше знать, чем не знать?

– Она так не считает.

– Она не хочет узнать, что произошло?

– Нет. Она знает, что случилось. Он приехал в Швецию. Работал изо всех сил. Был честным, хорошим человеком. И все равно пропал.

– Именно поэтому мы и хотим узнать, что произошло. Именно потому, что он был хорошим человеком.

Снова пушту. Линда откинулась на спинку дивана, пытаясь выглядеть спокойной. Главное, чтобы ее не сочли любопытной. Необходимо держаться достойно. Раз она не говорит на их языке, то язык ее жестов приобретает еще большее значение. Шибека, похоже, сказала нечто такое, что подействовало. Когда Мелика опять заговорила, ее пушту стал, по крайней мерее, чуть более музыкальным и менее резким.

– Она говорит, что вы можете спрашивать.

Линда посмотрела в свои записи.

– Саид имел вид на жительство, так?

– Верно.

– Он владел магазином?

– Вместе с двумя кузенами Мелики. Саид должен был в тот вечер закрывать, но домой так и не пришел.

– И кузены ничего не знают?

Шибека покачала головой.

– Я их спрашивала сама. Они ушли несколькими часами раньше.

– Спросите Мелику, – попросила Линда. – Я хочу услышать это от нее.

Снова пушту. Ответ поступил быстро.

– Она говорит то же самое.

– Никаких проблем с деньгами или чем-то еще?

Поняв вопрос, Мелика широко улыбнулась. Шибека тоже.

– Мы живем здесь. Но у Саида дела шли хорошо, – добавила Шибека. – Он один из тех, у кого дела шли лучше всех. Он был очень способным человеком.

Линда улыбнулась им обеим, но почувствовала раздражение. Разговор приятный, но ничего толком не дает. Чтобы продвинуться вперед, необходимо заострить вопросы.

– Приходил ли к ней неделей позже какой-нибудь мужчина с вопросами о Саиде? Как к вам?

– Она говорит, нет, – перевела Шибека. – Никто не приходил.

Линда кивнула.

«Хотя она не просто говорит нет», – подумал Мехран, пристально глядя на Мелику. Он все время сидел молча, слушая разговор с учащающимся пульсом. Как только вопросы стали чувствительными, у Мелики изменился тон. Он полагал, что мать тоже уловила разницу.

Мелика лжет. Он был в этом убежден. Кто-то приходил к ней домой, в этом он тоже не сомневался. Он встрял в беседу.

– А Иосиф? Тебе знакомо это имя, Мелика? – спросил он ее на пушту. Мелика повернулась к нему. Вид у нее был испуганный. Линда посмотрела на Мехрана.

– Что ты сейчас сказал?

Мехран, полностью игнорировав шведку, сурово посмотрел на мать.

– Мама, не переводи. Это только для нас!

Теперь перед ним сидела другая Мелика, не та, которую он знал. Женщина, вообще не желавшая здесь находиться.

– Я не знаю, кто это. Даже имени такого не слышала, – чуть ли не прошипела она в ответ.

Она опять лжет, он знал.

– Саид его знал, мне это известно. Говори правду. Не ей. – Мехран кивнул в сторону Линды. – Нам.

Мелика сердито замотала головой.

– Я же говорю, что не знаю, кто это.

Они замолчали. Линда растерянно смотрела на них.

– Кто-нибудь может рассказать мне, что она говорит?

Мехран увидел, что Шибека собирается что-то сказать, но опередил ее.

– Она говорит, что не хочет больше разговаривать.

Линда всплеснула руками.

– Почему же?

– Она так говорит, – ответил он и встал. – Значит, мы закончили.

Линда уставилась на него.

– Мы ведь едва начали.

Линда нервничала. Мехран понимал ее. Она догадывалась, что что-то произошло, но никак не могла узнать, что именно.

Правда откроется. Не этой блондинке, с которой разговаривала его мать. И не сидящему на кухне мужчине. Правда откроется ему.

Иосиф.


Хокан Перссон Риддарстольпе сидел у себя в маленьком кабинете на шестом этаже Главного полицейского управления, дописывая последние характеристики, когда по косяку открытой двери постучали. Хокан поднял руку и не спеша закончил начатое предложение, а затем обернулся с выражением лица, которое, как он надеялся, показывало, насколько он занят. Но этот спектакль оказался напрасным.

Что бы ни транслировало его лицо, едва он увидел, кто стоит в дверях, как выражение лица у него тут же сменилось на чистое изумление.

Себастиан Бергман.

Хокан Перссон Риддарстольпе с легкостью мог сходу назвать сотню людей, чье появление у него было бы более вероятным, среди них Короля и Мег Райан – он в тайне надеялся, что она постучит ему в дверь с тех самых пор, как в 1989 году увидел ее в фильме «Когда Гарри встретил Салли».

– Привет, как дела? – спросил Себастиан так, будто он имел обыкновение заглядывать, чтобы немного поболтать. На самом же деле они не виделись много лет, больше десяти, предположил Хокан.

– Что тебе, черт возьми, надо?

Хокан не сумел не выдать голосом удивления и злости.

– Можно я на минуточку зайду? – спросил Себастиан и зашел в комнату, не дожидаясь «нет», которое, по всей вероятности, последовало бы. Он поднял несколько распечаток и папок с одного из стульев и сел.

Хокан Перссон Риддарстольпе смотрел на мужчину, который навязался к нему в кабинет, с откровенным отвращением. Как это в его духе.

Себастиан Бергман захотел войти и сесть.

Себастиан Бергман вошел и сел.

Ничуть не задумываясь, удобно это или нет, мешает ли он, хочет Хокан с ним общаться или нет. За десять лет, которые они не виделись, ничего не изменилось. Вселенная, похоже, по-прежнему вращается вокруг Себастиана.

Было время, когда они действительно довольно много разговаривали друг с другом. Они были примерно одного возраста, получили одинаковое образование и работали в одной организации. Назвать их друзьями было бы преувеличением, но у них сложились профессиональные отношения, строившиеся если не на дружбе, то, по крайней мере, на обоюдном уважении, – как полагал тогда Хокан.

В 1999 году Себастиан находился на вершине славы. Две книги об Эдварде Хинде привлекли к нему – и заслуженно, не мог не признать Хокан – много внимания. Себастиан сделался настоящим авторитетом в своей области. Человеком, которого приглашали в программы новостей и на ток-шоу, чтобы он прокомментировал самые жестокие преступления и углубил образы стоявших за ними людей. После того как Себастиан отошел от публичности, эту роль возложили на Лейфа ГВ Перссона. А ведь на этом месте мог бы оказаться Хокан Перссон Риддарстольпе, тогда он сидел бы там и уверенным голосом рассуждал об опасных преступниках.

Мог бы оказаться.

Должен был оказаться.

Если бы не Себастиан Бергман.

В 1998 году Себастиан переехал в Германию, в Кёльн, насколько помнилось Хокану, и освободил место преемнику.

Месяцем позже в штольне около города Сала обнаружили трех мертвых девочек. Муниципалитет собирался открыть для доступа общественности старые шахты, закрытые еще в пятидесятых годах, и спустившиеся вниз для проверки безопасности работники увидели там жуткую картину. В одной из штолен среди подушек, мягких игрушек и догоревших ароматических свечей сидели три девочки-подростка. Судебно-медицинская экспертиза сразу установила, что девочки умерли вследствие отравления ядом, принятым орально. На месте обнаружили термос в цветочек с остатками отравленного чая, кроме того, около каждой мертвой девочки лежало по кружке.

Себастиана не было, в СМИ образовалась пустота, и ее требовалось заполнить. Хокан Перссон Риддарстольпе, работавший тогда, как и сейчас, в Главном полицейском управлении, увидел свой шанс. Было бы глупо не проявить себя. Об этом деле невероятно много писали, и существовала потребность, чтобы кто-нибудь объяснил, что сподвигло трех девочек, правда, довольно одиноких и «неправильных», решить вместе покончить с жизнью в старой закрытой шахте.

Хокан был человеком, способным удовлетворить эту потребность.

Он вдруг оказался не только экспертом в области ритуальных коллективных самоубийств, но и, в качестве психолога, человеком, весьма сведущим в таких вопросах как бедственное положение молодых женщин и возрастающие требования общества. Вскоре он уже стал появляться в телестудиях и радиопрограммах, рассказывая о зацикленности на внешнем виде, неправильных нормах, об усилении психологического давления, вызванного требованиями добиваться хороших результатов, и о слабом самосознании. Он был там, где хотел находиться, где должен был находиться.

До тех пор, пока Себастиан Бергман не решил вернуться из Германии.

Потом Хокан пытался найти причину возвращения коллеги, но не нашел ничего другого, кроме того, что Себастиан захотел поставить его на место.

Что он с успехом и проделал.

Проведя всего пару дней в Сала, Себастиан выступил с заявлением, что те три девочки были убиты, и несколькими часами позже судмедэксперты признали его правоту, обнаружив при повторном обследовании признаки внешнего насилия, вынудившего девочек принять яд. Вызвали Госкомиссию по расследованию убийств, и, хотя Себастиан активного участия в расследовании не принимал, ему досталась – и незаслуженно, непременно подчеркивал Хокан, – большая часть славы, когда убийцу наконец схватили.

Но это было еще не самое ужасное. Люди и раньше совершали ошибки и возвращались, получали второй шанс. Самое ужасное заключалось в том, что Себастиан в одной из новостных программ полностью лишил его чести и достоинства. Он заявил, что тому, кто полагал, будто речь шла о коллективном самоубийстве, следовало снова сесть за парту и желательно изучать другие предметы, ибо совершенно очевидно, что криминальная психология этому человеку не подходит. Он повторил употребленные Хоканом слова и выражения, которые в устах Себастиана, в новом контексте, звучали нелепо и совершенно неподобающе.

Да, люди возвращаются, совершив ошибку, но не в том случае, когда король криминальной психологии буквально стер в порошок весь их кредит доверия и навсегда списал их в разряд непригодных. Хокану оставалось радоваться, что его оставили работать в Главном полицейском управлении. Он знал, что после событий в Сала его соответствие должности обсуждалось. Однако он оказался очень далеко от общественности, от крупных дел и сложных расследований. Теперь он занимался делами персонала, оценивал пригодность, помогал справляться с травматическими переживаниями, писал характеристики по запросам и для направления на повышение квалификации. Сидел, где сидел. Уже тринадцать лет. Делал одно и то же в том же кабинете, вдали от лучей рампы и денег. Далеко от успеха, которого достиг мужчина, усевшийся на его стул.

– Что тебе надо? – снова спросил Хокан, на этот раз более спокойно, контролируя свой голос.

– Хочу попросить тебя об одной услуге, – ответил Себастиан столь же естественно, как если бы просил у него на время ручку.

Хокан снова изумился. Из всех поводов визита Себастиана, которые он мог себе представить, услуга точно занимала самое последнее место в списке.

– Почему это я должен оказывать тебе услугу? – поинтересовался он, хотя, произнеся это, почувствовал, что правильным, пожалуй, было бы спросить, какую именно услугу.

– Потому что ты находишься в чертовски выгодном положении для переговоров, – ответил Себастиан, спокойно посмотрев Хокану в глаза.

– Что ты имеешь в виду? – по-прежнему настороженно ответил Хокан. Насколько ему помнилось, мало кому удалось получить что-нибудь хорошее, связавшись с Себастианом Бергманом. Если вообще кому-нибудь удалось.

– Что я хочу, чтобы ты помог мне в одном деле, и что ты в принципе можешь решать, что хочешь получить взамен.

По-прежнему честное, открытое выражение лица. Хокан быстро соображал. Себастиан его тоже не любит. Еще никогда к нему не приходил.

Неприязнь взаимна.

Тем не менее он здесь.

– Чего ты хочешь? – спросил он под конец, и Себастиан подался вперед.


Анита провела день, сидя на своем рабочем месте и глубоко погрузившись в инструкции к компьютерной системе. Они состояли из трех толстых папок, стоявших над общим ксероксом отдела. Папка номер один была сильно потрепанной от многократного чтения. В ней содержалась инструкция для рядовых пользователей и имелись ответы на самые обычные вопросы. После недолгих бесплодных поисков в ней Анита сосредоточилась на папках номер два и три. Ей хотелось узнать, как пользоваться резервным копированием, чтобы восстановить файлы после выхода компьютера из строя. После нескольких часов поисков она пришла к тому, что их главная система использует два метода резервного копирования. В первом случае, если она правильно поняла, зеркальный сервер копировал всю информацию с главного сервера раз в три минуты. Это был основной способ резервного копирования системы и ее первая линия защиты. Оно было полностью автоматизировано и предназначено для того, чтобы свести потери данных к минимуму. Где именно копирующий зеркальный сервер находится чисто физически, из текста не следовало, но Анита смогла выяснить, что за него отвечает компания «Ай-тек», когда-то разработавшая и по-прежнему регулярно обновлявшая это решение.

Второй метод резервного копирования был откровенно консервативен и предполагал ежедневное копирование информации на магнитные ленты. Он требовал ручного управления, благодаря которому ленты заменялись и архивировались. Кто конкретно этим занимается, из инструкций не следовало, но Анита подозревала, что это входило в обязанности внутреннего компьютерного отдела полиции. С одной стороны, оставляя более простые сведения во внутреннем пользовании, руководство экономило деньги, а с другой – компьютерный отдел не сократил штат после того, как Главное полицейское управление купило решение у «Ай-тек». Чем дольше Анита думала, тем больше уверялась в том, что работа с резервными магнитными лентами происходит в их здании, и если в цепи безопасности имеется слабое звено, то им является именно внутренний отдел. О пути через «Ай-тек», напротив, можно было забыть сразу. Они настоящие профессионалы. Хотя «Ай-тек» и является шведской компанией, программное обеспечение у них в основе своей израильское. Оно первоначально разрабатывалось для израильской службы безопасности «Моссад» и израильской обороне и только позже стало коммерческим продуктом. Анита была убеждена в том, что «Ай-тек» по-прежнему контролируют израильтяне. Она полагала, что евреи знают толк в бизнесе – это всем известно – и они никогда не позволили бы каким-то шведским компьютерщикам получать большие деньги.

Когда шли переговоры о покупке, она тщательно изучила компанию и даже написала анонимное письмо в Главное управление полиции, где указывала, что им не подобает выбирать «Ай-тек» из-за связи с сионистским государством. Разумеется, это не оказало никакого воздействия на тех, кто принимал решение, как, похоже, и остальные ее анонимные письма. Задание получила компания «Ай-тек». Правда, Анита должна была признать, что они поставили очень хорошее ПО. Стабильное, с очень эффективными поисковыми возможностями и фильтрующими функциями. Ничего удивительного, ведь они живут в окружении врагов и поэтому вынуждены поставлять качественные продукты, не то что в Швеции, где не поставляют почти ничего, кроме политкорректности и мягкотелости. По мысли Аниты, евреям это требовалось, раз они зажаты между мусульманами и прочими террористами.

Она продолжала штудировать папки, чтобы проверить, не упустила ли чего-нибудь. Ненадолго даже углубилась в перечень ошибок, чтобы посмотреть, не даст ли ей это что-нибудь. Там она нашла последнюю необходимую подсказку.

Называлась она «Ошибка 237».

Длинный комментарий под заголовком Soft write error with backup-exec[20] был написан по-английски. Анита стала читать дальше, и в самом конце длинного непонятного объяснения, полного технических терминов и сокращений, было написано: Please contact RPS computer support[21]. «Тот, кто ищет, всегда найдет», – подумала она. Это потребовало времени, но теперь она, по крайней мере, видела возможный путь. Резервные магнитные ленты, вероятно, находятся в их здании. Отсылку в файле о тех двух афганцах стерли четыре дня назад. Значит, существует возможность, что неизмененный файл, оригинал, еще имеется.

Вопрос в том, как долго хранят резервные копии? Анита знала, что их используют заново, хранить все было бы немыслимо, это означало бы колоссальные архивы резервных магнитных лент, на что, как она знала, у них там нет мощностей. Однако сроки хранения у них должны быть больше месяца, предположила она, значит, шанс, что файл с оригиналом где-то там имеется, довольно велик.

Но насколько реально ей до него добраться?

За неимением ни полномочий, ни достаточных знаний в обращении с этими машинами ей требовалась помощь. Она подумала, что знает, где ее можно получить.


Он явно удивился, когда она постучалась к нему в кабинет. Морган Ханссон был в белой рубашке, едва сходившейся на животе, и в очках с роговой оправой, у него были полудлинные, курчавые каштановые волосы и борода. Много бороды. Именно она первым делом обращала на себя внимание. Добрая половина Моргана напоминала дикорастущий куст. Далее бросались в глаза коричневые сандалии, которые он носил постоянно. Он выглядел как карикатура на фанатичного компьютерщика, каковым на самом деле и являлся. В его кабинете царил беспорядок: повсюду валялись бумаги, а полки едва вмещали стоявшие вперемешку испорченные мониторы и компьютеры. Оставшееся небольшое пространство загромождали серые кабели, кассеты для принтеров, жесткие диски и прочее списанное оборудование. Казалось, все, что портилось в здании полиции в компьютерной сфере, находило пристанище у него в кабинете. Поспешно выпустив из рук лежавшие на письменном столе кабели, Морган поздоровался с Анитой. Рука у него оказалась теплой и влажной. Наверняка от пота.

– Привет, тебе требуется какая-то помощь? – спросил он.

Анита огляделась в этой неразберихе, испытывая некоторую неловкость. Она не знала, как лучше подать ему свою проблему.

– Нет, я просто решила прогуляться.

– Сюда, вниз?

– Да, знаешь, надо немного проветрить башку. Подальше от начальства.

Он понимающе засмеялся. Она улыбнулась ему и, когда он стал очищать от коробок стул перед столом, освобождая ей место, поняла, что чуть ли не смутила его своим визитом.

– Пожалуйста, садись.

Анита покачала головой.

– Нет, спасибо, я хотела узнать, нет ли у тебя желания пообедать вместе со мной?

Мысль ненадолго выкрасть его пришла внезапно. Анита давно подозревала, что нравится ему. Во всяком случае, когда она звонила в компьютерный отдел с жалобами, перезванивал ей всегда он. При встрече он обычно кивал ей. Похоже, она не ошиблась.

Морган покраснел, его взгляд неуверенно заметался, явно не решаясь остановиться на ее глазах. В каком-то смысле он даже славный. Слишком округлый, повсюду торчат волосы, но симпатичный, как косматое домашнее животное.

– Ну, конечно, если у тебя есть время, – добавила она, продолжая улыбаться.

Он посмотрел на нее с искренним удивлением.

– Разумеется, есть.

Морган огляделся и взял со стула слишком короткую светло-бежевую куртку. Аниту заинтересовало, имеется ли у него какая-нибудь другая верхняя одежда. Она, во всяком случае, никогда не видела его ни в чем, кроме этой блеклой, чересчур спортивной куртки, немного в духе моделей Ральфа Лорена, с коричневыми кожаными отворотами. Она ему совершенно не подходила. Возможно, она сгодилась бы для игрока в гольф или стремившегося выглядеть моложаво аудитора, но никак не для мужчины, похожего на тролля.

– Здесь, в здании или в городе?

– Давай в городе, – быстро предложила она.

Уж лучше уйти отсюда, в столовой для персонала их ведь могут увидеть вместе. А этого ей не хотелось.


Они вышли на улицу Кунгсхольмсгатан. Дождь, к счастью, прекратился, из-за туч пробивалось солнце. Морган остановился в некоторой растерянности.

– Куда же мы пойдем? – спросил он.

Анита быстро перебрала в уме известные ей рестораны. Ей хотелось избежать тех, что находились поблизости от здания полиции.

– На Сант-Йорансгатан есть довольно хороший итальянский ресторанчик. Если ты не против?

– Звучит неплохо. Я обычно ем в нашей столовой.

«А еще, вероятно, в “Макдоналдсе”», – подумала она.

– Тогда небольшое разнообразие не повредит, ведь правда? – произнесла она с улыбкой, похлопала его по плечу и направилась в сторону парка Крунубергспаркен.

Он кивнул в ответ, и они побрели вверх по ведущему в парк крутому холму. Хотя трава была по-прежнему мокрой, стояла хорошая осенняя погода. Им встретилось несколько женщин с колясками. Чем дальше они уходили от здания полиции, тем легче становились их шаги. Казалось, будто они вырвались на свободу из стен оставшегося позади колосса. Беседа складывалась лучше, чем предполагала Анита. Она старалась говорить о жизни Моргана, что оказалось не так уж трудно. Она задавала вопросы, а он отвечал. К своему удивлению, она обнаружила, что он, если разобраться, довольно приятный.

Они спустились к площади Фредхемсплан, и она предложила прогуляться подальше, например, дойти до ресторана на Северной набережной озера Меларен. Он по-прежнему открыт, а она в этом году там еще не была. Морган сказал, что вообще никогда там не был и с удовольствием его опробует. Она наверняка могла бы предложить «Макдоналдс» в южном пригороде Стокгольма, и он послушно пошел бы с ней туда.

Они свернули к воде. Анита раздумывала над тем, когда следует приблизиться к истинному поводу для обеда. Подождать ли, пока они усядутся в ресторане, дождаться кофе или обратной дороги? Она боялась, что, чем дольше будет выжидать, тем труднее будет завести разговор на нужную тему естественным образом. В то же время надо дать ему понять: она обращается к нему потому, что им так приятно вместе, и поскольку доверяет ему. Пожалуй, лучше подождать до кофе.

Она замолчала, и вид у нее, видимо, был взволнованный, потому что Морган остановился и посмотрел на нее испытующе.

– Что-нибудь случилось? – спросил он. – Ты выглядишь немного расстроенной.

Она подняла взгляд и решила, что он подарил ей возможность. Если ему кажется, что она страдает, остается только продолжить эту линию.

– Я должна кое в чем сознаться.

Ее голос звучал серьезно и прямо. Совсем по-иному, чем только что. Она осталась довольна собственным тоном.

– В чем?

– Я накосячила. Основательно. Даже лучше, если ты узнаешь. Это касается компьютерной системы. На работе.

Он побледнел и явно сразу забеспокоился. Как будто его внезапно полило дождем.

– Что случилось?

Анита отвела взгляд и посмотрела на озеро. Морган отреагировал как-то слишком сильно. Если он разволновался еще до того, как она успела рассказать, как же он воспримет ее главный вопрос? Но тормозить уже поздно. Придется продолжать.

– Давай, лучше сперва поедим. Я ведь пригласила тебя пообедать не для того чтобы ты решал мои проблемы. – Она старалась говорить храбро, однако надеясь, что по ее тону чувствуется потребность в поддержке. В его поддержке. – Тогда ты сочтешь меня полной идиоткой хотя бы не на пустой желудок, – продолжила она, опустив взгляд.

– Я не считаю тебя идиоткой.

– Ты еще не слышал, что я натворила.

– Тогда расскажи.

Сделав глубокий вдох, она стыдливо отвела глаза. Сейчас ей требовалось быть слабой.

– Я собиралась помочь приятельнице найти кое-что в системе, но нажала не на ту клавишу. Файл просто исчез, и теперь я не могу его найти.

Морган засмеялся и расслабился. Он не видит никаких проблем. Ясное дело. Но она еще не дошла до сути.

– Ничего страшного, надо просто завести его обратно. После ланча я тебе помогу.

Она робко кивнула, пытаясь найти поворотный момент для вопроса, который требовалось задать. Потом отошла на несколько шагов в надежде, что слегка наигранное волнение в уединении подействует наиболее эффективно.

– Дело не только в этом…

Она почувствовала, как он двинулся за ней. Встал прямо у нее за спиной.

– А в чем же?

Она не стала оборачиваться к нему. Медленно опустила голову. Принялась рассматривать лежащий на земле окурок. Надо же, народ по-прежнему курит. «Удивительно, – подумала она. – Гитлер не курил. Он ненавидел курильщиков». Она могла это понять.

– Файл был с грифом секретности.

Она рассматривала окурок. Истоптанный, сморщенный желтый фильтр. Грязная папиросная бумага, уже начавшая растворяться от влаги и солнца. Мысль не оборачиваться, похоже, оказалась правильной: он еще не убежал. Анита решила, что обернется и попробует привлечь его к делу как можно позже. Казалось, будто чем дольше она стоит, отвернувшись, тем ближе он становится, и физически, и эмоционально, будто ее спина заставляла его не уходить.

– Успокойся. Уверяю тебя, ничего страшного не произошло, – услышала она его слова. – Если у тебя нет доступа, ты не можешь уничтожить что-либо перманентное. Файл должен где-то лежать.

Его голос стал мягче, он хочет ей помочь, она это слышала. Он слегка коснулся ее плеча. Может, пора оборачиваться и вводить его в курс дела? Она решила выждать еще немного. У нее будет только один шанс, и ей хотелось придать ситуации значимости. Превратить ее в вопрос жизни и смерти. Надо, чтобы он почувствовал, что она отдает свою жизнь ему в руки. Тогда он не сможет отказать.

– Меня уволят с работы, – робко прошептала она, глядя на окурок.

– Нет, не уволят.

Анита почувствовала, как его рука сильнее сжала плечо. Рука, говорившая: «У тебя есть я». Анита решилась, обернулась и посмотрела на него с отчаянием. Она проклинала себя за то, что не умеет плакать по заказу. Это помогло бы.

– Уволят, я зарегистрировалась от имени начальника. Я не имела права даже искать этот файл. Меня выгонят.

Морган побледнел и стоял перед ней молча. Казалось, он только сейчас осознал весь смысл сказанного ею. Слышались лишь звуки города и шелест листвы, которую колыхал над их головами легкий ветерок. Чуть поодаль загудела машина. Морган отпустил ее плечо и отступил на шаг назад. Анита почувствовала, что ситуация выходит из-под контроля. Она устремила на него взгляд, полный мольбы. Требовалось превратить все в моральную дилемму, где она стремилась помочь ближнему. А не просто хотела что-то разнюхать, поскольку узнала кое-что от «Журналистских расследований».

– Я всего лишь хотела помочь коллеге из полиции Сольны. Эве Грансеттер, ты ее знаешь?

Морган, к счастью, помотал головой, и Анита продолжила, радуясь, что запомнила имя ответственного полицейского.

– Я собиралась только помочь ей найти, с кем следует связаться в СЭПО, но случайно это стерла. Все исчезло.

Она посмотрела на него. Он, казалось, размышлял. Она чувствовала, что он выбирает: уйти от нее или остаться и слушать дальше.

Возможно, она все-таки поторопилась. Надо было сперва хорошенько пообедать и побольше сблизиться с ним, пообщаться, скажем, неделю. Впрочем, задним умом все крепки. Она снова отвела взгляд, на этот раз не стала смотреть на окурок. Сейчас не до такой ерунды. У нее есть только один шанс.

Он должен выбрать ее.

– Извини, я не хотела тебя в это втягивать, не будем больше об этом. Я понимаю. Извини.

Анита отошла от него на несколько шагов. Ей требовалось оставить ему выход. Дать шанс отказаться, просто не следуя за ней. Она уже было собралась уйти и оставить его, когда он наконец что-то произнес. Одно банальное слово. Не такое трагическое, как ей в глубине души хотелось, но его хватило.

– Подожди.

Он сделал выбор.


С опозданием на четверть часа Ванья открыла дверь в японский ресторан «Роппонги» и вошла. На самом деле ей совсем не хотелось суши, она по-прежнему ощущала легкое похмелье, и организм тянуло на жирное, но Петер предложил это заведение, а у нее не было сил придумывать альтернативный вариант.

Накануне она выпила слишком много вина. Дома у Себастиана Бергмана. Такое никогда даже не пришло бы ей в голову. Впрочем, она никогда не думала и о том, что ее отец будет задержан по подозрению в экономическом преступлении. Странный вчера был день. Перевернутый с ног на голову мир. Отец предал ее, а Себастиан раскрылся с совершенно новых сторон. Благодаря вину в сочетании с заботой она смогла ненадолго отключиться от мыслей о Вальдемаре, но сегодня, после быстрого завтрака у Себастиана, они неумолимо вернулись обратно.

Ей необходимо узнать больше.

Знать все.

Она стала перебирать всех, кого знала достаточно хорошо, чтобы они могли ей помочь. Желательно в УБЭПе. Есть ли там кто-нибудь? Да, есть. Петер Горнак. Бывший приятель-сокурсник, ее бывший парень, с которым, если Ванья правильно помнила, они расстались без обид. Она знала, что несколько лет назад он, во всяком случае, там работал. Там ли он по-прежнему? Она позвонила на коммутатор, и ее с ним соединили.

Дураком Петер не был, он, разумеется, понял, что ей надо. В последний раз они виделись много лет назад, а тут она звонит и предлагает вместе пообедать, как раз когда его отдел расследует дело ее отца. Но он все равно согласился. Выбрал ресторан, и, когда она появилась, опоздав на пятнадцать минут, сидел и ждал ее. Он встал с барного стула возле прикрепленного к стене стола, который находился под одним из больших окон, выходивших на Хантверкаргатан. Место подходило ей идеально. Столики в большом внутреннем зале располагались близко друг к другу, а ей не хотелось, чтобы кто-нибудь слышал, о чем они будут разговаривать.

– Привет, давно не виделись, – сказал он и, похоже, на секунду засомневался, обнимать ее или нет. Она облегчила ему задачу, быстро обняв его.

– Да, действительно, – подтвердила она, снимая куртку и усаживаясь на барный стул рядом с ним.

– Как у тебя дела?

– Бывало и получше.

– Понимаю…

Они замолчали. Ванья посмотрела в меню. Блюдо дня: «Тори катсу и майонез с чили». Она не знала, вызвано внезапное желание остатками алкоголя или давней болезнью, но майонез с чили сразу определил ее выбор: блюдо дня. Когда подошла официантка, Ванья заказала его и минеральную воду. Петер взял большой набор суши.

– Как мило с твоей стороны, что ты согласился со мной встретиться, – сказала Ванья, когда они покончили с заказом.

– Иначе и быть не могло, но разговаривать о расследованиях против твоего отца мы не сможем, – ответил Петер, серьезно глядя на нее.

– Да, я слышала, что было старое расследование, которое ни к чему не привело, – проговорила Ванья, словно полностью пропустив мимо ушей сказанное Петером. – Почему дело снова открыли? Что изменилось?

Петер вздохнул. Соглашаясь на встречу с ней, он в глубине души знал, что речь пойдет о его работе. Оставалось винить самого себя, но чуть-чуть он вообще-то рассказать мог, не совершая должностного преступления. Следовало только тщательно взвешивать слова.

– Старое расследование дополнилось, – произнес он и отпил глоток слабоалкогольного пива, которое заказал, пока ждал ее.

– Каким образом?

Ну вот, а чего же он ждал? Возможно, что она все-таки слегка закамуфлирует свою просьбу. Что они для начала немного поговорят о том, чем занимались со времени последней встречи, как у каждого идут дела на работе, и, возможно, коснутся некоторых старых воспоминаний. Но явно нет. Вообще-то он не удивился. Та Ванья, с которой он когда-то жил, никогда не сдавалась, пока не разузнает все. Кроме того, она нетерпелива.

– Ну, ты ведь можешь сказать, каким образом оно дополнилось, – наседала она. – Если его арестуют и привлекут к судебной ответственности, я все равно прочитаю предварительное расследование.

Петер опять вздохнул. Пока подошедшая официантка ставила на стол бутылку воды и стакан, он наблюдал за Ваньей. Разумеется, она отчасти права. В том, что Вальдемара арестуют и привлекут к судебной ответственности, он ничуть не сомневался. Он решил разбираться с проблемами по мере поступления. Думать, прежде чем говорить. Тогда все обойдется.

– К нам пришла женщина и передала целый пакет материалов о твоем отце, – медленно проговорил он. – Старое полицейское расследование, дополненное новыми данными, в том числе, о причастности к запутанной истории «Дактеа», – продолжил он, прежде чем она успела спросить, что находилось в пакете.

– Как она раздобыла старое полицейское расследование? – спросила Ванья, наливая себе воду.

– Мы не знаем. – Петер пожал плечами, чтобы подчеркнуть сказанное. – Женщина сообщила, что в этом был замешан Тролле Херманссон.

Ванья вздрогнула так, что часть воды угодила на стол.

– Ты знаешь, кто это? – увидев реакцию Ваньи, спросил Петер.

– Да, бывший полицейский.

– Он явно умер, – добавил Петер.

– Знаю, я нашла его в багажнике одной машины.

Ванья встала и взяла несколько салфеток из подставки на барной стойке. Это не укладывалось у нее в голове. Тролле Херманссон, бывший полицейский, с которым она никогда не встречалась и о котором никогда раньше не слышала, всего за несколько месяцев дважды возникал в непосредственной близости от нее. Какое отношение он имеет к Вальдемару?

– Этот Херманссон участвовал в расследовании дела отца? – поинтересовалась она, вытирая стол.

– В первый раз?

– Да.

– Насколько мне известно, нет, но она, женщина, принесшая материалы, сказала, что Тролле Херманссон участвовал в добывании того, что мы сейчас получили.

Ванья почти не слышала слов Петера. По правде говоря, она не питала на этот обед особых надежд. Не думала, что Петер сможет или захочет ей сколько-нибудь серьезно помочь.

Но вдруг опять возник Тролле Херманссон, причем вместе с незнакомой женщиной, которая явно полна решимости засадить отца за решетку. Теперь придется распутывать этот клубок. Херманссон мертв, значит, надо приниматься с другого конца.

– Вам известно, кто она такая? – спросила Ванья. – Женщина, которая приходила, – уточнила она.

– Нет, но мы ее и не искали. Расследование обстоятельств смерти Херманссона закончено.

– Как ее звали? – Ванья наклонилась вперед, словно боясь пропустить хоть слог из фамилии.

На этот раз Петер вздохнул громко. Тут не требовалось даже думать. Дать Ванье имя – совершенно немыслимо. Назвать имя человека, предоставившего сведения, родственнице подозреваемого – это противоречит всем существующим правилам. Даже если родственница служит в полиции и, он не мог не признать, по-прежнему очень привлекательна.

– Брось, Ванья, – выдавил он. – Ты же знаешь, что я не могу этого сказать.

Ванья кивнула. Конечно, она знала. Впрочем, знала она и то, что не намерена покидать ресторан без имени. Она быстро перебрала в голове наиболее реальные возможности его заполучить. Отбросила лежащие на поверхности – она ведь даже не знала, свободен ли он или у него есть девушка, – и решила взывать к полицейскому Петеру Горнаку, пытаясь превратить это в общее дело.

– Я знаю, что отец задержан не по ошибке, – начала она, глядя на Петера с максимальной искренностью. – Я, возможно, постараюсь обеспечить его хорошим адвокатом, но больше ничем помогать ему я не намерена.

Она наклонилась вперед, оглядела зал, словно желая убедиться в том, что никто не слушает, и понизила голос. Петеру пришлось тоже наклониться, чтобы слышать, что она говорит.

– Я нашла мертвого Тролле в машине, убитого человеком, который совершал убийства по приказу Эдварда Хинде, а тот, в свою очередь, сбежал из «Лёвхаги»[22], похитил меня и угрожал убить.

Горнак лишь кивнул. Он, естественно, знал кое-что из того, что она рассказывала, но не все, и, конечно, не мог не проявить любопытства. Во всех отделениях полиции по-прежнему ходили толки о побеге и смерти Эдварда Хинде.

– Если Тролле участвовал в проверке отца, – продолжала Ванья, – то, возможно, все взаимосвязано. Для случайности многовато совпадений: вышедший на пенсию старый полицейский дважды возникал в расследованиях, где общей точкой соприкосновения являюсь я. Ты не находишь?

– Да…

– Я только проверю ее, обещаю.

Она смотрела на Петера самыми большими и честными глазами, какие только была способна изобразить. На мгновение ей вспомнился Кот в сапогах из серии мультфильмов про Шрека, и, поняв, что нельзя заходить слишком далеко, она перевела взгляд в сторону, словно желая проверить, не заинтересовался ли кто-либо их разговором.

– Я даже близко не подойду к ней, не буду с ней разговаривать, а если я что-нибудь обнаружу, то передам тебе, чтобы ты смог решать, стоит ли разрабатывать это дальше.

Петер откинулся на спинку стула. Принялся обдумывать услышанное, она это видела. Он думает не над тем, как сформулировать отказ, нет, он сомневается. Перебирает уязвимые моменты. Пытается отыскать то, что может создать ему проблемы. Не найдет. Он у нее на крючке. Она это знала.

– Если убийства женщин этим летом и Хинде каким-то образом связаны с моим отцом, тебе ведь, наверное, тоже захочется об этом узнать? – добавила она, чтобы уничтожить последние остатки, возможно, оставшихся у него сомнений.

– Эллинор, – тихо произнес Петер. – Ее зовут Эллинор Бергквист.

– Спасибо.

Ванья легонько прикоснулась к его руке. Официантка принесла еду, и пока Ванья жадно макала цыпленка во фритюре в майонез с чили и расспрашивала, как у него дела, у Петера Горнака возникло ощущение, что остаток обеда он проведет в некотором волнении из-за того, что сказал слишком много.


Огромный ротвейлер хотел идти дальше. Двигаться. Он сидел возле расположившегося на скамейке мужчины, просительно глядя на него карими глазами. Чарльз ощущал призывный взгляд пса, прекрасно сознавая, что прогулка отнюдь не оправдала ожиданий. Он надеялся, что, пока пройдется с собакой по десятикилометровой беговой дорожке в близлежащем лесном массиве, сумеет разобраться в событиях последних часов, но не получилось. Воздух был холодным и прозрачным, даже тем лиственным деревьям, которые дольше всех сопротивлялись осени, пришлось сдаться и сменить зеленую окраску. На дорожке, кроме них с собакой, никого не было. Идеальные обстоятельства для того, чтобы разобраться в мыслях, вызванных ранним телефонным звонком, но казалось, будто каждый раз, когда он ставил ногу на землю, начатые размышления обнулялись. Он ни за что не мог ухватиться. Все расплывалось.

Это было необычно. Даже немного пугающе. Он всегда умел на бегу перерабатывать имеющуюся информацию и быстро принимать решения. По роду своей профессии он не всегда мог полагаться на возможность сесть и сопоставить варианты – часто ему это удавалось, но не всегда. Полученное им образование было нацелено на способность мыслить быстро, когда того требовала ситуация. Правда, в тех случаях почти всегда примешивался повышенный уровень адреналина. Тело и мозг работали на полную мощность. А звонок Александра Сёдерлинга вызвал, скорее, ощущение подавленности. Усталость из-за того, что событиям, на которых он уже поставил точку и успокоился, не дали спокойно уйти в историю.

Всего через километр он уселся на одну из скамеек возле маленького озера.

Что им известно, что они могут узнать, чего им никогда не вычислить?

Они связали сгоревшую машину с трупами на горе. Это неудачно, но не более того. А что было до? Те два мужчины. Или, точнее, те четверо. От него требовалось просто наблюдать. Учиться у лучших – жестоких и неколебимых. Но времена требуют жестокости.

Он испытал это на себе.

«Когда думаешь, что им больше не выдержать, продолжай еще двадцать секунд, потом еще десять», – говорили неколебимые.

Снова и снова.

А в промежутках вопросы.

Где? Когда? Кто еще?

Снова и снова.

Где? Когда? Кто еще?

Ошибки там. Ошибка позже. Когда он думал, что сможет получить помощь, надеялся, что тот, кто всегда находился рядом, еще раз проявит лояльность и надежность.

Предательство.

Трудное решение.

Патриция Велтон. Он помнил, как ждал ее. Несколькими часами позже. В какой ярости она была, когда наконец появилась. Как она кричала ему о некачественной информации, спрашивала, как, черт возьми, ожидается, что она будет выполнять свою работу, если сведения о цели не соответствуют действительности? Он не понимал, о чем она говорит. Она объяснила. Это он помнил, дальше хуже. Он ударил ее. Быстро и сильно. Она оказалась совершенно не подготовлена, а он был очень хорошо натренирован на атаки такого типа, поэтому она упала. Без сознания. Затем – в машину, к ущелью, посадить ее на водительское место и направить машину с дороги. Последовать за ней, опустошить бензобак и поджечь.

Досадная авария. Вплоть до настоящего момента.

Может, поэтому ему так трудно сосредоточиться? Из-за того, что беспокойство смешивалось с воспоминаниями о вытесняемом горе? Потому что авария превратилась в убийство. Он убил Патрицию Велтон, а те, на кого она работала, не славятся умением забывать и прощать. Пока нет ничего определенного. Пока это лишь предположения в вечерней газете, но он знал, что за ним приглядывают. Стоит предположениям получить официальное подтверждение, и за ним начнут охотиться, в этом он не сомневался. Пожалуй, лучше подготовиться. Есть люди, способные его защитить. Он имеет доступ к лучшему, чем можно обладать, если хочешь убедить могущественных женщин и мужчин прийти тебе на помощь.

К информации.

Он встал со скамейки. Пес вскочил на ноги, едва Чарльз приготовился покинуть скамейку. Но прогулка закончилась. Он, правда, думал, что высказанная Александру Сёдерлингу угроза возымела эффект, но пришла пора удостовериться. Пора действовать, блюсти свои интересы. Он слишком многим пожертвовал в те месяцы почти десять лет назад. Если его тогдашние действия будут иметь последствия сейчас, то он, по крайней мере, позаботится, чтобы погорел не только он.


Рейс SK071 приземлился в 20.35 с десятиминутным опозданием. Спустя еще пятнадцать минут Торкель, Урсула, Билли и Йеннифер стояли возле багажной ленты и ждали. Они молчали, в самолете по пути из Эстерсунда они тоже почти не разговаривали. Хотя никто не произносил этого вслух, все были разочарованы непродуктивной поездкой на турбазу. Им удалось установить личности двоих голландцев и связать смерть Патриции Велтон/Лиз Макгордон с жертвами на горе, и на том все. Они по-прежнему не имели представления, что за семью обнаружили в могиле, и не знали настоящего имени Патриции Велтон/Лиз Макгордон.

Все их надежды были связаны с обнаруженным Урсулой в багаже голландцев фотоаппаратом, но с ним они пока никуда не продвинулись. Получив аппарат от Урсулы, Билли быстро выяснил, что у него нет подходящего шнура или зарядного устройства и поэтому зарядить аккумулятор не получится. Когда Билли открыл отсек карты памяти, его ждала новая неудача. Хотя аппарат лежал обернутым в полиэтилен, воздух и, возможно, влага туда все-таки проникли. Металлические части карты памяти окислились и прилипли к стенкам отсека. Не имея в своем распоряжении инструментов, Билли не решился попробовать отцепить карту, поэтому теперь аппарат лежал у него в рюкзаке в том же состоянии, как его обнаружили.

– Привет, добро пожаловать домой!

Билли обернулся и успел мельком увидеть Мю, прежде чем та привстала на цыпочки и поцеловала его. Положила ладони ему на щеки, прижалась к нему всем телом и, похоже, намеревалась застыть так навсегда. Спустя, как ему показалось, целую минуту, Билли прервал приветственный поцелуй, отступив на маленький шаг назад, смущенный таким эмоциональным приемом.

– Ты еще не знакома с моими коллегами, – сказал он и повернулся к остальным, улыбавшимся ему в точности так, как он и предполагал.

Он представил коллег, и те по очереди стали здороваться с Мю, которая каждый раз, как пожимала кому-либо руку, делала маленький реверанс, слегка сгибая колени. Такого Билли еще не видел – правда, он раньше ни разу не видел, чтобы она здоровалась с кем-то незнакомым. Выглядело это довольно мило, хотя в том, что взрослая женщина делает реверанс, было нечто странноватое, возможно, потому что ему очень редко доводилось такое видеть. Когда Йеннифер пожала Мю руку и представилась, та с улыбкой сказала:

– Вот как, а я думала, что ты Ванья.

– Нет, ей пришлось уехать домой немного раньше, – объяснила Йеннифер.

Мю кивнула и, покончив со знакомством, взяла Билли под руку и заговорила с остальными так, будто она его вторая половина. Это было по-настоящему приятно. Он обрадовался ей и понял, что скучал по ней. Если он начинает по ней скучать всего через несколько дней, не означает ли это, что ему хочется встречаться с ней чаще? Постоянно? Может, съехаться вместе не такая уж глупая идея?

Появился багаж, все взяли свои вещи и двинулись к выходу.

– Где ты живешь? – спросила Мю у Йеннифер, когда они приблизились к дверям.

– В Соллентуне.

– Мы поедем мимо, хочешь, мы тебя подвезем?

– Да, спасибо.

Билли и Йеннифер помахали на прощание Торкелю и Урсуле и удалились вместе с Мю.

– Возьмем одно такси на двоих? – спросила Урсула, отцепляя от чемодана клейкую ленту с данными аэропорта. Она чувствовала, что может пригласить Торкеля поехать вместе. Ей выходить первой, и он не удивится, не услышав предложения зайти. В его мире она замужняя женщина. В его мире в квартире ее ждет супруг. Урсула поймала себя на мысли, что хочет оказаться в его мире.

– У меня машина на долгосрочной парковке, – ответил Торкель, показывая куда-то в сторону больших окон. – Я собирался поехать домой к Ивонн навестить девочек, а то бы я мог тебя подвезти.

– Ничего страшного, я возьму такси.

– Увидимся завтра.

– Да.

Торкель направился к автобусу, чтобы доехать до долгосрочной парковки. Урсула осталась стоять, глядя ему вслед. «Вот идет разочарованный мужчина», – подумала она. Несмотря на проведенное вместе на турбазе время, ничего не произошло. Они не только не занимались сексом, но даже не вели долгих разговоров и не ходили вместе гулять. Не считая того короткого завтрака, они ни разу не общались за пределами работы. Она поняла, что, наверное, настолько отталкивать его не нужно, и пообещала себе завтра, когда они встретятся в офисе, вести себя более приветливо. Затем она взяла чемодан и пошла к очереди на такси.


Минут через сорок пять Урсула вышла из такси, взяла чемодан и набрала код домофона. Она открыла почтовый ящик, на котором маленькая табличка по-прежнему возвещала, что он принадлежит М. У. и Б. Андерссон. Подумала, что надо ее заменить. Ей пришло в голову, что на следующей табличке, возможно, будет значиться: «У. Линдгрен», но углубляться в эту мысль она не стала. Предпринимать что-либо по поводу таблички на почтовом ящике сегодня вечером она в любом случае не собиралась. Квартира показалась более пустой, чем ей помнилось. Урсула поставила чемодан в прихожей и прошла внутрь. Все выглядело в точности, как она оставила. Так, естественно, бывало каждый раз, когда она возвращалась домой после выезда Микке, но после нескольких дней отсутствия стало еще очевиднее, что она живет одна. Что она одинока. Воздух в квартире казался спертым, и Урсула прошла в гостиную и открыла окно. Затем она вернулась в прихожую, разулась и сняла куртку. Ботинки оставила на полу, а куртку кинула на обитую красным вельветом банкетку. Зайдя на кухню, Урсула открыла холодильник. В самолете им подали кофе с маленьким бутербродом, но ей все равно хотелось есть, в чем холодильник, к сожалению, помочь не мог. Там лежали сыр и тюбик тресковой икры, но, бросив взгляд на стол, она обнаружила, что хлеба у нее нет. Она достала с дверцы холодильника йогурт, просроченный на три дня. Молоко – та же история. Сунула нос в оба пакета – вроде нормально, но аппетит поубавился. Весьма печально: ее холодильник наглядно иллюстрирует жизнь только что разведенной женщины. Впрочем, она предположила, что так он выглядел бы всегда, если бы Микке не покупал своевременно еду. Ходить в магазин и следить за тем, чтобы Бэллу было чем покормить, входило в его обязанности. Тоже.

Урсула закрыла дверцу холодильника, взяла почту, села на диван и принялась вскрывать конверты. Ничего интересного или такого, что подняло бы ей настроение. Телевизор? Можно посмотреть новости, но не хотелось. Она достала телефон и повертела его в руках. Позвонить? В принципе ничего странного. Сообщить дочери, что вернулась домой. Раньше она ей по такому поводу никогда не звонила, но решила, что с этой минуты станет одной из тех матерей, кто звонит. После встречи в Уппсале они разговаривали дважды. Оба раза придерживались проторенной дорожки и говорили о таких обыденных вещах, как учеба и работа, успешно избегая касаться произошедшего на вокзале. Тем не менее та размолвка давала о себе знать. Словно дополнительный кирпич в уже и без того высокой стене, выросшей между ними с годами. Урсула понимала, что только она сама может сделать эту стену ниже.

Бэлла ответила после третьего гудка.

– Привет, это я, – сказала Урсула, почувствовав, что непроизвольно выпрямилась на диване. – Я помешала?

– Немного, мы тут отдыхаем с несколькими друзьями.

Урсула услышала на заднем плане звуки, явно доносившиеся из кафе или какого-то другого общественного места. Музыка, смех, жизнь.

– Я хотела только сказать, что я уже дома.

– А ты уезжала?

Урсула поспешно убедила себя не расстраиваться. Откуда Бэлла может знать, где она была? Если ей хотелось, чтобы дочь знала, надо было позвонить и рассказать. Она решила, что в дальнейшем будет следить за этим тоже.

– Да, в Йемтланд.

– По поводу того массового захоронения?

– Да.

– Как все прошло?

– Мы еще не закончили, переместили расследование в Стокгольм.

Они немного помолчали.

– Ты что-нибудь хотела? – через несколько секунд спросила Бэлла.

Урсула ответила не сразу. Что она, собственно, хотела? Она хотела сказать, какая пустота ждала ее дома, хотела получить приглашение в Уппсалу, спросить, не поехать ли им куда-нибудь вместе, скажем, через месяц. Куда-нибудь, где тепло и солнечно. Сбежать от этого мерзкого ноября. Только вдвоем. Вот что ей хотелось сказать.

– Нет, у тебя все в порядке? – спросила она вместо этого.

– Да, приходится много заниматься, а так все нормально.

Был ли это намек на то, что у нее нет времени ни встретиться в Уппсале, ни навестить разведенную мать в Стокгольме, или же Урсула все неверно истолковала, и ей просто отчитались в том, как идут дела?

– Нет, ничего особенного я не хотела, просто решила позвонить.

– О’кей, может, поговорим на выходных?

– Да, конечно. Возвращайся к друзьям.

– О’кей, созвонимся.

– Обязательно.

Бэлла уже положила трубку. Урсула осталась сидеть с телефоном в руке. Одной в квартире ей сегодня не успокоиться. Она встала, вышла обратно в прихожую и снова оделась. Идея, конечно, не лучшая, но он – хотя бы кто-то, а ей сейчас кто-нибудь необходим.


Она провела рукой по волосам, нервно одернула куртку и нажала на дверной звонок.

– Кто там? – послышалось через несколько секунд из-за закрытой двери.

– Это я. Урсула.

Она услышала, как повернули замок.

– Привет, это ты? – открыв дверь, произнес он.

– Не хочешь пойти поужинать?

Он посмотрел на наручные часы.

– Уже четверть двенадцатого.

– Будет поздний ужин.

Он смотрел на нее, явно не понимая, чего она хочет. Для ужина, конечно, поздно. Она просто ищет его общества? Но раньше она довольно четко дала понять, что ее это не интересовало. Она видела, что он действительно не ожидал ее появления, но она пришла, и он, похоже, откровенно обрадовался этому.

– Я просто немного удивлен, что ты здесь, – сказал он, подтверждая ее мысли.

– Понимаю. Я тоже немного удивлена, что я здесь, – честно ответила она.

– Хочешь куда-нибудь пойти или мне что-нибудь организовать?

– Организуй что-нибудь, – сказала она и вошла в квартиру. Бросив на нее последний, почти воодушевленный взгляд, Себастиан закрыл за ней дверь.


Они пришли рано утром. Делегацию молчаливых мужчин, которые по праву возраста вошли в их прихожую и жизнь, возглавлял старый Мемель. Мехран знал всех пятерых, что стояли перед ним, разглядывая их с матерью. Шибека пребывала почти в шоке, но Мемель полностью сосредоточился на Мехране, строгий и неколебимый. Не осталось и следа от задорной, почти молодой улыбки, которая обычно так нравилась Мехрану в этом пожилом мужчине. Она делала его обаятельным и дружелюбным. Теперь же вид у него был суровый и недовольный, будто он рассматривал нечто дурно пахнувшее.

– Нам надо с вами поговорить, – сказал он. – У вас есть время?

По сути, это был не вопрос, отрицательный ответ исключался. Мехрану было совершенно ясно, что произошло. Им наябедничала Мелика. По всей видимости, сразу после того, как вчера покинула их. Мехрана это невероятно рассердило. Мало того что Мелика, похоже, что-то скрывает, она еще решила создать неприятности другим.

– Разумеется, – любезно ответил Мехран и почтительно предложил Мемелю пройти в гостиную, где сидел и смотрел телевизор Эйер.

Мехран быстро выключил телевизор и попросил Эйера, все еще сидевшего в пижаме, уйти к себе в комнату. Эйер вскочил, его прежнюю утреннюю усталость как ветром сдуло, когда он, вытаращив на мужчин глаза, отправился к себе. Тем не менее ему хватило ума, проходя мимо них, почтительно поклониться каждому, что обрадовало Мехрана. Было приятно видеть, что брат при необходимости умеет себя вести. Он обратился к Шибеке, которая по-прежнему стояла в прихожей, и попросил ее подать гостям какое-нибудь угощение, но Мемель поблагодарил и отказался. Они здесь не для того, чтобы есть и пить.

Мужчины расселись на диване. Мемель опустился в кресло перед остальными, чтобы говорить от имени группы. Мехран сел напротив них и стал ждать Шибеку. Несмотря на нервный трепет в желудке, он испытывал удовлетворение. Теперь Мемель обращается к нему, от имени семьи говорить будет он. Раньше, когда взрослые обсуждали важные вещи, ему так же, как брату, приходилось уходить к себе в комнату. Он выпрямился, чтобы показать, что вполне соответствует задаче.

Шибека пришла и села рядом с ним. Она обстоятельно повязала голову шалью, и черная ткань подчеркивала бледность ее лица. Мехран подумал, что она давно не проявляла такой тщательности. Она так же, как и он, понимает серьезность ситуации.

Ненадолго воцарилась тишина. Мемель, прежде чем заговорить, оглядел всех.

– Нам стало известно, чем занимается Шибека. Мы хотим с вами об этом поговорить. Дать вам шанс рассказать.

Мехран увидел, как мать опустила взгляд к полу. Отвечать должен он. Поначалу его слегка разочаровал собственный голос. Показалось, что его голос звучит не настолько по-взрослому, как ему хотелось.

– Мы только пытаемся узнать, что произошло с моим отцом и Саидом, – сказал он.

– Мы это понимаем, – чуть погодя, ответил Мемель. – Но мы волнуемся. К нам приходят люди и интересуются, до конца ли твоя мать понимает, чем она занимается.

– Мне жаль, что это влияет на других. Но причин для волнения нет. Мы знаем, что делаем.

Мемель слегка вздохнул. Ответы ему не понравились. Неужели парень думает так легко отделаться? Он подался вперед.

– Мехран, тут ошивается какой-то шведский мужчина. Он женат, холост? С какими женщинами он встречается? Что ему надо?

– Он лишь хочет узнать, что произошло. Он журналист. Я участвую во всех встречах с ним.

– Это действительно так? Мы слышали другое.

Мемель посмотрел на обоих ледяным взглядом. Шибека выпрямилась. Поджала губы – верный признак, что она начинает сердиться. Мехран видел, что она борется с собой, чтобы сохранять спокойствие. Он кивнул ей и вновь обратился к Мемелю и мужчинам на диване. Его голос теперь звучал тверже. Казалось, он с каждым новым словом, с каждым предложением все больше привыкает к своей новой роли.

– Моя мать глубоко уважает меня и отца. Она никогда не сделала бы ничего, не сообщив мне. Если вам следует сердиться на кого-то, то на меня.

Настала тишина. Он видел, что Мемель по-прежнему сомневается.

– Мехран, мне это все равно не нравится. Это не наш подход, и тебе это известно.

– А в чем заключается наш подход? – язвительно донеслось от Шибеки. Фонтан эмоций, который она пыталась подавить, вырвался наружу. – Сидеть тихо? Ничего не делать? Просто молчать?

Мемель раздраженно повернулся к ней.

– Уж тебе-то незачем задавать такой вопрос, ответ тебе известен!

Мехран чувствовал, как ситуация ускользает у него из рук. Если он что и знал, так то, что нельзя бросать Мемелю вызов. Он не из тех, кого хочется иметь в качестве противника. Мехран понял, что требуется показать свое место в семье и восстановить порядок. Он повернулся к матери и холодно процедил:

– Замолчи. Ты должна сидеть молча.

На секунду ему показалось, что Шибека сейчас взорвется. В ее глазах сверкал черный огонь, и она уже была готова наброситься на него. Но ей удалось овладеть собой. Она выдохнула, опустила взгляд и вся съежилась. Мехрану было приятно и ненавистно ощущение, которое он испытал, когда она подчинилась ему. Он повернулся к Мемелю, стараясь принять самый извиняющийся вид, на какой был способен.

– Мама не имеет в виду ничего плохого. Она просто в горе. Ей тяжело дались эти годы. Я прошу прощения.

Мемель, явно посомневавшись, все-таки, похоже, принял извинения.

– Эти годы были тяжелыми для многих. Но мы должны держаться вместе. Совершать правильные поступки. Вот что мы имеем в виду. Ты понимаешь, Мехран?

Мехран честно кивнул.

– Понимаю.

– Если действительно понимаешь, то немедленно прекратите это. Мелика не хочет, чтобы ее втягивали, и никто из нас тоже. Нельзя думать только о себе, вы должны думать обо всех нас.

С этими словами он поднялся с кресла. Остальные мужчины тоже встали, словно по сигналу. Мемель подошел к нему и глубоко заглянул в глаза. В его взгляде присутствовала нежность и вместе с тем предупреждение.

– Мехран, ты сын своего отца, в этом я сегодня убедился. Докажи мне это. Поступи правильно.

Он почти по-товарищески похлопал Мехрана по плечу.

– Обещаю, Мемель. Ты не разочаруешься.

Мемель улыбнулся ему.

– Хорошо. Тогда не будем больше об этом говорить. Спасибо, что уделили нам время.

Они удалились столь же быстро, как появились. Никто из них даже не взглянул на Шибеку, сидевшую на табуретке в гостиной, по-прежнему устремив взгляд в пол. Как будто ее больше не существовало.

Но Мехран существовал. Он положил руку ей на плечо.

– Все будет хорошо, мама. В конечном счете.

Правда, он уже не знал, верит ли в это сам.


Леннарт собирался весь день работать из дома. Ему требовалось побыть в покое, собраться с мыслями и зализать раны. Материал, на который он возлагал большие надежды, начинал разваливаться. Линде Андерссон не удалось ничего добиться от жены Саида. Напротив, все получилось катастрофически плохо, их обоих попросили покинуть квартиру всего через несколько секунд после того, как Мелика удалилась, хлопнув дверью. Когда он уходил, Шибека даже избегала встречаться с ним взглядом.

Всему виной, вероятно, сын, парень с мрачным взглядом. Он, казалось, вовсе не разделял энтузиазма матери по поводу помощи «Журналистских расследований» в поисках правды. Возможно, дело было в их обычаях. Видимо, он почувствовал угрозу в том, что его мать действовала самостоятельно. А может, не хотел бередить старые раны и оплакивал отца по-своему. Независимо от причины, для Леннарта это стало катастрофой. Без содействия жен и семей исчезнувших у него не имелось даже начала для репортажа. Но сдаваться было крайне неприятно. Он пытался подбодрить себя. Ничего страшного. Ведь он лишается материала не в первый раз. Идеи в редакции появляются и исчезают. Лишь немногие из них проходят весь путь до конечной цели – что правда, то правда. Могло быть значительно хуже, он мог бы потратить на этот материал месяцы, а под конец оказалось бы, что вся работа насмарку. Он ведь это прекрасно знает. В действительности так и бывает – когда копаешь, иногда ничего не находишь или находишь недостаточно. Для хорошей телепередачи.

Однако бросать материал Леннарту было трудно. Всегда. Это качество, собственно говоря, являлось большим плюсом в его профессии. Упорство помогало. Но и изнуряло его. Он обладал профессиональной гордостью. Ему не хотелось простоты. Он искал, искал до тех пор, пока что-нибудь не находил. А рассказ Шибеки его зацепил. Там присутствовали все ингредиенты для идеального репортажа: исчезнувший муж и привлекательная жена, которая, несмотря на прошедшие годы, не сдается, а также следы, ведущие в сторону службы безопасности. Он долго искал подобной горячей новости. История, в виде исключения не связанная с деньгами или махинациями политиков, казалось, развязывала ему руки. Она напомнила ему, зачем он когда-то избрал профессию журналиста – ведь не только для того, чтобы раскрывать, как обогащаются важные шишки или как жадные директора уклоняются от уплаты налогов и жульничают.

Передавая такие истории, он слышал не собственный голос. Голос момента. Сегодняшнего времени.

История Шибеки подходила ему больше, поскольку он хотел рассказывать о людских судьбах. Ему ничего так не хотелось, как взяться за людей и заставить их проснуться. Расшевелить их. Смотрите, такое происходит в сегодняшней Швеции! Мы обходимся с людьми не одинаково. Друзья иногда подкалывали его, называя последним идеалистом, который по-прежнему думает, что мир можно изменить, вооружившись камерой.

Ему необходимо снова встретиться с Шибекой. Только вдвоем. Это единственный шанс. Он несколько раз звонил на мобильный номер, который она ему дала, но она не отвечала. Он решил пойти прогуляться и проветрить голову. Возможно, позвонить приятелям и договориться о планах в преддверии воскресного матча. Команда «Хаммарбю» встречалась с «Браге»[23]. Леннарт медленно надел куртку и направился к двери. Зазвонил телефон. На дисплее: Шибека. Он так торопился ответить, что чуть не выронил телефон, и едва слышал, что она говорит.

Когда он наконец все-таки понял, что она сказала, он осознал масштаб катастрофы. Он пытался уговорить ее. Заставить понять, что он может ей помочь. Что она узнает. Что он с первого раза не сдается.

Не помогло.

Она сдалась.

Все кончено.


Мехран сидел на кухне и прислушивался к телефонному разговору в прихожей. Не то чтобы он не доверял ей. Но ему хотелось убедиться, что она выполнила свое обещание, что теперь с этим покончено. Он испытывал странное ощущение от того, что подслушивает ее, но если ей было неприятно, то она это хорошо скрывала. На протяжении всего разговора ее голос звучал решительно, и она ни на йоту не уступила, хотя он почти слышал, как швед на другом конце упрашивал и под конец прямо-таки умолял. Он ничего не добился. Она свела разговор к минимуму. Это не подлежит дальнейшему обсуждению. Только когда она положила трубку и тяжело опустилась на маленький стул возле телефона, Мехрану показалось, что он понял. Увидел ее душу. Как умерла мечта и как часть ее жизни закончилась. Он подошел к ней. Проявил максимальную мягкость, на какую был способен. Он гордился ею, хотя она, наверное, не понимала этого.

– Он огорчился, – не глядя на него, произнесла она, когда он вышел в прихожую.

– Ты тоже, ведь так, мама?

Она печально кивнула.

– Я не должна тебе лгать. Я пообещала. Я так долго боролась за это…

Мехран сел рядом с ней. Он чувствовал ее боль и хотел показать, что страдает вместе с ней. Она никогда не хотела сознательно обидеть его или кого-нибудь другого. Просто обстоятельства сложились неправильно, без злого умысла, и в результате они пришли к этому.

– Это было необходимо. Ты ведь понимаешь?

Он взял ее за руку. Хотел показать, что теперь все хорошо.

– На самом деле нет, Мехран. Я не совсем понимаю, почему это неправильно. Таким, как мы с тобой, нужен человек вроде Леннарта, готовый бороться за нас. Иначе нас никто не будет слушать.

– Но если мы продолжим, мы останемся в полном одиночестве. Так нельзя. Мы этого не хотим.

– Мы и так одни, Мехран. Кто, ты думаешь, нам поможет? Мемель?

Она почти выкрикнула это имя и резко встала. Будто рвалась прочь от оцепенения, от горя и разочарования. Казалось, подействовало. Теперь она выглядела сильнее. Она повернулась к сыну и протянула ему мобильный телефон.

– Зачем он мне? – спросил тот.

– Не знаю. Оставь себе, отдай Эйеру, мне он больше не нужен.

Мехран осторожно принял телефон. Он показался ему тяжелым. Гораздо тяжелее, чем был. Полный разбитых мечтаний и растоптанных надежд.

– Пообещай мне одно, Мехран, – серьезно сказала Шибека. – Слушай не только всех остальных. Слушай самого себя. Возможно, я зашла слишком далеко. Но прислушивайся к собственному голосу тоже.

Она прошла к себе в комнату и закрыла дверь.

Ей удалось оставить горе и разочарование.

Они остались у него.


В Швеции имелось двадцать три Эллинор Бергквист. Три из них проживали в Стокгольме. Ванья записала данные всех, но собиралась сосредоточиться на троих, живущих в столице. Имена одинаковые, женщины разные.

Двадцать две из них проживают жизнь совершенно отдельно от Ваньи. Возможно, случаю будет угодно, чтобы их пути когда-нибудь в дальнейшем пересеклись, но, скорее всего, нет. Одна из них, напротив, активно способствовала помещению ее отца в следственный изолятор и, возможно, даже причастна к смерти Тролле Херманссона.

Ванья откинулась на спинку дивана, слушая, как в соседней комнате зажужжал принтер. Проблема заключалась в том, что она не могла разыскивать какую-нибудь Эллинор из списка. Не потому, что дала слово Петеру Горману, просто это было бы крайне безрассудно. Пытаться воздействовать на человека, предоставившего сведения в расследовании дела ее отца. Тогда ее точно не направят на учебу в ФБР. Но ей требовалось узнать больше.

Она на минуту задумалась, не позвонить ли Билли, но, во-первых, он, вероятно, по-прежнему находится в горах, а во-вторых, их отношения еще не настолько восстановились, чтобы она могла просить его проводить для нее частные изыскания. Кроме того, если это выйдет наружу, то создаст проблемы для них обоих. Билли окажется в жутком положении и все равно все пострадают. Но ей требуется помощь.

Себастиан.

Как странно. Его имя всплыло первым. Раньше, когда ей требовалась помощь, она всегда сразу думала о Вальдемаре. В некоторых случаях о Билли. А теперь – о Себастиане.

Несколько месяцев назад она еще не рассматривала его в такой роли. Себастиан Бергман ничего не делает, если сам не извлекает выгоду – это было всем известно. Однако после событий последних суток она чувствовала, что он, возможно, сделает исключение и окажет ей услугу. Просто в порядке любезности, без собственного выигрыша. Стоило попробовать. К тому же он работает в Госкомиссии на свободной основе, обладает очень растяжимой совестью и без проблем сумеет выдумать какую-нибудь историю, если его поймают.

Хотя, что она, собственно, от него хочет? Чтобы он разыскал этих женщин и спросил, не помогли ли они посадить Вальдемара Литнера в тюрьму за экономическое преступление? Все, кроме одной, не поймут, о чем он говорит, а та, которая поймет, солжет. Неужели Эллинор Бергквист ни к чему не приведет? Неужели ее единственная зацепка окажется тупиком?

Стоит ли вообще пытаться? Вальдемар виновен, в этом она уверена.

Его слова во время их короткого свидания.

Интонации.

Взгляды.

Да, ему самое место в следственном изоляторе. Имеет ли какое-нибудь значение, как он туда попал? Кто обеспечил коллег в Управлении по борьбе с экономическими преступлениями информацией и почему? Она отправляется в США, прочь от всего. Может, просто бросить эту затею?

Ванья встала с дивана и пошла в спальню, к принтеру, взяла бумаги и, перелистывая их, направилась обратно в гостиную.

Двадцать три имени и адреса.

Один из них нужный.

Ванья пошла к журнальному столику и телефону. Когда ей оставалось пройти несколько шагов, телефон зазвонил.

– Ванья, – ответила она, не глядя, кто ей звонит.

– Привет, это Харриет из отдела кадров.

– Привет!

– Я не помешала?

– Отнюдь.

Ванья не могла сдержать улыбки. Она почувствовала, как все тело буквально пронзило предвкушение. Харриет отвечала в Главном полицейском управлении за повышение квалификации и международные обмены, ей предстояло открыть Ванье дверь, через которую та сбежит. Она покинет страну. Будет смотреть только вперед. Ей требуется передышка, время, чтобы сосредоточиться на самой себе. Естественно, она будет следить за судебным процессом и его последствиями, но на расстоянии. Благодаря географической удаленности, она сможет позволить себе роскошь остаться в стороне. Ей это необходимо. Она слишком долго была хорошей девочкой, делавшей все, что от нее ожидали. Со временем ей придется снова заняться отношениями с отцом, со временем они опять обретут друг друга, в этом она не сомневалась, но, чтобы достичь этого, ей нужно иметь силы. Сейчас их нет. Она устала. Ей немногим больше тридцати, а она устала. Почти от всего. ФБР и США вернут ее к жизни. Сейчас ей хотелось только бросить все и выскочить через дверь, которую открывает перед ней Харриет.

– Мне искренне жаль, – услышала она слова Харриет и поначалу ничего не поняла.

Неужели ей известно, что произошло с Вальдемаром? Вполне возможно. Полиция мало отличается от других рабочих мест, сплетни здесь распространяются по коридорам так же стремительно, как и везде.

– Спасибо, но что вышло, то вышло. В данный момент от меня мало что зависит, – сказала Ванья, отложила на журнальный столик распечатки, подошла к окну и посмотрела в сторону видневшегося за все более редеющей растительностью района Гердет.

В трубке наступило молчание. Удивленное молчание. Такое, которое возникает, когда полностью теряют нить разговора.

– Я не совсем понимаю… – и вправду послышалось от Харриет.

– Мой отец, – ответила Ванья тоном, который, как она надеялась, показывал, что ее это не настолько тяготит, что им надо углубляться в данную тему.

– Что с ним?

– Он же… – начала было Ванья, но осеклась.

Харриет не знает. Однако она начала разговор с того, что ей чего-то искренне жаль. В груди закрутился маленький шарик беспокойства.

– Ничего, не обращай внимания, – продолжила Ванья. – О чем ты говорила?

Опять молчание. На этот раз иное. Не удивленное, скорее смущенное молчание, которое возникает, пока человек собирается с духом, чтобы сообщить плохие новости. Шарик в груди быстро разрастался.

– Тебя не приняли на учебу в ФБР.

Шарик мгновенно достиг размеров футбольного мяча. Вытеснил из легких воздух, стало трудно дышать. Это не может быть правдой. Не должно быть правдой. Это каким-то странным образом не соответствует действительности.

– Ты уверена?

Глупый вопрос. Харриет в высшей степени ответственная. Кандидатов оставалось не так уже много. Конечно, она уверена.

– Да, мне ужасно жаль.

– Но почему? – сумела выдавить Ванья. Наверное, все-таки произошла ошибка. Если только она узнает причину, то сможет все исправить и расставить по своим местам. – Я имею в виду… ведь все шло так хорошо.

– Хокан Перссон Раддарстольпе, – произнесла Харриет и сделала паузу, словно давая Ванье шанс сообразить, о ком она говорит. Будто в этом была необходимость при таком-то имени. Образ мужчины в захламленном кабинете, с маленькими усиками и прищуренным взглядом, незамедлительно возник перед глазами. Впрочем, он ничего ей не подсказал. На собеседовании с Хоканом Перссоном Риддарстольпе все прошло хорошо. Очень хорошо. Он даже сам так сказал, когда она собралась уходить, взял ее за руку и сказал: «Все получилось хорошо».

Что же случилось? Он лгал? Тогда почему? Ей требовалось узнать больше.

– Да… – ответила Ванья, подтверждая, что точно знает, о ком говорит Харриет.

– Он в своей характеристике, – продолжила Харриет, – ясно дает понять, что ты не подходишь, и рекомендует тебя не направлять.

– Почему? – только и сумела произнести Ванья, поскольку все ее мысли сосредоточились лишь на этом слове. Все остальное исчезло.

– Причины здесь есть, но важна сама рекомендация.

– Но ведь это всего лишь рекомендация одного человека.

– ФБР никогда не приняло бы тебя, раз обследовавший тебя психолог сказал, что ты не подходишь, – проговорила Харриет, пытаясь тоном смягчить неприглядную правду.

– Но я же подхожу, – почти выкрикнула Ванья. – Спроси кого угодно. Никто, черт возьми, не подходит больше, чем я.

– Ванья, я сожалею.

– Этого не достаточно, – выпалила Ванья. Так не пойдет. Она не допустит. Она никогда не сдается. Так уж она устроена. Поэтому она лучшая.

– Я могу получить другую характеристику у кого-нибудь другого. Он ошибается. Должна быть возможность как-то оспорить.

– Характеристики в такого рода делах у нас дает только Хокан, и они окончательные.

Ванья умолкла. Что тут скажешь? Дверь, через которую она собиралась бежать, захлопнулась перед ней так жестко и отчетливо, что ей казалось, будто она физически почувствовала, как ей нанесли мощный удар.

– Будут еще возможности, – попыталась утешить ее Харриет. – Не в этом году и не в следующем, но будут.

– Да. Спасибо.

Ванья положила трубку. Она осталась стоять у окна, глядя, как люди вдали, за деревьями, идут, бегут и едут на велосипедах. Направляются куда-то, где продолжат жизнь, на короткое время, на несколько часов, дольше. А что делать ей? Как продолжать?

Она отвернулась от окна. Хотела заплакать, но не могла. Она была просто опустошена. Казалось, будто учеба была хрупким фундаментом, на котором держалось все остальное, позволяла ей функционировать, невзирая ни на что, а когда этот фундамент исчез, все рухнуло.

Ванья очутилась на диване. Она не знала, сколько времени просидела, просто уставившись прямо перед собой. Потом ее взгляд упал на лежавшие на столике распечатки. Она смотрела на них так, будто поначалу не понимала, что это или как они тут оказались. Затем подтянула их к себе и принялась читать.

Те же имена, разное написание, разные адреса.

Осознанная мысль.

Первая после разговора.

Теперь она может отыскать нужную Эллинор.

Она поняла, что раньше ее сдерживал риск лишиться места для учебы. С работы ее за такое дело не выгонят. Угрожать или пугать она не собирается. Только узнать факты. Возможно, с чем-то не согласиться, не более.

«Нет худа без добра», – к своему удивлению, подумала она, вставая с распечатками в руках. Вероятно, это пришло в голову потому, что все остальные мысли и чувства были по-прежнему блокированы, парализованы.

Как чертовски глупо.

Ничего хорошего этот день явно не сулит – она была совершенно уверена.


Морган Ханссон ощущал во рту привкус крови. Естественно, это не кровь, он знал. Это стресс, волнение и страх. Однако привкус железа все-таки чувствовался. «Интересно, что некоторые ощущения обладают вкусом, – думал он. – Что можно конкретно ощущать нечто столь абстрактное». Ему пришло в голову, что любовь должна бы иметь вкус шоколада. Но не имеет.

Вкус получается вот такой.

Морган остановился и прислонился к серой неровной цементной стене. Попытался успокоиться. Ему хотелось только, чтобы это осталось позади. Он не ел со вчерашнего вечера. От голода у него болел живот. Вместо еды он пил в больших количествах газированную воду, приготовленную в сифоне на собственной кухне. Так он обычно поступал, когда требовалось расслабиться: пил газированную воду. Вероятно, поэтому в животе бурлило, и у него была кислая отрыжка. Он пытался уговорить себя, что просто нервничает. Только и всего. Никто не может знать, что у него на уме. Он просто сисадмин, направляющийся в компьютерные помещения под парковочным гаражом. У него есть соответствующее право доступа к секретной информации, он уже многократно ходил этим путем и даже несет с собой два жестких диска по 10 терабайт, чтобы выглядело так, будто у него есть там, внизу, дело. На нем же не висит табличка с надписью: «Вот идет человек, который собирается вскоре преступить закон».

Намерение не видно, даже если так кажется. Намерение не видно, пока оно не становится действием. А действие, которое он собирается совершить, обнаружить невозможно. Он ничего не будет оттуда выносить. Или распечатывать какие-нибудь бумаги. Он только проверит, сохранились ли файл и отсылка, которые, похоже, стерли по ошибке. Узнает имя. Это не противозаконно. Это пограничный случай. Возможно.

Морган рассердился на себя. Конечно, так поступать нельзя, кого он пытается обмануть? Ведь речь идет о файле с грифом секретности.

Ему хотелось обратно к себе в комнату со всеми испорченными штуковинами, с кабелями, жесткими дисками, кассетами для принтеров, со всем, с чем он чувствовал себя уютно. Пусть бы Анита расстроилась. Или разозлилась. У него для такого кишка тонка. Или, еще лучше, он может солгать ей, сказать, что файл не сохранился. Что ленты по ошибке стерли. Мысль показалась приятной, простой и спасительной. Требуется всего лишь маленькая ложь, которую она ни за что не сможет проверить. Но нельзя. Он пообещал. Ей нужна помощь. А друзьям надо помогать, особенно если хочешь, чтобы дружба переросла в нечто большее.

Морган двинулся дальше. Подошел к последней железной двери и достал карточку. Приложил ее к считывающему устройству и стал ждать щелчка. Тот раздался примерно через секунду. Морган открыл дверь и вошел. Коридор внутри был у́же и значительно теплее. Серверное помещение за первой дверью охлаждалось, и часть тепла, вырабатываемого холодильным агрегатом, просачивалась в коридор. Морган почувствовал, что вдобавок скоро начнет потеть. Он пошел дальше, к комнате, где хранились магнитные ленты с резервными копиями. Она находилась следом за серверной. Сам он считал их метод резервного копирования чистейшей воды каменным веком. Какое современное учреждение держит резервные копии на лентах? Метод восходил к шестидесятым годам, когда жесткий диск был совершенно неизвестен, и все архивировалось на магнитных лентах. Он имела преимущество в стоимости вплоть до конца двухтысячных, когда цена на действительно большие жесткие диски начала падать. Несмотря на это, Главное полицейское управление решило держаться ленточных накопителей. Вероятно, по старой привычке, по лени или просто по глупости. Помимо большего риска, что ленты повредятся, они были еще и более трудоемкими в обращении. Кому-то приходилось физически менять ленты через равные промежутки времени. Управлять ими, правильно их складировать, а потом размагничивать и снова использовать. Впрочем, возможно, это и являлось истинной причиной такого решения. Сохранение рабочих мест. Всей ситуации Морган, видимо, не знал. В любом случае он радовался, что не должен регулярно заниматься лентами. Его обучили, как с ними обращаться, на случай если Йоранссон заболевал или оказывался недоступен. Он представлял собой, так сказать, резервную копию резервиста, управлявшего резервным копированием. Наверное, только он в целом мире усматривал в этом юмор.

Морган открыл дверь и вошел. Перед ним стояла машина, связанная оптоволоконными кабелями с серверной комнатой. IBM TS 2250 LTO пятого поколения, купленная в 2011 году. Это его обрадовало. В более ранних моделях приходилось извлекать информацию секвенциями, что требовало времени. Новая модель позволяла работать с лентами, как с жестким диском, где до необходимого можно было добираться прямо через систему файлов. Это сэкономит ему много времени.

Йоранссон содержал все в порядке. Ленты были аккуратно помечены и разложенны по датам. Морган знал, что они хранятся минимум три месяца, после чего их используют вновь и перезаписывают. По сведениям Аниты, изменение внесли два дня назад. Возможно, стоило начать несколькими днями раньше и посмотреть, как файл выглядел тогда. Он осторожно вытащил ленту. Она оказалась тяжелее, чем ему помнилось, но, возможно, дело обстояло так же, как с привкусом во рту. Веса добавляло кое-что другое.

Он сделал глубокий вдох.

Намерению суждено превратиться в действие.


Мехран шел в сторону центра. Ему требовалось выбраться из квартиры и опять почувствовать себя подростком, таким, как он был до того, как все это началось. Когда его главной проблемой было, попадут ли они на праздник на Лёвгатан в следующие выходные и будет ли там Мириам. Он отправил эсэмэску Левану и спросил, продолжается ли еще праздник, но ответа пока не получил.

Ему следовало бы радоваться тому, как все прошло, но, шагая по улице, он никак не мог почувствовать полного удовлетворения. Какое-то время назад он думал, что обретет спокойствие, раз все в конечном счете получилось так, как хотелось ему и другим мужчинам. Но в последние часы мысли крутились у него в голове и не давали покоя. Он испытывал странное чувство. Будто подарок, о котором он долгое время мечтал, оказался совсем не таким исключительным, как ему представлялось. Мелика солгала. Мама все время была права. Но это ей отнюдь не поможет. Напротив. Остальные теперь станут смотреть на Шибеку по-другому. Хотя она послушалась. Подчинилась и сдалась. Остальные станут с ней меньше общаться. Так уж заведено. Недостаточно просто поступать правильно. Главное – никогда не совершать ошибок. Вот так просто. Она станет одной из тех, с кем и о ком все меньше разговаривают, человеком, который из живой личности постепенно превратится скорее в некое воспоминание. Так и бывает.

Шибека, всегда заботившаяся о нем. Никогда не сдававшаяся. Новая страна дала ей другие возможности для борьбы. Здесь она не должна просто смириться и, став вдовой, погрузиться в молчание и сидеть тихо. Это сделало ее сильной. Особенной. Этим она и нравится журналисту и шведам. Женщина, которая к чему-то стремится. А Мемель и остальные ее за это ненавидят и боятся, предположил Мехран.

Его же они, напротив, вознаградят, приблизят. Он в отличие от нее доказал, что на него можно положиться. Что он готов постоять за свою семью, но еще и поступает правильно, когда доходит до дела. Казалось, будто он просто воспользовался борьбой матери и похитил у нее силу, продвинулся с помощью этой силы вперед, бросив мать. В результате чего они отныне будут двигаться в разных направлениях. Он – вперед. Она – назад.

А посередине по-прежнему находится ложь Мелики. Кто же теперь ее проверит? Кто узнает правду?

Никто.

Это ему не нравилось.

Совсем.

Мехран остановился возле торгового центра. Увидел нескольких старших парней из гимназии, стоявших около химчистки. Они подняли руки в знак приветствия. Общаться с ними ему не хотелось. Он кивнул в ответ и пошел дальше. Левана нигде видно не было, но Мехран понял, что встречаться с ним уже тоже не хочет. Он шел к дому Мелики. Остановился возле маленькой детской площадки перед ее домом. Зашел туда и сел на качели, которыми ему никогда не разрешал пользоваться отец. Хотя он упрашивал и упрашивал, иногда даже плакал, но Хамид твердо стоял на своем. Говорил, что они для детей постарше. У них это стало чем-то вроде ритуала. Ему хотелось испробовать качели. Хамид запрещал, говорил: «Потом, когда немного подрастешь». Он упрашивал, но Хамид не поддавался. Он никогда не поддавался.

Мехран осторожно сел на качели. Сегодня они отнюдь не казались ему особенными: всего лишь большая автомобильная шина, висящая на двух цепях. Хамид разрешал ему пользоваться только качелями рядом – там имелась маленькая дополнительная покрышка, приделанная под большой, чтобы нельзя было провалиться вниз. Матовые стальные цепи оказались холодными на ощупь, в точности как в детстве. Он начал раскачиваться. Когда он набрал скорость, конструкция стала ритмично поскрипывать.

Вперед – назад. Вперед – назад.

Каждый раз, когда тело взлетало вперед, казалось, возникал новый вопрос.

Почему Мелика солгала, когда была у них дома?

Назад.

Что ей известно о человеке по имени Иосиф?

Назад.

Почему она так заволновалась, что почувствовала необходимость пожаловаться Мемелю?

Назад.

Надо действовать правильно. Нельзя просто пойти к Мелике. Так ничего не выйдет. Есть опасность, что она опять растрезвонит обо всем Мемелю и остальным.

Возможно, стоит сходить в магазин Саида. Он неоднократно бывал там вместе с отцом. Хамид иногда помогал им, чтобы иметь какое-то занятие. Саид владел магазином вместе с двумя кузенами Мелики – с Рафи и как его звали… кажется, Турьялай. Рафи он помнил лучше. Тот всегда шутил с ним и угощал леденцами на палочке. Мехран долго не вспоминал о кузенах Мелики. Жили они не в Ринкебю, а, по словам Шибеки, в Веллингбю. Во всяком случае, тогда. В первые годы они несколько раз навещали Мелику. Он знал, что они немного помогали деньгами и Шибеке. Но это было давно. Поскольку Мелика и Шибека постепенно прекратили общаться, он видел кузенов все реже и реже. Но они, возможно, что-то знают. Саид проводил с ними почти все время.

Мехран остановил качели и встал. Еще раз взглянул на окна Мелики и направился к метро.

Теперь, когда им с его помощью удалось заставить мать замолчать, узнать правду может только он.


Первая Эллинор жила на Грёнвиксвэген, 107, в районе Ноккебю. Ванья ввела адрес в навигатор: она не могла припомнить, чтобы когда-либо бывала в Ноккебю. В транспортных пробках по пути она размышляла, как лучше подступиться к этим женщинам. Говорить, что она из полиции, нельзя, это, по крайней мере, ясно. Но что же говорить? Как можно меньше, решила она, сворачивая с дороги и паркуясь на расположенных почти полукругом парковочных местах, перед стоящими под углом друг к другу серовато-белыми многоквартирными домами. Приближаясь к дому 107 по асфальтированной дорожке между домами, Ванья увидела вдали полоску мрачно-серой воды. По виду полоска напоминала канал, но Ванья предположила, что это, должно быть, часть озера Меларен. Входная дверь из металла и стекла была заперта. Ванья посмотрела на домофон. Бергквист, второй этаж. Она нажала на фамилию Левин, этажом выше, сказала, что ей надо передать цветы для Бергквист со второго этажа, но что там никого нет дома, и спросила, нельзя ли ей войти и повесить букет на ручку двери? Очутившись на прохладной лестнице, она решила подняться пешком. Оказалось, что Бергквист живет в квартире сразу налево. Ванья позвонила. Ей открыла женщина лет тридцати пяти. На заднем плане слышались крикливые голоса каких-то мультперсонажей. У открывшей дверь женщины были собранные в высокий хвост каштановые волосы, скромные золотые сережки и тщательный, хотя и не только что наложенный макияж. Она была в светлой свободной блузке, в костюмной юбке и колготках. Ванья предположила, что женщина забрала детей по дороге с работы и только что пришла домой.

– Эллинор Бергквист? – поинтересовалась Ванья, когда женщина вопросительно посмотрела на нее, явно слегка нервничая.

– Да.

– Меня зовут Ванья Литнер, – сказала Ванья и замолчала в ожидании реакции.

Фамилия у нее необычная, и если женщина перед ней замешана в событиях вокруг ее отца, потребуется много усилий, чтобы совсем не отреагировать. Ванья внимательно вглядывалась в нее. Она хорошо умела улавливать мелкие признаки, подмечать нюансы, моргание, перемену позы. У стоявшей перед ней женщины она не обнаружила ничего, кроме неподдельного удивления.

– Да?

– Вальдемар Литнер – мой отец, – продолжила Ванья, но вновь замолчала. Ждала и наблюдала.

– Но, простите, что вам, собственно, надо?

Из квартиры послышались вопль, крик «мама!», сообщение, что Хуго дерется, и немедленное опровержение: «Линнеа все врет!»

– Сейчас иду! Прекратите! – прокричала женщина вглубь квартиры и снова повернулась к Ванье.

– Вы имели какие-нибудь дела с Вальдемаром и мужчиной по имени Тролле Херманссон?

– Нет. Я не понимаю, о чем вы говорите.

Теперь в глазах и голосе напряжение, но, вероятно, в основном потому, что Линнеа громко оповестила всех, какой дурак Хуго, переключивший канал. Первая Эллинор оказалась не той Эллинор, в этом Ванья убедилась.

– Извините, значит, мне дали неправильный адрес, прошу прощения, – проговорила она, отступая на шаг назад.

Женщина лишь кивнула и захлопнула дверь. Снова послышался пронзительный вой, затем плач и голос Эллинор Бергквист, которая тоже ставила под сомнение умственные способности сына, поскольку тот для разрешения возникшего конфликта ударил сестру по голове пультом.

Ванья пошла вниз по лестнице. В Стокгольме остались две Эллинор. По стране – двадцать. Впрочем, ей не к спеху.

В США она все равно не едет.


Мехран доехал по синей линии до остановки «Фридхемсплан». По прямой, пересаживаться ему нигде не требовалось. Магазинчик находился при станции метро, это он знал, но точно не помнил, каким следует воспользоваться выходом. Он не был там десять лет и понял, что не может полагаться на воспоминания детства. То, что представлялось пятилетнему мальчику огромным расстоянием, теперь оказалось отрезком длиной метров сто, не больше.

Когда Мехран поднялся с перрона к широким туннелям, ведущим в разные стороны, он получил эсэмэс от Левана, который подтверждал, что праздник продолжается. Мехран сбросил сообщение. Его мысли занимали другие, более важные вещи.

Мехран знал, что магазин находится не возле больших выходов к самой площади Фридхемсплан – там он бывал много раз, – а возле одного из выходов поменьше. Он пошел по стрелке в направлении Мариебергсгатан. Название показалось ему каким-то знакомым.

Магазинчик он нашел быстрее, чем думал. Тот был втиснут в узкий туннель с серыми цементными стенами, прямо перед лестницей, ведущей в город. В трех грязных окнах с решетками виднелись написанные от руки объявления о скидках, а укрепленная стальным листом дверь была распахнута, чтобы показать немногим проходившим мимо людям, что магазин действительно открыт. Выглядел он не совсем так, как помнилось Мехрану. Поначалу тот не мог понять, что изменилось, но потом его осенило. Другими стали краски на вывеске. Тогда текст был написан ярко-красным цветом на красновато-желтом фоне. О чем возвещала вывеска, он не знал – читать он тогда еще не научился, но яркие краски в памяти сохранились, наверное, они напоминали ему о родине. Теперь же текст был написан черным по белому: «Минимаркет». Кратко и функционально, но не вызывало абсолютно никаких воспоминаний. Мехран осторожно ступил внутрь. Там пахло, как раньше: едкий запах метро, смешанный с пылью и чем-то сладким. Мехран огляделся. Кассу переместили ближе к выходу. За прилавком сидел мужчина лет пятидесяти в черном пуловере и читал газету. У него были короткие седые волосы и уже намечалась лысина. Мехран его не знал.

Он подошел и вежливо улыбнулся.

– Здравствуйте, а Рафи здесь? – спросил он на пушту, почти по старой привычке.

Мужчина оторвался от газеты и посмотрел на него непонимающе.

– Что ты говоришь? – донеслось в ответ по-шведски с сильным акцентом.

Пытаясь определить акцент, Мехран остановился на арабском, но на всякий случай перешел на шведский.

– Рафи. Рафи здесь?

– Я не знаю никакого Рафи.

– Он владелец этого магазина.

У мужчины сделался еще более непонимающий вид.

– Нет, владельцы – мы с братом.

Мехран кивнул. Ясно. Поэтому-то он давно ничего не слышал о магазине. Они его продали.

– Мы купили его у нескольких афганцев, – продолжил мужчина за прилавком. – Может, ты имеешь в виду их?

– Думаю, да. Рафи и Турьялай?

– Я не помню, как их звали, но думаю, их было трое.

Мехран кивнул. Все правильно. Третьим был Саид.

– А третий, его звали Саид? – на всякий случай спросил он.

Мужчина пожал плечами.

– Не знаю. Всем этим занимался брат. Они твои родственники?

– Вообще-то нет. Мой отец дружил с Саидом.

Мужчина отпил кофе из стоявшей перед ним чашки.

– Брат возился с ними целую вечность. Они ему не нравились. Устраивали путаницу. Ругались с нами, ругались между собой.

Мехран поразился. Саид и остальные помнились ему совсем не такими.

– А вы знаете, из-за чего они ругались?

– Думаю, они не сходились в том, продавать или нет. Колебались, то туда, то сюда. Мы уже думали, сделка не состоится. Но вдруг они просто позвонили. Тогда все решилось за день. Мы были страшно удивлены. Мы ведь уже даже начали искать другой магазин.

Мехран внезапно почувствовал, что у него пересохло во рту. История, рассказанная мужчиной, никак не вязалась у него с собственным представлением о Саиде и двоих других. Они же дружили. Были родственниками, правда, дальними, со стороны жены Саида, но тем не менее. Они ведь держались вместе? Он всегда так думал. Неужели существовал конфликт, который он, будучи ребенком, не уловил? Такое возможно. Но тогда Шибека ему об этом когда-нибудь обязательно рассказала бы. Она в последние годы почти ни о чем другом не думала. Здесь что-то не сходится.

– Как долго вы уже владеете магазином? Если это, конечно, не секрет.

Мужчина улыбнулся и откинулся на спинку потертого офисного стула.

– Лично я считаю, что слишком долго. По-моему, девять лет, но брат знает обо всем этом больше. Если хочешь, я могу ему позвонить.

– Да, пожалуйста. Если у вас есть время.

– Я похож на человека, у которого слишком много дел? – сухо ответил мужчина, оглядывая пустой магазин.

Он взял лежащий рядом с газетой переносной телефон. Быстро набрал номер, встал и вскоре заговорил по-арабски. Мехрану удавалось улавливать значение отдельных слов, но он знал слишком мало, чтобы понимать общий смысл. Он опять оглядел магазин. Сколько же раз он был здесь в детстве? Десять, возможно, пятнадцать. Чаще всего здесь находился Саид, Рафи – изредка, а Турьялай – никогда. Зато Мехран несколько раз встречал его у Мелики, но слишком редко, чтобы хорошо запомнить. Он помнил лишь, что из них троих Турьялай был самым крупным. Не безумно толстым, но Саид и Рафи оба были худыми и высокими, так что по сравнению с ними он казался большим. Круглое лицо. Короткая стрижка. Немного мрачный. Мехра