Book: Механический мир. Дилогия



Борис Борисович Батыршин Механический мир. Дилогия (СИ)


Механический мир. Дилогия


Аннотация

Да, вы не ошибаетесь — отсылки к роману Жюля Верна БУДУТ. И много. И не только к нему. Это фантастико-приключенческая история, полная аллюзий на известные произведения, с массой элементов, характерных для ситмпанка. Дирижабли. Паровые шагоходы. Восстания против власти тиранов, чудовищные твари, созданные неизбежным Доктором Зло…


Борис БатыршинМЕХАНИЧЕСКИЙ МИРДилогия


Ларец кашмирской бегумы


ЧАСТЬ ПЕРВАЯСемьдесят второй день


ГЛАВА I


Тонкие планки настила дрогнули. Полковник Ковалевский поморщился — ну конечно, прапорщик Ильинский. Мальчишка демонстрирует лихость: не стал карабкаться по трапу, а спрыгнул с «хребта» воздушного корабля, несущей фермы, к которой крепятся растяжки и тросы, скрепляющие конструкцию.

— Полегче, прапорщик, так вы нам корабль развалите!

Молодой человек не ожидал упрёка — он пролепетал в ответ что-то невразумительное, и попытаться щёлкнуть каблуками. Мостик раскачался, и это окончательно вогнало несчастного прапора в ступор. Он вцепился в леер и замер, в ожидании неминуемой выволочки.

Командир девятой воздухоплавательной роты, и, по совместительству, первого в России военного дирижабля «Кречет», хоть и изображал строгость, но на самом деле глядел на своего подчинённого с удовольствием. Не каждый отважится ползать по ажурной ферменной балке, раскачивающейся под брюхом воздушного корабля — это, пожалуй, порискованнее кувырков на трапеции под куполом шапито! Там хоть есть шанс отделаться переломанными костями, а здесь — до земли полторы тысячи футов, и никакие опилки не помогут, разве что угодишь в стог сена…

Прапор тем временем пришёл в себя, откашлялся и вспомнил о своих непосредственных обязанностях.

— Госп… кх… простите, господин полковник, осмотр такелажа произведён! Третья и пятая растяжки по правому борту ослабли, я наскоро подтянул. На земле надо будет заняться.

И ведь не скажешь, что вчерашний студент! Хотя, в воздухоплавательных частях таких хватает — нарождающемуся роду войск отчаянно требуются люди грамотные, способные иметь дело со сложной техникой.

Внизу плыли крыши мызы, появилось и уползло за корму стадо чёрно-белых коров на выгоне. За чахлой рощицей играла солнечными зайчиками излучина Западной Двины — составляя план полёта, Ковалевский выбрал её, как ориентир для смены курса.

— Штурвальный, лево пять!

— Слушш, вашсокородь, лево девять!

Усатый унтер в шофёрском шлеме и кожаной куртке с двумя рядами латунных застёжек (такие носили воздухоплаватели и солдаты автомобильных команд) быстро завертел штурвал. Заскрипели тросы, ведущие, к рулям направления, и «Кречет» неторопливо описал широкую дугу. По правому борту замелькали на фоне серой полоски Рижского залива готические шпили, среди которых выделялись иглы Домского собора и ратуши. Ковалевскому до того вдруг захотелось наплевать на план полёта — и пройти над городом низко, на трёх сотнях футов, чтобы разглядеть каждый камень в брусчатке средневековых улочек, круглую туру Пороховой башни, каждую лодочку в гавани, набитой судами, как бочка с салакой. Потом развернуться, выписав в небе широкий вираж, над учебным судном «Двина» (старый броненосный крейсер «Память Азова», переименованный после событий 1906-го года), и проплыть над городом в обратном направлении, веселя мальчишек, пугая лошадей и заставляя хвататься за сердце бюргерских жён: невиданный скандал, колбаса летит по небу!

— Прапорщик, гляньте, хорошо ли идём?

За спиной завозились, и между лопаток Ковалевскому ткнулся острый локоть. Снова Ильинский: мальчишка возится с жестяным циферблатом указателя воздушной скорости, присоединённого к трубке Венту ри. Устройство, установленное на «Кречете» по чертежам профессора Жуковского, постоянно барахлит — вот он и пытается привести его в чувство. И не замечает, что чуть не вытолкнул за борт родимое начальство…

А иначе никак: почти весь мостик занимают громоздкие газолиновые моторы, по одному на каждый из двух пропеллеров. Для пяти членов экипажа места почти не остаётся — а ведь на «Кречет» хотят поставить то ли два, то ли даже четыре ружья-пулемёта «Мадсен». Конечно, полковник рад, что корабль получит дополнительную огневую мощь — но как, скажите на милость, управляться с ним в такой тесноте?

Прапорщик оторвался от прибора.

— Ход двадцать один узел, господин полковник! Можно добавить оборотов, на испытаниях корабль показывал до двадцати пяти!

— Незачем, прапорщик. Идём домой, да и масло греется, непорядок…

Отчёт Главного инженерного управления гласил: «на стендовых испытаниях мотор работал исправно два часа без перерыва, затем обнаружилось сильное разогревание масла, вследствие чего произошла порча картера».  Сегодня они провели в воздухе не менее полутора часов, и, хотя останавливали попеременно моторы, пользуясь попутным ветром, Ковалевский не желал без нужды перенапрягать и без того не слишком надёжные механизмы.

— Хотел спросить, прапорщик: вы сами попросились к нам в роту, или по назначению? — осведомился Ковалевский, слегка отстранившись от не в меру ретивого подчинённого. Чего доброго, и вправду, спихнёт за борт…

— Так точно, сам, господин полковник! Я участвовал в испытаниях корабля, вот и попросился!

Прапор прибыл в часть полгода назад вместе с новым воздушным кораблём и, надо отдать ему должное, знает аппарат как свои пять пальцев. Недаром год без малого прослужил в Гатчинском воздухоплавательном парке, где «Кречет» доводили до ума.

— Знаете, а ведь я принял роту тридцать первого июля, на следующий день, после того, как «Кречет» совершил первый полёт. Стал преемником полковника Найдёнова, одного из создателей дирижабля. Он ведь и вам оказывает протекцию?

Юноша смутился, покраснел и забормотал что-то в своё оправдание. Ковалевский усмехнулся.

— Ну-ну, прапорщик, уверен, что офицерские погоны вы носите заслуженно. Управляемое воздухоплавание — дело новое и непростое, в нём нужны толковые молодые люди.

Прапор смутился ещё больше, даже уши покраснели. Положительно, удачное приобретение для роты! Скромен, старателен, храбр, с техникой на «ты» — а много ли найдётся студентов, знакомых со слесарным делом? К сожалению, приходится отпускать, с начальством не поспоришь…

— Кстати, поздравляю с новым назначением. Утром пришла бумага: вас командируют в Париж, в распоряжение комиссии по приёмке дирижабля «Клема н-Байя р». Так что сегодня же, вечерним почтовым — в Петербург. Литер[1] вам выпишут в ротной канцелярии. В столице явитесь в Главное инженерное управление, оформите бумаги, получите командировочные и проездные суммы, и в путь! Да, и поаккуратнее там с француженками, а то знаете, гусарский насморк…

На этот раз Колины уши могли бы посоперничать насыщенностью и яркостью цвета с иными сортами бархатных роз.

— И вот ещё что: будете в Париже, советую обзавестись автоматическим пистолетом-карабином, если, конечно, средства позволяют. А то, случись война, не из нагана же от аэропланов отстреливаться!

Ильинский торопливо закивал. Полковник неодобрительно покосился на штурвального — тот изо всех сил пытался скрыть ухмылку. Между тем, Ковалевский не шутил: он, как мог, поощрял офицеров приобретать автоматические пистолеты, пригодные для точной стрельбы на большие расстояния. Конечно, такая покупка не по карману прапорщику, даже с учётом того, что жалование у военных воздухоплавателей не в пример выше «пехоцкого». Но папаша Ильинского — московский заводчик, вот пусть и порадует сына. Не цацки ведь, вроде тросточки в серебре или запонок с бриллиантами — оружие, вещь солидная, серьёзная. Глядишь, и придётся в дело пустить на пользу престол-отечества…



* * *


Пора бы нам поближе познакомиться с героем этого повествования. Николаю Ильинскому едва исполнился двадцать один год, но обычно ему не дают и девятнадцати. Совсем недавно знакомые обращались к нему «Николка», а чаще просто «Коля». И лишь матушка, получившая воспитание в варшавском пансионе и сохранившая с тех пор пристрастие к французским романам, звала сына на заграничный манер: «Николя-а» — с парижским, как она искренне полагала, прононсом.

Итак, Коля Ильинский. Чуть выше среднего роста, русоволосый, стройный, таким одинаково идёт и партикулярный пиджак, и клетчатая рубашка американских коровьих пастухов, и мундир. Лицо приятное, открытое, черты правильные, в серых глазах светится острый ум. Нос… пожалуй, о нём многого не скажешь. Нос как нос: нет в нём ни благородной римской горбинки, ни плебейской курносости, ни свёрнутой набок переносицы, поскольку владелец его счастливо избег как увлечения английским боксом, так и уличных драк стенка на стенку. Нормальный, в общем, нос. Над верхней губой пробиваются усики: Коля, как и многие молодые люди, полагает их признаком мужественности и категорически отказывается брить.

Цепочка событий, которая привела его на мостик воздушного корабля, могла бы стать сюжетом поучительной повести для юношества, из тех, что охотно печатают иллюстрированные журналы. Колин отец, московский мещанин Андрей Ефимович Ильинский, владел большой мастерской, починяющей паровики, насосы, газолиновые моторы, автомобили и прочие сложные механизмы. Сын же, с младых ногтей влюблённый в технику и грезивший карьерой инженера, с отличием закончил в 1905-м году реальное училище и поступил на инженерно-механическое отделение Императорского Московского Технического Училища. Там он увлёкся воздухоплаванием и прослушал курс аэромеханики у профессора Жуковского. А когда тот основал в училище кружок воздухоплавания, горячо включился в его работу, твёрдо решив посветить жизнь покорению воздушного океана.

Но действительность грубо вторглась в его планы. Ещё реалистом Коля немало времени дневал и ночевал в отцовской мастерской, обучился слесарному делу, а заодно, свёл близкое знакомство с рабочими. Позже, став студентом, молодой человек помог одному из них подготовиться к сдаче экстерном за три класса казённой гимназии. И вот, как-то весной (Коля заканчивал третий курс) ученик пригласил своего наставника принять участие в рабочей маёвке.

Коля понимал, конечно, что зовут его отнюдь не на благотворительное гулянье в Петровском парке. Но отказаться было неловко — к тому же благодарный «ученик» сулил по случаю сдачи экстерна угощение с вином и пирогами. Коля, как и многие его товарищи по альма матер, охотно почитывал социал-демократические брошюрки и до хрипоты спорил на опасные темы. Да и мыслимо ли было тогда найти среди московских студентов хоть одного, вовсе равнодушного к политике!

Итак, приглашение было принято, и Коля Ильинский в компании полудюжины мастеровых и их пассий отправился на маёвку. Последовавшая за этим полицейская облава, со всеми её атрибутами — трелями свистков, усатыми городовыми и скользкими типами в неприметных пиджачишках и канотье, выныривающих на пути разбегавшихся участников маёвки, — оказалась для Коли крайне неприятным сюрпризом. Мало того: случилась перестрелка с городовыми, учинённая — кем бы вы думали? Да тем самым «учеником», который соблазнил Колю выбраться на треклятый пикник с политикой! И уж совсем скверно было то, что стрелок не сумел удрать от облавы, и теперь имя Коли Ильинского обязательно мелькнёт в списках маёвщиков! Логика полицейских ищеек проста и незамысловата: если студент замечен на «противоправительственной сходке» с фабричными — значит, он и есть заводила и смутьян!

Что могли повлечь (и непременно повлекли бы) за собой подобные умозаключения, Коля знал совершенно точно: арест, суд, ссылка, возможно — каторга. А уж об исключении с волчьим билетом в этом случае можно лишь мечтать, как о незаслуженном подарке судьбы. Московские власти ещё не забыли декабрьских боев на Пресне, и церемониться с потенциальными революционерами не собирались.

А потому, он решил не дожидаться неприятностей: следующий месяц вольноопределяющийся Ильинский встретил в Гатчине, куда попал по протекции профессора Жуковского. Отец русской аэронавтики, близко знакомый с военным воздухоплавателем полковником Найдёновым, счёл своим долгом похлопотать за подающего надежды студента, угодившего по молодости и глупости в политику. В результате Коля попал в техническую роту гатчинского воздухоплавательного парка, где и поучаствовал в испытаниях нового военного дирижабля. А когда через год испытания завершились — отправился вместе с воздушным кораблём, получившим имя «Кречет», к новому месту службы.

К тому времени Коля — нет, Николай, а для нижних чинов так и вовсе Николай Андреевич, — уже носил погоны с одним просветом и звёздочкой: начальство сделало для талантливого юноши исключение, позволив досрочно держать экзамен на офицерский чин. Теперь, имея в багаже почти полный курс Московского Технического Училища, он мог выбирать: поступать в офицерскую воздухоплавательную школу и стать военным аэронавтом, либо выйти черед год-другой в отставку и закончить образование.

А пока — грех жаловаться! Утром прапорщик Ильинский парил в небесной вышине, а вечером классный вагон унесёт его в Петербург, а дальше, в Париж, мировую столицу аэронавтики! Нежаркое июньское солнце освещает Ригу, из дверей кофеен струятся одуряющие ароматы мокко, корицы, ванили и свежайшей, только с противня, выпечки. Под мышкой новый журнал — его можно полистать, сидя за столиком, потягивая из крошечной чашечки ароматный напиток, сдобренный толикой бальзама, изобретённого, если верить местной легенде, лет двести назад рижским аптекарем Абрахамом Ку нце. Определённо, жизнь прекрасна, господа!



* * *


С журнала-то всё и началось. Иллюстрированное ежемесячное издание, выходившее тут же, в Риге, носило название «Механический мир». Печатались в нём не очерки о заводах и фабриках и не статьи, посвящённые последним изобретениям (хотя случалось и такое) — но произведения литераторов-футуровидцев о грядущем расцвете наук, войнах и социальных потрясениях наступающего двадцатого века.

Коля с детства души не чаял в такого рода литературе, приводя в отчаяние матушку, прилагавшую титанические усилия в попытках приохотить единственного сына к французской классике. Впрочем, книгами по крайней мере одного француза мальчик зачитывался взахлёб — речь, ясное дело, о Жюле Верне, патриархе увлекательнейшего жанра «научная фантастика».

Вот и в этом номере «Механического мира» напечатана большая статья о романе «Пятьсот миллионов бегумы». Написанный совместно с Андрэ Лори , роман имел, как оказалось, непростую историю. В статье утверждалось, что соавтор Жюля Верна (настоящее имя Паскаль Груссе ) действительно был знаком с неким профессором Саразе ном. Тот на самом деле получил колоссальное наследство и собирался пустить его на строительство города-утопии — правда, не в Североамериканских Штатах, как это описано в романе, а на безвестном острове где-то в Тихом океане. Воплотил он в жизнь свои планы, или нет, неизвестно, но Лори-Груссе использовал этот сюжет в своём неопубликованном романе «Наследство Ланжеволя», который, в свою очередь, лёг в основу «Пятисот миллионов бегумы».

Что до реального Саразена, то его следы затерялись незадолго до франко-прусской войны. Автор статьи пространно рассуждал о том, в какой части света мог располагаться Франсевиль — так «книжный» Саразен назвал своё детище — однако от конкретных выводов воздерживался.

Куда больше заинтересовала Колю картинка, изображавшая странный агрегат, нечто вроде механического лесоруба. Мощные конечности, снабжённые гидравлическими цилиндрами, из трубы установленного на «спине» паровика валит густой дым, сочленения выбрасывают струйки пара — «железный дровосек» на картинке был «как живой».

Это не было чем-то совсем уж необычным: журналы охотно печатали подобные иллюстрации, фантастические картинки попадались даже на цветных вкладышах коробок с печеньем кондитерской фабрики «Эйнем». «Механические люди» на них воевали, работали в шахтах, таскали повозки и даже чистили обувь. Но всякий, хоть раз державший в руках иллюстрированные журналы вроде «Нивы» или «Всемирной иллюстрации», легко отличил бы рисунок от прорисовки по фотографическому снимку. И Коля голову готов был дать на отсечение, что механический лесоруб не является плодом фантазии художника, но прорисован по фотографии! К тому же в статье, да и в самом романе — ни слова о подобных механизмах. Непонятно, зачем здесь эта картинка…

Адрес редакции обнаружился на обычном месте — внизу, на последней странице журнала. Коля прикинул — добраться туда можно за четверть часа, даже если не слишком торопиться. Стрелки наручных часов (отцовский подарок к производству в чин — «Cartier», дорогая «воздухоплавательская» модель с квадратным циферблатом, выпущенная знаменитым часовщиком специально для авиатора Сантос-Дюмомна!), показывали два часа пополудни. Поезд в Петербург отходит в девять — времени достаточно, чтобы не торопясь, дойти до съёмной квартиры в Старом Городе и собраться к предстоящей поездке. Вполне можно потратить час-полтора на визит…



Если кто-нибудь спросил, зачем ему так уж занадобилось наводить справки о «железном дровосеке», он не смог бы ответить сколько-нибудь вразумительно. Коля и сам не понимал, откуда взялась заноза, засевшая в мозгу — но почему бы не избавиться от неё, пока есть такая возможность?



* * *


— Да нет тут никакого секрета! Я сам написал эту статью, а материалы — вот!

Редактор продемонстрировал посетителю пачку пожелтевших, истрёпанных по краям листков. Верхний был испятнан чем-то тёмным, словно его по неосторожности залили мясной подливой.

— Простите, а как они к вам попали?

— Бумаги достались мне по случаю. Два месяца назад я был в Париже и приобрёл в букинистической лавке на рю де Бельвимль, альбом архитектурных чертежей второй половины прошлого века. Я, знаете ли, увлекаюсь историей архитектуры… Записки были вложены в альбом — когда я его покупал, то не заметил. Видимо, остались от прежнего владельца.

Коля перебрал листки.

— Тут, в конце текста, нечто вроде монограммы: переплетённые латинские заглавные литеры J, F, P и G…

— Жан-Франсуа Паскаль Груссе. Андре Лори — литературный псевдоним.

— Да, я прочёл вашу статью. Скажите, а вот это, — он ткнул пальцем в картинку с «железным дровосеком», — тоже был в альбоме?

— Нет. Картинка продавалась отдельно, и я купил её для журнала, нам постоянно не хватает иллюстраций. Так вот, на обратной её стороне — та же монограмма!

— Груссе? — на всякий случай уточнил Коля.

— Его самого. И, заметьте, это не гравюра, не рисунок от руки, а типографский оттиск! Я голову сломал, пытаясь выяснить, где его напечатали, но всё впустую.

— А не проще было спросить у владельца лавки? Он наверняка ведёт записи, где и когда приобрёл ту или иную книгу.

Редактор покачал головой.

— У меня тогда не было свободной минутки, и я изучил приобретения только вернувшись домой, в Ригу. Написал в Париж, но ответа, увы, не получил. А у самого Груссе уже не спросишь — два года назад он скончался в возрасте шестидесяти четырёх лет.

Прапорщик задумался. В конце концов, почему бы и нет? Вряд ли работа в приёмочной комиссии будет отнимать у него круглые сутки…

— Знаете что? Я как раз собираюсь в Париж, по службе, и мог бы расспросить букиниста — может, он, и впрямь, что-нибудь вспомнит? А по возвращении напишу статью для вашего журнала.

— Вот и замечательно! — обрадовался Колин собеседник. — Подождите, я запишу вам адрес….

И он зачиркал пером по листку, извлечённому из бювара.

— Только вот ещё что… — в голосе редактора появились заговорщицкие нотки. — Вы, верно, заметили на бумагах пятна?

— Конечно. Я ещё подумал — пролили за обедом соус…

— Не соус, юноша, отнюдь не соус! — в голосе редактора прорезались нотки театрального злодея. — Я отнёс бумаги в управление сыскной полиции, там провели исследования химическим методом, и оказалось, что это кровь!

— Так бифштекс мог быть и с кровью… — сказал Коля и понял, что сморозил глупость.

— Бифштекс, говорите? — редактор изобразил зловещую улыбку. Он, похоже, не собирался расставаться с принятым образом. — А почему тогда некоторые пятна имеют вид пальцевых отпечатков? Примите совет, юноша: если уж вы намерены влезть в это дело, будьте осторожнее! Покойник Груссе был непростым человеком и, чует моё сердце, его записки ещё преподнесут сюрпризы!

ГЛАВА II


Как бы хотелось бы описать, как Париж встретил прапорщика Николая Ильинского: августовским солнцем над каштанами, величественным шпилем Эйфелевой башни и беспечными толпами на бульварах, длинноногими девицами из кабаре «Фоли Берже р», «Мирмильто н» и «Муле н Руж». Но, ставя превыше всего скрупулёзное следование истине, автор никак и не может этого сделать. То есть, солнце светило ярко, и парижане наслаждались им на бульварах, разбитых на месте старых городских кварталов бароном Осма ном. И девочки из кордебалета по вечерам развлекали публику зажигательным, но не слишком пристойным танцем «канкан». И творение Гюстава Эйфеля, издали похожее на решётчатые мачты броненосца «Павел I», никуда не делось, пронзая небо горделивым символом наступившего двадцатого века. Но вот беда — Коле Ильинскому никак не удавалось выкроить часок-другой, чтобы полюбоваться красотами французской столицы.

Читатель, конечно, усомнится: чтобы молодой человек, получившей современное воспитание, впервые оказавшись в Париже, не нашёл времени для развлечений? От Мёдуна до Эйфелевой башни по набережной каких-то шесть вёрст или немного больше. Заврался автор, не может такого быть, потому что не может быть никогда!

И, тем не менее: именно так всё и было. Прапорщик Ильинский прибыл к месту назначения с изрядным опозданием. Вины его в этом не было, за задержку следовало благодарить штабных крючкотворов. Оказавшись в парижском пригороде Шале-Мёдон, где располагался Воздухоплавательный арсенал, он с головой ушёл в дела — на него, как на младшего и по званию, и по возрасту, навесили всю бумажную рутину комиссии. К тому же, Коля не упускал возможности приобщиться к передовому опыту воздухоплавания: выкраивал то тут, то там час-другой, для беседы с инженерами, присутствовал при испытаниях новейшего газолинового мотора «Пана р-Левассёр», а то и напрашивался пассажиром на борт одного из новеньких, только-только из достроечного эллинга, дирижаблей «Либерти », «Нансим» или «Колонель Ренар».

А ещё Коля решил научиться управлять аэропланом. По воскресеньям, когда сослуживцы отправлялись в Париж, отдохнуть от трудов праведных, он торопился в Мурмело н, где располагалась авиационная школа Анри Фармана — та, которую окончил первый русский авиатор Михаил Ефимов. В Мурмелоне Коля торчал до самого вечера, и всё это время не отходил от аэропланов. Он помогал механикам, донимал расспросами пилотов, и даже добился, что его два раза прокатили по кругу на учебном аппарате «Фарман IV».

Он уже строил планы, как после окончания работы комиссии истребует у начальства отпуск на полгода для обучения ремеслу пилота. Поговаривали же, будто на основе воздухоплавательных рот скоро создадут авиационные отряды и закупят для них такие же «Фарманы»! Учиться, правда, придётся за свой счёт, и тут вся надежда, что отец-заводчик не пожалеет денег на хорошее дело.

За месяц с лишком, прошедший после визита отъезда из Риги, Коля успел охладеть к затее с расследованием, и об обещании навестить букиниста с рю де Бельвиль, вспомнил далеко не сразу. А вспомнив, постоянно откладывал, каждый раз изыскивая благовидный предлог. Загадка «железного дровосека» уже не вызывала у него прежнего интереса. Он убеждал себя, что картинка — всего лишь иллюстрация к какой-нибудь повести. А он-то собрался открывать роковые тайны! Редактор тоже хорош: «кровь», «отпечатки»…. Тоже мне, лифляндский Шерлок Холмс…

Но, видно, жили в Коле Ильинском кондовая основательность и упрямство, унаследованные от деда — крестьянина. Ну не мог он просто так взять и бросить начатое дело! Случай представился в середине сентября, когда в работе комиссии случился перерыв. Коля взял отпуск на три дня, чтобы насладиться удовольствиями, которыми соблазнял новичка Париж, осмотреть все положенные достопримечательности, пройтись по магазинам. И выполнить, наконец, обещание, данное редактору. А то неудобно получается: обнадёжил солидного человека, и тот ждёт…



* * *


Пистолет был чудо, как хорош. В его брутальной угловатости угадывалась совсем не пистолетная мощь, длинный ствол намекал на умопомрачительную дальнобойность и точность, круглая рифлёная рукоять сама просилась в ладонь. Даже человек, слабо разбирающийся в оружии, оценил бы точность, с которой изготовлены и пригнаны части изделия — казалось, над ним трудился не оружейный мастер, а часовщик.

Но посетитель, похоже, испытывал сомнения. Он вертел пистолет, вскидывал то в одной руке, то на «дамский» манер, в двух, направляя на головы волков и оленей, развешанные над стендами с охотничьими ружьями.

— Мсье чем-то недоволен? — осторожно осведомился продавец. Клиента, особенно, русского (это он угадал сразу), нельзя ни разочаровать невниманием, ни отпугнуть излишней назойливостью. — Продукция «Маузерверке», модель «С96». Новейшая система, непревзойдённое немецкое качество! Вместительный магазин на десять патронов, расстояние поражающего боя больше километра! Деревянная кобура снабжена кожаными ремнями для ношения, кармашками для запасной обоймы и приспособлений для чистки и может быть присоединена к рукояти, что превращает пистолет в чрезвычайно удобный карабин. Данная модель отлично зарекомендовала себя во время войны англичан с бурами, незаменима для путешественников и охотников!

Он привирал, разумеется: на самом деле, пуля, выпущенная из «Маузера» сохраняла убойную силу не далее пятисот метров. Но какой продавец выложит всю правду о дорогом товаре? Тем более что гость не производит впечатления знатока: хоть и офицер, но с виду сущий мальчишка: усы едва пробиваются, щёки пухлые, как у девушки…

Но покупатель оказался не так-то прост.

— Ну, для охотников-то он, положим, не слишком подходит. Если идти на дичь крупнее косули, я бы взял обычный карабин. Да и заряжание не слишком удобное для пистолета — по-винтовочному, пачками…

Прежде чем отправиться на рю де Бельвиль, Коля вспомнил о совете Ковалевского насчёт приобретения автоматического пистолета-карабина. Подходящее место ему подсказал француз-лейтенант, а заодно — любезно подбросил «айronaute russe»[2] до Пляс-Вандом на личном авто. Там, по правую руку одетого в римскую тогу Бонапарта, взирающего город с высоты каменного столпа, располагался оружейный магазин, по уверениям лейтенанта — лучший в Париже.

Заведение мало походило на магазин — скорее уж, на музей или охотничью залу в замке родового аристократа. Стены заставлены стойками с ружьями и винтовками, на затянутых бархатом панно развешаны сабли, шпаги и богато украшенные кинжалы индийской и персидской работы. Над всем этим смертоносным великолепием красовались средневековые шлемы и кирасы, охотничьи трофеи и чучела хищных птиц. Продавец не дожидался клиента за прилавком — он появился откуда-то из полумрака, благоухающего металлом, ружейным маслом и дорогой кожей.

— Мсье желает приобрести оружие? Пистолет? Револьвер? Может быть, охотничье ружьё? У нас имеются новейшие образцы от лучших фабрикантов оружия Европы и Америки!

Ещё в поезде Коля, вместо того, чтобы прилежно изучать документы приёмочной комиссии (в Главном Инженерном управлении ему выдали под роспись пухлую казённого вида папку), листал каталоги европейских и американских оружейных фирм. В 1907-м году был издан приказ, согласно которому офицерам Российской Императорской армии дозволялось приобретать на свои средства некоторые образцы автоматических пистолетов заграничного производства. Правда, список разрешённых моделей до обидного короток — всего четыре наименования. Но это не помешало молодому человеку тщательнейшее изучить весь ассортимент — и теперь всё это великолепие лежало перед ним на бархате, в застеклённых, красного дерева, витринах, и отсвечивало под яркими лампами воронёной, полированной и бог ещё знает какой сталью…

А продавец уже расхваливал другой пистолет:

— Рискну порекомендовать вам, мсье, эту превосходную модель. По ужасной силе боя она превосходит остальные образцы. А если заряжать патронами «дум-дум», то лучшего средства самообороны при охоте на опасного зверя — медведя, скажем, или кабана — вам не найти. Обратите внимание, как устроен затвор — последнее слово огнестрельной науки! Он не отскакивает назад, а переламывается надвое, благодаря чему сотрясение руки при выстреле выходит намного слабее.

На этот раз продавец не лукавил. «Парабеллум», коммерческий вариант автоматического пистолета «люгер Р08», состоящего на вооружении в армии Второго Рейха, был ещё одним пистолетом, дозволенным к покупке. Коля, правда, предпочёл бы модель шестого года с удлинённым стволом, так называемую «морскую», но их выпускали только для офицеров Кайзерлихмари не. Между прочим, его позабавило, с каким пылом продавец расхваливает немецкое оружие — а ведь он француз, и ненависть ко всему, произведённому между Одером и Рейном, должен был впитать с молоком матери! Оно, впрочем, и понятно: цена германских пистолетов заметно выше, чем у других образцов.

Он ещё раз примерился к «Парабеллуму». Похоже, то, что надо: не слишком тяжелый, рукоятка сидит в ладони, как влитая, механизм перезарядки прост и удобен. Всё, прочь сомнения! Он достал портмоне и выразил готовность немедленно расплатиться, велев включить в счёт два дополнительных магазина и четыре картонные пачки по пятьдесят патронов каждая. Потом, чуть помявшись, попросил добавить ещё две — на этот раз с патронами, снаряжёнными пулями «дум-дум».

Коля знал, разумеется, что эти пули, оставляющие в теле ужасные раны, запрещены Гаагскими конвенциями, но постарался убедить себя, что приобретает их для других целей — скажем, для охоты на медведя, о которой давеча упоминал продавец. Почему бы и нет? Ведь может же он однажды отправиться на медвежью охоту?

Из магазина прапорщик вышел, обеднев на сто шестьдесят девять франков. Примерно в это сумму обошлась бы такая же покупка и в Петербурге — но там пришлось бы выписывать товар по каталогу из Германии, и не меньше месяца ждать, пока доставят заказ. Коля и думать не хотел, чтобы отложить приобретение: будь его воля, он бы прямо сейчас перекинул ремешок с кобурой через плечо, благо, за границей русскому офицеру, находящемуся в составе официальной делегации, предписывалось ходить в мундире.

Коля шагал по тротуару, зажав под мышкой увесистый свёрток, перетянутый крест-накрест бечёвкой. Пора было переходить к следующему пункту программы. Порылся в памяти в поисках кратчайшего маршрута до рю де Бельвиль — перед завтраком он изучил план Парижа, висящий в комнате для совещаний воздухоплавательного парка. Но, видимо, продукция французских картографов уступала туристическим брошюрам британской фирмы «Томас Кук» — потерпев неудачу, Коля сокрушённо вздохнул, бросил взгляд на часы, подвешенные к столбу на углу площади, и принялся ловить фиакр.



* * *


Экипаж высадил его возле крошечного сквера: клумба, деревцам в каменных кадках да чугунная табличка, сообщающая, что сквер был разбит в 1872-м году. Букинистическая лавка примыкала к ограде сквера, отгородившись от мостовой крошечным палисадником.

Коля ожидал увидеть старца, чахнущего, подобно горбатому букинисту из стихотворения любимого им Николая Гумилёва, над рядами грузных, молчаливых фолиантов. Но здесь перед ним предстал тридцатилетний господин, худощавый, с длинным лицом, заканчивающимся острым подбородком, схожий с заокеанским актёром Элмером Бутом — фильму с его участием прапорщик посетил незадолго до отъезда из России. Хотя, вряд ли у гордого аристократа (роль, сыгранная Бутом в фильме) мог быть такой потёртый жилет, такие пыльные башмаки, заискивающая улыбка и, в особенности — такая спина, ссутуленная угодливыми поклонами. Похоже, дела у букиниста шли не слишком бойко.

Тем не менее, «Элмер Бут» оказался весьма словоохотлив:

«Да-да, мсье, конечно помню! Альбом приобрёл „l'invitй de Russie“[3], такой важный, представительный… Нет, альбом никто не приносил, его нашли в сундуке, на чердаке этого самого дома. Да, и картинку с „voiture йtrange“[4] тоже — правда, её, прежде чем выставить на продажу, пришлось вставить в рамку. Нет, недолго, мсье из России зашёл в лавку на следующий день. Почему записки осталась незамеченными? Некогда было рассматривать грошовый альбом, да и переплёт был в скверном состоянии — удивительно, что тот русский мсье на него польстился…

Дом? Нет, отец приобрёл его в сорок лет назад, а кому он принадлежал раньше — неизвестно. Пожалуй, можно навести справки в префектуре, там должны сохраниться документы. Хотя, время было ужасное: война, осада, потом беспорядки — бумаги могли и пропасть… Да, лавка тоже была, но не букинистическая, как сейчас, а бакалейная. Прежний владелец разорился — в Париже тогда свирепствовал голод, съели даже слона из Зоологического сада, какая уж тут торговля! А книжную лавку открыли после того, как разобрали руины фабрики.

Какая фабрика? Мсье, несомненно, заметил сквер рядом с домом — вот там она и стояла. Здание взорвали тогда же, в семьдесят первом, в мае, когда бои уже заканчивались. Нет, сам не видел. Нет, зачем взрывали неизвестно, а только и этот дом пострадал — потому и достался отцу так дёшево. Пришлось, знаете ли, изрядно потратиться на ремонт…

Что? Было ли в сундуке что-нибудь необычное? Странно, что мсье спросил… да, была одна вещь. Собственно, она и сейчас есть. Нет, какие ещё тайны — если мсье желает, он, разумеется, может взглянуть…»

Коробочку из папье-маше до половины заполняли комки пакли, и в ней, словно в гнезде, покоился предмет, похожий на большое бронзовое яйцо. «Элмер Бут» двумя пальцами, взял его и поставил на конторку. «Яйцо» качнулось и замерло острым концом вверх. По-видимому, основание было утяжелено, как в игрушке «Ванька — встанька».



Букинист нажал на верхушку «яйца» и оно раскрылось с мелодичным звоном, наподобие лепестков тюльпана или створок экзотической раковины. Открывшиеся взору внутренности напоминали то ли сложный часовой механизм, то ли часть замысловатого оптического прибора — плотная масса крошечных шестерёнок, рычажков, непонятного назначения, загогулин и пластин из бронзы, слоновой кости, хрусталя и полированной стали. Точность изготовления частей поражала — ничего подобного Коле видеть ещё не приходилось.

— Смотрите внимательно, мсье…

Букинист вытянул указательный палец и осторожно ткнул «яйцо». Оно закачалось на конторке, подтверждая сходство с неваляшкой — и вдруг ожило. Снова раздался мелодичный звон, и Коле показалось, что бесчисленные колёсики стали вращаться. Он попытался уловить детали движения, но не сумел: начинка неуловимо для глаз трансформировалась, текла, только вместо водяных струй, было механическое, не повторяющееся ни в одном из элементов, перемещение в зеркальных плоскостях микроскопических зеркальных, золотых и хрустальных граней.

Коля вздрогнул и помотал головой. Иллюзия пропала — перед ним снова был замысловатая механическая игрушка.

— Занятная штучка…

— Она лежала в сундуке, на альбоме, о котором спрашивал мсье. Там больше не было ничего, кроме книг. В коробочку я её положил уже потом. Сундук нашли недавно: лестница, ведущая наверх, была скрыта за потайной дверцей, уж не знаю, зачем это понадобилось прежним хозяевам… Когда делали ремонт — её заколотили и затянули шпалерами, а заново обнаружили только полгода назад.

— А вы не выясняли, для чего оно служит эта вещь?

— Я показывал её антикварам, часовщикам и даже знакомому инженеру с фабрики электрических моторов, но никто не смог сказать, для чего она может быть предназначена.

— Может, просто забавная механическая безделушка? — предположил Коля — «Яйцо» завораживало — не хотелось отрывать от него взгляд.

— Мне не раз предлагали её продать, хорошие деньги давали! Да вот хоть мсье Перинья к из «Монитьёр» — он собирает всякие редкости, даже в Египет ездил, где выкопали мумию фараона. Но я не согласился: вещица, видать по всему, ценная, боюсь продешевить.

И посмотрел на посетителя, словно ожидал, что тот прямо сейчас выложит на прилавок толстую пачку кредитных билетов.

Тот, однако, не спешил демонстрировать чудеса щедрости. Когда загадочный предмет перестал раскачиваться, Коля смог рассмотреть его получше. По окружности «яйца» с равными интервалами шли отверстия, из которых торчали крошечные бронзовые шпеньки. Он пригляделся — возле каждого шпенька была выгравирована литера греческого алфавита.

— Любопытно: здесь дюжина букв, причём только нечётные. Первая — «альфа», потом третья — «гамма», пятая — «эпсилон», и так далее, до «пси».

Букинист посмотрел на «яйцо» с таким удивлением, будто впервые его увидел.

— И верно, мсье! Как это я сам не обратил внимания… Как вы полагаете, это что-нибудь значит?

— Понятия не имею. — Коля пожал плечами. — Скажите, а вы на них нажимали?

— Сколько раз! Но ничего не происходило. Скорее всего, это нечто вроде шифрового замка, какие стоят в банковских сейфах. Если не знать правильного сочетания, открыть такой замок невозможно.

— Вы не позволите мне попробовать?

— Как вам будет угодно, мсье! Только умоляю, осторожнее! Если вы что-нибудь сломаете, придётся заплатить за убыток, а я, — на физиономии «Элмера Бута» появилась хитренькая усмешка, — до сих пор не знаю, сколько оно стоит!

Коля нажал на шпенёк с буквой «омикрон», но тут под потолком что-то треснуло, сверкнуло, посыпались искры и свет погас. Лавка погрузилась во мрак. Коля замер в неловкой позе, боясь двинуться — а вдруг в темноте он споткнётся и разобьёт хрупкую безделушку? Рядом раздалось «Merde!»[5] и завоняло серой — хозяин лавки зажёг свечи в извлечённом из-за конторки канделябре, и с недовольной миной уставился на потолок.

— Изволите видеть, мсье: за месяц уже третий раз! И твердят одно и то же: неполадки на электрической станции! А сами только и знают, как присылать счета! Будто мало нам того, что старина Кайо[6] собирается в очередной раз закручивать гайки…

Не переставая брюзжать, он приволок из задней комнаты лестницу-стремянку, вскарабкался на неё, снял абажур и вытащил из кармана складной нож.

— Вы там поосторожнее… — посоветовал Коля, с опаской глядя, как «Элмер Бут» ковыряется лезвием в патроне. — Неровён час, током приложит!

— Не в первой… — отмахнулся тот — У меня в кладовке целая коробка с лампочками, едва успеваю менять. А они, между прочим, тоже денег сто…

Договорить он не успел. Из патрона брызнул сноп искр, букинист с воплем полетел со стремянки, опрокинул конторку и врезался спиной в стеллаж. Фолианты с грохотом обрушились на пол, «яйцо» в Колиных руках полыхнуло изнутри лиловым пламенем, раздалось оглушительное жужжание, сделавшее бы честь рассерженному пчелиному рою, и между «яйцом» и раскуроченным светильником полыхнула молния.

Пальцы, сжимающие «яйцо», свело жестокой судорогой. «Погибаю… убивает электричеством…» — успел подумать прапорщик. В глазах стремительно завертелись радужные сполохи. Мгновение, и они погасли, и всё вокруг — стены, книжные полки, опрокинутую конторку, владельца лавки, самого Колю — поглотила тьма.

ГЛАВА III


Комната изменилась. Можно сказать, она стала неузнаваемой: пока Коля валялся без чувств, владелец лавки, очевидно, впавший в помутнение рассудка от удара током, решил кардинально переустроить помещение. Он убрал стеллажи, вытащил прочь конторку, а вместо неё притащил и поставил поперёк комнаты дощатый, скверно обструганный прилавок. Но этого, видимо, показалось мало: шпалеры со стены кто-то ободрал до последнего клочка, а на обшарпанную штукатурку приколотил длинные полки. А для полноты картины — свалил по углам пустые корзины, ящики и смятые рогожные мешки. Висящего под потолком электрического светильника, виновника всех неприятностей, тоже коснулся ветер перемен: вместо него торчал газовый рожок с латунным краником. Спятивший букинист не обошёл вниманием и окна: гардины исчезли без следа, оконные рамы скалились зубьями-осколками, стеклянное крошево усыпало пол. Выскобленный паркет заменили посеревшие от грязи доски, покрытые таким слоем пыли и мусора, что сразу становилось ясно: подёнщица, убирающая в лавке, зря получает жалованье.

Он осмотрел себя — от пребывания на грязном полу ни китель, ни бриджи не пострадали. Он хотел отряхнуть колени и обнаружил, что сжимает в правой руке давешнее «яйцо». Коля поставил механическую игрушку на прилавок и, припомнив, как это делал «Элмер Бут», нажал на острый конец. Безделушка отреагировала и на этот раз: бронзовая скорлупа с мелодичным звоном распалась надвое, открыв взору сверкающие внутренности. Прапорщик осторожно, двумя пальцами сдвинул половинки скорлупы — и те сомкнулись, оставив едва заметную щель.

Владельца лавки нигде не было видно. Коля решил было, что он мог спрятаться в подсобке — но та была заколочена досками, криво, наспех, причём гвозди вгоняли прямо в филёнки. И было это не сегодня — шляпки успели покрыться ржавчиной, дерево вокруг них почернело. А ещё — в комнате больше не было книг! Они бесследно испарились вместе со стеллажами, гардинами и конторкой.

Одна книга всё же нашлась — на краю прилавка одиноко притулился потрёпанный гроссбух. Коля открыл его наугад: записи об отпущенных в долг продуктах, мука, соль, сахар, сушёный горох, спички. Покупатели: «тётушки Вальоми » или «сын сапожника Трюбо», «кухарка из особняка мадам д'Орвилль». Похоже, жители ближайшего квартала, да и покупки грошовые… Он пролистал страницы в поисках последней записи. Вот: «11-е декабря 1870-го года».

И как это прикажете понимать? Раритет из собрания букиниста? Ерунда, кто, кроме старьёвщика, скупающего тряпье и старые газеты для бумагоделательных фабрик, польстится на подобный хлам? Осталась от прежнего домовладельца? Раньше здесь была бакалейная торговля — вот, кстати, и спички с горохом…

Через разбитые окна в комнату ворвался знакомый звук. Он очень не понравился Коле — так грохотали пушки в Москве, в тревожном январе пятого года. Пятнадцатилетний Коля слушал канонаду, высунувшись из чердачного окна, и считал дымы, поднимающиеся над крышами далёкой Пресни.

Кстати, в этом доме тоже есть чердак — там букинист нашёл сундук с альбомом и «механическим яйцом».

С улицы докатился новый удар, куда ближе, отчётливее. Коля торопливо сунул «яйцо» в карман бриджей, отчего пола кителя уродливо встопорщилась, подхватил с пола свёрток с покупками и распахнул входную дверь.



* * *


Улица тоже изменилась. Место сквера, примыкавшего к дому букиниста, заняло огромное уродливое здание за кирпичным забором в полтора человеческих роста. Стена, выходящая на улицу, не имела окон, и это наводило мысль то ли о фабрике, то ли о станционном пакгаузе.

«Позвольте, кажется, „Элмер Бут“ упоминал о фабричном здании, которое, то ли снесли, то ли взорвали лет сорок назад? Бред какой-то, впору щипать себя за чувствительные места…»

Остальные дома стояли на прежних местах. И всё же, что-то стало другим: эта рю де Бельвиль походила на прежнюю не больше, чем истасканное лицо гулящей девки на неё же в невинной юности. Окна почти все разбиты или прикрыты ставнями, а то и просто заколочены досками, отчего фасады походили теперь на слепцов, таращащихся на окружающий мир своими бельмами. Мостовая непривычно неряшлива, замусорена, как пол в давешней лавке. И мусор неправильный, во всяком случае для благополучного города: какие-то клочья, щепки, тряпки, куски оконных рам, осколки стекла и битой посуды, драный башмак, смятые газеты… Как, скажите на милость, можно загадить чистую, респектабельную удочку за неполные три четвери часа, которые он провёл в лавке? Что, в конце концов, здесь происходит?

Со стороны перекрёстка донёсся многоголосый гомон и топот сотен ног. По рю де Бельвиль, перегородив улицу на всю ширину, валила толпа. Над головами колышутся штыки, поверх людского потока трещит на ветру красное знамя.

Красное?!

На Колю вновь повеяло духом пятого года. Тогда он сопляком-реалистом бегал с друзьями на Пресню, смотреть на революцию. Собирал по мостовым гильзы, удирал от городовых и патрулей Семёновского полка. И как-то раз, до смерти перепугался, наткнувшись подворотне на убитого мастерового: тот лежал ничком, и кровавая лужа вокруг головы, успела покрыться бурой коркой…

Толпа накатывалась неотвратимо, словно морской прилив. Среди тех, кто шёл впереди выделялся смуглый, южного облика, великан — он нёс на вытянутых руках древко со знаменем. Коля заметался. Бежать по улице? Глупо, глупо! Подпрыгнуть, ухватиться за край забора, рывком перекинуть тело во двор? Поверху кирпичная кладка щетинится осколками стекла — в строительный раствор вмазаны донца разбитых бутылок. Это от воришек — если напороться ладонью, располосуешь мясо до костей.

Он вжался спиной в подворотню, пропуская толпу. Большинство в военной одежде: в солдатских мундирах, кепи, крытых красным сукном, в гусарских куртках со шнурами. Мало у кого была полная форма: у одного мундир накинут поверх рабочей блузы, у второго алые солдатские шаровары выглядывают из-под бесформенного балахона, какие носят уличные художники из квартала Монмартр, третий к сюртуку напялил солдатское кепи с легкомысленным фазаньим пёрышком. Мелькали женские юбки и фартуки, шныряли туда-сюда мальчишки, точь-в-точь парижские гаме ны, описанные Виктором Гюго.

Его, наконец, заметили: дюжий мастеровой окрикнул его, схватил за рукав и потянул с такой силой, что молодой человек пробкой вылетел из своего убежища и чуть не свалился с ног. Но устоял и зашагал вместе с толпой, стиснутый со всех сторон разгорячёнными телами.

Почти все вокруг были при оружии. В руках мелькали винтовки с примкнутыми штыками, и охотничьи двустволки, длинные старомодные, чуть ли не капсюльные, револьверы и карманные «пепербоксы». А долговязый юноша с всклокоченной шевелюрой и красным шарфом на талии неумело размахивал обнажённой саблей.

Коля будто стал меньше ростом, съёжился. Его толкали, пихали, оттирали в сторону, и сразу вспомнилась фраза, слышанная от рабочих в отцовской мастерской: «Тяжело в деревне без нагана!» Когда-то это его позабавило и только, но теперь пришлось на собственной шкуре испытать, каково безоружному в толпе вооружённых людей!

Видимо, неуверенность его была столь заметна, что юноша с саблей (он возглавлял группу, к которой поневоле присоединился прапорщик) театрально простёр к нему ему руку и произнёс с пафосом, будто с подмостков: «К оружию, гражданин! Para bellum![7]».

Стоп! Да стоп же! Кто тут безоружный? А за каким лешим он таскает под мышкой свёрток?

Продавец в оружейном магазине постарался на совесть, и прапорщик чуть не расквасил себе нос, когда споткнулся, пытаясь распустить на ходу туго затянутый узел. И расквасил бы, если бы его не подхватили под локти и не придали вертикальное положение. Мастеровой похлопал его по плечу, отомкнул штык от своей винтовки и протянул Коле. Юноша пробормотал «Merci beaucoup…», перерезал бечёвку и, прежде чем вернуть клинок владельцу, повертел его в руках.

Длинное лезвие, изогнутое, как ятаган — ничего общего с игольчатыми штыками «Лебелей» и «Бертье»! Да и сама винтовка изрядное старьё, кажется, даже игольчатая. Присмотревшись, Коля опознал старую «Шасспо», ровесницу русской системы Крнка — их немало было на пресненских баррикадах, вместе с охотничьими двустволками и прочим антиквариатом.

Извлечь «люгер» на ходу было непросто, а попробуйте-ка, зажав под мышкой распотрошённый свёрток, набить патронами три магазина, в любую минуту рискуя рассыпать содержимое свёртка по мостовой, где его моментально затопчут, расшвыряют сотнями ног? Зато перекинув ремешок кобуры через плечо, молодой человек испытал недюжинное облегчение. Теперь он снова офицер, а не жалкий шпак, затянутый в водоворот непонятных, событий!

Толпа запела. Сначала голоса раздались в голове колонны, им стали вторить остальные. Особо усердствовал студент с саблей: он даже пытался дирижировать и так размахивал своей «дирижёрской палочкой», что Коля отодвинулся подальше — не дай бог, зацепит! Мелодию он узнал сразу, её распевали на студенческих сходках, на митингах в пятом году, и на той, памятной маёвке.


Il s’est levй, voici le jour sanglant;

Qu’il soit pour nous le jour de dйlivrance!

Franзais, а la baпonnette!

Vive la libertй![8]

Слова были другие, французские, но это не помешало ему, как и шесть лет назад, с головой окунулся в упоительную атмосферу революции. И он, хоть и не понимал ровным счётом ничего, из происходящего, подхватил песню на привычный лад:


«На бой кровавый,

Святый и правый,

Марш, марш вперёд,

Рабочий народ!»



* * *


— Мсье сейчас пел по-польски?

Рядом с ним шла девушка лет примерно семнадцати-восемнадцати, яркая особой красотой, выдающей уроженку Прованса или Лангедока. Волосы цвета воронова крыла рассыпаны по плечам, пёстрая, как у цыганок, юбка, красная шёлковая косынка на шее. В руках — холщовая сумка, в которой при каждом шаге громко позвякивает стекло.

— Там лекарства, — пояснила незнакомка, перехватив его взгляд, — марлевые бинты, корпия, мазь для компрессов, нюхательная соль, бутылка рома и склянка с лауда нумом, — это спиртовая настойка опия. Отец советует её для облегчения боли.

— Ваш отец врач?

— Аптекарь. Он научил меня делать перевязки и ухаживать за ранеными. Я даже пулю смогу вынуть, если не слишком глубоко засела. Сам-то отец дома — он боится стрельбы и не хочет показываться на улице. Он и меня уговаривал никуда не ходить, но я уже не ребёнок, и сама решаю, как мне поступать!

И улыбнулась так ослепительно, что прапорщик забыл и о пушечном громе, то и дело накатывающемся издалека, и о вооружённых людях вокруг, и даже о непонятном происшествии в лавке букиниста. Хотелось, чтобы прекрасная, незнакомка и дальше шла рядом и говорила, неважно о чём…

— Так вы знаете польский язык? — спросил он невпопад.

— Нет, мсье, откуда? Это всё один мой близкий друг, — девушка чуть заметно вздохнула, — Он был в Польше, сражался с ужасными казаками русского царя. Оттуда и привёз песню, только пел её по-вашему.

Она так и сказала: «terribles cosaques du tsar russe». Коля вспомнил, как студенты-поляки рассказывали о подавлении Январского восстания, о жестокостях, творимых на польской земле отцами и дедами этих казаков. И как пели «Варшавянку» — а он, восторженный юнец, пытался подпевать, пытаясь угадывать слова на чужом языке.

Похоже, собеседница уже записала его в го норовые обитатели Речи Посполитой! И как теперь признаться, что он никакой не поляк, а совсем наоборот — соотечественник тех самых «terribles cosaques», душителей польских вольностей?

«Но позвольте, последнее польское восстание было лет пятьдесят лет назад! Сколько же лет её „близкому другу“?»

Желая избавиться от чувства неловкости, он попытался сменить тему:

— А ваш друг — он тоже здесь?

Девушка опустила глаза, плечи её как-то сразу поникли.

— Нет, мсье, он погиб. Пьер был бланкистом, дружил с Курбе , Эдом и Валле сом[9], заседал в ратуше. Когда в апреле начались стычки, он возглавил вооружённый отряд, попал вместе с Эдом в плен, и версальцы их расстреляли.

«Бланкисты? Версальцы?»

Повисло неловкое молчание. Они шли рядом, не замечая гомона толпы, затянувшей новую песню — о цветении вишен, о песнях соловьёв и дроздов-пересмешников, о ветреных красавицах, которые дарят своим поклонникам муки любви.

— Простите, мадемуазель, не будете ли вы столь любезны… словом, какое сегодня число? — выпалил Коля, и сам испугался того, как неуместно и глупо прозвучал его вопрос. Спутница, видимо, подумала о том же. Она подняла на прапорщика глаза (бездонные, ярко-зелёные, чьё сияние способно свалить с ног!), полные недоумения.

Он притворно закашлялся, но, увы, отступать было поздно.

— Понимаю, это звучит странно, даже нелепо, но я…

Незнакомка лукаво улыбнулась:

— Видать, мсье крепко контузило! А вы не забыли заодно, где находитесь — в Париже, или, в вашей… Варшаве, да? Не надо насмехаться над бедной девушкой, это очень-очень дурно!

Версия с контузией показалась спасительной, и прапорщик забормотал что-то о рухнувшей крыше. Но насмешница и сама смилостивилась:

— Всё-всё, мсье, довольно! А то скажут, что Николь досаждает расспросами пострадавшему герою — ведь вы герой? А я девушка воспитанная, вам всякий скажет…

«Так её имя Николь?»

— Раз уж у вас отбило память — так и быть! Сегодня двадцать седьмое мая семьдесят первого года, и постарайтесь больше не забывать…

Если раньше у Коли не было никакой контузии, то сейчас у него на самом деле потемнело в глазах. Он поверил Николь сразу и безоговорочно, поскольку это разом объясняло странности, приключившиеся за последние полчаса.

Париж. Двадцать седьмое мая. Тысяча восемьсот семьдесят первого года. Предпоследний из семидесяти двух дней…

Словно в ответ в голове колонны, где развевалось над штыками красное знамя, раздался клич, и его сразу подхватила толпа. И этот клич заглушил остальные звуки — гомон, стук сотен башмаков о булыжники мостовой, близкую канонаду:

«Да здравствует Коммуна!»

ГЛАВА IV


Как мы знаем, Коля Ильинский с детства зачитывался фантастическими романами, рассказами, повестями и прочей литературой подобного жанра. Больше всего его привлекали описания машин, механизмов, необычных транспортных средств. Сколько раз он представлял себя у рулей «Наутилуса» или штурвала «Альбатроса», в пушечном снаряде, летящем к Луне или у орудия, мечущего в недругов России диски, начинённые «фульгурамтором Ромка». Иные мечты уже стали явью: двадцатый век вступал в свои права, газеты наперебой сообщали о самых удивительных изобретениях. Субмарины давно числились в военных флотах многих держав, небо бороздили аэропланы и дирижабли, дальность полёта пушечного снаряда подбиралась к отметке в полсотни вёрст, а улицы европейских городов заполоняли автомобили. К чему далеко ходить за примерами — прапорщик Ильинский сам служил на военных воздушных кораблях, а ведь каких-то десять лет назад такое и вообразить-то было невозможно! Как пишут в газетах: «прогресс властно постучался в дверь».

Но главная Колина мечта оставалась недостижимой. А мечтал он об устройстве, изобретённом англичанином Гербертом Уэллсом. Увы, только на бумаге — ничего подобного на горизонте не просматривалось. Мелькали время от времени сообщения, что американский изобретатель Никола Тесла вплотную подошёл к разгадке тайны времени, и вот-вот удивит мир — но всякий раз на поверку они оказывались сплетнями, и заветная мечта Коли Ильинского оставалась так же далека от воплощения, как в тот день, когда он впервые открыл книгу с завлекательным названием «Машина времени».

Что бы он ни отдал за то, чтобы оказаться в кресле такого устройства! Можно было бы своими глазами увидеть Землю, какой она станет через десятки тысяч, даже через миллионы лет. А можно отправиться в прошлое: посмотреть на пожар Рима, присутствовать при строительстве пирамид или, чем чёрт не шутит, при гибели таинственной Атлантиды! Или, отправиться, подобно ушлому янки, в средневековье, изобрести там револьвер, пулемёт, гаубицу, колючую проволоку, и вместе с тремя Мстиславами обратить вспять орды Чингизова тёмника Субэдэмя. Правда, в книжке Марка Твена не было машины времени — но ведь важен результат?

И вот — свершилось! Нечто забросило Колю Ильинского в прошлое, самое настоящее, «всамделишнее» — пусть и не так далеко, как представлял он в самых смелых своих фантазиях, всего-то лет на сорок. Но как это произошло? Был разряд, произошедший из-за неисправности в проводке; был и удар, как в случае с Хэнком Морганом[10]. А вот машины времени он не заметил — не могла же быть ею забавная игрушка, найденная на чердаке букинистической лавки?

Или могла? Тесла, помнится, производил опыты с особо сильными электроразрядами. Значит, «механическое яйцо» — всё же машина времени, а разряд, произошедший вследствие замыкания, заставил её заработать? А что, вполне правдоподобно….

Значит, машина времени. Герой Герберта Уэллса сам выбирал, когда отправляться в будущее, а когда возвращаться, в отличие от персонажа Марка Твена которого кидало туда-сюда по не зависящим от него обстоятельствам. Да и обстоятельства хороши — ломом по черепу…

Но тогда можно, хотя бы в теории, заставить «механическое яйцо» вернуть его назад, в 1911-й год? Звучит разумно, но чтобы воплотить теорию в практику, нужен мощный источник электричества, а здесь таких нет, и появятся они не скоро. Построить самому? Не зря же он четыре года проучился в Московском Техническом Училище, кое-что знает и умеет. Но — поди, построй что-нибудь, когда вокруг палят из пушек…

И всё же, кое-что стало ясно. Оговорки Николь, ставившие его в тупик, наконец, получили объяснение: польское восстание случилось восемь лет назад, и её «близкий друг» вполне мог отправиться туда добровольцем, вернуться во Францию и в дни Парижской Коммуны стать «бланкистом», членом радикальной фракции, не останавливавшейся перед любым насилием. «Версальцы», расстрелявшие Пьера — сторонники национального собрания, обосновавшегося в Версале. А песенка о вишнях и ветреных красотках — это же «Время вишен», ставшее гимном парижских коммунистов[11], как «Марсельеза» стала гимном Великой Революции!

Заодно, прояснилась и загадка трансформации лавки букиниста: когда Коля Ильинский провалился в прошлое, то оказался в бакалее, которая была на этом месте в 1871-м. «Элмер Бут», помнится, сказал, что торговля прекратилась из-за голода, когда пруссаки осадили Париж…

Итак, на календаре — двадцать седьмое мая этого самого года. Парижская Коммуна, считай, пала, сопротивление продолжается только в отдельных местах — здесь, в квартале Бельвиль, возле кладбища Пер-Лашез, да держится ещё форт Венсен. А сам Коля, между прочим, сейчас в рядах тех, кого ждёт неминуемое поражение — и нет ни времени, ни возможности изготовить хотя бы завалящее ружьё-пулемёт «Мадсен», не говоря уж о «Максиме»! Да и помогут ли сейчас пулемёты?

Получается, главное сейчас — уцелеть. «Механическое яйцо» в кармане аккуратно завёрнуто в тряпицу, а сумеет он заставить его работать или нет — выяснится потом. А пока, надо улучить момент, юркнуть в подворотню и дворами, крышами уходить из опасного района! Благо, опыт имеется — недаром же Коля с приятелями ухитрялся удирать от полицейских облав в пятом году.

Но почему он шагает вместе с толпой, слушает щебетание Николь и пропустил уже две… нет, три незапертых подворотни? И ему совсем не хочется бросать людей, которые идут умирать за безнадёжное, но справедливое дело?

ГЛАВА V


Прошли они немного — квартала два, не больше. На тесной площади, от которой отходили три улочки, был устроен сборный пункт. То и дело подбегали вестовые и громко выкрикивали: «Оставлена баррикада на Прадье !», «Нужны люди на улицу Ребева ль! Враг на улице Пре!» В ответ звучали команды, от толпы отделялись группы вооружённых людей и следовали за посланцами.

Для Коли, почти не знавшего Парижа, названия звучали китайской грамотой. Он с трудом улавливал смысл происходящего, понимая лишь, что оплот коммунистов вот-вот падёт и счёт пошёл уже не на дни — на часы. Из книг он помнил, что к полудню двадцать седьмого мая защитники сохраняли за собой лишь маленький квадрат, образованный улицами Фобур дю Темпль, Труа Борне, Труа Куронне и бульваром Бельвиль. Держались ещё две-три баррикады в двенадцатом округе, да улица Рампоно.

И что же дальше? Выбраться из западни, не зная города, скорее всего, не получится. К тому же, нельзя бросать Николь — он помнил, какой террор захлестнёт Париж после падения последней баррикады.

И тем удивительнее было то, что люди вокруг были исполнены воодушевления. Говорили, что версальцев несколько раз отбрасывали от баррикады на стыке улиц Фобур дю Темпль и Фонтэн о Руа, там командует сам Варлемн, а баррикада неприступна с фронта. Наперебой твердили о каких-то «маршьёрах» — их прибытия ждали с минуты на минуту. Сколько Коля ни расспрашивал, ему так и не удалось понять, что это такое — «маршьёр». В итоге он решил, что так называют самых отчаянных боевиков, наводящих на версальцев такой страх, что они, стоит маршьёрам появиться на поле боя, разбегаются, бросая ружья.

Отдохнуть им дали не более получаса. Подбежал очередной посланник, командир (тот самый юноша с саблей, воодушевлявший Колю) крикнул: «За мной, товарищи! Да здравствует Коммуна!», и отряд, к которому теперь принадлежали они с Николь, быстрым шагом направился в сторону бульвара Бельвиль.

Студент на ходу перестроил своё подразделение в боевой порядок. Вперед он поставил людей, вооружённых винтовками с примкнутыми штыками, бойцы с охотничьими ружьями и карабинами составили второй эшелон. Тех же, у кого из оружия имелись только револьверы и прочие коротышки, отрядил защищать тыл.

В их число попал и Коля со своим «люгером». Поначалу он обрадовался — велика ли корысть лезть, очертя голову, под пули? Но поймав взгляд Николь, он смутился, пристегнул к рукоятке кобуру и продемонстрировал оружие командиру. Тот не стал спорить и определил прапорщика в «карабинеры».

Баррикада, куда их направили в качестве подкрепления, запирала улицу, выходящую на бульвар Бельвиль, в трёх кварталах от площади. Оттуда доносился ружейный перестук, время от времени ухала пушка, ей вторили далёкие залпы версальской артиллерии. Студент выкрикнул команду, отряд перешёл на бег. Коля тоже побежал, удерживая в одной руке свой «карабин», а в другой — пачки патронов, кое-как завёрнутые в рваную бумагу. На бегу он клял себя за то, что не озаботился найти какую-нибудь сумку или заплечный мешок — бегать с увесистым свёртком под мышкой было неудобно до крайности.

Они едва не опоздали. Баррикада уже пала: единственное орудие валялось на боку с разбитым колесом, через бруствер лезли, уставив штыки, солдаты, а немногие уцелевшие защитники отошли в подворотни и огрызались оттуда редкими выстрелами.

Студент взмахнул саблей, первые ряды дали нестройный залп и бросились в штыки. За ними устремились остальные, забыв о порядке построения, потрясая оружием и яростно вопя «Vive la Commune!». Коля кинулся, было вслед, но вовремя сообразил, что лезть в рукопашную схватку без холодного оружия — чистой воды самоубийство. Расстреляешь магазин и все, пиши пропало: приколют, как свинью!

Возле стены дома, шагах в десяти, валялась вверх тормашками повозка — не повозка даже, а артиллерийский зарядный ящик с сиденьями для расчёта. Коля примостился между колёсами, передёрнул затвор и вскинул «люгер» к плечу. До баррикады было на глаз шагов сорок: на таком расстоянии он не дал бы маху и с наганом, а уж из роскошной германской машинки можно бить, как в тире!

Бац! — приклад-кобура мягко толкается в плечо, промах!

Бац! Бац! — затвор выбрасывает одну за другой гильзы, двое версальцев валятся с баррикады.

Бац! — ещё один, ловит лбом девятимиллиметровый гостинец в мельхиоровой оболочке, едва показавшись над бруствером.

Бац! Огромный, поперёк себя шире, солдат, хватается за простреленную грудь и мешком оседает на мостовую.

Ответный залп, пули мерзко визжат над головой, что-то дёргает его за плечо. Быстро пошарить рукой… погон висит на одной нитке, но крови, слава богу, нет, да и боли пока тоже… Ладно, потом, а сейчас надо воевать!

Бац! Бац! Первая пуля уходит «в молоко», зато вторая достаётся офицеру, размахивающему саблей не хуже давешнего юнца. А где он, кстати? Да вот же — неумело отмахивается от наседающего пехотинца!

Бац! Все, больше не отмахивается. Всякому известно — командира в бою надо беречь…

Прапорщик выщелкнул пустой магазин, вставил новый, клацнул затвором и вскинул оружие, ища очередную цель. Но это было уже ни к чему: ворвавшиеся на баррикаду версальцы переколоты штыками, немногие уцелевшие перепрыгивают через бруствер, над которым снова развевается красное знамя, и драпают по бульвару, провожаемые свистом и улюлюканьем.



* * *


Колин боевой запал улетучился, стоило только смолкнуть стрельбе. Ноги сделались ватными, в глазах потемнело и он сел, обессилено прислонившись к зарядному ящику. Он только что, своими руками лишил жизни четверых! Четыре человека, такие же, как он сам — они ходили, говорили, смеялись, вспоминали о своих близких. И их, наверное, где-то вспоминают, молятся за них и ждут …

Но они не вернутся — а всё потому, что он, Коля Ильинский решил блеснуть меткой стрельбой. Да-да, конечно: справедливое восстание, борьба с угнетателями, Ярослав Домбровский с его бессмертным призывом «Za nasz№ i wasz№ wolnoњж!»[12] … но как же страшно отлетает назад от удара девятимиллиметровой пули человек, как брызгают кровь и ошмётки мозга из лопнувшей, словно перезрелый арбуз, головы! Снаряжая магазины, он по ошибке вскрыл коробку с патронами «дум-дум» и заметил это только после боя. Рабочий-блузник, обшаривая труп, увидел последствия попадания разрывной пули и уважительно присвистнул: «А ваша фитюлька, мсье, бьёт не хуже митральезы, даром, что взглянуть не на что!»

Коля научился стрелять задолго до того, как попал в армию. Поначалу он упражнялся с детским ружьецом «монтекристо», стреляя по пустым бутылкам на пустыре, потом вместе с отцом, заядлым охотником — на стрельбище Московского общества ружейной охоты. Став офицером, он быстро завоевал репутацию первого в воздухоплавательной роте стрелка из карабина и «нагана», и даже собирался поучаствовать в гарнизонных соревнованиях — если бы не командировка в Париж…

Теперь вот довелось пострелять по живым мишеням — и, судя по всему, не в последний раз. Нет, нехорошо было Коле Ильинскому, совсем нехорошо…

Он снял китель. Пуля, скользнув по плечу, вырвала погон с мясом. В бытность свою нижним чином, он таскал в изнанке фуражки иголку с ниткой, но офицеру такая предусмотрительность не к лицу. Да и погоны — зачем они теперь? Только привлекают лишнее внимание, тем более что вензель на них с буквой «Н» а не «А», как полагалось бы офицеру, принёсшему присягу Самодержцу всеяМ Руси Александру Второму.

Он отстегнул оба погона, добавил к ним значок учебного воздухоплавательного парка, и, после недолгих колебаний, снятую с фуражки кокарду. Чёрт знает, как тут относятся к русским — вон, Николь вспомнила о «terribles cosaques»… И поди, докажи, что он никакой не казак, а бывший студент и вообще, человек интеллигентный! И ладно, если доказывать придётся миловидной барышне — а ну, как оголтелому студиозусу с саблей? Тот, кстати, уже успел себя показать — после боя приказал расстрелять пленных версальцев и самолично руководил экзекуцией. Нет уж, ну их, этих революционеров — ещё поставят к стенке из солидарности с польскими инсургентами! Как там, у Карла Маркса: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь»?

— Мсье решил заняться своим туалетом?

Перед ним стояла Николь, такая же очаровательная, как и до боя. Правда, на переднике свежие пятна крови — ну да, она же добровольная милосердная сестра…

— Да, вот, зацепило. Надо бы починить…

Она просунула пальчик в дыру на кителе.

— Чепуха, работы на пять минут. А вы, мсье, перекусите, я принесла…

Прапорщик хотел, было, отказаться от угощения, но вдруг понял, что голоден, как волк. В прошлый раз он ел за завтраком, в Шале-Мёдоне, перед отъездом в Париж, а с тех пор прошло…. Ну, это смотря как считать: то ли «пять часов», то ли сорок лет, только в обратном порядке. Но есть-то хочется сейчас, аж кишки слипаются!

Так, что у нас в корзинке? Королевское угощение: ломоть хлеба, кусок сыра и пара луковиц. Ого, и бутылка? Вино? Нет, яблочный сидр. Очень, очень вовремя — горло пересохло, язык как тёрка…

— А я думал, у вас здесь голод… — сказал он, сделав первый глоток.

— Ну что вы! Голод был зимой, когда пруссаки осадили Париж, а сейчас ничего, терпимо..

— Мне рассказывали, тогда съели слона? — прапорщик припомнил разговор с букинистом.

— Даже двух! — подтвердила Николь. — Одного звали Кастор, другого Поллукс. Я, когда узнала, долго плакала, ведь слоны были такие милые! А слонятину назавтра продавали по сорок франков за фунт! И волков из зоосада съели, и даже тигров, не говоря уж о мулах и скаковых лошадях с ипподрома. Только обезьян трогать не стали. Говорят, они наши родичи и есть их — всё равно, как людоедство. Зато кошек, собак и голубей в Париже не осталось, все попали в кастрюли!

Даже разговоры об особенностях французской кухни не смогли повредить молодому, здоровому аппетиту. Пока прапорщик расправлялся с содержимым корзинки, Николь устроилась рядом, извлекла из-под передника иголку с ниткой и потянулась за кителем.

— Зачем это, мадемуазель… — Коля чуть не подавился куском сыра. — Наверное, вы устали, занимаясь ранеными, отдохните, я и сам…

— Не говорите ерунды и ешьте! — девушка нахмурилась и решительно завладела предметом спора. — Вам ещё сражаться, набирайтесь сил, а женские дела ставьте женщинам. Вы же не хотите, чтобы мне пришлось стрелять?

Он помотал головой. Ну как с такой поспоришь? Хотя, тут хватает женщин с оружием…

— Что до раненых, — продолжала Николь, — то их не так уж и много: те, кто может держать оружие, решили остаться в строю, я их только перевязала. А тяжелораненых уже увезли в тыл. Мне тоже предлагали ехать, только я отказалась…

Иголка порхала в её тонких пальчиках.

— Отказались? Это неразумно, мадемуазель, вам лучше уехать!

Она бросила на него взгляд — наклонив голову вбок, лукаво, со смешинкой в зелёных глазах:

— Мсье уже наскучило моё общество? Кстати, мой герой, вы до сих пор не назвали своё имя! Ну-ну, не смущайтесь, вы ведь, и правда, герой — мне рассказали, как вы перестреляли дюжину негодяев!

«Вот как? Дюжину? А он-то насчитал всего четверых…»

— Ко… простите, Николай Ильинский к вашим услугам!

Она очаровательно сморщила носик:

— Ну вот, а ещё говорят, что польские имена невозможно выговорить!

И стала пальчиком писать в воздухе буквы:

— Ни-ко-ля и Ни-коль — похоже, верно? И как чудесно звучит!

Прапорщик почувствовал, что у него вспыхнули уши.

— Нет, Николя, я никуда не уйду. — в её голосе уже не было прежней игривости. — Да и куда мне идти? Вы, верно, слышали: версальцы не щадят никого, если кого замечают — он обречён. Стоит просто взглянуть в их сторону и можно получить в ответ пулю. Это гиены, звери, жаждущие крови, а не солдаты, исполняющие долг! А ещё выдумали очередную гадость: будто бы в кварталах, захваченных армией, женщины бросают в подвалы домов бутылки с керосином и поджигают! Газеты подхватили сплетню, и теперь над несчастными, которых в чем-то заподозрили, творятся немыслимые зверства. Тётушка Мадлен, наша соседка, говорила, что на её глазах растерзали женщину за пустой бидон из-под молока! Николя, бидон даже не пах керосином, но это их не остановило!

Повисло молчание. Николь наклонилось к работе, и прапорщик увидел, как слезинка упала на сукно — и впиталась, оставив едва заметное пятнышко.

— Ну вот, готово. — Она встряхнула китель. — Одевайтесь, Николя, и ступайте, у вас, наверное, много важных дел!

Он встал и затянул портупею. Кобура на боку, фуражка… тьфу, кокарды нет. Ну и вид у него — то ли дезертир, то ли ряженый…

— Благодарю вас, мадемуазель!

— Ну что вы, Николя, было бы за что! — тонкая ладошка скользнула по его щеке. — Вы, главное, постарайтесь не погибнуть…

Он кивнул, щёлкнул каблуками, подражая кавалерийским офицерам, и зашагал прочь, испытывая острое желание вернуться, схватить её в охапку и унести подальше. Только куда нести, чтобы не получить по дороге пулю или удар штыком? И, кстати, о штыках — не худо бы обзавестись хоть завалящим клинком, и раздобыть, наконец, сумку — сколько можно ходить, как бедный студент, с узелком под мышкой…

Да, Николь права, у него полно дел!

ГЛАВА VI


Сумку, а точнее, солдатским ранец, Коля нашёл быстро. К нему прилагались жестяная фляга-манерка и зловещего вида сапёрный тесак с пилой по обуху. Можно было взять и винтовку, длиннющую пехотную «Шасспо», но по здравому размышлению прапорщик отказался: во-первых, его вполне устраивал «Парабеллум», а во-вторых, чёрный порох оставляет на лице и руках следы, по которым после падения Коммуны будут выявлять мятежников. С учётом того, что ему ещё предстоит выбираться из Парижа — риск неоправданный.

Вроде, всё? Ранец на спине, тесак на боку, кобура со всеми положенными причиндалами — на портупее. В манерке плещется кислое французское винцо, в ранце, в тряпице, остатки недавней трапезы — горбушка и кусок сыра. Там же пачки патронов, а глубже, старательно укутанное в сукно, прячется «механическое яйцо». Ну вот, теперь можно воевать с удобствами!

Правда, от большей части амуниции рано или поздно придётся избавиться: пробираться в таком виде в обход полицейских кордонов и армейских патрулей опасно для жизни. На этот случай он раздобыл потрёпанный гражданский сюртук — когда придёт время, его можно накинуть поверх кителя. Бережёного, как известно, бог бережёт…

На баррикаде царила деловитая суета. Мёртвые тела унесли и сложили в подвале столярной мастерской, во дворе устроили перевязочный пункт. Защитники спешно приводили в порядок бруствер, исправляли каменную кладку, заделывали бреши, пробитые снарядами, обустраивали места для стрельбы, каждый по своему вкусу. Один выкладывал из булыжников подобие амбразуры, другой, судя по виду, рабочий, уже в преклонных годах, приволок драный тюфяк и соорудил для себя уютное гнёздышко. Третий прилаживает над импровизированным ложементом обитую жестью дверь для защиты от осколков.

— Ах ты ж, в бога, в душу, через семь гробов, с прибором, к вашей парижской богоматери! Остолопы нерусские, пальцем деланные, чтоб вас бугай уестествил в задний проход, да со скипидаром!

Прапорщик Ильинский подскочил, как ужаленный. В центре баррикады десяток блузников возились возле подбитой пушки. Командовал ими господин в пальто, перетянутым солдатским ремнем, и коротких кавалерийских сапожках. Хобот лафета придавил ему ступню: бедняга прыгал на одной ноге и, на чём свет стоит, костерил бестолковых подчинённых. По-русски, разумеется, поскольку язык Корнеля, Расина и Вольтера не могут породить столь изысканные словесные обороты.

— Позвольте вам помочь, сударь?

Пострадавший удивлённо воззрился на Колю. На вид ему было лет двадцать пять — тридцать. Рослый, типично русское лицо, на переносице — след от пенсне.

— Никак, соотечественник? Буду признателен, а то, сами видите…

Кое-как они доковыляли до стоящих неподалёку бочонков. Внезапно обретённый соотечественник уселся и принялся, кривясь от боли, стаскивать сапог.

— Изволите видеть, каковы мерзавцы: русского… то есть, французского языка не разумеют! Сказано ведь болвану: подваживай, так нет же: колотит гандшпугом со всей дури, да ещё и ухмыляется! Башкой своей лучше б постучал о лафет!

— Вы, простите, артиллерист? — вежливо осведомился прапорщик.

— Я-то? Студент Центральной школы прикладных искусств, это на Руа де Сисиль[13]. Обучался на четвёртом курсе, а тут война — вот и застрял в Париже, чтоб ему ни дна, ни покрышки! Всю осаду здесь просидел, теперь вот помогаю инсургентам. Всё же будущий инженер, в машинах разбираюсь — а пушка тоже в некотором роде машина…

Он перетянул ступню платком, вбил ногу в сапог, потопал.

— Болит, треклятая! Голубчик, не в службу, а в дружбу: сходите за моей германкой. Вон она, слева от лафета, у бруствера…

Загадочная «германка» оказалась прусской винтовой «Дрейзе». Опираясь на неё, студент сделал, несколько шагов.

— Ежели с подпоркой — сойдёт. До вечера обойдусь, правда, потом придётся резать голенище — нога распухнет, тут и к бабке не ходи. Можно сказать, повезло: пушка вместе с лафетом пудов тридцать весит, могла ступню в лепёшку раздавить!

Колёса с орудия успели снять, и теперь оно лежало на мостовой, бессильно уткнувшись бронзовым стволом в брусчатку. «Расчёт» отдыхал рядом, на груде булыжников, вывороченных из мостовой.

— Чего расселись, лодыри? Чтоб через пять минут сложили из этих камешков банкет[14] вот такой высоты! — он показал рукой на полтора аршина от земли. — Шевелитесь, черти драповые, пока неприятель на приступ не пошёл!

Коля посмотрел на нового знакомца с растущим подозрением. Не очень-то он похож на студента: держится прямо, несмотря на покалеченную ногу, решителен, командует так, будто занимался этим всю жизнь…

Тот истолковал его недоумение по-своему:

— Вот, изволите видеть: хочу поставить орудие на возвышение. Времянка, конечно, но для прямого выстрела сойдёт.

— А не рассыплется? — осведомился прапорщик, глядя, как «номера» укладывают камни в подобие приступки к брустверу. — Отката-то не будет, отдача всё развалит к свиньям!

— Непременно развалит! — с готовностью согласился «студент» — Ежели палить полными зарядами. А ежели половинными — тогда, Бог даст, сколько-нибудь продержится. Артиллерийскую дуэль мы вести не собираемся, а для картечей в самый раз!

Общими усилиями пушку взгромоздили на банкет. Студент велел подбить под станину пару досок, наклонился к казённику и с полминуты щурился в прорезь прицельной планки. Потом проворчал что-то невразумительное, отпустил, заскучавших помощников, наказав не удаляться от орудия — и, наконец, вспомнил о соотечественнике.

— Позвольте представиться: Кривошеин, Алексей Дементьевич, из мещан Нижегородской губернии. Раньше учился здесь, в Париже, на инженера-механика да вот, как видите, влип с революцию. С кем имею честь?

— Коля… простите, Ильинский, Николай Андреевич. В некотором роде, ваш коллега — учился в Москве, в Технологичке.

— У Виктора Карловича Делла-Воса? — обрадовался Кривошеин. — Так мы с вами однокашники? Я начинал у него, а два года назад получил именную стипендию и поехал в Париж…

Коля вздрогнул — по его спине словно пробежали ледяные струйки. Это был сюрприз, причём крайне неприятный: Кривошеин наверняка знает нынешних студентов Московского Технологического Училища — а ну, как спросит об общих знакомых?

— Я успел проучиться всего год. — заговорил молодой человек, чувствуя, что ступает на тонкий лед, — А потом батюшка — он у меня заводчик — отправил меня в САСШ, знакомиться с механическим производством. На обратном пути решил заглянуть в Париж — и попал в самый разгар смуты!

— Да уж! — хохотнул новый знакомый. — У местной публики мятежи и революции излюбленное занятие: как начали в девяносто восьмом, так по сию пору остановиться не могут. Но, шутки в сторону, как вас сюда занесло в такое время, неужто газет не читаете?

— Волков бояться — в лес не ходить, Алексей Дементьич! — ответил прапорщик, стараясь подпустить в голос толику лихости. — Была у меня в городе Нью-Йорк добрая знакомая, парижанка. Ей пришлось вернуться домой, а я имел неосторожность пообещать навестить её, когда буду в Европе. Сами подумайте, как я мог обмануть даму?

«Семь бед — один ответ. И пусть только посмеет усомниться!»

Но Кривошеин и не собирался подвергать его слова сомнению:

— Узнаю, узнаю московского студиозуса! Вам, батенька, в гусары, а не в инженеры! Но, если без шуток, то дела тут серьёзнее некуда — запросто можно пулю схлопотать, не от тех, так от этих. Знакомую хоть нашли?

«Сработало! Недаром говорят: наглость — второе счастье! Что ж, куй железо, пока горячо…»

— Увы, она ещё в апреле уехала из Парижа. И, кстати: я заметил, здесь не жалуют русских?

Кривошеин развел руками:

— У нашего государя прекрасные отношения с кайзером Вильгельмом, а канцлер Горчаков чуть ли не обнимается с Отто фон Бисмарком. К тому же, репутация России в глазах здешних революционеров, особенно левого, радикального толка, изрядно подмочена — спасибо господину Энгельсу. Сей немец, отметившийся ещё в революцию сорок восьмого года, ненавидит Россию на животном уровне за то, что батюшка нынешнего Самодержца крепко приструнил европейских бунтарей. Ну и полячишки, конечно: их хлебом не корми, дай охаять «москальских быдла ков» и «схизматиков».

— Кстати, и меня приняли за поляка! — заметил Коля.

_ Вот и хорошо, пусть и дальше принимают, меньше будет хлопот.

— А вы-то как? Вижу, для коммунистов совсем своим стали?

— Я-то? — Кривошеин пожал плечами. — Есть немного. Да и знаю кое-кого в здешней верхушке.

Вдали, за бульваром Бельвиль, раскатился пушечный выстрел. Пронзительный вой, удар — и шагах в тридцати, перед фасом баррикады вырос грязно-дымный куст разрыва. Коля пригнулся, сверху ему на голову посыпалось кирпичное крошево.

Баррикада в мгновение ока ощетинилась ружьями. Стрелки занимали места у бойниц, клацали затворами. Плеснуло красное знамя, и над бруствером взлетел к низкому дождевому небу клич:

«Aux armes, camarades! Les Versaillais arrivent!»[15]

В ответ — слитный рёв десятков сорванных ненавистью глоток:

«Vive la Commune!».



* * *


Баррикада перегораживала узкую улицу, выходящую на бульвар Бельвиль. Сооружение было капитальным, не чета пресненским баррикадам из конторской мебели, половинок ворот, садовых решеток и вагонов конки. Были в нём и рачительность буржуа, населявших окрестные кварталы, и творческий, истинно галльский подход обитателей Монмартра. А главное — память об уличных боях, случавшихся здесь за последние восемьдесят лет. Парижане, изрядно поднаторевшие в искусстве уличной фортификации, разобрали брусчатку на полсотни аршин перед укреплением, и получившаяся плешь защищала бруствер от рикошетов: лёгшие недолётами снаряды зарывались в землю, вместо того, чтобы отскочить и продолжить полёт.

Но прогресс военного дела стремительно обесценил накопленный опыт — нарезные пушки способны разобрать по камешку крепости и посолиднее. Спасало удачное расположение — большую часть снарядов принимали на себя угловые дома, теперь совершенно разрушенные. Руины служили своего рода равелином: как только заканчивался обстрел, туда выдвигались стрелки и косоприцельным огнём остужали пыл атакующих. А когда неприятель приближался для броска в штыки — оттягивались за баррикаду и занимали места на бруствере.

На этот раз версальцы не ограничились обстрелом с дальней дистанции. По бульвару загрохотали копыта, и на бульвар карьером вынеслись две орудийные запряжки. Расчёты, наследники конных артиллеристов Великого Бонапарта, не сумевшие сберечь их славу при Седане, лихо, с лязгом железных шин, развернулись, скинули пушки с передков и дали залп. Первый снаряд провыл над бруствером, заставив защитников вжаться в камень. Второй зарылся в землю шагах в десяти и взорвался, осыпав баррикаду осколками. Коноводы бегом увели лошадей в тыл, наводчики, подправили прицелы и стали прямой наводкой бить в каменную кладку. Но гранатам, начиненным дымным порохом, явно недоставало мощи: булыжники, прихваченные известковым раствором, держались, а воодушевлённые защитники отвечали на обстрел хохотом, свистом, непристойными советами и ружейной пальбой.

Коля один за другим опустошил два магазина, но попал всего один раз. Он уже жалел, что отказался от «маузера» — с его длинным стволом и прицелом, нарезанным на тысячу шагов, он расстрелял бы расчёты, как мишени на полковом стрельбище.

Попадал не он один: сражённые пулями, повалились двое артиллеристов, их места тотчас заняли другие. Кривошеин, неистово матерясь, разворачивал пушку в сторону новой цели, но наскоро сложенный банкет рассыпался, и многострадальное орудие перекосилось. Теперь выстрелить из него теперь можно было только под ноги атакующим.

Версальцам тем временем надоело впустую разбрасывать снаряды. Наводчики повысили прицел, и следующий залп угодил в верхние этажи домов над баррикадой.

Результат оказался катастрофическим. Переулок заволокло пылью, защитников осыпала каменная шрапнель, поражавшая не хуже чугунных осколков. В мгновение ока погибли шестеро, ещё десяток раненых поползли прочь, залитые кровью. Оставшиеся на ногах бестолково метались в клубах пыли — полуослепшие, потерявшие способность действовать разумно. Те немногие, кто сохранил хладнокровие, кинулись под защиту подворотен. Коля, лишь чудом избежавший смерти (кусок кирпича ударил в бруствер в вершке от его головы) побежал за ними — но не успел он сделать и трёх шагов, как лицом к лицу столкнулся с Николь.

— Николя! Какое счастье, это вы, mon seul ami[16]! Я не знаю, что делать — бежать, спасаться?

Не тратя времени на разговоры, он сгрёб девушку в охапку, втиснул в дверную нишу и закрыл собой. За спиной снова грохнуло, но плотно набитый ранец принял обломок кирпича на себя без ущерба для владельца.

Залп был последним — версальцы пошли в атаку. Навстречу им захлопали редкие выстрелы и Коля, мазнув губами по щеке девушки, шепнул: «жди здесь, никуда не уходи!» и кинулся к баррикаде. Уцелевшие стрелки уже занимали места. Среди них он увидел и Кривошеина: «студент» стоял, возле пушки, опираясь на «германку» и сжимал спусковой шнур.

Грохнуло. Картечь с визгом срикошетила от булыжной мостовой, проделав в рядах неприятеля изрядную брешь. Но версальцев было уже не остановить: первые ряды карабкались на бруствер, задние в упор расстреливали защитников, пытавшихся сбрасывать атакующих штыками. Командира коммунистов, студента с саблей, пытавшегося спасти знамя, закололи у Коли на глазах. А на баррикаду лезли, уставив штыки, новые солдаты: рты раззявлены в крике, в глазах — животный страх и жажда убийства.

Сзади раздались крики: «Отходим к площади!» Коля кинулся прочь, на ходу меняя магазин в «люгере» — и вдруг затормозил, чуть не полетев с ног.

«Николь! Она рядом, ждёт, а он бросил её на растерзание осатаневшей от крови солдатнеМ!»

Он побежал назад, к подворотне, когда фасад дома напротив обрушился и сквозь какофонию боя прорвались новые звуки: треск ломающихся балок, хруст раздавленных кирпичей и мерный металлический лязг, будто по брусчатке ударяли подбитые железом башмаки великана. Мостовая под ногами дрогнула в такт этим шагам, и из завесы пыли возникли очертания громадной двуногой фигуры.

ГЛАВА VII


Невероятному гостю хватило трёх шагов, чтобы оказаться на середине улицы. Он развернулся на месте, скрежеща по булыжной мостовой трёхпалыми ступнями, и двинулся к баррикаде.

Торс гиганта имел вид клепаного из стальных листов ящика со скошенной передней стенкой. Ноги, выгнутые на птичий манер, коленями назад, складывались чуть ли не вдвое под тяжестью сотен пудов стали, от чего казалось, что механизм приседает при каждом шаге. Из шарниров — опорных, соединяющих «ноги» со ступнями, и коленных — вырывались струйки зеленоватого пара. На Колю пахнуло кислой вонью — то ли перестоявшейся помойкой, то ли прокисшим мясным бульоном.

Чудовищный механизм повернул «торс», давая возможность рассмотреть себя во всех подробностях. За его «спиной» чадили нефтяным дымом две трубы — похоже, гигант приводился в действие силой пара. Левая конечность, оснащённая медными, наподобие гидравлических, цилиндрами, была вооружена огромными стальными клещами — такие с лёгкостью могли бы выворотить из земли телеграфный столб. На месте правой торчал обрубок, служащий лафетом для картечницы системы «Гатлинг». От него, как и от зубчатого колеса, установленного на месте ручки, вращающей связку стволов, в прорезь брони уходили приводные цепи — картечница, несомненно, управлялась сидящим внутри ящика-рубки стрелком. Узкие щели в броневых заслонках — как на военных кораблях или блиндированных автомобилях — приходились вровень с окнами третьего этажа, обеспечивая невидимому стрелку отличный обзор.

Охваченные ужасом версальцы перепрыгивали через бруствер и кидались прочь, бросая на бегу оружие, желая одного: оказаться подальше от шагающего кошмара. Самые отчаянные пятились, стреляя из винтовок, но пули бессильно ударяли в броню, высекая снопы искр.

Гигант не удостоил стрелков вниманием. Он сделал несколько шагов и остановился шагах в пяти за бруствером, прикрывавшим его едва ли наполовину. Стрелки, осознав тщетность своих усилий, побросали винтовки и задрали руки — их тут же скрутили и увели прочь. Защитники баррикады, ликуя, потрясали оружием. Со всех сторон неслись крики: «Маршьёр! Маршьёр! Смерть версальцам»!

Маршьёр — вот, значит, чего ждали коммунисты! — повел по сторонам торсом-рубкой, будто обозревая поле боя, как вдруг перед баррикадой разорвалась граната. Это артиллеристы опомнились от потрясения и решили ещё немного повоевать.

Приводная цепь затарахтела, стволы провернулись, и картечница выдала длинную, патронов на двадцать, очередь. На мостовую посыпались гильзы, всё вокруг заволокло пороховым дымом, и сквозь сизые клубы Коля увидел, как в боковой стенке откинулся люк. Из него по пояс высунулся человек, сноровисто поменял патронный короб, и скрылся. «Гатлинг» выплюнул две короткие очереди, повернулся, нащупывая цель, и дал ещё одну, длинную, на полтора десятка патронов, и умолк. Коля досчитал до десяти — орудия версальцев не отвечали. Он выглянул из-за бруствера. Возле пушек никого не было видно, лишь валяются красно-синими кулями мёртвые тела, да билась, оглашая округу жалобным ржанием, подстреленная лошадь.



* * *


Только горячкой боя и шоком от появления шагающей громадины можно объяснить такую недогадливость. Теперь, когда противник отброшен, у прапорщика Ильинского словно пелена с глаз упала: такой же шагающий агрегат был на памятной картинке в «Механическом мире»! Правда, там он казался мирным… В 1906-м году ротмистр Накашидзе обвешал легковое авто «Шаррон» железными листами, поставил пулемёт «Гочкис» — и получился первый российский блиндированный автомобиль. Неведомый изобретатель поступил так же, сделав из рабочего механизма боевой… «ходок»? «Шагатель»? Пожалуй, «шагоход» — самый точный перевод французского слова «marcheur».

Нечто похожее не раз мелькало на рисунках, посвященных науке и техническому прогрессу будущего. Выходит, кто-то сумел воплотить эти идеи в металле? Коля читал, что в осаждённом пруссаками Париже строили блиндированные поезда и даже броненосные речные канонерки — но чтобы бронированный боевой шагоход? И как они ухитрились потерпеть поражение, обладая подобным чудо-оружием?

— Ну что, Андреич, хороша, зверюга? То-то же! А как эти версальские скоты от него драпали? Залюбуешься!

Голос Кривошеина вывел прапорщика из оцепенения.

— Да, Алексей Дементьич, признаться, не ожидал…

— То ли ещё будет! — студент лучился довольством, будто своими руками построил шагоход. — Жаль, их только два, да и появились поздновато…

«Значит, у коммунистов всего два таких чудища? Тогда понятно — вряд ли две машины, даже такие грозные, в состоянии переломить ход безнадёжно проигранной кампании…»

Вокруг царило радостное оживление. Защитники баррикады спешно подправляли обрушенный бруствер, убирали мёртвые тела, снова затаскивали на банкет пушку. То один, то другой боец оглядывался на маршьёр, словно желая убедиться: вот он, спаситель, а значит, бояться нечего, выстоим!

На крыше «рубки» откинулась крышка, и из люка выбрался человек. Он уселся, свесив ноги внутрь, извлёк из футляра на груди бинокль и принялся обозревать окрестности. Как же его называть, подумал Коля — «механик»? «Шофэр»? Пусть будет «пилот» — вряд управление маршьёром требует меньшей сноровки, чем управление аэропланом.

Снова лязгнул металл. Из брюха маршьёра вывалилась, разворачиваясь под собственным весом, цепная лестница. Сначала показались ноги в башмаках и кожаных крагах, затем бриджи, кожаная куртка — и вот второй «пилот» стоит на мостовой.

— Привет, Алекси с, дружище! Вижу, промешкай мы ещё с четверть часа, эти скоты разогнали бы вас по подворотням!

Голову пилота украшал шлем, похожий на пробковые каски британских колониальных войск, но с наушниками вроде телефонных. Верхнюю половину лица скрывали очки-консервы в латунной оправе.

— Эй, Паске! — крикнул он коллеге, — Здесь, оказывается, наш русский друг!

— А ты чего ожидал? — отозвался тот. — Кто, кроме АлексиМса, смог бы удержать баррикаду с тремя десятками штыков против целого батальона? Русские все сумасшедшие — мой дядюшка, как напьётся пьян, рассказывает, как дрался с ними в этом, как его… Sйbastopol!

— Да, лихие были времена! — ответил Кривошеин — Спасибо, друзья, что подоспели вовремя, а то нам пришлось бы туго!

Пилот снял шлем. Лицо его выглядело непривычно: там, где кожу защищали очки, она была белой и чистой, всё остальное покрывал толстый слой копоти. Впечатление стало ещё сильнее, когда пилот улыбнулся, сверкнув зубами, ослепительно-белыми на чёрном фоне.

— Вот, прошу любить и жаловать! — Кривошеин обернулся к Коле. — Мой добрый приятель, Шарло-жестянщик. Он, как видите, умело управляется с этим железным пугалом. А тот, с биноклем, что строит из себя Бонапарта — Паскаль, большая шишка в здешней политике. Напомни-ка, Паске, как зовётся твоя должность?

— Если мне не совсем мозги отшибло дьявольской тряской, — отозвался пилот — то с утра числился председателем комиссии внешних сношений. Но могу и ошибиться: когда старина Шарло забывает свернуть и проходит сквозь дом, не должность, имя своё позабудешь!

Прапорщика покоробил легкомысленный тон новых знакомых. Ещё не высохла кровь на мостовой, ещё не остыли пробитые пулями — его пулями! — тела, а они тут, изволите видеть, развели балаган!

Кривошеин снисходительно похлопал его по плечу.

— Ну-ну, дружище, не судите строго! Вокруг кровь, смерть, люди режут друг друга почём зря, и все, прошу заметить, твердят о всеобщем благе! Как тут не спятить? Только шутками и спасаемся, иначе прямая дорога в дом скорби! А они, говорят, стоят пустые: здешние Поприщины[17] испугались пальбы и разбежались кто куда…

Колю передёрнуло: бродящие по городу умалишённые показались ему куда страшнее артиллерийской бомбардировки.

— Вы, вот что, — продолжал Кривошеин. — отыщите свою мамзель, пока с ней чего не приключилось в такой суматохе. А я пока перекинусь парой слов с Паске.

Девушка нашлась в той же подворотне, где он оставил её расстались четверть часа назад — она разрывала на полосы исподнюю солдатскую рубаху и ловко бинтовала раненых коммунистов. Увидев прапорщика, Николь обрадовалась:

— О, Николя, вот и вы! А я боялась, маршьёр вас растоптал!

Молодой человек немедленно забыл и о версальцах, и об обстрелах и даже о шагоходе. Мелькнула где-то на заднем плане мысль: почему ни девушка, ни другие защитники баррикады не удивлены появлением поразительного механизма? Впрочем, наверное уже привыкли…

Николь закончила перевязывать очередного раненого — чернявого рабочего-блузника с простреленным предплечьем.

— Меня посылают сопровождать раненых. Пришёл санитарный обоз, надо торопиться, пока снова не началась стрельба. Ничего, отвезу, и сразу обратно! Пока здесь маршьёр, они не сунутся… постойте, куда вы? Отпустите, грубиян, мне же больно!

Коля, не дослушав, схватил девушку за руку и потащил за собой, не обращая внимания на гневные протесты. Кривошеин уже успел потерять терпение:

— Сколько можно копаться? Сейчас в тыл отправляются повозки с ранеными, и мы с ними. Паске, — он кивком указал на пилота, по-прежнему сидящего на макушке маршьёра, — передал: меня срочно требует к себе профессор. А в чём дело, не говорит, негодяй эдакий! А я, как видите, шагу ступить не могу!

И стукнул о мостовую прикладом «германки», заменявшей ему костыль.

— Помогите мне дойти до повозки, сажайте барышню, и отправляемся!

Коля недоумённо нахмурился — что это за дела такие, чтобы ради них срывать командира единственного на баррикаде артиллериста в самый разгар боя? — но расспрашивать не решился. Он послушно подставил плечо и с помощью Николь (девушка притихла и больше не пыталась возмущаться) поволок Кривошеина в конец улицы. Туда, к разношёрстным экипажам, конфискованным для нужд обороны и именовавшимся теперь «санитарным обозом», тянулся с баррикады тонкий ручеёк раненых. Кое-как втиснув своих спутников в переполненный фиакр, когда-то нарядный, а теперь исцарапанный и обшарпанный, Коля не вытерпел:

— Алексей Дементьич, только один вопрос…

— Вот что, дружище, раз уж мы с вами из одной альма матер, к тому же и в бою вместе побывали — давай-ка на «ты»! А то как-то не по-русски…

Возчик на высоких козлах щёлкнул кнутом, и фиакр затарахтел по мостовой. Прапорщик трусил рядом, держась за дверцу. Ранец он забросил под ноги Николь, кобура хлопала на бегу по бедру, и её приходилось придерживать рукой.

— Вот вы… ты сказал, что Паске председатель комитета внешних сношений? Но это, считай, министерская должность — почему он тогда управляет маршьёром? Мало ему важных политических дел?

— Какая теперь политика! — Всё руководство Коммуны на баррикадах, с оружием в руках! А Паске к тому же… — Кривошеин понизил голос, — … Паске ходит у профессора в доверенных помощниках. И раз уж говорит «срочно», стало быть, надо торопиться…

Коле до смерти хотелось узнать, о каком профессоре идёт речь? Но вместо этого он спросил:

— А Паске как зовут-то, если полностью? Нельзя же обращаться к важному лицу по-простецки…

— Паске — славный малый, не обидится! — ухмыльнулся Кривошеин. — Как-нибудь расскажу, какие мы с ним провороты закатывали…

— Всё равно, неловко — Коля упрямо мотнул головой. — Ты скажи, если не секрет, конечно…

— Какой тут секрет? Паскаль Груссе. Ему двадцать шесть, публицист и… эй, осторожнее, так и шею свернуть недолго!

Услыхав имя, Коля споткнулся и едва не проехался носом по мостовой. Приятель Кривошеина, пилот боевого шагохода оказался соавтором Жюля Верна — тем самым Андрэ Лори, подарившим мэтру сюжет «500 миллионов бегумы»! А ещё — автором записок, из-за которых он, прапорщик Николай Ильинский, угодил в эту фантастическую передрягу!

ГЛАВА VIII


Из конца в конец рю де Бельвиль была запружена людьми, лошадьми, экипажами, все двигались в одном направлении — к фабричному зданию. Если бы не шагоход — их «санитарный обоз» безнадёжно застрял бы в этом потоке. А так, повозки с ранеными без помех проследовали за громыхающим гигантом до ворот, мимо людей, испуганно жмущихся к стенам и храпящих, рвущихся из упряжи лошадей.

Двор фабрики походил на военный бивак: дымились костры, на узлах и свёрнутых шинелях сидели окровавленные мужчины, старики, женщины с детьми. Вдоль стены стояли пушки, и среди них картечница системы Монтиньи с толстым латунным кожухом, скрывавшим связку из трёх дюжин ружейных стволов. По углам двора громоздились штабеля разнообразных грузов. К ним то и дело подбегали люди и, подхватив ящик или тюк, устремлялись к настежь распахнутым дверям, ведущим внутрь.

Распоряжались во всём этом хаосе люди с красными повязками на рукавах. Стоило коляскам вкатиться на двор, один из них подбежал и принялся командовать. Появились носилки, раненых, одного за другим, сгрузили и унесли в здание.

Из-за обитых железом створок доносились мерное пыхтение и стук, словно там работал большой механизм. Время от времени раздавался треск, словно от мощного электрического разряда, и тогда дверной проём озарялся лиловыми сполохами. Коля хотел приоткрыть дверь и заглянуть внутрь, но Кривошеин этого не позволил — ухватил излишне любопытного юнца за портупею и потащил за собой, в глубину двора. Там, над утыканной битыми бутылками кирпичной оградой остывал, исходя струйками смрадного пара, маршьёр.

Оба пилота уже были здесь. Шарло-жестянщик, вооружившись большим разводным ключом, ковырялся в коленном суставе шагохода, Груссе же беседовал с господином, внешность которого резко выделялась на фоне заполнившей фабричный двор толпы. Энергичный, подтянутый, несмотря на почтенный, лет около пятидесяти, возраст. Ясные глаза прячутся за очками в стальной оправе, костистое узкое лицо украшено острой бородкой. В густой каштановой шевелюре ни следа седины — признак живости характера и склонности к оптимизму. Одет незнакомец в длинный, до колен, сюртук, брюки в мелкую полоску, шейный платок поверх ворота сорочки. Завершал гардероб шёлковый цилиндр, с краями, загнутыми верх на американский манер.

— А вот и они! — обрадовался Груссе. — Я же обещал доставить его в целости и сохранности — вот, прошу!

— Насчёт целости я бы не рискнул утверждать, — привычно отшутился Кривошеин — Нет-нет, ничего страшного, придавило слегка ногу лафетом. А вот что у вас стряслось? Паске ничего толком не объяснил, и я признаться, встревожился…

Похоже это и был тот самый загадочный профессор, к которому торопился Кривошеин.

— Стряслось, дорогой Алекси с, ещё как стряслось — в голосе «профессора» слышались тревожные нотки. — Арно, наш лучший механик, тяжело ранен.

— Арно ? Ранен? — удивился «студент» — Зачем он в бой-то полез, на подвиги потянуло?

— Да какие, к дьяволу, подвиги? — махнул рукой Шарло-жестянщик. — У второго маршьёра забарахлил нагнетательный насос, а малыш Тьерри, сами знаете, гайку закрутить не способен. Ну, Арно насос наладил и сел на место стрелка, заявив, если чёртова железка снова забарахлит, он что-нибудь придумает прямо на месте. Я не хотел его отпускать, но пришлось — с Фобур дю Темпль срочно затребовали помощь.

— Да, медлить было никак нельзя. — подтвердил Груссе. — Ещё немного, и драгуны из бригады Сисси прорвали бы наши заслоны. Арно и Тьерри подоспели в самый последний момент. Они отогнали драгун, но и сами нарвались на засаду. Версальцы спрятали в переулке две пушки и, как только маршьёр появился из-за угла — расстреляли в упор. Тьерри погиб сразу, но Арно не захотел оставлять его версальцам — вытащил тело и ползком, на себе, оттащил к перекрёстку. Потом вернулся, чтобы взорвать подбитый маршьёр, но, пока возился с запалом, получил две пули — в спину и бедро.

Кривошеин сокрушенно покачал головой.

— Жаль Тьерри, славный был малый… А как Арно, выживет?

— Врач говорит, потерял много крови, но надежда есть.

— Надежда — это, конечно, хорошо… — Шарло-жестянщик закончил возиться с коленным шарниром и теперь ожесточённо оттирал ладони промасленной тряпкой. — Я рад, что у старины Арно есть шанс выкарабкаться, но мы-то остались без механика!

— Верно, заменить его некем. — согласился профессор. — На вас, Алексис, и надеемся. Вы ведь, если я не ошибаюсь, инженер-механик?

— Одно слово, что инженер… — невесело усмехнулся руками Кривошеин. — Скорее уж, студент-недоучка. Но, конечно, сделаю, что смогу.

— Вот и отлично, друг мой! Уверен, вы справитесь. Мсье Груссе, проводите Алексиса, а я пока позабочусь о его друзьях.

И повернулся к Коле:

— Позвольте представиться, молодые люди: профессор Франсуа Саразен к вашим услугам!



* * *


Дождь барабанил по дырявому навесу. Ледяные струйки стекали на спину и плечи, сукно кителя и щегольские диагоналевые галифе насквозь пропитались дождевой водой. Но шевелиться было никак нельзя: девушка пригрелась под мышкой и спала беззвучно и чутко, как котенок.

Когда сумасшедшее напряжение, владевшее им последние часы, слегка отпустило, Коля понял, что выжат, как лимон. Этому поспособствовала обильная порция мясного рагу — Николь принесла его от дымящихся в глубине двора котлов в жестяном солдатском котелке, и они за каких-то пять минут вычистили его до блеска, орудуя одной ложкой на двоих. В сумке нашлась склянка с бренди — после пары глотков ароматного, чрезвычайно крепкого напитка, прапорщик осознал, что не сможет больше сделать и шагу. Они устроились на каких-то ящиках, Коля накинул на спутницу сюртук, дождался, пока она заснет, и принялся приводить в порядок мысли.

Для начала, Кривошеин. Доброжелателен, охотно рассказывает о себе, познакомил с Груссе и Саразеном. Уверяет, что студент — но ведёт себя как офицер и подозрительно хорошо осведомлён в здешних делах. Можно ли ему верить? Вопрос…

Далее — Груссе. Соавтор Жюля Верна, видный деятель Коммуны, доверенное лицо профессора… и картинка с «паровым дровосеком», послужившим прообразом маршьёра, найдена именно в его записках! Хотя, кому же знать о шагоходах, как не тому, кто ими управляет? Но почему об этих машинах ни словом не упоминается ни в одной из книг о Парижской Коммуне, да и где-либо ещё? Огромные, футуристического вида агрегаты никак не могли остаться незамеченными…

А ведь и механическое яйцо нашли в том же сундуке, что и записки Груссе. Выходит, француз имеет прямое отношение к его перемещению в прошлое? Но, скажите на милость, зачем ему это понадобилось?

И напоследок — Саразен. Если верить Лори-Груссе, именно он послужил прообразом героя романа, так же, как созданный им Город Мечты — реальный, не книжный! — стал прообразом выдуманного писателем города Франсевиля. Но зачем Саразен встал на защиту Парижской коммуны? И о каком механизме беспокоился профессор? Не о маршьёре же — с его ремонтом справится и Шарло-жестянщик…

А о чём? Неужели в здании фабрики спрятана машина времени?

Загадки, сплошные загадки…

Коля понял, что запутался окончательно. Оставалось одно: принять всё, как свершившийся факт, а объяснение отложить до лучших времен. А пока, приходится сидеть, ежась под дождевыми струями, баюкать задремавшую Николь, слушать далёкую канонаду и гадать: что-то будет дальше?

В здании что-то происходило. Прекратился поток людей, ещё недавно вливавшийся в распахнутые ворота. На смену ритмичному уханью, пришли другие звуки: лязг, удары по железу, визг пилы, вгрызающейся в металл, будто там ремонтировали крупный механизм. Какой? Кривошеин знает, но расскажет ли? А если и расскажет — стоит ли верить его словам? Снова тот же вопрос…

Он не заметил, как провалился в сон — чёрное, глухое забытье, лишённое сновидений, но оттого не менее тревожное. Он пришёл в себя от того, что кто-то тряс его за плечо. Николь уже проснулась и сидела рядом, сжавшись под набрякшим влагой сюртуком.

— Прости, дружище, едва вырвался. Устал неимоверно, а дел ещё — конь не валялся…

Кривошеин сильно осунулся, и будто стал ниже ростом. Вместо винтовки он опирался на самодельный костыль, но это не очень-то помогало — на ногах он держался с трудом. На предплечье левой руки появилась крага из толстой кожи, скреплённая заклёпками и ременными застёжками. Диковинный аксессуар усеивала россыпь гнутых латунных трубок, окантованных металлом отверстий и разномастных циферблатов в медных и стальных оправах.

С широкого кожаного пояса свисали футляры и подсумки, гаечными ключами и вовсе уж непонятными инструментами. На лбу — кожаный обруч с медным кронштейном, на котором крепилась сложная система линз и маленьких круглых зеркал. Пальцы перепачканы густой смазкой, жирные чёрные пятна на рубашке….

— Как видишь, пребываю в трудах. — усмехнулся Кривошеин, перехватив его взгляд. — Ничего, к утру, надеюсь, управимся…

Коля хотел спросить, с чем он собрался управляться, но вместо этого зашёлся в кашле. Николь протянула склянку с коньяком. Он глотнул — живительное тепло побежало по жилам, горячим комом упало в желудок, пробуждая измученный организм к жизни.

— Вот и хорошо, вот и правильно! — одобрительно кивнул «студент». — Дайте-ка и мне, а то, того гляди, свалюсь с ног. Я, собственно, что пришёл: вы бы устроились где-нибудь под крышей, не мокнуть же тут всю ночь? В окрестных домах посмотрите — туда многие ушли, ждут, когда апертьёр снова запустят…

— Какой ещё «апертьёр»? — Прапорщик с трудом стряхнул оцепенение. — Взял манеру говорить загадками… Объясни, наконец, что происходит?

— Ты, брат, не кипятись. — Кривошеин примирительно положил руку ему на плечо. — Сейчас совершенно нет времени. Найдите место для отдыха, отоспитесь, а утром, часикам к шести — он бросил взгляд на циферблат часов, встроенных в крагу, — подходите сюда. Утро вечера мудренее, даю слово, сам всё сам увидишь и поймешь!

Что оставалось Коле? Он затянул ремни портупеи, поправил кобуру, и, подхватив сонную Николь, побрёл прочь с фабричного двора. Как хотите, а завтра, когда они снова окажутся здесь, он не позволит Кривошеину отделаться невнятными намёками — вытрясет всю подноготную!

Дождливая тьма погромыхивала пушечными залпами, единственный фонарь едва освещал слепые фасады домов. Над крышами тонко провыла граната, и лопнула, на мгновение осветив улицу оранжевым сполохом. Люди вокруг заголосили, забегали, заплакали дети. Колю вместе со всеми охватила тревога: что это — случайный перелёт, или начало бомбардировки квартала Бельвиль? Утро, конечно, мудренее вечера, но ведь до утра надо ещё дожить…

ГЛАВА IX


Новых взрывов не последовало — видимо, канонир-версалец взял неверный прицел. Совет Кривошеина запоздал. Три дома, в которых они попытались найти пристанище на ночь, оказались набиты битком, и тогда третьей попытки найти свободный уголок, Коля решил постучаться в здание с заброшенной бакалейной лавкой — той, на месте которой через сорок лет будет букинистическая торговля. Народу там, конечно, полно, но вдруг чердак ещё не успели занять? Помнится, букинист говорил, что лестница наверх хитро запрятана…

На этот раз фортуна им благоволила. Преодолев вялое сопротивление — «Побойтесь бога, мсье, люди и так друг на друге спят!» — он отобрал у добровольного привратника масляную лампу и стал одну за другой обшаривать комнаты. Искомое обнаружилось в кладовке, занятой семейной парой с четырьмя детьми и двумя козами. Запор сопротивлялся недолго, после чего они с Николь, подперев на всякий случай дверь изнутри, поднялись по скрипучим ступеням на чердак.

Чего там только не было! Старая, поломанная мебель, треснувшие зеркала, рваные абажуры, стоптанные башмаки и уйма старой одежды — изношенные сюртуки, рединготы и женские платья на проволочных плечиках. Николь затеплила огарок свечи — их с полдюжины нашлось на низкой потолочной балке. Помещение сразу приобрело уютный, обжитой вид, на стенах заплясали, запахло нагретым стеариновым воском.

Коля, оставив спутницу устраивать подобие лежанки из всякой рухляди, принялся обшаривать углы чердака. Где-то здесь должен быть сундук, в котором через сорок лет найдут записки и «механическое яйцо». Он толком не знал, зачем ищет его, но почему то знал, что найти надо обязательно…

Судя по толстому слою пыли, никто не поднимался на чердак уже несколько лет. Под ногами хрустели высохшие трупики то ли жучков, то ли тараканов. Он поискал глазами их живых собратьев, но те не появлялись — может, выжидали, когда погаснет свет?

Сундук стоял в дальнем углу, почти скрытый под стопками старых, пожелтевших книг и журналов. Недолго думая, Коля обрушил их на пол — грохот, оглушительный женский визг, он чихает, отплевывается от клубов душной пыли и бормочет: «ничего страшного дорогая, никто не услышит», чувствуя себя полнейшим идиотом.

Проржавевший замок недолго сопротивлялся сапёрному тесаку. В сундуке, как он и ожидал, оказались одни книги, и среди них альбом с планами парижских бульваров, разбитых по проекту барона Османа — тот, который приобретёт через сорок лет рижский издатель. Бумаг Груссе не было, но он на это и не рассчитывал: даже если они уже написаны, вряд автор успел здесь побывать…

Он положил альбом на крышку, извлёк из ранца «механическое яйцо» поставил его рядом. На миг показалось, что окружающее — чердак, пыльный хлам, сундук с книгами — разбилась на тысячи кусочков реальности и те кружат вокруг него в чёрной пустоте, никак не желая складываться воедино. Он помотал головой, отгоняя наваждение — так, и правда, недолго тронуться умом и пополнить ряды пациентов парижских бедламов, которые, если верить Кривошеину, бегают по всему городу…

Он осторожно нажал на «механическое яйцо». Всё повторилось в точности: мягкий звон, «скорлупа» раскрывается, подобно бутону или раковине, а затем — феерия бликов и радужных искр, отражённых хрустальными призмами и зеркальными плоскостями. Неожиданно его пронзила мысль: вот сейчас грянет электрический разряд, и чёрное ничто снова затянет его, чтобы выбросить по ту сторону провала во времени, в 1911-м от Рождества Христова году…

— Какая прелесть, Николя! Вы расскажете мне, что это за чудо?

Николь подошла бесшумно. Босая, с мокрыми волосами, в длинной, до пола, сорочке она, случайно или намеренно, встала между ним и неровными огоньками свечей. Открывшееся зрелище было… умопомрачительно. Юноша смешался, изо всех сил пытался отвести глаза от соблазнительных контуров, просвечивающих сквозь ветхую ткань.

Девушка сделала вид, будто ничего не заметила:

— Надо просушить одежду. Там и для вас нашлось кое-что. Пойдёмте, переоденетесь, пока не закоченели!

«Кое-что» оказалось старым домашним халатом из простеганного атласа. Коля, страдая от неловкости, отвернулся, стащил сапоги, расстегнул портупею, снял мундир (тот так пропитался водой, что его можно выжимать), затем сорочку — и замер в нерешительности.

Теплая ладонь легла ему на плечо.

— НиколяМ, чего вы ждёте? Немедленно снимайте, пока не простудились до смерти!

Он повернулся к ней спиной, натянул халат, с трудом попадая в рукава, (прежний хозяин был, по меньшей мере, вдвое упитаннее его), — стащил мокрые, противно липнущие к коже кальсоны. Торопливо запахнул полы, обернулся, и…

Она закинула руки ему на шею и гибким движением опустилась на колени, потянув за собой. Теперь они были вплотную друг к другу. Запах её волос пьянил, сводил с ума. Ладони сами, без его участия, легли на спину, скользнули ниже. Николь легко отстранилась, дунула на свечу и прижалась к нему — сквозь стёганый халат можно было ощутить восхитительные выпуклости. Его окатило горячей волной, ветхая материя затрещала, расползаясь под нетерпеливыми ладонями. Миг — и всё вокруг поглотила душная, жаркая тьма. Не стало ни шагоходов, ни пушечной пальбы, ни тайн времени, ни Парижа — только её обжигающе-нежные губы, и его руки, нетерпеливые, неумелые, и дождь, выстукивающий по черепице свой бесконечный ритм.



* * *


Читатель, вероятно, понял, что опыт нашего героя по части интимного общения с противоположным полом, был невелик. А потому, произошедшее ночью, стало для него потрясением. Коля так и не сомкнул глаз, а когда страсти несколько поутихли, и его неожиданная подруга заснула — долго лежал на спине, смотрел на медленно сереющее небо в квадрате слухового окна и снова и снова переживал недавние восторги.

Разбирайся он в женских уловках чуть лучше, то, несомненно, обратил бы внимание на два обстоятельства. Во-первых, Николь это любовное приключение оказалось не в новинку. Во-вторых, именно она, при помощи нехитрых приёмов из древнего, как мир, женского арсенала, сделала так, чтобы между ними произошло… то, что произошло. А потому, нечаянный любовник ни сном, ни духом не заподозрил, кто играет в этом дуэте первую скрипку, а кто послушно следует мелодии. А напротив, пребывал в уверенности, что воспользовался наивностью доверившейся ему девушки, и гадал, как поступить, дабы не потерять право называться честным человеком. Чего, собственно, та и добивалась.

Впрочем, не будем слишком строго судить Колину пассию. Женщины в сложной жизненной ситуации всегда тянутся к мужчинам, способным их защитить, а именно это свойство прапорщик Ильинский вполне проявил. И мог обеспечить девушке то, о чём мечтали все в квартале рю де Бельвиль — спасение от резни, которой только и мог закончиться семьдесят второй, последний день Коммуны.

К воротам они подошли к шести утра — по Колиным безотказным «воздухоплавательским» часам. Ливень прекратился, из низких туч накрапывал дождик. Пушки по-прежнему грохотали по всем предместьям, причём звуки канонады приблизились, снаряды то и дело рвались в соседних кварталах. Пока он и его спутница добирались до назначенного места, на них со всех сторон сыпались обрывки слухов, по большей части, панических. Говорили, что солдаты не щадят никого, расстреливая без жалости не только раненых, но и захваченных при них врачей. Что всякого, кто имел глупость поверить обещанию сохранить жизнь и сдавался, на месте приканчивали штыками. Что тысячи мужчин, женщин, детей и стариков гнали босиком в Версаль, убивая отставших, что в Ситл Версенлс только что расстреляли заложников, содержавшихся в тюрьме Ла Роклт, и среди них — парижского архиепископа Дюбуа…

От фабричных ворот через двор, к дверям, ведущим в здание, змеилась очередь. Женщины с детьми, вооружённые блузники в саже и пороховой копоти, солдаты, перемотанные окровавленными бинтами. Один едва передвигает ноги, держась за плечо товарища, другой опирается, как давеча Кривошеин, на винтовку, третий на ходу баюкает пораненную штыком руку. А этого уложили вместе с носилками на двухколёсную тележку, на каких развозят товар булочники и молочники, и накрыли офицерской шинелью. Бедняга хрипит простреленной грудью, на губах вздуваются кровавые пузыри — нет, не жилец…

В толпе то тут, то там мелькали санитарные двуколки, доверху гружёные армейские повозки, зарядные ящики, даже пушки. Их перекатывали на руках, лошадей выпрягали и вели в поводу. Очередь двигалась неровными рывками: после того, как очередная группа скрывалась в недрах фабрики, оттуда раздавался звук, наподобие паровозного свистка, распахнутые настежь створки освещались изнутри фиолетовыми сполохами, сопровождаемые треском, как при высоковольтном разряде. Потом сияние гасло, распорядители с повязками на рукавах, отделяли новую группу, и всё повторялось.

Кривошеин уже ждал. Выглядел он бодрее, чем вчера, хотя по-прежнему опирался на костыль. Распорядитель, повинуясь его жесту, пропустил их вместе с дюжиной коммунистов в мундирах национальных гвардейцев, волокущих картечницу МонтиньиМ. Следом ещё четверо вели в поводу распряжённых лошадей с закутанными в попоны головами. Коля и его спутники прижались к дверному косяку, чтобы не угодить под копыта, и, когда артиллеристы проследовали в здание, вошли вслед за ними.

Большой зал заполняли машины. У дальней стены пыхтел паровик, вращающий мощную динамо. Медные провода на фарфоровых изоляторах шли от неё к высокой, под самый потолок, мачте посреди зала. На её верхушке блестела катушка в виде бублика, навитая из медной проволоки. Рядом с мачтой располагался механизм, назначение которого Коля определить не смог. На нём тоже имелась катушка, и ещё две блестели на двух железных шестах, к которым, повинуясь флажку распорядителя, катили свою картечницу артиллеристы.

— Закройте глаза, — посоветовал Кривошеин. — Апертура даёт яркую вспышку, можно повредить зрение.

Распорядитель вскинул флажок — на глаза у него были надвинуты очки-консервы с зачернёнными стёклами. Солдаты торопливо закрывали лица, кто полой сюртука, кто кепи, а кто и просто рукавом. Динамо пронзительно взвыло, и зал, словно жужжание тысяч потревоженных пчел, наполнило электрическое гудение. По виткам катушек зазмеились молнии. Оглушительно треснуло, и между шестами-воротами ослепительно полыхнуло — так, что в глазах, несмотря на крепко сжатые веки, ещё долго плавали цветные круги.

Прапорщик досчитал до десяти и открыл глаза. Его взору предстало поразительное зрелище: между шестами повисла бледно-лиловая пленка, сотканная из света. По ней, словно от камня, брошенного в пруд, разбегались концентрические сияющие волны.

Распорядитель отдал команду, и солдаты налегли на лафет картечницы. Ствол прикоснулся к пленке и стал тонуть — так весло погружается весло в озёрную гладь, и его продолжение по ту сторону границы воздуха и воды подёргивается рябью и тает, становясь недоступным взгляду. Вот в таинственной глубине канул ствол, колёса, хобот лафета, один за другим исчезали люди. Коноводы повели лошадей. Головы их по-прежнему были закутаны — видимо, для того, чтобы животные не испугались призрачного омута.

Николь вцепилась в рукав спутника и, казалось, не дышала. Коля с трудом перевел дыхание. Сердце бешено колотилось, в глазах плясали разноцветные сполохи — последствия недавней вспышки. Вот последний артиллерист исчез в вертикальном омуте. Миг — и в центре вспыхнула ослепительная точка, превратилась в сквозное отверстие, оконтуренное тончайшей нитью света. Так пламя свечи прожигает насквозь листок бумаги насквозь и пожирает от центра к краям, оставляя невесомые хлопья пепла. А здесь не осталось и того — исчезло, погасло без следа, как не осталось ничего от картечницы, людей и лошадей, канувших в лиловое нечто .

Он поискал глазами Кривошеина — тот, сдвинув очки на шею, вытирал пот с лица большим клетчатым платком. Происходящее явно было ему не в новинку, на лице ни тени удивления, только усталость.

— Это… кхм… как ты сказал… Апар… апер…?

— А-пер-тур-а. Её создаёт вон та машина. Потому она и называется «апертьёр». Да ты подойди, глянь…

Коля с опаской приблизился к загадочному механизму. Вблизи он напоминал сильно увеличенное подобие начинки «механического яйца» — и снова Коля не смог различить что-нибудь, кроме стремительно вращающихся шестерней, бесконечной череды зеркальных поверхностей, проволочек и рычажков, переплетающихся в глубине, за хрустальными гранями.

— Названия какие-то заковыристые: «апертьёр», «апертура»… это по латыни? Кажется, что-то из оптики?

Кривошеин пожал плечами.

— С гимназии не перевариваю латинскую грамматику. Что до названий, то их только профессор использует, да, пожалуй, я. Остальные говорят по-простому: «fossй».

— «Fossй»? — Коля потрогал носком башмака толстый кабель, проложенный от «апертьёра» к динамо. — По-русски это будет «разрыв»? И что же тут разрывается?

— Если «по-простому», как выразился ваш друг — раздался за спиной знакомый голос, — то здесь разрывается ткань мироздания.

ГЛАВА X


Облик Саразена сильно переменился. Куда делся вчерашний щеголь? Цилиндр и элегантный сюртук исчезли, сорочка испятнана машинным маслом и сажей, рукава закатаны до локтей.

— Ткань… э-э-э… мироздания? Боюсь, я не совсем…

— Скоро всё поймёте, юноша. А пока — прошу немного подождать.

Профессор склонился к циферблатам на панели апертьёра.

— Придётся погасить апертуру. Катушки перегреваются, а это опасно.

Кривошеин извлёк из-под щитка пучок проводов с медными наконечниками-штырьками и по одному стал втыкать их в отверстия на своей краге — в точности телефонная барышня у панели коммутатора.

Шкалы на краге засветилась. Апертьёр издал прерывистый звонок, какофония вспышек и механического движения в его недрах стала затухать. В зале сразу стало темнее. Распорядители засуетились, выставляя на улицу беженцев.

Саразен извлёк из жилетного кармашка часы.

Коля радостно встрепенулся — наконец-то!

— Между прочим, вы правы. — сказал Саразен, когда Кривошеин ухромал в глубину зала-цеха. — Слово «апертура» латинского происхождения, и означает «дыра» или «устье». А в терминах оптики — действующее отверстие оптического прибора. Вы ведь изучали физику?

Прапорщик кивнул.

— Тогда мне будет гораздо проще. Как вы, разумеется, знаете, любой предмет обладает четырьмя измерениями. Три из них — длина, ширина, высота, четвёртое — продолжительность существования. Ограниченность человеческого разума до сих пор заставляла нас противопоставлять пространственные измерения временнуму, лишь потому, что наше сознание от начала и до конца жизни движется в одном его направлении.

— Это… — неуверенно отозвался Коля, — представляется мне вполне очевидным.

Откуда-то ему было знакомо сказанное профессором. Но откуда?

— Великолепно! — обрадовался Саразен. — С недавних пор выдающиеся умы нашего столетия стали задаваться вопросом: неужели четырьмя измерениями всё и ограничивается? Не может ли существовать и пятое, находящееся под углом к предыдущим четырём, как пространственные измерения, длина, ширина и высота находятся под прямыми углами одно к другому? Кое-кто из учёных даже пытался создать геометрию Пятого измерения — например, в этом направлении работал ваш соотечественник, математик Лобачевский. К сожалению, он не опубликовал полностью свои труды…

Коля механически кивал, словно китайский болванчик. Где он встречал эти объяснения? Уж точно не в учебнике физики.

— Вы, разумеется, знакомы с геометрией, и знаете, что на поверхности, обладающей двумя измерениями, можно сделать чертёж трёхмерного тела. А если оперировать категорией Четвёртого измерения, то можно при помощи трёхмерных моделей можно представить предмет в пяти измерениях. Улавливаете?

— Кажется, да, — неуверенно пробормотал прапорщик, уже потерявший нить рассуждений.

— В результате своих исследований я создал апертьёр, — устройство, позволяющее перемещаться не только в трёх привычных измерениях…

Колю вдруг осенило: Саразен почти слово в слово повторял разъяснения изобретателя из романа Герберта Уэллса. Когда-то они с приятелем-гимназистом заучивали эту книгу наизусть, надеясь отыскать в ней что-то, позволяющее подступиться к тайне путешествий во Времени.

Но… как? Неужели и здесь повторилась история Лори-Груссе? Впрочем, у него ещё будет время в этом разобраться. А пока…

— Профессор, — заговорил он, чувствуя, как в желудке возникает ледяной ком, — вы хотите сказать, через вашу… хм… через ваш «разрыв» можно попасть в прошлое? Или даже в будущее?

Саразен покачал головой.

— Увы, мой юный друг, перемещение во времени противоречило бы такому фундаментальному понятию, как причинность. Представьте: некий путешественник отправился в прошлое и убил там кого-то из своих родителей. И тогда он сам, когда придёт срок, не появится на свет, а значит, не отправится в прошлое и не совершит рокового убийства! Или, например, наш путешественник встретит в прошлом самого себя, и тогда получится, что один и тот же физический объект, а человеческое тело, безусловно, относится к таковым, существует в удвоенном числе, а это противоречит закону сохранения материи!

Коля вовремя подавил ухмылку. Не объяснять же, что он сам — живое доказательство возможности перемещений во времени?

— Я пытался усовершенствовать апертьёр так, чтобы он позволял перемещаться и во времени. Последний эксперимент состоялся только вчера, но, увы, он закончился провалом.

«А вот и нет! Профессор добился успеха — правда, сам он об этом не подозревает…»

— Таким образом, — с воодушевлением продолжал Саразен, — хоть я и потерпел неудачу, зато сумел освоить использование пятого измерения. Если вернуться к трёхмерным аналогиям, то наше мироздание — листок бумаги в толстой пачке. Моё открытие позволяет преодолеть зазор между листками и проникнуть на соседний листок-мироздание. Или, если прибегнуть к аналогии из области электричества: соседствующие мироздания подобны медным пластинкам в конденсаторе академика Эпинуса[18], а апертура — пробой слюдяной прокладки. Такая аналогия даже более точна, поскольку для создания апертуры требуется электрический разряд большой мощности.

Таким образом, перед нами открывалась возможность не просто переместиться в другое мироздание, но и путешествовать в обоих направлениях — туда и обратно. Представьте охвативший нас восторг, когда после первой же попытки перед нами открылся целый мир — дикий, первозданный, полный неведомых чудес! Условия там вполне подходят для существования людей, а потому мы решили основать там колонию. Мы — это я сам и те несколько сотен человек, которые доверились мне и решили поддержать мой проект. Со временем нас становится больше: кто-то жаждет познания, кто-то видит в Городе Солнца шанс на воплощение своей мечты. Но большинство ищет спасения от несправедливости, угнетения, от произвола власть предержащих — как те бедняги, которых мы на ваших глазах переправили на ту сторону!

— А ваш апар… апертьёр точно открывает проход в другой мир? — неуверенно спросил Коля. — На Земле полно мест, куда не ступала нога человека! Быть может, он отправил вас в какой-нибудь уголок Амазонии или Новой Гвинеи?

— Сперва мы так и подумали, особенно, когда увидели тамошнюю растительность. Но первая же ночь всё расставила на свои места.

— Это уж будь благонадёжен! — раздался за спиной голос Кривошеина. — Ты бы видел ночное небо Солейвиля! Ничего общего с нашим, что в южном, что в северном полушарии…

Коля обернулся. Он услышал, как подошли «студент» и Груссе — гул механизмов заглушал шаги, да и внимание его целиком захватил рассказ профессора.

— Как вы сказали — «Солейвиль»? Это название планеты?

— Города, дружище, города! Профессор назвал его в честь утопии Кампанеллы, «города Солнца»!

— «Семь обширных поясов, или кругов, называющихся по семи планетам, окружают город, — нараспев процитировал Груссе. — Они символизируют разумное общественное устройство с изучением законов природы, воплощением которых является движение небесных светил. Аркады и галереи для прогулок, а также внешние стены укреплений и зданий украшены великолепной живописью, всё венчается храмом, воздвигнутым на вершине холма. На алтаре храма помещены глобусы, земной и небесный, а купол вмещает изображения всех звёзд вплоть до шестой величины, и с внешней стороны увенчан флюгером…»

— Не подумайте, что мы просто воспроизвели фантазии итальянского великого мечтателя! — торопливо добавил Саразен — В градостроении, мы взяли за основу проекты Клода Леду[19], а у Кампанеллы позаимствовали идею города-государства, в котором упразднены причины неравенства. Однако, собственность остаётся — тут мы несколько отошли от утопии Кампанеллы…

— Кстати, о фантазиях… — припомнил Коля. — Шагоходы-маршьёры тоже изобретены в Солейвиле?

— Маршьёр — самое значительное, после апертьёра, конечно, наше достижение. — ответил Груссе. — Как мы и рассчитывали, общественная мысль, не скованная угнетением и взаимной ненавистью, способна породить невиданный рост науки!

При этих словах Кривошеин слегка поморщился — Груссе, и верно, слегка перестарался с пафосом. Его манера живо напомнила Коле выступления эсдеков на студенческих противоправительственных сходках.

Саразен положил ладонь на боковую панель апертьёра и покачал головой.

— Охлаждение идёт медленнее, чем я рассчитывал. Пожалуй, ещё есть полчаса, и я смогу удовлетворить ваше… — он кивнул Коле, — любопытство. Мне сказали, что вы учились на инженера-механика?

Тот в ответ слегка поклонился.

— Видите ли, маршьёр, хоть и оснащён паровиком, но на самом деле это не чисто механический а, если можно так выразиться, «полуживой» агрегат — сочетание машины и живой плоти созданий, обитающих в лесах близ Солейвиля. Это хищные и чрезвычайно опасные твари, каждая особь которых состоит из двух разных существ. Первая — крупное членистоногое, имеющее в отличие от земных собратьев, только четыре конечности. Мы называем его «тетракрабом». Тетракрабы покрыты прочными хитиновыми оболочками, но почти лишены мышц. Все, что они могут делать сами — слабо подёргиваться и ползать со скоростью улитки. Зато эти создания обладают сильно развитыми органами чувств и пищеварительной системой.

Тетракраб вылупляется из личинки и остаётся беспомощным, пока не вырастет до размеров полноценной особи. Тогда сородичи переносят на его панцырь икринку второго существа, нечто вроде полипа-паразита, обладающего гипертрофированными мышечными отростками, но не имеющее скелета, системы пищеварения и органов чувств, которые избытке имеются у тетракраба. Укоренившись в панцыре нового владельца, полип начинает расти, и заполняет полости в хитине. И когда процесс завершается, на свет появляется новое существо, сильное, быстрое, ловкое. Его мышечные отростки полипа усиливают шевеления хитиновых конечностей тетракраба. Кроме того, полип проращивает через панцырь «хозяина» нечто вроде трубочек-катетеров, соединяясь с его пищеварительной системой.

И эти свойства, — продолжил лекцию Саразен, — мы используем для создания маршьёров. Личинку размещают так, чтобы мышечные отростки, вырастая, заполняли цилиндры привода конечностей (вы, вероятно, приняли их за гидравлические устройства) и снабжают их питанием в виде особой смеси. Вы, вероятно, обратили внимание на характерное амбрэ?

— Да уж… — прапорщик поморщился, вспомнив вонь, исходящую от шагающих механизмов.

— Это запах питательной смеси. А когда полип вырастает, он воздействует на движение механических ног, как его сородичи — на конечности тетракраба. А человек-пилот через систему рычагов и ремней управляет движениями конечностей маршьёра.

— Весьма остроумно… — пробормотал Коля. — Но зачем тогда паровик? Для привода «ног» он не нужен …

Он далеко не всё понял по части биологии, но по части механики был в своей стихии — её в Техническом училище преподавали на совесть.

— А без него, брат, никуда. — усмехнулся Кривошеин. — Во-первых, паровая машина приводит в движение гидравлические и цепные приводы вспомогательных механизмов, вроде клешни и «Гатлинга». Но главное — пар создаёт напор в трубках, питающих полип. Псевдомышцы, получая питательную жидкость в смеси с горячим паром, действуют гораздо эффективнее. А если наэлектризовать их разрядами от динамо — отдача мощности вырастет многократно!

— Хотел бы я увидеть, как создают такие машины… — прошептал Коля. Мысль о «Городе Солнца», построенного под чужими звёздами, и наполненного достижениями науки и техники, завораживала. — Профессор, вы позволите мне последовать за вами?

Саразен, Груссе и Кривошеин неуверенно переглянулись.

— Видишь ли, дружище… — Кривошеин старался не встречаться с ним взглядом. — Мы, конечно, можем взять тебя в Солейвиль, если будешь настаивать. Но не стану скрывать: у профессора на твой счёт иные планы.

Саразен тем временем снова проверил показания приборов.

— Придётся ждать ещё не меньше часа. Катушки остывают слишком медленно — неудивительно, в цехе жара, словно в Сахаре!

Лицо его было усеяно мелкими капельками пота. Коля и сам промок насквозь — до сих пор он, увлеченный поразительными откровениями Саразена, не обращал на это внимания.

— Да, совсем дышать нечем. — поддержал профессора Груссе. — Пойдёмте в фабричную контору, там хоть окошко можно открыть. Да и разговоры наши не для посторонних ушей…

— Хорошо, но сперва надо кое-что сделать.

Саразен провернул запорный штурвал. Крышка со звоном отошла, под ней обнаружилась панель из непрозрачного стекла. По её краю шли латунные рычажки, а в центре зияло углубление диметром около полутора дюймов, выложенное изнутри концентрическими медными кольцами. Коля пригляделся: возле рычажков в стекле были выгравированы чётные по порядку алфавита греческие литеры: «бета», «дельта», «дзета», «тета» и дальше, до «омеги».

Саразен извлёк из кармана «механическое яйцо», точную копию того, которое лежало в Колином ранце.

— Это устройство я создавал для изучения Времени. — пояснил профессор, — Но эксперимент провалился, и теперь оно служит для регулировки главного элемента апертьёра, так называемых «хрустальных стержней». Всего стержней девять, их взаимное расположение определяет, куда будет вести апертура. Кстати, из-за перегрева стержни могли сместиться, надо подправить настройку…

Профессор принялся нажимать рычажки и шпеньки. Молодой человек, шевеля губами, повторял вслед за движениями его пальцев:

— «Лямбда»… «эпсилон»… «фи»… «эта»… «ро»… «омикрон»…

— Код настроек код состоит их шести символов. При нажатии на рычажок, один из стержней смещается по отношению к другим строго определённым образом. В греческом алфавите двадцать четыре буквы, так что угадать случайно, или подобрать, перебирая комбинации, будет весьма затруднительно!

Закончив вводить код, Саразен надавил на верхушку «яйца». Оно послушно раскрылось, последовала пляска бликов и зеркальных плоскостей. В недрах апертьёра что-то взвизгнуло, и «яйцо» погасло, сложив створки-лепестки.

— Ну вот, настройка завершена. Теперь, всякий, кто войдёт в апертуру, попадёт прямиком в Солейвиль.

Коля кивнул, повторяя про себя последовательность греческих литер. Зачем? Он и сам этого не знал.

— Что ж, пойдёмте, у нас не так много времени!

Профессор забрал «механическое яйцо», закрутил крышку, и жестом пригласил прапорщика следовать за ним.

ГЛАВА XI


Фабричная контора оказалась небольшим помещением, заставленным вдоль стен шкафами для чертежей. Груссе распахнул окошко и холодный, сырой воздух хлынул внутрь, принося сладостное облегчение.

В одном из шкафов отыскалось всё необходимое: бульотка[20], обжаренные кофейные зерна, вазочка с сахаром и ручная мельница. Николь принесла воды и, выпросив у Кривошеина спички, разожгла спиртовку. Она была готова взяться за что угодно, лишь бы подальше от стрельбы, лязгающих механизмов и, самого страшного — лилового сияющего омута, в котором без следа пропадают люди, лошади и даже пушки…

Пока девушка возилась с приготовлением кофе, Коля обратил внимание на стопку бумаг на краю конторки. И вздрогнул, испытав ощущение, к которому вполне подошло бы модное словечко «дежа вю». На самом верху стопки лежала знакомая картинка с «железным дровосеком» — та самая, увиденная однажды в журнале «Механический мир».

Едва сдерживая лихорадочное нетерпение, Коля взял картинку и отложил её в сторону. Следующий лист… — ну конечно, знакомый почерк Лорэ-Груссе! Записки с рю де Бельвиль, так взбудоражившие рижского редактора — и даже пятна от мясного соуса, похожие на отпечатки пальцев, на месте…

— Мсье, я заберу эти бумаги, если вы не против. И вот, держите!

Голос Груссе вернул его к реальности. Француз приветливо улыбнулся и протянул кружку, до краев полную чёрной, как смола, ароматной жидкости, а сам ловко сгрёб стопку листов и засунул за отворот кожаной пилотской куртки.

— Осторожно, мсье, горячо!

Коля чертыхнулся и едва не уронил кружку — её содержимое, в самом деле, мало отличалось от кипятка. Груссе собрал листки и присоединил к ним рисунок с «железным дровосеком».

— Напечатано перед войной, для наших «рекрутов»— чтобы они знали, что их ждёт. Я тогда разыскивал по всей Франции талантливых, образованных молодых людей и уговаривал перебираться в Солейвиль. Кстати, одним из них был Алексис — помнится, я отправил его к профессору в ноябре прошлого года…

Коля едва удержался от изумлённого возгласа. Выходит, Кривошеин бывал в Солейвиле? А как же разговоры об учёбе в Париже? Похоже, он не зря сомневался — стоит ли доверять новому знакомому…

За стол уселись вчетвером: он, Кривошеин, Груссе, а во главе стола — Саразен, словно патриарх семьи трансваальских буров, восседающий за трапезой со взрослыми сыновьями. Такие картинки лет десять назад часто мелькали на страницах «Нивы». То есть, ещё только будут мелькать…

Николь, как и подобает благовоспитанной девице, держалась в сторонке. Она благоразумно не встревала в разговор мужчин, и, кажется, хотела одного: чтобы её не прогнали, не разлучили с тем, в ком она видела опору и надежду на спасение.

Первым заговорил Груссе:

— Вы, мсье, вероятно, гадаете, с чего мы так откровенны с вами, с незнакомым, в сущности, человеком?

Коля пожал плечами — вопрос явно был риторическим.

— Возможно, это опрометчиво, но у нас, в сущности, нет другого выхода. Нам необходима ваша помощь!

Кривошеин глотнул кофе, обжёгся, и зашипел сквозь зубы. Профессор покосился на него неодобрительно, как на провинившегося школяра.

— Как вы уже поняли, мы намерены переправить уцелевших коммунистов, а так же их близких в Солейвиль. Эти несчастные претерпели множество лишений, потеряли имущество, и жаждут попасть в землю обетованную. Но на этом их испытания, увы, не заканчиваются: обитателям Солейвиля угрожает опасность, и исходит она от моего бывшего единомышленника! Его имя Эйбрахам Тэйлор, он американец, родом из Виргинии. Во время гражданской войны воевал на стороне южан — командовал блиндированным поездом, вооружённым осадными мортирами, отличился, заслужил чин майора. Я познакомился с ним пять лет назад, когда, после поражения южан, Тэйлор бежал в Европу — на родине его ждали суд и петля. Увы, я поверил ему на слово!

— Поверили — в чем? — спросил прапорщик. Эти люди скажут, наконец, какой помощи они от него ждут?

— Тэйлор уверял, что его преследуют за политику. — глухо произнёс Груссе. — Но когда я, по просьбе профессора, навел справки, выяснилось, что его обвиняли в жестокой расправе с неграми, воевавшими на стороне аболиционистов! На совести негодяя не менее полутора сотен чернокожих пленников.

Кривошеин дохлебал кофе и поставил чашку на стол.

— Так-то, брат. Тэйлор сбежал из Солейвиля, прихватив с собой чертежи апертьёра. И ладно бы, только их! Это, брат, такая сволочь…

— Помните, я говорил о «хрустальных стержнях»? — снова заговорил Саразен. — Их изготавливают из особой субстанции — мы называем её «слёзы асуров», в своё время вы узнаете, почему. Так вот, Тэйлор похитил весь запас «слёз», все, что у нас оставалось!

— Простите, мсье, но нельзя ли с самого начала и по порядку? — не выдержал Коля. — А то, негры, стержни, слёзы какие-то, ворюга-американец с мортирами… Признаться, я уже запутался!

С минуту за столом царила тишина. Потом Кривошеин запрокинул голову и расхохотался. Ему вторил Груссе и, к удивлению Коли, Саразен.

— Прости, дружище… — «студент» справился с приступом смеха, и вытирал глаза извлеченным из рукава платком. — Мы тут совсем одурели от бессонницы, ну её к чертям! Профессор, давайте, правда, с начала и, покорнейше вас прошу, покороче!

Саразену потребовалось не более пяти минут — пока он говорил, Коля украдкой поглядывал на часы. Когда профессор умолк, прапорщик выдержал паузу и заговорил, стараясь, чтобы в голосе не прозвучало недоверия:

— Итак, проблема заключается в том, что, уничтожив апертьёр, вы потеряете связь с Землёй?

— Именно. — согласился профессор. — Не оставлять же его версальцам! Но и забрать с собой тоже нельзя: как только он отключится, апертура погаснет, и мы…

— Ясно-ясно. — Коля выставил ладони перед собой. — Но я хотел бы уточнить: для перемещения требуются два апертьёра, по одному на каждую сторону?

Саразен поглядел на собеседника с интересом.

— А вы сообразительны, юноша… нет, достаточно одного — когда он работает, на другой стороне тоже возникает такая же мембрана-апертура.

— Точно. — добавил Груссе. — Сколько раз видел, как она загоралась в цеху, когда профессор включал свою машинку в Солейвиле. Надо только договориться о порядке прохода, чтобы не зайти в неё одновременно, с разных сторон.

— Тэйлор не ограничился кражей «слёз асуров». — продолжал Саразен. — Серьёзная утрата, конечно, но её мы как-нибудь пережили бы. Но негодяй уничтожил апертьёр!

И не просто уничтожил! — добавил Кривошеин. — Он разрушил «хрустальные стержни». Мы-то считали, что это невозможно, но Тэйлор постарался на славу: вскрыл кожух апертьёра, обложил стержни динамитными шашками и…

— Когда Солейвиль неделю подряд не выходил на связь, я забеспокоился, — подхватил Груссе, — и запустил апертьёр сам, несмотря на категорический запрет профессора.

— Да, если бы не ваше самовольство, мы не смогли бы прийти на помощь парижанам. Но теперь — сами понимаете, что нас ждёт.

Коля издал язвительный смешок.

— Ещё бы не понять! Вы уйдете к себе, потом — бах! — вся ваша машинерия превращается в лом, версальцы остаются с носом, вы застреваете в своём Солейвиле и отбиваетесь от головорезов Тэйлора. И тут появляюсь я — в роли спасителя! Всё так, профессор, или я что-то упустил?

На Саразена было жалко смотреть — он сгорбился, осунулся, разом постарев лет на десять.

— Ты, брат, того… полегче! — укоризненно покачал головой Кривошеин. — Всё верно, кто ж спорит, но зачем вот так, наотмашь? Человек и без того места себе не находит…

— А я, значит, нахожу? — огрызнулся прапорщик. — Думал — увижу новый мир, поохочусь на тетракрабов, свадьбу, глядишь, сыграю… А тут, здрасьте-приехали: ступай туда, не знаю куда, найди то, не знаю что, и смастери из его палочку-выручалочку. Причём на сугубо российский манер: при помощи топора, оглобли и такой-то матери. И что, по-вашему, я вприсядку должен пуститься на радостях?

Узнав, что его не собираются брать его в Солейвиль, Коля разозлился. И было с чего: Саразен предлагал ему вернуться в Россию и, ни много ни мало, снарядить экспедицию на поиски таинственных «слёз асуров». А раздобыв их, немедленно приступить к изготовлению нового апертьёра! Груссе тоже дал совет: он припомнил, прочитанную недавно статью о русском учёном, который сочинил трактат о соединении спирта с водой и, заодно, придумал способ соотносить химические элементы по атомному весу и свойствам. И порекомендовал обратиться к автору за помощью: может, этот универсальный гений поможет их русскому другу?

«И эти люди ещё дают советы! Ладно, из Парижа он как-нибудь выберется, а дальше-то что? В России его никто не ждёт, помощи ждать неоткуда. Но Саразену это не объяснить: он и без того на грани срыва, лицо налилось кровью, того гляди, удар хватит…»

Против ожидания, профессор быстро взял себя в руки.

— Мне понятна ваша ирония, мсье. Но и вы поймите: нам совершенно некому довериться! Враги со всех сторон, любой из парижан может оказаться предателем, в том числе те, кого мы числим в союзниках! Я, конечно далёк от того, чтобы подозревать всех и каждого, но — гражданская война, смута, ни от чего нельзя зарекаться…

Груссе кивнул в знак согласия.

— Верно! А русским мы верим, что бы не твердил там безумец Домбровский[21]. Ваша страна воевала с этим ничтожеством, Наполеоном Третьим, а значит мы в некотором роде союзники. Вот и Алексис за вас ручается…

— К тому же, — добавил Саразен, — для поисков «слёз асуров» и постройки апертьёра понадобится много денег. Вы бы знали, чего мне стоил первый образец…

— Как, ещё и деньги нужны? — опешил прапорщик. — Я, по-вашему, кто, Ротшильд? Да у меня вошь в кармане да блоха на аркане!

Он нисколько не лукавил — отец-заводчик с его капиталами остался в далёком 1911-м году.

— Ты, вот что… — Кривошеин понизил голос. — ты не думай, я бы и сам с радостью, только куда мне теперь, с клюшкой?

И с отвращением ткнул пальцем в костыль.

— Двух шагов ступить не успею, схватят и поставят к стенке! К тому же, случись что с апертьёром и прочей техникой, профессор в одиночку не справится. А о деньгах не думай, деньги не твоя забота. Ты, главное, до России доберись! Я дам адреса серьёзных людей — выслушают, помогут…

— На вас вся надежда, мсье! — поддакнул Груссе. — Из города вы выберетесь без труда — маршьёр на ходу, на нём мы легко пробьемся через заслоны!

— Всё бы тебе гусарствовать, Паске… — поморщился Кривошеин. — Арно с Тьерри тоже говорили: «легко…», да «без труда…» — и где они теперь?

Несколько минут назад умер весельчак Арно, лучший механик Солейвиля — скончался от потери крови в результате тяжёлых ранений.

Саразен щёлкнул крышкой часов.

— Всё, молодые люди, время вышло. Так вы нам поможете?

Прапорщик поискал глазами Николь — она сидела в углу, ни жива, не мертва. Всё слышала и теперь с ужасом ждёт…

— О девчонке не беспокойся! — прошептал на ухо Кривошеин. — Слово чести: позабочусь, чтобы она дождалась тебя в целости и сохранности!

«Надо решаться! — стучало в висках. — Да, он рассчитывал, что Саразен вернёт его назад, в 1911-й год — но тот, оказывается, не может этого сделать. А ещё Николь смотрит с отчаянной надеждой: „не бросит, защитит, спасет…“».

— Пора прекращать этот декаданс! — Кривошеин с трудом встал, опираясь на спинку стула. — Мы тут поговорим, а вы ступайте, запускайте апертьёр. Того гляди, версальцы подтянут пушки на прямую наводку и раскатают нас к бениной маме! И не волнуйтесь вы, профессор, всё сделаем, как надо! Русские мы, в конце концов, или, прости Господи, турки?

Конторская дверь затворилась, отсекая фабричные шумы — гул голосов, стук паровика и жужжание динамо-машины. В углу тихо позвякивало — Николь готовила очередную порцию кофе.

— Ну что, Коля, решился, или тебя ещё поуговаривать?

Коля впервые с момента их знакомства мог рассмотреть его лицо. В уголках рта залегли тревожные складки, веки набрякли усталостью, глаза — глубоко запавшие, умные пронзительные.

Какой он студент, в смятении подумал Коля, ему же не меньше тридцати пяти! Вечный студент, бурш? Что ж, встречаются и такие, но новый знакомый не похож на идейного бездельника…

— Предупреждаю: будешь кормить байками о Ремесленной школе — разговора не получится.

— И что тогда? — поинтересовался Кривошеин. — Нет, правда, что ты намерен делать? Откажешься и драпанёшь в Солейвиль?

Это словечко, «драпанёшь», неприятно резануло Колин слух. Будто он уже дал обещание, и теперь искал повод, чтобы уклониться.

— Ну, в конце концов, это твое дело. — смилостивился собеседник. — Только учти, насчёт Технического училища всё чистая правда. Я действительно проучился там целый год. Правда, сперва закончил Владимирское артиллерийское училище в Киеве.

— Значит, ты… вы — офицер? Вышли в отставку?

— Брось выкать, вздор. Да, я штабс-капитан, но в отставке, а на действительной службе, состою при русском посольстве. Вернее, состоял, пока не пришлось заняться деликатными вопросами.

— Так вы… ты — шпион? Вошёл в доверие к Саразену, чтобы выведать его секреты?

— Не шпион, а военный агент, разведчик! — наставительно изрек Кривошеин. — Разведка, если хочешь знать — природный рефлекс любопытства, только на уровне государства. Лиши человека способности к любопытству свойства — что с ним будет? Заляжет на печь, и будет зарастать мхом, пока соседи по его амбарам шарят. Так и с государством: если хочешь жить спокойно и в достатке — надо знать, что творится за соседским забором!

— Но всё равно — шпионить? Как-то это… недостойно, что ли?

— А что достойно? — собеседник явно обозлился. — Получать по роже, как во время Крымской войны? Сейчас мощь державы зависит от развития техники, и в этом Саразен обскакал не только нас, но и англичан с пруссаками! Я такого насмотрелся в Солейвиле…

Коля понимал, что «студент» прав. Но он-то что будет делать, оказавшись в России? Ни знакомых, ни родни, ни крыши над головой… Не заявишься же, в самом деле, к деду с бабкой, в село Белоомут, Зарайского уезда Ново-Рязанской губернии. То-то будет встреча: «здравствуйте дорогие сродственники, я ваш природный внук из грядущего!»

Кривошеин меж тем продолжал:

— Ещё до войны до нас доходили слухи о том, что с профессором Саразеном связана какая-то тайна. И когда Груссе предложил мне присоединиться к ним, я не колебался. Я ведь и подумать не мог о путешествии в другой мир — полагал, что Саразен устроил свой Город Солнца на каком-нибудь необитаемом острове… Потом война с пруссаками, осада, посольство выехало из Парижа — и когда я вернулся, то не застал никого из коллег.

— Ну а я-то вам зачем? Обратиться больше не к кому? В Париже сейчас кого угодно можно найти, хоть русского, хоть шведа, хоть итальянца. Выбирай, не хочу!

— Так я им и позволил выбирать! — возмутился Кривошеин. — Плохо же ты обо мне думаешь! Чтобы русский офицер, доверил важное дело какому-нибудь итальяшке, или, не дай Бог, полячишке?

Он выложил на стол документы, среди которых был и российский дипломатический паспорт, пачку ассигнаций и тяжело звякнувший кошелёк. И напоследок — плоский свёрток, перетянутый бечёвкой.

— Здесь все, что я разузнал о Саразене и его изобретениях. Паспорт и прочие бумаги на моё имя, так что придётся тебе побыть пока Кривошеиным Алексеем Дементьевичем. Роста мы почти одного, приметы указанные в паспорте, подойдут обоим. Когда выберешься из Парижа — сразу в Брест, там сядешь на пароход, идущий в Данию или Швецию. В паспорте листок с петербургскими адресами — зайдешь по любому из них, расскажешь все, как есть. И смотри, береги бумаги, им цены нет!

Коля взвесил на ладони кошель с золотом.

— Вижу, ты всё решил за меня?

— А то, как же! — осклабился Кривошеин. — Ну, ничего, надеюсь, ещё свидимся — тогда и посидим, как заведено между русскими людьми, за полуштофом! Знаешь, какие в Солейвиле копченые мокрицы? Под хлебное вино пальчики оближешь, куда там лобстерам…

ГЛАВА XII


— Ну вот, а вы беспокоились! — Кривошеин выпрямился и отряхнул ладони. — Теперь пусть ищут, то-то, будет фейерверк!

Коля с опаской покосился на апертьёр. Два пуда динамита, и ещё по столько же заложено под паровик и динамо! Ясно, почему в будущем фабрику не восстановили: взрывы камня на камне от неё не оставят!

— Какую ещё каверзу вы подстроили версальцам, друг мой? — осведомился Саразен.

— Да какие там каверзы, профессор! — плотоядно осклабился Кривошеин. — Я человек мирный, если меня, конечно, не злить. Там всего-то простенький кислотный запал, вроде тех, какими балуются бомбисты-народовольцы: стеклянная трубочка, кое-какие реактивы, немного сахара. Если сдвинуть ящик, кислота прольется и бац! — вы уже на небесах! Ну, или в ещё где, это уж кому как повезёт.

— Лучше бы они ничего тут не трогали. — пробурчал Груссе. — Мне ещё возвращаться — не знаю, успею ли. Вы часовой механизм установили на три часа?

Саразен посмотрел на часы.

— Должны успеть. Постарайтесь не вступать лишний раз в бой, высадите нашего друга за позициями версальцев, и сразу назад!

Пилот скептически покачал головой.

— Легко сказать — сразу! Без стрелка, улицы забиты войсками…

Но профессор уже не слушал.

— Николя, сейчас отправляем последнюю партию, потом мы с АлексиМсом. Что делать, помните?

— Да, конечно. Открутить запорное колесо, вложить «яйцо-ключ», так, чтобы литеры совпали, надавить. Дождаться, пока погаснет свечение, забрать, закрутить крышку, «яйцо-ключ» отдать мсье Груссе. Всё.

— Именно так! — Саразен наставительно поднял палец. — Нам не надо, чтобы в ваше отсутствие кто-нибудь смог даже случайно запустить апертьёр. А так — настройки будут сбиты, и Груссе, когда вернётся, сможет ввести их заново. Только ничего не перепутайте, богом вас заклинаю!

Коля постарался изобразить живейший интерес. Эту инструкцию он уже зазубрил наизусть, но профессор раз за разом заставлял её повторять.

— И ещё — вот, возьмите! — Саразен подал ему туго набитый саквояж. — Здесь чертежи, описания, технические инструкции. В отдельном конверте — подробные указания по организации поисков «слёз асуров». Да, и когда будете включать апертьёр, не забудьте ввести настроечный код Солейвиля! Я вам запишу…

И зашарил по карманам в поисках блокнота.

— Ат-ставить! — гаркнул Кривошеин. — Простите, профессор, невольно вырвалось… А писать ничего не надо — мало ли в чьи руки попадёт эта бумажка?

Он подмигнул Коле.

— Придётся тебе, друг ситный, запомнить. Смотри, не напутай, а то зашвырнет невесть куда!

— Да-да, разумеется, вы правы. — Саразен глянул на прапорщика поверх очков. — Я назову, а вы повторяйте за мной: «лямбда», «эпсилон», «фи»…

— …«эта», «ро», «омикрон»! Помню, профессор, всё помню!

Створки ворот заскрипели. В цех вошли десятка полтора вооружённых коммунистов-блузников с «Шасспо». Лица черны от усталости и пороховой копоти, один опирается на винтовку, другой — на плечо соседа, третьего волокут на окровавленной шинели, он мычит и мотает головой. Распорядитель, юноша с неизменным флажком и карабином под мышкой, вытянулся перед профессором:

— Это последние, мсье Саразен. Остались только постовые у ворот!

Его слова заглушил близкий разрыв. С потолка посыпалось битое стекло.

— Недолёт, яти их в душу! — по-русски заорал Кривошеин. — Профессор, заводите шарманку, пока нас тут не накрыли! Стой, а ты куда!?

Николь кинулась на шею возлюбленному, прижалась всем телом. Сквозь слёзы она неразборчиво бормотала: «Не пойду… пускай… вместе…»

— Да что ж ты будешь делать! — взвыл в отчаянии Кривошеин. — Беда с бабами! Нельзя, милая, никак нельзя — куда тебе, без бумаг, без ничего? Да и в маршьёре троим слишком тесно…

Коля, шепча что-то утешительное, по одному отлеплял от шеи тонкие пальчики. Николь сразу обмякла и повисла на нем, сотрясаясь от рыданий. Кривошеин сделал знак, один из блузников подхватил девушку на руки. Миг — и они исчезли в сияющем ореоле.

Над крышей провыл снаряд. Кривошеин перекрестился и стал считать, шевеля губами. На этот раз грохнуло с другой стороны, на задах фабрики.

— В вилку берут, гады. Сейчас подправят прицел, следующая очередь — наша. Паске, ты там как, жив?

В дверном проёме возникла фигура Груссе в пилотском шлеме. Из-за его спины выскочили постовые — они бежали, закинув винтовки за спины и, по-солдатски подоткнув полы шинелей. Добежав до апертуры, они по одному ныряли в лиловую пленку.

— Профессор, сколько можно копаться? — закричал Груссе. — Версальцы уже в конце улицы, вот-вот будут здесь! Я выведу маршьёр из ворот, пугану слегка… Николя, как все уйдут, забирайте «ключ», и бегом, бегом!

Грохнуло так, что Коля едва не полетел с ног. Граната угодила в угол здания, проделав в стене пролом. Цех заволокло пылью, сквозь сплошную завесу посверкивали разряды на бубликах индукционных катушек.

— Дождались вместо обоза навоза! — Кривошеин зажал под мышкой костыль, сцапал Саразена за шиворот, и легко, как тряпичную куклу, зашвырнул в световой омут. Выругался — резкое движение потревожило покалеченную ступню — и обернулся. Прапорщик не видел его лица, только угольно-чёрный силуэт, позади которого вратами, распахнутыми в преисподнюю, яростно пылала апертура.

— Ну что, брат, пора? Сказал же один мудрый азиат: «дорога в тысячу ли начинается с одного шага». Вот и нам самое время — en avant marche![22] Да не кисни ты, живы будем — не помрём!

И, прощально взмахнув рукой, шагнул в провал Пятого Измерения.



* * *


Груссе торопливо затягивал ремни. На лодыжках, под коленями, бедренные, широкий поясной ремень — всё!

— Ну что, готовы? Тогда держитесь!

Шагоход качнулся. Мостовая ушла вниз — машина распрямила коленные суставы и вытянулась в полный рост, так, что Коля смог бы теперь из прорезей в бронезаслонках заглянуть в окна третьих этажей. За спиной стучал паровик, из труб валила жирная нефтяная копоть.

Под днищем залязгало, заскрежетало, и маршьёр пришёл в движение. Груссе, притороченный к рычагам, перебирал ногами, поворачивался в пояснице — его движения передавались механизму. Вот он поднял правую руку, притянутую ремнями к суставчатому рычагу. Раздался треск, полетели обломки — гигант взмахом клешни снёс гребень кирпичной ограды. Прапорщик торопливо сдвинул на глаза очки-консервы. Шлем с очками вручил ему Груссе вместе с плоской деревянной коробочкой с ремнями, пучком проводов и изогнутым латунным раструбом. Носить её полагалось как дамскую муфту, на груди.

— Рычаги наведения перед вами, — проорал пилот, — Педаль спуска — под правой ногой. Прицел перископический — видите трубу с кожаной манжетой? Патронные короба слева, в ящике, рядом служебный лючок. Как закончится очередной короб, откроете его, высунетесь наружу и вставите в приёмный желоб новый короб. Если стволы заклинит — используйте рукоять ручного привода, как у обычной картечницы.

— Ясно! — прапорщик старался перекричать скрежет и лязг. — Сейчас, только спущусь…

— Нет, оставайтесь пока наверху. Подключитесь к кондуиту, там есть проводок со штырьком — и командуйте, куда идти. А то у меня обзор прескверный, ещё врежемся куда-нибудь! Только не забывайте нажимать рычажок, и говорите прямо в трубку!

Услыхав слово «кондуит», Коля удивлённо поднял брови — при чём тут ненавистная с детства книга, куда заносили записи о проштрафившихся учениках? И только потом сообразил, что французское слово «conduit» можно перевести как «труба», «канал», а иногда и как «посредник». Видимо, так называется внутренняя телефонная линия «маршьёра».

Прапорщик воткнул медный шпенёк в гнездо — в наушниках зашипело, голос пилота стал громче.

— Слышите меня, Николя? Хорошо? Тогда — поехали!

Груссе перебрал ногами, маршьёр, повторяя его движения, сделал шаг, потом другой — и мерно двинулся, раскачиваясь вверх-вниз. Засвистел пар, едко завоняло кислятиной — открылся клапан питательной смеси. Шагоход неудержимо пер вперёд, снося дощатые заборы, хлипкие решетки, навесы, сараи. Не желая вступать в перестрелку с версальцами, заполонившими соседние переулки с рю де Бельвиль переулки, Груссе вел машину через задние дворы. Колю мотало в проёме люка. Он до боли в пальцах вцепился в поручни, едва успевая командовать: «Направо! Налево! Осторожно, дерево!» Раздался треск, по коже пробежала волна булавочных уколов — Груссе подал электрический разряд в «мускульные цилиндры». Маршьёр резко прянул вперёд, выворотил чахлое дерево, с разгона снёс угол дома, прорвался сквозь облако пыли и оказался на бульваре.

Грянул винтовочный залп. Пуля царапнула Коле щёку, и он, сбивая костяшки пальцев, полез вниз. Плюхнулся на место стрелка, поймал рычаги наводки, и уткнулся в наглазники. В зеркалах — пустая перспектива бульвара с ободранными осколками каштанами. Ни души — только мертвая лошадь валяется посередине мостовой, нелепо задрав копыта к низкому, серенькому небу.

Пули звонко щёлкали по броне — невидимые версальцы бегло обстреливали маршьёр из своих «Шасспо». Он зашарил в поисках рычажка, включающего «кондуит» (тьфу, даже выговорить противно!), но Груссе и сам понял, что надо делать. Заскрипел поясной шарнир, панорама сдвинулась и поплыла влево. В зеркалах возник полуразваленный парапет со вспухающими над ним ватными облачками винтовочных выстрелов.

«Вот вы где! Ну, сейчас попляшете…»

Перекрестье легло на мишень. Коля толкнул педаль — из-за брони раздался дробный перестук ожившего «Гатлинга». Струя свинца хлестнула по парапету, выбивая фонтанчики кирпичной крошки. Он шевельнул рычагом, перекрестье сместилось, и в рамке прицела возник размахивающий саблей офицер. Очередь прочертила по шинельному сукну цепочку дыр и швырнула лицом на мостовую. Стрельба сразу прекратилась. За оградой замелькали синие куртки и ярко-алые шаровары — версальцы разбегались, прижимаясь к стенам домов, и крысами ныряли в подворотни.

Дальнейшее слилось для него в сплошной калейдоскоп тряски, дребезга, визга рикошетов, и стрельбы, стрельбы, стрельбы. Он палил, вжимая в пол спусковую педаль, ломал ногти, загоняя патронный короб на место и снова давил, давил, давил на спуск. Груссе вел маршьёр, обходя большие улицы, и прапорщику то и дело приходилось высовываться из верхнего люка — искать выход из очередного тупика в развалинах домов и закупоренных баррикадами переулках. Порой машина переходила на бег, тяжко ухая ступнями по мостовой, оставляя за собой уродливые ямы и вывороченную брусчатку.

Один раз пилот не смог удержать маршьёр, и тот с лязгом повалился на левый бок, в щепки раздавив брошенный фиакр. Коля, как назло, не успел пристегнуться, и его крепко приложило о броню. Груссе, опираясь на руку-клешню, поднял шагоход на ноги, но не успел сделать и сотни шагов, как на перекрёстке выскочил прямо на изготовленную к бою полевую батарею.

Прапорщик поймал в прицел расчёт крайней пушки и надавил педаль. «Гатлинг» молчал, только скрежетнула приводная цепь в тщетных попытках провернуть стволы.

Ещё раз. Ещё!

Опомнившиеся от испуга артиллеристы облепили лафет и уже разворачивают пушку…

«Почему медлит Груссе? Бросить маршьёр вперёд, раздавить, растоптать…»

Он распахнул люк и высунулся наружу. По броне взвизгнули рикошеты — орудийная прислуга палила из карабинов.

«Где приводная ручка? Мать вашу, да где же? Проклятие, погнута! Конечно, шагоход грохнулся на левый бок, как раз на многострадальную „кофемолку“…»

Чёрный кружок орудийного жерла уставился на него в упор. Коля заворожено следил, как наводчик, присев, подкручивает винт вертикальной наводки.

Рубка качнулась вперёд. Из-за «плеча» маршьёра со скрипом выдвинулась трубка с решетчатой насадкой — на его кончике светился острый огонек газовой горелки. Наводчик-версалец отскочил от орудия, вскинул руку. Прапорщик зажмурился, ожидая страшного удара.

Труба с гулом извергла струю пылающей нефти, ударившую прямо в орудие. Огненные брызги окатили солдат, превратив их в вопящие, катающиеся по земле комки пламени. Маршьёр довернул торс и двумя жгучими плевками превратил всю батарею в огненный ад. Ещё одна струя горящей жидкости расплескалась о фасад дома с вывеской галантерейной лавки. Коля нырнул в люк, и в этот момент прогрохотал взрыв — огонь добрался до зарядных ящиков.

Взрывная волна едва не повалила шагоход — машина опасно закачалась, сделала шаг назад, но каким-то чудом устояла. Прапорщик ткнулся лицом в наглазники — впереди сплошная стена огня. В наушниках тишина, ни треска, ни шороха.

«…Груссе убит? Провод разорван? Проклятие, да просто шпенёк выскочил из гнезда…»

На ощупь он отыскал кончик провода и воткнул его на место.

— …дожидаешься, разрази тебя гром? Командуй, куда двигаться, пока мы тут не поджарились!

Он надвинул на глаза очки и осторожно выглянул наружу. Вокруг победно ревело пламя — взрыв разбросал подожжённые пороховые картузы и дома по сторонам перекрёстка, вспыхнули, как солома. Прапорщик прикрыл руками лицо от неистового жара, и тут стена соседнего дома треснула сверху донизу и, взметнув тучу искр, обрушилась на мостовую, открывая путь к спасению.

ГЛАВА XIII


Маршьёр торчал посреди двора. Именно торчал — опалённый, закопченный, нелепо накренившийся на правую сторону, подогнув под себя опору, согнутую в коленом шарнире. Левая опора, вывернутая под неестественным углом, уходила в большой пролом в земле — его края щетинились изломанной кирпичной кладкой.

— Все, отбегались, — Груссе выбрался из нижнего люка рубки и пнул покалеченную опору башмаком. — Не шевелится, хоть ты тресни! То ли сустав намертво заклинило, то ли порван мускульный жгут. Такое повреждение нам не исправить.

Коля подошёл поближе и наклонился. С краёв провала в темноту осыпались шуршащие песчаные струйки. Снизу на него пахнуло застоявшейся сыростью и винным духом — таким густым, что его, казалось, можно зачерпнуть кружкой. Опора шагохода, пробив кирпичный свод, раздавила хранящиеся там винные бочки, и теперь из-под трёхпалой железной ступни растекалась ароматная тёмно-красная лужа.

После спасения из огненной ловушки стало легче. Прапорщик ухитрился даже на ходу исправить «Гатлинг» — отогнул подвернувшейся под руку железякой рычаг, провернул стволы и дал пробную, патронов на пять, очередь. Но стрелять больше не пришлось — боевые части версальцев втянулись в город, а патрули и жиденькие заслоны на окраинах при виде маршьёра разбегались, как тараканы.

И вот — такое невезение! Кто бы мог предположить, что на заднем дворе захудалого трактира таится такая ловушка? Раньше здесь был монастырь, но время не пощадило древние строения — на их месте поставили двухэтажный дом с навесами, коновязью и каретным сараем, а в обширных подвалах устроили винный погреб.

Когда грунт стал проседать, Груссе подал шагоход назад — и опоздал на какую-то долю секунды. «Маршьёр» несколько мгновений балансировал на левой опоре, но сила тяготения взяло верх над усилиями пилота, и машина со страшным грохотом повалилась набок. Зажатая в проломе опора нелепо вывернулась, и все усилия освободить её пропали втуне. Теперь стальной гигант громоздился посреди двора, словно допотопный мастодонт, попавший в западню, выкопанную шайкой охотников-троглодитов.

Самих «троглодитов» видно не было — видимо, ударились в бега, как только сообразили, что за дичь угодила в ловушку. Если и нашёлся храбрец, решившийся остаться, то он предпочел не попадаться гостям на глаза.

— Отъездились… — повторил Груссе. — Пожалуй, мсье Николя, нам с вами пора прощаться. Жаль, конечно, нашего Букефала, но не оставлять же его пруссакам!

Под сиденьем стрелка нашлось полтора десятка жёлтых картонных цилиндров и моток огнепроводного шнура. Коля невольно поежился, когда осознал что всё это время он сидел на динамите. Вдвоём они рассовали шашки по внутренностям рубки, прикрутили к суставам, котлу, баку с нефтью, подсунули под цилиндры паровика. Груссе расплющил кувалдой предохранительный клапан и нагнал давление так, что стрелка манометра далеко уползла за красную черту.

Пока пилот заканчивал приготовления к взрыву, прапорщик произвел ревизию своего имущества. Кобура с «люгером», шинель в скатке, саквояж, туго набитый ранец… кажется, ничего не забыл?

— Вы что, собираетесь всё это взять с собой? — Груссе ткнул пальцем в ранец с шинелью — Не сомневаюсь, сил у вас хватит, но поймите правильно, мсье: с таким багажом вас даже до комендатуры не доведут!

Коля растерянно переводил взгляд с ранца на саквояж и обратно.

— Что же делать? Ну, ладно, без шинели обойдусь, не зима… а как же со всем остальным? Вон тут сколько…

Груссе ободряюще похлопал напарника по плечу.

— Не переживайте, мсье, старина Паске не оставит друга в беде! Вот, сберегите пока, а я что-нибудь подыщу!

И протянул напарнику патронташ-бандольер с наплечным ремнем и деревянной кобурой, формой и размерами напоминающей маузеровскую. Кроме кобуры на ремне висел длинный футляр вроде тех, в которых носят подзорные трубы.

— Вы посмотрите, если есть охота. Там, сбоку, задвижка…

Хотя пистолет и проигрывал продукции «Маузерверке» по качеству исполнения, в нём угадывалась брутальная мощь: длинный, гранёный ствол, изогнутая рукоять, снабженная железной скобой и массивная затворная коробка с вырезом сверху.

— Для заряжания. — пояснил Груссе — Отогните скобу вперёд, сработает механизм, выбрасывающий гильзы.

Коля лязгнул рычагом, из паза вылетел патрон. Скрученная из медной фольги гильза, капсюль в донце — ничего общего с архаичными бумажными патронами игольчатых винтовок.

— Переделано в Солейвиле из винтовки Мартини-Генри! — горделиво поведал француз. — Профессор приобретал для своего города всё самое лучше и, когда речь зашла о стрелковом оружии, выбрал новейшую модель центрального боя. Эта винтовка во всем превосходит и германские «Дрейзе» и наши, французские «Шасспо». Англичане всего год, как приняли её на вооружение.

Прапорщик поднял тяжёлый пистолет и прицелился в стоящую возле ограды яблоню.

— Но ведь точность боя наверняка хуже, чем у винтовки. Зачем было портить хорошую вещь?

— Жителям Солейвиля приходится часто работать вне города, где полно опасных животных. Револьверы против них бесполезны, а таскать громоздкую винтовку не всегда удобно — вот и вооружаются такими коротышами. Что до точности — смотрите!

Пилот отцепил кобуру от портупеи и прищёлкнул к рукояти. Извлёк из футляра латунную трубку и присоединил к выступу на ствольной коробке.

— Вот, прошу: пистолет-карабин с телескопом! Лёгок, удобен в переноске, бой отменный, с одного выстрела валит тетракраба!

Коля вскинул пистолет-карабин к плечу. В линзе пересеченной крест-накрест тонкими нитями, ствол дерева казался втрое толще, чем на самом деле.

— Увеличение трёхкратное. Даже посредственный стрелок легко попадёт со ста шагов в мишень, размером с голову лошади.

В который уже раз за эти сутки, он испытал дежа вю: Груссе расхваливал оружие так же, как парижский продавец из 1911-го расхваливал «Маузер».

— Вы пока изучайте, а я пока пошарю вот здесь. — Пилот кивнул на здание трактира. — надеюсь, там найдётся заплечная корзина для фруктов или хотя бы мешок!

Он был прав. Минут через пять из трактира раздался радостный возглас и на пороге возник Груссе с парой больших кожаных сумок.

— Вот, нашёл! СедеМльные сумки — можно нести, перекинув ремень через плечо. Перекладывайте в них свой скарб, и пошли — что-то мы тут засиделись, не было бы беды…

Сумки оказались вместительным: в одну Коля засунул саквояж, а в другую, выждав момент, когда пилот смотрел в другую сторону, спрятал «механическое яйцо». За ним последовало всё остальное: узелок с провиантом (спасибо Николь, позаботилась), пачки патронов и, напоследок, пакет с записками Кривошеина. На них у него были отдельные планы.

Груссе осмотрел багаж, и остался доволен.

— Ну вот, теперь вас хотя бы не расстреляют сразу, а выслушают. На солдата или блузника вы не похожи, спросят почему пешком — скажете, лошадь сломала ногу. У вас есть какие-нибудь документы?

Коля показал русский дипломатический паспорт.

— Отлично, с такими бумагами вам ничего не грозит — особенно если попадётесь пруссакам. У вашего царя добрые отношения с кайзером, так что, пожалуй, ещё и помогут. Только всё равно придётся объяснить, как вы тут оказались.

— Назовусь репортером русской газеты. Полезут проверять багаж — покажу дневник Кривошеина, на человека, не знающего русского языка — сойдёт. Но вы-то как думаете выбираться? С вами, если что, и вовсе не станут церемониться, поставят к стенке, и вся недолга!

— Как-нибудь, — беспечно отмахнулся пилот. — Я вырос в парижских предместьях, знаю каждый переулок. Одна беда — время идёт, могу не успеть до взрыва. Сколько там осталось?

— Час и ещё сорок три минуты. — отозвался Коля, бросив взгляд на часы. — И вот ещё что: вплотную к фабричной ограде стоит дом с бакалейной лавкой. Там, в чулане потайная лестница на чердак, если что, можно укрыться и пересидеть.

Он не сам не понял, что подтолкнуло его заговорить о тайнике. В последнее время случилось множество необъяснимых совпадений — вот и пусть будет ещё одно…

Груссе, сидя на корточках возле маршьёра, чиркал спичками — те, одна за другой, ломались и гасли, распространяя едкую серную вонь. Наконец, искрящийся огонек побежал по огнепроводному шнуру к распахнутому люку. Пилот кинулся прочь, Коля подхватил багаж и поспешил за ним. Перебросил сумки через низкую изгородь и перевалился сам, ломая колючие кусты.

— Прячьтесь, мсье! Пруссаки!

Во двор с улицы въезжали шестеро всадников в синих мундирах и касках-пикельхаубах с прусскими орлами и остриями на макушке. У каждого в правой руке кавалерийский карабин, стволом вверх, приклад уперт в бедро. Откормленные, лоснящиеся кони ганноверской породы фыркают, мотают головами. У каждого под хвостом парусиновый мешок для сбора конских яблок — прусский ordnung действует и на оккупированных территориях.

— Драгуны! — прошипел Груссе. — Двадцать второй полк, квартируют в трёх милях отсюда, в Обервилье. Принесла же их нелёгкая! Не дай Бог, заметят тлеющий фитиль…

Он накаркал. Унтер-офицер, здоровенный, с пышными усами, что-то гортанно каркнул, указывая на коленный сустав шагохода, откуда поднимался лёгкий дымок. Пистолет-карабин в руках пилота плюнул огнём, и драгуна отбросило шага на два назад — тяжёлая винтовочная пуля ударила его в грудь. Остальные бросились врассыпную: трое нырнули за маршьёр, ещё двое плюхнулись на землю, и ответили нестройным залпом.

На головы им посыпались срезанные пулями ветки. Коля вытянул из кобуры «люгер» и завозился, пристегивая кобуру. Груссе, опустив оружие, считал шепотом — «девять, восемь, семь…» — лицо его приобрело сосредоточенно-хищное выражение.

На счёт «три» ударил взрыв, торс шагохода вспух снежно-белым облаком — заряд динамита разворотил котел. По ушам резанули вопли мучительной боли, в клубах и пара мелькнуло распяленное, словно лягушка на столе препаратора, тело. Ударная волна слизнула хлипкие дворовые постройки, брызги горящей нефти из разорванного бака окатили стены. Уцелевшие драгуны кинулись, пригибаясь, к воротам. Первый рухнул, не пробежав и пяти шагов с пулей Груссе между лопаток, второй добежал до лошадей, но не успел даже вставить ногу в стремя: прапорщик поймал его спину в прорезь прицела и, задержав дыхание, надавил на спуск. Германское изделие не подвело: драгун повалился лицом вниз, как подкошенный, и больше не шевелился.

Он приподнялся и оглядел двор. Живых пруссаков не осталось. Маршьёр чадно горел посреди двора, нефтяной дым смешивался с дымом, валящим из окон. С улицы неслись панические вопли — местные жители, наконец, осознали степень угрозы.

— Надо убираться отсюда! — Груссе встал в полный рост, не отпуская приклада от плеча. — Через четверть часа здесь будет половина прусской армии!

— Может, возьмём? — Коля показал на драгунских лошадей. — Вы ездите верхом?

— Да вы спятили, мсье! Если вас схватят на драгунской лошади, с воинской амуницией — пристрелят, и имени не спросят! Вот отойдете на пару миль — нанимайте лошадь в какой-нибудь деревне и скачите, куда душа пожелает! А сейчас, ноги в руки, и бегом, через сад, пока нас не заметили! Сельские обыватели подлецы, трусы, мигом донесут…



* * *


Он перешёл на шаг, только когда закололо в боку, а воздух сделался редким — сколько ни хватай его судорожно разинутым ртом, лёгкие всё равно разрываются от нехватки кислорода. Вдали из-за рощицы жиденьких платанов поднимались клубы дыма — похоже, таверна разгорелась всерьёз.

С Груссе они расстались за садовой оградой. Коля не питал иллюзий по поводу его дальнейшей судьбы: пилоту не суждено попасть в Солейвиль. Возможно, он не успеет вернуться к сроку и застанет на месте здания груду дымящихся развалин. А может, не сумеет пробраться на фабрику в обход патрулей, и будет, скрежеща зубами от бессилия, наблюдать, как взрыв разносит апертьёр на куски. Зато наверняка знал: Груссе попадёт на тот чердак. А ещё его ранят, недаром на бумагах были пятна крови…

Груссе откроет сундук и оставит в нём пачку бумаг и «ключ-яйцо» — скрепя сердце, утешая себя, что это ненадолго, не пройдет и недели, как он вернётся…

Но судьба распорядится иначе. Его схватят, отдадут под суд, потом каторга, побег, годы скитаний. А «механическое яйцо» так и будет лежать в сундуке, чтобы через сорок лет некий букинист позволит русскому офицеру, заглянувшему в его магазинчик взять загадочный предмет в руки.

Что ж, невесело усмехнулся Коля, хоть одно хорошо: он, несмотря ни на что, выполнил обещание, данное редактору «Механического мира»: тайна записок Груссе раскрыта, можно браться за статью. А что, увлекательное выйдет чтение — жаль, только напечатать его негде, первый номер журнала выйдет из типографии самое раннее, лет через тридцать пять. Так что с журналистикой придётся пока обождать.

Зато головоломка сложилась окончательно: можно не сомневаться что Саразен, производя опыты со временем, сам того не желая, извлёк из будущего «механическое яйцо», а вместе с ним и того, кто держал его в руках. А раз так — чем чёрт не шутит, пока бог спит — может, и получится вернуться в свой благополучный 1911-й год?

Но сперва надо добраться до России и сделать то, о чём просили солейвильские беглецы. Не беда, «путь в тысячу ли начинается с первого шага» — так, кажется, утверждал восточный мудрец? Или, если вспомнить нелюбимую Кривошеиным латынь: «Viam supervadet vadens»[23].

Бог его знает, сколько верст, миль или километров в этом самом ли, но первый шаг он уже сделал. Остались сущие пустяки: не забыть по дороге заклинание, заученное вслед за Саразеном.

Так он и шагал, переступая через торчащие из земли древесные корни, поправлял сползающие с плеча ремни сумок и повторял, словно граммофон, иголка которого застряла на одной дорожке:

«Лямбда»… «эпсилон»… «фи»… «эта»… «ро»… «омикрон»…


ЧАСТЬ ВТОРАЯТропа йети


ГЛАВА I


— Покорнейше прошу подождать здесь, сахиб. Господин сейчас будет.

Провожатый имел облик, обычный для слуги-индуса: просторные белые шаровары, рубаха, поверх неё бурая шерстяная накидка без рукавов. Наряд дополнял своеобразной формы чёрный тюрбан — такие носят все мужчины народности, именуемой «сикхи».

Гость огляделся. Судя по коллекции холодного оружия на стене, хозяин дома тоже сикх: мечи «кханда», топоры-«табары», метательные кольца «чакра», кинжалы, маленькие, украшенные чеканкой стальные щиты — традиционный арсенал этого воинственного народа.

Слуга пододвинул стул (изделие английских мебельщиков) и замер у двери, сложив руки на груди. Его глаза, чёрные, выпуклые, блестящие, словно греческие маслины, не отрывались от визитёра.

Обстановка кабинета являла собой смесь европейского стиля и изделий местных ремесленников. Полки книжного шкафа в викторианском стиле заполняли тома Британской Энциклопедии. Напротив шкафа, на каминной полке, выстроились бронзовые и нефритовые статуэтки, изображающие индийских божков. Гостя это озадачило: общеизвестно, что сикхи единобожцы и не одобряют идолопоклонства.

— Не стоит удивляться, друг мой, на нашей земле есть место любым богам!

Вошедший в кабинет мужчина был одет по-европейски, если не принимать в расчёт сикхского тюрбана-дастара, массивных, индийской работы, запонок и галстучной булавки, украшенных крупными, кроваво-красными самоцветами. Можно не сомневаться — под полой модного сюртука скрывается кинжал-кипран, с которым истинный сикх не расстаётся ни на минуту.

Хозяин дома — а это, несомненно, был он — хлопнул в ладоши. Второй слуга, точная копия первого, поставил на низкий, инкрустированный перламутром, столик поднос с двумя крошечными чашками из тончайшего, как бумага, японского фарфора, и изящной бульоткой. Встроенная в неё спиртовка горела веселым голубым огоньком, из носика поднималась струйка пахучего пара.

Гость удивлённо поднял бровь: он явно не ожидал встретить в самом сердце княжества Кашмир, изысканной европейской сервировки.

— В это время дня я пью кофе. — объяснил хозяин дома. — Но если вы предпочитаете чай…

Визитёр чуть качнул головой в знак отрицания и потянулся к прибору. За спиной у него возник слуга, и принялся разливать по чашкам ароматный напиток.

— Я завёл в доме континентальные порядки. Если хочешь поспевать за прогрессом, надо следовать ему во всём, даже в устройстве быта.

По-английски он говорил безупречно.

— Итак, вы просили о встрече. — в голосе не было вопроса, лишь утверждение. — Я внимательно слушаю.

— Как вы знаете из письма, я прибыл по поручению законного наследника бегумы Гокооль. Вот копии документов, оформленных лондонской адвокатской фирмой «БиМллоус, Грин, Шарп и К°».

Сикх пристально посмотрел на гостя.

— Вы не похожи на англичанина. К тому же, ваша манера говорить…

Действительно, визитёра можно было принять, скорее, за представителя латинской расы: нос с горбинкой, чёрные вьющиеся волосы, смуглая кожа. Мягкость речи и манера произносить гласные выдавали в нём выходца из Прованса.

— Вы правы, я сын Франции, хотя и жил в Северной Америке. Отсюда и акцент.

— Француз — и представитель лондонского адвокатского дома?

— Я не являюсь их служащим. Более того, человек, от чьего имени я к вам обратился, не вполне доверяет подданным королевы Виктории. Разумеется, я говорю о её британских подданных.

Владелец кабинета чуть заметно качнул головой — на Востоке умеют читать ударения и интонации.

— Дело, ради которого я прибыл, вынуждает меня задать вопрос: в какой степени родства вы состоите с покойной бегумой Гокооль, и что вам известно о происхождении её состояния?

Сикх отпил кофе и поставил чашку на поднос. К бумагам он не прикоснулся.

— На такой вопрос в двух словах не ответишь. Вы не против небольшого экскурса в историю?

Гость изобразил глубочайший интерес.

— Мой дед, раджа княжества Джамму, Кишор Сингх, умер в 1822-м году, оставив двух сыновей и дочь. Старший сын стал его наследником и впоследствии принял активное участие в покорении Кашмира. Младшим сыном был мой отец, НирвеМр Сингх. К моменту смерти отца он был в прескверных отношениях с братом, а потому, решил не искушать судьбу: бежал и поступил на службу к махарадже Пенджаба, прославленному Раджиту Сингху, создателю государства сикхов. Кстати, я получил имя в честь этого великого человека…

— Дочь же, моя тётушка, — продолжил сикх, сделав ещё глоток кофе — перебралась в Бенгалию и там вышла замуж за тамошнего вельможу, прервав связи с семьей. Дядя, видите ли, обладал редким даром портить отношения с родственниками… Когда махараджа Пенджаба умер, отец стал советником его наследника, Далипа Сингха и погиб при РавалпиМнди, сражаясь с войсками Ост-Индской компании. Отца объявили преступником — он, якобы, расстреливал военнопленных британцев, — и под этим предлогом наложили арест на имущество нашей семьи. Меня, четырнадцатилетнего подростка, взял под покровительство махараджа Кашмира и отправил в Англию, подальше от недоброжелателей. Там я провел семь лет, а когда арест отцовского наследства был опротестован, вернулся и занял положение, подобающее мне по рождению.

Он повел рукой вокруг себя, приглашая гостя оценить обстановку.

— К тому времени тётка отошла в мир иной, прожив довольно бурную жизнь. Вскоре после свадьбы она овдовела, но потом снова вышла замуж — наши обычаи такое дозволяют. И эта непутевая тётушка… — сикх усмехнулся, — известна вам, как бегума Гокооль. Что до её состояния, то тут я мало чем могу быть полезен. Около трети его составляет имущество первого супруга, бенгальского раджи. Остальное — кашмирские владения, отошедшие ей после смерти дяди. Отношений с тёткой я не поддерживал, довольствуясь слухами и сплетнями — а их, при её образе жизни, было немало, уж можете мне поверить! Болтали, например, что второй её муж был то ли капралом, то ли музыкантом, а это, согласитесь, не та родня, которой принять хвастать…

Визитёр кивнул.

— Пожалуй, я могу кое-что добавить к вашему рассказу. Этот господин действительно служил во французской армии тамбурмажоМром, в чине унтер-офицера тридцать шестого артиллерийского полка. Выйдя в отставку, он поступил в Намнте на торговое судно. Прибыв в Калькутту, он отправился вглубь страны и завербовался офицером-инструктором в личную армию бенгальского раджи. Видимо, он оказался человеком чрезвычайно ловким и неплохо знал военное дело: быстро продвинулся по службе и встал во главе войск раджи. А после его смерти сочетался браком с вдовой. Соображения политики вынудили генерал-губернатора Бенгалии ходатайствовать о предоставлении новому супругу бегумы, перешедшему к тому времени в британское подданство, титула баронета. Владения её, таким образом, были обращены в майорат.

В сорок втором году новоиспечённый баронет отошёл в мир иной, ненадолго пережив жену и не оставив ни завещания, ни потомства. По постановлению Королевского суда в Агре, движимое и недвижимое имущество было продано, драгоценности обращены в деньги, а капитал помещён в Английский банк. К шестьдесят пятому году этот капитал вместе с набежавшими процентами достиг двадцати трёх миллионов фунтов стерлингов. В пересчёте на франки это составляет около пятисот сорока миллионов. Джентльмен, от чьего имени я обращаюсь к вам — внучатый племянник второго супруга бегумы. И, поскольку других наследников не объявилось, он, согласно британским законам, унаследовал всё состояние.

— Двадцать три миллиона фунтов… — произнёс сикх после недолгой паузы. — Это получается около миллиона годового дохода. Но что могло понадобиться наследнику от меня? Я ведь не претендовал на долю имущества тётки, хотя, возможно, имел некоторое право…

— Уверен, вы догадываетесь, о чём пойдёт речь. Ларец бегумы.

На этот раз пауза затянулась.

— Древний ларец из неизвестного серебристого металла, который никто не сумел открыть. — глухо проговорил владелец кабинета. — Наша семья хранила его, как реликвию, почти пять веков. Отец был уверен, что ларец достался его брату от их отца, как того требовала освященная веками традиция, но когда дядя умер, ларца у него не нашли.

— Есть основания полагать: обвинения, возведенные на вашего отца, связаны с этой реликвией. Кое-кто, видимо, считал, что ею завладел ваш отец, и жаждал её заполучить. Но не повезло: ваша тётушка увезла ларец в Бенгалию задолго до его гибели.

— Вот, значит, как… — негромко произнёс сикх. — Но ведь можно было завладеть ларцом после смерти бегумы. Её имущество пошло с молотка, так что труда бы это не составило!

— Видимо, за ларцом охотился один из чиновников Ост-Индской компании, причём делал это в порядке частной инициативы. Но он, скорее всего, умер вскоре после гибели вашего отца, поэтому история и не получила продолжения. Ларец, согласно воле бегумы Гокооль, не продали с торгов, а поместили в банковское хранилище. Впоследствии он вместе со всем состоянием достался моему другу.

— Неужели он рискнул… — в глазах сикха плеснулся суеверный страх.

Гость встал. Лицо его приобрело торжественное выражение. Он сложил руки на груди и нараспев произнёс длинную фразу на неизвестном языке. Сикх тоже встал и склонился перед гостем в глубоком поклоне.

— По преданию, любой представитель нашего рода должен помогать тому, кто дерзнёт проникнуть в тайну ларца. Владетельные князья Джамму оберегали его на протяжении веков, и они всего лишь последние в длинной череде хранителей, начавшейся за сотни жизней до того, как принц ШакьямуМни вышел из колеса чередования жизни и смерти. Можете быть уверены, сахиб: вы и ваш друг получите любую помощь, которую я в состоянии предложить!

— В середине мая в Бомбей прибудет судно, зафрахтованное через германский Ллойд. Груз, находящийся на его борту, следует переправить в место, указанное в этих бумагах.

На стол лёг роскошный кожаный бювар.

— Здесь конасамент[24], а так же сведения о пункте назначения и сроках. Способ доставки на ваше усмотрение, единственное, но непременное условие: всё должно быть проделано в тайне. При ваших возможностях это не составит труда.

Владелец кабинета открыл бювар и пробежал глазами несколько строк. Брови его поползли вверх.

— Признаться, вы сумели меня удивить! Я не берусь даже предположить, какое отношение подобные вещи могут иметь к реликвии!

— Вам и не надо предполагать. — сухо ответил гость. — Насколько я понимаю, обязательства, принятые некогда вашей семьей, подразумевают беспрекословное повиновение?

Сикх пристально посмотрел на собеседника, вынул из бювара документ, поднёс его сначала к губам, потом ко лбу.

— Услышано и обещано! — произнёс он, и эти слова прозвучали ритуальной формулой. — Не позже чем к середине июля груз будет в Лехе, или я недостоин называться Раджитом Сингхом!

ГЛАВА II


Если индийский вельможа и принял гостя за выходца из французской Луизианы, проданной Томасу Джефферсону в 1803-м году Наполеоном, то он ошибался. Юбе р Бондиль появился на свет в провинции Квебек, в Канадской Конфедерации, и мог с полным правом считаться подданным королевы Виктории. Что до манеры речи, то её он унаследовал от матери, уроженки Авиньона.

На наречии обитателей юга Франции «Бондиль» означает «бочонок» или «коротышка-толстячок». Но эта фамилия совершено не подходила к внешности её обладателя. Роста Юбер Бондиль был среднего, сложение имел худощавое, был смугл и черноволос — обычное дело для жителей юга Европы. Но он-то вдали от оливковых рощ Прованса и отрогов Приморских Альп: первые шестнадцать лет жизни прошли к северу от Великих Озёр, а в начале шестидесятых годов юноша перебрался в Североамериканские Штаты. Не обделённый талантами и трудолюбием, он устроился достаточно быстро, став помощником профессора Тадеуша Лоу — химика, изобретателя и воздухоплавателя.

Юбер проработал у Лоу недолго — началась война Севера и Юга, и профессор Лоу предложил аболиционистам свои услуги и получил назначение на должность главного аэронавта Армии Союза. Молодой канадец вслед за патроном отбыл к театру военных действий, а когда годом позже тот рассорился с армейским начальством и вышел в отставку (злые языки шептались, что профессор запросил слишком много) — остался в армии и продолжил его дело.

После победы аболиционистов[25] Юбер Бондиль уехал в Европу, намереваясь закончить там образование, и некоторое время изучал химию в Гёттингене. Но в Саксонии он надолго не задержался: признанным центром аэронавтики считалась Франция, там он и оказался в середине 1868-го года.

Поработав некоторое время с патриархом управляемой аэростатики Анри Жиффаром, Юбер уже собирался поступать в Политехническую школу, когда грянула война с Пруссией. Деятельная натура канадца не позволила ему остаться в стороне: в осаждённом пруссаками Париже двадцатишестилетний Бондиль свел знакомство с двумя весьма интересными людьми.

Первый — знаменитый инженер и кораблестроитель Станислас Дюпюи де Лом. Создатель первого броненосца представил правительству проект дирижабля, с помощью которого предполагалось установить сообщение между столицей и провинциями. Проект был одобрен, на его реализацию выделили сорок тысяч франков. Юбер Бондиль, отлично знакомый с работами Жиффара, принял в этом проекте самое непосредственное участие, и даже предложил новый способ крепления гондолы — диагональным способом, с помощью сетки, прикреплённой к оболочке.

К сожалению, Дюпюи де Лом отказался, от паровой машины системы Жиффара, отдав предпочтение мускульной тяге. Девятиметровый воздушный винт, приводившийся во вращение усилиями восьми человек, едва разгонял аппарат до пяти узлов — маловато, чтобы бороться с противными ветрами или уходить от кавалеристов, преследующих воздушный корабль по земле.

С другим, носившим имя Паскаль Груссе, Юбер Бондиль познакомился незадолго после начала осады Парижа. Публицист и яростный бунтарь, он быстро завладел симпатиями канадца и сделал ему предложение, которое делал многим талантливым и свободомыслящим людям. Читатель, конечно, догадался о чём речь: Груссе пригласил своего нового друга в Город Солнца, основанный профессором Саразеном в другом, неведомом мире. От Груссе Юбер узнал и об изобретении профессора, таинственном апертьёре, машине, открывающей проход сквозь Пятое Измерение.

Что мог ответить на это молодой, честолюбивый инженер, жаждущий применить свои знания и способности на пользу людям? Разумеется, он согласился.

Но позвольте, спросит читатель, почему вместо Солейвиля, города, раскинувшегося в невообразимой дали, под чужими звёздами, Юбер Бондиль оказался в Сринагаре, в резиденцию индийского вельможи, оказавшегося к тому же, потомком хранителей некоей древней тайны? Ответ — в разговоре, который состоялся в марте 1871-го года за столиком одного парижского заведения…



* * *


— Что за фантазия, Паскуале — назначать встречу в варьете? Нечем дышать, да и поговорить невозможно — музыка, гомон, голова идёт кругом…

Атмосфера в заведении на углу рю де Тевриз[26] и верно, была далека от безмятежности. Слоями плавал табачный дым, оркестр надрывался, перекрывая крики гуляк и взрывы аплодисментов. Варьете открылось около года назад, и даже осадное положение не помешало его популярности. Разве что, нехватка продовольствия сказалась на меню.

— Это как посмотреть… — усмехнулся Груссе. — По мне, так шум гарантирует уединение вернее, чем любая листва — даже за соседним столиком ничего услышат!

— Тут за своим бы расслышать… — проворчал Бондиль. — Так что у тебя за серьёзная тема?

— Серьёзней некуда, дружище. Я откладывал этот разговор, но дальше тянуть нельзя. На днях премьер-министр Тьер приказал захватить пушки национальной гвардии на Монмартре. В ответ национальные гвардейцы расстреляли генерала Лекомнта, отдавшего приказ открыть огонь по толпе, а заодно и генерала Клеман-Тома, виновного лишь в том, что оказался поблизости!

— Тоже мне, новость! Части по всему городу переходят на сторону федератов[27], а Тьер, как говорят, собирается перевести правительство в Версаль.

— Так и есть. — кивнул Груссе. — Скоро из Парижа даже птичка не выпорхнет. И хочешь — не хочешь, а надо тебе сегодня же выбираться из города. Документы я подготовил: сядешь в Марселе на пароход, и домой, в Америку!

— Это ещё зачем? Саразен, вроде, собирался строить дирижабль в Париже. Здесь есть обученные люди, пропитанная гуттаперчей бумажная ткань для газовых мешков, и даже специально оборудованный цех. Если профессор, конечно, не передумает насчёт экспедиции…

Юбер знал, о чём говорил: он с первого дня осады работал инженером на фабрике, где изготавливали оболочки воздушных шаров — с их помощью осажденный город поддерживал сношения с остальной Францией.

— Не передумает, не надейся. Но с началом блокады затея теряет смысл, а в Америке ты сможешь довести дело до конца. Конечно, понадобятся солидные средства: для этого на твое имя в Английском банке и в Лионском Кредите открыты счета. А когда всё будет готово, аэростат и прочее оборудование морем отправятся в Индию.

Юбер задумался.

— Профессор хочет с помощью дирижабля попасть в какой-то монастырь, высоко в горах Тибета — там-де хранится редкий и ценный материал, необходимый для его научных занятий. Но неужели до него нельзя добраться каким-нибудь не столь дорогостоящим и рискованным способом?

— Нельзя. Этот монастырь — нечто вроде банковского сейфа для религиозных святынь. И неважно, каким богам посвящена та или иная реликвия — монахи примут на хранение хоть кусок креста Господня, хоть тотемный столб краснокожих дикарей с Великих Озёр. Единственное условие: владельцы, точнее, их наследники или преемники, могут требовать возвращения реликвии не раньше, чем через сто лет.

— Зато анонимность вклада гарантирована. — ухмыльнулся канадец. — Но это не объясняет, почему туда так трудно добраться.

— В монастырь можно попасть по единственной тропе над пропастью. Пройти по ней удаётся одному из сотни — тропу стерегут загадочные существа, способные, как уверяют, читать в людских сердце. Если посетитель направляется в монастырь с недобрыми намерениями, они попросту сбрасывают его со скалы. Другой дороги не существует — как нет и другого способа уйти из монастыря с полученной реликвией. А сделать это необходимо: в распоряжении профессора было всего несколько десятков фунтов «слёз асуров» из ларца бегумы, и большую их часть он истратил, когда изготавливал апертьёры. То, что осталось, похитил негодяй Тэйлор.

— А заодно, разрушил солейвильскую установку.

— Да, и теперь нам приходится обходиться парижской. И если с ней что-нибудь случится — Солейвиль будет отрезан от Земли. «Слёзы асуров», хранящиеся в монастыре, нужны Саразену, чтобы построить новый апертьёр!

— Значит, кто-то из предков бегумы положил часть своей доли на депозит? — усмехнулся Бондиль. — Весьма предусмотрительно…

— Зря смеешься! — покачал головой Груссе. — «Слёзы асуров» хранятся в монастыре с момента его основания, задолго до того, как Авраам пришёл в Египет. Быть может, он и основан для их сбережения!

— Так с чего же вы решили, будто монахи их вам просто так отдадут?

— Не просто так! У Саразена есть нечто, способное убедить монахов, что он, или его посланник, имеет право забрать реликвию из монастыря. Но сначала надо туда попасть…

— …и для этого вам понадобился я.

— Вернее сказать — сконструированный и построенный тобой управляемый аэростат, способный противостоять ветрам высокогорья. Но его предстоит ещё доставить на Тибет, вместе с установкой для наполнения оболочки лёгким газом и прочими необходимыми материалами.

Юбер с сомнением покачал головой.

— Строить аэростаты я умею — но чтобы организовать такое сложное предприятие? Вам лучше поискать кого-нибудь другого.

— Не скромничай, дружище! — Груссе похлопал канадца по плечу. — Забыл, как хвастался, что командовал передвижным воздухоплавательным парком северян? К тому же, ты будешь не один: у покойной бегумы остался то ли брат, то ли племянник, он важная шишка в тех краях. Саразен рассчитывает на его помощь. Подробностей я не знаю, всё в этом пакете.

И продемонстрировал собеседнику толстый конверт из плотной коричневой бумаги.

— Твое британское подданство будет очень кстати — с ним можно путешествовать по Индии, не возбуждая подозрений колониальных властей. Ведь у вас с ними одна королева, не так ли?

— Провались ты вместе с королевой… — недовольно буркнул Бондиль. — Ладно, Паскуале, давай сюда пакет, посмотрим, что там за подробности…

ГЛАВА III


«…паровоз, в топках которого пылал английский уголь, извергал облака дыма на лежавшие по обеим сторонам дороги плантации кофе, хлопка, мускатного ореха, гвоздичного дерева, красного перца. Струи пара спиралью обвевались вокруг пальм, между которыми вырисовывались живописные бунгало, „виари“ — заброшенные монастыри — и чудесные храмы, искусно украшенные прихотливым орнаментом, характерным для индийской архитектуры. Дальше до самого горизонта раскинулись громадные пространства джунглей, где водилось множество змей и тигров, пугавшихся грохота поезда, и, наконец, виднелись леса, вырубленные по обеим сторонам железной дороги; там ещё водились слоны, которые задумчивым взором провожали бешено мчавшийся состав…»


Юбер захлопнул книгу и потянулся, разминая затёкшие мышцы. Лонгшез, в котором он устроился со всеми удобствами, не шёл ни в какое сравнение со скамьей в вагоне, пусть даже и первого класса, в каких только и пристало путешествовать европейцу. Но поезда не было и в помине — лонгшез стоял на палубе парохода «Герцогиня Кентская», в тени полосатого навеса, защищавшего пассажиров и от палящих лучей индийского солнца. Джунгли, правда, имелись — только они не тянулись по сторонам от железнодорожной насыпи, а спускались к коричневой от глиняной взвеси воде Ганга, по которой шлепали плицы гребных колёс парохода.

Эту занятную книжицу Юбер приобрёл в Калькутте. Только что вышедший в Париже роман, повествующий об авантюрном путешествии некоего британского лорда, скрасил долгие часы ничегонеделания на пароходе, куда перегрузили прибывшие из Америки ящики. Первоначально их хотели забрать в Бомбее и отправить по Великой индийской железной дороге — благо, та достроена и путешественникам больше не грозят мытарства, выпавшие на долю Филеаса Фогга и Паспарту. Но Раджит Сингх убедил Юбера изменить планы. Капитан зафрахтованного судна получил указание следовать вместо Бомбея в Калькутту; оттуда груз на пароходе «Первой Индийской компании» отправился вверх по Гангу, миновал священный город Бенарес и Аллахабад, стоящий у слияния Ганга с другой большой рекой, Джумна. Пароходное сообщение имелось только до города Канпура в княжестве Утар-Прадеш. Там ящики предстояло перегрузить на вместительные лодки «дунгах», каждая из которых приводилась в движение несколькими парами гребцов. Такие лодки распространены в верхнем течении Ганга и служат для перевозки грузов и даже скота.

На дунгахах, где на веслах, а где на буксире у сонных длиннорогих буйволов, предстояло пройти на северо-запад, в самое сердце княжества Уттаракханд, мимо городка Девпраяг, где сливаются реки Бхагирати и Алкнанда, образуя Большой Ганг, и дальше, до речных порогов. Дальнейший путь они проделают посуху, сначала на телегах-арбах с высоченными дощатыми колёсами; позже, в предгорьях, грузы придётся везти вьюками. Раджит Сингх предусмотрительно позаботился об охране, фураже и продовольствии. Местный лумбадар (староста селения, занимающийся наймом туземных слуг), прислал погонщиков, носильщиков-кули, проводника-переводчика баба и гонцов, называемых здесь «шупрасси ».

Пришлось также принять меры чтобы предприятие не вызвало подозрений у колониальных властей. Для этого Раджит Сингх дважды посещал резиденцию вице-короля Индии в Ши мле — там, в должности секретаря при сэре Томасе Бэринге, занимавшем сей высокий пост, состоял его однокашник по Тринити-колледжу. Кроме того, сикхский вельможа навестил своего родственника, махараджу Кашмира. Хотя после восстания сипаев 1857-го года эти территории и находились под британским правлением, затевать там что-то, не заручившись его согласием, было бы весьма опрометчиво. Заодно Раджит Сингх организовал доставку кое-каких грузов, необходимых для планов Юбера Бондиля, и их числе — семь тысяч фунтов кокса, закупленного в Бомбее. Всё это вьючными караванами отправилось в Лех, город, расположившийся в отрогах высочайших на свете гор, на высоте двенадцати тысяч футов над уровнем моря.



* * *


Позади остался нелёгкий путь от речных порогов до маленького селения Балта л, зажатого в узкой долине между скальными кручами. На севере вздымались заснеженные пики Западного хребта Гималаев — отсюда предстояло подниматься в гору до самого перевала Зо джа Ла, единственного прохода в исполинской крепостной стене.

В Балтале караван ждали заранее нанятые яки и вьючные лошади. По узким, опасным тропам, нависающим над бездонными пропастями, не прошла бы ни одна арба, и Юбер лишь изумлялся, слушая рассказы о британских артиллеристах, ухитрявшихся протащить по здешним тропам свои пушки. В Балтале же приобрели большие вьючные корзины, называемые «ки тлами» и «якда ны» — вьюки в виде кожаного сундука на деревянной раме, снабжённого железными ручками и запорами. В здешних местах два якдана считаются обычным грузом для лошади, мула или яка, один — для кули. Удобный обычай, избавляющий от утомительного торга при найме носильщиков и вьючных животных.

Наконец, приготовления были завершены и караван, состоящий из тридцати пяти яков и вдвое большего числа верховых и вьючных лошадей, медленно пополз к перевалу. Юбер, по примеру своих спутников, облачился в тулуп, фетровую шапку с наушниками и валенки с голенищами, обшитыми кожей. Проводник-баба вручил ему очки, вырезанные из маленьких дощечек с мелкой сеткой из конского волоса вместо стёкол. Без таких очков защищающих глаза от белизны вечных снегов, можно пострадать от заболевания глаз, называемого «снежной слепотой».

Перевал сплошь затянуло облаками, и тропу приходилось нашаривать в сплошном «молоке». Но стоило достигнуть седловины, туманная пелена раздвинулась, подобно театральному занавесу, и перед путешественниками предстало величественное зрелище. На юге лежал, как на ладони, зеленый Кашмир; с севера на него взирало суровое, пустынное плато. Здесь Западный хребет Гималаев, прогибающийся седловиной перевала Зо джа Ла, отделяет Индию от нагорий Тибета, рассекая Кашмир на две части, не схожие одна с другой ни климатом, ни рельефом, ни нравами и обычаями населяющих их людей. К югу от хребта обитают потомки ариев, исповедующие брахманизм и ислам, а к северу лежит страна монголов-ламаистов. И хотя Ладхак находится под властью махараджи Кашмира, его связи с Тибетом куда сильнее, чем с индийской частью княжества.

Всеми этими сведениями Юбера любезно снабжал Раджит Сингх. Обычно они ехали бок о бок, и сикх рассказывал своему спутнику об этой удивительной стране где, по его словам, побывало до сих пор всего несколько десятков европейцев.

Обжигающе-холодный ветер, дующий с вершин, вмиг превратил влагу, пропитавшую одежды и шерсть животных в хрустящую ледяную корку. Юбер, хоть и сам страдал от стужи, невольно улыбался, видя, как дыхание Гималаев разукрасило караван. Лошади смешно болтали смёрзшимися в неопрятные ледышки хвостами, но особенно нелепы были яки: они шагали, широко раздвинув ноги, и тащили под брюхом бахрому сосулек, достающих до самой земли. И хотя им ещё предстоял изнурительный и местами опасный спуск с перевала, люди и животные оживились, задвигались быстрее. Лошади вытягивали шеи, мотали головами и ржали, яки издавали глухое мычание и ускоряли неторопливый шаг, предвкушая близкий отдых и кормёжку.



* * *


— Признаться, я вас не понимаю, почтенный Раджит Сингх. Устраивать механическую мельницу с приводом от паровой машины в нашей глуши?

Майор Энтони Донахью полностью соответствовал книжному образу офицера колониальных войск. Высокий, худощавый, с тонкими, в стрелку, усиками на лошадином лице. Не хватало, разве что, стека и пробкового шлема, аксессуара, совершенно бессмысленного в тибетском высокогорье.

— Позвольте с вами не согласиться, сэр Энтони. Основные блюда местной кухни — каша и лепёшки из ячменной муки. Ячмень-«грим», полудикий местный сорт привозят в Ладхак в основном, с юга, из селения Кхалси — там снимают по два урожая в год, против одного в высокогорном Лехе. Зерно мелят на ручных мельницах, в результате чего получается нечистая мука грубого помола. Не сомневаюсь, что механическая мукомольня будет загружена работой!

Резидент скептически покачал головой.

— Тибетцы чрезвычайно привержены своим обычаям. Они, видите ли, полагают, что ручные мельницы для ячменя сродни традиционно почитаемым молитвенным мельницам «мани-чхос-кхор», или «барабанам Мани» — и легко не откажутся от их использования. Боюсь, ничего, кроме убытков, ваша затея не принесёт!

Сикх развел руками, признавая поражение.

— Решительно, от вас ничего не скроешь, сэр Энтони! Ну, хорошо, буду откровенен: мукомольное производство — не более чем ширма. На самом деле я намерен устроить в Лехе фабрику по переработке редкого вида животного сырья.

— Вот как? — Англичанин нахмурился. — При всём уважении к вам, почтенный Раджит Сингх, я не могу приветствовать, когда вводят в заблуждение британскую администрацию…

— Насколько мне известно, управление делами Ладхака — прерогатива махаражди. — тонко улыбнулся сикх. — И я, как положено, поставил его в известность о своих планах. К тому же, никакого обмана на самом деле нет, ведь мукомольня тоже будет действовать. Что до побочного производства — я не хотел раньше времени предавать свои планы огласке. Вы же знаете, как быстро расходятся идеи, способные приносить прибыль!

— Прибыль? — насторожился резидент — А в чем, собственно, она состоит?

— Я и в мыслях не имел скрывать что-то от вас! Видите ли, один мой давний знакомый — он химик, работает в Оксфорде, — выделил из желез некоего вида слизня чрезвычайно устойчивый краситель изумительного изумрудного цвета. Дело это крайне выгодное — сырье, слизней, легко добыть в Китайском Туркестане в любых количествах. Можно даже наладить их выращивание, подобно тому, как выращивают личинки шелкопряда. Но если поставить фабрику там, то местные чиновники непременно наложат на неё свои загребущие руки, а нет, так рецепт красителя очень быстро утечёт на сторону. Тогда как здесь, в горной глуши, секрет можно сохранять сколь угодно долго. Сырье же, этих самых слизней, доставлять караванами в высушенном виде. Я даже инженера выписал, чтобы организовать производство на английский манер. Вот, позвольте представить — мистер Бондиль. Он из Канады, настоящий знаток своего дела!

Юбер слегка поклонился, избегая, впрочем, проявлений подобострастия. Об этом специально предупредил Раджит Сингх: «В наших краях, мой друг, — внушал он, — образованный европеец, инженер, чувствует себя не менее важной персоной, нежели герцог Мальборо в Палате Лордов.»

— Да, это убедительно. — согласился англичанин. — Что ж, достопочтенный Раджит Сингх, желаю вам успеха. Любые начинания, способствующие обогащению здешних мест, приветствуются британскими властями.

Из раскрытого окна донёсся далёкий пушечный выстрел, медные дребезжащие удары в тибетские колокола и гул толпы. Резидент недоумённо нахмурился и дважды хлопнул в ладоши. На пороге возник индус в мундире капрала колониальных войск. За его спиной Юбер увидел одного из шупрасси — тот пританцовывал на месте от нетерпения и подавал какие-то знаки.

— В чём дело, капрал? — брюзгливо спросил англичанин. — Что там за шум?

— К северным воротам подходит караван, сахиб! — браво отрапортовал индус. — Люди говорят — торговцы из Хотамна.

Шупрасси наконец протиснулся мимо капрала, рысцой подбежал к Раджиту Сингху, склонился к его уху и затараторил. Канадец, разумеется, не понял ни слова. И, судя по недовольным взглядам, которыми обменялись резидент и капрал, они тоже остались в неведении.

Впрочем, Раджит Сингх развеял их недоумение.

— Мой слуга сообщил о прибытии купцов из Китайского Туркестана с пробной партией «сырья» для моей фабрики. Если не пустить его в дело его как можно скорее, оно может пропасть, и я понесу крупные убытки.

— Что ж… — сэру Энтони явно хотелось задать сикху ещё вопросы, но он сдержался, памятуя о принятых на Востоке правилах вежливости. — Раз так, не смею вас задерживать. И надеюсь в скором времени присутствовать на открытии вашего предприятия!

— Что такое вы ему наговорили? — спросил Юбер, когда они отошли от дома резидента на половину квартала. — Слизни какие-то, краситель… неужели вы надеетесь, что он вам поверил?

— А куда он денется? — ухмыльнулся собеседник. Усмешка вышла несколько… злорадной. — Нет, он, конечно, попробует навести справки, но, поскольку, никаких слизней, дающих изумрудный краситель, в природе не существует, то и выяснить он ничего не сможет. К тому же, вы знаете, какое действие оказывает на британцев упоминание о прогрессе и научных открытиях. А уж если речь заходит о получении прибыли — уверяю вас, сэр Энтони, уже прикидывает, что будет выгоднее: убедить принять его в компаньоны, или вытянуть из меня «рецепт» и самому организовать производство? Англичане есть англичане: храбрые воины, хитроумные политики, но прежде всего — торгаши!

Похоже, понял Юбер, сикх до сих пор не может забыть его маленького лукавства насчёт британского подданства…

— Но в любом случае, — продолжал Раджит Сингх, — времени терять не стоит. Как только сэр Энтони поймет, какие «торговцы» явились в Лех, его хватит удар. А когда он придёт в себя — немедленно отправит гонца в Сринагар, а то и к самому вице-королю. Шутка сказать: русская военная экспедиция в сердце британских владений!

ГЛАВА IV


Лех, древняя столица княжества Ладхак, примостился у края долины, поднимающейся ввысь, к заснеженным пикам Гималаев. В центре города высится скала, на её плоской вершине — дворец, выстроенный в традиционном тибетском стиле. Владыка княжества здесь не живёт, да и бывает нечасто. Большую часть времени дворец служит обиталищем гарнизона из двух дюжин солдат махараджи при десяти старых бронзовых пушках.

Сам город походил на лабиринт из узких, петляющих улочек с аккуратными домами из серого кирпича. На каждой крыше торчат высокие жерди, увешанные белыми тряпицами и чёрными хвостами яков. Рядом с шестами сидят в молчании, словно погружённые в глубокие раздумья, мужчины, в теплых кафтанах и суконных шапках с длинными наушниками. Заметив чужаков, они неторопливо поднимаются на ноги, издают крик «джуле !», затем наклоняются вперёд, поднимают большой палец правой руки и вываливают язык. Юбера этот жест возмутил до глубины души. Он не знал — то ли хвататься за револьвер, то ли выкрикнуть невежам что-нибудь пообиднее, но, к счастью, переводчик-баба вовремя разъяснил: не оскорбление это вовсе, а принятый здесь знак приветствия.

Когда-то через Лех пролегал Великий Шёлковый путь, но город и сейчас далёк от упадка: в иные дни сюда прибывает по дюжине караванов. Традиционно в Лехе сходятся четыре караванных пути: первый — из Сринагара через перевал Зоджи Ла. Второй, самый прямой — из Пенджаба через перевал Рохтанг Ла. Третий ведёт в сторону Большого Тибета и Лхасы, четвёртый же разделяется на две тропы: одна на перевал Каракорум, другая — к Балтиту. Прибывающие оттуда караваны, входят в город через северные ворота, к которым и направились Раджит Сингх и Юбер. Гонец-шупрасси бежал впереди и гортанными криками разгонял толпу. Когда они подошли, наконец, к воротам, караван уже наполовину втянулся в город. Юбер во все глаза рассматривал всадников на невысоких, косматых монгольских лошадках.

— Теперь я понимаю, почему их назвали военными. Хоть караванщики и нацепили стеганые халаты и войлочные шапки, за слуг и погонщиков их примет, разве что, полный профан. Вон, как держатся в седле — сразу видны умелые кавалеристы, даром, что физиономии у многих самые, что ни на есть азиатские! И вооружены до зубов, не чета здешним воякам: у каждого отличный карабин, револьвер и сабля!

— Это казаки. — отозвался сикх. — Некоторые из них набраны из азиатских подданных царя и стерегут восточные границы Российской Империи. Казаки считаются иррегулярами, но в искусстве верховой езды и владении саблей — они называют своё оружие «шашка» — им нет равных. Мне случилось стать свидетелем того, как два десятка казаков вырубили банду в полсотни туркменских разбойников, не потеряв ни одного своего!

Канадца так и подмывало спросить, откуда Раджит Сикх столько знает о казаках, и особенно — как он оказался по ту сторону границы? Но — благоразумно удержался: за месяц, провёденный в Индии, Юбер успел усвоить, что молчание на самом деле золото, а вот излишнее любопытство редко кому идёт на пользу.

Раджит Сингх подозвал шупрасси и что-то сказал ему вполголоса. Гонец мотнул головой в знак того, что всё понял и со всех ног пустился за караваном.

— Я велел передать сирда ру[28], что сегодня вечером вы его будете ждать. А пока, сахиб, пойдёмте к себе, надо отправить наш караван к монастырю. Этим займусь я, а вы задержитесь в Лехе, переговорите со своими друзьями. Я оставлю с вами доверенного человека и трёх вооружённых слуг — они сикхи, как и я, и абсолютно надёжны. Не надо, чтобы сэр Энтони видел меня рядом с русскими.

— Но как они вообще смогли добраться сюда? Я-то думал, Кашмир и русские владения в Туркестане разделяют непроходимые хребты Гималаев. Но теперь вижу, что ошибался, да и сэр Энтони, похоже, не слишком-то удивлён их появлением.

— На севере есть несколько перевалов через Гиндукуш, ведущие на Памир и в Китайский Туркестан, и это, конечно, беспокоит британцев. Они давно противостоят русским в Средней Азии и на Памире, и более всего опасаются их проникновения в Индию. Здесь немало тех, кто возьмётся за оружие, стоит кому-то бросить англичанам вызов!

— Но тогда резидент тем более вмешается! — встревожился Юбер. — Вряд ли он будет спокойно наблюдать за нашими затеями.

— Руки коротки! У сэра Энтони не более дюжины стрелков-сипаев под началом капрала. Гарнизона дворца не в счёт, их начальник шагу не сделает без распоряжения махараджи Кашмира. А пока генерал-губернатор в Сринагаре получит доклад резидента, пока поймет в чём дело, пока пришлёт подкрепление — пройдет месяц, а то и все полтора. За это время вы, надеюсь, завершите свои дела.



* * *


Слуга-сикх отворил дверь, пропуская гостя. Вошедший в комнату человек был одет на тибетский манер: толстый плащ из грубого сукна, на ногах валенки с голенищами, обшитыми кожей. Низко надвинутая фетровая шапка, отороченная мехом, частично скрывала лицо. За поясом — нож «кукри» в деревянных, выложенных серебром ножнах, традиционное оружие непальского племени гуркхов, лезвие которого имеет форму «крыло сокола» с заточкой по вогнутой стороне. В общем, визитёр походил на обычного обитателя гималайских нагорий.

Но стоило ему снять головной убор, как впечатление пропало. Гость был совершенно лишён черт, отличающих местных жителей. Ни выступающих скул, ни узких, как щёлочки, глаз — лицо, открытое, с серыми глазами, лучащимися доброжелательностью, густые русые волосы. Пистолетная кобура и подсумки для патронов на поясе дополняли образ европейца-путешественника.

Гость заговорил первым:

— Как видите, пришлось привыкать к туземному платью. Соображения скрытности, да и удобно — одежда тибетских горцев отлично приспособлена к здешнему климату.

— Вы, вероятно, Николя… Ильински й? — Юбер с трудом припомнил заковыристую русскую фамилию.

— Так и есть, мсье Бондиль! Мы ведь знакомы, правда, заочно — по переписке насчёт вашего проекта.

— О, да мсье! должен сказать, ваши советы насчёт устройства дирижабля оказались крайне ценными! Как вы смогли такое придумать? Вы будто собственными глазами видели готовый агрегат! Ваша конструкция паровой машины восхитительна, мы добились удельной мощности вдвое выше существующих образцов. А ременная трансмиссия, передающая вращение на пропеллер? Да и сам пропеллер — я ошибаюсь, или вы, разрабатывая его, прибегли к математическим расчётам? Это поистине воплощённое совершенство!

Канадец в приливе эмоций возвел очи горе и сложил ладони, будто собрался возносить молитву.

— А устройство реверса? Некоторые технические решения иначе как революционными не назовёшь! Вы просто гений, мсье, или я не Юбер Бондиль!

Гость вовремя подавил усмешку. Не мог же он признаться канадцу, что «гениальные технические решения», которыми тот восторгается — плоды без малого сорока лет технического прогресса, разделяющего 1873-й и 1911-й годы. Хотя, по-своему он прав: построенный с учётом этих «советов» управляемый аэростат куда совершеннее всех известных конструкций и наверняка, произведёт революцию в воздухоплавании. Если, конечно, они вернутся из авантюрного путешествия…

— Но, что же мы стоим? — засуетился Юбер. — Вы, верно, устали и проголодались — устраивайтесь, а я пока велю подать обед.

— Увы, мсье, обед придётся отложить до ужина. Караван ждёт на площади. Я распорядился не рассёдлываться, только распустить подпруги и напоить лошадей. Если мы поторопимся, то сможем до вечера сделать миль десять.

— Верно, мсье! — спохватился канадец. — Вот и уважаемый Раджит Сингх торопился с отправкой… Его человек — Юбер указал на замершего у дверей сикха, — передал, что караван будет идти до вечера, а там разобьют лагерь и вышлют навстречу верхового.

— Отлично, значит, можно не думать о месте для ночлега. Если не случится чего-нибудь непредвиденного, дня за два доберёмся до места и сразу начнем собирать ваше оборудование. Что до местной кухни — надеюсь, мне ещё выпадет случай оценить её достоинства!

— Да какие там достоинства, мсье! — махнул рукой канадец. — Вы бы знали, какую гадость они едят! Болтушка из дрянной ячменной муки «цаммпа», сдобренная маслом яка, зеленым чаем и бурдой, которую здесь отчего-то называют пивом. Хорошо, у нас свой провиант, а то пришлось бы голодать!

— Вот и ладно, мсье! — гость натянул свою шапку и снова сделался похожим на тибетца. — Я скомандую отправляться, а вы присоединитесь к нам за городскими воротами. Ваш друг-индус поступил весьма осмотрительно: в городе никуда не спрячешься от соглядатаев, а в полевом лагере им не так-то просто будет добраться до вашего груза.

И вышел, притворив за собой дверь.

ГЛАВА V


Юбер откинул полог. Уже стемнело. На парусиновых, подсвеченных изнутри стенах палатки плясали тени — слуги готовили для сахиба ложе из якданов. Лагерь жил своей жизнью: погонщики устраивали на ночь яков и лошадей, слуги натягивали на шестах пёстрые шатры из бумажной ткани, расхаживали, презрительно поглядывая по сторонам, вооружённые до зубов телохранители-сикхи. Издали за суетой лениво наблюдали постовые — в русском лагере давно закончили обустраиваться, и теперь между юртами дымились костры. Казаки варили кашу и запекали на углях купленных в Лехе баранов.

— Решили сделать вечерний моцион, мсье?

Юбер вздрогнул — русский инженер подошёл почти бесшумно.

— Ну вас к чёрту, мсье Ильинский, так и заикой сделаться недолго! Кто знает, какие твари водятся в здешних горах — послушали бы вы, небылицы, которые рассказывал наш проводник! Тут вам и белые львы, и метох-кангми — на местном наречии «ужасный снежный человек», — и какие-то йети…

— Вообще-то, «йети» и означает «снежный человек». Ещё его называют то ли «ми-го», то ли «ми-те», «зверь, который ходит как люди». Любопытно, однако, что вы об этом заговорили. Наш урядник только что поведал престранные вещи. Да вот, послушайте…

Русский обернулся и помахал рукой. На зов из темноты прибежал детина в косматой папахе, с длинным кинжалом за поясом, заросший до самых глаз густой проволочной бородой. Роста он был такого, что Юбер, никогда не жаловавшийся на низкий рост, едва доставал ему до плеча. Казак принялся что-то говорить, время от времени осеняя себя крестом и тыча рукой в темноту, где шумела на камнях речка.

— Сегодня, после заката он изловил возле лагеря местного жителя. — перевел русский. — Тот был до смерти перепуган, дрожал, заикался и лопотал о каких-то злых людях.

— Ваши сosaques понимают по-тибетски? — удивился Юбер.

— Разве что, пару слов — мы ведь долго путешествуем в здешних краях, кое-что вызубрили. Ташлыков — это фамилия урядника, — решил сходить и проверить, что за «злые люди» шастают возле лагеря? Никого не нашёл, а вот следы обнаружил, причём весьма странные.

Казак снова заговорил, помогая себе жестами. Это смотрелось так забавно, что Юбер едва не расхохотался, но, к счастью, сдержал эмоции. Не стоит потешаться над русским великаном. Такой пострашнее любого йети — вон, какие кулачищи…

— Я, собственно, зачем пришёл? — продолжал русский инженер. — Не желаете осмотреть эти таинственные следы? Ташлыкову я велел взять двух казаков с винтовками. Только захватим фонари и пойдём, помолясь!

— Я, конечно, готов… — неуверенно ответил Юбер. — Но, может, лучше позвать Раджита Сингха? Он знаток здешних мест и будет вам полезнее.

— Так-то оно так, но я бы предпочёл повременить. Восточные люди себе на уме, угадать, что им придёт в голову, я не берусь — особенно, когда дело касается легенд и мифов. Нет уж, давайте сперва сам проверим, а там уж решим.



* * *


— Кем бы ни был этот йети, или как его там называют, на человека он не похож. Даже на снежного. Разве что, на снежную курицу…

В мокрой глине отпечатались крупные, футов полутора в поперечнике, следы, напоминающие отпечатки птичьих лап.

Юбер пригляделся.

— Скорее уж, на геккона. Знаете, такая ящерка — их тут ещё называют «токи». Они бегают по стенами и потолку и ловят насекомых, за что индийцы весьма их почитают. Вот: четыре пальца, причём четвёртый не противостоит трём другим, как у птиц. И на концах пальцев утолщения, в точности как у токи.

Русский опустился на колени, извлёк из ножен кукри маленький ножичек и стал ковырять им глину.

— Свежие. — сообщил русский, поколдовав с полминуты. — Оставлены не больше двух часов назад: вот, смотрите, даже подвять не успело!

На его ладони лежал надломленная веточка какого-то кустарника. Листья смяты, перепачканы глиной, однако и они и надлом выглядели совсем свежими.

Русский выпрямился, отряхнул ладони.

— Ну что, мсье Юбер, что ваш проводник скажет о снежных людях, оставляющих такие следы?

— О людях? — в растерянности повторил Юбер. — Позвольте, но ведь это не человеческий след…

— Верно, но тип, которого изловил Ташлыков, твердит, как заведённый: йети да йети, и трясётся от ужаса! Дело в том, что по местным поверьям, всякий, кто увидит это существо, непременно должен вскорости умереть.

— Значит, он действительно видел йети, раз так перепугался?

— А я о чём вам твержу битых четверть часа? Какая-то тварь с четырёхпалыми ступнями и ростом в восемь футов, если судить по размерам отпечатков, прошла тут примерно два часа назад. И эта тварь была не одна!

Он отобрал у казака фонарь и пошёл вдоль глинистой отмели вдоль самой воды.

— Вот… вот… а вот ещё! А здесь — уже след человеческой ноги, причём обута она в европейский башмак, а не в местные чуни! А дальше — следы яков. Что вы на это скажете?

— Караван?

— В самую точку! И некоторые из четырёхпалых, кем бы они ни были, несли тяжёлый груз.

Юбер наклонился и принялся изучать отпечатки четырёхпалых ступней. Некоторые были заметно глубже остальных.

— Убедились? И, кстати, ясно, почему нет следов конских копыт. Лошадь, даже монгольской степной породы, существо пугливое. Увидит или хоть почует рядом таких тварей, взбесится от страха. А яки — животные флегматичные, они и не такое способны вытерпеть.

Канадец зябко повел плечами. Темнота за пределами круга света от фонаря, казалась наполненной зловещей угрозой. Он опустил руку к поясу, нащупал рукоять револьвера.

Русский заметил его жест и одобрительно кивнул.

— Пожалуй, мсье Юбер, нам лучше вернуться в лагерь. Судя по размерам этих милых созданий, одной пулей свалить их будет затруднительно, так что прикажу-ка я удвоить караулы. А вы навестите Раджита Сикха и посоветуйте ему сделать то же самое. Сошлитесь на нас — мол, русские заметили возле лагеря каких-то подозрительных субъектов и пребывают в опасении…

— По-прежнему, не хотите рассказывать о наших находках?

— Теперь ещё меньше, чем раньше! Ваш спутник — человек с европейскими взглядами, но к остальным-то это не относится! Если о нашей находке узнают слуги и погонщики — их и под страхом смерти не заставишь идти дальше! Нет уж, лучше помалкивать…

— А как же тибетец, который видел таинственный караван? Не убивать же его, чтобы не проболтался? Можно, конечно, его связать, так ведь крик поднимет…

Русский задумался.

— Велю Ташлыкову дать ему пару стаканов водки. Жаль, кончено, переводить добрый продукт, а что делать? А ежели откажется пить, пусть хоть силой в глотку вливает! Только он не откажется — перепуган до смерти, ему сейчас хоть керосина подсунь, всё выхлебает. Здешний народишко на выпивку слаб, после такого угощения свалится, как колода. Поутру казачки его отведут подальше от лагеря, дадут пару медяков, да и проводят под зад коленом, чтобы не вздумал вернуться…

И зашагал в сторону лагеря. Юбер с казаками заторопились вслед, но Николай, сделав десяток шагов, остановился и присел на корточки.

Юбер, вытянув шею, заглянул через плечо. В маленькой ямке в свете фонаря поблёскивала лужица маслянистой жидкости. Николай достал нож, обмакнул кончик в лужицу, поднёс к носу — и скривился от отвращения.

— Что там, мсье ИльинскиМй? — шепотом спросил Юбер. Он не знал, почему понизил голос — может, из-за тревоги, мелькнувшей в глазах русского?

— Вздор, не обращайте внимания! — русский старательно вытер нож о траву. — Почудилось кое-что знакомое… Да нет, откуда ей тут взяться?



* * *


— Ну, не сочти, Господь, за пьянство, сочти за лекарство! — Николай, перекрестился, выдохнул и одним глотком опорожнил стопку.

Юбер вслед за ним проглотил свою порцию, закашлялся, и потянулся к миске, до краев полной кусков жареной баранины. Миску принёс казак, вместе со стопкой лепёшек-чапати и жизнерадостно булькающей жестяной манеркой.

Столового прибора, хотя бы и походного, каким канадец привык пользоваться, обедая в шатре у Раджита Сингха, здесь не было. Русский протянул ему знакомый ножик-коротыш, но Юбер, запомнивший, как русский ковырялся им сначала в глине, а потом в подозрительной жиже, отдёрнул руку.

Собеседник, уловив заминку, иронически хмыкнул.

— Извините, мсье, более ничего больше предложить не могу. А вы по-киргизски, руками: отрываете кусок лепёшки, вытираете им жир с пальцем — и в рот. Да вы не стесняйтесь, попробуйте: удобно, вкусно, и никаких салфеток не надо!

Юбер неуверенно последовал полученным инструкциям. Получилось недурно.

— Вот и чудненько! — восхитился собеседник. — А теперь, пока пуля не пролетела…

И снова потянулся к манерке.

— Погодите, мсье Николя! — Юбер понял, что если так пойдёт и дальше, скоро оба они и двух слов связать не смогут. — Скажите сперва, что вы думаете о четырёхпалых тварях?

Русский отобрал у канадца стопку и плеснул в неё прозрачной жидкости.

— Скажу, разумеется, только сперва — вот! У нас говорят: «Поздно выпитая вторая — напрасно выпитая первая!»

Юбер послушно выпил и пошарил в миске, в поисках куска пожирнее. Собеседник отправил содержимое своей стопки в рот, помолчал, прислушиваясь к ощущениям.

— Хорошо пошла, чертовка! Что до вашего вопроса… кроме чертежей Саразена и инструкций насчёт «слёз асуров», я увез из Парижа кое-какие бумаги. Их автор — он, кстати, тоже русский — довольно подробно описал тамошнюю жизнь. Вы же знаете о Тэйлоре и его ссоре с Саразеном?

Юбер попытался ответить, но получилось лишь невнятное мычание — рот был занят мясом.

— После бегства из Солейвиля этот субъект отыскал сказочно богатое месторождение алмазов и принялся вместе со своими сторонниками его разрабатывать, в надежде разбогатеть, сбывая драгоценные камни на Земле. Но вкалывать в шахтах никто из них не хотел, и Тэйлор прибег к испытанному средству — чернокожим невольникам.

Юбер поперхнулся и закашлялся. Русский дотянулся и хлопнул его по спине — канадец едва не ткнулся физиономией в миску с бараниной.

— Спасибо, мсье… Значит, невольники? Но откуда он их брал? Торговля рабами давно объявлена вне закона!

— А чёрт его знает! У нас, в России говорят: свинья грязь найдёт. Я слышал, этого проходимца в Америке хотели вздёрнуть за расправы с неграми. Видимо, связался со старыми приятелями, такими же негодяями, как он сам, и наладил доставку живого товара. Хотя бы из той же Америки. Десяток-другой похищенных чернокожих — кому до них есть дело?

Юбер одним махом опрокинул очередную порцию обжигающего напитка.

— Невольничьи суда, старая добрая торговля чёрным деревом! За такое раньше вешали на реях!

— Вот именно! Рабов Тэйлору наверняка не хватало, вот и пришлось, волей-неволей, обратиться к местным ресурсам. Один из его сторонников, учёный и вивисектор, приспособил для тяжёлых работ каких-то местных животных. И не просто приспособил, а хирургически изменил, чтобы они справлялись с работой под землёй даже лучше негров! Вот я и подумал: может, их следы мы нашли у реки?

Канадец от волнения не заметил, как одну за другой осушил ещё две стопки.

— Я понял, мсье! Четырёхпалые и есть те самые изменённые твари! И они сопровождают посланцев Тэйлора, которые явились для того, чтобы похитить «слёзы асуров», так?

— Так! Но как они доберутся до монастыря? Вряд ли у Тэйлора тоже есть дирижабль…

Канадец задумался. Его собеседник, воспользовавшись возникшей паузой, наполнил стопки по новой.

— Но, если эти твари работают в шахте, то, может, они и по скалам умеют лазать? Вы же видели — пальцы как у гекконов!

Русский посмотрел на собутыльника и вдруг с размаху ударил кулаком по столу. Миска подпрыгнула на целый дюйм, обрызгав обоих жиром и мясным соком.

— Ах ты ж, твою парижскую богоматерь! Пока мы будем возиться с дирижаблем, они заберутся на скалу и уведут «слёзы» у нас из-под носа?

— Я только предположил… — поспешил успокоить собутыльника Юбер. — Может, Тэйлор просто решил сэкономить на кули? С такими носильщиками можно вовсе обойтись без охраны — любые бандиты разбегутся!

— А ты, брат, здоров, водку кушать! — уважительно сказал русский, видя, как Юбер по очередному разу наполняет стопки. — Я-то думал, вы, французы, больше по виноградным винам…

За час они вдвоём уговорили полную манерку и взялись за вторую.

— Я два года воевал за Эйба Линкольна! — гордо ответил Юбер. — Ну, может, «воевал» это громко сказано, я состоял при разведочных аэростатах — но пить меня научили! Правда, мы хлестали дрянное кукурузное виски из Кентукки и дешёвый кубинский ром. Но крепостью они не уступят вашей… vodka, да?

— Белое столовое хлебное вино нумер семь! — русский назидательно поднял ножик с наколотым на него куском мяса. — Альфа и омега российского бытия. Приготовляется строго научным методом химика Менделеева!

Юбер поперхнулся бараниной.

— Это жуткое пойло производят в химических ретортах?

— Не в ретортах а в… как их… чёрт знает, в чём её производят, лучше у своего приятеля Груссе спрашивай!

— Ты, выходит, знаком с Паскуале?

— Ещё как знаком! Только мы называли его Паске. Я как-нибудь, расскажу, как мы с ним версальцев, как тараканов давили!

Юбер на миг представил, как его старый приятель давит тараканов. Мерзкие твари предстали в его воображении одетыми в синие солдатские куртки и красные кепи, и почему-то с четырьмя пальцами на босых ногах. Они противно хрустели под башмаками Груссе и брызгали во все стороны маслянистой жижей. Канадец судорожно сглотнул, избавляясь от тошнотного кома в горле.

— Да, старина Паскуале… знаешь, Николя, я прочел в газете: его и ещё три тысячи коммунистов сослали на каторгу, в Новую Каледонию. Препаршивое, скажу я тебе, местечко: тропические лихорадки, людоеды, надсмотрщики с бичами — совсем как плётки у твоих сosaques! Люди там мрут, как мухи и, боюсь, Паскуале живым оттуда не выберется…

— Ещё поглядим… — загадочно ответил русский. — А пока — давай-ка выпьем за то, чтобы Паске не загнулся там раньше времени!

— Раньше какого времени? — уточнил Юбер, разливая очередную порцию. Это оказалось непросто — руки дрожали.

— Какого надо, такого и раньше! Ты лучше напомни, о чём мы давеча говорили?

Юбер честно попытался выполнить просьбу.

— Ты, кажется, сказал, что наш друг Паскуале — химик, и умеет делать vodka russe? А я-то думал, он газетчик…

— Да нет же, вот ведь бестолковый лягушатник! Я говорил: Паске знает профессора Менделеева, который написал трактат о водке. Как ее, родимую, отжигать, очищать, и сколько в ней должно быть спирту, чтоб получался правильный полугар[29], а не китайское какое-нибудь дерьмо… Как оно там зовётся — шао-цзю? Мало того, что вонючее и градуса недостаёт, так ещё и пьют его подогретым. А закусывают, не поверишь, засахаренной саранчой!

Юбер представил себе вкус, и к горлу снова подступила дурнота.

— Николя, ещё слово о саранче или тараканах, и меня вырвет прямо на стол. А ты тогда обидишься и прикажешь своим сosaques отхлестать меня плётками!

— Не бойся, не обижусь! Если хочешь знать, в Китайском Туркестане, ежели один китаец на стол наблюёт, то другой китаец, который хозяин, в ладоши хлопает от радости — доволен, вишь, что накормил гостя до отвала!

Озадаченный Юбер замолк и попытался поскрести пятерней затылок. Попытка провалилась, поскольку он совершенно забыл о куске баранины, который держал в пальцах.

— Но ты же не китаец… — неуверенно сказал он, присматриваясь к собеседнику. — И я, кажется, тоже…

— Да бог с ними, с китайцами! — Русский инженер снова грохнул кулаком по столу. — Скажи лучше, морда твоя нерусская, ты меня уважаешь?

ГЛАВА VI


Если бы Юбер Бондиль встречал своего нынешнего товарища по застолью во время его недолгого пребывания в Париже — то, несомненно, удивился бы произошедшим с ним переменам. Куда делся девятнадцатилетний юноша с ясным взором и девичьими щеками? Рядом с канадцем покачивался в седле косматой монгольской лошадки мужчина, никак не моложе двадцати пяти лет. Впрочем, бородка и усы прибавляли ему возраста, как и густой загар, приобретённый в пустынях Китайского Туркестана и на горных плато Гималаев. Кожа вокруг глаз, там, где её прикрывают тибетские очки-дощечки, оставалась светлой, остальное потемнело от неистовых солнечных лучей, отражённых снегами высокогорий.

Изменилось не только лицо — вчерашний студент раздался в плечах, заматерел, научился пить водку и не краснеть от крепкого словца и соленой шутки. Ладони покрылись мозолями от постоянного знакомства с ременным поводом, веслом, топором и заступом, непременными спутниками путешественников в диких краях. В манерах появились твёрдость, решительность которых так недоставало когда-то прапорщику Ильинскому. Оно и неудивительно: хотя Николай (сейчас никому бы и в голову не пришло назвать его Колей) и не был начальником экспедиции — эта обязанность была возложена на офицера Корпуса Военных топографов штабс-капитана Мерзликина — но необходимость командовать приданными экспедиции казаками волей-неволей заставила его обрести уверенность в себе. Казаки, половина из которых была выходцами из тунгусских и бурятских селений, быстро убедились, что новое начальство не строит из себя белоручку, не чурается тяжёлой работы и к тому же, отменно разбирается в механизмах и оружии. И когда экспедиция прибыла в город Ку льджа, занятый после недавнего восстания дунган и уйгуров отрядом генерала Колпаковского, Николаю пришлось взять на себя найм носильщиков-кули и погонщиков — занятие, мало совместимое с прекраснодушием и иллюзиями о торжестве гуманизма.

Экспедиции, посланной на поиски «слёз асуров» (Кривошеин не обманул: известие, доставленное Николаем в Петербург, привело в действие серьёзные силы, организовавшие это непростое и дорогостоящее предприятие), предстоял долгий путь через Кашгар в Хотан к перевалам Каракорума. В Ку льдже они приобрели необходимое снаряжение — юрты, казаны, вьюки, упряжь, а так же местных лошадей, отлично приспособленных к путешествиям по горной и пустынной местности.

Опасная, полная тяжких трудов экспедиционная жизнь избавила Николая от остатков романтической дури, не затронув, впрочем, тех струн души, которые отвечают за воображение. Ему, воспитанному на книгах о бесстрашных русских путешественниках по Тибету и Памиру, странно было сознавать, что сейчас он оказался на шаг впереди этих отважных землепроходцев. Ведь экспедиция Пржевальского только пробивалась на Тибет через пески Гоби, а до путешествий Бронимслава Громбчевского по Кашгару, Памиру, и северо-востоку Тибета оставалось, по меньшей мере, двенадцать лет. «Экспедиции Мерзликина» предстояло войти в учебники географии — недаром штабс-капитан аккуратнейшее вел глазомерную съемку, составлял кроки и выполнял прочую работу, положенную военному топографу.

Читателя, вероятно, удивит, почему Николаю и его спутникам пришлось добираться до цели таким замысловатым маршрутом? Виной всему — Большая Игра, которую вели за господство в Южной и Центральной Азии две великие империи. В пустынях Китайского Туркестана, отрогах Памира и Гиндукуша пролегла не отмеченная полосатыми столбами, граница. Противоборствующие стороны время от времени устраивали вылазки на сопредельную территорию, ревниво следили за действиями соперника и охотно чинили друг другу каверзы. Но полностью перекрыть границу в краях, где от одного жилья до другого приходится добираться неделями, было невозможно.

С русской стороны задачи разведки взяло на себя Императорское Русское Географическое общество — мало кто испытывал иллюзии по поводу того, на чей кошт снаряжали экспедиции географы в мундирах. Англичане в ответ создали при Управлении Великой Тригонометрической съемки Индии школу, готовящую из туземных жителей разведчиков-пандитов. Его выпускники проникали под видом буддистских паломников в русские владения, пользуясь разработанными специально для них инструментами и методами сбора сведений. Пройденное расстояние измеряли шагами и отсчитывали на чётках — одна бусинка на сто шагов. В «барабанах Мани» вместо свитков с молитвами скрывались рулоны дневниковых записей и компасы, а термометры для измерения температуры кипения воды (так определяли высоту над уровнем моря) хранились в выдолбленных монашеских посохах. Ртуть для установки искусственного горизонта при снятии показаний секстанапандиты прятали в раковинах каури[30], и при работе наливали её в молитвенный шар паломника. Секстаны, буссоли и другие инструменты таились в ящиках с двойным дном.

Маршрут, которым добирался на Тибет Юбер Бондиль (через всю страну, с юга на север) был для русских закрыт: не успели бы они сойти на пристань в Кальткутте, Бомбее или Карачи, как сразу попали бы под плотный надзор. И уж конечно, колониальная британская администрация не дала бы им разрешения посетить внутренние районы Индии.

Можно было ещё пройти через Афганистан, перевалами Саланг и Спингар, Хайберским проходом, и далее, по отрогам Гиндукуша в Кашмир. Этот маршрут намного короче восточного, через Китайский Туркестан, если бы не одно «но»: афганцы, известные своей воинственностью, постоянно конфликтовали с англичанами, и о безопасном проходе не приходилось и мечтать. К тому же британцы не без оснований подозревали северного соседа в том, что он снабжает племена пушту оружием и деньгами и, как могли, сопротивлялись попыткам русских вторгнуться в зону их влияния.

Но теперь изнурительная дорога позади, остались сущие пустяки: подняться на отвесную каменную стену высотой в две тысячи футов, и уговорить неуступчивых стражей поделиться охраняемым добром. С первым проблем возникнуть не должно: недаром во вьюках ехал разобранный на части дирижабль. Второе тоже не должно вызывать затруднений — если верить профессору Саразену, монахи сами отдадут требуемое. И всё же, Николай места себе не находил. Неужели всё дело в загадочных трёхпалых следах на берегу горной речки?



* * *


Монастырь Лаханг-Лхунбо приткнулся к отвесной скале на высоте около шестисот метров. Белые, с бурыми черепичными крышами, постройки, прибежище трёх дюжин монахов, никогда не покидавших монастыря, гнездились на естественной террасе. Чуть выше, в скальной стене зияла огромная, полсотни шагов в поперечнике, дыра — грот Лхунбо, в котором и помещался знаменитый на всю Азию «реликварий».

Про пещеру болтали разное. Обитатели деревушки у подножия скалы, уверяли, что она тянется на много дней пути вглубь каменной тверди. Что разветвленные ходы соединяют гигантские залы, часть из которых тонут в вековечном мраке, в других тьму разгоняют огоньки тысяч лампад, а стены и потолки третьих вообще светятся сами по себе. Что сама пещера — жилище могучих змей-нагов, союзников вождя асуров ВемачитриМна в его войне с царём богов Индрой…

Из-за чего началась война, Юбер так и не понял. Пытаясь вникнуть в нюансы древней, как этот мир, мифологии, он всякий раз запутывался в непроизносимых названиях древних народов, крепостей, именах богов и неизменно терял нить повествования. Но главное уяснил: монастырь Лаханг-Лхунбо (в крайне вольном переводе с тибетского «духовное хранилище всего на свете») построен в допотопные, в буквальном смысле, времена. И главные его сокровища сданы на хранение не одну тысячу лет назад.

Единственная дорога, по которой можно попасть в монастырь, представляет собой цепочку узких каменных полок, соединённых дощатыми, не более полуметра шириной, карнизами, уложенными на вбитые в скалу деревянные колышки. Тропа поднимается на стену зигзагами; там, где она меняет направление, располагаются дощатые платформы, опирающиеся на неширокие уступы. Эти платформы нависают одна над другой, и на каждой укреплён деревянный ворот с тысячефутовым канатом из полосок кожи яков. На конце каната висит большая корзина, способная вместить тысячи полторы фунтов ячменя или иных грузов.

С помощью этого примитивного лифта обитатели монастыря получают снизу провиант и прочие припасы. Поднимать или опускать людей строго запрещено: любой, будь то стремящийся в монахи неофит или паломник, жаждущий лицезреть священные реликвии, должен преодолеть смертельно опасную тропу, а потом вернуться по ней назад. Нередко, добравшись до заветной цели, некоторыене решались на обратный путь и оставались в Лаханг-Лхунбо навсегда.

Но обычно паломники даже не пытались подняться до самого монастыря, ограничиваясь посещением часовни на одной из платформ. Служат в часовнях монахи. Служба это пожизненная — раз ступив платформу, «смотритель» может покинуть её только после смерти. Обитатели Лаханг-Лхунбо, полагают, что все, что может случиться с человеком на «тропе йети» есть испытание благочестия и твёрдости веры, а потому, не ремонтируют дощатые карнизы до тех пор, пока те не обрушивались от ветхости — нередко, вместе с тем, кто имел несчастье там оказаться. Каменные карнизы со временем тоже выкрашиваются от действия ветра и воды. Монахи относятся к этому с философским спокойствием и заменяют камень колышками и досками — до очередного обвала.

Согласно местной легенде, монахам помогают йети. Ужасные полулюди-полузвери стерегут тропу, не позволяя человеку с дурными помыслами добраться до хранилища. Обитают эти создания в пещере, в самых тёмных и холодных гротах, как судачили в деревне, беспрекословно подчиняются монахам, выполняя для них тяжёлые работы. А один из деревенских жителей, когда путешественники принялись расспрашивать его с помощью переводчика-баба, клялся, что собственными глазами видел, как один из йети средь бела дня карабкался по скале к платформе подъёмника.

Несмотря на смертельный риск, поток желающих прогуляться по «тропе йети» не иссякает уже много веков. Об этом красноречиво свидетельствует кладбище под утёсом, где нашли последний приют переломанные о камни кости неудачников. Плоть их доставалась грифам-падальщикам, свившим гнёзда в окрестных скалах, а двуногие родичи стервятников обшаривали узелки погибших. Такой подход здесь это никого не коробит — считается само собой разумеющимся, что из естественного завершения жизни одних другие извлекают средства для поддержания своего существования.

Паломники служили для обитателей деревушки главным источником дохода, и появление сразу двух больших караванов стало для них настоящим праздником. Но торжествовали они недолго: пришельцы развернули неподалёку от селения странные, исходящие угольной копотью и паром механизмы, расстелили огромное полотнище, которое — о, ужас! — начало раздуваться, превращаясь в гигантское, обмотанное верёвками, веретено. А когда оно оторвалось от земли и закачалось на привязи, жители деревни бежали прочь, проклиная страшных пришельцев, несомненно, посланных демонами. Они догадывались, — да и кто бы на их месте не догадался? — что чужаки вознамерились добраться на своём летучем веретене до реликвий Лаханг-Лхунбо, и на бегу возносили молитвы за монахов, над которыми, похоже, нависла нешуточная угроза.

ГЛАВА VII


— Пожалуй, нелегко будет убедить сэра Энтони в том, что всё это предназначено для получения красителя из сушёных слизней. — задумчиво произнёс Раджит Сингх.

— Полагаете, британский резидент может сюда заявиться? — встревожился Юбер. — Если деревенские добегут до Леха и раззвонят на базаре о том, что здесь творится…

Сикх покачал головой.

— Тропу стерегут мои люди, так что до Леха они не доберутся — разве что, обходными тропами, а это не один день пути. К тому же, резидент — человек, безусловно, разумный. Он имел возможность оценить наши силы и понимает кто, случись стычка, возьмёт верх…

Николай, заложив руки за спину, рассматривал колышущееся в десятке футов над грунтом веретено — несущий баллон воздушного корабля. Рядом попыхивали паром и угольным дымом трубы передвижного газодобывательного завода. Пульсировали под напором газа гуттаперчевые шланги, оболочка аэростата медленно набухала в сетке, прикреплённой к решетчатой конструкции из бамбука. Два техника-американца, прибывшие в Индию вместе с грузом оборудования, возились с паровой машиной, установленной на площадке. При каждом резком движении площадка раскачивалась — хоть оболочка ещё не была наполнена лёгким газом под завязку, подъемной силы уже хватало, чтобы оторвать гондолу от земли. Казаки цеплялись за края и повисали на них, гася качку. Обе группы, и механики и казаки, обменивались затейливой бранью, каждая на своём языке.

Края неглубокой лощины, где помещалась «стартовая площадка», давали какую-никакую защиту от ветра, стекающего с ледника в северо-восточном конце долины. Без неё хрупкий даже на вид дирижабль превратился бы в игрушку стихии.

— Меня удивляет, Юбер, почему вы отказались от водорода. Помнится, в письмах вы рассуждали, что возле горных склонов сильны воздушные течения — а значит, размеры несущего баллона будут иметь решающее значение. Кубический метр водорода способен поднять килограмм с четвертью полезной нагрузки, тогда как светильный газ — от четырёхсот до шестисот граммов. А ведь это прямо сказывается на объёме, парусности и, как следствие, управляемости аэростата!

— Если заполнять баллон водородом, понадобится не менее шести тонн концентрированной серной кислоты и пяти — железных стружек. И это не считая громоздкого оборудования для получения газа, охлаждения и очистки от вредных примесей вроде мышьяковистого водорода. Это четыре большие, два метра в диаметре и два с половиной в высоту, железные бочки, выложенные изнутри свинцом, и их пришлось бы доставлять по частям и собирать на месте! Кроме того, нужно не меньше полусотни сорокавёдерных железных бочек, чаны, лужёные соединительные трубы и много ещё чего… Да и сам процесс получения водорода довольно сложен — я намучился с ним во время Гражданской войны, пока мы не перешли на светильный газ[31]. За каждым аэростатом следовал обоз из тридцати шести пароконных повозок, не меньше пятнадцати метрических тонн разнообразных грузов!

Раджит Сингх поддал носком башмака кусок кокса.

— Вес немалый. А так пришлось иметь дело с вдвое меньшим весом, считая уголь и сам аэростат. К тому же, наш груз не так чувствителен к толчкам и сотрясениям. Я и думать боюсь, чем обернулась бы перевозка во вьюках бутылей с купоросным маслом[32]!

— Мсье Юбер, а почему вы выбрали не светильный газ, а водяной? — поинтересовался Николай. — Конечно, разница в подъемной силе не так уж и велика…

— Эту методику использовал мой учитель, Тадеуш Лоу. Позже я усовершенствовал сконструированный им газодобывательный завод, сделав его значительно легче и меньше размерами. Работает он так: водяной пар пропускается в перегонном кубе над раскаленным добела коксом, в результате образуется смесь оксида углерода с водородом, которую и называют «водяным газом». Он легче светильного газа — один кубический метр поднимает до восьмисот граммов полезной нагрузки.

— К тому же, с коксом меньше возни. — добавил Раджит Сингх. — Его доставили по воде в Сринагар, после чего осталось заплатить местным караванщикам за переброску груза небольшими партиями в Лех. Так что сейчас у нас его вдвое больше, чем необходимо.

Николай посмотрел на чёрные кучи возле перегонных кубов.

— Как говорят в России, запас карман не тянет. К тому же, надеюсь, мсье Юбер, нам понадобится только один, в крайнем случае, два вылета.

— Хорошо бы обойтись одним. Только придётся сначала дождаться безветренной погоды, ведь нам предстоит причаливать к не такому уж широкому, всего в сотню шагов шириной, уступу и не врезаться при этом в скалу — наземной команды, способной принять швартовые концы, там не будет. Конечно, аша паровая машина гораздо мощнее той, что стояла на дирижабле Жиффара, двадцать лошадиных сил против трёх — но всё же, я предпочёл бы не испытывать судьбу.

— На этот счёт можете не беспокоиться. С нами отправится Курбатов, один из наших казачков. Он чрезвычайно ловок и силен — я не раз наблюдал во время нашего путешествия, как он лазает по скалам. Будьте спокойны: зависнем над краем уступа, спустим Курбатова и бросим ему причальный конец.

Ну, разве что… — с сомнением покачал головой канадец. — А всё же, риск чрезвычайный. Хороший порыв ветра — и нас бросит на скалу, оболочка может не выдержать такое столкновение! Про фермы с воздушными винтами я не говорю, они разрушатся в первую очередь.

— Тогда поселимся в монастыре, как те, кто не решился на спуск! Да не волнуйтесь вы так, мсье Юбер! Нам бы только наверх добраться, а вернуться можно и с неработающей машиной. Подождем, когда аэростат отнесёт от скалы, стравим газ и потихоньку спустимся!

— Пожалуй, я могу вас обнадёжить, господа… — вступил в разговор Раджит Сингх. — Если судить по некоторым приметам — впереди два-три тихих и солнечных дня, и вы сможете спокойно предпринять первую попытку. Но потом погода испортится, и тогда я не дам за сохранность вашего летучего веретена и одной-единственной раковины каури.

— В таком случае, медлить нельзя! Пойдемте, господа, надо выспаться, завтра всем нам предстоит нелёгкий день.

Перед юртой Николай задержался.

— Кстати, мсье Юбер, совсем вылетело из головы … Сегодня, сразу после полудня прибегает ко мне казак — вы его знаете, Ташлыков, урядник, — и докладывает: на монастырском утёсе заметили какой-то блеск, будто кто-то балуется с зеркалом. А может и не балуется, а сигналы подаёт…

— Может, это солнце отражалось от линз оптического прибора? Я не раз наблюдал такую картину: в солнечную погоду бинокль или подзорная труба наблюдателя давали яркие взблёски. Наши артиллеристы засекали по ним неприятельских разведчиков, засевших в кронах деревьев. Вот и прицельный телескоп на винтовке Шарпса — ими южане вооружали отборных стрелков — бликует так, что будь здоров!

— Где бинокли с телескопами, а где буддистский монастырь? — непонятно возразил русский. — Кто мог подавать оттуда сигналы и, главное — кому они предназначались?

— Может, жителям деревни? — неуверенно предположил канадец. — Они выполняют мелкие поручения монахов — скажем, привезти что-нибудь из Леха. Что, если так им передают заказы?

— Видел я, как они их передают! Спускают в корзине, а то и просто сбрасывают вниз, в кожаном футляре. Зеркала используют, чтобы подать сигнал кому-то, находящемуся на значительном удалении, а деревня-то прямо под монастырём! Нет, мсье Бондиль, тут что-то явно нечисто…



* * *


Юбер высунул голову из-за парусинового ограждения и сразу спрятался. На высоте в четыре с половиной тысячи метров ветер, будто ножом, прорезал шарф, укутывающий лицо до самых глаз. Он в который уже раз, порадовался, что Николай настоял, чтобы площадку со всех сторон затянули парусиновыми обвесами — такими укрывают от брызг и ветра мостик на малых миноносках. А ведь Юбер горячо протестовал против такого решения, доказывая, что обвесы увеличат парусность корабля, и без того огромную!

Всякий раз, когда возникал подобный спор, русский неизменно оказывался прав, и это изрядно озадачивало Юбера. Он-то полагал, что Россия, как азиатская держава, безнадёжно отстала в деле освоения воздушного океана — а тут на тебе! Николай, одну за другой выдаёт нелепые с точки зрения любого признанного авторитета аэронавтики, идеи — и неизменно попадает в яблочко! Канадец помнил ожесточённые дискуссии, разгоревшиеся в одном из обществ воздухоплавателей Северной Америки по поводу того, где должен находиться пропеллер — на носу, или на корме[33]? Но что ответили бы почтенные мэтры на предложение поставить сразу два пропеллера, и не на оконечностях, а по бортам?

Но русский предложил именно такой вариант — и, чёрт подери, оказался прав! Вместо того, чтобы неторопливо выписывать широченные дуги, подобно аппаратам Жиффара, Дюпюи де Лома и немца Генлейна, корабль теперь мог развернуться «на пятачке», словно пароход, гребные колёса которого вращаются в разные стороны! В горах, где придётся бороться с изменчивыми воздушными потоками и маневрировать в опасной близости от скал, такая возможность может оказаться спасительной…

Николай настоял и на другом нововведении: по его требованию, дирижабль получил баллонеты, позволяющие сохранять форму корпуса путем нагнетания воздуха в воздушные мешки, скрытые под оболочкой. И снова оказался прав. Первые же опыты показали: корпус, колышущийся под порывами ветра, словно медуза, делает управление крайне затруднительным. К тому же, баллонеты играют ту же роль, что и плавательный пузырь у рыб: накачивая или стравливая из них воздух, можно заставить аэростат перемещаться по вертикали, не играя балластом. На случай экстренного спуска в верхней части оболочки имелся клапан для стравливания газа.

Вместо площадки-гондолы, подвешенной на тросах, дирижабль получил длинную ферму, собранную из бамбуковых реек. Русский называл её «киль» и уверял, что такая система повысит жёсткость всей конструкции. В центре «киля» устроили небольшую площадку, на которой помещались паровая машина, запас топлива, а так же штурвал, соединённый тросами с рулем направления. По обоим бортам, на решетчатых балках вращались трёхметровые пропеллеры — ремни трансмиссий вели к ним от паровика, словно от приводного вала под потолком фабричного цеха к станкам.

Старт первому в истории воздухоплавания, высокогорному полёту, был дан в пять часов тридцать минут утра. Раджит Сингх клялся, что часам к восьми, когда солнце поднимется над перевалом, ветер усилится и сделает их, и без того непростую, задачу ещё сложнее. Перед взлётом Юбер запустил маленький шёлковый шар с водяным газом, привязав к нему яркую ленту, чтобы оценить направление и силу воздушных потоков.

По сигналу Мерзликина казаки разом отпустили канаты, и дирижабль величаво поплыл вверх. С земли неслись восторженные вопли — караванщики, успевшие привыкнуть к виду летучего гиганта, приветствовали воздухоплавателей.

Воздушные струи подхватили дирижабль и понесли по ущелью со скоростью тридцати футов в секунду — обычный ход плывущего по морю кита. Пламя успокоительно гудело в топке, размеренно стучал паровик, стрелка манометра дрожала возле жёлтой черты. Аппарат неспешно набирал высоту, дрейфуя по ветру. Расстояние до скалы Лаханг-Лхунбо быстро увеличивалось, но Юбера это не беспокоило — накануне они во всех деталях обсудили маневр выхода на цель, и теперь оставалось в точности следовать плану.



* * *


Николай привычно поискал взглядом шкалы указателей и выругался. Ничего — ни барометра, по показаниям которого можно судить о высоте, ни, тем более, измерителя скорости с трубкой Вентури, вроде того, что стоял на «Кречете».

Впрочем, он вполне мог оценить основные параметры и на глаз: скорость около пяти узлов, высота три тысячи футов — не считая высоты самого ущелья над уровнем моря, а это ещё двенадцать тысяч футов. Недостаток кислорода ощущался здесь довольно сильно, и Николай мельком пожалел канадца. Бедняга не разгибается, шуруя в топке железным прутом, заменяющим кочергу.

Он покосился влево — его «Мартини-Генри» висела, прихваченная ремнями к леерным стойкам. Подбирая снаряжение для экспедиции он настоял на закупке новейших британских винтовок — бой у «англичанок» был куда лучше, чем у русских винтовок системы Крнка.

Кроме карабинов, каждого из членов экспедиции имелся револьвер «тульский Смит-Вессон» калибром четыре и две десятых линии, модель, недавно поступившая в армию. У самого Николая висела на боку кобура с неизменным «люгером».

Курбатов, малорослый, сутулый казак, скорчился у носового обвеса в обнимку со своим карабином. Когда дирижабль подойдет к террасе Лаханг-Лхунбо, Курбатов снимет неуклюжий тулуп и полезет по решетчатой ферме к носовой оконечности. Сбросит уложенный аккуратной бухтой гайдроп[34] и прыгнет вслед за ним на крышу одного из монастырских домиков. А самому Николаю надо в этот момент с ювелирной точностью отработать клапаном стравливания, иначе дирижабль, избавившись от части нагрузки, быстро пойдёт вверх. И тогда придётся делать новый заход, а значит — сбрасывать балласт, жечь уголь, подкачивать воздух в баллонеты, и, главное — терять драгоценное время.

До скалы было уже около трёх верст. Пора было делать разворот и выводить корабль на центр долины, там, где воздушные потоки заметно слабее. А дальше — снова разворот на шестнадцать румбов и подход к террасе со снижением, по ветру — работая реверсом так, чтобы держать скорость не больше полутора узлов.

Николай быстро закрутил штурвальное колесо. Замелькали, разбрасывая солнечные зайчики латунные спицы, заскрипели, побежали в блоках штуртросы, перепончатый руль направления, похожий на хвост огромной рыбины, качнулся, и заострённый нос аэростата неторопливо покатился в сторону. Воздушный корабль меня курс.



* * *


За следующие три четверти часа Николай до нитки вымок от пота — несмотря на лютый холод, царивший на высоте. И припомнил все, сколько знал, ругательства на русском и французском языках. Первая попытка причалить к монастырской террасе едва не закончилась катастрофой: сильный порыв ветра швырнул их на скалу — и, не перебрось Юбер в последний момент рычаг реверса, они непременно разодрали бы газовые мешки об острые каменные выступы. Во второй раз воздухоплаватели учли такую возможность: поставили пропеллеры на холостой ход и подплыли к террасе, увлекаемые лишь воздушным потоком. Но, видимо, тибетские демоны воздуха, бдительно оберегали Лаханг-Лхунбо: новый порыв ветра бросил корабль вниз, на крыши монастырских построек — так, что Николай едва успел дёрнуть тросик сброса балласта. Дирижабль сразу пошёл вверх, окатив монахов, высыпавших на крыши, водой. И экипаж со злорадством наблюдал, как фигурки в шафранно-бордовых одеяниях кинулись врассыпную, спасаясь от ледяного душа.

Разворачивая дирижабль на третий заход, Николай решил, что этой попыткой они ограничатся. Угля хватает, но во время маневров пришлось сбросить почти весь водяной балласт и стравить изрядное количество газа. Если и на этот раз ничего не выйдет, придётся садиться и запускать газодобывательный завод, чтобы возместить убыль. И, не дай Бог, погода испортится, тогда придётся разбирать аппарат…

Николай унял нервную дрожь и повторил про себя последовательность действий: обороты на ноль, поравняться с краем террасы, чуть стравить газ, потом, работая реверсами, поставить корабль под углом в сорок пять градусов к курсу — и молиться, чтобы воздушные демоны Гималаев не сыграли с ними очередную шутку.

Он сделал своим спутникам знак «приготовиться». Курбатов матерно выругался и полез по решётчатой ферме киля в сторону носа. На ледяном ветру, лишённый даже той жалкой защиты, которую давали брезентовые обвесы, казак промёрз насквозь, и пока воздушный корабль маневрировал, заходя на цель — грелся, обняв пышущий жаром кожух парового котла.

До крыш, усеянных фигурками в монашеских балахонах, осталось пятьсот футов… четыреста пятьдесят… четыреста. Серая стена с чёрным провалом посредине наплывает на дирижабль, ещё футов двести, и можно дёргать за трос клапана стравливания.

— Смотрите, вашбродь, чёй-та там? — Курбатов, уже изготовившийся к прыжку, тыкал пальцем куда-то вниз.

— Где, леший тебя раздери? — заорал Николай. До намеченной точки осталось футов сто пятьдесят.

— Да вон же, аккурат под монастырем! Какие-то кикиморы по скале ползут!

Николай, не отпуская штурвала, перегнулся через ограждение. В сотне футов ниже края террасы, по стене карабкались человекообразные фигуры с карикатурно-длинными конечностями. Вот одна замерла, из горба на спине вырвались струи пара, и неведомое создание ринулось вверх с удвоенной скоростью.

— Оба на реверс! — срывая голос, завопил Николай. — Курбатов, хватай винтовку, бей их в хвост и в гриву!

ГЛАВА VIII


Юбер дёрнул оба рычага, переключая пропеллеры на обратное вращение. Дирижабль на миг завис на месте и медленно пополз назад. Захлопали выстрелы — казак вскинул «Мартини-Генри» к плечу и выстрелил, рванул зарядную скобу, гильза вспыхнув на солнце медной искоркой улетела за борт. Русский каркнул: «Стоп машина!» и канадец снова навалился на рычаги трансмиссии.

Стена уплывала вниз, но он успел разглядеть фигурки, карабкающихся по отвесной скале. Пять или шесть, похожие то ли на исхудавших древесных лягушек, то ли на бесхвостых гекконов с неестественно длинными конечностями. По стене они лезли так, будто самой природой были предназначены для этого способа передвижения: не выискивали выступы и трещины, а пришлепывали к скале ладони, словно те были усеяны присосками, как у гекконов-токи. Только вот ящерицы не таскают на спинах поблёскивающие медью ранцы, из которых то и дело вырываются белые струйки пара и сочится дымок….

И ещё — была в них какая-то режущая глаз неправильность, но канадец, как ни старался, никак не мог уловить её в стремительном мельтешении паучьих конечностей…

Скала возле неведомых тварей то и дело брызгала фонтанчиками каменного крошева — казак никак не мог приспособиться к тряске и промахивался. Юбер потянулся к карабину, но рык «Малый вперёд!», сопровождаемый бранью на двух языках, вернул его к трансмиссии. Лязгнул металл, засвистели в шкивах кожаные ремни, и серая стена медленно поплыла в сторону.

— Ага, есть! — радостно заорал русский! — Попал! Молодчина, Курбатов!

Подстреленное существо висело, раскачиваясь, на одной руке, другой шарило по плечу. Из пробитого «гроба» со свистом ударил пар. Человек-геккон, наконец, справился с застёжкой, ранец слетел со спины, закачался на одной лямке, и струя перегретого пара обдала его с ног до головы! Тварь конвульсивно изогнулась, издала вой, полный мучительной боли и полетела вниз, оставляя белый тающий в воздухе след.

— Курбатов, бей по ранцам! — заорал русский. — Там у них слабое место!

Но поздно — люди-гекконы уже, перемахивали через карниз и кидались на обитателей Лаханг-Лхунбо. Одна тварь схватила монаха за плечи своими длинными, как у шимпанзе, руками, раскрутила и, словно мешок, зашвырнула в пропасть. Другие крушили шафранно-жёлтые фигурки короткими палицами, и канадец видел, как разлетаются кровавыми ошмётками бритые головы. К месту смертельной схватки торопились другие монахи, в их руках блестела сталь.

— Изготовится к прыжку! — проорал русский.

Корабль миновал кромку террасы и плыл метрах в двадцати над крышами, прямо на уступ, нависающий над чёрным зевом пещеры-реликвария. Юбер сжался, ожидая удара, но тут русский каркнул «оба на реверс!», и потянул за тросик клапана стравливания. Юбер дёрнул рычаги, трансмиссия захрустела, правый ремень соскочил со шкивов и замолотил по стенке гондолы. Корабль повело в сторону. Бурые черепичные крыши стремительно приближались, и канадец, схватив карабин и тубус с магазинами, вскарабкался на ферму киля. В последний момент он пожалел, что не сбросил, по примеру товарищей, неуклюжий тулуп.

Киль с оглушительным треском врезался в край крыши, Юбер отпустил тросы и полетел вниз. Упал удачно, на бок — тулуп смягчил падение. Он кубарем покатился по рассыпающейся черепице, и едва не свалился на мостовую, удержавшись на самом краю. Аппарат, разом избавившись от семи сотен фунтов груза, прянул вверх. Над головой Юбера пронесся край гондолы — чуть ниже, и ему размозжило бы череп. Уцелевший пропеллер бешено вращался, разворачивая искалеченный корабль. Из гондолы, пожирая парусиновый обвес, выплеснулись языки пламени — от удара развалилась топка, и раскаленные добела угли воспламенили парусину и сухое дерево.

Юбер замер, осознав, что сейчас произойдет. Воздух вокруг корабля задрожал, огненная струйка побежала по боку баллона. Языки пламени множились, плясали в потоках вытекающего наружу газа. Дирижабль нырнул вниз, охваченная пламенем ферма-киль ударилась о крышу дома. Оболочка лопнула по всей длине, выбросив к небу гигантский огненный гриб, и горящее полотнище накрыло остолбеневших от ужаса монахов и их ужасных противников.

Боковым зрением Юбер уловил на крыше соседнего дома движение. Это оказался русский — он стоял на одном колене и целился из винтовки в конец переулка, где в дыму и тучах искр метались неясные силуэты.

Канадец потянул из-за спины «Спенсер». Карабин сопровождал его во время службы в ПотоМмакской армии. Точный бой, быстрая перезарядка, надёжность, которой позавидовала бы легендарная «Браун Бесс» — недаром «Спенсеры» так ценились у северян.

Он откинул крышку восьмигранного кожаного пенала, вынул трубчатый магазин с семью патронами, вогнал его в гнездо на затыльнике приклада. Пальцы привычно зацепили скобу перезарядки, клац-клац, патрон в стволе! Теперь оттянуть курок — и оружие готово к бою…

Цель не заставила себя ждать. Из дымного облака выскочили и кинулись по переулку трое монахов — на одном горела одежда, и он на бегу пытался сбить ладонями пламя. А вслед за ними из-за углового дома показалась огромная фигура.

Только теперь Юбер понял, что люди-гекконы раза в полтора выше самого рослого человека — с мостика аэростата трудно было оценить их рост. И заодно, стало ясно, что за неправильность резанула тогда глаз.

У твари не было головы! Вместо неё между непропорционально широкими плечами выпячивался приплюснутый бугор, покрытый чем-то вроде роговой чешуи, а посредине кошмарным барельефом проступало лицо с приплюснутым носом и белками, ярко выделяющимися на эбеново-чёрном фоне, лицо африканского негра!

Человек-геккон в два прыжка догнал монаха в горящей хламиде, сбил его с ног, и тут русский на соседней крыше выстрелил. Пуля угодила человеку-геккону туда, где у обычного человека находится диафрагма, но ни отверстия, ни брызг крови Юбер не заметил. Тварь качнулась назад, но устояла. Канадец вскинул карабин и выстрелил пять раз подряд: никакого результата, пули «Спенсера» не причиняли кошмарному существу вреда! Попадания его только разозлили — тварь взревела и повернулась к стрелку всем телом, словно кабан, чьи шейные позвонки от природы срослись между собой, лишив шею подвижности.

Русский бросил «Мартини-Генри» и выхватил из кобуры пистолет. Юбер едва успел удивиться — зачем, ведь даже винтовочные пули не способны пробить роговую броню? — и тут русский выстрелил. Тварь взвыла, и качнулась назад. Из отверстия в чешуе, прикрывающей плечо, толчком выплеснулась — нет, не кровь, а зеленая маслянистая жидкость вперемешку со струйками смрадного пара. Тварь согнулась, так что, стал виден заплечный ранец, утыканный коленчатыми медными трубами. Юбер поймал в прицел чёрную физиономию — уж её-то пуля возьмёт непременно! Спуск вхолостую щёлкнул, магазин пуст!

Казак возник на крыше, как чёртик из табакерки — в зубах он сжимал длинный нож. Замер, дождался, когда тварь поравняется с ним, и прыгнул с карниза ей на плечи. Ноги сомкнулись вокруг бугра, заменяющего гадине голову и, прежде чем та успела вскинуть руки, взмахнул рукой.



* * *


…в руке Курбатова сверкнула сталь, и лезвие пластунского ножа вошло между вывороченными, красными губами. Раздался пронзительный вой, переходящий в тошнотворное бульканье. Тварь повалилась на спину, едва не придавив «седока», но тот в последний момент спрыгнул и покатился, уклоняясь от рук, судорожно молотящих по мостовой. Тело монстра сотрясали конвульсии, изо рта, откуда торчала рукоять ножа, фонтаном била красная человеческая, кровь — стекала на грудь и смешивалась с зелёной жижей, сочащейся из простреленного плеча. И запах: знакомая вонь питательной смеси, исходящая от шагохода-маршьёра. Показалось? Жидкость, которую он обнаружил возле реки, пахла так же. А ещё — струйки пара из ранца на спине человека-геккона…

Курбатов вскочил на ноги, выдернул из-за пояса «Смит-Вессон» и, осторожно приблизился к бьющейся в агонии твари. Выждал момент, нырнул под взмах четырёхпалой руки, вспрыгнул на грудь, сунул ствол прямо в лицо и выстрелил. Человек-геккон изогнулся, словно в эпилептическом припадке, раз, другой — и замер. Курбатов сплюнул, ухватился за рукоять ножа и с видимым усилием вырвал его изо рта — тварь в предсмертной судороге стиснула сталь зубами.

Николай огляделся. Переулок был пуст, лишь в дальнем конце мелькали шафрановые одеяния монахов. Юбер стоял возле поверженной твари и пытался ножом вскрыть медную крышку ранца. Пальцами другой руки он зажимал нос — вонь здесь была невыносимой. Николай крикнул — «За мной!» — и побежал, на ходу втискивая патрон в казённик винтовки. Курбатов вытер нож о штанину и кинулся вслед. За ним последовал и Юбер.

На второй труп они наткнулись сразу за углом. Человек-геккон лежал на спине, весь обугленный и закопченный. В роговой чешуе на груди застряло лезвие китайской алебарды «гуань дао» с обломанным древком. Владелец оружия был тут же, и в таком же неприглядном виде — похоже, обоих в разгар схватки накрыло горящим полотнищем дирижабля. Вокруг валялось ещё с полдюжины трупов в монашеских хламидах, переломанные, смятые — будто куклы из папье-маше, которые кто-то неистово топтал каблуками. На мостовой догорали обрывки оболочки. Соседние дома уже пылали, и Николай, закрыв рукавом лицо, перешагнул через мертвого монстра, прорвался через завесу дыма и искр — и оказался на площадке, у края обрыва.

Здесь творилось сущее столпотворение. Толпа монахов, ощетинившаяся копьями, алебардами и кривыми мечами, наседала на человека-геккона, отмахивавшегося длинным шестом. Приглядевшись, Николай узнал в орудии обломок несущей фермы дирижабля.

За спиной твари, возле нависающего над краем обрыва подъемника, возился человек в монашеском одеянии, и чудище не подпускало к нему монахов, упрямо лезущих под удары импровизированного шеста. Неизвестный не обращал на разгоревшуюся в двух шагах от него схватку никакого внимания. Он прицепил к балке подъёмника толстый жгут и стал прикреплять к своему поясу ведущие от жгута верёвки.

Николай замер. Что-то это ему напоминало — что-то решительно здесь неуместное…

Странный монах закончил возиться со жгутом и наклонился к подъемнику. В руках у него мелькнул язычок пламени.

«Ну конечно! Опыты по спасению наблюдателя с подбитого аэростата, которые проводились в Гатчинском воздухоплавательном парке! А жгут, свисающий с подъёмника — это же…»

— Стреляй в монаха, Курбатов! — заорал Николай. — У него, гада, парашют, стреляй, покуда не ушёл!

Но было уже поздно. Монах подхватил с земли большой и явно очень тяжёлый ящик и без разбега прыгнул в пропасть. Жгут с хлопком развернулся в большой купол, под которым на канатах повис давешний «монах». Порыв ветра подхватил его и понёс прочь от скалы. Курбатов повел стволом, выцеливая болтающуюся, словно марионетка на ниточках, фигурку. Грохнул выстрел, казак передёрнул затворную скобу, вложил патрон и снова вжал приклад в плечо. Николай, спохватившись, поднял свою «Мартини-Генри». Выстрелы гремели один за другим, но парашют уже заслонил беглеца. Казак, выругавшись, опустил винтовку.

— Сбёг, паскудина!

Рукопашная схватка продолжалась. Человек-геккон отмахиваясь от напирающих монахов, прижался спиной к подъемнику. Брошенное из толпы метательное кольцо-чакра ударило в лицо, и тварь взвыла, выронив шест. Толпа, издалв ликующий вопль, качнулась вперёд. Множество острий уперлись в грудь отвратительного создания, пришпилив его к треноге воМрота — и в этот самый момент Николай заметил за спиной монстра прозрачную струйку дыма.

— Ложись! — закричал он и бросился на землю, сбив заодно и Юбера. Грохнуло, скала под ногами заходила ходуном. Казалось, терраса сейчас обрушится в пропасть, увлекая из за собой. Над головами пронеслось, вращаясь, словно пропеллер, расщеплённая деревянная балка. На месте подъемника вспухло пыльное облако, от него во все стороны разбегались окровавленные люди.

Николай свесился с края обрыва и посмотрел вниз. Смотрел долго, потом встал и принялся отряхивать колени. Выражение его лица не предвещало ничего хорошего.

— Bordeldemerde![35] — Юбер, скрючился, держась на правый бок. — Крепко вы меня приложили, мсье, как бы ребра не переломали…

— Ерунда, — отмахнулся Николай. — зато голова цела. Но, боюсь, это ненадолго: мы лишились последнего безопасного пути вниз. Обломки треклятого подъемника снесли «лифтовые» платформы — одну за другой, как костяшки домино! Теперь, хочешь — не хочешь, а придётся карабкаться по чёртовой тропе… как её там?

— «Тропа йети» — отозвался канадец. Он расстегнул тулуп и осторожно ощупывал ребра, время от времени шипя от боли. — Я как знал, что эти снежные люди и прочие четырёхпалые до добра не доведут! Нет, мсье Николя, Гималаи — не место для цивилизованного человека. То ли дело, Скалистые горы, где всех опасностей — камнепады, лавины, да может ещё, индейцы из племени черноногих. Благодать, да и только!

ГЛАВА IX


Утёс озарился вспышкой, над краем скалы вспухло огненное облако — и почти сразу растаяло, оставив лишь лёгкие дымки.

— Во как! — выдохнул урядник, заворожено наблюдавший за этим зрелищем. — Выходит, вашбродие, наши сгорели?

— Похоже, так и есть, Ташлыков. — отозвался начальник экспедиции. — Газ-то в аэростате горючий — помнишь, как господа воздухоплаватели запрещали вам дымить носогрейками возле газодобывательного завода? Сам теперь видишь, почему! А вы, храпоидолы, небось их, промеж себя матами крыли…

— Да уж, был грех… — урядник размашисто, двумя перстами перекрестился. Он и трое его земляков придерживались старого обряда — благо, начальство в лице Мерзликина предпочитало этого не замечать.

— До скончания дней за них молиться буду и дитям накажу. Не приведи Господь, такую смерть принять — чисто в геенне огненной! Ну, спаси Христос души новопредставленных…

— Жаль Курбатова. — добавил другой казак, со скуластым бурятским лицом и редкой, как у коренных обитателей Сибири, бородёнкой. — Отчаянный был, только шибко дурной. Где ж оно видано, штоб наш брат казак, да по небу лётал, аки нетопырь?

— Вот и видать, Батожбаев, дурень ты и службы не разумеешь! — огрызнулся урядник. — Казак — он на то и казак, штоб идти, куды велено! А уж на небо или наоборот — так то начальству виднее, а наше дело сполнять!

— А ну, помолчите! — прикрикнул на спорщиков начальник экспедиции. — Ташлыков, у тебя слух, как у рыси — показалось мне, или там, наверху, стрельба?

Урядник приложил к уху ладонь:

— Как есть, палят, вашбродие! Один… нет, два винтаря!

— Да, теперь и я слышу! — поддакнул Батожбаев. — Видать, к краю обрыва подошли. Это, вашбродь, «Герки», у их выстрел звонкой!

«Герками» казаки прозвали винтовки «Мартини-Генри».

— Вот и славно! — обрадовался штабс-капитан. — Значит, наши — у кого ещё в здешней глуши могут быть новейшие английские винтовки!? Рано ты, Ташлыков, отпевать их вздумал!

— Ну, дай-то Бог! — урядник снова обмахнулся двумя перстами. — Внял, значить, Господь, молитвам…

— Чёй-та, вашбродие? — Батожбаев ткнул пальцем вверх. — Во-он там, аккурат где площадка?

Мерзликин извлёк из футляра подзорную трубу, раздвинул, поднёс к глазам, и присвистнул от удивления.

— Что за… ох, яти твою в душу!

От края площадки плыл, снижаясь, белый купол. Под ним на невидимых с такого расстояния ниточках болталась человеческая фигурка. Казаки, разинув рты, пялились на невиданное явление.

Снова захлопали винтовки.

— Вашбродь, опять наши! — заорал, опомнившись, урядник. — В три ствола палят по зонту летучему!

Над карнизом поднимались еле различимые на расстоянии дымки выстрелов.

— Трое, говоришь? Значит, все целы… — Мерзликин перекрестился — в отличие от урядника, троеперстно. — Ты, Ташлыков, бери казаков, у кого кони посёдланы — скачите, смотрите, куда отнесёт, постарайтесь перехватить! А я с остальными за вами. Чует моё сердце, внизу его ждут. Батожбаев, ноги в руки и в лагерь к индусам. Объясни, что тут творится, и передай: начальник, мол, просит всю охрану поднимать в ружьё, а пяток конных к нам, ловить этого прыгуна! Да, и бабу-переводчика с собой возьми, иначе ведь не поймут, только зря ноги собьешь… Ну, что встали, анцыбалы? Бегом, бегом — и, не дай бог, упустим!



* * *


Погоня не затянулась. Штабс-капитан оказался прав: беглеца поджидал отряд из трёх дюжин всадников. Казаки заметили их издали, перевалив через гребень невысокой гряды — противник превосходил их по численности, самое малое, впятеро.

Оставив лошадей под скалой, казаки заняли позиции за грудами камней, усеивавшими гребень. Расчёт Ташлыкова был на то, чтобы внезапным огнём заставить неприятеля отойти и спешиться для атаки. Урядник был уверен, что неизвестные всадники не станут рисковать переломать ноги коням на каменной осыпи. Обходного манёвра он не опасался — справа и слева высились утёсы, по которым не прошёл бы и горный козёл. К тому же, требовалось лишь попридержать неприятеля до прибытия основных сил во главе штабс-капитаном — а уж там, бандитам нипочём не устоять в стычке с равным по численности воинским отрядом.

Так оно и получилось. Казаки подпустили неприятеля на полторы сотни шагов и встретили беглым огнём. Трое бандитов полетели с сёдел, заржали раненые лошади, конная масса остановилась, качнулась назад, и потекла обратно, в лощину.

Урядник скомандовал прекратить стрельбу — следовало беречь патроны. Он извлёк из ножен кинжал-каму, пристроил так, чтобы был под рукой, и принялся заряжать «Смит-Вессон». Остальные казаки последовали его примеру — дело шло к рукопашной.

Но, то ли бандиты замешкались, то ли не хотелось им карабкаться под пулями по крутой осыпи, а только они провозились не меньше получаса, прежде чем пошли в атаку. И не успели подняться до середины склона, как за спиной раздался пронзительный свист и слитный винтовочный залп — казачья лава, в которой мелькали тюрбаны сикхов, отрезала бандитам путь к отступлению!

На этом бой закончился, началась резня. Пограничным войнам вообще не свойственен излишний гуманизм — пощады здесь никто не ждал и давать не собирался. Особенно отличились телохранители Раджита Сингха: они ставили пленников на колени и одним движением перехватывали горло острыми, как бритва, кипранами. Мерзликин вытащил револьвер, стремясь остановить кровавую расправу, но Раджит Сингх его остановил: «Не стоит сахиб — если бы победили они, с нас бы кожу с живых содрали! К тому же, что прикажете делать с пленниками? У нас недостаточно людей для конвоя, да и конвоировать их некуда…»

Мерзликин не внял его доводам: уцелевших разбойников согнали в кучу, повязали их же кушаками, и усадили на землю под присмотром полудюжины казаков с винтовками. Сикхи голодными волками бродили вокруг, мрачно разглядывая упущенные жертвы — под их взглядами несчастные ёжились, прятали глаза и жались друг к другу.



* * *


Никто не понял, откуда появился беглец. Возможно, он прятался среди мёртвых тел, или скрылся в суматохе за камнем, или подстреленной лошадью. И, когда мнимый монах возник перед Раджитом Сингхом, в его руке холодно сверкала раджпутская кханда — длинный палаш с эфесом в виде корзины и клинком, расширяющимся к кончику.

Сикх отреагировал незамедлительно — его сабля свистнула, вылетая из ножен. Оружие относилось к распространенному в Индии типу «тальвар», и напоминало польские карабеллы, отличаясь от них навершием в виде металлического диска.

Жаль, жаль, Юбер не мог видеть сейчас своего недавнего попутчика! Куда подевался лощёный выпускник Тринити-колледжа, встречавший его в англезированном кабинете родового имения? В полном соответствии с канонами искусства «гатка», издревле практикуемого воинами его народа, сикх подпрыгивал, высоко вскидывая колени, одновременно выписывая тальваром замысловатые дуги и восьмерки — плёл смертоносное кружево из всполохов синей стали, издревле ценящейся на Востоке намного дороже золота.

Его противник наоборот, застыл как изваяние на одной ноге, высоко подняв другую, согнутую в колене. Он походил сейчас на танцующего журавля: руки — крылья расправлены, левая ладонь смотрит на противника, в правой, отведённой назад, сверкает сталь. Обычный человек не простоял бы в такой противоестественной позе и минуты, но только не странный монах — он не шелохнулся, пока сикх плясал перед ним свой боевой танец. Искушённый взгляд заметил бы в движениях Раджита Сингха некоторую растерянность — стойка противника, называемая китайскими мастерами «танцующий журавль», не имела ничего общего с воинскими традициями Индии.

Если свидетели поединка ожидали, что противники, примутся осыпать друг друга градом ударов, демонстрируя замысловатые приёмы защиты, уклонения и атаки по всем правилам восточных воинских искусств, то их ждало разочарование. Некоторое время сикх кружил вокруг недвижного «монаха»: тот, казалось, не замечал его, погрузившись в подобие транса.

Один из казаков потянул из-за спины винтовку, но стоявший рядом сикх-телохранитель схватил его за руку и что-то грозно прошипел. Забайкалец пожал плечами — «не желаете, мол, не надо, я хотел как лучше…»

Наконец, сикх с гортанным воплем прыгнул вперёд — но «монах» словно того и ждал. Неуловимым движением, как текучая ртуть, он скользнул в сторону и наотмашь рубанул перед собой. Острие кахнды распороло предплечье сикха, тот вскрикнул и выронил саблю. Следующий удар рассек кожаные ремни амуниции и пробороздил на груди глубокую черту, сразу набухшую кровью. Раджит Сингх попятился, споткнулся и упал на спину. «Монах» издал победный клич и занёс клинок для смертельного удара.

— А ну, погодь, нехристь!

«Монах» обернулся — и увидал Ташлыкова. Урядник сидел на лошади, в непринуждённой позе, перекинув ногу через седло, и с неподдельным интересом наблюдал за поединком восточных воинов. Встретившись взглядом с «монахом», он злорадно осклабился, спрыгнул с лошади, сделал два шага навстречу. Шашка и кинжал-кама оставались в ножнах.

«Монах» взмахнул мечом и двинулся к уряднику, высоко вскидывая ноги и пританцовывая по журавлиному.

Ташлыков раздосадовано крякнул и сплюнул под ноги.

— И неймётся тебе, басурману! Ну, стало быть, не обессудь, сам напросился!

«Смит-Вессон» хлопнул, выбросив облачко дыма. «Монах» на мгновение замер и медленно повалился навзничь. Из отверстия над переносицей толчком выплеснулась чёрная кровь.

Когда стемнело и свободные от караулов казаки разлеглись после ужина на кошмах у костра и закурили трубки, урядник Ташлыков, на правах самого старшего и бывалого, произвёл детальный разбор поединка:

— Энтот сикха-то, хоть и нехристь, а саблюкой играть мастак! И скокчет, быдто зверь абезьян: и так, и эдак, да с проворотом, да с подвывертом! А уж как коленками дрыгает и глаза пучит — залюбуешься, куды-ы там китаёзам! Те, известно дело, мастера ногами-руками да железяками острыми махать и выть не по-людски…

Только, вот что я вам скажу, соколики: дурень он, сикх энтот, как есть дурень, хоть и превзошёл, говорят, науки в самой Англии! Когда на кону буйна головушка, не время лихостью своей фасонить, воевать надоть! Леворверт — он супротив всяко-разных прыжков, хошь с шашкой, хошь с ножиком, хошь с гольными пятками, завсегда брать будет. А потому, накрепко запомните, жеребцы стоялые: как попадётся эдакой любитель посигать да повыть — стрели его, поганца, и вся недолга! Иисусом Христом, Спасителем нашим клянусь: ежели кто вздумает на шашках али ножиках с энтими скокальщиками тягаться — самолично отстебаю нагайкой, и не посмотрю, что земляки! Потому как планида моя такая: должон я вас, дурни стоеросовые, живыми домой возвернуть, к мамкам, жёнкам и малым детушкам…

ГЛАВА X


Воздухоплавателей приняли в небольшом зале, скромностью отделки мало напоминающем индуистские храмы с их перламутром, позолотой и фигурками богов. Из украшений здесь имелись лишь молитвенные барабаны, рядком закреплённые вдоль стен. Под барабанами каменными изваяниями застыли монахи.

Настоятель занимал почётное место на низком помосте. Рядом с ним в полупоклоне замер переводчик в неизменной шафранно-бордовой хламиде. Воздухоплаватели уже знали, что это одеяние, единственное платье монаха любого ранга, называется «утта ра са нга».

После обмена любезностями и приличествующих случаю выражений сочувствия (настоятель выразил сожаление по поводу гибели воздушного корабля, гости в ответ, погоревали об убитых людьми-гекконами обитателях Лаханг-Лхунбо), посетителям предложили объяснить, зачем они явились в монастырь. Вопрос был задан в самых деликатных выражениях, с расшаркиваниями и заверениями, что в здесь рады даже таким гостям.

Николай достал из-за пазухи портмоне и извлёк из него осьмушку тёмно-коричневого пергамента. «Депозитная квитанция» имела вид необычайно древней — Юберу показалось, что она вот-вот раскрошится у русского в пальцах. Но обошлось: переводчик принял документ и с почтительным поклоном подал настоятелю.

Тот осмотрел «квитанцию», не прикасаясь к ней, и произнёс несколько слов. По рядам монахов пронёсся шорох, и Юбер понял, что сейчас произойдет нечто из ряда вон выходящее. До сих пор монахи сидели, не шевелясь, и ни тени эмоций не угадывалось в щелочках глаз, обращенных в буддистскую Вечность.

И не ошибся. Переводчик, почтительно поклонившись, сообщил, что затребованная ими реликвия никак не может быть выдана. И причина тому самая уважительная — ее, реликвию, похитил человек, который спрыгнул со скалы на глазах у почтенных гостей. Его святость сожалеет, что они понапрасну подвергли себя испытаниям и желает так же успешно преодолеть обратный путь — потому как в монастыре им делать более нечего. Конечно, гости могут отдохнуть в отведённом для них помещении, подкрепиться кашей и лепёшками из ячменной муки — но завтра чтобы духу их здесь не было!

Все это было обращено в столь безупречно-вежливую форму и произнесено с такой невозмутимостью, что канадцу захотелось достать «Смит-Вессон» и пристрелить переводчика, настоятеля, а заодно и половину монахов. А потом застрелился самому, поскольку грандиозные усилия, предпринятые для поисков «слёз асуров» очевидно, пошли волу под хвост. Или, с учётом того, где они находятся — яку. Неизвестный злоумышленник увел ларец у них из-под носа, и теперь остаётся только удалиться «en кtre pour ses»[36] — «пообедав без соли», как говорят русские. Если, конечно, они сумеют добраться донизу, не свернув при этом шеи.



* * *


Обитатели Лаханг-Лхунбо не пожелали возиться с трупами чудовищных пришельцев. Останки людей-гекконов хотели просто сбросить со скалы — пускай падальщики и жители деревни разбираются с тем, что уцелеет после падения с высоты в две тысячи футов. Николай с трудом уговорил позволить изучить тела бестий. Настоятель, подумав, ответил согласием, и видно было, что делает он это крайне неохотно.

Осмотр дал поразительные результаты, несмотря на то, что ни один из троих не обладал навыками учёного-натуралиста или врача. Впрочем, как выразился Юбер в свойственной ему североамериканской манере: «этим ребятам механик с разводным ключом требуется чаще, чем доктор с клистиром и пилюлями».

Спорить с этим было трудно, поскольку у каждой из тварей на спине имелся массивный ранец, склёпанный из листовой меди и покрытый поверх неё слоями войлока и кожи. Ранец содержал миниатюрную нефтяную топку, котел и систему цилиндров, из которых под давлением нагнеталась по коленчатым медным трубкам смесь пара и смрадной зеленой жижи, хранящейся в отдельном бачке. Трубки через штуцера были вживлены в уродливые наросты, покрывающие, словно панцырь, спину, грудь, конечности, даже шеи и головы людей-гекконов, из-за чего те не могли вращать головами — эту особенность Юбер заметил во время перестрелки в монастыре. Сами наросты (русский назвал их «полипами») были, словно коростой, покрыты роговой чешуёй, которую пробивала не всякая пуля.

Николай, рассматривая эти подробности, мрачнел с каждой секундой. Подковырнув одну из чешуин лезвием кукри, он обнаружил под ней жгуты мышечной ткани и заявил, что «полипы» служат своего рода «внешней мускулатурой», многократно усиливающей конечности твари. А вонючая жижа из ранца, заменяет питательные вещества, пропадающие в живые ткани с током крови. Юбер удивился: неужели русский определил всё это после поверхностного осмотра? В ответ тот промолчал и ещё больше помрачнел.

Покончив с «полипами», исследователи взялись за скрытые под слоем мускулов и чешуи человеческие тела. Здесь их ожидали новые сюрпризы: все три особи, подвергнутые препарированию, оказались неграми. Операция совершенно их искалечила: кожа, когда-то эбеново-чёрная, посерела, поблёкла, покрылась нездоровой сыпью, под ней совершенно не прощупывались мышцы. Будь несчастные живы, они не смогли бы самостоятельно передвигаться хотя бы и ползком.

Николай предположил, это стало следствием того, что собственные мышцы негров атрофировались, не получая достаточно питания и нагрузок — то и другое доставалось внешнему «мышечному панцырю». И снова Юберу показалось: русский не высказывает умозаключение, а сообщает нечто, уже ему известное. Но промолчал: стоит ли утруждать себя вопросами, если в ответ получишь угрюмое молчание?

Было и другое, столь же пугающее изменение: ниже локтей и колен, человеческие конечности переходили непропорционально длинные в лапы, по форме более подходящие ящерице-токи. Плоть в местах соединения плоти бугрилась шрамами, будто над ней потрудился изувер-вивисектор, собиравший своих кошмарных монстров, словно головоломки, из фрагментов человеческих тел и гигантских рептилий. Уродливые конечности, покрытые зеленоватой неровной кожей, заканчивались четырьмя растопыренными веером пальцами, снабженными присосками. Присоски, действующие наподобие мышечных сфинктеров, могли бы прилипнуть к любой поверхности — отсюда и неимоверная ловкость, позволяющая людям-гекконам взбираться на отвесные скалы.

За неимением инструментов, которыми пользуются настоящие прозекторы, Николаю пришлось пустить в дело свой кукри — кривой нож непальских горцев, отточенный до бритвенной остроты. Юбер наблюдал за процессом вскрытия, едва справляясь с тошнотой. Курбатов же орудовал своим пластунским ножом уверенно, без малейшей брезгливости — «дело привычное, вашбродь, свиней да баранов сколь раз колол, да туши разделывал!»

Лучше бы он промолчал! В живом галльском воображении возникла до ужаса натуралистическая картина: cosaque sanguinaire[37] выкраивает из трупа человека-геккона кровоточащие ломти мяса, насаживает их на длинный нож и поджаривает на огне. А потом, не снимая с ножа, жадно отрывает зубами куски обугленной плоти и запивает водкой. Впрочем, нет, поправил себя Юбер, это все остальные запивают пищу вином — русские наоборот, закусывают крепкий алкоголь…

От таких неаппетитных, мыслей он облился холодным потом, к горлу подкатил ком, во рту возник отвратительный кислый привкус.

Николай заметил, что с канадцем творится неладное, и успокоительно похлопал того по плечу.

— Да, брат, такая вот пакость! Меня тоже едва не вывернуло, когда увидел трубки, вросшие в тело! Хорошо, с утра маковой росины во рту не было, брюхо пустое, а то бы непременно опозорился. А этому, бритоголовому — хоть бы хны!

Действительно, монах-переводчик рассматривал выпотрошенного монстра, сохраняя полнейшую невозмутимость, не забывая при этом следить за каждым движением гостей и ловить их каждое слово. Но тут его ждало разочарование: воздухоплаватели переговаривались не на английском языке, который монах понимал довольно сносно, а по-французски. Курбатов же ограничивался отрывочными русскими фразами, по большей части, нецензурного свойства.

За этим неаппетитным занятием Юбер не заметил, как наступил вечер. Пора было заканчивать — работать при свете масляных плошек было невозможно. Русский отошёл от груды растерзанной плоти, в которую превратился человек-геккон, и принялся оттирать от крови свой кукри.

— Помните, мсье Бондиль, мы говорили о существах, которых Тэйлор использовал для горных работ? Я так понимаю, это они и есть, только не животные, а негры, и вдобавок, жестоко искалеченные!

Канадец скривился от отвращения.

— Вот, значит, как он использует невольников! Вместо того, чтобы гноить в шахтах, создаёт из них людей-гекконов!

— Знай несчастные что их ждёт — уверен, они предпочли бы смерть. Стать частью живой машины, лишиться не только свободы, но облика, данного от рождения! Меня мутит при мысли о том, что можно сделать что-то подобное с человеческим существом.

Юбер испытующе посмотрел на собеседника.

— Признайтесь, мсье Николя, вы что-то знали заранее, или хотя бы подозревали?

— Я знал ровно же, сколько и вы — просто сложил два и два. Вы ведь слышали о маршьёрах?

— О шагающих механизмах? Да, Паске показывал рисунки, дагерротипы и даже чертежи. Правда, самому видеть не пришлось — я покинул Париж до того, как Саразен пришёл на помощь Коммуне.

Русский закончил чистить нож и убрал его в ножны.

— Ну а мне приходилось не просто видеть маршьёры, но и сражаться на них. Так вот, вонючая гадость в ранцах людей-гекконов — та же питательная жидкость, что используется в шагоходах. Я заподозрил это ещё на берегу, когда рассматривал следы. Но тогда я подумал о маршьёрах, только иной конструкции — скажем, со ступнями, покрытыми гуттаперчей, или обтянутыми кожей. Но чтобы такое… Не могу представить, как Тэйлору удалось такое: насколько мне известно все попытки медиков совместить человеческие ткани с животными неизменно терпели фиаско. Но результат того стоит: — люди-гекконы намного крепче и сильнее обычных невольников и к тому же, их верность хозяину гарантирована.

— Что верно, то верно, мсье. Пока Тэйлор снабжает своих монстров питательной смесью, он может не опасаться ни бунта, ни побега. Без постоянной подпитки «мускулы-полипы» погибнут, и несчастные будут заперты в темнице из гниющей плоти! К тому же, «паровые ранцы» нуждаются в заправке топливом, смазке, ремонте, а для этого нужны квалифицированные техники!

— Да, вряд ли Тэйлор стал бы обучать рабов. К чему выпускать из рук то, что накрепко привязывает их к хозяину?

— Вы уже закончили? Если да, то я прикажу служителям убрать следы ваших… изысканий.

Монах-переводчик указал на то, что осталось от трупа.

Николай кивнул.

— Да, разумеется. Я бы ещё попросил спустить вниз ранец и образцы тканей, и хорошо бы сначала их заспиртовать. Мы сами не можем провести полноценное исследование, а вот учёным в Императорской Академии наук такая задача по плечу. Разумеется, за ваши труды будет щедро заплачено.

Монах покачал головой.

— Увы, это невозможно. Подъемники разрушены, для их восстановления потребуется много времени. На себе же вы такой груз не унесёте — если, конечно, хотите добраться до подножия скалы живыми.

Юбер, вспомнив о том, что ждёт их завтра, насупился.

— Что ж, не буду вам докучать. — Монах поклонился — низко, но без тени подобострастия. — Вас проводят в помещение, отведённое для отдыха. Выходить лучше с рассветом — надо преодолеть верхний участок тропы до того, как солнце поднимется над перевалом. Иначе ветер с верховий ущелья попросту сдует вас с карниза.

ГЛАВА XI


— Ничего, вашбродь, переберёмся. Слава богу, монаси верёвки дали, не пожадничали. А могли бы и не дать — выбирайтесь мол, рабы божии, как знаете, а сверзитесь, стало быть, такова ваша планида!

Без необыкновенной ловкости Курбатова кто-нибудь из них давно уже сорвался бы с тропы. Казак порхал по карнизам, как акробат по трапециям, успевая то бросить верёвку, то подстраховать в особенно опасном месте, то схватить в последний момент за руку, или за шиворот.

— Не… — лениво отозвался Николай. — Никуда бы эти святоши не делись. Виноватыми себя чувствуют: как же, такая реликвия, и не уберегли! Скандал ужасный, позор, урон репутации! Да они на руках нас спускать должны, если по справедливости…

Он расположился на отдых с комфортом, будто сидел не на узкой дощечке над пропастью, а кресле, в респектабельном клубе. Повозился, устраиваясь поудобнее, извлёк из-за пазухи кисет и стал раскуривать трубку-носогрейку.

— Вернее уж головой в пропасть. — лениво отозвался Юбер. — Нет свидетелей — нет и скандала!

— Будь на их месте ваши банкиры — непременно так и поступили бы! А здесь — нет, здесь так не принято…

Раздался шорох, сверху посыпались мелкие камешки. Юбер поднял голову и замер: и из-за выступа, метрах в трёх выше карниза, высунулась пугающая харя. Отдаленно она напоминала человеческое лицо: маленькие, глубоко запавшие глаза под тяжёлыми надбровными дугами, сплюснутый, будто у обезьяны нос, и длинная, до глаз, седая шерсть.

По спине пробежали струйки ледяного пота. Он вслепую зашарил, нащупывая винтовку.

— Уберите ружья! И не надо бояться йети, они не опасны тем, кто не угрожает Лаханг-Лхунбо и его обитателям!

Юбер узнал голос. Секундой позже показался и его обладатель, монах-переводчик. Поверх привычной уттамра самнга и юбки-антаравасамка, он накинул бордовую накидку сангамти, которую монахи обычно носят, свёрнутой, перекинув через плечо — уступка ледяному ветру, свирепствующему над бездной. Под мышкой монах сжимал тяжёлый даже на вид посох из чёрного дерева, лишённый каких-либо украшений.

— Не бойтесь йети! — повторил он. — Для вас они не представляют опасности.

Юбер вдруг осознал, что монах говорит с ним на французском языке, не слишком правильном, но понятном. Он обернулся к Николаю — тот лишь улыбнулся и развел руками. Ушлый монах провел их, как детей, и поделом: здесь привыкли к высокомерию пришельцев из Европы, и научились с поистине восточным коварством обыгрывать недалёких, самоуверенных чужаков…

На лице переводчика, обычно каменно-невозмутимом, мелькнула усмешка.

— Меня прислали с предложением: если вы согласитесь помочь найти тех, кто напал на обитель, йети помогут вам спуститься.

От неожиданности Юбер поперхнулся и закашлялся, так что на глазах выступили слёзы. Русский похлопал его по спине, уселся поудобнее и обратился к незваному гостю:

— Как я понял, вы хотите вернуть похищенные «слёзы асуров»?

— Вы неправильно поняли. Реликвия покинула обитель, как и было предначертано. Возможно, когда-нибудь она вернётся — откуда нам знать?

— То есть вам нужен не сам ларец, а похититель? Скормите его вашим домашним зверушкам?

Монах поглядел на канадца снисходительно, словно на ребёнка, сморозившего глупость.

— Отныне над реликвией и её новым владельцем властна лишь судьба. Наше дело — стоять в стороне и ждать.

— Нам говорили, йети могут по вашему приказу сбросить вора с тропы. Или нас обманули?

Монах покачал бритой головой.

— Нет, не обманули. Йети действительно стерегут тропу, но в наших приказах они не нуждаются. И, кстати, йети не едят мяса — обходятся кореньями и зернами ячменя.

— В сердцах они тоже не могут видеть? — Юбер подпустил в голос толику ехидства и тут же пожалел: что бы там ни говорили, а йети не очень-то похожи на вегетарианцев.

— Сердца человеков, — ответил монах после недолгой паузы, — открыты высшим силам, а йети, как, впрочем, и мы всего лишь их послушные орудия. И если человек не сумел достигнуть конца тропы — значит так предрешено, и ещё неизвестно, пошло это во вред его карме или наоборот, помогло её очистить. Что до клыков, когтей, то они способны напугать лишь тех, кто не понимает, что истинная опасность — вовсе не та, которая угрожает бренному телу.

Повисло тяжкое молчание. Монах словно превратился в статую Будды. Николай демонстративно поглядывал на часы, Юбер кипятился, проклиная в душе невозмутимость собеседника и своё неумение держать язык за зубами. Курбатов привалился к скале, ствол его винтовки смотрел на ближайшего йети.

— Я повторю. — заговорил монах. — Мне поручено отправиться с вами на поиски тех, кто организовал нападение. Цель — не возвращение «слёз асуров». Реликвия покинула священный грот, и обитель более не несёт за неё ответственность.

— Значит, хотите отомстить? — деловито поинтересовался русский. Он как бы невзначай извлёк из кобуры небольшой воронёный пистолет, повертел в руках и с лязгом оттянул коленчатую рамку на казённике.

— Мудрец сказал: «перед тем, как мстить, выкопай две могилы», мы же не будем копать ни одной. Наша задача — найти тех, кто пошёл против вращения колёса жизни и смерти, сотворив то, что они сотворили.

— Вы о людях-гекконах? — уточнил Юбер. — Хотите покарать их создателей?

— Да, о них. Только кары, как вы её понимаете, не будет. Они уже наказали себя, хоть пока этого и не осознают.

Русский выжидающее молчал, рука с пистолетом лежала на коленях. Палец не на спуске, прикинул Юбер, но это доля секунды. Интересно, в кого он выстрелит сначала — в монаха или в мохнатую тварь?

— Есть ещё одно условие. Мы хотим увидеть, куда ведёт дорога, которая открывается при помощи «слёз асуров». Об этом не узнает никто за пределами обители, но мы — монах нарочно сделал ударение — мы должны знать.

Николай встретился глазами с Юбером. Тот едва заметно пожал плечами.

«Банкуйте, мистер — так, кажется, говорили в армии Потомака? Хорошие были времена, простые и незатейливые: всего-навсего, Гражданская война, и никаких вам хитроумных монахов-буддистов, „слёз асуров“ и тварей с приращёнными лапами. И, главное — совершенно никаких йети!»

— Что ж… — русский передвинул на колени кобуру и стал засовывать в неё пистолет. — Будем считать, договорились. Но у меня встречное условие — вы подробно, без утайки, рассказываете, как злоумышленник смог похитить «слёзы асуров». Иначе нам придётся спускаться без вашей помощи — но и вы будете разыскивать создателей этих тварей самостоятельно. И я не уверен, что у вас будет так уж много шансов на успех!



* * *


Нижняя платформа пострадала не так сильно. Часовню, правда, снесло рушащимися сверху обломками, погиб монах-смотритель. А вот от помоста остался изрядный кусок, на котором с удобствами могли разместиться с десяток человек. Русский с Юбером устроились на самом краю, за обломками подъемника.

Йети держались подальше от путешественников, на другом конце платформы. Впрочем, путешественники уже начали привыкать к «снежным людям», тем более, что их помощь оказалась совсем не лишней. Последние триста футов перед площадкой дались особенно тяжко: поднялся ветер и, хотя нижнюю часть тропы прикрывал от ярости стихии утёс, они с трудом удерживались на узком карнизе. О том, что творилось выше, не хотелось даже думать. Монах оказался прав: задержись они с выходом на час-другой, их попросту сдуло бы в пропасть.

Но теперь мытарства остались позади. На площадке ветер почти не ощущался — можно отдохнуть, перекусить лепёшками-чапати, захваченными из монастыря, а заодно, не спеша, обстоятельно побеседовать с новым попутчиком.

То, что поведал воздухоплавателям монах, мягко говоря, не отличалось правдоподобием. Можно с уверенностью утверждать: расскажи кто-нибудь такую байку в парижском кабачке — её объявили бы забавной беспардонным враньём. Но увы, Европа осталась далеко, а вокруг творятся вещи и поудивительнее — такие, что любой редактор журнала, печатающего романы с продолжением о приключениях, разбойниках и роковых кладах, удавился бы от зависти. Или нет — немедленно предложил бы рассказчику гонорар за четыре полосы в каждый номер, и половина авансом, господа!

Итак, два месяца назад в монастырь заявился визитёр. Неизвестно, как он оказался на утёсе — никто не видел, чтобы это человек поднимался по «тропе йети». Надо ли говорить, что ничего, хотя бы отдаленно напоминающего аэростат или иное средство перемещения по воздуху, вроде мифической птицы гару ды, при нём не было?

На вопрос русского — почему незнакомца не заставили рассказать, как он сумел подняться в монастырь? — последовало ледяное молчание. Похоже, монах не понял вопроса: они поступили так, как требовала традиция, точно так же приняли бы любых гостей, и неважно, свались те с неба, вознеслись на утёс на облаке или вышли из скалы. В Лаханг-Лхунбо никого не интересовало, как люди попадали туда — главное, зачем они пришли.

Итак, чужак постучался в двери и заявил, что намерен стать послушником. С ним не спорили: у каждого свой путь, и уж если человек сумел добраться до обители, значит такова судьба. А дело монахов — подчиниться и принять гостя, безропотно и смиренно.

Новичку выдали монастырское облачение, провели через положенные ритуалы. Некоторое время он старательно исполнял обязанности послушника: трудился по хозяйству, проводил предписанное количество часов в медитации, и вместе с другими послушниками внимал наставлениям старших монахов. И, как и другие, вскоре был допущен в святая святых Лаханг-Лхунбо — в «священный грот», пещеру.

Обычным паломникам туда хода не было, если кто-то хотел поклониться одной из святынь, её выносили из пещеры и помещали в особый зал, где жаждущие вкусить благодати могли предаваться этому без помех и под строгим надзором. На послушников запрет не распространялся: зачем скрывать что-то от тех, кто гарантированно проведёт в монастыре остаток жизни?

Но у новичка, как выяснилось, были иные намерения. В один далеко не прекрасный день он перебил монахов, стерегущих реликварий, взорвал динамитом решетку из загадочного «небесного металла» и похитил ларец со «слезами асуров». И, прежде чем уцелевшие стражи успели поднять тревогу, негодяй доволок добычу до края пропасти, откуда уже лезли люди-гекконы.

Что произошло дальше, путешественники видели своими глазами. Многое подтверждало рассказ монаха: и четырёхпалые следы и трупы людей-гекконов и даже сведения, полученные от Саразена. И всё равно: канадец не мог отделаться от ощущения, что они участвуют в каком-то запутанном спектакле — и далеко не на первых ролях…



* * *


— А чтобы убедить вас, что я говорю правду — вот!

Монах извлёк из складках санга ти маленький свёрток.

И снова, как в далёком мае 1871-го года, Николай испытал чувство дежа вю. Когда-то он чуть ли не наизусть цитировал многие романы Жюля Верна, и сейчас нужные строки сами собой всплыли в памяти:


«В обеих руках его сверкнули кастеты американского образца, которые одновременно служат и револьверами: достаточно сжать пальцы, чтобы привести в действие эти крошечные карманные митральезы.»[38]


В своё время тринадцатилетний Коля Ильинский до хрипоты спорил с приятелем, таким же, как он, поклонником приключенческих романов, что за оружие пустил в ход Робур на заседании Уэлдонского учёного общества. Приятель настаивал на «Апаше» — хитроумном изделии льежских мастеров, сочетающем в себе кастет, револьвер и кинжал. Николка же ссылался на каталог оружейного магазина, на развороте которого красовалось изобретение американца Джеймса Рида, жилетный револьвер-пепербокс «Мой друг». Тогда дискуссия закончилась разбитым носом и расцарапанной щекой, но к единому мнению прийти так и не удалось. И вот сюрприз: именно этот револьвер извлёк из свёртка монах-переводчик!

— Ну что, убедились? Подумайте, откуда в наших краях может взяться такое оружие?

Николай повертел револьвер в руках. На раме, там, где обычно помещается клеймо изготовителя и серийный номер, видны следы напильника. А вот на барабане надпись есть — но сделанная по-тибетски, значками, составленными из точек и закорючек, что резко контрастирует с незамысловатым растительным орнаментом на рамке.

После него оружием завладел Юбер. Канадец покопался в карманах и достал горсть револьверных патронов. Вывинтил ось барабана (его каморы, как и у всякого пепербокса, играли роль стволов), извлёк его и один за другим втиснул туда патроны.

— Ремингтоновские, кольцевого воспламенения, тридцать восьмой калибр. Вряд ли у нашего друга есть подходящие…

Николай вопросительно посмотрел на монаха. Тот кивнул, и довольный Юбер засунул револьвер в карман. Физиономия его при этом буквально лучилась довольством.

— Только один вопрос мсье: как злодей сумел пронести оружие в монастырь? У вас что, не обыскивают новоприбывших?

Монах опустил голову, и Николай увидел, как на тёмной коже лица, выдубленного гималайскими ветрами, проступает румянец стыда.

Вряд ли стоило винить монахов за это упущение: даже в просвещенной Европе далеко не всякий опознал бы в «Моём друге» опасное оружие — чего уж говорить о горном монастыре, изолированном от всего мира! К тому же, хитрый чужак выгравировал на барабане мантру «Ом мани падме хум» — те самые точки и закорючки, отчего в глазах обитателей Лаханг-Лхунбо револьвер превратился в молитвенный барабан Мани, предмет, к которому в тибетском монастыре относятся с повышенным пиететом.

Кроме «молитвенного барабана» новому послушнику оставили его посох — тяжёлый, толщиной в запястье взрослого мужчины, искусно вырезанный из красного дерева. Знали бы гостеприимные хозяева, чем обернется их покладистость!

Теперь злоумышленнику оставалось только выжидать. Свой арсенал он держал при себе: револьвер прицепил на верёвочку и повесил на шею и время от времени крутил барабан, делая вид на шнуре, что возносит молитвы; динамитные шашки, огнепроводный шнур и оловянный пенал со спичками хранились в выдолбленном изнутри посохе.

Николай вспомнил рассказ Раджита Сингха о пандитах-разведчиках, прятавших в посохах инструменты шпионского ремесла, и осведомился — не было ли у злодея каких-нибудь других необычных предметов? И угадал: монах вспомнил о круглом зеркальце на затейливой подставке. В солнечные дни чужак всегда выбирал минут ближе к полудню, устраивался на краю обрыва и предавался медитации. Зеркальце он ставил перед собой и, входя в молитвенный транс, слегка покачивал его кончиками пальцев. Ему не мешали — в Лаханг-Лхунбо привыкли почитать ритуалы любых религий.

Услыхав о зеркальце и полуденных молитвах, Николай невесело усмехнулся. Наконец-то кусочки головоломки встали на свои места: и выбор времени, и согласованность действий злоумышленников, и солнечные вспышки, замеченные на скале, и даже парашют — налётчики неплохо подготовились к тому, чтобы спасти ценного агента. Прояснилась и загадка появления чужака: люди-гекконы отлично умеют перемещаться на своих присосках по отвесной скале, что им стоит втащить наверх человека?

Что и говорить: злодейский замысел был составлен остроумно, элегантно и с блеском воплощён в жизнь: ларец похищен, исполнитель бежал, и догнать его не представляется возможным. Что до людей-гекконов — наверняка они с самого начала были записаны в разряд потерь. К тому же внизу вполне могло оказаться ещё несколько таких же тварей…



* * *


— Как хотите, мсье, а я ему не верю. Может, никто ларец не похищал, а монахи просто решили его утаить?

Они говорили вполголоса — до переводчика, устроившегося на отдых возле йети, было шагов десять. Монах вынул из-за пазухи кулёк с какими-то корешками и по одному скармливал их своим подопечным.

— Нет, мсье Бондиль, не стал бы он лгать. Твердокаменный народ — хоть режь их, а от своего не отступятся! Для них соврать — означает испортить карму, а хуже этого ничего не придумаешь.

Юбер хмыкнул, не скрывая скепсиса.

— Жизнь заставит — соврут, как миленькие! Подпустить к самой ценной реликвии чужака, который в монастыре без году неделя, да и явился неизвестно откуда? Как хотите, а что-то тут нечисто…

Юбера можно было понять — досада по случаю конфуза с французским была ещё свежа. Вот и сейчас он с подозрением косился на непрошеного попутчика. И пусть разговор идёт по-немецки — кто знает, сколько ещё языков у того в запасе?

А потому, бдительность, и ещё раз бдительность! Заранее проинструктированный Курбатов разлегся на помосте, раскурил костяную трубочку с изогнутым чубуком, и дребезжащим голосом затянул песню. Юбер с трудом разобрал нечто вроде «ohisya, ty oyisya, tu n'as pas peur de moi»[39] — он, конечно, не выучился понимать по-русски, но эту песню казаки распевали каждый вечер. Николай по его просьбе перевел пару куплетов, но канадец так и не понял, что означает «ohisya, ty oyisya».

Русский с сомнением покачал головой.

— А вот я монаху верю. В ваших словах есть резон, но сами подумайте — что ещё могло понадобиться в монастыре посланникам Тэйлора? А это они, тут сомнений быть не может! Да и короб у «прыгуна» явно весил немало. Не булыжниками же он его наполнил?

Юбер скептически хмыкнул.

— Ладно, допустим, вы правы и монах не соврал. Но зачем вы согласились взять его с собой? Спустились бы и без их помощи, а попробовали бы помешать — в три ствола мы бы их быстро успокоили!

— Ну, во-первых, далеко не факт. Зверюги здоровенные, не меньше медведя, а его не всякой пулей свалишь. А во-вторых — на кой им вообще соваться под пули? Заберутся повыше, спустят нам на головы десяток камешков — и все, поминай, как звали! Но главное даже не это. Не помню, кто сказал: «Держи друзей близко, а врагов ещё ближе». В точности наш с вами случай!

— Думаете, монах задумал что-то недоброе?

— А пёс его знает, что он там задумал! Но сдаётся мне, в покое он нас не оставит, а прогоним — увяжется следом, тишком да тайком. Вы не знаете восточных людей — в коварстве и упорстве им нет равных. Пусть уж будет на глазах, так спокойнее.

Канадец пожал плечами, но спорить не стал. У этих русских своеобразное представление о спокойствии…

— Есть ещё одно соображение. Насколько я понял, Саразен узнал о свойствах «слёз асуров» из надписей на стенках ларца бегумы. А вдруг и на этом ларце написано что-то важное? А мы с вами не сильны в санскрите… в отличие от нашего нового друга.

— Но с чего вы взяли, что он захочет нам помогать?

— Пока — ни с чего. А вот когда мы его раздобудем… тогда будет уже совсем другое дело.

— Так вы ещё надеетесь вернуть ларец? — изумился Юбер. — Я-то думал, всё потеряно и остаётся только возвращаться…

— Ну уж нет! Первоначальный план Саразена пошёл псу под хвост — без «слёз асуров» апертьёр не построить, а мы он рассчитывал именно на такой вариант! Значит, есть два пути: признать своё поражение и возвращаться по домам. Или…

Доски заскрипели. Юбер поднял голову — монах приблизился на несколько шагов и замер в ожидании. За спиной у него — Курбатов, ладонь на рукояти ножа. Только мигни, и…

— Вы уже отдохнули? — Голос тибетца шелестел, будто сухой песок сыплющийся на каменный пол. — Ветер утих, и если поторопимся — будем внизу до темноты.

Николай встал, потянулся, с хрустом расправляя плечи.

— И то верно, что-то мы засиделись. Курбатов, ты как, готов? Туши свою носогрейку, пора! И, кстати, уважаемый… — он повернулся к монаху — как вас величать? Раз уж вы намерены и в дальнейшем составить нам компанию, так может, пора представиться?

Монах сложил руки и поклонился — жест вышел почти официальным.

— При посвящении мне дали имя «Цэрэн» — в переводе на ваш язык означает «живущий очень долго».

Юбер с усмешкой похлопал собеседника по плечу.

— Надеюсь, это имя вам подходит. Дорога предстоит неблизкая, всякое может случиться…

— Будет так, как записано в «Книге мёртвых». — кротко ответил Цэрэн. — Что бы мы не делали, предначертанного не переменить.

Фамильярного жеста канадца он словно не заметил.

— И вот ещё что. Я привык доверять тем, кто находится рядом — а как, скажите на милость, доверять человеку, о котором почти ничего не знаешь? Придётся вам быть пооткровеннее, а то ведь мы можем и передумать…

ГЛАВА XII


— …ну и выследили в ущелье. Беглеца снесло туда на этом, как его..?

— Парашюте. — подсказал Юбер. Они закончили спуск час назад и сразу попали в объятия Мерзликина. И теперь выпытывали из начальника экспедиции подробности недавней стычки.

— Да, верно. Ну вот, как только он опустился на землю — вся орава тут как тут! Ташлыков, не будь дурак, не полез на них вшестером, а занял позицию в полуверсте оттуда, на крутом склоне. И когда шайка двинулась к выходу из ущелья — встретил огнём. Бандиты растерялись: они явно не ожидали, что кто-то рискнёт напасть на такой большой отряд. Отошли, прикинули расклад, спешились, и полезли наверх. А тут и мы подоспели.

— Потери большие? — осведомился Николай.

— Обошлось, слава Богу. Трое поцарапанных и двух лошадей подстрелили, пришлось добить. Да вот, ещё господина Сингха чуток…

Сикх, услыхав своё имя, кивнул. Он уже оправился от полученных ранений — царапина на груди оказалась неглубокой, но руку приходилось держать на перевязи.

— Шишей этих, почитай, десятка четыре было. — вставил урядник. — И ещё с полдюжины прятались в скалах — те сумели уйти. И ещё… — казак замялся. — помните, вашбродие, вы следы энти, четырёхпалые, на бережку рассматривали? Там ещё были абнакавенные, людские следы, чуней и башмаков. Вот и здесь был в точности такой же башмак!

Николай вспомнил отпечаток подошвы по соседству со следами людей-гекконов.

— Это, наверное, и был тот, с парашютом. Жаль, упустили, он много чего мог порассказать.

— Нет, Николай Андреич. — покачал головой Мерзликин. — Прыгуна мы не упустили, его застрелил Ташлыков. Да вы расспросите вашего индийского друга, он как раз осматривал тело — добавил штабс-капитан по-английски.

Раджит Сингх щёлкнул пальцами и телохранитель протянул ему небольшой свёрток. В нём оказалось небольшое круглое зеркало, закреплённое на латунной подставке с угломерной шкалой.

— Переносной гелиограф, такими пользуются разведчики и артиллерийские наблюдатели. Как видите, приспособлен для того, чтобы прятать в складках одежды. Пандитов учат пользоваться ими в школе при Управлении Великой Тригонометрической съемки Индии.

Николай посмотрел на сикха с удивлением.

— При чём тут пандиты? Гелиограф принадлежит человеку, устроившему резню в монастыре. Цэрэн, монах, который пришёл с нами, видел, как он им пользовался.

— Мне известно одно, сагиб: этот предмет был у того, кто спрыгнул со скалы Лаханг-Лхунбо. Он, вне всяких сомнений, пандит, но, судя по облику, выходец не с Тибета, а с юга Кашмира. Вот, смотрите, что ещё у него нашли!

На крошечном квадратике пергамента выстроились буквы латинского алфавита. Возле каждой — комбинация из точек, разделённых интервалами.

— Род телеграфной азбуки. Каждая буква передаётся сочетанием световых вспышек. Например, «Эй»…

— Да, спасибо, я знаком с азбукой Морзе. — перебил сикха Николай. — Но ваш пандит, из Кашмира он, или ещё откуда, здесь ни при чём. В монастыре действовал человек с белой кожей, европеец! Видимо, он бежал, бросив ненужный уже гелиограф, а тот, кого вы нашли, его и одобрал!

— Таблицу с шифром он тоже подобрал? — осведомился молчавший до сих пор Юбер. — И вообще, с чего вы взяли, что злодей непременно белый?

— Но как же… — опешил Николай. — Вот и Цэрэн сказал…

— Он говорил только, что тот тип прибыл издалека. А кто он, индус или европеец — об том речи не было. И вообще, может, хватит гадать на кофейной гуще? Расспросим нашего «долгожителя» — он-то злодея точно рассмотрел, пока тот жил в монастыре…



* * *


— Надо же свалять такого дурака! И ведь не в первый раз — с французским языком вон как опростоволосились!

Николай, как заведённый ходил из стороны в сторону, то и дело, спотыкаясь о лежащее посреди юрты казачье седло. Предметы помельче — винтовки, седельные сумки, пустую манерку и прочее экспедиционное барахло, — Юбер предусмотрительно свалил у стенки и накрыл кошмой.

— Да не казните вы себя так, мсье! Не вы один ошиблись. Злоумышленник связан с Тэйлором, имел при себе револьвер новой модели, умеет обращаться с гелиографом — конечно, мы решили, что это европеец.

— А он оказался пандитом! Но тогда выходит полнейшая ерундистика: британский шпион индийского происхождения — и помогает посланцу Тэйлора. Вот скажите — с чего?

Раджит Сингх поправил сползшую повязку и поморщился — рана давала о себе знать. Он сидел на якдане рядом с Мерзликиным и рассеянно вертел в руках давешний гелиограф.

— Уверен, пандит действовал с ведома сэра Энтони. Вспомните, сахиб — вы предположили, что некий чиновник Ост-Индской Компании, пытался завладеть тем ларцом, который хранился в нашей семье.

— Было такое. — не стал спорить Юбер — Правда, предположил не я, а Саразен.

— Вы тогда сказали, что этот чиновник то ли умер, то ли потерял к ларцу интерес. Но теперь-то ясно, что это заблуждение!

Николай остановился перед сикхом.

— Полагаете, Тэйлор узнал о ларце от него?

— …или от того, кому он о нём рассказал! И сделал это ни кто иной, как сэр Энтони — его дядя занимал высокий пост в Ост-Индской Компании, а значит, мог передать свой секрет племяннику.

— Значит, посланец Тэйлора разыскал сэра Энтони и предложил ему сделку. А, судя по тому, что вы, почтенный Раджит Сингх, рассказывали о британском резиденте, этот джентльмен не отличается чрезмерной щепетильностью…

Сикх недобро усмехнулся.

— Скажите уж прямо: хитёр, жаден и неразборчив в средствах. Да, сэр Энтони мог действовать заодно с вашим злоумышленником. И пандит, похитивший из монастыря «слёзы асуров» — наверняка его человек.

— Пандит передал похищенное посланцу Тэйлора. После чего, принял бой и погиб, прикрывая его бегство. Откуда такая самоотверженность?

— Пандиты верно служат своим британским хозяевам и без колебаний рискуют ради них жизнью.

— И всё же… — Николай нашёл в углу потник, набросил его на седло и уселся сверху. — И всё же, прямых подтверждений у нас нет.

Раджит Сикх покачал головой.

— Вчера из Леха прибыл мой человек и принёс интересное сообщение. Оказывается, у сэра Энтони почти две недели гостил какой-то европеец, но за пару дней до прибытия в Лех нашего каравана, он исчез. А недавно из долины Хунзы пришли гуртовщики. Продали овец, потолкались на базаре, а потом тоже куда-то пропали. И вот какое совпадение: это случилось в тот же день, когда скрылся загадочный гость сэра Энтони! Мой слуга расспросил о «гуртовщиках» на базаре. Говорят, с виду — сущие головорезы, и теперь все ждут, когда начнётся разбой на караванных тропах.

— Кстати, о разбойниках! — штабс-капитан жестом подозвал урядника, дожидавшегося у входа в юрту. — Ташлыков, сходи-ка за трофеями — помнишь, я велел отложить?

— Слушш, вашбродие! — бодро откликнулся казак. — Припрятал, как было велено, мигом доставлю!

— А в чём дело? — заинтересовался Николай.

— Потерпите, голубчик, сами всё увидите. Но, думается мне, это весьма любопытно, особенно в рассуждении того, что поведал нам господин Сингх…

Трофеи оказались парой ружей. Урядник приволок их в юрту и с грохотом вывалил на якдан, заменяющий стол.

— Прошу! — Мерзликин протянул Николаю ружьё с прихотливо изогнутым прикладом и необычайно длинным стволом. — Кремнёвый карамультук то ли индийской, то ли персидской работы.

— Афганский джезайл. — уверенно заявил Раджит Сингх. — Видите орнамент на ложе? Такой узор используют кабульские мастера. Замок британский, от «Смуглой Бесс»[40], ствол из Лахора. Тамошние оружейники покрывают ружейные стволы медью и гравируют по ней строки из Корана.

Николай осмотрел «трофей». Где бы ни был изготовлен карамультук-джезайл, с тех пор прошло немало времени. Медное покрытие истёрлось, и арабская вязь еле-еле можно было разобрать. Не в лучшем состоянии оказалась и ложа: большинство серебряных гвоздиков и кусочков перламутра, составлявших инкрустацию, отсутствовало, дерево потрескалось и засалилось до черноты.

Зато вторая винтовка выглядела так, будто она только вчера покинула арсенал. Николай поискал на замке клеймо: корона и латинские буквы R.S.A.F. Royal Small Arms Factory, «Королевская фабрика стрелкового оружия». Никаких люфтов, спуск чёткий, нарезы, как новенькие. Если оружием и пользовались, то недолго.

— «Энфилд», модель 1853-го года. Та самая, из-за которой восстали сипаи.

Этот мятеж, самый кровопролитный в истории Британской Индии случился из-за патронов к дульнозарядным винтовкам. Бумагу для патронов пропитывали от сырости свиным или говяжьим жиром, из-за чего солдаты туземных частей наотрез отказывались выполнять команду «скуси патрон» — у мусульман свинья считалась существом нечистым, индуисты же, почитавшие корову священным животным, не могли употреблять в пищу говяжий жир…

— А вот и нет, голубчик! — штабс-капитан взял винтовку и щёлкнул ударником. — То есть вы правы, когда-то это была винтовка «Энфилд», но потом её переделали по системе американца Джейкоба Снайдера. Вот, изволите видеть: в казённой части откидной затвор под патрон центрального боя. В Британии «Снайдер-Энфилды» заменили на винтовки «Мартини-Генри», а вот в индийских колониальных частях их ещё много.

— Ну так и что с того? — озадаченно нахмурился Николай. — Мало ли, где разбойники могли раздобыть армейскую винтовку? И при чём тут сообщение из Леха?

— А при том, что «Снайдер-Энфилды» были у половины бандитов, и все новенькие, чуть ли не в фабричной смазке! А значит — что?

Сикх быстро заговорил по-английски, указывая пальцем то на винтовку, то на гелиограф.

— Вот и господин Сингх со мной согласен. Такое оружие разбойники могли получить только от англичан — те известные любители подпортить жизнь соседям. У резидента в Лехе наверняка имеется некоторый запас — он через контрабандистов снабжает приграничные племена для набегов на Китайский Туркестан. А нашим татям «Снайдеры» доставил пандит, в уплату за помощь. И, судя по состоянию винтовок — совсем недавно!

Раджит Сингх покрутил «Снайдер-Энфилд» в руках, оттянул ударник, пощёлкал крышкой затвора.

— Эти разбойники — хунзы или нагары из Канджумта. — продолжал Мерзликин. — Они держат в страхе горные племена от Афганистана до Яркенда. Их гнездо — город Балтит в долине Хунза. Тамошний народ промышляет контрабандой и водит караваны через перевалы Гиндукуша и Каракорума в обход британских постов. Не брезгуют и разбойными набегами — немало купцов сгинет безвестно, если бандиты получат современные винтовки!

Николай покачал головой.

— Откуда у вас уверенность, что сэр Энтони действует на свой страх и риск. А вдруг всё это операция англичан?

Раджит Сингх, наигравшись с затвором, отложил оружие.

— Если позволите, я объясню, сахиб. В отряде одни разбойники, не считая, конечно, таинственного европейца и пандита. Но если бы резидент действовал с ведома начальства, он послал бы заодно и сипаев! А это отлично обученные солдаты, с ними вашим казакам пришлось бы повозиться!

Похоже, понял Юбер, сикха крепко задела лёгкость, с которой казаки одержали победу. Памирские разбойники доставили немало хлопот и англичанам и войскам махараджи Кашмира. А тут, какие-то чужаки походя истребляют крупную, отлично вооружённую банду!

Николай встал.

— Почтенный Раджит Сингх прав. Мне не терпится вернуться в Лех, вытряхнуть сэра Энтони из резиденции и расспросить с пристрастием: где его сообщники и куда они должны доставить ларец? Может, ещё не поздно их перехватить?

Мерзликин одобрительно кивнул.

— Вот это дело, Николай Андреич! А вздумает упираться — казачки пропишут ему горячих по филейным частям. Всё выложит, как миленький!

Николай поймал недоумённый взгляд Раджита Сингха и повторил сказанное по-английски. Сикх чуть за голову не схватился.

— Да вы обезумели! Здесь, конечно, не Сринагар, но похищать чиновника британской администрации… К тому же, всё равно ничего не выйдет: гарнизон крепости состоит из солдат махараджи, и до сих пор они не вмешивались в наши дела. Но если вы учините что-то подобное, им придётся нарушить нейтралитет, и тогда берегитесь!

— Сколько там солдат — двадцать, тридцать? — с деланным безразличием осведомился Мерзликин. — В шестьдесят четвертом, в Туркестане, мы, ежели у противника не было десятикратного превосходства, такие стычки и за бой-то не считали — проводили по бумагам как учения на марше. А тут три десятка, вздор! Да пластуны их ночью в ножи возьмут, и ни одна собака не забрешет.

Николай больше не мог сдерживаться — он прислонился к стене юрты и залился гомерическим хохотом.

— Но в крепости пушки! — взвыл не на шутку перепуганный Раджит Сингх. — А если к гарнизону присоединится городская стража? Вы хоть представляете, какая будет резня?

Теперь хохотали все: и Николай, и штабс-капитан и урядник, и даже Юбер, сообразивший, наконец, что русские морочат сикху голову.

Мерзликин достал из рукава платок и принялся вытирать глаза.

— Простите нашу шутку, господин Сингх! Неужели вы, и правда, подумали, что мы хотим развязать здесь войну?

— А что, идея хороша… — кровожадно ухмыльнулся Николай. — Держу пари, Ташлыков справится. Он на Кавказе и не такие штуки проделывал.

Сикх недоумённо переводил взгляд с одного собеседника, на другого, медленно наливаясь кровью.

Юбер понял, что пора вмешаться.

— Умоляю, почтенный Раджит Сингх, не надо сердиться на наших русских друзей! Право же, никто не хотел вас обидеть: все устали, издёргались, вот и снимают напряжение, как умеют…

Николай крякнул и потащил из нагрудного кармана плоскую оловянную фляжку.

— Напряжение следует снимать по-другому. Ташлыков, голубчик, тащи-ка сюда манерку — у меня в палатке есть початая. Ещё бараний бок тащи, и лепёшки, пока казачки всё подчистую не подъели! А вы, уважаемый, глотните пока. Надеюсь, вера не запрещает?

Сказано было по-русски, но сикх понял. Он взял фляжку, сделал большой глоток и к удивлению Юбера, даже не закашлялся.

— Наша святая книга «Гуру Грантх Сахиб» не одобряет поедания мяса и употребления дурманящих напитков. Но строгого запрета нет, и к тому же, — сикх строго посмотрел на урядника, — надеюсь, ваши доблестные воины лишили животное жизни, не позволив ему испытать мучений?

Николай едва не поперхнулся, справляясь с новым приступом смеха, и перевёл вопрос. Услыхав, чего от него хотят, урядник в изумлении вытаращил на начальство глаза — не шутят ли?

— Да ты отвечай, Ташлыков! — подбодрил казака Мезенцев. — Их сиятельство желают знать, как вы, армеуты, барана кололи?

— Зачем колоть-то, вашбродие, нешто он боров? Смахнули голову шашкой, и вся недолга! Курбатов, вишь, побился об заклад на рупь, что с одного удара снесёт — и выиграл, анафема!

На бородатой физиономии казака было написано искреннее недоумение: с чего это вдруг штабс-капитан удумал титуловать нехристя на княжеский манер?

Штабс-капитан махнул рукой.

— Ладно, ступай, Ташлыков и, в самом деле, вели принести водки и закусить чего-нибудь. И поставь у юрты караульных, чтобы не шастали, кому не надо. Смех смехом, а нам ещё многое надо обсудить, и хорошо бы без лишних ушей…

ГЛАВА XIII


На внутреннем рейде было тесно. Нет — очень тесно. Клочки неба запутались в переплетении мачт и снастей, вместо воды — сплошь доски палуб и борта, смолёные, облупившиеся, свежевыкрашенные. Между ними в невообразимой толчее, какой позавидовал бы любой восточный базар, снуют десятки, сотни лодок, лодочек, лодчонок. Моряки возвращаются на свои суда, горланят, предлагая свой товар торговцы, чьи скорлупки, кажется, вот-вот пойдут на дно под грузом экзотических фруктов, рулонов ярких тканей и чеканной медной посуды. Угольные баржи, неторопливо ползут вслед за деловитыми колёсными буксирами.

И корабли — каких тут только нет! Арабские посудины, словно вышедшие из сказок «Тысячи и одной ночи», соседствуют с океанскими пароходами британских судоходных компаний и неказистыми шхунами ловцов жемчуга. Землечерпалка-грязнуха приткнулась к пирсу рядом с нарядным пакетботом германского Ллойда. И, словно призовой жеребец среди неказистых крестьянских лошадок и мулов — чайный клипер, завернувший сюда по пути в Китай, поправить потрёпанный экваториальными штормами такелаж.

У брекватера чадит трубами казематный броненосец — Британия по-прежнему правит морями! — и на его фоне теряется силуэт французского колониального крейсера с несуразно длинным тараном и мачтами, наклонёнными к корме. А дальше, до самого горизонта жидкая ртуть, едва подёрнутая рябью. Штиль, и лишь мазки белой гуаши на голубом намекают на скорую перемену погоды.

— Будет шторм! — уверенно заявил Юбер. — Видите, перистые облака? Верная примета, пары часов не пройдёт, как погода испортится!

Николай скептически покачал головой.

— Вряд ли. Пассажирский помощник уверяет, что в это время года сильные шторма — редкость. Ну а если и подует немного — не страшно. «Город Любек» — отличное, крепкое судно и справится с любой непогодой. Надеюсь, вы не страдаете морской болезнью, за борт травить не будете?

— Мсье, вы говорите с воздухоплавателем! — возмутился канадец. — Морская качка — сущая ерунда в сравнении с тем, что творят с аэростатом воздушные потоки! Ещё посмотрим, кто будет… как это…?

— «Травить». Напомню, я тоже имею некоторое отношение к аэронавтике.

— Я не вас имел в виду. — смутился Юбер. — Конечно, вы… я не хотел вас задеть, поверьте!

Николай снисходительно похлопал его по плечу.

— Ладно уж, какие обиды между старыми вояками! Главное — мы покидаем владения её величества королевы Виктории. А то, я признаться, каждую минуту ожидал ареста, да и наш сикхский друг что-то слишком нервно стал озираться по сторонам…

Он перегнулся через леера и сплюнул за борт, едва не угодив на чалму торговца овощами, приткнувшего свою скорлупку к трапу. Тот ничего не заметил, поскольку самозабвенно торговался с буфетчиком.

— Да, Раджит Сингх… — вздохнул Юбер. — Бесценный оказался человек, без него мы и шагу бы не ступили! Весь план Саразена держался на том, что сикх будет следовать семейной клятве. Только подумать — семейные клятвы, таинственные реликвии в монастыре, который охраняют чудовища, а другие чудовища пытаются ограбить… Знаете, мне порой кажется, что я попал в приключенческий роман, вроде тех, какими потчует читателей мсье Жюль Верн!

Русский невесело усмехнулся.

— Вам это только кажется? Да вы счастливчик, мсье Юбер! Я уже третий год живу в таком романе. Сейчас мы с вами дочитываем очередную главу и вот-вот возьмёмся за следующую. И бог весть, что там будет в финале…

— Ничего, обойдётся! — легкомысленно отмахнулся Юбер. — С тех пор, как мы расстались с вашими русскими друзьями, дела идут относительно спокойно. Во всяком случае, нас никто не тревожил, если, конечно, не считать москитов и прочих кровососов.

— Да, погоня, если она и была, то пошла по следам экспедиции. Коли догонят — пусть винят себя, казаки шутить не станут.

— Кстати, о Раджите Сингхе: я заметил, что напоследок он подолгу беседовал с вашим капитаном… МерзликиМн, да? Вам не кажется, мсье, что сикх решил поиграть в большую политику?

Николай пристально посмотрел на собеседника.

— А хоть бы и так? У него длинный счёт к британцам — и за убитого отца и за унижение своих соплеменников, которых те превратили в наёмников и заставляют воевать с такими же как они, угнетёнными и обездоленными. Немудрено, что Раджит Сингх, как истинный патриот, рад любым союзникам, лишь бы тем было что делить с англичанами.

— Значит, мсье Мерзликин и его казаки ещё вернутся в Лех?

— Он, или кто-нибудь другой, в Лех, или на север Афганистана — какая разница? Большая Игра продолжается, а что до господина Сингха — думаю, он ещё удивит англичан. И тогда…

Его слова заглушил длинный гудок. Низкий вибрирующий звук прокатился по воде, отразился от бортов, задребезжал стёклами с домах припортовых кварталов. Торговцы в лодчонках, облепивших «город Любек» засуетились, а дамы, стоящие на корме, принялись энергично махать платочками провожающим на пирсе.

— Первый гудок. — сказал Николай. — Ну что, мсье, отправляемся?

Юбер не ответил. Не то, чтобы русский отказывался делиться своими планами — нет, он обстоятельно изложил спутнику маршрут предстоящего путешествия: из порта Карачи на Цейлон, а оттуда на остров Ява, в Батавию[41], где их уже ждёт русское военное судно.

А дальше начиналась сплошная неизвестность. Ясно, что им предстоит искать похитителей «слёз асуров» — но почему поиски надо начинать на Яве? Спрашивать бесполезно: спутник ограничивается туманными намёками и неизменным «в своё время всё узнаете, мсье…»

— Вашбродь, по ловый спрашивал: вечерять будете в зале, али как?

За время путешествия через Индию Курбатов выучился сносно болтать по-английски и Николай со спокойным сердцем спихнул на него общение с пароходной прислугой.

— Половые, голубчик, в трактире. А на пароходе — как называется? Вспоминай, я же объяснял!

Казак поскрёб пятернёй затылок.

— Сту… кажись, стурат!

— Стюард, Курбатов, стюард. И не «зал» здесь, а «табльдот», тоже запомни. И вели подать ужин на двоих в мою в каюту, а то нам с мсье Бондилем надо кое-что обсудить.

На щербатой физиономии расплылась улыбка.

— Так точно вашбродь, тотчас передам — не в этот… таблёт, а в каюту!

— Табльдот, а не таблёт! Ладно, ступай мы следом.

Когда Николай попросил Мерзликина отпустить Курбатова, он вовсе не имел в виду делать из него денщика. Но казак сам предложил взять на себя это бремя: «небось, у вас, вашбродие, дел хватает, кроме как бегать по хозяйству. А я ничего, привычный, справлюсь». И справился, став денщиком и вестовым при обоих путешественниках. Правда, Юбер долго не решался отдавать ему распоряжения, но потом привык и уже не вздрагивал, видя в руке казака столовый нож.

— Интересно, как там мсье Цэрэн? — как бы невзначай спросил канадец. — С тех пор, как мы поднялись на борт, я его ни разу не видел.

— А что ему сделается? Сидит, надо полагать, в каюте, медитирует.

Юбер много раз пытался втянуть монаха в разговор, но натыкался на стену — вежливый поклон, чуть заметная улыбка и набившее оскомину «все будет так, как предначертано». Что до Николая, то он давно смирился с тем, что их попутчик склонен к откровенности не более бронзовой статуэтки сидящего Будды. Канадец, однако, не сдавался, рассчитывая на дорожные впечатления, которые, как известно, сближают путешествующих в одной компании.

В остальном монах-переводчик оказался на редкость удобным попутчиком. За всё время путешествия никто не слышал от него ни единой жалобы или просьбы. Питался он зёрнами ячменя, которые вёз с собой от самого Ладхака — молол в маленькой медной ступке и ел, смешав с водой и маслом. От другой пищи отказывался, делая порой исключение для сырых овощей и зелени.

В время двухнедельного плавания по Инду от города Мултан до морского порта Карачи Цэрэн делил каюту с Курбатовым. Николай как-то расспросил казака о его соседе и тот ответил, что монах почти всё время просидел, скрестив ноги, на койке, крутил молитвенный барабан да время от времени что-то бубнил себе под нос. Раз в сутки, на закате, он выходил на палубу и стоял, повернувшись лицом к заходящему за горизонт солнечному диску. А когда гас последний луч — склонялся в глубоком поклоне, нараспев произносил фразу на непонятном языке и шёл обратно в каюту.

На «Городе Любеке» казаку и монаху снова предстояло занять одну каюту, и Николай не сомневался: Цэрэн будет выполнять свой закатный ритуал даже посреди океана.

Заревел гудок — уже второй. Матросы из палубной команды засуетились возле сходней. Буфетчик втащил наверх огромную корзину, доверху гружёную стручками жгучего перца, бангалорскими баклажанами «чайот» и пучками шпината. Торговец упёрся веслом в борт, оттолкнул свою лодчонку от трапа, и трое дюжих молодцов в матросских шапках с помпонами принялись с уханьем выбирать швартовый канат.

— Пойдёмте, мсье Юбер. В пароходной конторе сказали, что «Город Любек» славится своей кухней, не стоит ждать, пока наш ужин остынет.

Юбер всем видом изобразил крайнее возмущение.

— Славится? Это прусское корыто? Не верю, мсье, разве что, шеф у них француз! Воистину, гаже немецкой кухни — только британская, а если они ещё и взяли индийскую манеру горстями сыпать в любое блюдо пряности… честное слово, меня скоро будет тошнить от запаха перца и муската!

У трапа, ведущего в салон первого класса, Николай остановился и щёлкнул пальцами.

— Помните, у нас как-то был разговор о нашем общем друге Груссе?

Юбер вздохнул.

— Как же! Бедняга, жив ли он сейчас? Говорят, из Новой Каледонии возвращается только один каторжник из трёх, да и тот оставляет здоровье в этой гнусной дыре…

— Не торопитесь хоронить старину Паске, мсье Бондиль! Пока не могу рассказать вам всего, но поверьте: нас в самом скором времени ожидает сюрприз!

Юбер в изумлении посмотрел на приятеля — в глазах у того плясали весёлые чёртики.

— Простите, но что вы…

Он не успел договорить — раздался третий, самый долгий гудок. Настил мостика под ногами Юбера дрогнул. В огромных, выше палубы, кожухах, провернулись и зашлёпали по воде гребные колёса. Красавец-пароход, с позолоченными готическими буквами «Stadt Lьbeck» на корме, издал три коротких гудка, распугивая портовую мелюзгу, и неторопливо двинулся к выходу из гавани.


ЧАСТЬ ТРЕТЬЯОстров страданий


ГЛАВА I


Беглец с омерзением содрогнулся — на щеках с каждым движением лопались липкие пузырьки. Вокруг полно жаб, облюбовавших этот уголок болота для своих брачных игрищ — кажется, что они собрались сюда со всего острова. А то и с соседних, преодолев каким-то образом проливы… Остаётся, надувая щёки, дуть на проклятую тварь, в тщетных попытках прогнать её в воду. Лицо вровень с водяной травой, ноги нашаривают опору среди склизких подводных коряг — того гляди, споткнёшься и с головой ухнешь в вонючую болотную жижу…

Очередная тварь разразилась пронзительной трелью прямо в ухо. Голоса здешних жаб куда громче, чем во Франции, и порой они не дают засыпать обитателям хижин на краю болота. Одно хорошо: за трескучими руладами не слышен плеск воды, тем более, что сторожа не слишком-то бдительны — насосались с вечера дрянного рома, который гонят здесь, на островах из сахарного тростника.

Как так получается: тростник тот же, что на Кубе и Ямайке, а выходит из него такая пакость! Эту культуру завезли сюда из вест-индских владений Франции по распоряжению Бонапарта. Жаль, император не распорядился заодно истребить и жаб в здешних болотах, или вовсе осушить эти рассадники малярии и жёлтой лихорадки, сгубивших за первый же год ссылки не менее трёх десятков коммунистов! Впрочем, будь климат здоровее, сюда бы не ссылали государственных преступников…

Вот и приходится выволакивать ноги из илистых ям, собирая волосами тину с поверхности воды и ощущать, как на щеках лопаются пузырьки-икринки. Жабы повсюду — расселись парочками на каждом из широких, плоских листьях некюфар, ковром покрывающих болото, и распевают во всё горло, заглушая нервные вскрики и шипение Рошфора.

С трудом выбравшись из подводной ямы, беглец неожиданно увяз в массе сцепившихся клейких жаб, собравшихся метать икру — густое, липкое тесто, в котором что-то двигалось, сдвигалось и раздвигалось. Рошфор, с мрачным удовлетворением, подумал он, наверняка не удержался бы от панического вопля. Теперь выдохнуть, взять себя в руки, разорвать руками клубок слипшихся тварей — и вперёд. Только бы Рошфор не заорал, когда склизкая кожа земноводного мазнёт по губам. А кричать нельзя: узкая полоска суши, естественная дамба, прорезающая болото, нечто всего в десятке шагов, а на ней хижина караулки. Там уже третий день пьянствует скотина Барбеллес, их личный Цербер на страже здешнего ада…

И отклониться от полоски суши невозможно. Шаг в сторону — и под ногами разверзнутся ямы, полные вязкого ила. Захлебнуться в солоноватой слизи, глотая вместо воздуха в последнем, безнадёжном усилии глотке, жабью икру пополам с ряской? Бр-р-р… лучше уж пуля в голову!

Скрипнула дверь караулки и в прямоугольнике жёлтого тускловатого света возникла кособокая тень. Барбеллес поднял лампу в попытке осветить поверхность болота. До беглецов донеслась вонь горелого китового жира — скаредный надсмотрщик покупал его у китобоев по дешёвке вместо очищенного масла, и в результате направление на горящую лампу можно определить даже с зажмуренными глазами.

Позади раздалось сдавленное шипение и всплеск — Рошфор не выдержал испытания нервов и отшатнулся, взбудоражив гладь воды. Фигура с фонарём замерла. Рядом, перекрыв дверной проём, возник ещё один силуэт.

— Это не жаба поет. — раздался хриплый голос. — Будто кто-то ненароком схватился за горячую головню, обжёгся и швырнул её в воду!

— Какая ещё головня? — возразил другой голос, надтреснутый и дребезжащий. — В такой темноте любой уголёк был бы виден с другого конца болота. Жаба там прыгает, вот тебе и послышалось!

— Они до утра будут сидеть на листьях, как приклеенные, и орать! — возразил Цербер. — Сейчас их хоть руками бери, даже вырываться не будут!

— Раз померещилось — надо, стало быть, пойти и поглядеть! — согласился второй. Но в воду не полез, продолжил вглядываться в темноту. Бесполезно — посреди кустов, пучков чёрной травы и кучек жаб даже филин не смог бы различить человеческие головы в тёмных шерстяных шапках, какие носили ссыльные.

— Чёрт его знает… — пробасил надсмотрщик — Видишь, что-то блеснуло?

— Эти мизерабли нас увидят, у дьявола Барбеллеса кошачьи глаза! — прошипел Рошфор.

Он прижимался к его спине спутника так, что усы щекотали ухо. О страхе перед жабами Рошфор, похоже, забыл.

— Заткнись! — прошипел беглец. — Ничего он не видит!

Он понял, что привлекло внимание надсмотрщика. Жестянка! Плоская коробочка от мятных таблеток, в которую перед побегом они запечатали два десятка спичек и старательно замазали стыки жиром. Не желая подвергать испытанию надёжность упаковки, он нитками закрепил её на макушке своей шапочки — и вот лунный блик на светлой жести грозил их выдать. О звуке, который привлек его внимание, Барбеллес уже забыл, а вот металлический в болоте — это уже повод заинтересоваться…

— Дьявол меня раздери, — выругался надсмотрщик, — я точно что-то там вижу! Вот что: неси-ка карабин, пошлём на разведку пулю. Что бы там ни было, до него не больше полусотни шагов…

Рошфор издал невнятный звук — нечто среднее между сипением и бульканьем.

— Надо нырнуть, Паске! Я как-то видел, как он на спор потушил пулей свечу со ста шагов — срезал фитиль, а воск даже не задел!

К счастью, шаги помощника надзирателя заглушили его слова. В руках Барбеллеса блеснул ствол.

— Только не шевелись, ради бо… — и тут надзиратель выстрелил. Беглеца будто ударили палкой по макушке, и он с головой ушёл под воду. Мгновение отделяло их от катастрофы. Инстинкт подстреленной дичи требовал вынырнуть, оглашая окрестности воплем животного ужаса. Невероятным усилием мужчина взял себя в руки, досчитал до двадцати пяти — лёгкие, лишённые воздуха жгло огнём — и медленно высунулся из воды. Глаза залепила ряска и жабья икра, и он видел лишь размытые силуэты надсмотрщиков, тускло-жёлтую лампу в поднятой руке и блик на стволе. Несколько бесконечных минут они не шевелились. Потом раздалось «клик-клак», и он понял, что это звук зарядной скобы «Винчестера». Барбеллес гордился своим карабином — он выиграл его в карты у шкипера австралийской копровой шхуны, а раньше, как и прочие охранники, обходился старенькой «Шасспо». Чёрт бы побрал того австралийца…

— Ну, вот, только патрон зря сжёг! — проворчал стрелок. — Дурню же ясно, что блестел мокрый лист, а ты поднял панику!

— А я что? — принялся оправдываться обладатель дребезжащего голоса. — Я ж и говорил: «откуда взяться головне посреди болота?»

— Какая ещё головня, болван? Совсем глаза залил, небось, всю бутылку выхлебал, пока я тут несу караул?

Напарник Барбеллеса громко икнул, но спорить не стал — похоже, его сразила убойность аргумента.

— То-то же! — поставил точку в дискуссии старший надсмотрщик. — Ладно, пошли. Завтра сплаваю на лодке, гляну, что там такое. Но смотри, если не оставил мне хотя бы три глотка — сам побежишь за новой бутылкой, и не посмотрю, что темно! И дьявол меня раздери, если я позволю тебе таскать с собой казённую лампу!

Дверь снова скрипнула, и тусклый прямоугольник исчез, светились лишь щели по краям. Беглец выдохнул и принялся ощупывать макушку. Пусто.

— Это жестянка со спичками! Выходит, мизерабли не они, а я сам… Ладно, нет худа без добра — теперь у нас есть верные полчаса, пока Барбеллес будет инспектировать остатки рома…

Полчаса спустя беглецы, заляпанные с ног до головы илом, тиной и жабьей икрой добрались до сухой земли и вступили под густые своды мангифер.



* * *


Наверняка читатель уже догадался, о ком идёт речь. Паскаль Груссе, парижский журналист, отчаянный защитник Коммуны, сторонник профессора Саразена и водитель боевого шагохода-маршьёра. Но как наш старый знакомец Паске оказался так далеко от belle France — на краю света, в гнилом болоте, в незавидной роли беглеца?

Николай Ильинский был прав — да и как он мог ошибиться, зная будущее на сорок лет вперёд? Паскаль Груссе, подобно многим коммунистам, был схвачен версальцами. Ему повезло: вместо роковой стены кладбища Пер-Лашез его ждала тюремная камера и суд, скорый и неправый. Приговор — пожизненная каторга. Рабочие паровозных мастерских выходили навстречу составу и махали картузами вагонам с зарешёченными окнами — «Vive la Commune!», грузчики в Бресте приветствовали вереницу людей в цепях, поднимавшихся на борт фрегата «Вирджини»…

Это была изощрённая месть напуганных победителей — сделать переезд на другой конец света как можно мучительнее и продолжительнее. Потому и выбрали для перевозки осуждённых не пароход, а старую парусную лоханку, где люди страдали бы от тесноты, сырости, отсутствия свежего воздуха. Анри Рошфор, старый приятель Груссе, его секундант по знаменитой дуэли с принцем Пьером Наполеоном Бонапартом и товарищ по каторге, так описывал их мытарства:


«Наше размещение на борту поистине являет собой шедевр тюремной выдумки. Думается, этот опыт остался со времен работорговли. С каждой стороны закрытой палубы расположено по два ряда металлических клеток. Им суждено стать нашим домом на столько месяцев! Кормят нас как в последние дни осады Парижа — по 250 г. хлеба, 100 г. консервов и 50 г. сыра. Между клетками стоят резервуары, окрещенные нами „бурдюками“. На каждом по шесть краников, напоминающих детские рожки, из которых мы сосем воду, к вящему удовольствию команды. Посему мы пьем в основном ночью, тем более что несносная жара тропиков не позволяет уснуть. Я люблю морские путешествия: со стороны наша „Виржини“ выглядит, наверное, белым парусником, скитальцем Эдгара По. Но на самом деле, судно в плачевном состоянии, водоотливные помпы работают, не переставая, и капитан Лонэ порой выпускает нашего брата, каторжника — сменить матросов, измученных Сизифовым трудом. И всё равно, стоит задуть крепкому ветру, как нас охватывает ужас: места в шлюпках хватит только для команды, а мы, сто восемьдесят семь ссыльнокаторжных, обречены пойти на дно в своих железных рабских клетках!»


Но всё когда-нибудь заканчивается. «Виржини», наконец, прибыла в гавань Нумеа, главный порт французской Новой Каледонии — клочок суши в шестистах милях от Австралии с 1814-го года отданный под каторгу. Нездоровый климат (изрядную часть острова покрывают болота), неустроенный быт, тоска по родине и стычки с дикарями должен был довершить дело, начатое расстрельными командами версальцев. Тропическая лихорадка, убийственный климат, полчища москитов в первые же месяцы свели в могилу десятки коммунистов — не считая тех, кто умер в пути, не выдержав длительного заключения в тесноте и смраде корабельного трюма.

Незачем описывать первый год заточения. Каторга — она и есть каторга, что в Тулоне, что в Сибири, что в Новой Каледонии. Тяжёлая работа, суровые порядки, плеть по любому поводу — вот что ожидало осужденных. Четвёртый разряд, самые опасные, к которым отнесли и политических преступников: каторга на скалистом, безводном и безлюдном острове, без всякой надежды на бегство, Тулон на коралловом рифе в открытом море. Чтобы перейти в третий разряд, требовалось некоторое время демонстрировать примерное поведение и усердие в работе. Третий разряд — каторга на обитаемом острове, где условия мягче и здоровее, а люди находятся в среде себе подобных. Второй образуется из ссыльных, которым дозволено работать свободно, хотя и под надзором. И, наконец, первый разряд — считай, те же колонисты. Впрочем, ни один из ссыльных коммунистов так его и не удостоился…

Первые три месяца были невыносимы. Те, кто выбирал наказание для повстанцев, желал не просто страданий тела — нет, палачи стремились повлиять на разум свободолюбивых людей, погрузив его в атмосферу смрада и порока. С политическими узниками обращались как с уголовниками, обременяли той же тяжёлой работой, били теми же палками и хлыстами. Коммунисты были окружены особой ненавистью тюремщиков, которые с удовольствием натравливали на них уголовных. Не меньше страданий доставляли тоска и воспоминания об утерянном доме. Сильная натура Груссе наверняка сломалась бы под такой тяжестью, не найди он поддержки в Рошфоре. Неунывающий весельчак и язвительный, остроумный спорщик поддерживал в товарище волю к жизни, вышучивая их тяжёлое положение и смягчая яд воспоминаний.

— Видишь ли, дружище, — любил повторять он, — печали хорошо предаваться счастливым, это их развлекает. А нам не с руки тосковать о своём бедственном положении, и без того дел по горло!

Другим утешением стала работа, а вернее, осознание того, что усердный труд позволит обрести хотя бы малую толику свободы. Примерное поведение, усердие, находчивость в затруднительных случаях были отмечены администрацией, и концу первого года ссыльных номера «377» и «378» перевели во второй разряд. Они получили участок для обработки недалеко от Порт-де-Франс, и были помещены под наблюдение надзирателя Барбеллеса.

Но и здесь, в относительно мягких условиях, выдерживали не все. Парижане, непривычные к тропическому климату, часто болели. Двое покончили с собой — не выдержал рассудок. Умер от тоски по семье другой товарищ Груссе, Жак Бердумр. Всякий раз, завидев парусник, он бежал к причалу, надеясь получить письмо. Но писем не было, они прибыли уже после его смерти, целая пачка разом — по небрежности их направили в другое место.

И всё же здесь они пользовались куда большей свободой. Каторжное начальство не давало себе труда обеспечивать каторжников продовольствием и крышей над головой — для этого им разрешалось заниматься огородничеством, ловить рыбу с берега и батрачить у окрестных фермеров. Надзор, впрочем, никто не снимал: всякий ссыльный обязан был носить с собой специальную книжечку, «livret du releguй», появляться было дозволено лишь в строго определённых местах. К каждой группе ссыльных приставили надсмотрщика с помощником, за малейшую провинность секли воловьими жилами.

Одной из привилегий, обретённых со «вторым разрядом», стала возможность получать деньги из дома и приобретать товары в местной кантине и у торговцев из Нумеа. У Рошфора оставались во Франции состоятельные родственники, и жизнь двоих друзей стала несколько терпимее.

Они даже составили небольшую библиотечку. Луиза Мишель, анархистка и феминистка, передала Груссе свою страсть к романам Жюля Верна, и тот, лишь выдавался случай, заказывал торговцам новые книги знаменитого беллетриста. И вот, однажды, распечатав пакет с очередным томиком, он обнаружил среди страниц написанную по-английски записку. В ней «джентльмену, именующему себя Жан-Франсуа Паскаль Груссе», предлагалось ночью указанного числа, в пик отлива, находиться на берегу, в пяти милях от своей хижины. Там будет ждать судно, на котором он сможет навсегда покинуть Новую Каледонию.

Других подробностей в записке не было. В постскриптуме неизвестный автор выражал надежду, что «мистер Груссе достаточно хорошо умеет плавать, поскольку подойти близко к берегу судно не сможет из-за риска быть обнаруженным.»

Получив записку, друзья преисполнились энтузиазма. Они и сами готовили побег — разработали план, сделали кое-какие запасы, и даже стали подумывать о подборе третьего компаньона. Но теперь приходилось импровизировать: до назначенного дня оставалось меньше недели, и самым трудным было добраться до указанного в записке места. Пройти вдоль берега было невозможно, там их наверняка заметили бы и подвергли наказанию — ссыльным второго разряда запрещалось находиться вне места размещения с наступлением темноты. Оставался единственный вариант — как стемнеет, пересечь половину острова и выйти к указанному месту со стороны суши.

Но кто он, этот неведомый доброжелатель? Груссе терялся в догадках. Большинство его друзей погибли в дни Коммуны, либо сами находились в тюрьме или ссылке.

Чтобы получить ответ на этот вопрос, надо было пересечь болото, не попавшись на глаза скотине Барбеллесу, пробраться через густые заросли мангифер, а напоследок, преодолеть полмили вплавь — и хорошо, если море будет спокойным.

Сущие пустяки, было бы о чём говорить…

ГЛАВА II


Из записок Николая Ильинского.

«За свои двадцать три года я не раз пытался вести дневник. Сначала в реальном училище — тогда, помнится, меня хватило недели на полторы. Следующая попытка была предпринята в студенческие годы, и попытка, надо сказать, небезуспешная: три месяца кряду я аккуратно записывал всё происходящее в клеёнчатую тетрадку. Надо ли говорить, что большая часть записей имела характер сугубо политический и отличалась неумеренной пафосностью?

Второй по счёту дневник пришлось предать огню — после той роковой маёвки (без которой, если вдуматься, не было бы и нынешних моих приключений) я всерьёз ожидал ареста, обыска — и поспешил избавиться от улик.

Третью тетрадь я начал на пароходе, идущем из Бреста в Копенгаген. После парижских приключений мне захотелось привести в порядок мысли, а лучшего средства, чем дневник, для этого не придумано. Занятие это я продолжил на борту датского пакетбота „Кёнингин Маргерете“, доставившего меня в Санкт-Петербург. Но и этот документ, постигла участь его предшественника: как только судно миновало траверз Толбухина маяка, я сжёг его в рукомойнике каюты, после чего долго объяснялся с прибежавшим на запах дыма пароходным служителем. Но не оставить же в сохранности записи, изобличающие меня, как пришельца из грядущего!

Четвёртую попытку я предпринял полугодом позже. Меня не хватило и на неделю — надзирали за мной не в четыре, а во все четырнадцать глаз, и ни о какой приватности речи быть не могло. А что это за дневник, которому нельзя доверить заветные мысли?

И вот — пятая тетрадь. Условия для литературных упражнений идеальные: комфортабельное судно, погода замечательная, ветер ровный, качка почти не ощущается ни в каюте, ни наверху. Пассажиры, хотя и томятся от скуки, но понимают: лучше так, чем приключения, которые эффектно смотрятся только на страницах морских романов. А мне скучать некогда — свободное время я целиком отдаю дневнику, и уж здесь-то он не попадёт на глаза посторонним. Кроме меня, на судне один-единственный русский, да и тот Курбатов. Нет, казак, разумеется, обучен грамоте, но заподозрить его в том, что он втихаря роется в моих бумагах — это уже готовая паранойя.

Смею надеяться, пятой тетради суждена долгая жизнь. Благо, удобства морского путешествия предоставляют для этого условия. Боюсь, правда, что записки получатся отрывочными, но это не беда: как говорил не самый худший английский поэт: „Тщеславие, без сомнения, принесло гораздо больше пользы цивилизации, чем скромность“[42]. Буду рассматривать дневник как наброски будущих мемуаров…

…помню, как встретил меня Петербург. Сказать, что город стал неузнаваем, было бы преувеличением — но всё же, он очень сильно изменился. Не хватало знакомых с детства зданий, да что там — целых кварталов, застроенных по преимуществу, части, доходными домами. Троицкий мост — наплавной, плашкоутный, вместо знакомого мне чугунного, пятипролётного. Но самое сильное потрясение я испытал, когда на набережной Екатерининского канала увидел выезд Государя в сопровождении казаков-конвойцев. Публика вокруг выкрикивала приветствия, в воздух летели шапки, а я стоял и тупо пялился на то место, где память дорисовывала пряничную громаду Спаса-на-Крови. И провожал взглядом изящное ландо, следующее тем же маршрутом, которым оно поедет в роковой день первого марта, через каких-нибудь десять лет[43]…

…в неприметном особняке, располагавшемся по данному Кривошеиным адресу, меня приняли с распростёртыми объятиями. Вскоре я катил через весь город в закрытом экипаже в сопровождении флотского офицера. Все мои вопросы — куда? Зачем? — разбивались о его вежливо-непроницаемую улыбку.

Экипаж остановился на плацу, со всех сторон окружённом казённого вида зданиями. Меня поселили во флигеле, из окон которого открывался вид на облезлый кирпичный брандмауэр. В промежутке между ним и стеной флигеля расхаживал матрос с винтовкой. Не буду пересказывать бесконечные расспросы — к иным вполне подошло бы слово „допрос“. К ним я подготовился заранее: ещё на пароходе сочинил легенду, согласно которой отец мой родился в Ново-Архангельске, за двадцать лет до продажи Аляски Североамериканским Штатам, потом перебрался в британские колонии, где я и появился на свет. Вряд ли мои визави сумеют навести справки в таком медвежьем углу, как Русская Америка…

…как я попал в Европу? Собирался завершить образование — университетам Северной Америки, знаете ли, далеко до Сорбонны и Гейдельберга. Да, собирался и в Россию, а как же! В Париже хотел задержаться, но не повезло, угодил в самый разгар смуты. Да, с Кривошеиным познакомился там — и согласился выполнить его просьбу. Документы? Из Франции выбирался по его бумагам, хотя был и свой паспорт — британский колониальный. Нет, не сохранил, пришлось сжечь из соображений безопасности.

Что? Записки Саразена? Видел ли я шагающие машины и апертьёр? Ещё бы, собственными глазами! Кстати, „механическое яйцо“ — ключ к нему… только ради Бога, осторожнее, механизм крайне деликатный! Да, если раздобыть необходимые материалы, апертьёр можно изготовить. Откуда знаю? От Саразена, разумеется, да и Александр Дементьевич подтвердил… нет, в чертежах не разбирался, для меня слишком сложно. Да, разумеется, я в вашем распоряжении и горю желанием быть полезным России!

…к моему удивлению, этот бред приняли за чистую монету. Беседовавший со мной капитан смотрел так, будто просвечивал икс-лучами, но сделали вид, что верит каждому моему слову. А что ему, если подумать, оставалось?

Я так и не выяснил, что за ведомство взяло меня под своё крыло. Кривошеин, как офицер военной разведки, проходил по линии Генерального штаба. Изучением чертежей и „механического яйца“ занимались флотские инженеры, а экспедицию готовило Военно-топографическое депо — именно оно занимается исследованиями Памира и Туркестана под прикрытием Императорского Географического обществ. Так что выбор версий богатый.

Удивляла быстрота и лёгкость, с которыми решались все вопросы — от выделения средств на экспедицию, до выдачи из цейхгаузов петербургского гарнизона бумаги и грифельных карандашей. Мой приятель по Императорскому Техническому училищу любил повторять: на Руси всё любое начинание стоит на трёх китах: „авось“, „небось“ и „накося выкуси“. А тут — ни задержек, ни проволочек, любой чиновник или интендант, к которому мы обращались, из башмаков выпрыгивал в желании услужить!

По всему выходило, что „дело профессора Саразена“ имеет поддержку на самых верхах. Возможно, некое тайное, но могущественное общество, состоящее из высокопоставленных чиновников и военных, вроде пресловутой „Священной дружины“? Впрочем, её создадут только в начале восьмидесятых годов исключительно для борьбы с террористами-народовольцами, и вопросов науки никаким боком касаться не будет…»



* * *


Николай постучал и, не дожидаясь ответа, толкнул дверь каюты. Юбер сидел под распахнутым иллюминатором; на столе, застеленном газетой, аккуратно были разложены пружинки, винтики, штифты и прочие детальки «Моего друга». Кроме них тут лежали: жестяная маслёнка, две отвёртки, маленькая и побольше, мелкий напильник на деревянной ручке и несколько тряпиц. Владелец каюты неодобрительно покосился на незваного гостя, выбрал чистую тряпицу и принялся оттирать пальцы от ружейной смазки.

— Давно хотел спросить, мсье Ильинский, зачем вы вообще стучитесь? Насколько я помню, вы ни разу не дождались приглашения войти.

Похоже, канадец с утра пребывал в скверном настроении, вызванном приступами морской болезни.

— Дурная привычка, дружище. Надо бы от неё избавиться, но вежливость требует дать хоть пару секунд, чтобы вы могли убрать следы ваших мучений. Не надоело ещё? Ясно ведь, что ничего не получится…

Заявление был провокационным. Юбер был неравнодушен к стреляющему железу, и когда при попытке опробовать приобретение выяснилось, что у карманного револьверчика сломалось шептало, заявил, что сам его починит. Для этого он свёл знакомство с помощником судового механика, раздобыл подходящий кусок металла и даже добился допуска в слесарную мастерскую. Сейчас пришло время финальной сборки.

— Признайте, мсье, вы завидуете! — огрызнулся уязвлённый канадец. — С тех пор, как Сэмюэль Кольт получил патент на свой «Патерсон», в Старом Свете не создали ни одного достойного упоминания образца короткоствольного оружия!

Николаю остро захотелось принести из каюты «люгер» и продемонстрировать его собеседнику. Но делать этого не стоило — канадец, знаток оружия и недурной инженер, сразу понял бы, что перед ним образчик иной, более развитой промышленной культуры. Не укрылись бы от его внимания незнакомые патроны и цифры «1910», выбитые на затворной раме.

Юбер, ловко орудуя ружейной отвёрткой, собрал спусковой механизм, вставил на место барабан и ввинтил ось.

— Прошу, мсье скептик! Можно хоть сейчас опробовать!

Николай взял револьвер. Овальная латунная рамка со сквозным отверстием, заменявшая рукоять, удобно легла в ладонь. Щелчок, барабан провернулся, оружие готово к выстрелу! Он убрал палец со спуска — «Мой друг», подобно многим карманным моделям «велодогов» и «пепербоксов», не имел защитной скобы.

— Если зажать барабан в кулаке, — пояснил Юбер, — можно использовать его как кастет. Цэрэн говорил, что нападавший, когда закончились патроны, добивал стражей пещеры рукоятью.

Николай провернул револьвер на пальце и сжал в ладони барабан. Довольно увесисто, и угол скобы-рукояти выступает из кулака. Таким можно и череп проломить…

— А откуда патроны? У вас ведь, кажется, «Смит-Вессон» сорок первого калибра?

— Так и есть, мсье Николя! Но я ещё со времен Гражданской войны привык носить карманный пистолет — в Америке такие называют «оружием последнего шанса». Убойная штука, если стрелять в упор, старина Эйб может подтвердить…

«Старину Эйба», как Юбер назвал президента САСШ Авраама Линкольна, застрелили из карманного коротыша — капсюльного дульнозарядного пистолетика системы «Деринджер-Филадельфия».

Канадец закатал рукав блузы и продемонстрировал собеседнику широкий кожаный браслет. Под ремешок браслета был засунут маленький пистолетик.

— То-то я гадал, откуда у вас пристрастие к широким рукавам! Это что, «Дабл Деринжер»?

Николай имел в виду двуствольный карманный пистолет, излюбленное оружие американских барменов, карточных игроков и девиц лёгкого поведения.

— Не угадали, мсье! Это «Ремингтон Райдер». Ствол один, зато в трубке под стволом пять патронов. И система похитрее — вот, смотрите…

В прорези казённика торчали не один, с два курка разного размера.

— Большой — взвод. Оттягиваем назад, взводя при этом ударник, механизм выбрасывает из патронника гильзу…

На ладонь упал короткий патрон, копия тех, которые француз вставлял в барабан «Моего друга».

— …одновременно новый патрон подаётся на линию ствола. Теперь вперёд, до щелчка — патрон в патроннике, можно стрелять!

— Занятная система… — пробормотал Николай. — Кажется, похожая в смит-вессоновском «Вулканике»?

— Верно, только тот здоровенный, а «Райдер» лишь самую малость крупнее «Дерринжера»! Если хотите — берите его себе, вместе с браслетом. Мне он теперь ни к чему, буду носить «Моего друга». Очень мне понравился подарочек Цэрэна. Кстати, он всё ещё кормит вас всякими мифическими страшилками?

Николай кивнул, закатал левый рукав, нацепил браслет на запястье и принялся затягивать ремешки.

— Напрасно вы столь пренебрежительно отзываетесь о мифах. Многие основаны на том, что происходило на самом деле. Думаю, «слёзы асуров» — материал, из которого эта древняя раса изготовила устройство, с помощью которого и спаслась от гнева победителей…

— … а Саразен сумел это устройство воспроизвести. Значит, «асуры» бежали в тот мир, где он основал Солейвиль. А вы не задумывались — вдруг они обитают там до сих пор?

Николай попробовал быстро извлечь пистолетик из рукава, но «Райдер» за что-то зацепился. Ничего, немного практики, и он научится, времени на борту парохода предостаточно. Юбер прав: полезная штучка, стоит держать её при себе…

— Что ж, в ваших словах есть смысл. Да и Цэрэн напросился с нами неспроста. Сдаётся мне, монахи Лаханг-Лхунбо не зря столько веков оберегали ларец. Они-то понимали, что «слёзы асуров» лучше не выпускать в наш мир.

ГЛАВА III


— Я вам это припомню, негодяи! — шкипер сплюнул жёлтой табачной слюной. — Не будь я Питер Баустейл, если не сдам вас в ближайшем порту полиции. Ине сомневайтесь, за бунт вас ждёт виселица, и тебя, Каммингс, и тебя, дэкки Бэнди[44] — он мотнул головой в сторону рыжеволосого ирландца по имени Парди Эванс, — вздёрнут первыми! «Высоко и коротко», как заведено в старой доброй Англии!

— Слыхали, парни? — Каммингс ткнул стволом револьвера под челюсть пленнику. — Мало того, что решил присвоить нашу законную долю, так он ещё и окропить нас утренней росой! А ты, небось, рад, Парди-бой? — добавил он с мерзкой ухмылкой, обернувшись к подельнику. — Избавишься от своего законного одеяла — то-то, походит она в пеньковых вдовицах!

— Каков мерзавец! — шепнул Рошфор товарищу. — И, похоже, знаком с нравами британских исправительных заведений…

Арго французских каторжников мало напоминает английских тюремный жаргон, однако Груссе всё понял. «Утренней росой» за Проливом называли виселицу, жену именовали «законным одеялом», а «пеньковыми» — вдов преступников, повешенных по приговору суда. Боцман, бежавший с каторги на Андаманских островах, хорошо владел воровским языком. Но и кроме него в команде «Клеменции», двухмачтовой угольной шхуны, хватало тех, кому пришлось близко познакомиться с правосудием.

— Не очень-то кипятись, кептен! — Парди крепче притиснул шкипера к фальшборту. — Ещё неизвестно, кому придётся хуже! За организацию побега лягушатники тебя мигом упекут за компанию с нашими пассажирами!

Рошфор и Груссе переглянулись. Их пока не трогали — мятежники были заняты разбирательством со шкипером. Его обвиняли в утайке денег, полученных за побег французов — сотня полновесных фунтов и ещё столько же, когда дело выгорит.

Известно, что любой секрет рано или поздно выплывает на свет божий. В пабе, во время стоянке в Сиднее Каммингс, боцман «Клеменции» заметил, что шкипер увлечённо беседует в укромном уголке с каким-то типом. Каммингс пересел поближе и навострил уши. А вернувшись на «Клеменцию» — пересказал всё слово в слово приятелям, дезертиру Королевского флота ирландцу Парди и поджарому, темнокожему малайцу по имени Шаримф.

Заговорщики допустили одну оплошность — не догадались заглянуть за парусиновую занавеску, отгораживавшую угол кубрика, выделенный беглецам. В результате Груссе с Рошфором слышали всё, до последнего слова, благо, беседа велась на «пиджин», смеси английского, голландского и испанского языков с вкраплениями китайских слов. На этом языке разговаривают во всех портах от Сингапура до Веллингтона.

Первым побуждением было всё рассказать шкиперу. В его каюте хранились два спенсеровских карабина, а сам Баустейл таскал на поясе здоровенный флотский «кольт», так что смутьянов было чем вразумить. Но, поразмыслив, друзья решили выждать — и теперь пожинали плоды своей нерешительности.

Каммингс звериным чутьём преступника, почуял неладное и тянуть не стал. По его сигналу здоровяк ирландец прижал Баустейла к фальшборту, выхватил у него из-за пояса револьвер и швырнул оружие вожаку. Шариф, поигрывая кривым ножом, встал перед кучкой матросов. Никто из них не рискнул прийти на помощь шкиперу, лишь китобой из Нантакета, проплававший вместе со Баустейлом десяток лет, дёрнулся, было, вперёд — и замер, наткнувшись на хищный взгляд малайца. Второй, судовой плотник, вечно сонный норвежец, которого все звали «Уве Тяни-канат», моргал белёсыми скандинавскими ресницами, силясь понять, что происходит. Он пребывал в том блаженном состоянии, из-за которого и получил своё прозвище[45]. Третий, щуплый парнишка, носивший унизительную кличку «Джерк»[46], мелко дрожал и прятался за спины товарищей.

Помимо шкипера, в команде «Клеменции», числилось семь человек. Кок, наполовину канак, наполовину китаец, откликавшийся на странное имя Були-Ван, наблюдал за происходящим из двери камбуза. Восьмым был англичанин по прозвищу «Джентри» — он заработал прозвище за то, что при всяком удобном случае хвастался благородным происхождением своей семьи. Врал он или нет, неизвестно, но голубая кровь не помешала ему вступить на кривую дорожку. Впрочем, среди пассажиров каторжных судов её Величества встречались персоны и познатнее…

По сигналу Каммингса, Джентри спустился в каюту Баустейла, взломал оружейный сундук и завладел «Спенсером». А тем временем, события на палубе развивались стремительно. Стоило боцману отвлечься на препирательства со шкипером, китобой подхватил с палубы окованную железом вымбовку и могучим ударом сбил Каммингса с ног. «Кольт» отлетел в сторону. Джентри вскинул «Спенсер», ударник вхолостую щёлкнул, осечка! В трёх шагах от него Парди боролся с нантакетцем. Оба мёртвой хваткой вцепились в вымбовку и выворачивали её друг у друга из рук. Тяни-канат всё ещё силился продраться сквозь алкогольный дурман, а насмерть перепуганный Джерк рыбкой нырнул за бухту якорного каната.

Баустейл кинулся к Джентри, но на его пути возник малаец. Он взмахнул ножом, и кончик клинка пробороздил щёку и скулу шкипера. Тот взвыл, на доски хлынула кровь. Джентри залязгал зарядной скобой, но патрон, как назло, перекосило — и тут в игру вступили французы.

Груссе тигром прыгнул на Джентри и навалился сверху. Англичанин, не ожидавший, что ему на голову ни с того, ни с сего свалится двести с лишком фунтов французского каторжанина, не устоял на ногах, и оба с грохотом покатились по трапу. Малаец повернулся на шум — и оказался лицом к лицу с Рошфором. На губах его играла недобрая усмешка, в руке блестело лезвие ножа.

Малаец в ответ осклабился, показав мелкие жёлтые зубы. Нож он держал обратным хватом, режущей, вогнутой кромкой к противнику и как бы перетекал с ноги на ногу, совершая круговые пассы руками. Кромка лезвия разбрасывала солнечные зайчики по палубе, такелажу и людям, замершим в предвкушении яростной схватки. Китобой и ирландец Парди словно превратились в соляные столбы, не отпуская вымбовки. Кок-китаец высунулся из своей каморки, а Джерк опасливо выглядывал из-за бухты каната. И только из-под палубы неслись ругательства и звуки ударов — Груссе и Джентри, не подозревая о разворачивающейся наверху драме, продолжали мутузить друг друга.

Рошфор стоял в классической стойке махо: правая рука с ножом на уровне пояса, с левой, выставленной вперёд, свисает, подобно мулете тореадора, матросская куртка. Знаток несомненно, угадал бы в противниках мастеров двух разных школ ножевого боя — восточной, родившейся под пальмами Моллукских и Зондских островов и западной, отточенной поколениями сорвиголов Испании и Пиренейского полуострова.

Напрасно зрители ждали захватывающего зрелища с градом ударов, уклонениями и звоном стали. Бойцы замерли — каждый на свой манер оценивал противника и выжидал момента, чтобы нанести один-единственный смертельный удар. Первым не выдержал малаец. Он издал пронзительный визг и прыгнул на противника, обозначая широкий мах на уровне лица. Но вместо того, чтобы ударить по глазам он, приземлившись, низко припал к палубе и резанул Рошфора чуть выше правого колена. Француз, опытный фехтовальщик, отдёрнул ногу, но опоздал на долю секунды — стальной коготь вспорол парусину и оставил на бедре кровавую борозду.

Шариф и не думал останавливаться. Опираясь на невооружённую руку, он сделал кувырок и снова ринулся в бой, целя противнику в горло. Рошфор предугадал его выпад и махнул навстречу курткой. Случилось то, что не раз бывало в бесчисленных поединках, где сходились итальянские, испанские и мексиканские мастера боя на ножах: клинок распорол сукно, царапнул предплечье, но рука с ножом на мгновение запуталась в складках ткани. Этого хватило: Рошфор молниеносно захлестнул курткой запястье и рванул на себя.

Щуплый малаец был фунтов на тридцать легче и на голову ниже своего противника. Не удержавшись на ногах, он полетел на француза — и напоролся на острую сталь!

Клинок складного, грубой работы, матросского ножа с хрустом вошёл меж рёбер. Шариф конвульсивно изогнулся, обмяк и повалился на палубу. Рошфор обвёл взглядом закаменевших зрителей, склонился к убитому и не торопясь вытер нож о его рубаху. Если бы он отрезал в качестве трофея ухо поверженного врага, никто и не подумал бы удивляться — потомок французских графов, популярный парижский репортёр и деятель Коммуны был сейчас похож на головореза из трущоб Акапулько, Гвадалахары или Неаполя.

— А ну замри, лягушатник, а то проделаю тебе третий глаз посреди лба!

В суматохе они позабыли о Каммингсе. Он тем временем пришёл в себя, нашарил в шпигате «кольт» и решил внести в происходящее некоторую живость. Ни завладевший вымбовкой китобой (Парди, увидав поражение малайца, выпустил орудие из рук), ни Рошфор, не имели ни единого шанса — боцман подстрелил бы любого, кто посмел бы сделать хоть один шаг.

Из люка высунулся Груссе с отобранным у Джентри карабином. Но не успел вскинуть оружие к плечу, как Каммингс трижды, навскидку, выпалил — на американский манер, взводя курок ребром левой ладони. Две пули прошли мимо, третья расщепила приклад «Спенсера». Груссе, не ожидавший такого приёма, не устоял на ногах и с грохотом покатился вниз. Рошфор дёрнулся, было, к боцману, но тот уже навёл на него дымящийся ствол.

— Только попробуй, и я не дам за твою шкуру и тапенса![47] Бросай свой ржавый шэнк и не заставляй меня понапрасну разливать кларет![48]

Рошфор переглянулся с китобоем. Тот пожал плечами и разжал ладони. Тяжёлая вымбовка стукнулась о доски палубы, мгновением позже к ней присоединился нож француза. Осмелевший Парди приблизился к шкиперу — тот стоял, зажимая ладонью распоротое лицо, — и ухватил его за локоть. Баустейл сделал попытку стряхнуть руку, но ирландец держал крепко.

— Ну-ну, шкип, не балуй! — ухмыльнулся Каммингс. Почувствовав себя хозяином положения, боцман немного расслабился. — Мы же не звери. Бери ялик и проваливай! На острове полно канакских деревень, да и торговцы шастают вдоль берега — не пропадёте! А о пассажирах мы позаботимся. Да, лягушатник, крикни своему приятелю, чтобы вылезал, и пусть сперва карабин выбросит на палубу. А то ведь я больше не промахнусь…

Шхуна дрейфовала недалеко от берега. Шкипер вытянул шею, рассматривая песчаный пляж с кучками кокосовых пальм и мангифер — и тут до людей, стоящих на палубе «Клеменции» докатился глухой пушечный выстрел.

Баустейл зашарил взглядом по горизонту — и расхохотался, радостно, с облегчением, будто не держал его на мушке отпетый злодей.

— Вам крышка — тебе, Каммингс, и твоим прихлебателям! Думаешь, кто это подаёт сигнал? Да те самые джентльмены, которые заплатили за побег французов! Посмотрим, как ты запоёшь, когда они узнают, что ты хотел сдать их друзей властям!

Рошфор приложил ладонь козырьком к глазам. Из-за мыска, в миле от «Клеменции» показалось большое трёхмачтовое судно, с чёрным, изящно выгнутым корпусом, острым «клиперским» носом и короткой трубой, из которой валил дым. На кормовом флагштоке развевалось белое полотнище с косым голубым крестом.

— Русские… — с тоской произнёс ирландец Парди. — Как хотите, парни, а я с ними шутить не буду и вам не советую. Небось, не забыл, кто выбил мне в тулонском кабаке три зуба, чтоб его Дэви Джоунз[49] уволок в пучину! Русский и выбил, или я не глотал пять лет кряду синюю книгу[50]…

Боцман затравленно огляделся по сторонам.

— Коли так, шкип, то мне терять нечего! Положу и вас и лягушатника — хоть не обидно будет плясать с пеньковой подружкой! Ты не обмочился от страху, Парди? — крикнул он ирландцу. — Завтра день стирки, парень, смотри, не осрамись напоследок, звякни, как мужчина[51]!

Баустейл ощерился — из-под прижатой к щеке ладони обильно сочилась кровь.

— Ладно, Каммингс, чтоб в аду у твоего вертела черти не ленились! Я сегодня добрый и позволю вам, паршивым мятежникам, спасти свой бекон[52]! Берите шлюпку и валите на берег, да поживее — а не то, клянусь подагрой её Величества, я, как окажусь на русском корвете, сразу выложу, что вы за птицы! Глядишь, русские не пожалеют на вас ядро-другое!

Каммингс безумными глазами посмотрел сначала на шкипера, потом на корабль, быстро приближающийся к «Клеменции». Глаза его сделались безумными, он грязно выругался, швырнул «кольт» под ноги Баустейлу и кинулся на корму, к канату, на котором тащился за шхуной четырёхвёсельный ялик. Парди последовал за ним, вслед за ирландцем похромал выбравшийся из люка Джентри. Остальные члены команды провожали мятежников хмурыми взглядами.

— Чего застыл, словно Лотова жена? — вызверился шкипер на безответного Джерка. — Волоки из моей каюты бутылку рома и самую тонкую парусную иглу. Раз уж я паруса могу зашивать, то прореху на собственной роже как-нибудь заштопаю!

— А ты, Тяни-канат, как проснёшься, ступай, пошарь в трюме, найди булыжник или железяку негодную. Шариф, конечно, молился не Христу, а Магомету, но всё же, грех оставлять его болтаться в волнах на радость чайкам. Но пусть меня самого повесят, если я изведу на саван для этой падали даже мешок из-под копры!



* * *


Нож валялся на палубе возле грот-мачты. Никто из матросов «Клеменции» на него не польстился — пробегая мимо, они, как бы случайно, делали крюк, огибая опасный предмет. Уже отчалила шлюпка с бунтовщиками, провожаемая улюлюканьем и непристойными советами, уже плеснула вода, принимая труп малайца с привязанным к ногам чугунным ядром из балласта — а нож так и оставался там, куда он упал, когда пальцы владельца, выпустили его, скрючившись в предсмертной судороге.

Сам нож походил на коготь большой кошки, тигра леопарда. А ещё — на стальную шпору, из тех, что цепляют на ноги птицам любители петушиных боёв. Груссе наклонился, подобрал его (случившийся неподалёку Джерк покосился на француза с суеверным ужасом), и взвесил на ладони. Оружие, что и говорить, необычное — сильно изогнутый клинок, заточенный по внутренней, вогнутой кромке, коготь, предназначенный цеплять и вспарывать. Коготь и есть! На конце рукоятки из неведомой породы дерева — большое кольцо. Шариф продевал в него указательный палец и держал нож лезвием вниз, обратив режущую кромку к противнику. Легко представить, как стальной коготь рассекает на взмахе руки живую плоть.

— Этот нож называется «ках-рам-бит», господин. На малайском — «коготь тигра».

Груссе обернулся — рядом с ним стоял китаец Були-Ван.

— Ках-рам-бит придумали воины королевства Сунданези. Сотни лет назад там зародилось боевое искусство «пенчак-силат» — в нём, в числе прочего, используют и такие ножи. В прежние времена лезвие ках-рам-бита смазывали смертельными ядами, добытых из змей, скорпионов и жаб, которые водятся на островах в изобилии.

Груссе припомнил ямы, наполненные лягушачьей икрой и сцепившимися в объятиях земноводными, и его передёрнуло от отвращения.

«Так они, к тому же, ядовитые? Хорошо, что Анрио не знал…»

— Не волнуйтесь — китаец заметил его невольное движение. — Сейчас яды применяют редко, хотя малайцы по-прежнему носят ках-рам-биты. К тому же, такие яды действуют, как правило, очень быстро. Если бы Шариф отравил нож, наш капитан уже предстал бы перед своим богом.

Подошёл Рошфор — он успел перевязать свои раны и теперь хромал на правую ногу. Груссе протянул ему трофей. Рошфор, подражая Шарифу, продел палец в кольцо ках-рам-бита, сделал несколько махов, после чего вернул нож приятелю.

— Оставь себе. Вещица забавная, но не по мне. В Батавии, раздобуду себе наваху — похоже, в этих краях лучше держать нож под рукой. Надеюсь, твои друзья нас туда подбросят?

Груссе посмотрел на корвет, замерший в трёх кабельтовых от «Клеменции». На его палубе суетились матросы, спуская на воду шлюпку.

— С чего ты взял, что это мои друзья? Правда, в Париже у меня было двое знакомых из России, но один сейчас слишком далеко и не может иметь к этому отношения. А вот второй… да, если это он — дело приобретает неожиданный оборот!

ГЛАВА IV


Клеёнчатая тетрадь лежала на столе — крошечном столе офицерской каюты, под иллюминатором с латунной крышкой и отполированными бесчисленными прикосновениями барашками задраек. Николай порылся в ящике стола, достал перо и проверил, крепко ли сидит в гнезде чернильница-непроливашка. Просто не хотелось заляпать кляксами выстраданный в муках текст.

Интересно, был ли хоть один гимназист, не зачитывавшийся в своё время рассказами о Миклухо-Маклае? И мог ли Коля Ильинский мечтать, что окажется когда-нибудь на палубе «Витязя»? Ведь старый корвет лет давно исключён из списков флота и разобран на дрова. И вот он сидит в каюте, которую занимал знаменитый этнограф, прежде чем сойти на берег в заливе Астролябии. Чудеса, да и только!

Когда выяснилось, что экспедиции нужен военный корабль, способный к тому же совершать длительные океанские переходы организаторы обратились «под шпиц» — в Адмиралтейство. Подходящие суда имелись: корветы и клиперы, построенные для того, чтобы в случае войны с Британией угрожать морской торговле. Выбор пал на «Витязь». Он вышел из Кронштадта больше года назад, пересек Атлантику, прошёл Магеллановым проливом, навестил остров Пасхи, посетил Новую Гвинею, оставив там Миклухо-Маклая, и на текущий момент находился на пути в Батавию. Опыта плавания в Южных морях хватало и у команды и у командира, капитана второго ранга Назимова.

«Витязь», винтовой корвет «семнадцатипушечного» ранга водоизмещением в 2125 тонн, был заложен в 1861-м году на Бьернеборгской верфи в Финляндии и спущен на воду в 1864-м. Корвет приводила в движение паровая машина в 1618 индикаторных сил, изготовленная на заводе Коккериль в Бельгии. На ходовых испытаниях корвет показал двенадцать узлов — неплохой по тем временам результат. В отчётах по Морскому ведомству отмечалось, что «Витязь» «…обладает прекрасными морскими и парусными качествами, обнаруженными при продолжительной службе в дальних плаваниях».  Дальность плавания под парами при скорости хода в десять узлов составляла 2300 морских миль, и была ограничена только запасом угля и содержимым провиантских кладовых. В 1870-м году, перед отправкой в первое кругосветное плавание, «Витязь» прошёл перевооружение, получив пять нарезных шестидюймовок, четыре девятифунтовых орудия образца 1867-го года и три лёгких скорострельных пушки.

В Батавию полетела телеграмма. Через неделю на рейде заплескался Андреевский флаг на флагштоке «Витязя», направлявшегося к берегам Аравийского полуострова и далее домой, на Балтику. Командир корвета нанёс визит русскому консулу, и тот вручил ему полученную из Адмиралтейства депешу. Этой ней капитану второго ранга Назимову предписывалось задержаться в Батавии для текущего ремонта, причём производить его следовало не спеша, дабы иметь предлог оставаться в порту до прибытия на борт неких лиц. После чего — неукоснительно выполнять любые указания упомянутых лиц касательно маршрута судна, а так же оказывать им всяческое содействие, используя все имеющиеся в его распоряжении силы и средства.

Депеша озадачила командира «Витязя», но не так, чтобы чрезмерно: за годы службы случалось и не такое. Назимов постарался в полной мере использовать передышку: затеял переборку котлов и ремонт механизмов, изрядно разболтавшихся за годы, проведённые в походе. Заодно — пополнил запасы, от угля, провианта и местного рома из сахарного тростника до канатов, парусины и всяких необходимых мелочей, вроде сапожной ваксы и писчей бумаги. Консул, которому из Санкт-Петербурга было предписано предписание не ограничивать командира «Витязя» в расходах, так что счета шипче ндлеров[53] и судоремонтных мастерских оплачивались без проволочек. И когда «Город Любек» встал на рейд и «упомянутые лица» поднялись на борт, корвет был едва ли не в лучшем состоянии, нежели в Кронштадте, перед выходом в кругосветку.

Николай встал и потянулся, разминая мышцы. Барометр с утра падал; душное предгрозовое марево повисло над бухтой, и дышать в каюте, несмотря на распахнутый настежь иллюминатор, было нечем. Вот-вот погода начнёт портится, по кораблю скомандуют «задраить иллюминаторы, световые и прочие люки», и тогда тесная каюта превратится в душегубку.

Мимо прошлёпал колёсами голландский пароход. Разведённая волна качнула корвет, тетрадь поползла к краю столешницы, и Николай едва успел её подхватить. Браться за перо не хотелось, но и откладывать не стоило — слишком многое предстояло перенести на бумагу, и слишком мало осталось на это времени.



* * *


Из записок Николая Ильинского.

«Пришло время нам покинуть „Город Любек“. Плаванье продолжалось достаточно долго, чтобы мы успели восстановить силы после тибетских приключений. Точно в срок, указанный в расписании автор этих строк и „сопровождающие его лица“ сошли на берег в Батавии, столице Голландской Ост-Индии.

Из телеграфной депеши, предусмотрительно разосланной консулом во все филиалы германского Ллойда (Батавия соединена подводным кабелем с Сингапуром, а через него со всем миром) я ещё в Карачи узнал, что военное судно, выделенное для экспедиции, уже пришло в Батавию. И, покидая владения британской короны, я хорошо представлял, что нас ждёт — разумеется, с поправкой на „неизбежные на море случайности“.

Помимо основного плана, согласно которому нам предстояло добыть пресловутые „слёзы асуров“ в Лаханг-Лхунбо, имелся и запасной вариант, не предусмотренный профессором Саразеном. Разрабатывая его, мы задались вопросом — где ещё можно раздобыть „хрустальную субстанцию“?

С монастырём всё было ясно: предстояло готовить экспедицию на Тибет, помогая по мере необходимости Юберу, который строил в Америке дирижабль. В это же время, но уже в России, группа доверенных механиков и часовых мастеров взялась за изготовление апертьёра. Точнее — механической оболочки, в которую следовало ещё поместить „хрустальные стержни“. Но что, если не получится раздобыть материал для их изготовления, пресловутые „слёзы асуров“?

А ничего. „Снимать штаны и бегать“, как образно выражался Рудик Шмуклерович, сын московского аптекаря и мой однокашник по реальному училищу. Поскольку в Индии мы потерпели неудачу, дальнейшие поиски приобретали перспективы весьма туманные — оставалось попытаться перехватить похитителей ларца и отобрать у них неправедно нажитое.

Но, как говорят французы, „вулюар сет пувуар“, „хотеть — значит, мочь“. В записках Кривошеина, которыми он снабдил меня перед тем, как исчезнуть в апертуре, упоминается база, через которую альтер эго Саразена, южанин Тэйлор сносился с Землёй. Более того, приводились её точные координаты.

Три градуса северной широты и сто один западной долготы. Я никак не мог вспомнить, где встречал это название — а в том, что оно мне знакомо, сомнений не было[54]. В итоге, махнул рукой: мало ли я поглотил приключенческих, географических и иных прочих книг о путешествиях в Южных морях, и в любой из них мог быть упомянут остров Ноубл.

Этот крошечный клочок суши, отмеченный не на всякой географической карте, был явочным порядком присвоен неким американцем на основании закона, принятого Конгрессом САСШ. Согласно ему, любой житель Северной Америки мог завладеть островами с залежами гуано, не имеющими населения и законных владельцев. На остров, правда, пытались претендовать перуанские власти, но успеха не имели — упомянутый закон наделял американское правительство правом использовать военную силу для защиты интересов своих граждан на гуановых островах. А республика Перу, едва-едва выбравшаяся из затяжной войны и успевшая поссорится с соседней Чили, менее всего нуждалась в таком конфликте.

Новый владелец острова оказался человеком разумным. За отказ от претензий он выплатил правительству республики Перу кругленькую сумму, после чего остров Ноубл совершенно выпал их поля зрения.

А посмотреть там было на что! Если Саразен устроил свою „базу“ на территории парижской фабрики, то Тэйлор — надо ли говорить, что этим американцем оказался именно он? — предпочёл необитаемый остров в Тихом океане. Несколько мелодраматично, но в то же время и разумно: остров удалён от судоходных путей, и даже китобои, неутомимые пахари морей, не навещают его по причине отсутствия населения. Вместе с тем — хороший климат и близость к североамериканскому континенту. И даже гуано, отравляющего воздух зловонной пылью, там всего ничего — две покрытые пятнами наслоений высохшего птичьего помёта скалы на северной оконечности острова, едва-едва оправдывающие применение вышеупомянутого закона.

Похитители ларца наверняка отправятся прямиком на остров Ноубл — им ведь надо переправить добычу Тэйлору! Там их и можно перехватить. Но даже не в этом дело: апертьёр, один из двух, имеющихся у Тэйлора — вот наша цель! Высадить десант, захватить установку, вывезти в Россию — и установить на контакт с Солейвилем!

А там — может статься, и получится повторить эксперимент Саразена со временем. „Пуркуа па?“ — как говорят французы. Сведения, содержащиеся в записках профессора, это позволяют. Хотя, затея рискованная — вместо того, чтобы вернуться в 1911-й год, можно запросто оказаться лет за пятьсот до рождества Христова. Или же, как герой Уэллса, в невообразимо далёком будущем умирающей Земли. К тому же, придётся признаться в своём иновремённом происхождении, и ещё неизвестно, как отреагируют на это мои петербургские опекуны…

Так что это решение лучше отложить до лучших времен. Чем именно — лучших? Спросите чего попроще…»



* * *


— Удивляюсь, Николя, как ты решился на такую авантюру?

Они сидели в кают-компании «Витязя». После удивлений, объятий, похлопываний по плечам, в которых, кроме Николая, живое участие принял и Юбер, настало время для беседы в спокойной обстановке. Рошфора, которому сделалось дурно (сказалась потеря крови) увели к судовому врачу, и трое приятелей устроились в кают-компании. Там их не беспокоили — только буфетчик позвякивал в углу тарелками, косясь на гостей с умеренным любопытством.

— Неужели только из-за симпатии к моей персоне? — продолжал допытываться Груссе. — Извини, но что-то не верится. Признайся, в саквояже Саразена была записочка: «Не бедняге Груссе сгинуть, вытащите, пока его дикари не сожрали!»

— Ерунду говоришь, Паске! Сам подумай: откуда профессор мог знать заранее, что ты угодишь в лапы к версальцам? Ты ведь должен был последовать за ним в Солейвиль, помнишь?

— Да, и если бы не чёртов погреб, я бы точно успел…

Груссе сидел на канапе в распахнутом на груди парусиновом кителе и белых офицерских брюках. Старое тряпьё, всё в пятнах засохшей жабьей слизи и угольной пыли с «Клеменции», отправилось в топку.

— Не хватило каких-то пяти минут! Я уже был на рю де Бельвиль, когда фабрика взорвалась: дым, пыль, обломки кирпича сыплются с неба, стёкла на три квартала вокруг повылетали. Потом облава, версальцы хватали всех подряд. Пойманных без разговоров ставили к стенке и — «взвод, пли!» Если бы не тот чердак, я бы с вами сейчас не разговаривал…

Николай почувствовал укол любопытства: расскажет ли француз, что он оставил на чердаке? Груссе будто угадал его мысли:

— Помнишь, штуковину, что оставил нам Саразен — ну ту, яйцо с шестерёнками? Я предполагал, что меня могут схватить и спрятал её на чердаке, в сундуке с книгами. Заодно, положил туда свои записки. Я их, правда, немного замарал — царапнуло пулей руку, когда убегал от патрулей…

«Вот вам и бифштекс с кровью! — Николай вспомнил давнюю беседу в рижском издательстве. — Жаль, редактор „Механического мира“ не узнает — порадовался бы…

…впрочем, почему не узнает? Может, и получится заставить эту чёртову машинку сработать в обратную сторону…»

— …думаю, «яйцо» и сейчас там — продолжал Груссе. — Чердак выглядел заброшенным, вряд ли туда часто наведываются. Но, конечно, нынешние хозяева могли наложить лапу…

«Ну да, конечно — только не сейчас, а лет, эдак, через тридцать семь….»

— Не наложили, не переживай. Наш человек год назад ездил по делам в Париж — он и забрал «яйцо» с чердака. Я, когда прочёл в газетах, что тебя приговорили к каторге, вспомнил о чердаке и подумал, что ты мог оставить там что-нибудь важное. И не ошибся, как видишь!

Тут он покривил душой — «механическое яйцо» до сих пор лежало там, где Груссе его оставил. Николай не раз думал о том, чтобы рассказать о тайнике своим петербургским кураторам — тем не составило бы труда организовать изъятие. Но удержался — слишком многое пришлось бы тогда объяснять. Не то, чтобы он не желал делиться своими знаниями о будущем — он хотел довести до конца дело, порученное Саразеном. А заодно — last but not least[55] — увидеть некую очаровательную особу, которая отправилась вместе с профессором…

— А всё же, признайтесь, Николя, почему вы пошли на освобождение Паскуале? — поинтересовался Юбер.

Николай не посвящал канадца во все свои замыслы, и тот не упускал случая вытянуть из него дополнительные подробности.

— Если скажу, что по доброте душевной — не поверите?

— Не поверю. Насколько я успел изучить русских, вы — довольно-таки прагматичный народ, хотя и не чужды некоторому идеализму.

— И правильно сделаете. Тут прямой расчёт: он, хоть и ненадолго, но успел побывать в Солейвиле, а ведь именно туда мы собираемся отправиться. А ну как напутаем с настройками и промахнёмся на сотню-другую вёрст? Тут Паске и пригодится — он те места повидал, знает…

— Да что я там видел? — махнул рукой Груссе. — Город да ближайшие окрестности!

— А если серьёзно, — продолжал Николай, — я с самого начала решил вытащить тебя с каторги. У нас ведь нет других источников сведений о Солейвиле, кроме записок Саразена — а они, в основном, посвящены изготовлению апертьёра. Так что ты нам ещё понадобишься.

О дневниках Кривошеина он решил пока не упоминать.

— Ну, разве что… — буркнул Груссе. Ему не хотелось расставаться с мыслью, что Николаем двигала только симпатия к его особе. — Но всё же, как вы это устроили? План побега, записка, угольная шхуна…

— Проще простого, дружище, проще простого! Новую Каледонию посещает немало торговцев, из которых каждый второй ведёт дела с каторжниками. Да что я объясняю, сам же у них книги заказывал… Нашему посланцу оставалось только найти тех, кто знает каторжника по имени Паскаль Груссе и договориться о некоей деликатной и хорошо оплачиваемой услуге.

— Libertй au citoyen Grusse![56] — с усмешкой произнёс канадец. Груссе поморщился.

— Тебе бы такую «libertй» — посмотрел бы, как ты запел! Ваши «освободители» нам чуть кишки не выпустили!

— Так обошлось же! Порез у твоего приятеля неглубокий, если не будет нагноения, через неделю он и думать о нём забудет. Кстати, куда он потом, с нами?

— Нет, Анрио попросил высадить его в Батавии. Если бы не рана, он вообще остался бы на «Клеменции» — после мятежа Баустейл пылинки с него готов сдувать.

Николай кивнул.

— Что ж, вольному воля. Этот Рошфор — малый решительный, а деньгами, чтобы вернуться в Европу мы его снабдим. Эрго — бибамус[57].

И разлил по серебряным с чернью стопкам коньяк.

Через приоткрытую дверь кают-компании до собеседников донеслись пронзительные трели — «все наверх, паруса ставить!». Застучали по тиковым доскам палубы босые пятки, раздались ухающие ритмичные возгласы — «Взя-я-ли! Ещё взя-я-ли!». «Витязь» надевал свой белоснежный щегольской наряд чтобы отправиться туда, где на трёх градусах северной широты и сто одном градусе западной долготы, затерялся в океане остров Ноубл.

ГЛАВА V


«…асуры, превращенные в последствие в злых Духов и низших Богов, вечно находящихся в состоянии войны с Великими Божествами — есть Боги Тайной Мудрости. В древнейших частях Риг-Веды они есть Существа Духовные и Божественные, ибо термин Асура употреблялся для обозначения Высочайшего Духа и был тождественен великому Аху ра зороастриан. Было время, когда сами Боги Индра, Агни и Вару на принадлежали к Асурам. „Асу“ означает дыхание, и своим дыханием Праджапа ти создаёт Асуров…»[58]


Журнал Николай позаимствовал у артиллерийского офицера «Витязя», большого, как выяснилось, поклонника эзотерических учений. Издание выходило в Риге (опять Рига!) и целиком было посвящено вопросам мистики и оккультизма. В своё время в нём публиковалась корреспонденция Елены Блаватской, дамы нерядовой и пользующейся авторитетом в определённых кругах. В прошлом она много путешествовала по разным экзотическим странам вроде Египта, Мексики и Индии, семь лет изучала буддизм и основы брахманических культов. А вернувшись в Россию, стала устраивать в Санкт-Петербурге спиритические сеансы, приохотив к ним столичное общество. Но вскоре это ей наскучило, и новоявленная спиритуалистка отправилась в новое путешествие. Мадам Блаватскую с непреодолимой силой тянуло на Тибет.


«Незачем ехать в Тибет или в Индию, дабы обнаружить знание и силу, что таятся в каждой человеческой душе, но приобретение высшего знания и силы требует не только многих лет напряжённейшего изучения под руководством более высокого разума, вместе с решимостью, которую не может поколебать никакая опасность, но и стольких же лет относительного уединения, в общении лишь с учениками, преследующими ту же цель, и в таком месте, где сама природа, как и неофит, сохраняет совершенный и ненарушаемый покой, если не молчание! Где воздух, на сотни миль вокруг, не отравлен миазмами, где атмосфера и человеческий магнетизм совершенно чисты и — где никогда не проливают кровь животных.»[59]


Николай усмехнулся, припомнив кашу-тюрю и лепёшки из грубой ячменной муки, масла яков и кислого пива, которыми их потчевали в Лаханг-Лхунбо. За всё время, проведённое в тех краях, он ни разу не видел, чтобы местные жители употребляли в пищу мясо. Что, впрочем, не мешало казакам ежевечернее жарить на углях баранину.


«…Асуры, завоевавшие свою умственную независимость, сражаются с Сурами, лишенными этого и которые потому представлены, как проводящие свои жизни в исполнении бесполезных обрядов и поклонений, основанных на слепой вере — намёк, который ныне обходится молчанием ортодоксальными браминами — и, благодаря этому, первые становятся А-Сурами. Первые и Разумом-рождённые Сыны Божества отказываются создавать потомство и за то прокляты Брамой, и осуждены родиться людьми. Они низвергаются на Землю, которая позднее превращается в Адские Области. Очевидно, Асуры были низведены в Пространстве и во Времени до степени противодействующих Сил или Демонов приверженцами ритуалов, из за их возмущения против лицемерия, притворного культа и против формы, привязанной к мертвой букве…»[60]


Пассажи Блаватской нагоняли на Николая непреодолимую дремоту. Он довольно быстро осознал, что искать достоверные сведения о «слезах асуров» в подобных источниках бессмысленно. С тем же успехом можно перечитывать Ветхий Завет в поисках инструкций по изготовлению иерихонской трубы.

Оставался Цэрэн. Монах, когда его удавалось разговорить, рассказывал о тысячелетней битве, в которой противники сокрушали друг неким чудовищным оружием, причём верх чаще брали оппоненты асуров. Побеждённые сдаваться не собирались — они не зря числились старшими братьями богов, были могучи и мудры, ведали тайны волшебства-майя, могли принимать различные образы и даже становиться невидимыми. Цэрэн говорил об укреплённых городах, которые асуры возвели в подземном царстве — и, терпя поражения, отступали туда, чтобы, набравшись сил, нанести ответный удар.

В конце концов, асуры, прельстившись проповедями некоего лжеучителя, отреклись от священных Вед и ритуалов, требовавших, в числе прочего, кровавых жертвоприношений. Отринув мирские блага они, обнаженные, с бритыми головами, удалились в свои города-убежища, уступив конкурентам-богам власть над тремя мирами.

Если верить мифам, последним в изгнание удалился самый могущественный асур по имени Унаша с. Покидая мир, за который пришлось так долго сражаться, оно пролил слёзы, предусмотрительно собрав их в особый ларец. Слёзы Унашаса соединили два мира, и его ученики, сохранившие ларец, не сомневались: однажды из хрустальной массы, в которую они превратились, будет изготовлен ключ, способный отрыть дверь, через которую ушли асуры. Что, похоже, и сумел сделать Саразен, доказав тем самым, что древние легенды способны порой поведать чистую правду.

Оставался вопрос, который не давал Николаю покоя. В легенде о слезах Унашаса говорится только об одном ларце — но на самом-то деле их оказалось два! Первый — реликвия, которая несколько тысячелетий хранилась в Лаханг Лхунбо под строжайшим присмотром; второй — ларец из наследства кашмирской бегумы. И он-то уж наверняка подлинный, ведь именно из его содержимого были изготовлены «хрустальные стержни» апертьёров…

Значит тот, что похищен из монастыря — искусная копия? Но тогда искать его не имеет смысла — содержимое подделки никак не может обладать чудесными свойствами оригинала! Николай поделился своими опасениями с Цэрэном, но монах был непреклонен: ларец из Лаханг-Лхунбо самый что ни на есть подлинный. На чём основана такая уверенность, он объяснять отказался, а потому Николай по-прежнему пребывал в сомнениях.

Имелись, правда, признаки, позволяющие безошибочно опознать настоящий ларец — разумеется, когда он будет найден. Дело в том, что таинственный Унашас оставил указания по использованию «слёз асуров» — в виде текстов, схем и чертежей на стенках ларца. И нанесены они такими мелкими значками и расположены настолько плотно, что человеческий глаз не может их различить. Саразен изучавший ларец под мощным микроскопом, уверял: известными способами обработки металлов такого не сделать. Для этой работы слишком грубы и инструменты лесковского Левши и резцы лучших амстердамских ювелиров. Дайте Дюреру или Гюставу Доре кувалду и зубило из паровозной мастерской и посмотрите, что выйдет из их мастерских.

А ещё — серебристый металл, из которого изготовлен сам ларец. Он не ржавел, не поддавался кислоте, его не брали свёрла из закалённой стали. И даже алмаз, самый твёрдый из известных науке материалов, не оставлял на его поверхности и крохотной царапины.

Путаница с ларцами-двойниками подозрительно напомнила Николаю удвоение «механического яйца», случившееся из-за его перемещения во времени. А что, если загадочные асуры вовсе бежали не в другой мир, а в далёкое прошлое или ещё более далёкое будущее нашей планеты? И Солейвиль на самом деле находится на Земле, а тетракрабы и «мускульные полипы» — современники мастодонтов? Хотя, Кривошеин как-то упоминал о чужом звёздном небе…

Что ж, можно подвести итог. Загадочная хрустальная субстанция, материал ларца, выполненные неизвестным способом письмена — всё это суть плоды науки древней расы асуров, ровесников атлантов и обитателей Лемурии, расы, овладевшей Пятым измерением. Потерпев поражение в войне с могущественным врагом, асуры прибегли к этому знанию, чтобы укрыться в другом мире — или, быть может, в другом времени. Уходя, они оставили ключ, надеясь, что их наследники однажды отопрут запечатанные двери.

Но Солейвиль существует не первый год, и за всё это время его жителям ни попадались следы расы беглецов! Но и это, если подумать, ничего не доказывает: они могли построить свои города-убежища на другом континенте, могли укрыться в подземельях… Могли, в конце концов, исчезнуть — народы, как и люди, стареют и умирают. После бегства асуров прошли несчётные века и, может статься, от бывших владык «трёх миров» остались черепки, бронзовые пряжки и кости в древних гробницах…

Николай оторвался от журнала и посмотрел в иллюминатор. На правой раковине корвета, кабельтовых в десяти, волна валяла с борта на борт колониальную канонерку. Этому небольшому кораблику с высоченными кожухами гребных колёс, в которые яростно били океанские валы, приходилось куда тяжелее, нежели «Витязю» с его превосходной остойчивостью.

Размахи качки стали больше, и вот уже боцмана на шкафуте высвистывают на щегольских серебряных дудках (рубль с пятью алтынами, высший шик, понятный только истинному марсофлоту) привычно-тревожное «Все наверх, рифы брать!». Разбежались по реям марсовые, повисли над пенной бездной, и принялись сноровисто подбирать и увязывать риф-сезнями громадные полотнища парусов.

Николай не страдал морской болезнью, но стоило встать из-за стола, как пол — вообще-то палуба, на кораблях всё называется на особый, морской манер — ушёл из-под ног. Стул отлетел в угол каюты, за ним последовал серебряный подстаканник с силуэтом корвета в серебряном чеканном венке. Журнал упал со стола, раскрывшись на развороте с портретом мадам Блаватской. Высокий, мужской лоб, расчёсанные на пробор жидкие волосы, глаза, выпученные, как при Базедовой болезни — непривлекательное, одутловатое лицо охотнорядской купчихи…

Новая волна ударила в борт, и корпус корвета загудел, как огромный шаманский бубен. Неприветливо, неласково встречает их Тихий Океан…

ГЛАВА VI


Что ощущает мышь, оказавшаяся в мяче для английской игры «футбол»? Теперь Николай точно это знал. Циклопические, выше пятиэтажного дома, валы ударяют в корвет, словно башмаки футболистов в кожаное узилище несчастного грызуна. Все, что не привинчено, не прикручено, не принайтовлено накрепко, норовит сорваться с места. И ладно, если это книга или лёгкий камышовый стул — а ну, как что-нибудь поувесистее? Пустая бутылка из-под хереса, фаянсовая супница тоже могут натворить бед. Как-то раз тяжеленная столешница, гордость кают-компании «Витязя» (по судовой легенде на неё пошли дубовые доски от шведского фрегата, затонувшего на Балтике ещё в Северную войну) с такой силой въехала углом в живот артиллерийскому офицеру, что корабельный врач обнаружил у бедняги перелом рёбер и заподозрил разрыв селезёнки.

Помните эпизод из романа Виктора Гюго «Девяносто третий год»? Канонир плохо закрепил пушку и она, сорвавшись в шторм со стопоров, стала кататься по батарейной палубе, сокрушая всё на своём пути. Виновник происшествия, рискуя жизнью, укротил взбесившегося чугунного монстра, за что сначала получил крест Святого Людовика, а потом был приговорён к расстрелу — за ротозейство, едва не приведшее к катастрофе. Ну, так он ещё легко отделался! Даже записной толстовец, увидав, какие разрушения способен произвести плохо закреплённый буфет, без колебаний потребует для растяпы четвертования…

К концу третьих суток, когда всё, что могло сорваться с места, уже сорвалось и было прикручено заново, пассажирами корвета овладело безразличие. Поначалу сердце замирало всякий раз, когда корвет переваливался через гребень волны, на миг зависал, выставив из воды бешено крутящийся винт. Потом он скатывается к подножию и с такой силой врезается в следующую волну, что, казалось, вот-вот рассыплется на куски. Но этого не происходит, и тогда становится скучно. На смену скуке приходит досада, а та малое время спустя сменяется озлоблением и наконец, превращается в уныние.

Отчаявшись избавиться от этого чувства, Николай выбрался на палубу — и словно угодил в преисподнюю. В одном из кругов Дантова ада грешников истязают в кромешной тьме свирепые ветра. Великий итальянец наверняка ни разу не бывал на корабле во время настоящего урагана. — иначе он знал бы, что такие «адские муки» можно испытать и при жизни. Ветер непрерывно меняет направление — «переходит с румба на румб» — волны бьют по кораблю с пушечным грохотом, рёв ветра столь оглушающий, что в двух шагах не слышно боцманского рыка. А это о многом говорит знающему человеку…

Корвет потерял фок в первый же день шторма. Несмотря на взятые три рифа, огромное полотнище лопнуло с хлопком, на миг заглушившим рёв урагана. К пяти склянкам (по «сухопутному» счёту времени три-тридцать пополудни) вырвало и трисель. Их заменили, но это мало помогло — размахи качки разболтали ванты. Поползли бензеля, и громадная колонна грот-мачты опасно зашаталась, грозя рухнуть, разворотив при падении палубу. В помощь ослабевшим вантам заложили сей-тали, кое-как закрепив мачту, но «Витязь» лишился всех штормовых парусов и пришлось расходовать драгоценный уголь, чтобы не лишиться способности управляться. Становилось дурно при мысли о том, что внизу, в кочегарках, кому-то приходится швырять в топки уголь и шуровать ломами в их раскалённых зевах. Вот уж где преисподняя…

Как будто индикаторные силы, заключённые в паровой машине, способны противостоять неукротимой свирепости тайфуна! Превосходный винтовой клипер «Опричник», построенный на архангельских верфях, и три года проплававший в дальневосточных водах, пропал где-то здесь: вышел из Батавии, взял курс на Зондский пролив — и сгинул бесследно!


«25 декабря. Широта 22°8′ южная, долгота 68°23′, ветер ост-норд-ост 10–11 баллов, море очень бурное, видимость скверная.» — записал в судовом журнале шкипер голландского торгового барка «Зван». — «Полагаю центр урагана от судна к весту. Хочу заранее привестись к ветру и лежать правым галсом, чтобы ураган прошел западнее. В полдень замечено судно, идущее в фордевинд курсом вест-тень-зюйд…»


Люди с голландского барка были последними, кто видел «Опричник». О погиб в ночь с 25 на 26 декабря 1861 года, попав в центр урагана. По одной из версий во время поворота сместился груз, и корабль сделал оверкиль, после чего был разбит волнами. По другой — клипер погиб из-за пьянства командира, отдававшего нелепые приказы.

Ураган терзал «Витязь» несколько дней — или несколько недель? Николай давно потерял счёт времени, а когда отваживался выбраться на палубу — на четвереньках, хватаясь за что попало — видел лишь необъятную массу воды, находящуюся в непрерывном, хаотическом движении. Не было сил даже спросить, сколько миль сделано за день. Матросы и офицеры исхудали, почернели от бессонницы, шатались на ходу, словно с похмелья — и откуда у них брались силы поддерживать корвет в исправном состоянии?

И вдруг, словно по мановению, всё закончилось: горизонт расчистился, великанские валы сменились едва заметной рябью, а солнце нещадно палило, высушивая насквозь пропитанные водой снасти, парусину и одежду. Облегчение на лице командира сменилось озабоченностью: во время шторма поломало грот-стеньгу, идти придётся под парами, а запасы угля и так истощены неделей борьбы с тайфуном. В атмосфере — ни шевеления, лишь горизонт время от времени затягивает зловещего вида тучами. Тогда звучит команда «все наверх» и начинается подготовка к перемене погоды — но барометр упрямо продолжал подниматься, тучи разрешались лёгким дождём и истаивали без следа. Оставалось подойти к вахтенному офицеру и поинтересоваться: «Что, сколько хода»?

В ответ: «пять узлов, велено экономить уголь». — «На румбе?» — «Нет, согнало на вест»….

И всё продолжалось по-прежнему: штиль, жара, скучища. На картушке компаса норд-вест-тень-норд, курс к берегам Японии.

С полубака донеслось ритмичное уханье, перемежаемое специфически-боцманскими речевыми оборотами — начальство распорядилось перетянуть стоячий такелаж. Старший артиллерист руководит учениями: голые по пояс канониры суетятся у орудий, масляно клацают затворами, банят стволы и наваливаются на гандшпуги, ворочая лафеты на поворотных дугах.

Николай страдал от безделья — заняться было совершенно нечем. Юбер с Груссе никак не придут в себя после урагана, лишь вяло реагируют на попытки заговорить. Цэрэн погрузился в созерцательный транс, журналы с письмами мадам Блаватской прочитаны от корки до корки. Выручал дневник: больше недели писать не было возможности — поди, попробуй, когда тетрадь и чернильница лягушками скачут по каюте в погоне за стулом! — и теперь он спешил наверстать упущенное.



* * *


Из записок Николая Ильинского.

«Первым делом мы со слугой отправились в магазин братьев Брукс, где и приобрели всё необходимое для экспедиции…»

Знали бы мои будущие читатели, сколько раз мне хотелось начать очередную запись фразой из дневника Стэнли. И продолжить её длиннейшим, страницы на три, описанием приобретений с непременным указанием цен.

Но это так и осталось мечтой. В Санкт-Петербурге отсутствует филиал знаменитой торговой фирмы, и уж тем более, нет его на борту «Витязя». В тот раз походную одежду, упряжь, утварь и ещё много всякой всячины предоставило военное ведомство Российской Империи. Сейчас оно тоже не оставляет нас своей заботой — в лице командира корвета, позволившего запустить руки в оружейки, баталёрки и каптёрки корвета. И хоть ассортимент тут победнее, нежели в изысканном магазине, неповторимая атмосфера судна, совершающего кругосветное плавание, вполне возмещает этот недостаток.

Переход через океан дорого обошёлся «Витязю». Это ведь только на карте путь от берегов Явы до побережья Перу кажется прямым — шуруй себе вдоль экватора и горя не знай! На деле же парусное судно (а корвет большую часть времени шёл под парусами) вынуждено следовать господствующим ветрам. То есть — подняться с течением Куросио к северу, миновать берега Японии, чтобы, достигнув сороковых широт, повернуть к весту. Далее, вместе с Большим Северным течением и пассатной петлёй пересечь океан и вдоль берегов североамериканского континента спускаться до экватора и далее, к третьей параллели, на которой лежит остров Ноубл.

Тихий океан вполне подтвердил свою дурную репутацию. Не успели мы миновать Манилу, как угодили в область зарождающегося тропического шторма. Северо-западный тихоокеанский бассейн, занимает обширную территорию к северу от экватора и к западу от 180-го меридиана, включая Южно-Китайское море. Это самая большая на планете кухня погоды, в которой ежегодно формируется не менее двух дюжин тропических циклонов, имеющих силу шторма или даже тайфуна. Эти необычайно свирепые ураганы ударяют по Китаю, Японии, Малайе. Случается, они достают до островов Океании. Одно из таких погодных чудовищ и застигло нас на траверзе острова Формоза[61].

Изрядно потрёпанный разгулом стихий «Витязь» кое-как доковылял до Нагасаки. Этот порт, один из крупнейших в северной части Тихого океана, служит пристанищем китобоям и коммерческим парусникам. Русские клипера и винтовые корветы здесь частые гости — пополняют припасы, берут уголь, а нередко и зимуют, предпочитая мягкий японский климат перспективе вмёрзнуть в лёд гавани Золотой Рог.

В Нагасаки «Витязь» задержался — меняли грот-стеньгу. Тут же мы оставили Анри Рошфора. Он собирался сойти на берег ещё в Батавии, но рана, нанесённая «тигриным когтем» всё же загноилась. В итоге, после всех задержек корвет пересек океан и миновал экватор на три недели позже намеченного срока. Уголь и провиант подходят к концу, котлы засолились, машина едва выдаёт десять узлов хода, а старший механик ежедневно вручает командиру длинный список неисправностей. Так что, хочешь — не хочешь, а придётся Назимову высадить нас на острове Ноубл, а самому спешить в один из перуанских портов. Визит этот займёт не меньше месяца с учётом времени на ремонт — достаточно, чтобы обыскать остров вдоль и поперёк, ведь Тэйлор мог установить апертьёр в какой-нибудь хитро запрятанной пещере…

С нами на острове останутся два десятка матросов под командованием мичмана Москвина. Назимов уверяет, что, несмотря на юный возраст, мичман отлично справится со своими обязанностями. «Два года как из Корпуса, переведён к нам во Владивостоке, с „Князя Пожарского“, взамен выбывшего по болезни вахтенного офицера. Толковый малый, ей-Богу, не пожалеете, Николай Андреич!» Мне бы его уверенность…

После долгих препирательств (пришлось даже вспомнить о депеше, предписывавшей командиру «Витязя» выполнять любые мои капризы) Назимов согласился добавить ещё десятерых матросов, артиллерийского кондукто ра и четырёхдюймовую пушку системы Мариевского. Таких на «Витязе» четыре, причём к двум имеются колёсные лафеты для использования в качестве десантных орудий. Конную тягу, разумеется, взять неоткуда, так что перемещать сорокапудовое орудие предстоит на своём горбу. Но тут уж грех жаловаться — четырёхдюймовка, способная стрелять гранатами, шрапнелью и картечами, может стать неубиенным козырем в любой стычке.

Моряки вооружились шестилинейными винтовками Альбимни-Баранова и револьверами системы «Галан». Груссе тоже обзавёлся «барановкой»; мы же предпочли оружие, сопровождавшее нас в тибетской экспедиции — карабин Спенсера у канадца и «Мартини-Генри» у нас с Курбатовым. Кроме того, я не расставался с верным «люгером», а мои спутники щеголяли «Смит-Вессонами» калибра 4,2 линии, недавно принятыми на вооружение в русской армии. Офицеры «Витязя» косились на них с завистью — на флоте терпеть не могли сложные и неудобные в обращении казённые «Галаны».

Четвёртый член нашей маленькой экспедиции, монах Цэрэн от огнестрельного оружия отказался, заявив, что обитателям Лаханг-Лхунбо запрещено проливать кровь. Это он пусть кому-нибудь другому рассказывает — я-то не забыл, как обитатели монастыря пластали «людей-гекконов» своими мечами и алебардами. Впрочем, уговаривать его я не собираюсь: хозяин — барин, хочет — живёт, хочет — удавится…

Погода стоит отменная — Тихий океан в кои-то веки оправдывает название, опрометчиво данное ему Магелланом. Штиль, невесомая рябь на ртутном зеркале отражает бездонную небесную синь. «Витязь» идёт на экономических семи узлах. Угля осталось в обрез, и если штиль продлится ещё несколько дней — придётся жечь в топках доски палубного настила. Обсервация, произведенная в полдень, дала следующие координаты: долгота — 97 градусов 17 минут к востоку от парижского меридиана, широта — 1 градус 03 минуты к югу от экватора. До острова Ноубл рукой подать: сто сорок морских миль, меньше двух суток пути.

…кстати, Стэнли, с упоминания о котором я начал эту запись, уже отыскал Ливингстона и изрёк своё знаменитое «Dr. Livingstone, I presume?»[62] В данный момент он в качестве корреспондента сопровождает английские войска, оперирующие на Золотом берегу против племён аша нтиев. Интересная у человека жизнь…


ГЛАВА VII


В линзах четырёхкратного апризматического бинокля фигурки на берегу различались вполне отчётливо. Не лица, разумеется — хотя и с такого расстояния Николай осно опознал негров. Или, быть может, полинезийцев.

— Любое дело может считаться хорошо соображённым, если у вас имеется внятный план хотя бы на первую треть. — негромко заметил Груссе. Он опустил бинокль и рассматривал берег, приложив ладонь козырьком к глазам. — А у нас — извольте полюбоваться, сразу всё наперекосяк. Что это там за комитет по торжественной встрече?

— Наполеон говорил по-другому: «Редкий план кампании в состоянии выдержать первое же столкновение с реальностью». — отозвался Николай. — Можете радоваться: ваш кумир хоть в этом оказался прав. То-то Павлу Николаевичу досада — он-то мысленно уже взял курс на Кальяо и ждёт — не дождётся, когда можно будет запустить руки в кладовые тамошних шипчандлеров.

Француз недовольно поморщился. Он считал себя бонапартистом, но не любил, когда ему об этом напоминали — сказывались годы, проведённые среди сторонников Парижской Коммуны. Николай об этом знал, но не мог отказать себе в удовольствии подколоть приятеля. Изнемогая от скуки на борту «Витязя», они взяли манеру упражняться в пикировке. Получалось не очень: сказывались нехватка слушателей, способных оценить их пассажи по достоинству — офицеры «Витязя», как и большинство флотских, отдавали предпочтение английскому языку перед французским. Цэрэн и Курбатов в счёт, разумеется, не шли.

— Да бросьте, ради кого менять планы? Ради горстки дикарей с палками? Захватить каких ни то безделушек, блюдец фаянсовых из буфета, горсть медных пуговиц — они на руках вас будут носить! А то выставить ендову хлебного вина, и дело в шляпе, знай, складывай их в рядок под пальмами, чтоб проспались да под ногами не путались…

— Как вам не совестно, Николя? — возмутился Юбер — Спаивать дикарей — любимое занятие американцев и британцев, а вы ведь их, кажется, недолюбливаете?

О том, что он сам выходец из провинции Квебек, а, следовательно, в некотором смысле и американец, и британец, он предпочитал не вспоминать.

Груссе снова уткнулся глазами в медные трубки бинокля.

— Какие ещё палки? Это ружья, или я сам папуас! Да и чернокожие там не все. Тот, в центре — точно европеец. Одежда, светлая кожа… а что это он делает?

Человек, на которого указывал Груссе, действительно был одет в европейское платье, выделяющее его из толпы, чернокожих, щеголявших в немыслимом тряпье. Он жестами разогнал окружающих, взял в обе руки по широкому пальмовому листу и принялся энергично размахивать.

— Вишь, каналья! — воскликнул Кривошеин. — Это же флажковая азбука! Господин лейтенант, а нельзя ли…

Вахтенный офицер и сам уже сообразил. Он жестом подозвал сигнальщика с унтер-офицерскими нашивками на рукаве, и тот принялся рапортовать:

— Так что, вашбродь, с берега пишут: «Здесь русский офицер. Нуждаемся в помощи. При высадке на берег в лес не заходите! Здесь…»

И замолк, запнувшись на полуслове. Это удивило Николая — опытный сигнальный кондукто р, выслуживающий третий срок, должен прочесть сообщение на раз-два-три.

— Что там, Зауглов? — поторопил лейтенант. — Не тяни, али ослеп?

— Никак нет, вашбродь, ясно вижу… — на этот раз голос кондуктора звучал неуверенно. — Так что, пишут: «Здесь водятся чудовища!»

— Что-о? Да ты, никак, пьян, прохвост? Чего несёшь?

На шканцах повисло молчание. Николай уставился на сигнальщика в изумлении — меньше всего он ожидал услышать фразу из тех, какими в старину снабжали белые пятна на географических картах.

— Никак невозможно, вашбродь! — с обидой в голосе отозвался кондукто р. — Нешто мы без понятия? Да вы не сумлевайтесь, всё в точности. Репети т: «Здесь водятся чудовища!» А флажкам он, вашбродь, не шибко обучен, машет, аки поп кропилом!

— В чём дело, мсье Николя?

Разговор шёл по-русски, и Груссе с канадцем, забеспокоившись, потребовали перевода.

Николай в двух словах объяснил. Юбер немедленно схватился за бинокль и зашарил взглядом по зарослям, скрывающим кромку песчаных дюн, будто надеялся разглядеть там обещанных монстров.

— Ну что, мсье? — в голосе Груссе звучало ехидство. — Всё ещё рассчитываете обойтись бусами и зеркальцами?

— Я, кажется, о бусах ни слова не сказал. — буркнул Николай. — Да и откуда им взяться на военном-то корабле? Пойдёмте лучше к командиру. Не время зубоскалить, надо что-то решать…



* * *


— Да, брат, вы вовремя! Мы уже всякую надежду потеряли. Вот последний патрон выстрелим, последний сухарь дожуём — тут-то нам и карачун…

Кривошеин встретил их возле уреза воды. Он обнимал Николая, хлопал по плечам и спине, отстранялся и рассматривал, будто не веря, что это тот самый юноша, с которым они познакомились больше двух лет назад, на баррикаде возле бульвара Бельвиль. Николай и сам с трудом узнал старого приятеля — загорелая кожа и рыжеватая, неровно подстриженная борода изменили лицо почти до неузнаваемости. Вместо потрёпанного пальто, парижского студента Кривошеин облачился в мешковатую куртку из парусины и рабочие штаны, все в пятнах то чего-то густого и маслянистого. От пятен тянуло гнилостным запашком, живо напомнившим Николаю памятную вонь «питательной смеси».

Кривошеин заметил его брезгливую гримасу и развёл руками:

— А что делать? С ног до головы в этой дряни. Сутками не вылезаю из рубки, а как вылезу — сразу за починку!

— Из рубки? — опешил Николай. — Так у вас есть шагоход?

— Два. Вообще-то их тут полдюжины, но рабочих только два — остальные стоят полуразобранные. Я хотел как-нибудь приспособить их «Гатлинги», но оставил эту затею: патронов мало, да и помощничков моих не стоит допускать к технике. Они же отродясь ничего сложнее мотыги в руках не держали, французский ключ — и тот доверить боязно, потеряют или сопрут. Знал бы ты, как я намучался, пока учил их заряжать винтовки! Хорошо, если один из трёх усвоил…

Чернокожие подчинённые Кривошеина держались в стороне, с любопытством наблюдая за матросами, которые с уханьем и матерками выгружали на берег разобранное на части орудие.

— Ну, чего встали столбами, бездельники? — прикрикнул он. — Живей, помогайте, нашим друзьям!

К удивлению Николая, негры поняли команду отданную по-русски. Они побросали ружья на песок — Кривошеин скривился при виде такой безалаберности — и с азартом, будто только того и дожидались, кинулись ворочать многопудовый лафет, оглашая берег воплями на смеси английского, испанского и бог знает ещё каких языков.

Николая распирало от желания расспросить: откуда на острове Ноубл разобранные боевые шагоходы. А заодно, зачем понадобилось обучать негров обращению с винтовками и французским ключом?

— Апертьёр здесь, надо полагать, тоже есть? Мы ведь из-за него сюда и явились…

— Да уж понял, не дурак! Я как узнал о вашей гималайской неудаче, сразу подумал, что вы рано или поздно объявитесь здесь. И, как видишь, не ошибся.

Это был сюрприз. Николай вытаращился на приятеля, позабыв об одолевавшем его любопытстве.

— Узнал? Но… откуда?

— Вот чудак-человек! Как же мне было не узнать, ежели доктор готовил тибетскую экспедицию с расчётом на то, чтобы опередить вас? Я все его бумаги проштудировал — те, которые мы захватили. Там, брат, столько интересного…

— Постой, я не понимаю… У доктора? Какой ещё доктор?

— Так ты что, совсем ничего не знаешь? Ну да, в моих записках о докторе Моро не было, я о нём тогда ещё не знал…

— Моро? Доктор Моро ? Так это его остров?

— В некотором роде, да, его. Он работает на Тэйлора, но тот, как мне говорили, ни разу здесь не появлялся. Сам Моро англичанин, известный некогда врач и вивисектор, изгнанный из научной среды за жестокие опыты с животными. Уж не знаю, где Тэйлор его подобрал, а только теперь Моро его первый помощник. Знал бы ты, что за тварей он тут сотворил! Я, когда увидел — две ночи потом кошмары снились.

— Так вот, о каких чудовищах ты сигналил … — пробормотал Николай. — Мы их видели на Тибете — мерзкие создания и живучие.

— Видел он… — усмехнулся Кривошеин. — Ничего ты ещё не видел! Те, которых Моро посылал в Индию — «спайдеры», по-аглицки это пауки. Они не самые опасные, хотя ловкие до чёртиков. А вот тролли — это, брат, настоящий ужас. Такая тварь маршьёр может опрокинуть!

— Мсье Николя, вот и мы!

От песчаной отмели, к которой пристал вельбот, торопились Груссе с Юбером. За их спинами трепетала на ветру шафранная хламида Цэрена.

— Да ты, я вижу, всех собрал? — обрадовался Кривошеин. — Привет, Паске, старина! И вас, мсье Юбер, рад видеть! В Париже мы толком не успели познакомиться…

— Ничего, наверстаете! Ты объяснишь, наконец…

— Стоп-стоп-стоп, торопыга! Объясню, разумеется, только сперва найдём подходящее место. У меня к тебе тоже тьма вопросов — к примеру, почему ты так долго не объявлялся? Николь твоя уже на сторону засматривается… шучу-шучу!

Увидав, как гневно вскинулся Николай, Кривошеин в притворном испуге выставил перед собой ладони.

— Да не горячись ты так, никуда она не смотрит, наоборот, все глаза по тебе выплакала. И давай, поживее, вон, мичманец сюда гребёт. Распорядись, раз уж ты за старшего!

Подошедший морской офицер — совсем молодой человек, едва ли восемнадцати лет от роду — небрежно козырнул руководителю экспедиции.

— Господин Ильинский, груз весь на берегу. Вон туда перетащили, в тенёк…

И указал на десяток чахлых пальм, возвышавшейся над заросшим кустарником гребнем дюны.

— Вот что, господин мичман! — Кривошеин заговорил по-деловому, словно опять распоряжался на парижской баррикаде. — Давайте-ка, собирайте орудие и готовьте поклажу к переноске. Здесь недалеко, версты две с половиной. Ни лошадей, ни телег, придётся пердячим паром.

Мичман недовольно покосился на начальника экспедиции — с какой стати этот насквозь подозрительный штатский раздаёт приказы, да ещё в таком тоне? Николай едва заметно пожал плечами, Кривошеин же, как ни в чем не бывало, продолжил:

— …тут, видите ли, небезопасно, так что вы уж скомандуйте матросикам, чтобы патрон держали в стволе. И надо бы выделить несколько человек в охранение, а то мои бойцы — сами видите…

Моряк, не дослушав до конца, демонстративно отвернулся и принялся рассматривать «бойцов». Негры, обнаружив внимание к себе, стали сбиваться в кучку. Кривошеин озадаченно крякнул — юнец даже спиной сумел продемонстрировать высокомерие.

Удовлетворив любопытство, мичман повернулся к дерзкому незнакомцу.

— Вот что, сударь — простите, не знаю, как к вам обращаться…

— С вашего позволения, юноша, штабс-капитан Кривошеин к вашим услугам!

Голос его сочился ядом. Мичман залился румянцем — оказывается, сомнительный субъект имеет чин на два класса выше его собственного.

— Гхм… Я, собственно, хотел…

— Кстати, как к вам обращаться, мичман? А то Николай Андреич забыл нас представить.

— Сере… мичман Сергей Москвин, господин капитан!

Николай едва сдержал улыбку — в кают-компании Москвина называли не иначе, как Серёжей или Сергунькой. А за глаза даже и «Стригунком» — уж очень он походил порой на бестолкового, весёлого годовалого жеребчика. И лишь командир корвета проливал на истерзанное юношеское самолюбие бальзам, обращаясь к нему «Сергей Павлович» или «господин мичман». Даже начальником десантной партии назначил, желая дать возможность обрести уверенность в себе.

— Вот что, Серёжа, давайте-ка без чинов. — на этот раз голос Кривошеина звучал приветливо. — Зовите меня «Алексей Дементьич», в рассуждении вашего возраста будет в самый раз. Вам сколько годков, семнадцать, восемнадцать?

— Двадцать, госпо… простите, Алексей Дементьич! — отозвался совершенно побагровевший мичман. — Два года, как выпустился из Морского Корпуса!

— И сразу на дальний Восток? Повезло, повезло… так что вы хотели?

— Я… прошу прощения, господа. Я отослал рапорт на «Витязь», они встанут на якорь в виду берега и будут нас ждать. Сигнал — три выстрела в воздух, вышлют шлюпку.

Николай посмотрел на корвет — он был ясно виден в жарком штилевом мареве. Паруса, подобранные к реям, свисают фестонами, на штагах длинные белые гирлянды — суббота, матросы развесили исподнее для просушки после большой стирки.

— И вот ещё что…

Мичман показал на негров, покорно ожидающих решения белых начальников.

— Вы, Алексей Дементьич, если можно, впрягите своих папуасов в пушку, и пусть снарядные ящики разбирают. И в охранение отберите молодцов понадёжнее, а то ведь я ведь насчёт чудовищ не шутил…

ГЛАВА VIII


— Как-то здесь не так… — пожаловался Николай. — Вроде, и помню, а за что не возьмусь — всё не на месте!

В эбонитовых наушниках зашелестел смешок.

— Ещё бы ты узнавал, Николя! Это же не солейвильский маршьёр. Те предназначены для корчевания леса и прочих тяжёлых работ, их только перед вылазкой в Париж наскоро вооружили и заблиндировали котельным железом. А Тэйлор изначально конструировал свои шагоходы для войны. Помнишь, как ты с перезарядкой «Гатлинга» мучился?

— Забудешь такое! Все пальцы в кровь посбивал…

Чтобы перезарядить картечницу, приходилось по пояс высовываться из люка рубки и заколачивать патронный короб, похожий на рубчатую шляпную картонку, в приёмник, подставляясь при этом под пули.

— Ну вот, а здесь цельный бункер на триста пятьдесят патронов! Закончатся — можно пополнить изнутри, ручка перезарядки тоже в рубке.

— Толково… — пробормотал Николай. В спешке он не успел разглядеть шагоход и теперь ясно видел различия в устройстве. Смотровые щели гораздо шире и расположены удобнее, чем на том, старом маршьёре. Появился перископ с круговым обзором, и теперь, чтобы осмотреться, незачем выбираться на крышу рубки, как делал он на улицах Парижа.

— Значит, Тэйлор готовится к войне? Ты, вроде, писал в своих дневниках, что у него нет таких машин?

— Тогда их и не было. Это первая партия боевых шагоходов, для Диксиленда — так Тэйлор назвал свой город.

— А как он … — начал Николай и едва не прикусил язык — машина ожила и дёрнулась вперёд.

— Прости, если потрясёт. — раздалось в наушниках. — Как пилот, я Паске в подмётки не гожусь, но что делать, коли он такая верста коломенская? А тут всё под меня подогнано…

Груссе, увидав шагоход, захотел немедленно сесть за рычаги — и, каково было его возмущение, когда Кривошеин отказался уступить кресло пилота. «Менять регулировки управления — объяснил он, старательно пряча глаза — дело хлопотное. Вот прибудем на место, и займусь, а пока можешь прокатиться за стрелка, не негра же мне сажать в рубку…»

Прозвучало это неубедительно. Последовало шумное объяснение, в результате которого Кривошеин намекнул старому приятелю: здесь, на острове может встретиться очень опасный противник, и он ему пока не по зубам.

В итоге Груссе не на шутку обиделся и теперь с независимым видом вышагивал с «барановкой» на плече рядом с Курбатовым, Юбером и Цэрэном.

Под полом рубки залязгали шарниры. Тошнотворно, перекрывая шипение пара, забулькала в трубках питательная смесь. Николай торопливо затянул привязные ремни и вцепился в подлокотники. Шагоход распрямил «ноги» и пошёл, приседая на каждом шаге, по широкой тропе, прорезающей сельву. Широченные листья и ветви пальм и хлопковых деревьев хлестали с обеих сторон по броне, в смотровые щели брызгал сок раздавленных плодов и порскала крылатая и многоногая мерзость.

В стёклах перископа мелькала шеренга чернокожих носильщиков, навьюченных мешками и снарядными ящиками. Вслед за ними ещё дюжина негров катили пушку. Матросы с «Витязя» шли по обе стороны маленького каравана — Николай отметил, что смотрят они не по сторонам, в заросли, как полагается боевому охранению, а не отводят глаз от шагающего впереди железного гиганта.

Мелькнула начальственная мысль — надо открыть люк и крикнуть мичману, чтобы тот призвал подчинённых к порядку. Николай начал расстёгивать привязные ремни, когда в смотровой щели мелькнул, обрушиваясь на тропу, ствол гигантской сейбы. Крона дерева накрыла шагоход, сучья, густо усеянные шипами, ударили по рубке с такой силой, что машина качнулась и едва не опрокинулась. Кривошеин, изрыгая несусветную брань, орудовал рычагами, с трудом удерживая машину в вертикальном положении. Сквозь лязг прорвалась частая ружейная трескотня, по броне звонко защёлкало, будто из сельвы по ним били не меньше десятка невидимых стрелков. Николай зашарил над головой в поисках рукояти, закрывающей бронезаслонку — и застыл, окаменев от ужаса. Навстречу шагоходу пёрло, ломая, словно спички, стволы пальм, чудовище.

Отдалённо оно напоминало африканскую гориллу, но безволосую и невероятных размеров. Торс и конечности сплошь в гротескно-огромных мышечных буграх, обросших, словно коростой, роговой чешуёй. Кроме чешуи, грудь и плечи твари защищало подобие средневековых доспехов — ржавых, чрезвычайно грубой работы. Голову прикрывал щиток с прорезями, похожий на забрало рыцарского шлема. Впрочем, головы, как таковой, у твари не было — между плечами угадывался покатый мышечный бугор, скрывающий человеческое лицо.

Выбравшись на тропу, тролль (а это, несомненно, был он) припал к земле, опершись на кулаки, отчего стал ещё больше похож на огромную обезьяну. На спине его громоздилось, удерживаемое широченными ремнями, подобие паланкина, какие в Индии ставят на спины слонов. Но этот был склёпан из железа, а вместо охотников со штуцерами, в нём стояла револьверная пушка «Гатлинг» в точности такая, как на шагоходе. Собранные в барабан стволы провернулись, и по броне шагохода забарабанили пули. Рубка загудела, как шаманский бубен, одна из пуль залетела в смотровую щель, обожгла щеку и, срикошетив от брони, застряла в спинке кресла.

Боль вывела Николая из оцепенения. Секундное дело — поймать ладонями рычаги наводки и уткнуться в гуттаперчевые наглазники. Теперь он ясно видел плюющиеся огнём стволы и стрелка — он злобно скалясь, давит на спуск, другой рукой вращая приводную рукоять.

Николай толкнул педаль спуска. «Гатлинг» разразился длинной очередью — в прицел было видно, как пули высекают искры из доспехов монстра. Он подправил прицел, и вторая очередь хлестнула по паланкину. Пули попали стрелку в голову, и та разлетелась кровавыми брызгами, как перезрелый арбуз под ударом палки.

На тролля это не произвело особого впечатления. Вскинувшись на дыбы, он взревел и одним прыжком преодолел дистанцию до шагохода. За ним из простреленного парового ранца волочился хвост жирного чёрного дыма.

Николай встретил тварь в воздухе. Удары тяжёлых пуль не свалили тролля, а только сбили атакующий порыв — чудовище не допрыгнуло всего на десяток футов. Сжав до боли в пальцах рукоять, он дал новую очередь. Бесполезно: пули лишь высекли снопы искр из кирасы. Тролль, выбросив вперёд необыкновенно длинную руку, ухватил за стволы «Гатлинга» вырвал его из креплений, размахнулся и обрушил сверху на рубку. Николая мотнуло в привязных ремнях — казалось, шагоход вот-вот повалится наземь, и кошмарное создание растопчет его, вобьёт железные потроха машины и изуродованные трупы людей в грунт.

То ли палица из картечницы получилась неважная, то ли удар пришёлся вскользь — но шагоход устоял, хотя и качнулся назад. Тролль снова встал на дыбы — при этом из «паланкина» вылетело тело «седока» — и, перехватив «Гатлинг» обеими руками занёс его для нового удара. Но Кривошеин не стал дожидаться: выдав матерную тираду, он бросил машину вперёд и столкнулся с чудовищем грудь в грудь. Тролль в последний момент исхитрился-таки нанести удар, но броня выдержала, хотя и глубоко прогнулась. Шагоход будто не заметил плюхи — торс резко крутанулся, левая конечность, вооружённая четырёхфутовым, изогнутым, как ятаган, стальным когтём, ударила тролля в грудь. Коготь распорол роговую чешую, вскрыл, как консервную банку, мышечный панцырь и глубоко погрузился в «головогрудь». Брызнула кровь вперемешку с фонтанчиками питательной жидкости, и монстр, жалобно взвыв, повалился на спину, увлекая за собой своего убийцу.



* * *


— Вот, брат, такие твари меня и захватили. Не сами, конечно — тролли пленных не берут, они для этого слишком тупые…

Они сидели на стволе поваленной пальмы. Вокруг негры и матросы — собирали разбросанные ящики, длинными жердями пытались убрать с дороги ствол сейбы. Шагоход остывал рядом. Кривошеин, изрядно намучившись, поднял покалеченную машину — коленный шарнир правой опоры получил повреждение, и оставалось молиться, чтобы как-нибудь добраться до места назначения, базы в глубине острова.

Груссе, осмотрев поверженного тролля, притих, трезво оценив свои шансы на победу над таким противником. Юбер обошёл вокруг туши, с отвращением сплюнул и присел рядом с Николаем и Кривошеиным. За время путешествия он немного выучил русский язык.

— Я после Парижа ногу полгода почти лечил — что-то там раздробилось в ступне, пришлось ходить с палкой. Мне и предложили выучиться водить маршьёр. Я поначалу отказывался, опасался, что не смогу, но это оказалось не так уж трудно. Тут главное — сохранять равновесие, а для этого надо научиться чувствовать маршьёр как продолжение собственного тела. Ты бы знал, сколько раз я падал вместе с машиной, пока не приспособился…

Кривошеин даже причмокнул — видно было, что воспоминания доставляют ему удовольствие.

— Так вот. Расчищали мы площадки под строительство в джунглях, верстах в пятнадцати от Солейвиля — геологи нашли там что-то ценное, и на городском Совете решено было заложить там шахтёрский посёлок. Поставили временный лагерь, разметили делянки, принялись корчевать лес. А на следующий день на нас напали люди Тэйлора. И ладно бы, только люди — с ними были три тролля, а ведь мы в Солейвиле понятия о них не имели! Ну, наши перепугались, оружие побросали, один я успел забраться в маршьёр, благо, он стоял с прогретым котлом. Картечницы у меня, ясное дело, не было, зачем она на лесорубной машине? Отбивался дисковой пилой и клешнёй-погрузчиком. И неплохо отбивался — одного пилой чуть на надвое развалил, но оставшиеся два повалили маршьёр и принялись топтать. Меня чуть в лепёшку не раздавили — хорошо, погонщик заметил, что я жив, унял чёртову тварь. Из рубки меня выковыряли, доставили к Тэйлору. Тот, как узнал, что я военный инженер, да ещё и русский — стал уговаривать перейти к нему на службу. Ну, я и послал его по известному адресу. Тэйлор разозлился, стал грозить: повесит, мол, или в шахтах сгноит — у них, возле Диксиленда алмазный прииск… Я — ни в какую, тогда он меня, и правда, под землю законопатил: поработаешь, мол одумаешься! Очень ему почему-то хотелось русского к себе заполучить…

Кривошеин достал из кармана кисет и стал набивать костяную носогрейку.

— Шахты эти — место гиблое: обвалы, улитки-кровососы, стеклянные аспиды, гадостные создания, вроде тонюсеньких полупрозрачных змеек. Они проникают в отверстия тела и откладывают там личинки, которые затем пожирают человека изнутри. Газы, опять же ядовитые в пластах, вода гнилая, а кормят так, чтоб только-только с голоду не подохнуть. Работают там негры-невольники, которых Тэйлору доставляли его дружки через остров Ноубл — так в первый же месяц из дюжины пятеро загибаются! Вот Тэйлор, чтобы добро зазря не переводить, и велел делать из нечастных «кротов». Это твари такие вроде троллей, но раза в два поменьше, и без погонщиков, а вместо пальцев — когти здоровенные, как у землеройки. Их, как и троллей, создаёт Моро в своей лаборатории, из невольников.

— А ещё — людей-гекконов. — добавил Николай. — Мы так ваших «спайдеров» прозвали.

— Да, и их тоже. Так вот, когда Тэйлору надоело ждать, он велел отправить меня вместе с неграми, на переделку. Ну, я теряться не стал: подговорил негров, из числа тех, кого отобрали в подопытные кролики, и устроил бунт!

— Как у Пушкина, бессмысленный и беспощадный?

— Точно! «Бессмысленный» — потому что долго держаться мы не могли, из оружия были только топоры, кирки да полдюжины «Винчестеров». Но мы и не собирались держаться: захватили апертьёр и сбежали из Диксиленда сюда. Апертьёр и прочую технику взорвали к свиньям — потому, значит, и «беспощадный». А чего щадить-то? Я самолично поджёг шнур, прежде чем лезть в пакость эту лиловую. Охрана не ожидала нападения, их одолели легко, а потом…

Николай ошарашено уставился на собеседника.

— Погоди, так вы взорвали апертьёр? А тот, что был на острове — он-то хоть цел?

— А куда он денется? Только я его вырубил, как только мы оказались на земле — не хватало ещё, чтобы тэйлоровы молодчики явились сюда за нами следом! Нам и с Моро и его охранниками забот хватало. Они засели на южном побережье острова и досаждают нам вылазками. Хорошо хоть захватили этого красавца, а то уж и не знаю, как отбивались бы…

Николай посмотрел на покалеченный шагоход. Тот стоял, слегка покосившись на покалеченную опору; с правой стороны рубки, там, где раньше был закреплён «Гатлинг», свисали железные лохмотья.

— Слушай, я вот чего не понимаю: зачем вы вообще здесь остались? Что мешало уйти в Солейвиль? Апертьёр-то у вас теперь есть…

Кривошеин возмущенно крякнул.

— Как у тебя просто: «в Солейвиль!» А настройки где взять? Тыкаться наугад — благодарю покорно, есть более простые способы покончить с собой!

Как хотелось сказать, что яйцо-ключ со всеми необходимыми настройками лежит у него сумке! А заодно — припомнить и настроечный код: «Лямбда», «эпсилон», «фи», «эта», «ро», «омикрон». Николай повторял его, как «Отче наш», всю дорогу из Парижа в Санкт-Петербург, так и не решившись доверить бумаге.

— …и потом, если уходить отсюда — апертьёр придётся взрывать, не оставлять же такой подарочек скотине Моро! И тогда ни одного не останется — ни на Земле, ни в Солейвиле, вообще нигде. А значит, те, кто останется на той стороне, лишатся надежды на возвращение!

— И люди Саразена останутся наедине с Тэйлором и его троллями. — кивнул Николай. — То-то он порадовался бы…

— Вот именно! Потом я обнаружил здесь, на базе записи об экспедиции, отправленной на Тибет, прикинул сроки — и выяснил, что они вот-вот вернутся. И тогда можно будет отбить «слёзы асуров»!

— А как же мы? — возмутился Юбер. — Мсье не верилль, что ми… как это по рюсский… добывайт, да?

— Ну почему не верил? — пожал плечами Кривошеин. Верил, надеялся даже. Но вам пришлось бы возвращаться в Россию, строить новый апертьёр — а это ещё год-полтора, не меньше. А тэйлоровым молодчикам хватит месяца, чтобы добраться до острова Ноубл. Я и рассудил: если они через два месяца не объявятся, значит, вы их там, на Тибете, перебили и завладели ларцом. А уж если объявятся…

— Но… пардон муа, мсье, они нон объявиллься?

Инженер глянул на него с недоумением.

— Почему же? Ах да, я ведь не успел вам рассказать… объявились они, как миленькие, объявились! От пленных мы узнали, что пять дней назад к острову подошла шхуна с посланцами Тэйлора. Мы уже подумывали, как бы её захватить, чтобы сбежать с этого проклятого острова, а тут и вы подоспели. Не сомневайтесь: здесь «слёзы асуров», здесь!

Николай подскочил, как ужаленный:

— Что же мы тут, так вас разэдак, рассиживаемся? — негодующе завопил он. — Не успел он, ятить твою в душу… Где там, японский городовой, Стригу… мичман Москвин через семь гробов его…? Пущай расшевелит своих архаровцев — заснули они там, вперехлёст их к нехорошей маме? Дерево с дороги — и то убрать не могут! Устроили, понимаешь, пикник… Не прохлаждаться надо, а кумекать, как отбивать этот клятый ларец!

ГЛАВА IX


Из записок Николая Ильинского

«…итак, доктор Моро. Не знаю, пересказал ли кто-нибудь реальные события Герберту Уэллсу, подобно тому, как Лори-Груссе поделился сюжетом с Жюлем Верном — или мэтр британской фантастики наткнулся на газетную заметку, покончившую с карьерой Моро в библиотеке? Не удивлюсь, если злодей держит вырезку с этой статьёй в кабинете, на почётном месте — натурам жестоким и одарённым нередко свойственно извращённое тщеславие.

Так что же произошло? Собственно, начало в точности повторяет сюжет книги: некий журналист под видом лаборанта проник в лабораторию доктора Моро, о которой давно ходили нехорошие слухи, имея намерение провести расследование. Удача ему благоволит — удалось собрать материалы для сенсационного разоблачения, когда в дело вмешивается Его Величество Случай. Из лаборатории сбежала собака с ободранной шкурой, вся искалеченная; возмущённые обыватели обратились в полицию, а изображения несчастного создания появились в разделе происшествий местной газеты, причём в тот самый день, когда в свет вышла статья-расследование!

Это был далеко не первый случай, когда английское общество протестовало против чересчур жестоких методов учёных-исследователей. К тому же, у Моро с его несносным характером нашлось немало врагов, и они не преминули воспользоваться удобным случаем, чтобы покончить с оппонентом. Моро лишился лаборатории, почётного членства в Королевском медицинском обществе и принужден был покинуть Англию.

Где и как он познакомился с вербовщиками Тэйлора — неизвестно. Моро присоединился к обитателям Диксиленда уже после того, как пути южанина и Саразена разошлись. Тэйлор по достоинству оценил таланты своего нового сподвижника и предоставил ему возможность для научной работы. И не прогадал: Моро, увлёкшийся изучением „мускульных полипов“, вскоре предложил новый, и весьма оригинальный способ их применения.

Идея превратить негров-невольников в покорные, во всём зависящие от владельца живые машины пришлась Тэйлору по душе. На постройку лаборатории и закупки в Англии и Германии новейшего научного оборудования он выделил огромные средства. Моро со своей стороны, поставил условие: лаборатория разместится не в Диксиленде, а на Земле, на острове Ноубл. Тэйлор не возражал — ему всё равно приходилось держать на острове солидную охрану и техников для обслуживания установки-апертьёра.

Итак, лаборатория заработала. Моро провёл множество экспериментов по сживлению живых тканей под действием гальванизма, химических растворов, и иных факторов. Наилучшие результаты дало использование препарата, выделенного из желёз „мускульного полипа“ — используя его, Моро создал три вида монстров: троллей, „кротов“ для работы в алмазных шахтах, и людей-гекконов, выведенных специально для экспедиции на Тибет.

Пока Тэйлор бесперебойно снабжал Моро невольниками, всё шло, как по маслу. Но вскоре случаи похищения бывших рабов привлекли внимание, были расследованы, и за людьми Тэйлора началась охота. Одну из его шхун арестовали, и лишь случайно властям не стали известны координаты острова. Это стало для Тэйлора грозным предупреждением, и он всерьёз занялся безопасностью острова. Предполагалось, что незваных гостей встретят боевые шагоходы и тролли. А для защиты морских подступов нужно было сторожевое судно — и не какой-нибудь вооружённый пароход, а что-нибудь посерьёзнее.

Известно, что Британия охотно строит военные суда всем, кто готов за них платить. Даже Россия, отношения с которой портятся год от года, размещает на британских верфях заказы для своего военного флота. А вот к частным лицам, тем более, имеющим подмоченную репутацию, судостроители не столь лояльны. Тэйлор не смог бы заказать в Англии даже паршивую канонерку, не имей он к тому времени налаженных связей в правительстве республики Перу.

Даже российское мздоимство, давно ставшее притчей во языцех, меркнет перед алчностью чиновников любой страны к югу от Рио-Гранде. В результате махинаций Тэйлора в Британии для перуанского военного флота был заказан новейший броненосец береговой обороны. Заказ закономерно вызвал серьёзное беспокойство у южного соседа, Чили, отношения с которым портились с день ото дня.

Чилийские стратеги тревожились напрасно. Сданный заказчику точно в срок, новенький корабль отправился к месту приписки, имея на борту перегонную команду, набранную в доках Ливерпуля из всякого сброда. Но до Лимы он не дошёл — посреди Атлантики состоялась встреча с барком, с которого броненосец принял новую команду целиком из ветеранов флота Конфедерации. С этого момента судно получило название „Албемарл“ — в честь броненосного тарана южан, отличившегося в сражении в устье Роанока.

Исчезновение перуанского броненосца, разумеется, не осталось незамеченным. Солидные издания писали о допущенных при проектировании ошибках, о ненадёжности капитана и повальном пьянстве наёмной команды. Бульварные листки взахлёб обсуждали версии захвата судна чилийскими секретными агентами, взрыва, устроенного с помощью динамитной бомбы, заложенной в угольные ямы, и даже гибели броненосца в результате встречи с морским чудовищем. Но версии остались версиями — броненосец так и не объявился, бесследно растворившись в океанских просторах. В Лиме объявили трёхдневный траур по сгинувшей гордости перуанского военного флота, а банковские счета нескольких высокопоставленных чиновников и флотских офицеров пополнились солидными суммами в полновесных английских фунтах.

Остаётся благодарить Бога за то, что „Албемарл“ ещё не добрался до острова Ноубл — окажись броненосец здесь, наши планы пошли бы псу под хвост. „Витязь“ — отличный корабль с храбрым и умелым экипажем, но в бою с таким противником у них нет ни единого шанса.

Но вернёмся к доктору Моро. Нехватка „человеческого материала“ вынудила его отправить на остров Ноубл партию чернокожих рабов из алмазных копей Диксиленда. А вместе с ними — русского пленника, угодившего на подземную каторгу исключительно по собственной несговорчивости. Но кто же мог предположить, что упрямец сумеет подбить негров на полновесный мятеж? Ведь их ценили именно за тупую покорность — те же американские индейцы, обращённые в рабство, бунтовали, отказывались работать, предпочитая быть забитыми до смерти.

Но даже кролик, если загнать его в угол, может броситься на преследователя — так и безропотные негры, узнав, что участь их ждёт, решились на восстание. Во главе с Кривошеиным бунтовщики захватили апертьёр и бежали на Землю. А оказавшись на „другой стороне“, — перебили охрану и, не имея возможность покинуть остров, засели в оборону.

Моро устроил свою лабораторию вдали от основной базы, на южной оконечности острова, в системе скальных гротов, превращённых в каземат. Охраняют её боевые тролли и тэйлоровские наёмники — серьёзная сила, располагая которой он рассчитывал без особого труда покончить с бунтовщиками. К тому же он очень вовремя получил подкрепление в виде команды шхуны, доставившей на остров „Слёзы асуров“. Но не тут-то было: на базе, кроме ящиков с запчастями и полуразобранных шагоходов, нашлись боеготовые машины, и этот подарок судьбы помог мятежникам отбить одну за другой две ожесточённые атаки.

И не просто отбить, а нанести неприятелю чувствительный урон: во время одного из штурмов Кривошеину удалось уничтожить тролля. Второго он прикончил на моих глазах, на лесной тропе. Оставались ещё три или четыре боевых монстра — и если мы хотим вернуть „ларец асуров“ с ними придётся как-нибудь разобраться…»



* * *


В замкнутом помещении шагоход казался куда больше своих реальных размеров — верхушка рубки упиралась в потолок, а ноги-опоры перегораживали половину помещения.

— Берьегись, мсье Николя!

Из шарниров вырвались струйки пара, пронзительное шипение заглушило деловитый шум цеха. Николай попятился от бронированного монстра — кто знает, что ещё выкинет Юбер, не вполне ещё освоивший новую для себя технику?

Шипение превратилось в тонкий свист и смолкло. Юбер махнул матросам, и те засуетились возле правой опоры, присоединяя трубы, по которым подавалась питательной жидкость.

— Оу, мсье Николя! — канадец заметил Николая, стоящего возле машины в обществе Кривошеина. — Всьё есть пошшти готофф! Я продувилль… так есть верно на рюсский?

— «Продувал». — поправил Кривошеин. — Сколько надо времени, чтобы закончить и со второй опорой?

— Не говорилль так бистро, мсье, я есть плёхо понимайт. И этот чьёртофф амбрэ — так не можно работайт!

Марлевая повязка на лице канадца не скрывала гримасы отвращения.

Предметом его недовольства был не запах прокисшего мясного бульона и застоявшейся помойки — непременный спутник механизмов, снабжённых «мускульными полипами». Из угла цеха, где стояли два недействующих шагохода, тянуло приторно-тошнотворным смрадом разлагающейся плоти. Незадолго до появления бунтовщиков рабов техники угнездили на стальном каркасе машин личинки, из которых должны были вырасти псевдомускулы. Но после их бегства мятежа следить за процессом выращивания стало некому, лишённые питания полипы погибли — и теперь их останки отравляли атмосферу цеха трупными миазмами.

Кривошеин развёл руками.

— А что я-то могу сделать? У самого от вони глаза слезятся!

— Глаза — это от скипидара. — сообщил Николай. Чтобы хоть как-то дышать в отравленной атмосфере цеха, он приказал использовать марлевыми повязки с паклей, пропитанной скипидаром.

— Пакость он, ваш скипидар! — буркнул Курбатов, возившийся рядом с цепной талью. — И пакля пакость, в носу от её мусорно и чихотно!

Николай поморщился — казак всё чаще позволял себе спорить, демонстрируя, что он с начальством накоротке. Впрочем, сейчас-то он прав…

— Юбер верно говорит, так дальше работать нельзя. Давно надо было избавиться от этой гнили!

— Я пытался заставить негров убрать мертвечину. — стал оправдываться Кривошеин. — Ну не желают они приближаться к шагоходам, хоть ты тресни!

— Вы, друг мой, неправильно взялись за дело. — коварно улыбнулся Николай. — А ну, иди сюда, голубчик…

Курбатов отпустил таль и с опаской приблизился к начальнику. Приторный тон не обещал забывшему о субординации казаку ничего хорошего.

— Возьми-ка, любезный, кондукто ра, двух матросиков да дюжину негров, и заставь их выскрести те гробы повапленные[63] дочиста!

Казак опешил:

— Так смердит, вашбродь, спасу нет! А тут ещё скипидар…

— Ничего, потерпите. Как закончите — сожгите падаль на заднем дворе. И смотри, пожар тут не устрой!

Курбатов понял, что отвертеться не получится. Он тяжко вздохнул и направился к матросам, прикидывая на ходу как бы половчее спихнуть на них самую неприятную часть работы. И не схлопотать, ненароком, по роже — кондуктор с «Витязя», медведеподобный дядя, вполне мог и не подчиниться новоявленному, да ещё и сухопутному начальству…

Юбер кивнул и скрылся в люке. Он вместе с машинистами с «Витязя» готовил к бою обе исправные машины, благо пилотов теперь хватало — Груссе, осмотрев шагоход, объявил, что после нескольких часов тренировки справится с незнакомой техникой, что бы там не говорил cher ami[64] Алекси с.

Николай огляделся. В цеху царила американская промышленная целесообразность: участки для сборки шагоходов оснащены передвижными стапелями и прикреплёнными к потолку цепными подъемниками-талями. Отдельно, за перегородкой — оцинкованные, со стеклянными крышками, ванны, где раньше хранились личинки «мускульных полипов». Рядом баки с питательной жижей и паровой насос, соединённый с коленчатыми медными трубами, по которым смесь подавалась к растущим «полипам». Под потолком раздаётся негромкий гул: в жестяной трубе воздуходувки вращаются лопасти вентилятора, вытягивающие из цеха угольную гарь и смрад. Увы, он не мог справиться с вонью разлагающихся «полипов» не справлялась даже такая техника.

Николай пересчитал ящики, которыми был забит складской участок — детали паровиков, шарниры, насосы, броневые листы. Здесь в разобранном виде хранилось не меньше трёх десятков боевых машин — серьёзная сила, если, конечно, привести их в рабочее состояние…

Матрос, занявший место Курбатова налёг на таль. Забренчала цепь, массивная чушка «Гатлинга» медленно поползла вверх. Второй матрос, стоявший на рубке шагохода, замахал руками, указывая, куда опустить груз.

Николай изучил надписи на ящике из-под картечницы. «Waffen und Munitionsfabriken»,  готический шрифт…  любопытно!

— Сделалль… как это сказайт… боши, герман! — пояснил Юбер. Он вылез из шагохода и стоял рядом, вытирая руки промасленной тряпкой. — Америкен лайсенс — «Пратт энд Уиттни», Ист-Харфорд, стейт Коннектикут.

— Странно… пробормотал Николай. — А я-то думал, тут всё британское — и паровики и броневые листы и вооружение.

— Американская система, друг мой, американская! — подошедший Кривошеин похлопал приятеля по плечу. — У англичан собственная гордость — чтобы они, да покупали лицензии на новейшие системы оружия у вчерашней колонии? «Гатлинги» выпускают только в САСШ, да ещё в Германии, по лицензии. А вообще-то ты прав: мистер Тэйлор предпочитает иметь дело с британскими поставщиками.

Николай пнул носком сапога пустой ящик от «Гатлинга».

— Подозреваю, что дело тут не только в его предпочтениях. Тэйлор сражался на стороне южан, почти все его люди — ветераны, служившие под началом генералов Борегара и Джексона «Каменная Стена». Чёрт возьми, он и город свой назвал «Диксиленд»! Вот я и думаю — а не замыслил ли Тэйлор реванш? Денег у него несчитано — их приносят алмазы, которые он продаёт через крупную амстердамскую фирму. Вполне мог сговориться с британцами, Лондон обожает подковёрные игры… Взять хоть историю с броненосцем для Перу — что-то мне не верится, что судостроители не знали, для кого он на самом деле предназначался…

Кривошеин усмехнулся.

— Англичанка гадит? Как же, слыхали…

— И правильно слыхали! Если Тэйлор в обмен на поддержку согласится поставлять Англии боевые шагоходы — представляете, чем это может обернуться и для САСШ и России? Пара сотен таких машин сделают непобедимой любую армию. И вот что ещё: у маршьёра, на котором мы выбирались из Парижа, было приспособление, мечущее жидкий огонь. А здесь почему нет ничего подобного?

— Как же, помню…. — закивал Кривошеин. — Удачная была конструкция: нефть с какими-то примесями подавалась из бака под давлением пара в особый штуцер и выбрасывалась наружу в виде огненной струи ярдов на пятьдесят — страшное оружие в ближнем бою и очень пригодилось бы против троллей. Но на шагоходах Тэйлора вместо огнемёта стоит довольно странная штуковина: стеклянный бак с цинковыми и графитовыми пластинами, провода и непонятное устройство из стекла, проволочных катушек и медных стержней.

Николай в раздумье потеребил подбородок.

— Фарфор, графит, катушки… Наводит на мысль о гальванических устройствах. Возможно, какое-то новое оружие, наподобие «лучей смерти»?

Кривошеин озадаченно посмотрел на собеседника.

_ Лучи смерти? Никогда не слышал… Но насчёт оружия ты, пожалуй, прав: ничем иным это быть просто не может. Вот что: пока Груссе заканчивает ремонт, не прояснить ли нам эту загадку? Один из наших пленных техник, всё руки не доходили его допросить…

— И вы молчали? — возмутился Николай. — Руки у них не дошли! Что ж такое творится, господа хорошие? Второй раз уже: сначала о «слезах асуров» не удосужились вспомнить, а теперь вот это! А вдруг вашему пленнику известно что-нибудь о лаборатории? А ну, тащите его сюда, и поживее!

ГЛАВА X


— …у Тадеуша Лоу я проработал недолго. Старый польский сквалыга был жаден сверх всякой меры, а я ему не мальчишка, чтобы вкалывать за гроши! Очень скоро мы поругались, я получил расчёт, хотел податься домой, но передумал — нас, на Юге тогда были не рады тем, кто воевал на другой стороне. Тогда я перебрался в Неваду, хотел попытать счастья на приисках. Но не повезло — погорел на акциях серебряных рудников — в Карсон-Сити ими торговали вразнос, как горячими пирожками — и без гроша в кармане отправился в Калифорнию. Там-то я и встретил тех проходимцев…

Когда двое дюжих негров приволокли пленного техника, Юбер с криком «Майки, дружище!» кинулся к нему обниматься — и замер, в недоумении увидев связанные руки. Из дальнейших объяснений выяснилось, что это — ирландец Майкл О'Фланниган, старый приятель Юбера, бывший паровозный механик из Кентукки. Они вместе служили в воздухоплавательном парке северян под началом Тадеуша Лоу. И когда тот покинул военную службу, О'Фланниган последовал за патроном, но по природной живости характера на месте не усидел — пустился на поиски приключений. И в результате оказался на борту шхуны, идущей к острову Ноубл.

— …я надеялся устроиться на обогатительную фабрику — в Неваде и Калифорнии они плодились, как грибы после дождя. Платят хорошо, уважение, и руки погреть можно, если не зевать… Вакансия подвернулась быстро — двое парней закупали паровые насосы для рудника «Гулд и Карри», и им нужен был толковый механик. Ну, мы договорились, подписали контракт и пошли в салун, спрыснуть сделку. А наутро я проснулся на том чёртовом корыте! Ну, мне объяснили, что если буду вести себя тихо — получу, всё, что оговорено в контракте и даже сверх того. А вздумаю качать права — сильно пожалею.

— Вас, значит, зашанхаили? — оживился Москвин. Беседа шла по-английски, который мичман, как и любой морской офицер, отлично понимал. — Мы год назад в Рио подобрали матросика со «Светланы». Когда фрегат стоял в Макао, он, осёл, напился в портовом кабаке до свинячьих чертей в компании молодцов с американского китобойца, и в результате два года провёл в кабале. Так бы и сгинул на чужбине, если бы его судно не оказалось однажды в одном порту с нашим «Витязем». А уж как он слезами умывался, когда на палубу ступил…

Похоже, юноше ещё не приелась ещё романтика дальних странствий и Южных морей. Петербуржский знакомец Николая, гардемарин из Морского корпуса, нередко цитировал непристойный стишок об излишне восторженном взгляде на профессию моряка. Помнится, там было что-то про бумажки из-под конфет…

— Да, сэр, зашанхаили, как последнего остолопа! — недовольно буркнул О'Фланниган. Офицерский мундир собеседника внушал ему уважение. — А что я мог? Шхуна полна чокнутых дикси[65], и мне оставалось только молиться, чтобы они не прознали, что я служил под знамёнами старины Ю-Эс[66].Тогда меня живо вздёрнули бы на рее, или того хуже: забили бы в колодки и в трюм, к неграм. Их там сидело не меньше сотни и, слава Богу, я не знал, какая участь им уготована, иначе сам бы удавился. Или за борт выкинулся бы. Вы не поверите, господа, что делают с несчастными черномазыми на этом поганом острове!

— Поверим. — сказал Николай. — Очень даже поверим. Но вы уж простите, мистер, воспоминания придётся отложить. А сейчас — не расскажете, для чего служит вот это?

И показал на стеклянный бак, снятый с шагохода.

— Это, сэр, лайтнинг-пушка, новое изобретение доктора Моро. А бак — он для особых слизней, которые вырабатывают животный гальванизм. Стреляет эта штука молниями, способными, как говорят, с полусотни ярдов поджарить человека, как баранью отбивную. Я сам, правда, не видел, но другие…

— Гальванические слизни? — перебил механика Кривошеин. — Так это же, наверное, громобои! Знаю, как же!

Николай в недоумении обернулся к товарищу.

— Что ещё за «громобои»?

— Это такая пакостная дрянь, которая обитает в джунглях вокруг Солейвиля. Французы называют их «туннеМрами», по-нашему «громобои». Они похожи на слизняков — здоровенных, размером с ладонь. Живут роями, как мураши или пчёлы, и к тому же, плотоядные. ТуннеМры, то есть громобои расползаются по окрестностям гнезда и закапываются в землю. И, стоит забрести на их территорию какому-нибудь зверю — начинают жалить его со всех сторон гальваническими разрядами. Жертва мечется, пытается спастись, но лишь попадает под новые разряды! А когда она погибает — громобои сползаются и пожирают останки, одни кости белые остаются, как на муравейнике! Они и тетракраба насмерть зажалить могут, и человека. Я знаю о двух случаях: одного сумели вытащить и откачать, а другой так и помер.

Николая передёрнуло — он живо представил, каково приходится несчастным, принимающим такую страшную смерть.

— Похоже, у вас там что ни живое создание — то какая-нибудь пакость: тетракрабы, слизняки эти гальванические, стеклянные аспиды… И занесла Саразена нелёгкая в такое гиблое место!

— Нет, брат, тут ты не прав. На Земле тоже хватает опасных тварей — в джунглях или, скажем, в тайге. Просто развитие жизни пошло там иным путём, и в результате появились совсем других существа. Нам они незнакомы, а потому кажутся пугающими и отвратительными. Но на самом деле, это такие же плоды дарвиновой эволюции, как львы или крокодилы.

— Ну, может и так. Сейчас нам вот о чём надо думать. — Николай кивнул на детали лайтнинг-пушки. — Значит, Моро использует слизняков в своём оружии?

— Да, он научился как-то выкачивать из них электричество. Такая штука опасна даже для маршьёра: достаточно мощный разряд поджарит мускулы-полипы, а не поджарит — так вызовет непроизвольные сокращения, и машина не сможет двигаться. Помните гимназические опыты с гальванизацией лягушачьих лапок? Тут будет нечто подобное, только в масштабах побольше. Экипажу тоже не поздоровится, а уж незащищенного человека такая рукотворная молния и вовсе обратит в горстку пепла!

Николай щёлкнул ногтем по стеклянному баку.

— Знать бы, какие ещё сюрпризы он нам приготовил? Тролли, люди-гекконы, электрические пушки… Господь наделил этого человека пытливым умом и настоящим талантом, а он растрачивает свой бесценный дар на всякие мерзости!



* * *


Из записок Николая Ильинского.

Несмотря на сумасшедший цейтнот, я сумел найти немного времени и на дневник. Если мы потерпим неудачу, это запись может стать последней, а значит, стоит донести до потомков всю глубину нашего замысла…

Шучу, разумеется. Нам сейчас только и осталось, что шутить, поскольку мы — канадец Юбер Бондиль, монах Цэрэн, казак Курбатов и ваш покорный слуга — собираемся сунуть голову в пасть льва. А как ещё назвать дерзкое, на гране авантюры, вторжение в подземную крепость Моро?

Иного выхода у нас нет. Орудия «Витязя» — серьёзная сила, но что могут сделать их снаряды каземату, укрытому в толще скалы? Тем более, что разрушать его нельзя, поскольку где-то там спрятан ларец со «слезами асуров». Значит — придётся лезть туда тишком да ползком, уповая единственно на благосклонность продажной девки Фортуны…

Мичман Москвин тоже просился с нами, но судьба к нему жестока: юноше предстоит возглавить десантную партию с приданными для усиления боевыми шагоходами. Негров-повстанцев решено использовать только в качестве носильщиков. Я подумывал отобрать у них винтовки, но Кривошеин отсоветовал: после своего чудесного освобождения бедняги держатся за оружие, как утопающий за спасательный круг.

А всё же, сердце у меня не на месте: боюсь, ничего, кроме бестолковщины от таких союзников ждать не приходится. Ну да ладно, дотянут до позиции пушку, и на том спасибо. А патроны я им выдавать запретил, чтобы друг друга ненароком не постреляли.

Это, впрочем, не относится к чернокожему здоровяку, пятому члену нашего ударного отряда. Он-то оружием владеет превосходно: успел повоевать за северян, участвовал в стычках с индейцами. Его нам рекомендовал Кривошеин: «Возьми его, с собой, Андреич. Ящики таскать он откажется, считает ниже своего достоинства. А вам сгодится: силён, как Геркулес и стрелок тоже неплохой. „Геркулесом“ я его и называю, памятуя о „Пятнадцатилетнем капитане“.»

Цэрэн из всего оружия взял посох из железного дерева — тот самый, с которым с которым он не расстаётся от самого Ладхака. Я спорить не стал: желает лезть в подземелье с одним дрекольем — пусть лезет. А сложит он там свою бритую башку, или уцелеет — это уж как Будда распорядится. Хотя, как по мне, хороший револьвер лишним не бывает.

Я назвал пятерых участников вылазки? Есть ещё один, без которого она, скорее всего, не состоялась бы. О'Фланниган, приятель Юбера, клянётся, что знает способ проникнуть в подземелья Моро незаметно. Надеюсь, не врёт, ведь прямой штурм каземата будет стоить нам слишком большой крови…

Впрочем, я ему верю. У ирландца, вроде бы, есть личный мотив ненавидеть Моро. За месяц до нашего появления на острове Ноубл, из Диксиленда доставили новую партию «человеческого материала». И кроме негров-невольников в ней было несколько солейвильцев, пленных, взятых во время одной из вылазок. И в их числе — женщина, лет двадцати пяти, француженка, как и большинство обитателей Солейвиля.

По заведённому порядку, очередную партию «сырья» две недели выдерживали в карантине — Моро опасался, что несчастные могут занести в лабораторию какую-нибудь заразу, — и лишь потом отправляли на «переработку». Во время этой отсидки О'Фланниган и познакомился с Мари — так звали пленницу. Её муж был в числе защитников Парижской Коммуны, погиб на баррикаде, и бедняжка бежала в Солейвиль в последний день боёв. Я даже мог с ней встретиться — тогда, на фабричном дворе…

Не знаю, как ирландец сблизился с француженкой. Возможно, несчастная разглядела в нём человека, втайне ненавидящего её мучителей? Или шанс на спасение? О'Фланниган хотел её спасти, даже сумел украсть шлюпку, на которой можно было бы покинуть остров. И не успел: за день до намеченного побега всех пленников отправили в лабораторию. О том, что ждало там Мари, он боялся даже думать.

Но я отвлёкся. Мы планируем нанести сразу несколько ударов. Отряд под командованием мичмана Москвина займёт позицию на опушке леса и атакует при поддержке шагоходов и орудия. А там и «Витязь» скажет своё веское слово — его пушки поддержат высадку десанта со шлюпок для захвата пристани и лодок. Одновременно с другой стороны в посёлок войдёт отряд Москвина.

Вряд ли защитники сумеют выстоять, и даже тролли им не помогут — с артиллерией не поспоришь. Но это лишь отчасти облегчит нашу задачу — если, конечно, Моро отвлечёт охрану каземата для отражения атаки. И неизвестно, какие смертоносные сюрпризы приготовлены внутри для незваных гостей…

Осталась сущая малость: дописать эти строки, запечатать дневник в пакет и отправить вместе с прочими бумагами Назимову с просьбой вскрыть в случае моей гибели. Если наша безумная затея выгорит — я получу бумаги назад в целости и сохранности.

Ну, вот, кажется, и всё. Гичка с «Витязя» ждёт на берегу, шагоходы скрежещут сочленениями, мичман Москвин весь в мыле, раздаёт приказы. Матросики с шутками и прибаутками понукают негров, разбирающих снарядные ящики. Курбатов мается у двери, баюкая свою «Мартини-Генри», Цэрэн, как всегда, невозмутим — присел в тенёчке и медитирует, будто не лезть ему в полное опасностей подземелье.

Засвистали боцманские дудки — моряки и здесь, на острове, не намерены отказываться от привычных порядков. Шагоходы один за другим двинулись к выходу со двора, негры по команде кондуктора, налегли на лафет.

Пора и нам. Я никогда не отличался религиозностью, несмотря на старания родителей. Но сейчас, когда предстоит столкнуться с чем-то по-настоящему дьявольским, в голову приходит одно:

«Господь да поможет правому!»


ГЛАВА XI


Курбатов, крякнул, поддел ломом плоский замшелый камень и отвалил его в сторону. Под камнем оказалась заржавленная решётка. О'Фланниган наклонился и подёргал толстые, в палец, прутья.

— Это здесь. Только лаз узкий, не всякий протиснется…

И покосился на Геркулеса, шириной плеч не уступавшего шифорньеру. Негр в ответ улыбнулся во все тридцать два зуба.

— Это единственная шахта, или есть другие? — спросил Николай.

— Эта — самая большая. Она ведёт в центральный зал лаборатории.

Колодец вентиляционного тоннеля выходил на вершину скалы, недрах которой прятался каземат-лабораторию. Скала, чудовищная глыба чёрного базальта, возвышалась над морем футов на пятьсот, и с её верхотуры открывался великолепный вид на бухту, прикрытую длинным узким мысом, на океанскую даль за брекватером и замерший посреди бухты «Витязь» — чёрный силуэт с белыми мачтами лазурном покрывале.

Николай навёл бинокль на дальнюю кромку леса. Где-то там, под кронами пальм и вековых сейб прячутся матросы мичмана Москвина и шагоходы. Дальше, в густом кустарнике замаскирована четырёхдюймовка, её выстрел будет сигналом к началу общего штурма. Но им надо начинать раньше — прямо сейчас…

Раздался пронзительный скрежет — Курбатов поддел решётку ломом и приподнял. Николай ждал, что из темноты пахнёт затхлой, ледяной сыростью. Но ошибся: оттуда тянуло теплым воздухом с запахом угольной гари и машинного масла. К этому букету примешивался ещё один запах, хорошо знакомый — осточертевшая вонь питательной смеси.

Подошёл Юбер. С плеча у него свисал моток тонкого сизалевого каната.

— Ну что, мсье Николя, будем тянуть жребий, или есть добровольцы? Если никто не желает первым — я готов.

— Ещё чего! — буркнул ирландец. — Я и полезу. Там дальше решётки, вы с ними не справитесь, а я — в два счёта, сам же их и ставил. Здесь не очень глубоко: вертикальный ствол футов пятнадцать, потом наклон, можно ползти на четвереньках. Только берегите колени, стены как наждак…

По вентиляционной шахте пришлось ползти на ощупь. О'Фланниган предостерегал не зря: стены щетинились острыми каменными выступами, безжалостно раздирающими сукно и человеческую кожу. Хуже всех пришлось здоровяку-Геркулесу, который с трудом протискивался в тоннель, раздирая рубаху и в кровь рассаживая спину и плечи. И темнота, хоть глаз выколи, лишь тяжёлое дыхание ползущего впереди казака, и проклятия Юбера, то и дело тыкающегося физиономией в ботинки Николая.

О'Фланниган был прав: ствол главного вентиляционного канала в нескольких местах был перекрыт прочными железными решётками. Сейчас ирландец, судя по доносившемуся до Николая побрякиванию и скрипу, возился с очередным препятствием.

— Слышь, вашбродь, верёвка нужна!

Николай вжался спиной в стену, кое-как извернулся, отцепил от пояса моток каната и пропихнул вперёд. Ожидание затянулось — минуты текли вязко, как жидкая смола, а они всё не двигались.

Возня впереди стала громче, потом её заглушил протяжный скрип.

— Курбатов, что он там делает?

— А пёс его знает, вашбродь! Велел держать верёвку. Кажись, колодец вниз пошёл…

— Оhh shit..!

Ноги казака дёрнулись, к английским проклятиям добавилась матерная брань. До слуха Николая донёсся глухой удар, как от падения тяжёлого тела.

— Что там у него, Курбатов?

— Мабуть, сорвался! Ничо, там не глыбо ко, не убьётся…

Тоннель впереди осветился, но свет исходил не от лампы О'Фланнигана, а снизу, будто из ведущего вниз отверстия. Курбатов снова закопошился, в физиономию Николаю ткнулся кончик каната.

— Вашбродь, он зовёт. Просуньте верёвку задним — пущай держат крепко, штоб мне ненароком не сверзиться. Как спущусь — подёргаю, тогда уж и вы…

Центральный зал каземата оказался просторным, футов ста в поперечнике, залом со сферическим потолком и гладкими, будто оплавленными стенами. Миллионы лет назад в массе кипящей лавы образовался огромный пузырь раскалённого газа, а когда огненная каша остыла и затвердела — в базальте возникла эта полость.

О'Фланниган без труда вскрыл запор и начал спускаться по канату, но не удержался — сорвался, грохнулся на каменный пол и расшиб ногу. За ним последовали остальные. Цэрэну, шедшему последним, пришлось прыгать — решётка, раскуроченная ирландцем, висела на одной петле, привязать канат было некуда.

Николай, спустившись с потолка, принялся оглядываться по сторонам. Стальные балки, соединённые мощными заклёпками, поддерживали свод, сходясь в центре, подобно спицам гигантского зонтика. С балок свисали стеклянные шары размером с небольшой арбуз, а в промежутках, на высоте в три человеческих роста зияли квадратные вентиляционные отдушины — через одну из них отряд сюда и проник.

Зал-лабораторию загромождали незнакомые машины и приборы — при слабом свете ручного фонаря удалось определить назначение лишь некоторых. По периметру зала стояли вертикально баки из зелёного, мутного до непрозрачности стекла. Те, что поменьше, едва достигали семи футов в высоту, другие превосходили их размерами чуть ли не втрое. Баки походили то ли на стоячие камни древних менгиров, то ли на содержимое египетских гробниц — Николай решил называть их «саркофагами».

Внутри «саркофагов» что-то ритмично пульсировало и медленно колебалось. По полу змеились гуттаперчевые и металлические шланги, ведущие к занимавшему всю середину зала сооружению из стеклянных колб, медных цилиндров и труб, украшенных гроздьями манометров и штурвалами запорных вентилей. От сооружения по залу распространялась осточертевшая вонь питательной смеси — такая густая, что её, казалось, можно резать ножом. Николай положил ладонь на бок ближайшего бака: металл был тёплым, почти горячим, и дрожал, будто в глубине бился тяжкий механический пульс.

По стенам заметались отсветы, заколыхались тени. Его спутники зажгли фонари и разбрелись по залу. Они заглядывали за шкафы с оборудованием, выдвигали ящики лабораторных столов, приникали к стеклу «саркофагов», силясь различить что-нибудь в зеленоватой мути. Впрочем, любопытство не заставило забыть об опасности — оружие все держали наготове, и только Цэрэн расхаживал со своим посохом, будто не находился в самом сердце владений злодея Моро.

Надо было торопиться. Но как выбираться из зала, было решительно непонятно: ни двери, ни раздвижной решётки, ни люка в полу, решительно ничего! О'Фланниган разводил руками — выход должен быть, но где он? Николай уже подумывал о том, чтобы скомандовать возвращаться тем же путём, когда за дело взялся Юбер.

Изучив стеклянную, с медными уголками, панель, усеянную лампочками и разнообразными электрическими приспособлениями, канадец передвинул ползунок на катушке из медной проволоки и, чуть помедлив, дёрнул рубильник. Раздался треск, посыпались искры, под потолком вспыхнули ослепительно-белым светом стеклянные шары. Одновременно загорелись вмонтированные в «саркофаги» тусклые лампы, подсвечивая их содержимое.

Даже Николай, хорошо знакомый с электрическими светильниками, не удержался от удивлённого возгласа — что уж говорить о его спутниках? Свече накаливания профессора Яблочкова появится только через два года, да и может ли её тускло светящаяся нить сравниться с этим ослепительным сиянием?

Понадобилось не меньше минуты, чтобы глаза привыкли к освещению. Тьма уползла в узкие закоулки между шкафами с приборами и «саркофагами», стали различимы значки и надписи на приборах и дверцах шкафчиков. Но разбирать их было некому — все взгляды были прикованы к «саркофагам».

После вскрытия человека-геккона в Лаханг-Лхунбо Николай полагал, что теперь-то уж ему нипочём любое, самое неаппетитное зрелище. Но, увидев то, что скрывалось за толстым стеклом, он с трудом сдержал рвотный позыв.

Его спутники оказались не такими стойкими. Юбера вывернуло на пол, ирландец успел зажать ладонью рот и нырнул за ближайший шкаф, и оттуда тотчас донеслись самые недвусмысленные звуки.

Курбатов, заглянув в «саркофаг», сплюнул и выдал похабную тираду, в деталях описывающую грязные привычки матушки Моро. Геркулес с удивлением взирал на своих белых спутников — негр явно не понимал, чем вызвано столь странное поведение. Что до Цэрэна, то монах взирал на содержимое баков с интересом натуралиста, изучающего препарированную лягушку.

В жидкости плавали… нет, назвать это людьми не поворачивался язык. Чудовищные бугры мышц, лишённые кожи, утыканные проводами и трубкам, на лицах — маски с рубчатыми шлангами. Из клапанов сочатся цепочки пузырьков — узники «саркофагов» живут, дышат…

— Значит, вот как он выращивает своих монстров… — Юбер сумел наконец, справиться с собой и осторожно, мелкими шажками, приблизился к «саркофагу». — Mon Dieu, это же сущая преисподняя! Посмотрите, мсье Николя — с несчастных сняли кожу, чтобы эта дрянь могла прирасти к телу!

Видимо, некоторые из жертв бесчеловечных экспериментов Моро находились в своей прозрачной тюрьме недолго — на лишённой кожных покровов плоти только-только начали разрастаться узловатые жгуты «мускульных полипов». К ним тянулись вживлённые прямо в мясо пульсирующие трубки — другими концами они были присоединены к медным штуцерам в стенках «саркофагов». Трубки пульсировали — видимо, по ним поступала к растущим псевдомускулам питательная смесь.

Юбер уже листал лабораторный журнал.

— Здесь написано, что им заменили сердца на бычьи — чтобы дополнительные мышцы могли в будущем получать достаточное количество крови. Но как Моро сумел срастить ткани животных с человеческими? До сих пор такое никому не удавалось…

— Это всё вонючая жижа. — влез в разговор О'Фланниган. Ирландец уже выбрался из-за приборного шкафа и яростно вытирал губы рукавом. От него на несколько шагов несло блевотиной.

— Парни говорили: с ней доктор может хоть жабе куриную голову приживить. А ещё она при ранах здорово помогает. Я как-то распорол ногу до кости — так приложил компресс, за два дня всё зажило и даже не загноилось!

Теперь Николай понял, почему «саркофаги» имеют разные размеры. В тех, что поменьше, высотой в полтора человеческих роста, росли «кроты», будущие шахтёры Диксиленда. Те, что побольше, содержали живые заготовки людей-гекконов, а в огромных, упирающихся в свод зала, баках вызревали боевые тролли.

— Сюда, мсье! — в голосе Юбера звучал неприкрытый страх. — это же… да вот, сами смотрите!

В мутной жидкости висело, оплетённое трубками-катетерами женское тело. Несчастную поместили в «саркофаг» недавно — мышечные волокна не успели покрыть оголённую плоть, да и сердце, бившееся во вскрытой, подобно ужасному цветку, грудной клетке, было человеческим.

И — глаза! Они взирали на людей из «саркофага», и ни толстое стекло, ни мутная жижа не мешали почувствовать наполнявшие их обречённость и жуткую, нечеловеческую боль.

— Мари! Черти б меня забрали, это же Мари!

Ирландец кинулся к «саркофагу», вцепился в кремальеру — запор не поддавался. Тогда он попытался опрокинуть бак в надежде, что при падении стекло разобьётся, но тот даже не шелохнулся. В отчаянии ирландец замолотил по стеклу кулаками, и женщина отозвалась — конвульсивно дёрнулась и подалась навстречу. Её пальцы, некогда тонкие, музыкальные, а теперь изуродованные полипом, потянулись к маске, силясь сорвать её с лица. А может, это только показалось из-за колебания жидкости в «саркофаге»?

— Её уже не спасти, Майки. — Юбер положил ладонь ирландцу на плечо. — Даже если ты вытащишь Мари оттуда, как снять с неё эту пакость? По сути, она уже мертва…

— Не верю! — взвыл О'Фланниган. — Ты в глаза ей посмотри — она же в сознании, всё понимает и чувствует!

— Тем хуже, дружище. Если ты прав, то… что она может чувствовать, кроме страха, отчаяния и боли?

— Она мучается! — в отчаянии заорал ирландец. — Я не допущу, чтобы она страдала в этой адской купели!

О'Фланниган рванул из-за пояса «кольт». Грохнуло — раз, другой — и в стекле возникли аккуратные круглые дырочки. Пули пробили грудь Мари, она дёрнулась, забилась, и неподвижно повисла в баке. Жидкость вокруг раны медленно окрашивалось багровой мутью. На несколько мгновений в лаборатории повисла тишина, раздался треск, стекло покрылось сеткой трещин и лопнуло, рассыпавшись на тысячи осколков. Водопадом хлынула смрадная жидкость, обмякшее тело, ставшее похожим на выпотрошенную, ощипанную курицу, повисло на краю бака. О'Фланниган закусил губу, приставил ствол к голове того, что было его подругой, и нажал на спуск.

Выстрел, подобно вспышке детонатора, вызвал взрыв ярости. Юбер, вопя что-то неразборчивое, стрелял из «Смит-Вессона» по ближайшему баку; Курбатов, выпалив из «Мартини-Генри», колотил по простреленному стеклу прикладом, пока оно не лопнуло, окатив казака с ног до головы содержимым бака. Геркулес бесновался, швыряя в баки всё, попадалось под руку: стулья, ящики, приборы. Николай метался между спутниками, пытаясь остановить это безумие, оскальзывался в залившей пол жидкости, спотыкался о мягкие, словно вылепленные из теста, тела, вывалившиеся из разбитых «саркофагов».

Звуки — стрельбу, треск, гневные вопли — перекрыл скрежет и пронзительное шипение сжатого воздуха. Целая секция стены между двумя балками дрогнула и поползла вбок, и в высоченном, в три человеческих роста, проёме возникла огромная уродливая фигура.

ГЛАВА XII


Тролль обвёл взглядом зал — для этого ему пришлось поворачиваться всем телом, на манер кабана с его сросшимися шейными позвонками — и шагнул вперёд.

Рука Николая нырнула к кобуре. Рукоять, шедевр оружейного искусства, сама легла в ладонь. Выстрел — раз, другой, ещё и ещё… Бесполезно — тварь даже не покачнулась.

Истраченные патроны он не считал — в любом случае, перезарядиться не успеть. Троллю нужно секунда-полторы, чтобы добраться до людей, и тогда…

Сбоку, сзади гремели выстрелы, но роговая чешуя и толстенные плиты мускулов держали пули не хуже носорожьей шкуры. Чудовищное создание утробно взревело, раскинуло лапищи с кривыми, жуткого вида, когтями, и ринулось вперёд.

Николая спас другой тролль — точнее, недорощенная туша монстра, вывалившаяся из расколотого «саркофага». Атакующая тварь не сумела с ходу преодолеть гору осклизлой плоти, и притормозила. Этого мгновения хватило, чтобы справиться с приступом паники и поймать в прорезь прицела человеческое лицо, едва видное в складках мышечных складках.

«Люгер» трижды дёрнулся в руке. Николай предусмотрительно снарядил магазины патронами с пулями «дум-дум» — эффект от их попадания с дистанции в несколько футов был ужасающим. Во все стороны полетели кровавые брызги, на месте чернокожей физиономии расцвела кровавая роза. Тролль замер, будто его ударили в грудь паровым молотом, взвизгнул, жалобно, как собачонка, которой наступили на хвост, и медленно завалился на спину.



* * *


— Ну, вашбродь, ну молодца, эдакую страхолюдину укокошили! Ежели бы не вы — передавил бы он нас, как курей, как Бог свят, передавил бы!

Николай, обессиленный, сидел на опрокинутом шкафу, прихлёбывая из фляжки, предусмотрительно поданной Курбатовым. Ноги его не держали.

— Выходит, мы с тобой сравняли счёт. Помнишь того, в монастыре?

— А то как же! — расплылся в ухмылке казак. — Его, лярву, тоже пули не брали. Ну да ножик — он вернее будет…

Подошли Юбер с О'Фланниганом. Ирландец выглядел совершенно подавленным. Он вытащил из-за пояса револьвер и принялся заряжать, но даже эта нехитрая операция никак ему не давалась. Тусклые жёлтые цилиндрики падали на пол, он подбирал их, пытался втиснуть в каморы барабана и снова ронял и подбирал, старательно избегая смотреть туда, где в луже питательной смеси лежало, прикрытое какой-то тряпкой, изуродованное тело Мари. Юбер сделал попытку отобрать у приятеля револьвер, чтобы зарядить самому, но тот лишь злобно выругался и оттолкнул его руку.

Николай нахмурился: если так пойдёт и дальше, то на успехе их вылазки можно ставить крест. О'Фланниган в таком состоянии не боец, Юбер тоже вот-вот раскиснет. Геркулес — и тот пригорюнился, затравленно озирается по сторонам. Один Курбатов бодр, весел и готов, как предписано воинским уставом, нести службу.

Кстати, а где Цэрэн? Николай завертел головой — и обнаружил монаха в проходе, из которого появился тролль. Цэрэн стоял неподвижно, и его спина под шафрановой уттара санга, казалось, излучала спокойствие и уверенность.

«Хоть за него можно не волноваться…»

— Майкл, где, вы говорите, может быть сам Моро?

— А? — О'Фланниган оставил револьвер в покое. — Покои Моро и его личная лаборатория ниже. Лестница дальше, по этому коридору.

Николай вернул казаку фляжку и встал.

— Ну ладно, отдохнули, и будет. Кстати, господа, вы заметили, что этот тролль куда меньше, того, что был на тропе?

Он небрежно пнул носком сапога поверженного монстра и покосился на ирландца.

— Повезло, что нет картечницы — «Гатлинг» бы нас в салат покрошил…

На спине чудовища действительно не было паланкина, но Николая волновало не это — требовалось срочно отвлечь ирландца от горьких мыслей, и неважно, под каким предлогом.

К его радости, тот ответил.

— Эти, которые помельче — для защиты каземата. А когти у них, как у рабочих «кротов» — чтобы разгребать завалы, когда вход в каземат будет взорван.

— Да его кто ж может его взорвать? — опешил Николай. Такого заявления он не ожидал.

— Сам Моро, кто же ещё! В свод главного тоннеля заложены три сотни фунтов динамита — завал будет такой, что его и за месяц не пробить. Тогда-то полутролли и пригодятся.

— Что же вы раньше молчали?

— А если бы сказал — вы что, не полезли бы сюда?

— Пошли бы, конечно, но…

— То-то, что «но». К тому же я точно ничего не знал — мало ли что люди спьяну болтают? А как увидел этого, с когтями, сразу понял: всё правда! Нет у нас с вами другого пути, мистер. Вам ларец нужен, а мне — рассчитаться за Мари. А сейчас пора уходить, пока новые твари не набежали!

— Пожалуй, вы правы. Юбер, вы с Герку… с нашим чернокожим другом останетесь здесь. Будете прикрывать тылы, а заодно, прикиньте, как добраться до вентиляционной отдушины в потолке — вдруг придётся отступать тем же путём?

— Эй, мсье Николя! — встревожился канадец. — Вы что, бросаете нас, на съедение? Нет, воля ваша, а я отказываюсь!

— А-атставить пререкания, солдат! — рявкнул Николай, подражая фельдфебелю гатчинской воздухоплавательной роты, некогда без устали гонявшему вольноопределяющегося Ильинского по плацу. — Испа-алнять, коли велено, а то в рыло!

Юбер в изумлении уставился на собеседника — и расхохотался, сообразив, что тот шутит. На свой, сугубо русский манер.

— Вообще-то в армии Потомака он числился сержантом. — заметил О'Фланниган. — Его даже к офицерскому чину представляли, да только он не дождался, вышел в отставку. А мог бы сейчас в майорах ходить!

— Вот и замечательно! — Николай покровительственно хлопнул Юбера по плечу. — Произвожу вас в унтер-офицеры! Принимайте фортецию под своё начало, задача: держать оборону до нашего возвращения, и путь сюда хоть чёрт с рогами заявится!

— Вы, мсье, не слишком-то командуйте! — отсмеявшись, ответил канадец. — Тоже мне, генерал Грант! А мы, и правда, залезем-ка обратно в вентиляцию. Если неприятель сюда заявится — нас сразу не разглядят, а сами будут видны сверху, как на ладони. Стреляй, не хочу!



* * *


Коридор, изгибаясь, тянулся вглубь. В стылой, подвальной тишине шаги звуки шагов разносились далеко, гулко отражаясь от стен. Отсветы редких электрических шаров играли на укреплённых под потолком вентиляционных коробах и трубах, отражаясь в оплавленном базальте.

— Как полагаете, мсье, почему здесь никого нет? Я думал, придётся пробиваться с боем…

Юбер был прав — после нападения полутролля им не попадалось даже следов живых существ. И, как ни вслушивался Николай, ни единый звук не выдавал чьего-то присутствия.

— Надо полагать, вся охрана у главного входа, на случай прорыва.

— А техники, лаборанты? Прислуга, в конце концов? Кто-то же должен был мыть здесь полы, вытирать пыль, наконец? Видите, как чисто в коридорах?

— Видимо, Моро мобилизовал всех до единого. — отозвался Ббер. — Майки говорил — каземате хранятся запасы оружия, целый арсенал. Винтовки, револьверы, даже «Гатлинг» на колёсном лафете!

О'Фланниган кивнул, подтверждая сказанное.

— Что ж, нам это только на руку. Хорошо бы застать Моро врасплох: если его апартаменты расположены ниже зала-лаборатории, есть шанс, что пальбы он не услышал.

— Согласен, мсье. Иначе он бросил бы на нас все силы. Ну, Майки, где твоя лестница? Мы уже не меньше четверти мили прошагали, не меньше — а ничего пока не видать…

Лестница нашлась за ближайшим поворотом. Спустившись по ней, отряд оказался в небольшом зале, из которого вели в противоположные стороны два прохода. Из правого, перекрытого прочной решёткой, ощутимо тянуло теплым воздухом, пахнущим горячим железом, машинным маслом и угольной гарью.

— Машинные залы. — пояснил ирландец. — Паровики, динамо и компрессоры — часть механизмов приводится в действие сжатым воздухом. Даже пневматическая почта есть.

Николай кивнул, вспомнив медные трубы под потолком.

— Здесь собраны все достижения современной науки и техники! — с энтузиазмом воскликнул Юбер. — Гальванические светильники, машины на сжатом воздухе, а приборов сколько, любой университет позавидует!

— Чему же удивляться? — невесело усмехнулся Николай. — Тэйлор, насколько мне известно, скупал патенты по всей Европе. Впрочем, и сам он немало выдумал, прямо тебе профессор Шульце из «Пятисот милли…»

И едва успел прикусить язык. Не стоило лишний подкидывать спутникам пищу для размышлений. А то ведь одна оговорка, другая, третья — глядишь, кто-то и задумается…

За проходом открылся недлинный коридор, упиравшийся в стальную дверь, лишённую ручек и замочных скважин. Сбоку в стене имелась панель с запорным колесом и четырьмя прорезями-шкалами, снабжёнными рычажками и делениями. Возле делений стояли цифры — ноль, единица, двойка, и так далее, до девятки.

О'Фланниган попытался провернуть колесо, но оно даже не дрогнуло.

— Этого я и боялся. Запорный механизм с секретным шифром. И что теперь делать? Здесь же миллион комбинаций!

— Гораздо меньше, сагиб, всего десять тысяч. Это просто: надо перемножить число «десять» на себя четыре раза.

Ирландец в изумлении уставились на Цэрэна.

— А тебе-то откуда знать, бритоголовый?

— Сагиб полагает, что таблицу умножения придумали в Европе? Тогда я вас разочарую: десятичная система счёта была известна в великих городах Ракхигамрхи и Харамппа около пяти тысяч лет назад.

Юбер потрепал приятеля по плечу.

— Лучше не спорь, Майки. Индусы изобрели математику, когда наши с тобой предки бегали с дубинами и жили в пещерах. К тому же, наш тибетский спутник прав: четыре по десять — это ровным счётом десять тысяч комбинаций, не больше и не меньше.

Ирландец, раздосадованный тем, что его уличили с невежестве, упрямо мотнул головой.

— Десять тысяч, миллион — какая разница? Пока перепробуем, пройдёт месяц, а то и больше. Может, получится снять щиток и добраться до запорного вентиля…

Монах, не слушая его, извлёк из складок хламиды странный предмет — два отшлифованных в виде двояковыпуклых линз прозрачных камня, синий и ярко-красный. Бронзовые оправы «линз» соединялись подвижными стержнями и винтами.

Это же микроскоп, догадался Николай. Но что он собирается разглядывать?

Цэрэн будто прочёл его мысли:

— Возле делений, соответствующих нужным положениям рычажков, металл поцарапан несколько сильнее. Глаз этого не различит, а вот с помощью камней небесного мастера Твиша ра[67] всё будет видно.

Видимо, камни-линзы обладали какими-то особыми свойствами: крошечные, почти невидимые царапинки на гладком металле стали ясно различимы, словно детали фотографии, подретушированные китайской тушью.

Неведомый «небесный мастер» знал своё дело: Цэрэн определил нужную комбинацию с первой попытки. На этот раз колесо провернулось легко, раздалось пронзительное шипение и дверь — броневая плита, сделавшая бы честь банковскому хранилищу или орудийной башне броненосца — поползла в стену.

— Я же говорил! — обрадовался ирландец. — Открыв вентиль, мы подали давление воздуха в цилиндры, толкающие ригели замка.

За плитой оказался ещё один коридор. Светящихся шаров здесь уже не было и Николай, подняв перед собой фонарь, первым двинулся вперёд.

Через сотню футов ход закончился возле низкой железной арки. За ней фонарь высветил кусок каменного пола, а дальше тонуло во мраке обширное помещение. Оттуда доносился сильный запах — но не сгоревшего угля, и не кислая вонь питательной смеси, но грозовой свежести. Николай невольно вздрогнул — так пахло возле работающего апертьёра.

Он стиснул рукоять «люгера» и шагнул под арку. Следом скользнул Курбатов с «Мартини-Генри» наперевес. Тьма отступила на несколько шагов, стал виден низкий потолок и ряд стеклянных шкафов вдоль противоположной стены.

— Добро пожаловать, джентльмены! Приветствую вас в моей скромной обители!

Высокий, худощавый человек, одетый в белый халат, стоял шагах в десяти, возле панели, усеянной переключателями и циферблатами. В правой руке он держал короткую медную трубку, направив её на незваных гостей. От трубки к большому стеклянному сосуду, стоящему рядом на лабораторном столе, тянулся толстый провод. В полутьме сосуд чуть светился пульсирующим голубоватым светом.

Левой рукой незнакомец дотянулся свободной рукой до панели. Щелчок, под потолком ярко вспыхнули электрические шары. Гости непроизвольно зажмурились — и вздрогнули от громкого лязга за спиной. Стальная плита, упавшая, подобно ножу гильотины, из прорези в арке, преградила вход в коридор, отрезав их от товарищей.

— Ах ты ж, паскудина..!

Курбатов, щурясь от яркого света, вскинул к плечу винтовку. Но выстрелить не успел — сухо, рассыпчато треснуло, поперёк комнаты ширкнули ветвящиеся молнии и ударили в казака. Он окутался сетью змеящихся разрядов, конвульсивно изогнулся и с хрипом повалился на спину.

Николая выстрел едва зацепил, но и этого хватило с лихвой. Мышцы свело жестокой судорогой, он покатился по полу, словно в эпилептическом припадке. Фонарь с «люгером» полетели в разные стороны, и последним, что он услышал, проваливаясь в беспамятство, был негромкий, рассыпчатый смешок.



* * *


— Ну что, очнулись?

«…как же больно! Мышцы ломит, по всему телу — миллионы крошечных игл. Похоже, крепко приложило электричеством… …электричеством? Ах да, трубка, стреляющая молниями…»

— Притворяться бессмысленно: я врач и вижу, что вы уже пришли в сознание.

«…и как же мучительно просто разлепить глаза! Низкий потолок, медные трубы, жгуты проводов в гуттаперчевой изоляции. Проклятие, тело как чужое…»

— А вот вставать не рекомендую, я держу вас на прицеле!

«…если нельзя вставать — хоть повернутся на голос…»

— Можете говорить? Тогда первый вопрос: что Российской империи надо на моём острове?

«…высокий, худощавый, седой как лунь, лет шестидесяти — шестидесяти пяти. Рот прямой, тонкие губы, острый подбородок. На глазах — плотно прилегающие очки с затемнёнными стёклами…»

— Советую отвечать, иначе придётся причинить вам боль.

— Агх… не при… кх… вык разс… х-хх… разгов… арр… ивать с незнакх… кхом…

«…улыбнулся? Если считать улыбкой чуть дёрнувшиеся вверх уголки губ…»

— Да, вы правы, я забыл о вежливости. Ала стер Моро, доктор медицины к вашим услугам.

«…иголки в языке и губах никуда не делись, но слова уже выговариваются…»

— Вы бы весьма… кх… услужили мне, если засу… кх-х… нете эту электри…хх… лектрисскую хрень себе в афе… кхх… дрон…

«…аж затрясся! Крепко его проняло…»

— Русский! Варварская орда, нация пьяниц и разбойников! Вечно вы всё оскверняете, крадёте, рушите! Вот и сюда добрались, чтобы похитить мои творения?

«…да он же псих! Жаль, глаз не видно под затемнёнными стёклами. Но губы искажены злобой, в уголке рта блестит в свете электрических шаров ниточка слюны…»

— Или вас прислал Тэйлор? Я давно понял, что он завидует мощи моего разума! Признавайтесь, это его затея?

«…точно, буйнопомешанный! Но Тэйлора ненавидит и, надо полагать, не без взаимности. Ну и нравы в здешнем гадючнике…»

— По… агх… позвольте хотя бы сес-сть…

— Ладно, садитесь. Только без глупостей, стреляю без предупреждения!

«…а ведь может: трубка в руках ходит ходуном, того гляди случайно надавит на спуск…»

— Если хотите — привалитесь спиной к ножке стола, так будет проще беседовать.

«…как же не хочется извиваться перед ним на полу, словно раздавленный червяк! А что делать, если каждое движение порождает волну судорог?.. …перевалиться на левый бок, подтянуть ноги к груди… а что это впилось в предплечье?»

— Судороги ещё ощущаются? Ничего, это нормально после электрического удара. Потерпите немного, скоро пройдёт.

«…осёл! Длинноухий глупый осёл! „Ремингтон Райдер“ под ремешком браслета — подарок Юбера, оружие последнего шанса. Сам же упражнялся в быстром выхватывании…»

— Итак, я жду ответа. И вот вам совет: не испытываете моего терпения, если не хотите… впрочем, неважно. Отвечайте!

«…а поди, выхвати, когда пальцы, как чужие! Встать на четвереньки, неуклюже, с третьей попытки — пусть позлорадствует, упырь. Ладонь в рукав, рукоять, рычажок взвода, оттянуть… стоп, нельзя, услышит щелчок! Откашляться..?»

— Кх… кхе — кхе… Если не сек… кхе… если не секрет — что у вас за оружие?

— О, вы уже способны проявлять любопытство? Похвально, похвально… Это лайтнинг-ружьё, уменьшенный вариант лайтнинг-пушек, стоящих на шагающих машинах — думаю, вы успели с ними познакомиться. При максимальной мощности оно способно…

Для своих лет у Моро оказалась отличная реакция. Николая спасло лишь то, что, выдёргивая «Райдер» из рукава, он не удержал равновесие и повалился на бок. Лиловый жгут прошёл в дюйме над головой, снова пахнуло грозовой свежестью, волосы встали дыбом, кожу закололи миллионы иголочек. Моро, оскалившись, направил своё оружие Николаю в лицо и…

Даже в спокойной обстановке попасть из коротышки-«Райдера» в цель с десяти шагов — это надо суметь. Пуля тридцать восьмого калибра, предназначенная злодею, ушла на полфута левее и угодила в бак, соединённый с лайтнинг-ружьём. Брызнули осколки стекла, свечение угасло, на каменный пол хлынула жидкость вперемешку с какими-то плотными сгустками.

«…электрические слизни? Как их называл Кривошеин — громобои?»

Моро с исказившимся от страха лицом отпрянул — но поскользнулся в луже и, не удержавшись на ногах, рухнул прямо на слизней. Из двух или трёх с треском вылетели голубые искры, и это стало сигналом для остальных. Маленькие злые молнии вонзались в несчастного, он вопил, катался по полу, давя слизней, а те в ответ стегали его электрическими разрядами.

Отчаянным усилием Моро поднялся на ноги. Отвратительные твари облепили лицо, присосались к рукам и продолжали жалить жертву. Пошатываясь, он сделал несколько шагов и рухнул спиной на стоящую у стены приборную панель. Тело Моро скрутили конвульсии, изо рта хлынула пена, глаза вылезли из орбит, скрюченные пальцы скребли по панели, цепляя рычажки и переключатели. Николай сделал попытку встать, кинуться на помощь, но не смог — тело отказалось подчиняться.

Что-то громко треснуло, из-под панели, на которой бился в предсмертной агонии Моро, посыпались искры. Пол под Николаем дрогнул, мгновение спустя до его слуха докатился тяжёлый грохот. Удар повторился, ещё и ещё. Стены заходили ходуном, уставленные приборами полки срывались с креплений и с дребезгом валились на пол, стеклянные шары под потолком лопались один за другим. А грохот нарастал, будто в толще скалы ворочалось, стремясь вырваться на свободу, подземное чудовище. С оглушительным треском лопнул, рассыпав оранжевые искры, последний шар, и лабораторию затопил мрак.

ГЛАВА XIII


Николай со стоном привалился к стене. Любое движение отзывалось в истерзанных судорогами мышцах нестерпимой болью. Голова кружилась, в глазах плавали красные и чёрные круги, и приходилось прилагать неимоверные усилия, чтобы не свалиться с табурета.

— Мсье Юбер, гляньте, как там Курбатов? Очнулся?

Канадец развёл руками.

— Ваш Планше пока ещё в беспамятстве. Но, вроде, дышит и сердце бьётся. Цэрэн клянётся, что скоро придёт в себя.

Курбатову досталось основательно: пучок молний, задевший Николая лишь вскользь, пришёлся ему в грудь. Сейчас казак возлежал на сооружённом из лабораторного стола топчане и время от времени негромко хрипел. Возле него хлопотал Цэрэн, недурно разбиравшийся в медицине — разумеется, в своей, тибетской.

Третьему участнику стычки повезло значительно меньше. Тело доктора Моро почти скрылось под слоем облепивших его электрических слизней. Кроме бака, разбитого пулей «Райдера», в лаборатории оказалось ещё несколько таких же ёмкостей, и ни одна не пережила подземных толчков. Их отвратительная начинка рассыпалась по полу, и теперь по лаборатории приходилось ходить с опаской, чтобы не наступить на одну из электрических гадин.

— Как полагаете, мсье, что нас тряхануло? Я чуть не обмочился со страху, когда затрещал потолок, и камни посыпались. Выскочили из зала — и к вам!

Канадец с Геркулесом присоединились к соратникам спустя несколько минут после обвала. Совместными усилиями им удалось приподнять на пару футов «нож гильотины» и по одному протиснуться в лабораторию.

Николай взглянул на потолок. По каменному своду разбегались трещины, где-то в недрах скалы то и дело раздавался протяжный скрип.

— Похоже, наш ирландский друг не ошибся. Каземат был заминирован, и Моро, упав на панель, случайно замкнул цепь электрического запала. А может, всему виной слизни-громобои — их разряды могли вызвать импульс в цепи.

— А вы не допускаете, что он мог нарочно устроить взрыв?

Николай вспомнил руки Моро, беспорядочно шарящие по панели.

— Вряд ли. Хотя Моро был бы рад похоронить нас вместе с собой и с плодами своих трудов. Для него нестерпима была мысль о том, что кто-то присвоит его славу.

— Какая там слава… — уныло отозвался канадец. — Выбраться бы наружу, и на том спасибо…

— Об этом потом будем думать потом. Сейчас главное — ларец. Надо стены простучать, что ли…

— А то мы не простукивали! — возмутился Юбер. — По третьему разу уже пошли.

Николай огляделся. Темноту в лаборатории разгоняли ручные фонари. Геркулес и О'Фланниган шарили по углам, стучали прикладами винтовок по стенам, заглядывали за шкафы, подсвечивая себе ручными керосиновыми фонарями. Ирландец с натугой отодвинул от стены железный стеллаж и завозился в узкой щели — до слуха Николая донеслись приглушённые ирландские проклятия. Спустя пару минут О'Фланниган вылез из-за стеллажа и сокрушённо развёл руками.

— Продолжайте искать! Наверняка ларец где-то тут. И осторожнее, ради бога — здесь всё готово обвалиться от громкого чиха…

Тайник нашёл Цэрэн, за приборным щитком, вмонтированным в стену. В узкой нише, вырубленной в базальте, стопками лежали лабораторные журналы, пачки фотографий, папки с документами и чертежами. Юбер, наскоро пролистав взятую наугад папку, заявил, что перед ними — архив исследований Моро. Тут же нашлись два мешка из просмолённой парусины с плотно затягивающимися горловинами. Но не было главного — ларца со «слезами асуров». Николай трижды обшарил все уголки зала, схлопотав попутно несколько электрических укусов от слизней, но всё тщетно. Ларца нигде не было.

Приходилось признавать поражение и искать выход — тот самый потайной лаз, о котором упоминал О'Фланниган. Оставаться дальше в полуразрушенном каземате было рискованно, и не только из-за угрозы новых обрушений. Вентиляционные каналы, ведущие в машинный зал, закупорило обвалами, топки котлов, не получающие воздуха, гасли одна за другой. Но тлеющий в них уголь продолжал выделять угарный газ, двуокись углерода и бог знает ещё какую пакость. Пройдёт всего несколько часов, и воздух в каземате станет непригодным для дыхания.

Архив Моро решено было взять с собой. Бумаги этого талантливого, хотя и безнравственного учёного, наверняка содержали массу ценных научных сведений. А может, просто не хотелось возвращаться, несолоно хлебавши?

По коридорам шли цепочкой, прислушиваясь к доносящимся со всех сторон трескам и скрипам. На всякий случай, Николай велел разрядить оружие — любой выстрел мог вызвать новые обрушения.

О'Фланниган снова напросился идти первым. Следом за ним Геркулес волок повисшего на его плече Курбатова. Казак пришёл в себя, но у него едва хватало сил перебирать ногами и невнятно, вполголоса материться. За ними Николай и Юбер несли мешками с бумагами, а замыкал маленький караван Цэрэн.

Минуты текли, вязкие, как смола. Воздух становился всё тяжелее, приходилось прилагать усилия, чтобы сделать очередной вдох. Язычки пламени в фонарях уже потускнели, указывая на недостаток кислорода. Голова разламывалась, сердце колотилось, как сумасшедшее, в ушах в ушах ни на секунду не умолкал раздражающий, комариный звон.

Они обшаривали коридор за коридором, комнату за комнатой — и всё впустую. Не раз дорогу преграждали свежие завалы или намертво заклиненные стальные двери и решётки, с которыми не мог справиться даже поднаторевший в ремесле взломщика ирландец.

Больше всего Николай боялся, что спасительный выход скрывается за одним из таких препятствий. И упрямо заставлял спутников искать обходные пути, раз за разом убеждаясь: и этот коридор никуда не ведёт. Тогда они возвращались к развилке, чтобы начать поиски снова. При этом порядок движения менялся: ирландец становился замыкающим, а впереди шёл Цэрэн. Монах не зажигал свой фонарь, постукивая на ходу посохом по камню, словно слепой, нащупывающий дорогу своей тросточкой.

Эти повторяющиеся попытки, от которых на человека накатывало свинцовое ощущение бессмысленности усилий, и привели к тому, что они забыли об осторожности. И возле развилки, к которой отряд вернулся, обшарив очередной, двадцатый или тридцатый по счёту тупик, их ждала засада.

События развивались слишком стремительно для мозга, угнетённого безнадёжностью, свинцовой усталостью и недостатком кислорода. Секунду назад — тусклые огоньки коптилок, шорох камешков, сыплющихся из растрескавшегося потолка, да звуки шагов — и внезапно электрический луч в глаза, лязг передёргиваемых затворов и грозный окрик: «Стой! Бросай оружие!»

В узком коридоре, где с трудом могли разминуться двое, любая пуля гарантированно нашла бы цель. Юбер, увидав направленные в лицо стволы, закричал: «Не стреляйте!» и уронил свой «спенсер». Николай различавший из-за его спины только тёмные силуэты с винтовками наперевес, отшвырнул мешок и заскрёб ногтями по крышке кобуры, понимая, что не успевает…

Не растерялся только Цэрэн. Монах рыбкой нырнул вперёд, перекатился через голову и оказался среди охранников. Раздался шелестящий свист, блеснул металл, и темноту прорезали резанули крики, полные животного ужаса и боли. Потом раздался тошнотворный звук — утробное бульканье, пополам со свистящим хрипом воздуха, вырывающегося из лёгких — потом что-то мягко обрушилось на каменный пол, и наступила тишина. Лишь Николай вхолостую клацал затвором разряженного «люгера».

Юбер шагнул вперед и поднял фонарь повыше, освещая место схватки. Цэрэн стоял над грудой страшно искромсанных тел, и тёмные капли падали и с кончика узкого прямого меча, который он сжимал в правой руке. Лежащий у его ног человек ещё шевелился — ноги мелко подёргивались, сведённые предсмертной судорогой пальцы скребли по камню, кровь из перехваченного от уха до уха горла тонкими струйками фонтанировала, пятная двуцветную хламиду убийцы. На шафрановой ткани монашеского одеяния пятна казались чёрными, на бордовой же не были заметны вовсе…

Цэрэн нагнулся, вытер клинок об одежду убитого и подобрал отброшенный в пылу схватки посох. Николай сразу вспомнил Раджита Сингха рассказы об индийских пандитах, прятавших в монашеских посохах шпионские принадлежности. А посланец Лаханг-Лхунбо держал в своём посохе меч — но не счёл нужным сообщить об этом своим спутникам. Что ж, нельзя не признать — он воспользовался своим секретным оружием на редкость вовремя…

Курбатов осмотрел трупы и сплюнул:

— Добре сработал сатана бритоголовый! И клинок остёр, чисто бритва! А всё ж, шашкой оно ловчее бы вышло…

Несмотря на толику снисходительности в голосе, фраза прозвучала вполне уважительно. Похоже, казак признал в тибетском монахе собрата по живорезному ремеслу.

— Посмотрите, что тут есть!

На каменном полу стояли носилки с чем-то громоздким, прикрытым парусиновым чехлом. Рядом с ним стояли двое мужчин, один в замасленной робе техника, другой — в белом лабораторном халате.

Юбер сдёрнул чехол. Перед ними на носилках стоял большой серебристый ларец замысловатой ступенчатой формы, напоминающей китайские храмы. Николай во время своего азиатского путешествия повидал немало восточных шкатулок — обычно их стенки подобных покрывали рельефные изображения богов, людей и животных, орнаменты из древних религиозных символов. Этот же ларец вовсе не имел украшений, если, конечно, не считать за них желобки, разделяющие поверхность стенок на ровные квадраты. Они, в отличие от других частей ларца, не сверкали полированным серебром, но были шершавыми, словно изъеденными кислотой.

Сердце Николая ёкнуло, пропустило удар.

— Я правильно понимаю, что мы пришли сюда за этим?

— Вы всё правильно понимаете, Юбер. Это он. Ларец со «слезами асуров».

Цэрэн молитвенно сложил ладони, поклонился и нараспев произнёс фразу на незнакомом языке. Николай, худо-бедно научившийся различать языки Индии и Тибета, ни разу не слышал ничего подобного.

Юбер дёрнулся, будто его кольнули шилом пониже спины.

— Чтоб меня черти взяли, мсье! Откуда вы…

— Это тайная мантра почитания, сагиб. Монахи, ухаживающие за реликвией, должны были произносить её всякий раз, когда открывали хранилище. Мантра никогда не была записана ни на одном из когда-либо существовавших языков. Её тысячи лет подряд заучивали наизусть все обитатели Лаханг-Лхунбо.

Канадец ухмыльнулся.

— Выходит, Саразен нарушил ваши заповеди, мсье Цэрэн? Я зазубривал эту тарабарщину по бумажке, которую он мне передал, как пароль для Раджита Сингха. Кстати, я как-то поинтересовался — оказывается, он тоже не знает, что она означает — пароль передавался в его семье из поколения в поколение, но смысл его давно утерян.

Николай внезапно поймал себя на мысли, что ему не хочется прикасаться к реликвии. Наоборот, тянуло поскорее закрыть её чехлом, спрятать с глаз долой…

Он помотал головой, отгоняя наваждение.

— Неплохо бы выяснить, подлинный ли ларец? Мсье Цэрэн, вы ведь знаете, как его открыть?

Канадец, похоже, не испытывал ничего подобного.

— Не знаю. — отозвался монах. — Ларец Унашаса при мне не открывали. Этот ритуал проводится раз в сто лет, и при моей жизни такого не случалось. Но я, разумеется, изучил записи, оставленные предшественниками, и знаю, как надо обращаться с ларцом и его содержимым.

Юбер недоверчиво хмыкнул.

— Всего раз в сто лет? Неужели не тянуло заглянуть как-нибудь во внеурочное время, просто из любопытства?

— Любопытство есть признак мятумщегося разума, сагиб. Это первое, от чего следует отказаться тому, кто хочет встать на путь просветления.

Николай покачал головой.

— В записках Саразена есть подробная инструкция. Но сейчас не время, да и не место — процесс это непростой и требует хорошего освещения. Вот выберемся наружу, и тогда, в спокойной обстановке… Что до подлинности ларца: поправьте меня, если я не прав, Цэрэн — внешне он не отличается от того, что хранился в Лаханг-Лхунбо?

— Так и есть, сагиб. Впрочем, есть способ проверить…

Он вытащил из-под своей хламиды давешнее оптическое устройство.

Николай едва удержался, чтобы не хлопнуть себя по лбу.

— А я-то гадал, зачем вы притащили сюда эту штуку! Собирались с её помощью установить подлинность реликвии?

Вместо ответа монах направил «микроскоп» на стенку ларца. Юбер, вытянув шею, словно любопытный школяр, наблюдал за его манипуляциями.

— Мсье Цэрэн, вы позволите… одним глазком?

Монах слегка протянул канадцу прибор. Юбер повозился, то сдвигая, то раздвигая линзы, пока не издал восхищённый возглас.

— Глазам не верю, мсье Николя! Квадраты — на самом деле колонки невероятно мелкого текста. Буквы знакомые, где-то я их уже видел…

— Это санскрит. — ответил Николай. — Все ясно, Юбер. Текст — указания по использованию содержимого ларца, «слёз асуров», в точности, как писал Саразен. Глаз не может различить отдельные значки, а потому они кажутся нам просто шершавой поверхностью.

Канадец истово закивал.

— Но какова оптическая сила! Несомненно, монахи изготовили увеличительные стекла из отполированных самоцветов — ведь линзы изобретены на Востоке и стали известны в Европе благодаря трудам арабского учёного Абу Али ибн Хайсема. Но до этой штуки далеко и лучшей цейссовской оптике — можете поверить, я неплохо в этом разбираюсь. Быть может, дело в особых свойствах камней?

Видно было, что Юбер оседлал любимого конька и не собирается останавливаться. Николай решительно отобрал у него «камни небесного мастера» и вернул владельцу.

— Всё, с остальным будем разбираться потом. А сейчас давайте-ка выясним, как эти вот господа собирались выбираться из каземата?

И указал стволом «люгера» на носильщиков, испуганно жмущихся к стене тоннеля.

ГЛАВА XIV


Николай хромал вдоль улицы, опираясь на палку. Её он подобрал возле пристани, в развалинах дома, в который угодила шестидюймовая бомба с «Витязя». Колено немилосердно болело — последствия удара о скалу, когда в кромешной тьме подземного потока его оторвало от троса и поволокло, швыряя на острые выступы скал. Он обмирал от ужаса всякий раз, когда привешенный за спиной аппарат Галибемра задевал за стену и ждал, что вот-вот раздастся стеклянный хруст, клёкот вырывающихся пузырей сжатого воздуха, и тогда конец…

Финал вылазки вполне подошёл бы для лихо закрученного приключенческого романа. Осознав, что враг уже в крепости, Моро приказал двум доверенным помощникам позаботиться о «слезах асуров». Сам он собирался присоединиться к ним позже — и присоединился бы, не случись роковой встречи в лаборатории.

Помощники в точности исполнили распоряжение: взяли охрану, извлекли из потайного хранилища ларец и направились к пещере, в которой начинался «запасной ход». Но вызванные взрывом обвалы перекрыли часть коридоров, «спасатели» стали искать обходные пути, напоролись прямиком на чужаков. Спасая свои жизни — кому охота погибать ради заведомого злодея, к тому же, мёртвого? — они выложили всё, что было им известно. В том числе, и сведения «запасном выходе».

Не обошлось и без коллизий. О'Фланниган, опознавший в пленниках доверенных лаборантов Моро, схватился за «кольт», полагая их виновными в страшной участи своей возлюбленной. И не успей Юбер ударить по руке с револьвером, все они — и пленники и «диверсанты», — скорее всего, сгинули бы в каменном мешке.

После недолгих поисков отряд оказался в небольшом зале, перекрытом кованой решёткой. За ней во мраке гудел водяной поток. Моро подошёл к делу основательно. В шкафчиках, вдоль стен зала, нашлась дюжина аппаратов Галибера — обычно они применяются пожарными и шахтёрами, работающими в угольных копях. Толстостенный стеклянный резервуар, похожий на сифоны, в которых продают сельтерскую и гуттаперчевая трубка с роговым наконечником — взяв его в зубы и зажав нос специальными деревянными щипчиками, можно находиться в непригодной для дыхания атмосфере около четверти часа, пока не иссякнет запас воздуха в «сифоне».

Перспектива нырнуть со стеклянной банкой на спине в подземную реку заставила бы вздрогнуть любого храбреца. Но иного выхода не было: нацепив дыхательные аппараты, они по одному погрузились в чёрную, как нефть, воду.

Двигаться по тоннелю оказалось несложно: достаточно отдаться на волю течения, и заскользишь вперёд, держась за протянутый вдоль тоннеля трос. Но на половине пути проход расширялся, и здесь течение взвихривалось водоворотами. Тогда-то и случилось происшествие, стоившее жизни одному из пленников и едва не погубившее ещё двоих.

Неизвестно, как сумел этот несчастный упустить из рук спасительный трос. Силой течения его швырнуло на двигавшегося впереди Николая — так, что тот тоже сорвался и закувыркался в потоке. Каким-то чудом Курбатов ухватил его за пояс и сумел удержать, цепляясь второй рукой за канат. Казак тоже рисковал — разожми он пальцы, и оба они канули бы в водовороте.

Возможно, думал Николай, лаборант действительно помогал Моро в его бесчеловечных опытах. Но даже в этом случае, он не заслужил такой страшной участи: захлебнуться в чернильном мраке, не увидев перед смертью хотя бы крошечного лучика света.

Подводный тоннель выводил в низкий, сообщающийся с морем грот. Здесь, возле дощатого пирса была привязана лодчонка, в которую они кое-как и втиснулись. Но на этом их испытания не закончились — вёсел было только два, и как ни старались Геркулес с Курбатовым, отливное течение неумолимо уносило лодку в море. Спасибо командиру «Витязя», который предусмотрительно выслал паровой катер патрулировать берег — отлив вполне мог унести утлую скорлупку в море…

Навстречу им протопала колонна — десятка три человек в серых мундирах. Оборванные, грязные, каждый второй замотан окровавленными тряпками. Лица невесёлые, с потухшими глазами. Пленных сопровождали вооружённые винтовками матросы. Эти, наоборот, широко улыбались, сыпали прибаутками и делились с подконвойными табаком и сухарями.

— Раненые и гражданские уже на «Витязе», пленных охранников отправляют последними. — объяснил Кривошеин. Он сопровождал Николая и Юбера в экскурсии по захваченному посёлку.

— Убитых много? — осведомился канадец.

— Хватает. Многих побило при бомбардировке, да и потом, во время штурма немало крови пролилось. Очень лютовали негры: врывались в дома и резали всех, кто попадался под руку. Винить их за этот трудно, особенно, если вспомнить, какую участь им приготовили. А больше всего погибло в каземате: только взрывом поубивало да перекалечило человек тридцать, а сколько внутри подавило — бог весть…

Физиономия у Юбера вытянулась.

— Там, наверное, до сих пор остаются живые… — испуганно прошептал он. — Вряд ли кто-нибудь из охранников или рабочих знал о подводном тоннеле. А хоть бы и знали — дыхательных аппаратов всё равно нет…

Перед тем, как идти в тоннель, Николай, опасаясь погони, побросал в воду оставшиеся дыхательные аппараты. И сейчас те, кому не повезло сразу, без мучений, быть раздавленными каменными глыбами, задыхаются в кромешной тьме, шарят по стенам в поисках трещин, из которых сочится воздух, слизывают капли влаги, надеясь отсрочить неизбежное, и прислушиваются, не донесётся ли сквозь завалы спасительный стук. И он своими руками, лишил кого-то из этих людей шанса на спасение, хотя бы и призрачного!

— Да не казните вы себя, мсье Николя… — канадец словно угадал его мысли. — Всё равно на всех аппаратов не хватило бы. Сколько их там оставалось — пять, восемь? Да и не найдут они тот грот, раньше задохнуться…

— И в мыслях не было ничего подобного. — соврал Николай. — У нас-то большие потери?

— Не то чтобы очень. — отозвался Кривошеин. — Убитых семь человек — шестеро негров и матрос. И ещё дюжины полторы раненых. Мичманцу тоже не повезло — словил пулю в предплечье, но на корвет возвращаться отказался, командует! А уж как горд собой, хоть святых выноси!

— Мальчик вкусил сладости первой победы. — заметил Юбер. — мальчик стал мужчиной.

— А что с троллями? — вспомнил Николай. — Они-то в бою участвовали?

— Да можно сказать, не успели. Когда начался обстрел, защитники посёлка сделали вылазку, стремясь захватить орудие. Троллей, конечно, пустили вперёд, всех трёх, и они попали прямёхонько под залп «Витязя». В одного угодила шестидюймовая бомба, только клочки и остались. Двух других посекло осколками так, что они взбесились от боли и кинулись в отступ, давя свою пехоту. Я потом гонялся за ними на шагоходе по всему посёлку, еле добил. Да вот, сам взгляни…

На перекрёстке негры под командой матроса заваливали хворостом и обломками досок огромную тушу, сочащуюся кровью и вонючей питательной смесью.

— Паскуале-то сумел поучаствовать в охоте? — с ехидцей спросил канадец. — А то он так горевал, что вам, мсье Алексис, досталась вся слава…

— Не повезло. Подвела ваша галльская горячность: он, как увидел, что тролли прут на позицию, сразу по рычагам, и вперед — «Сharge!»[68], так, кажется, у вас?.. Уж я орал-орал, чтобы его остановить, но разве под бронёй услышишь? Ну и доигрался, попал вместе с троллями под обстрел. Снаряд взорвался шагах в пяти, взрывной волной шагоход швырнуло на землю. Осколки изрешетили топливный бак, горящая нефть стала заливать рубку, а Паске висит головой вниз и орёт благим матом! Слава богу, дотянулся до ножа и перерезал привязные ремни — у него уже куртка на спине горела, когда он вывалился из люка. Видели бы вы, мсье Юбер, эту сцену: рожа в крови, спина дымится, в руке — страхолюдный клинок вроде тигриного когтя. И орёт во весь голос какую-то похабщину!

— Похабщину — это у Паске не заржавеет. А нож — подарок его товарища по каторге, Рошфора, мы его оставили в Нагасаки, помните? У ножа ещё диковинное название, кажется «ках-рам-бит»… Вот, значит, и пригодился!

— Может, и ках-рам-бит. — не стал спорить Кривошеин. — Что до Паске, то он сейчас валяется спиной вверх и, на чём свет стоит, костерит Цэрэна. Тот, видите ли, вскрыл ему волдыри этим самым ножом и налепил на пострадавшие места компресс из каких-то местных травок, которые сам же и набрал на опушке. Поистине, наш бритоголовый друг — кладезь разнообразных талантов!

— Господин Ильинский! С «Витязя» запрашивают указания, что отвечать?

От домика, где обосновался штаб «оккупационной армии», к ним бежал Москвин. Одной рукой он придерживал палаш, другая висела на платке, накинутом на шею. За мичманом торопился унтер-сигнальщик с флажками под мышкой.

— И то верно. — спохватился Николай. Он бросил взгляд на квадратный циферблат воздухоплавательских «Картье». Их точная механика верой и правдой служила ему все эти годы, пережив и азиатские странствия, и лютую стужу горных плато Тибета и даже купание в подземном тоннеле. — Что-то мы загулялись, господа, а время-то не ждёт!



* * *


— Кстати, мсье Юбер, а где О'Фланниган? Что-то я давно его не видел…

Канадец ответил не сразу — отвернулся и принялся перебирать бумаги в замызганной картонной папке.

— На «Витязе», где ж ему быть? Наверное, отправился с первой партией, со своими знакомыми техниками.

Николаю вдруг показалось, что его собеседник старательно отводит глаза.

— Ладно, в конце концов, это не наша забота. Давайте-ка вернёмся к нашим баранам. Что вы там говорили, Алексей?

Кривошеин отобрал у Юбера папку.

— Здесь список узлов и деталей шагоходов, хранящихся на складе. Мы собирались переправить их в Солейвиль, но я хотел бы погрузить некоторое количество на «Витязь», для отправки в Россию.

— Зачем вам этот железный хлам, Алексис? — удивился Груссе. — От него никакого проку без псевдомускулов, а их на Земле не достать.

— Сейчас не достать. Мы же собираемся установить контакт с Солейвилем, а значит, можно будет получать всё, что нужно, из оттуда. И тогда Россия сможет производить эти машины и для армии и для иных нужд. И вот что ещё: архив я велел отправить на «Витязь». Саразену сейчас будет не до них, а мы в спокойной обстановке разберёмся, что к чему. Тем более, помощники имеются — тот лаборант из каземата. Он тоже на «Витязе»…

Николаю и самому хотелось покопаться в записях Моро, а ещё лучше — изучить их вместе с Саразеном. Но, пожалуй, Кривошеин прав, в России он будет сохраннее. Будет лучше, хотя бы, в плане безопасности. А он сможет присоединиться к исследователям после возвращения.

— Не возражаю. Мичман, сколько времени потребуется на погрузку?

— Если выделите шагоход — до вечера управимся. Скажу Зауглову, пусть сообщат на «Витязь» чтобы готовы были принимать.

На заднем дворе сборочного цеха нашлась грузовая платформа на трёх парах железных колёс. На ней доставляли тяжёлые грузы, причём в качестве тягловой силы использовали троллей, а порой и шагоходы.

— Ладно, с этим разобрались. Теперь главное: Алексей, что с установкой?

— Теперь, когда у нас есть «яйцо-ключ», особых проблем быть не должно. Паровик и динамо в порядке, мы их дважды запускали, на пробу. Апертьёр, правда, не включали — только прогрели и произвели настройку.

— Отлично. — Николай кивнул. — Тогда, действуем, как договорились. Открываем апертуру, и если всё будет в порядке — начинаем перетаскивать грузы.

— А если апертура откроется не в Солейвиль, а куда-нибудь в его окрестности? Полной уверенности в настройках у меня нет, делал наспех…

— Тогда отправим на ту сторону Паске на его шагоходе, и пусть отправляется на разведку. Найдёт Солейвиль — отлично, просим Саразена подправить настройки, чтобы перебрасывать грузы прямо в город. Если нет — устроим временную перевалочную базу и всё равно переправляем ящики. Пусть сами думают, как их потом кантовать. В конце концов, наше дело — доставить ларец со «слезами асуров», а остальное так, довесок. Ну что, замечания есть?

— Только одно. Паске с мсье Юбером отправляются на ту сторону, ну и ты, Николаша, с ними. Помнится, ты хотел посмотреть на Солейвиль? Вот и посмотришь, а заодно обнимешь свою Николь, заждалась ведь девка… А я останусь — отправлю вас, выключу апертьёр, разберу и прослежу, чтобы его аккуратно, ничего не попортив, перенесли на корвет. Потом взорву к чертям всё остальное — и тоже на «Витязь».

— Как останешься? — опешил Николай. — Но ты же…

— А вот так. Неизвестно, когда Саразен построит новый апертьёр и построит ли вообще. А вдруг со «слезами асуров» что-то окажется не так? Мне приходилось чинить апертьёр, конструкция в общих чертах знакома — соберу и налажу в лучшем виде! А если ещё и оставишь мне «ключ-яйцо» — обещаю, самое большее, через полгода мы установим с вами связь, так что надолго прощаться не придётся. Вам-то оно больше не понадобится?

— Да хоть бы и понадобилось — у Саразена наверняка есть ещё. Но я не про то: ты уверен, что хочешь остаться?

— Конечно, уверен. Я почти пять лет не был дома, хоть родителей навещу… К тому же, я, если не забыл, на службе, и должен отчитаться о работе.

Москвин горестно вздохнул — ему, успевшему наслушаться о чудесах неведомого мира, отчаянно хотелось присоединиться к экспедиции.

— Ну, раз уверен, значит, и говорить не о чем. Теперь насчёт вас, мичман. Я собираюсь попросить Николая Андреевича откомандировать вас в моё распоряжение. А то нас всего пятеро, считая Цэрэна. Кто будет, нести караульную службу, на нашими чернокожими союзничками присматривать, в конце концов? Тем паче, что Алексей Дементьевич с нами не идёт…

И с удовольствием увидел, как вспыхнули радостью глаза юноши.

— Да вы не переживайте, мичман! — быстро добавил Кривошеин, словно опасаясь, что юноша передумает. — Полгода пролетят быстро, тем более, что скучать вам не придётся. Вернётесь прямиком в Санкт-Петербург, ещё и крест получите! Да, нам бы матросов — охотников дюжины полторы и парочку унтеров понадёжнее. Надеюсь, господин капитан второго ранга не пожадничает?

Николай постучал костяшками пальцев по столу.

— Что ж, господа, подведём итог. Алексей, на вас окончательная настройка апертьёра. Юбер, помогите ему, а как закончите — займитесь грузами для «Витязя». И учтите, времени в обрез — чем быстрее мы отправимся на ту сторону, тем лучше!

И вновь ему показалось, что канадец отвёл глаза. Что это с ним такое, может, никак не может прийти в себя после подземных приключений? После такого у кого хочешь нервы сдадут… Да нет, вроде был весел, даже шутил…

— Кстати, о ларце! — припомнил Груссе. — Не кажется ли вам, мсье Николя, что самое время его открыть? Хоть увидим, ради чего всё затевалось…

Николай обвёл взглядом спутников. Мичман молчал, лишь в глазах горело неуёмное любопытство. Юбер пожал плечами и отвернулся, демонстрируя полное безразличие. Кривошеин, подумав, кивнул:

— А что? Голосую «за». Давайте заглянем, раз уж так любопытно.

Николай открыл дверь в соседнюю комнату.

— Курбатов, Цэрэн! Волоките, голубчики, наше сокровище!

Казак неотлучно находился при их добыче в качестве караульного. Ларец он поставил посреди комнаты на столе, а сам устроился в углу, так, чтобы видеть и ларец, и окна и дверь. Перед ним на табурете лежала заряженная «Мартини-Генри» и обнажённый кинжал, а сам Курбатов не выпускал из рук револьвер.

Цэрэн вызвался составить казаку компанию. Николай не возражал — в конце концов, они уже имели случай убедиться, что посланец Лаханг-Лхунбо не только заслуживает доверия, но и способен оказать сопротивление любому противнику. Курбатов, мало кого признающий равным себе в воинском мастерстве, косился на монаха с нескрываемым пиететом — он хорошо помнил учинённую резню, учинённую в каземате…



* * *


Открыть ларец оказалось нелегко. Лишь с третьей попытки Николай сумел в правильной последовательности нажать на выступы и элементы геометрического узора, указанные в инструкции Саразена. Крышка откинулась с тихим звоном, и глазам собравшихся предстало нечто вроде глубокой кюветы из полированного до зеркального блеска серебра. «Кювета» содержала несколько галлонов прозрачного вещества — настолько прозрачного, что Николай не сразу понял, что там вообще что-то есть.

Груссе замысловато выругался.

— Похоже, мсье Николя, нас кто-то опередил. Какговорят англичане, «Is the glass half empty or half full»[69]. Я, конечно, оптимист, но, увы, мы и так и так в дураках!

Поверхность «хрустальной» субстанции угадывалась по бликам падающего света — казалось, невидимая плоскость висит в воздухе, разделяя объём ларца на две равные половины.

Он потянулся рукой к призрачной поверхности «слёз асуров» — и вскрикнул от боли, получив по кисти кончиком посоха.

— Вы спятили, Цэрэн! Так ведь и руку можно сломать!

Николай решительно отодвинул француза, готового кинуться на монаха с кулаками.

— Во-первых, Паске, не советую драться с Цэрэном — исход схватки может вас сильно удивить. А во-вторых, вам бы не буянить, а поблагодарить его — прикосновение к «слезам асуров» вызывает немедленную смерть. Так что, помедли наш друг хотя бы секунду, вас бы ничто не спасло!

Церэн склонился над ларцом. В его руке блеснула серебром маленькая ложечка, вроде тех, какими повара отмеривают пряности. Монах осторожно зачерпнул прозрачную субстанцию — от неё к поверхности протянулась, истончаясь, хрустальная, играющая световыми бликами, нить. Она истончилась, сделалась невидимой — и лопнула с хрустальным звоном. Цэрэн поднёс ложечку к глазам, некоторое время всматривался в содержимое и вернул пробу в ларец.

— Прикасаться к «слезам асуров» можно только одним из пяти священных металлов. Это серебро, золото, чёрная бронза, секрет выплавки которой ныне утрачен, а раньше им владели лишь мастера страны Чола[70]. Четвертый священный металл — это небесное железо колонны великого царя Чандрагумпты. Пятому же нет названия ни на одном из земных языков, а лишь на языке асуров, на котором не говорит ни один из тех, кто ещё не покинул колесо чередования жизни и смерти. Кстати, фраза, которую вы, сагиб — монах кивнул Юберу, — назвали уважаемому Раджиту Сингху в качестве пароля, была именно на этом языке.

Груссе, недовольно бурча, потирал ушибленную кисть. Кривошеин склонился к ларцу, внимательно изучая его прозрачное содержимое.

— Выходит, те, кто ополовинили ларец, не только знали и как его открыть, но и как обращаться с этой пакостью?

— Выходит, так. — согласился Николай. — Скорее всего, сведения получены от Тэйлора — он-то знал, чем чревато прикосновение к «слезам асуров».

Входная дверь с треском распахнулась и на пороге возник сигнальщик с «Витязя».

— Тебе чего, Зауглов? — недовольно спросил мичман. — Отчего, братец, в дверь не стучишь, не для тебя, что ль, навешена?

— Виноват, вашбродь! — проорал сигнальщик так, что все, кто был в комнате невольно поморщились. Голос, натренированный рапортами на сквозном ветру мостика, здесь, в замкнутом помещении не на шутку травмировал барабанные перепонки. — Так что с «Витязя» пишут — с норда к острову подходит военный корабль, не наш, не русский. Флага пока не видать, далёко. Пишут — их высокоблагородие господин капитан второго ранга велел расклепать якорную цепь и идти навстречу!

ГЛАВА XV


— «Албемарл»! — Николай едва сдержал ругательство. — Всё-таки заявился! Надо же, как не вовремя…

Длинный, хищный силуэт дрожал в линзах апризматического бинокля. Низкий, едва видимый над волнами борт, кургузые мачты, увенчанные массивными бочонками боевых марсов, две трубы, из которых клубами валит угольная копоть — английские тройного расширения машины стараются вовсю. Что не удалось разглядеть, дорисовало воображение, недаром Николай так долго листал схемы и чертежи, найденные на базе.

— Зауглов, пиши на корвет: «Имеем основание думать, что обнаруженное судно — броненосный таран британской постройки. Два орудия десять дюймов, ход двенадцать узлов». И скорее, голубчик, а то ведь на «Витязе» не представляют, с чем имеют дело!

Сигнальщик выжидающе глядел на мичмана. На его физиономии было написано неодобрение: с чего это сухопутный хлыщ раскомандовался? Москвин кивнул, и Зауглов послушно замахал флажками.

Место, выбранное для наблюдения за морской баталией, было знакомо — суток не прошло, как они разыскивали здесь вентиляционный лаз каземата. Отсюда, с самой верхушки утёса корабли были видны, как на ладони.

«Витязь» удалился от места якорной стоянки и теперь описывал широкую дугу, прижимаясь к мысу, защищающему бухту от ветров с зюйд-оста. «Албемарл» шёл прежним курсом, вклиниваясь между корветом и берегом со скалой-казематом. Даже с такого расстояния был виден огромный бурун на носу — Николай знал, что под горой вспененной воды скрывается главное оружие, тридцатифутовый кованый таран из лучшей английской стали. Вот из орудий главного калибра на носу и корме вырвались облачка снежно-белого дыма, несколькими секундами позже до наблюдательного пункта долетел низкий рёв залпа. В двух кабельтовых по курсу «Витязя» встали столбы воды.

— Кучно легло… — с досадой прошептал мичман. — Артиллеристы у них недурные, разброс четверть кабельтова, не больше.

— Тэйлор заказал в Германии новейшие казнозарядные нарезные орудия. — отрывисто произнёс Николай. — А это — лучшие пушки в мире. Как полагаете, мичман, долго «Витязь» против них продержится?

— Вряд ли, господин Ильинский… — покачал головой юноша. — На корвете шестидюймовки Обуховского завода, против крупповских десяти дюймов — ерундистика-с. Вся надежда на увёртливость, что не дадут пристреляться.

Николай снова поднял бинокль. «Витязь» заложил правый коордонат, и второй залп «Албемарла» лёг с большим недолётом.

— А уйти смогут? Меня заверяли, что клипер — отличный ходок, неужто не обгонит этого носорога?

— Кабы машины были исправны — ушли бы. «Витязь» в лучшие времена выдавал парадные двенадцать узлов, но сейчас котлы засолены, трубки текут, в угольных ямах пыль да мелкое крошево. Хорошо, ветер с зюйда, паруса добавят узел-другой. Только какие паруса при боевом маневрировании?

«Витязь» описал крутую циркуляцию, и очередной залп лёг перелётами. Но при этом манёвре корвет неосторожно приблизился к неприятелю. Борт броненосного тарана окутался дымом, до слуха людей на утёсе, донесся рокот нового залпа — заметно слабее предыдущего.

— Пять дюймов. — прокомментировал Москвин. — У них в бортовых казематах по три таких орудия. «Витязю» хватит за глаза — брони нет, борта деревом обшиты. Одно-два попадания и корвет потеряет ход, тогда всё, гроб! Подойдут, ударят тараном…

Русские артиллеристы отвечали на огонь, но без видимого успеха — постоянное маневрирование не давало взять нужный прицел, снаряды орудий падали в воду слишком далеко от неприятеля.

Затрещали деревья, скала под ногами задрожала в такт тяжёлым шагам. Николай обернулся — сквозь заросли по тропе ломился шагоход. Броневая заслонка откинута, в люке маячит физиономия Груссе, густо перемазанная нефтяной копотью.

— Мсье Николя, наконец-то я вас нашёл! — проорал француз. — Алексис просил вас поторопиться — всё готово, пора!

Николай убрал бинокль в футляр.

— Мичман, велите передать «Желаем удачи», и пошли. Время не ждёт.

Зауглов, не дожидаясь распоряжения, замахал флажками. Мичман не отрывал взгляда от глади бухты, где в облаках порохового дыма кружили в смертельном танце боевые корабли.

— Вашбродь, обратно пишут: «Уходите по способности. Задержим, сколько сможем.»

— Ура! — заорал вдруг сигнальщик. — Попали, вашбродь! Трубу напрочь сбили, черти!

И действительно, на месте второй трубы «Албемарла» торчал кургузый обрубок. Чёрная пелена накрыла корму, слепя наводчиков, удушая угольным чадом прислугу кормовых плутонгов.

— Ай, молодцы! — Казалось, Москвин в приливе восторга готов запрыгать, словно гимназист. — Теперь у них ход упадёт узла на два-три!

Новый пушечный раскат прилетел с моря, и мичман болезненно вскрикнул, словно в него попала пуля. И без бинокля Николай разглядел, как грот-мачта «Витязя» переламывается на уровне марсовой площадки, клонится, раскачивается из стороны в сторону и валится за борт. Ещё один пятидюймовый снаряд разорвался на шканцах, выбросив клуб дыма, подсвеченного изнутри языками пламени. Москвин замер, не в силах отвести взгляд от разыгрывающейся трагедии.

Николай тронул юношу за плечо.

— Вы слышали, что передал Павел Николаевич? Они жертвуют собой, чтобы выиграть для нас время — так не будем его терять! Давайте-ка, берите себя в руки и полезайте вместе с Заугловым на крышу рубки. И держитесь покрепче: насколько я знаю старину Паске, поедем с ветерком, как вас бы ветками оттуда не скинуло!



* * *


Всё было так же, как два с половиной года назад, в Париже: остро пахло грозовой свежестью и угольной гарью, потрескивали электроразрядами кольца-катушки. Шагоход качнулся вперёд, низко присев на опорах и шагнул в апертуру. Сначала в сияющем омуте канула клешня и стволы картечницы, потом — лобовой лист рубки. Ещё шаг, и агрегат исчез, оставив после себя идеально круглое отверстие, тлеющее по краям призрачным огнём. Оно стянулось в световую точку, и апертура снова засияла ровным лиловым светом. Ничто.  Тончайшая плёнка между реальностями, занавес, скрывающий Пятое Измерение.

— Ну вот, дело сделано. — удовлетворённо произнёс Кривошеин. — Теперь, как бы ни обернулось на той стороне, Груссе до Солейвиля доберётся и ларец Саразену отдаст. Ну а дальше — как получится…

В глубине ангара, возле паровой машины возился Юбер с двумя голыми по пояс неграми: лязгала дверка топки, пронзительно шипел пар в расплющенном кувалдой предохранительном клапане котла — перед взрывом давление подняли до предела. Суетились матросы, рассовывая динамитные патроны. Артиллерист, кондуктор, распоряжавшийся подрывниками, козырнул и бодрой рысцой побежал к подчинённым. В руке он нёс моток огнепроводного шнура, нарезанного ровными кусками.

— Отмеривали ровно на три минуты. — пояснил Кривошеин. — Сам резал, тютелька в тютельку. Динамита там пуда полтора, разнесём всё в мелкие дребезги!

— Это уже второй апертьёр, который ты взрываешь? — осведомился Николай. — Смотри, войдёт в привычку…

— Третий. Первый — парижский, второй — тот, что мы захватили в Диксиленде во время мятежа. Так что да, дело знакомое…

— Жаль всё же, что нельзя забрать его с собой. — вздохнул Николай. — Чёртов «Албемарл» — и надо же было ему явиться именно сейчас! Так хорошо было задумано: Саразен строит новый апертьёр в Солейвиле а мы собираем и налаживаем этот в Петербурге. И на тебе — приходится своими руками всё рушить!

Подошёл Москвин. Рука его по-прежнему висела на перевязи, лицо было бледным, всё в мелких капельках пота, лишь скулы горели нездоровым румянцем. Николай посмотрел на него с тревогой.

— Неважно выглядите, друг мой! Как рука, сильно беспокоит?

Мичман в ответ скривился.

— Ваш монах сказал, что началось воспаление от попавших в рану клочков сукна. Он её почистил, но всё равно болит и дёргает невыносимо…

— Ничего, вам бы только до Солейвиля добраться — Кривошеин хотел похлопать юношу по плечу, но отдёрнул ладонь, побоявшись растревожить рану. — У Саразена есть чудодейственная мазь из какой-то местной плесени — вылечивает, говорят, даже антонов огонь[71]. Приведут в порядок вашу руку, не переживайте!

При словах «антонов огонь» Москвин непроизвольно дёрнулся, но сразу взял себя в руки.

— Я, собственно, что хотел сказать, господа… Вернулась команда, отряжённая для наблюдения за морем. Докладывают — «Албемарл» бросил якорь на траверзе посёлка. Наблюдатели укрылись на опушке леса и видели, как с броненосца начали спускать шлюпки.

— Да, спасибо, мичман. Что ж, господа, пора и нам. — Николай указал на плёнку апертуры. — «Витязевцы» и так выиграли для нас почти четыре часа. Если бы не они, мы бы нипочём не успели переправить всё, что хотели, на ту сторону. А так — оставляем Тэйлору голые стены.

Это с какой стати — «оставляем»? — возмутился Кривошеин. — Здания все заминированы, камня на камне не останется! Я прикидывал, как бы устроить взрыв, когда они сюда сунутся — как тогда, в Париже. Жаль, времени нет, а то хороший урок был бы мерзавцам!

— А заодно, расплатились бы за «Витязь»! — поддержал его мичман. — Хотя им и так досталось — «Албемарл», сильно избит снарядами, нет одной трубы, корма вся разворочена. Наши дорого продали свои жизни!

— Рано вы их хороните, мичман! В конце концов, ваши наблюдатели не видели, как «Витязь» потонул?

— Нет, господин Ильинский, но…

— Никаких «но»! — для пущей убедительности Николай рубанул воздух ребром ладони. — Вы говорили, «Албемарл» потерял ход из-за сбитой трубы, так?

— Так, но «Витязю» сбили мачту, и…

— Никаких «но», я сказал! Мало ли, что неизвестно? Пока не выясним наверняка, что «Витязь» потоплен, они для нас живы, и никак иначе! А вы, юноша, чем панихиду разводить, отправляйтесь-ка на ту сторону. Здесь вам делать нечего. Курбатов, помоги господину офицеру! Цэрэн уже там — скажите, пусть сделает примочку из питательной смеси для шагохода. Помнится, О'Фланниган рассказывал, что ему помогло…..

Казак, опасливо косясь на апертуру, подставил Москвину плечо. Мелко перекрестился, выругался шёпотом и, поддерживая мичмана, шагнул в лиловый омут. Треск разрядов, растекающееся по плёнке кольцо огня — всё!

Следом по двое, по трое исчезали в апертуре матросы-подрывники. Последним, поминая Николая-угодника и крестясь на бегу, нырнул в Пятое Измерение артиллерийский кондуктор. Юбер, отправивший вслед за ним негров-кочегаров, подошёл к Николаю и Кривошеину, извлёк из кармана платок, поплевал на него и принялся оттирать лицо от угольной копоти.

— Николаша, золотое яичко не забыл? — Кривошеин ткнул пальцем в настроечную панель апертьёра. — А то когда ещё курочка-Ряба снесёт новое…

— Не забыл, не волнуйся — не дурнее иных-прочих. Как ввели настройки, велел Юберу извлечь его из апертьёра и припрятать в шагоходе, вместе с ларцом. Так оно вернее будет.

— Тогда всё. Не будем искушать судьбу, господа — не дай бог, эти, с «Албемарла», окажутся шустрее, чем мы рассчитываем. Алексей Дементьич, поджигайте шнур и ходу!

Кривошеин извлёк из кармана коробок спичек. Резко запахло серой, раздался треск и по шнуру, рассыпая искорки, побежал весёлый огонёк.

— Ну, я пошёл. И примите совет: ныряйте, как в холодную воду, лучше всего, с разбегу. Видели, как матросики делали? Я-то сам в этих тонкостях не силён, но Саразен говорил: если прикоснулся к апертуре, то назад дороги нет, только вперёд, иначе разорвёт в клочки…

Он прощально махнул друзьям рукой и скрылся в лиловой плёнке. Николай обернулся к Юберу.

— Теперь вы!

— Погодите, мсье Николя… — канадец суетливо озирался по сторонам. — Куда же я его дел?..

— Что, чёрт побери, дел? — Николай не отрывал глаз от весело искрящего шнура.

— Мой «Гарднер», что же ещё! И подсумок с патронными трубками… Сунул куда-то, чтобы не мешал шуровать в топке — и вот, забыл… А, вон они!

Николай взглянул туда, куда показывал канадец. Карабин и восьмигранный кожаный пенал с трубчатыми магазинами висели на одном из вентилей, в изобилии усеивавших паропроводы.

— Так хватайте и за мной, скорее! — Николай, не скрывая нервозности, посмотрел на часы. Секундная стрелка заканчивала второй круг. — Ещё минута, и всё тут разлетится к чертям собачьим!

Канадец, оскальзываясь на цементном полу, кинулся к паровику. Николай повернулся к апертуре. Он впервые видел её так близко. Лиловая плёнка сухо потрескивала разрядами, по ней словно от камня, брошенного в воду, разбегались кольца световых волн.

Николай протянул руку. Кисть погрузилась в световой омут, словно в воду за бортом лодки. Он видел контур руки за призрачной плоскостью, пока тот не пошёл контурами, истаял, исчез. Николая пронзила неожиданная мысль: он здесь, на острове Ноубл, на Земле, а его рука — неизвестно где, возможно, за миллионы и миллионы вёрст, под чужими звёздами…

Если бы не предупреждение Кривошеина, он не удержался бы и отдёрнул руку. А теперь… сколько секунд он уже стоит вот так, с кистью, погружённой в лиловый омут? А часы тикают, отмеряя время до взрыва, бежит весёлая искорка по огнепроводному шнуру… А на той стороне из плёнки, наверное, торчит его рука. То-то Кривошеину смех… А как отсмеётся — выдернет его за руку из апертуры, как нашкодившего котёнка из сапога.

Николай чуть не застонал от унижения, представив себе эту картину. Помотал головой, отгоняя видение, набрал полную грудь воздуха, крепко, как только смог, зажмурился и шагнул в неизвестность.



* * *


Если бы Николай увидел, что сделал Юбер Бондиль, оставшись в одиночестве, то изрядно бы удивился. Канадец проводил начальника экспедиции взглядом, пока тот не растаял в пелене апертуры, извлёк из кармана складной нож и перерезал огнепроводный шнур. Пинком отшвырнул подальше от заминированной установки, тлеющий обрезок, дождался, пока тот догорит до конца и старательно затоптал искры. После чего — дёрнул вниз рубильники на распределительном щите. Разряды на катушках погасли, апертура стянулась в ослепительную точку, повисела на несколько мгновений между мачтами «ворот» и пропала с электрическим треском, от которого у Юбера зашевелились волосы на голове и по коже пробежали невидимые мураши.

В дверном проёме, скупо пропускающем в ангар дневной свет, возникла фигура с карабином на плече. Пришелец держал оружие небрежно, за ствол, явно не ожидая подвоха.

Юбер приветственно помахал рукой.

— Ты вовремя, Майки! У нас работы непочатый край — надо вынуть начинку из этой рухляди, а потом рассовать динамит так, чтобы после взрыва никто не догадался, что в ней уже успели покопаться.

О'Фланниган обошёл апертьёр. Хрустальные, золотые и зеркальные поверхности, чьё движение наполняло устройство жизнью, замерли в неподвижности. Казалось, из машины вынули её механическую душу.

— Думаешь, справимся? — в голосе ирландца звучало сомнение. — Вон сколько всего тут наворочено — тут нужен часовщик, а я всего лишь паровозных механик…

Теперь, когда сияние в недрах апертьёра погасло, он превратился в бессмысленное с виду нагромождение зубчатых колёс, маховиков и стержней, соединённых наугад, без кого-либо внятного плана.

— Раз механик — справишься. Хватай там, в углу, кувалду, и не бойся что-нибудь разбить или погнуть, «хрустальные стержни» можно расколоть разве что, динамитом. Недаром русский инженер запихнул туда дюжину шашек — чтобы уж наверняка…

Через четверть часа апертьёр, удивительное творение инженерной мысли, превратился в беспорядочную груду искорёженных деталей. Но даже в таком виде он сохранил тень былой красоты — так раздавленный сапогом бутон розы хранит в себе отпечаток того мгновения, когда она была сорвана со стебля во всём великолепии, сияющая капельками росы на лепестках.

Ирландец, впрочем, о таких материях не задумывался. Хрустя подошвами по раскатившимся шестерёнкам, он рассовывал по внутренностям апертьёра динамит.

— Ну вот, готово, дружище! Теперь только запалить шнур — и в сельву. Пересидим денёк-другой, а потом выйдем к посёлку. И тогда, как договорились: Я механик, ты — и мой помощник. Когда явились русские, мы сбежали и потому не угодили, как остальные, в плен.

— А поверят? — недоверчиво спросил Юбер. Ирландец уже не в первый раз излагал свой план, но сомнения не оставляли канадца, уж очень авантюрной выглядела затея. — Не так уж много народу на острове, всех знают в лицо…

— Скажем, что ты здесь недавно. Служил машинистом на пакетботе, а сюда попал после того, как ваше судно затонуло во время шторма. Да ты не бойся — те, кто на «Албемарле» покинули Ноубл не меньше полугода назад, а здешние — либо перебиты, либо в плену, на русском корвете. Сам же видел, как их гнали на пристань!

— Видел. — согласился канадец. — И даже сказал, что ты с ними — а то наверняка стали бы искать. Но что, если кто-нибудь сбежал и появится в самый неподходящий момент?

— Никто не мог сбежать, дурья ты башка! Нападение было внезапным, с разных сторон. Кого не перебили во время штурма — тех перерезали негры, разве что кто-нибудь успел укрыться в каземате. Но те, сам понимаешь, уже ничего не скажут. Ну а если я всё же ошибаюсь — нам с тобой рядышком болтаться, на одном суку. Дикси не пощадят ни лазутчика, ни перебежчика.

— Утешил, называется… — буркнул Юбер. Перспектива попасть на виселицу вместе с приятелем его не ободрила. — Кстати, хотел спросить: зачем ты ввязался в эту историю? Не желал отправляться в плен — попросился бы в Солейвиль. После того, как ты нам помог с казематом, взяли бы без разговоров. Только не надо уверять, что это из-за той парижской красотки! Хватит уже твоих ирландских баек…

Это ты зря. — обиделся О'Фланниган. — Я, правда, успел привязаться к Мари. Но она мертва, а негодяй Моро, который её погубил, жарится в аду на сковородках. Кому теперь мстить?

— А Тэйлор? Это же он отправил её сюда, чтобы превратить в монстра вместе с другими солейвильскими пленниками.

— Вот пусть солейвильцы с ним и рассчитаются! Месть, конечно, дело святое, но чтобы отправляться ради неё в какую-то чёртову дыру, которая даже не на Земле — нет, таких глупостей вы от меня не дождётесь!

— Ну хорошо, за Мари ты мстить не собираешься. — не стал спорить с Юбер. — Но мне-то зачем взялся помогать?

— Затем, что пожалел! Тебя раскусят быстрее, чем ты успеешь крикнуть «Вперёд, на Ричмонд!»[72] и повесят сушиться на солнышке, как Джона Брауна. Негоже оставлять ближнего на верную смерть, вот я, как добрый христианин, и решил позаботиться о твоей шкуре. А если серьёзно — на острове у меня осталось одно незаконченное дельце. Довольно выгодное, кстати, если поможешь, не останешься в накладе.

Физиономия Юбера расплылась в улыбке.

— Вот теперь я слышу моего доброго приятеля Майка О'Фланнигана, а не романтического олуха, которого в голове сплошь идеалы! Выкладывай, что затеял, чёртов мошенник!

— Ты помнишь, как мы выстукивали стены в лаборатории Моро?

На этот раз в голосе ирландца не было ни тени шутовства.

— Когда искали ларец? Ещё бы не помнить — стукну и прислушиваюсь, не скрипнет ли над головой? Такие глыбы висели на волоске — не приведи бог ещё раз там оказаться…

— А придётся. — ухмыльнулся ирландец. — Если, конечно, хочешь убраться отсюда не с пустыми карманами. Я ведь не только в центральном зале монтировал вентиляцию, мы и в лаборатории Моро работали. И однажды я сумел подглядеть, как Моро открывал в стене тайник и клал туда… как думаешь, что?

— Деньги?

— Лучше, дружище, много лучше! И пока вы искали свой сундук, я этот тайник нашёл!

— И промолчал? — возмущению Юбера не было границ. — А если бы там оказались «слёзы асуров»? Ты хоть понимаешь, сколько ради них…

— Не могли они там оказаться! — отмахнулся О'Фланниган. — Русский велел искать здоровенный ларец, а в тайник поместились бы, разве что, три-четыре коробки с сигарами. Только Моро прятал в нём не сигары, а алмазы, добытые в шахтах Диксиленда. Думаю, он по приказу Тэйлора переправлял их в Европу, для огранки и продажи. Я и подумал: а что, если очередная партия ещё в тайнике?

— Так вот, почему, ты хотел пристрелить того беднягу?

Юбер говорил о лаборанте, которого он не дал застрелить, выбив кольт из руки ирландца.

— А ты как думал? Нет, насчёт Мари я тоже был здорово зол, но ведь прохвост мог рассказать русским, где Моро держит свои цацки! А им камушки ни к чему, их царь и без того богатый. Русским ларец подавай! Вот пусть каждый и получит своё — это будет только справедливо.

— Ты спятил. — убеждённо сказал Юбер. — Даже если лаборатория ещё не завалена, как ты попадёшь в каземат? Вентиляционный лаз перекрыт обвалом, через подводный тоннель не пройти без дыхательных приборов…