Book: Охота на ведьму



Охота на ведьму

Астрид Фритц

Охота на ведьму

Справедлив закон не оставлять ворожею в живых, ведь много горя приносят они, пусть иные и не замечают того; воруют они молоко, масло и иное от коровы взятое из жилищ людских, сжимая руку на платке, столешнице или двери, изрекая слова силы и думая о корове. Дьявол же переносит молоко и масло на сжатое рукою ведовской. Наводят они порчу на дитя, чтобы плакало оно, не ело, не спало и проч. Неведомые хвори, что тело разъедают, насылают они на колена людские. Коль увидишь таких женщин, узришь, что дьяволом отмечен облик их, то видел я и сам. Потому смерти надлежит их предавать.

Мартин Лютер. Проповедь о напутствии «Ворожеи не оставляй в живых» (Исход 22, 18). Виттенберг, 1526 год
Охота на ведьму

Originally published under the title DER HEXENJA..GER

Переведено по изданию:

Fritz A. Der Hexenа. ger: Roman / Astrid Fritz. – Reinbek bei Hamburg: Rowohlt Taschenbuch Verlag, 2018. – 448 p.


Перевод с немецкого Олеси Малой


Він прийшов у її дім, коли юна Сюзанна поринула в самотність. Її мати Маргарита загинула за загадкових обставин. Ходили чутки, що вона була відьмою, бо ходила уві сні… Настоятель місцевого домініканського монастиря отець Генріх обіцяв Сюзанні заспокоєння та відпущення усіх гріхів, а також упокій душі матері. Та турбота Генріха переросла в дещо інше, у небезпечну залежність… Якби дівчина знала, хто він насправді! І в яку страшну гру грає з нею мисливець…


© Rowohlt Verlag GmbH, Reinbek bei Hamburg, 2018

© DepositРhotos.com / Genika, обложка, 2019

© Hemiro Ltd, издание на русском языке, 2019

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», перевод и художественное оформление, 2019

Глава 1

Селеста, Эльзас, июнь 1484 года


Последние соседи покинули дом, отправляясь трудиться этим солнечным утром начала лета. Свечи в комнате догорели, а до сих пор закрытые ставни приглушали звуки, доносящиеся из переулка. И только тихое дыхание моего старшего брата Мартина, прикорнувшего на лавке в нише у окна, нарушало гнетущую мрачную тишину.

Я отерла слезы с лица и подошла к дубовому столу, где в погребальном саване лежало тело моей матери. Белый лен закрывал ее до плеч, скрывая изувеченные ноги и руки, и лишь лицо после падения с такой высоты осталось целым. Однако оно не было умиротворенным, как у нашей младшей сестренки, когда та умерла. На тонких, почти еще девичьих чертах застыли боль и отчаяние.

Я осторожно коснулась ее холодной щеки и громко вскрикнула. Мартин вскинулся ото сна.

– Прости, – пробормотал он. – Должно быть, я уснул.

Он одернул черно-белый хабит[1] и смущенно оглянулся.

– Отец и Грегор еще не вернулись?

Я покачала головой, не решаясь отвести взгляд от тела матери. Еще вчера вечером она шутила с нами за ужином, наконец-то отринула скорбь всех этих дней, радовалась… С аппетитом ела квашеную капусту и сало, расспрашивала папу о работе, сказала нам, что с завтрашнего дня хочет вернуться в лавку.

После ужина она не пошла сразу в спальню, как прежде, а помогла мне убрать со стола и вымыть посуду. А отходя наконец ко сну, я слышала, как она тихонько поет псалмы в соседней комнате. Теперь же она лежит передо мной, безжизненная оболочка, лишившаяся всего, что составляло ее естество.

По спине у меня побежал холодок. Больше никогда не смогу я сесть за этот стол к воскресному ужину, не вспоминая о смерти своей матери.

– Где же они? – Голос Мартина доносился до меня будто издалека. – Они должны были давно вернуться.

Я не ответила. И вдруг ощутила облегчение оттого, что в доме воцарилась тишина после этой кошмарной ночи, когда мы с отцом и двумя моими братьями плакали от отчаяния и молились, пока утром в дом не явилась толпа соседей, друзей и знакомых, чтобы попрощаться с матерью и утешить нас. Должно быть, известие о ее смерти разнеслось по нашей улице, точно пожар.

Мартин подошел ко мне.

– Скоро придет священник, – сказал он мягко, так, как говорила наша мать. – Тебе нужно идти в кухню приготовить поесть. А я пока принесу кувшин вина из погреба и зажгу новые свечи.

– Еще есть время.

Я все гладила маму по лбу, глазам, щекам. Наконец отвернулась и без сил опустилась на стул у двери. Невзирая на тишину в доме, в ушах у меня взвился крик моего старшего брата Грегора, когда он разбудил меня ночью: «Сюзанна! Проснись! Случилось страшное!»

Мама лежала во дворе под звездным небом, руки и ноги вывернуты, глаза широко распахнуты. Такой нашел ее отец. Он как раз вносил ее в дом, когда я сбежала вниз по лестнице и, дрожа в тоненькой рубашке, замерла. Мама была без сознания, тяжело дышала, но была еще жива, когда отец Оберлин, священник, которого привел Грегор, отпустил ей грехи и окропил ее святой водой. А когда чуть позже пришел врачеватель[2], ему оставалось только сказать нам, что она мертва. И мой отец осел на холодный каменный пол, воя, точно раненый зверь, а не человек. Я тогда еще ничего не поняла и, словно в кошмарном сне, все повторяла: «Почему?» – но никто не отвечал мне. И только когда Мартин прибежал из монастыря, отец постепенно утихомирился. Тогда мою мать уже положили в комнате, были произнесены первые заупокойные молитвы, и я получила ответ на свой вопрос.

– Она снова ходила во сне. И выпала из чердачного окна, – глухо объяснил отец. – Нельзя ей было пить то красное вино, оно всегда ее будоражило. Но она наконец-то опять радовалась, наконец-то опять чувствовала себя хорошо. – И вдруг он завопил: – Это я виноват! Я должен был это предусмотреть!

Стоя у безжизненного тела матери и вспоминая о прошлой ночи, об отчаянии отца, я чувствовала, как у меня разрывается сердце. Я зажала уши ладонями, отвесила себе пару пощечин, заплакала навзрыд. А потом Мартин, мой брат, который старше меня всего на три года, мой Мартин обнял меня.

– Успокойся, Сюзанна. – Его голос дрожал.

– Я этого просто не понимаю, – всхлипнула я. – Как такое могло случиться? Как кто-то во сне может подняться по лестнице, по шаткой лестнице на чердак, а потом выпасть из окна?

– Ты же знаешь, наша мать всегда ходила во сне. Помнишь, как однажды мы искали ее и в конце концов нашли спящей в холодном погребе? Ну же, давай помолимся.

Он держал себя в руках, но лицо его побледнело пуще прежнего. Темная щетина проступала на меловых щеках, иссиня-черная тонзура[3] на бритом черепе выделялась сильнее обычного. Характером Мартин пошел в мать, от нее взял ранимость и чуткость, но внешне был очень похож на нашего отца, отличавшегося почти чужеземными чертами – впрочем, как и многие люди в землях Верхнего Рейна.

Молясь, мы услышали, как внизу распахнулась дверь дома. Усталые, с темными кругами под глазами, отец и Грегор вошли в комнату. Они дождались, пока мы произнесем «Аминь!», завершая молитву, перекрестились, и в следующий миг отец вдруг выбежал из комнаты. Его тяжелые шаги доносились из спальни внизу.

– Что происходит? – спросил Мартин. – Где священник?

Грегор уныло покачал головой и сел на стул у двери, где раньше сидела я, чтобы быть как можно дальше от трупа.

– Поговори с нами, Грегор, – взмолилась я.

Мой сильный, высокий брат, самый старший из нас, детей, в семье, старше меня на пять лет, вдруг показался мне беспомощным, как малое дитя.

– Священник не придет. – Его нижняя губа дрожала. – Потому что наш дом отныне покрыт позором.

Мы уставились на него, как на призрака. Мартин схватил его за руку:

– Что все это значит? Что за глупости ты говоришь?

– Не веришь – спроси отца! – взвился Грегор. – Один из наших соседей ходил к священнику. Донес ему, мол, сам видел, как наша мать подошла к окну, притом она не спала. Она вскричала: «Простите меня!» – и бросилась вниз. Понимаете? Она не ходила во сне. Она покончила с собой!

– Я… я в это не верю, – выдавила я. В голове у меня все закружилось, и я оперлась на стену.

– Не веришь? – Грегор сжал кулаки. – А кому лучше знать, как не тебе? Это ведь ты все время заботилась о ней, когда она проводила все дни в своей спальне, закрыв ставни, в темноте, когда она отказывалась разговаривать и ничего не ела! Только поэтому ты до сих пор не обвенчалась с Аберлином – потому что без тебя мы не справились бы. Разве она не говорила тебе, и не раз, что больше не хочет жить? Ты забыла? И теперь она покончила с собой. Навлекла позор на всех нас! В повозке палача ее вывезут из города и утопят тело в Иле[4] или выбросят в могильник[5].

– Прекрати! – завопила я и бросилась на брата с кулаками.

Мартин оттащил меня в сторону.

– Это поклеп, за такое он предстанет перед судом. Кто такой вообще этот сосед?

Грегор вскочил со стула.

– Иди сам к священнику и спроси его, кто этот проклятущий гад. Я больше ничего не скажу. И придет к нам не священник, а городской лекарь[6]. Он проведет освидетельствование, как при каждом преступлении, происходящем в городе.

Он выбежал из комнаты, и мы услышали, как скрипит под его ногами дерево внешней лестницы дома.

Ближе к вечеру я решила подать запоздалый обед, для чего нужно было приготовить овощной суп, хотя я и знала, что никто из нас к нему не притронется. В том числе и я сама – в душе у меня до сих пор все переворачивалось. Мартин вернулся в доминиканский монастырь, расположенный недалеко от города, отец так и не вышел из спальни, а Грегор шумно перекладывал что-то в подсобке нашей лавки на первом этаже.

Вскоре после того, как около полудня Мартин ушел, я заглянула к отцу. Тот молча лежал на кровати и смотрел в потолок. Я спросила его, правду ли сказал Грегор. Отец вскинулся, запустил пятерню в седые волосы и в отчаянии завопил: «Я уже и сам не знаю, чему верить!» И опять разрыдался. С тех пор я бесцельно сидела в кухне, погрузившись в собственные мысли и глядя на огонь в очаге. Я больше не смогла заставить себя подойти к телу матери.

Для супа нужна была чистая вода, поэтому я потянулась за бурдюком, но вдруг замерла, вспомнив, что колодец находится у соседнего перекрестка. Все соседи будут глазеть на меня. И шептаться: «Вот она, дочь самоубийцы!»

Отложив бурдюк, я снова села за кухонный стол. Ничего, обойдемся остатками квашеной капусты и размоченным хлебом.

Узор на деревянной столешнице начал расплываться. Меланхолия[7] часто охватывала мою мать, вот уже несколько лет. В такие дни с ней невозможно было говорить, она неподвижно лежала в спальне, широко распахнув глаза. Мы испробовали многие методы, чтобы вывести черную желчь из ее тела – подкладывали ей в постель бусы из гранатов, повязывали ей эти бусы на запястье – ничего не помогло одолеть избыток черной желчи[8], в том числе и кровопускание, скорее ухудшившее ее состояние, чем исцелившее ее.

Однажды – это случилось прошлой осенью – мой отец отдал много денег жене палача, занимавшейся колдовством, чтобы та помогла моей маме. Ворожея расспросила отца, как и когда меланхолия проявилась у мамы впервые. Папа вспомнил, что через несколько недель после рождения моей младшей сестры мама упала у колодца и проплакала несколько часов. Тощая Агнес – так все называли жену палача – предположила, что мамина болезнь – это порча. Она расспросила всех нас о том, кто из наших знакомых мог желать маме зла. Может быть, кто-то был рядом с колодцем, когда мама упала? Но никто из нас ничего такого вспомнить не смог. Мама была застенчивой и заботливой, ее все любили. Впрочем, папа вспомнил одного члена городского совета, когда-то увивавшегося за мамой. Спустя много лет после ее свадьбы советник встретил маму на угольном рынке и бросил ей в лицо злое проклятие: «Чтоб тебе, Маргарита, больше не жить в здравии!» Но называть имя этого советника отец не захотел. Тощая Агнес слепила восковую фигурку, смазала ей голову и грудь маслом, произнесла заклинания против злых духов, а потом растопила эту фигурку у нас во дворе. А для дальнейшей защиты нашего дома от демонов она нарисовала у нас на пороге пентаграмму[9]. После этого маме и правда довольно долго было лучше.

А теперь такое! Самоубийство – позорное, безбожное преступление, подтолкнуть к которому мог только сам дьявол. По крайней мере, так говорят священники. По их словам, душа самоубийцы проклята на веки вечные и обречена скитаться без упокоения. Чтобы не дать душе вернуться в тело, хоронить самоубийцу надлежит лицом вниз, тело же накрыть ветвями терна, а лучше и вовсе уничтожить – сжечь или сгноить в воде, ведь столь чудовищное деяние могло навлечь на всех большую беду.

Услышав громкий стук в ворота двора, я вздрогнула. Неужели пришел городской лекарь? Для всех наших соседей его прибытие покажется подтверждением того, что в нашем доме совершилось преступление. Стук стал еще громче, и я проскользнула к внешней лестнице дома и выглянула в узкую щелочку между досками, но не рассмотрела, кто ждет у ворот.

Спускаться по ступеням было так трудно… Грегора я обнаружила в подсобке, где он при свете коптилки раскладывал товары. Оба окна, ведущие в переулок, были закрыты ставнями.

– Почему бы тебе хотя бы ставни не открыть? – прошептала я. – Тогда мы сможем увидеть, кто это пришел.

– Я и так знаю, кто это. – Мой брат с каменным лицом перенес небольшую коробку с пряжками на стол в лавке. – Пусть отец впустит лекаря в дом.

– Ты же сам знаешь, что он не сможет. Отец обессилел.

– Тогда ты открой ему! Или пусть мастер-медик позовет судебного пристава[10], чтобы тот выломал дверь. Мне все равно. Я впускать его не стану. Нечего ему тут делать.

Скрепя сердце я вышла во двор и отодвинула засов на воротах. Но за воротами стоял вовсе не городской лекарь, а какой-то невысокий сухопарый мужчина немолодых уже лет в черно-белом одеянии монаха-доминиканца. Я потрясенно уставилась на него. Что этому монаху ордена братьев-проповедников[11] от нас нужно? Он как-то связан с Мартином? Неужели с моим братом тоже что-то случилось?

– Слава Иисусу Христу! – поздоровался он, устремив на меня взгляд серых глаз. Выражение лица у него не было таким, будто он принес новую дурную весть.

– Во веки веков, аминь, – смущенно пробормотала я.

– Разве ты не знаешь, кто я, Сюзанна?

Только сейчас я узнала в нем приора[12] доминиканского монастыря. В прошлом году мы с мамой случайно повстречали его у стен монастыря, когда искали Мартина.

– Вы отец-настоятель из ордена братьев-проповедников, верно?

Мужчина кивнул.

– Можешь называть меня просто братом Генрихом. Отец-настоятель и приор – так меня зовут мои братья по ордену. Как ты, дочь моя? – сочувственно спросил он.

Я не знала, что ответить на это.

– Все… все это просто ужасно… – пробормотала я.

– Я могу войти?

Я молча провела его по лестнице в кухню, занимавшую весь второй этаж. Войдя туда, я предложила ему присесть за стол и что-нибудь выпить, но приор отказался, остановившись в дверном проеме.

– Мне очень жаль, что с вашей матушкой случилось такое, – тихо произнес он, прошептал что-то на латыни и перекрестился. – Господи, помилуй ее душу. – Подойдя ко мне, он сжал мои ладони. – Я пришел утешить вас в этот нелегкий час. Пути Господни неисповедимы, но Божий промысел есть во всем. Проведи меня к телу Маргариты, дитя.

Мое удивление все возрастало. Неужели приор не знал, какое злодеяние якобы совершила моя мать? И почему он, словно давний и добрый знакомый, называл ее «Маргарита»?

– Она наверху, в комнате, – сказала я.

– Тогда отведи меня к ней. Твой отец тоже дома?

– Да, но он прилег в спальне. Ему очень плохо.

Мы снова вышли на внешнюю лестницу. Все дома в нашем переулке были очень узкими и высокими, с лавкой или мастерской на первом этаже, и наш дом не был исключением. Крытая, защищенная от ветра досками внешняя лестница вела прямо со двора на второй этаж, в кухню с большим каменным очагом, а оттуда – еще выше, в столовую комнату, где все собирались на праздники, и, наконец, на четвертый этаж, где ютились две спаленки. На чердак под остроконечной крышей можно было подняться только по приставной лестнице из родительской спальни – по той самой лестнице, по которой моя матушка вчера забралась в кромешной темноте.

Дойдя до третьего этажа, я открыла приору дверь и пропустила его вперед, а сама остановилась на пороге. Все во мне противилось тому, чтобы входить туда. Ставни все еще были закрыты, от свеч стало душно, а к пряному аромату ладана примешивался какой-то сладковатый запах, от которого меня затошнило. «Вот так пахнет смерть», – пронеслось у меня в голове.

Но брату Генриху запах, видимо, не мешал. Он встал вплотную к столу и, почти касаясь маминых плеч, начертил на ее лбу крест, произнес что-то на латыни и пристально вгляделся в ее черты. На его узком безбородом лице заиграла слабая улыбка – странная то была улыбка, скорбная, уголки его рта не приподнимались, и вдруг он словно состарился еще сильнее, убитый горем. Долго-долго простоял он так, глядя на нее.

– Твоя мать была необычайной женщиной, – наконец произнес он, поворачиваясь ко мне. Печальная улыбка сползла с его губ. – Я сделаю все, чтобы ее похоронили по христианскому обряду.

– Так значит, вы знаете… – пролепетала я. – Знаете, что она…

– Да, то ведомо мне. Мой брат по ордену Мартин рассказал мне все о постигшем его горе. И потому я здесь. Мужайся, дитя. Городской лекарь уже приходил?



– Нет, еще нет… – И я не сдержалась: – Мама ни за что не поступила бы так с нами!

– Я знаю. Но знаю я и то, что она страдала от меланхолии, опасной хвори духа и души. – Лицо его посуровело. – Ей нужно было вовремя обратиться к своему духовнику. Или ко мне. Проведя экзорцизм[13], ее можно было бы исцелить.

– Но что, если она просто ходила во сне? Что, если этот сосед возводит на маму злую напраслину?

– И это тоже возможно. Но что бы ни случилось, если врач и духовник смогут доказать, что самоубийца действовала в помрачении рассудка, ее можно будет похоронить по-христиански. Я поговорю с мастером-медиком и отцом Оберлином.

Во мне затеплилась надежда, но в то же время мне показалось странным, что приор обсуждает все это со мной, а не с моим отцом – хозяином дома и супругом покойной. От перенапряжения последних часов мне сдавило грудь, и я почувствовала, как слезы вновь наворачиваются на глаза.

Похоже, настоятель это заметил.

– Доверься мне, Сюзанна. И, главное, уповай на Господа. А теперь проведи меня к твоему отцу, дитя.

Закрыв дверь, я вздохнула едва ли не с облегчением.

– Можно у вас кое-что спросить, брат Генрих?

– Спрашивай, Сюзанна.

– Правда ли, что тело самоубийцы может навлечь на людей страшную беду – войну, мор[14], бурю?

– Все это лишь старые суеверия. Но истинно то, что по ночам у могилы самоубийцы могут собираться ведуны и ворожеи, чтобы набраться колдовских сил от отравленной демонами неупокоенной души. Потому действительно надлежит сжигать бренные останки самоубийц. Но знай, что твоя мать не покончила с собой по собственной воле. Так или иначе, произошел несчастный случай. И я приложу все усилия, чтобы люди поняли это.

– Так вы были с ней знакомы?

Приор удивленно посмотрел на меня.

– Разве она никогда не рассказывала вам, детям, что мы с ней выросли вместе?

Я покачала головой.

– Странно. Наши семьи жили по соседству в переулке Шустергассе.

И тут я вспомнила, что после того, как Мартин принял постриг[15] восемь лет назад, мама о чем-то подобном упоминала. И потом, некоторое время спустя, Мартин однажды сказал, что его приор кажется суровым и озлобленным человеком, а мама тихо добавила, что тот еще в детстве был немного странным. Но, конечно, об этом я сейчас говорить не стала.

Поднявшись на четвертый этаж, мы миновали комнатенку, где я теперь жила одна – Мартин ушел в монастырь, а Грегор спал внизу, в лавке, отгородив себе спальное место дощатой стенкой. Взгляд настоятеля упал на мою все еще не застеленную, распотрошенную постель, и мне стало очень неловко. На пороге спальни моих родителей монах остановился.

– Если что-то тревожит тебя, ты всегда можешь обратиться ко мне. Обещаешь, Сюзанна?

– Спасибо, – сдавленно пробормотала я.

В тот момент мысль о том, что этот Божий человек на нашей стороне, принесла мне немалое утешение.

Глава 2

Селеста, Эльзас, весна 1439 года


Пощечина, которую тетка влепила Генриху, огнем горела на щеке девятилетнего мальчишки, но он сумел сдержать слезы.

– Это чтобы ты запомнил: когда колокола звонят к вечерне[16], ты должен быть уже дома! А вовсе не тогда, когда уже стемнеет! – прошипела она обеззубевшим ртом и поволокла мальчика к дверному проему, за которым виднелась темная крошечная мастерская. – Марш в кухню!

Генрих упрямо поджал губы. Пусть тетка влепит ему еще одну пощечину – наплевать. Он чувствовал себя отважным рыцарем, захватившим вражеский замок во имя своего сюзерена.

Мальчик оглянулся, мечтая бросить еще хоть один взгляд на Маргариту. Девочка стояла в переулке и махала ему рукой, но прежде, чем он успел помахать ей в ответ, дверь уже захлопнулась.

– Ну, ты идешь?

Он поплелся за теткой по деревянной лестнице, узкой и крутой, как приставная. С каждым шагом ступени жалобно скрипели под тучным телом тетки, точно от боли. В кухне, как и всегда, воняло супом с кислой капустой – тетка готовила его почти каждый день.

За столом уже сидели его мать, подмастерье по имени Вольфли и Ганс, тринадцатилетний брат Генриха.

– Где ты ошивался? – грубо осведомилась мать.

– На стройке перед новой баней, – честно ответил мальчик.

– Нечего тебе там делать, – рявкнула женщина.

Генрих мог бы сказать ей, что там сейчас чудесная куча песка, в которой так весело играть, ведь он уже выполнил всю порученную ему работу в мастерской. Но мальчик промолчал. Он не хотел раздражать мать еще сильнее.

После смерти отца четыре года назад мать наняла подмастерье, чтобы не лишиться сапожной лавки, и с тех пор стала еще строже. На самом деле Генрих даже не помнил отца. Он долго хранил надежду, что мама снова выйдет замуж и у него появится новый папа, но сейчас подозревал, что мать прелюбодействует с этим грубым хитрецом Вольфли – какая мерзкая мысль!

– Ох, кто же вырастет из этого мальчишки, раз уже сейчас он шляется по переулку, будто нищий какой-то, вместо того чтобы помогать нам по дому, – пожаловалась мать своей сестре. – Отца нет, ремня ему дать некому.

– Он с дочкой башмачника гулял, – тут же донесла на него тетка.

– Что? С дочкой Блаттнера шляешься? – Лицо матери побагровело.

Генриху показалось, что сейчас ему опять влепят пощечину, но мать передумала.

– А ну-ка извинись, а потом сиди в углу, пока мы не доедим. В наказание сегодня останешься без ужина.

Мальчик кивнул.

– Прости, мама. Прости, тетя. Мне очень жаль, что я опоздал.

– А как насчет меня? – Повернувшись к нему, подмастерье нагло ухмыльнулся.

– Прости, Вольфли.

Состроив печальную мину, Генрих уселся на дощатом полу, но на самом деле ему хотелось петь от радости. Уже давно он мечтал о том, чтобы поиграть с соседской златокудрой девчонкой, Маргаритой. Мальчик никак не мог решиться заговорить с ней, хотя она и была на три года его младше. Но сегодня он наконец-то собрался с духом и сказал ей, что хочет показать кое-что интересное. И Маргарита пошла с ним. Они играли в песке на берегу речушки Шлангбах, где строилась новая баня. Генрих совсем позабыл о времени, пока вдруг перед ним не предстала разъяренная тетка.

Мальчик закрыл глаза. В животе урчало, но ему было все равно. Завтра вечером Маргарита опять пойдет с ним играть. Она ему обещала.

Глава 3

Селеста, июнь 1484 года


В воздухе на кладбище у церкви Святого Георгия стояло марево от жары, но на западе над горами Вогезами уже громоздились грозовые тучи. Я тихо шептала заупокойную молитву, украдкой вытирая лицо. Похоронной процессии, должно быть, показалось, что я отираю слезы, но это был лишь пот. За последние два дня все слезы я уже выплакала.

Следуя примеру отца и брата, я бросила горсть земли на деревянный гроб в могиле, а потом отошла в сторону, чтобы дать попрощаться остальным. На мамины похороны пришли не только папины друзья по гильдии и их семьи, но, казалось, половина города. Я даже заметила несколько благородных господ. Пусть наша семья не принадлежала к какому-то богатому роду Селесты, но мой отец, Бертольд Миттнахт, пользовался уважением в городе как галантерейщик. Может быть, кого-то привело сюда и любопытство – упомянет ли отец Оберлин странные обстоятельства смерти усопшей? Или, быть может, присутствующим удастся увидеть знамение, которое подтвердило бы не смолкавшие слухи о том, что жена Миттнахта покончила с собой? Во время заупокойной службы люди все время поглядывали на небо – не ударит ли в могилу молния? Но далекие раскаты грома бушевали в стороне, над горами. Отец Оберлин лишь упомянул преждевременную кончину моей матери, назвав происшедшее «несчастным случаем».

– Бог дал, Бог взял, – закончил он. – И нам, живым, остается лишь позаботиться об упокоении души Маргариты до самого Судного дня.

Я знала, что отец сделал все возможное для спасения ее души. Хотя гильдия торговцев и помогла ему, отец потратил огромную сумму на эти похороны и сорокадневный траур с поминками. Нужно было платить за все: колокольный звон, свечи, лампады, поминальные и заупокойные службы в церкви, поминальные дни[17] в доминиканском монастыре, визит священника, а главное – семидневное моление двух монахинь у могилы. «Но что, – вновь и вновь думала я, – если мама действительно покончила с собой? Тогда все это напрасно».

Я невольно оглянулась. Те старухи в конце процессии – о чем они шепчутся? О нас? И те три девушки из нашего переулка, не сводящие с меня глаз?

Старая травница Кети, всегда тесно общавшаяся с моей матерью, стояла явно в стороне ото всех и то и дело осеняла себя крестным знамением. Также я заметила в толпе неотрывно смотревшего на меня гвоздильщика Аберлина – и поспешно отвернулась.

Мой обеспокоенный взгляд случайно пересекся с взглядом приора, как раз отходившего от могилы. Настоятель ободряюще кивнул мне, и я отринула сомнения. Нет, все правильно. Происшедшее с моей матерью – несчастный случай, кошмарный несчастный случай. Невзирая на скорбь и оцепенение, меня вдруг охватило теплое чувство благодарности к брату Генриху, добившемуся невероятного. Больше всего в том, что маму похоронят по христианскому обряду, сомневался Грегор. Но приор сдержал слово: во время своего визита он не только дождался городского лекаря, но и потом сам сходил к отцу Оберлину. Как ему удалось убедить и лекаря, и священника в том, что некий наш сосед (а мы все подозревали, что это был старый пьяница Клеви) ошибся, никто из нас так и не узнал.

После всех этих ужасных событий прошло уже два дня и две ночи, но боль так и не отпускала. Без матушки наш дом опустел, тишина казалась невыносимой. Могила хотя бы стала местом, на котором я могла скорбеть по маме. И хотя тоска по ней занимала все мои мысли, уже сегодня утром меня охватило мрачное предчувствие: моя жизнь изменится навсегда. Я была уже в том возрасте, когда девице пора выходить замуж – моя подруга Эльзбет еще в прошлом году повенчалась со своим Рупрехтом и сейчас уже была на сносях. Родители решили дать мне время до свадьбы с Аберлином. Да, он был мне омерзителен. Но не поженились мы с ним по одной-единственной причине: мама, занимавшаяся учетом заказов и в целом во многом помогавшая отцу в лавке, в последние два года все чаще была не в состоянии что-либо делать, поэтому я уже давно не только вела домашнее хозяйство. В худшие для мамы дни мне приходилось заменять ее и на работе, вместо нее ходить с Грегором на рынок и проверять в подсобке, хватит ли нам иголок, ниток, веретен, зеркал, гребней, ремней, мешков и всего прочего на продажу.

Все это скоро закончится. Мой отец решил нанять работницу. В моей помощи не будет необходимости. Отец даже уже придумал, кого попросит у себя работать – вдову одного своего друга по цеху, разбиравшуюся в торговле.

«Так ты наконец-то займешься тем, что и полагается делать молодой женщине. Будешь жить с достойным мужчиной, растить детишек и вести хозяйство». Вот что он сегодня утром сказал мне за завтраком.

Но при одной мысли об Аберлине мне становилось дурно. Он казался мне глупым и грубым, и даже его внешность – покатый лоб, глаза навыкате – внушала мне отвращение.

Чья-то рука легла мне на плечо.

– Все будет хорошо, – тихо сказал брат Генрих, стоя рядом со мной. – Душа твоей матушки отправилась к Господу. И помни: чем чаще мы молимся за нее, тем скорее она узрит лик Божий.

Глава 4

На следующий день в доминиканском монастыре


Генрих Крамер стоял у пюпитра в просторном, полном книг и свитков зале монастырской библиотеки и пытался излить свои мысли на бумагу. Ризничий[18] принес ему новую восковую свечу, и до вечерни оставалось еще немало времени на работу. Пока что монах был очень доволен результатом.

Его полемический трактат, направленный против непростительной мягкости клира[19] в отношении гуситов[20], иудеев и прячущихся за показной набожностью еретичек из числа бегинок[21] и сторонниц всех этих никем не контролируемых женских религиозных общин, с риторической точки зрения казался ему безупречным. И он не занимался досужими теоретическими домыслами – о нет! Во всех аргументах Крамер мог полагаться на собственный опыт: так, в Богемии он принимал участие в искоренении гуситской ереси; внес немалый вклад в расследование ритуального убийства в Тренто, завершившееся судебным процессом над представителями местной еврейской общины; и не так давно вел разбирательство о деятельности подозрительно набожных женщин в Аугсбурге, пусть и не сумел в итоге выдвинуть им обвинения в ереси. Не зря десять лет назад папа Сикст IV даровал ему должность инквизитора.

Теперь, когда трактат был почти готов – не хватало только блестящего заключительного слова, – Генрих собирался показать его самому Папе Римскому. Но он чувствовал, что эта тема занимает его уже не столь сильно, как всего пару месяцев назад.

Он прикусил кончик пера. Что-то уже разгоралось в нем, жгло огнем, пыталось прорваться наружу. Ему мечталось создать что-то несоизмеримо большее, чем этот смехотворно короткий трактат, который прочтут разве что концилиаристы[22], эти осмеливающиеся критиковать папу еретики. Что-то всеобъемлющее, направленное на борьбу за чистоту веры и искоренение зла в людях – вот что он хотел написать. Ему уже виделось это великое творение, о котором будут говорить во всем христианском мире. Благодаря изобретению книгопечатания с подвижными литерами этот труд быстро распространится. Его ученое имя, доктор Генрикус Инститор, будет у всех на устах.

За последние годы в должности папского инквизитора с полномочиями per totam Alamaniam superiorem, то есть по всей Южной Германии, ему удалось понять кое-что очень важное: истинную опасность для христианской веры представляют не иудеи и не упорствующие в своих заблуждениях глупцы, а одна новая ересь, возникшая в Альпах и опухолью разраставшаяся повсюду вокруг. Именно поэтому Крамер ставил своей целью добиться назначения на должность верховного инквизитора всех немецких епархий[23]. И поводом для такового назначения станет его новое творение – Генриху оно уже мнилось напечатанной книгой.

Ах, если б только день длился в два раза дольше! Обязанности приора в монастыре, где он уже два года был настоятелем, инквизитора, ученого, теолога и не в последнюю очередь исповедника отнимали у него много времени. Но еще в юности Крамер понял, что нужно заставлять себя проделывать шаг за шагом, если хочешь чего-то добиться. Сегодня же он допишет свой трактат, а завтра составит план нового произведения. Генрих осознавал, что ему предстоит обширное исследование, ведь он хотел отразить в новой книге собственный опыт наравне с мыслями иных великих ученых. В первую очередь он затребует для своей монастырской библиотеки издание книги «Formicarius»[24] Иоганнеса Нидера[25], своего собрата по ордену, умершего несколько десятилетий назад. Эта книга казалась ему наиболее подходящей для введения.

Сделав еще глоток изумительного красного вина из траминера[26], Крамер принялся за заключительные замечания своего трактата, но вскоре заметил, что его мысли вновь разбегаются. Он раздраженно опустил перо. События в доме галантерейщика Бертольда Миттнахта занимали его куда больше, чем ему хотелось бы. А главное, юная девица Сюзанна никак не шла у него из головы. С каким облегчением она вздохнула, стоя у могилы матери! А ведь благодаря своему дару красноречия Генриху было совсем несложно убедить священника и городского лекаря в том, что Маргарита выбросилась из окна в порыве безумия. Не говоря уже о том, что он сумел выставить этого клевещущего соседа Клеви пьяницей – эту подробность он выведал у своего юного собрата Мартина. Крамер узнал у юноши еще кое-что важное: кто-то из городских советников однажды проклял Маргариту за то, что она отвергла его любовь. Если это так, то бедняжка и вовсе ни в чем не повинна, ведь речь идет о злонамеренных чарах, а этот советник должен быть казнен! Крамер даже некоторое время раздумывал над тем, не выяснить ли ему, кто этот злодей, но провести судебный процесс над столь уважаемым в городе человеком будет куда сложнее, чем тогда в Констанце над гуситами и в Базеле над ведьмами. И потому в разговоре со священником и городским лекарем об этой подробности Генрих предпочел умолчать. Если в подобном подозревается кто-то высокопоставленный, нужно действовать осторожно, чтобы не навлечь на себя обвинения в клевете.

Крамер отпил еще вина, и в голове у него наконец-то прояснилось. Ах, как ему было приятно увидеть на лице Сюзанны благодарность! И сколь редки были такие мгновения в его жизни… Слишком далек он от простого люда.

И вдруг перед его внутренним взором образ Сюзанны слился с воспоминаниями о юной Маргарите. Поразительно, насколько девочка похожа на мать. Как две капли воды. Те же золотистые волосы с красноватым отливом, те же зеленые глаза… Нет, Сюзанна еще красивее… Ее точеные черты… А ее стройное тело! Еще в прошлом году, встретив девушку у монастыря, Генрих обратил внимание на ее сходство с матерью, но сейчас, когда ему представилась возможность познакомиться с девицей ближе, это стало очевидным.



Приор шумно вздохнул. Но почему Маргарита ничего не рассказывала о нем своей семье? Разве в детстве они не были близкими друзьями? И все это ему лишь помни´лось? Он почувствовал, как в нем растет обида. Так, значит, он совсем не был ей дорог… Но что тут удивляться, в конце концов, она впоследствии ясно дала ему это понять.

Он резким движением прихлопнул жирную муху, усевшуюся на его пюпитр. Да какая разница, как прошла его юность в том жалком переулке? Главное – кем он стал теперь, уже в зрелом возрасте. И многим он мог гордиться. К тому же разве вчера, прощаясь с ним на кладбище, Сюзанна не взирала на него с чистым детским восторгом? Разве не восхищалась она им самим и его усердием? Ради такого взгляда он приложил бы все усилия, чтобы отвести позор от нее и ее семьи. И если потребовалось бы, он даже отыскал бы того преступного советника.

Глава 5

Конец июня 1484 года


Летняя жара продержалась недолго. Вот уже несколько дней царил несвойственный этому времени года холод, в узких переулках города бесчинствовали ветра, приносившие проливные дожди.

Когда гроза наконец-то отбушевала, я прислонилась к оконной раме в кухне. Из-за грузных темных туч выглянуло солнце, посылая лучики света на землю. Неужели это лето будет таким же дождливым, как позапрошлое и позапозапрошлое, когда урожаи почти везде пропали и на окрестные земли обрушились голод и мор? Пока что все росло хорошо, в том числе и в нашем небольшом огороде за городской стеной, но летом цены на продукты так и не опустились. Мальтер[27] ржи все еще стоил три фунта[28] вместо одного, как раньше. Отец негодовал по поводу всех этих перекупщиков, богатых купцов, завышавших цены благодаря тому, что скупили товары и собрали у себя значительные запасы. Только недавно я слышала, как он снова шептался с Грегором – мол, он вообще не знает, как свести концы с концами. Если наши сбережения истощились, дело плохо. Но в то же время я не могла приглушить в себе радость надежды: если у моей семьи так мало денег, отец не сможет позволить себе нанять работницу и выдать меня замуж.

Я услышала, как заскрипели ворота и во двор въехала телега. Значит, папа и Грегор уже вернулись с вещевого рынка на Ваффлерхофе[29], а я ведь еще даже колбаски на сковороду не положила! Со дня маминой смерти прошло три недели, и всем нам приходилось нелегко: Грегор выходил из себя по малейшему поводу, папа мог выйти из дома в тапочках или забыть расчесаться, а я сама стала суетливой, неуклюжей и рассеянной, точно старуха. К тому же мне везде мерещилась мама. То мне привиделись ее хрупкие очертания во дворе, то помни´лось, будто она разжигает огонь в очаге – но морок развеялся, едва я зашла в кухню. Как же трудно проститься с любимым человеком!

Для меня время скорби было особенно страшным, ведь только через сорок дней после смерти душа окончательно покидает земной мир и отправляется в чистилище, а до тех пор призраком, беспокойным духом бродит вокруг могилы и собственного дома, особенно в предрассветных сумерках. И потому нам, живым, следует как можно чаще молиться об усопших.

В эти недели мне часто не спалось, и я лежала в своей комнатке под чердаком, вслушиваясь в потрескивание дерева, ветер под крышей и вой бродячих собак. Однажды я даже спустилась к Грегору среди ночи и спросила его, не слышит ли он мамин голос, но брат только накричал на меня, чтобы я оставила его в покое. Он всегда высмеивал мой страх столкнуться с призраком.

Я поспешно раздула огонь в очаге, сняла с крючка тяжелую сковороду и достала из каморки горшок со смальцем. На лестнице послышались тяжелые шаги, и в кухню вошел мой отец.

– Грегор сейчас закончит разгрузку. – Отец тяжело дышал. – Но к обеду вы меня не ждите. Мне нужно будет еще кое-куда сходить.

Глядя, как он, поникший, ссутулившийся, стоит в дверном проеме, я почувствовала, что меня мучает совесть. Как я могла радоваться нашим проблемам с деньгами? Я волновалась за отца – за последние три недели он сильно исхудал, пышная, черная как смоль борода поредела, подернулась сединой.

– Но торговля на рынке уже закончилась, – заметила я.

– Я не на рынок, а в Кестенхольц[30]. – Отец покачал головой. – Вернусь через два-три часа.

– К Якову? – догадалась я.

Несколько лет назад иудеям запретили жить в Селесте, и те, кому нужно было занять денег, вынуждены были ехать к ростовщикам, поселившимся в окрестностях, ведь купцам-христианам законом запрещалось давать в рост деньги, как и посевное зерно.

Отец только пожал плечами и уже собрался уходить, когда я схватила его за руку.

– Так значит, у нас совсем все плохо? – испуганно спросила я.

– Не настолько. Временные трудности.

Мне захотелось утешить его.

– Мартин говорит, что скоро все наладится. Что этот год будет урожайным.

– Вот как? Значит, он так говорит? Выходит, мой сын – пророк, – недовольно проворчал отец и пошел вниз по лестнице.

В растревоженных чувствах я вновь принялась за готовку. Мартин, изучавший в монастыре движение светил, объяснил мне, что Сатурн вскоре пройдет по знаку Льва, причем в тесной связи с Юпитером. Я и половины произнесенных им слов не поняла, но мне было ясно, что год ожидается теплый и сухой. Я невольно улыбнулась, вспомнив этот разговор. Мартин всегда старался объяснить мне устройство мира. При этом он так увлекался, что начинал говорить очень быстро, размахивал руками и даже расхаживал туда-сюда по комнате.

В последние дни Мартин очень поддерживал всех нас. Он приходил так часто, как только мог, и молился с нами. Я знала, что приходит он в первую очередь ради меня. Брат с детства всегда был на моей стороне и защищал меня даже с большим рвением, чем мама. В нашем переулке его дразнили за то, что он предпочитал сидеть дома с младшей сестренкой, а не гулять. «Их грубость мне не по душе, – часто говорил Мартин. – Им лишь бы напиться и покуролесить. Как Грегору». Он рано научился грамоте и часто читал мне «Золотую легенду»[31] о житиях святых – это была единственная наша книга, которую папа по маминой просьбе когда-то купил в Страсбурге, отдав за нее немалые деньги. Мартин долгое время был невысоким и хрупким, но в какой-то год вдруг вытянулся, и отец, никогда не знавший, как воспринимать задумчивость сына, хотел отдать мальчика в подмастерья к своему другу, торговцу железом. И мой никогда не отличавшийся строптивостью брат вдруг воспротивился – мол, он хотел выучиться и стать монахом, ничего другого ему не нужно! Я еще помню, как тогда несколько дней за столом у нас царило гробовое молчание. В конце концов отец после уговоров матери согласился оставить Мартина еще на три года в гимназии, а потом отправить его послушником[32] к доминиканцам, чтобы он мог продолжить обучение при монастыре.

И как только можно так долго учиться, недоумевала я, натягивая цепь, удерживающую котелок с тушеными овощами, чтобы поднять его повыше над пламенем, и переворачивая колбаски на сковороде. В какой-то момент обучение нужно закончить. Разве голова не переполняется? Что ж, вскоре Мартину будет чем заняться помимо учебы. На Пасху в следующем году ему предстоит рукоположение[33], хоть он, на самом деле, еще слишком молод для этого. Но приор уже давно поддерживает его в этом решении.

Собственно, брат Генрих уже трижды приходил к нам с Мартином и оставался на обед. Он много молился с нами, а главное, разговоры с ним хорошо влияли на папу. При этом приор с удовольствием принимал папино приглашение посидеть с нами после обеда за кружкой вина. Не укрылось от моего внимания и то, что приор все время заводил разговор о том, какой была моя мама в юности. Видимо, в те годы они были действительно очень близки.

Раньше я даже не догадывалась, насколько важным и известным человеком был брат Генрих. Он изучал в Риме теологию и получил там степень доктора. Кроме того, он был автором множества трактатов, которые даже печатались и распространялись по всем немецким землям. В трактатах его имя писали на латыни, и звучало оно как доктор Генрикус Инститор. Когда мы оставались одни, Мартин только о нем и говорил. Он восхищался тем, что брат Генрих объездил весь мир, в то время как сам Мартин не бывал нигде дальше Страсбурга или Базеля. «Когда он рассказывает мне о далеких землях и тамошних людях, я словно вижу все это воочию! И вообще, он мне как второй отец, с самого начала меня поддерживал – вначале как мой учитель, потом как мой приор. И невзирая на то, что он куда старше меня, он всегда воспринимал меня всерьез!»

Я к этому времени тоже уже немножко гордилась тем, что столь выдающийся человек приходит в гости в наш скромный дом и ведет себя как добрый друг нашей семьи. Больше всего меня поражало то, что приор был настоящим папским инквизитором, посвятившим себя борьбе с еретиками и неверующими, и потому часто путешествовал. Правда, меня немного пугали пылкие рассказы брата Генриха, когда в ответ на наши вопросы он повествовал о своей повсеместной борьбе с подчас неприкрытым, подчас тайным злом ересей: у нас в Эльзасе, в Базеле вверх по течению Рейна, на Боденском озере, в далеком Тренто, раскинувшемся по ту сторону величественных Альп, в таких больших немецких городах, как Гейдельберг и Аугсбург, о которых я, впрочем, раньше не слышала. В такие мгновения его спокойный, чуть хрипловатый голос становился пронзительным, а глаза сощуривались, когда брат Генрих проклинал склонность людей к суевериям, а не к заветам истинной церкви. Вчера я съежилась от страха, когда он возмущенно принялся кричать, мол, пентаграмма распространена в народе не меньше, чем крестное знамение. К счастью, пятиконечная звезда, начертанная на нашем пороге женой палача, давно уже стерлась.

– Ох уж эти суеверия, эти разнообразнейшие суеверия! – жаловался он, глядя, как отец подливает ему в стакан вина. – Вместо того чтобы молиться нашему Спасителю или Святой Богородице, люди призывают демонов! В наших христианских землях ширится невыносимый упадок веры, и задача инквизиторов в том и состоит, чтобы пресечь распространение ересей на корню. Особенно там, где втайне процветают ведовство и колдовство.

– Как же вы узнаёте, что кто-то не придерживается истинной веры, если все это делается втайне? – тоном легкой насмешки осведомился Грегор.

У меня к этому моменту сложилось впечатление, что приор Грегору не очень-то нравится.

– В этом, сын мой, и состоит подлинное мастерство инквизитора. Ему нужно понимание природы человеческой и умение применять подходящие методы допроса. Между тем бывает и так, что вера христианская попирается открыто – к примеру, люди пытаются узнать будущее или обрести исцеление какими-то колдовскими чарами, а ведь на самом деле эти самозванные колдуны лишь обманывают людей.

– Признаться, я бы сейчас не отказался от того, чтобы узнать будущее, – со вздохом заметил отец.

– Ни в коем случае не следует вам поддаваться таким желаниям, мастер Миттнахт. Господь Всемогущий распоряжается нашими судьбами, лишь ему ведомо, кому что уготовано. Вера в то, что толкование смутных снов, крик ворона, а то и вовсе куча навоза помогут нам узнать наше будущее, не только говорит о серьезном заблуждении, но и является богохульством.

Отец почти испуганно воззрился на него. И испугался еще сильнее, когда приор встал и заговорил, глядя куда-то над нашими головами, точно обращаясь к огромной аудитории:

– Ибо как говорится в Святом Писании? «Не обращайтесь к вызывающим мертвых, и к волшебникам не ходите, и не доводите себя до осквернения от них. Я Господь, Бог ваш»[34].

Когда он уселся за стол, на мгновение в комнате воцарилась тишина. Я была изумлена не меньше отца, ведь каждый, кого я знала, использовал мелкие предзнаменования, чтобы понять, каким будет день или год. Разве тогда не выходило, что и Мартин с его толкованием звездного неба совершает злодеяние? До того момента я слушала молча, но теперь слова готовы были сорваться с кончика языка.

– Можно у вас кое-что спросить, брат Генрих?

– Конечно, Сюзанна.

– Утром я вижу паука, или черная кошка перебегает мне дорогу, и потом я целый день настороже. Этим я не хочу кощунствовать. В таком случае это все равно грех?

– Я охотно верю тебе, когда ты говоришь, что не хочешь действовать против воли Божьей. И все же именно так ты и поступаешь, пусть и по недомыслию. Но это не такой уж тяжкий грех ложной веры. Возьмем лучше, к примеру, вредоносные чары. Когда простому человеку мнится, что на него навели порчу, он идет прямиком к старухе-ведунье и просит о помощи. Но таким образом он призывает в наш мир дьявола, Вельзевула[35]. Только и исключительно священник или экзорцист действительно могут помочь тому, на кого навели черные чары.

– Экзорцист? Так значит, вы как духовное лицо тоже верите в ведовство, как и простые люди? – тихо спросила я.

– Что за вопросы! Такие злодеяния, в конце концов, совершаются каждый день. Я сам знал одного доброго цехового мастера, который прошлой осенью вышел с одним благородным господином за городские ворота Шпайера прогуляться. По дороге им встретилась травница, и спутник предупредил мастера, что тому надлежит осенить себя крестным знамением, чтобы защититься от злого взгляда этой женщины. Но мастер лишь посмеялся, когда травница прошла мимо. А потом у него разболелась левая нога, да так сильно, что мастер больше не мог ходить. И что сделал этот глупец? Он нашел какую-то сведущую в магии целительницу, возомнившую, что она сильнее самого Господа. И хотя потом мастеру стало чуть лучше, он хромает и по сей день. Что я хочу сказать этим: не только ведьмы и колдуны, но и все самоназванные целительницы заключают договор с Сатаной и становятся орудием в его руках. Всех их надлежит неуклонно преследовать и карать смертью через сожжение на костре. Ибо в книге «Исход» сказано: «Ворожеи не оставляй в живых».

У меня холодок побежал по спине. Я еще никогда не размышляла над такими вопросами.

– Но если ворожея – только орудие демона, – выдавила я, – и действует не по своей собственной воле, то и карать ее, выходит, нельзя?

– Ни в коем случае. Невзирая ни на что, они сохраняют душу и свободу воли, хоть и становятся орудиями дьявола. И не в последнюю очередь по своему выбору они заключают договор с демонами.

– А почему Господь вообще допускает существование демонов? Он ведь всемогущ.

– Вот это тебе следовало бы уже знать, Сюзанна. Господь сам посылает демонов, чтобы испытать людей и наказать проклятых.

В итоге я задала столько вопросов, что, когда приор отправился обратно в монастырь, отец отругал меня. И вообще, он счел, что в этот раз настоятель зашел слишком далеко со своими проповедями, да и дом наш не церковь, а обеденный стол – не церковная кафедра.

– Ты в своем уме? – Возмущенный голос Грегора, ворвавшегося в кухню, отвлек меня от воспоминаний. – Колбаса почти сгорела!

– Ну так обрежь то, что пригорело! – взвилась я.

Меня тревожило то, что незадолго до маминой смерти я ходила к жене палача, чтобы она погадала мне по руке. Я хотела узнать, действительно ли мне однажды придется выйти замуж за этого ужасного Аберлина. Чтобы рассчитаться за гадание, я утащила из дома маленький деревянный горшочек с крышкой, который точно пригодится целительнице для хранения лекарственных мазей. Но Тощая Агнес только посмеялась и отправила меня домой, сказав, чтобы я пришла к ней, когда насобираю два пфеннига. И я тайком вернула горшочек на место тем же вечером.

Мне вдруг стало страшно от содеянного: мало того, что я едва не впала в явный грех кощунства, так еще и хотела обокрасть нашу лавку, а значит, своего отца. Я решила как можно скорее исповедаться в этом отцу Оберлину. Тощую Агнес мне упоминать на исповеди необязательно, пусть приор и дал нам понять, что каждому из нас надлежит сообщать ему, если мы заметим что-то подозрительное. Может, брат Генрих и прав и там, где бесчинствуют ведьмы и колдуны, с ними надлежит бороться. О жене палача говорили, что она знается с демонами и может призывать души мертвых. Ходили слухи, что в новолуние она касается кольца на церковных воротах и произносит: «Братья и сестры, встаньте!», а затем в кромешной темноте трижды обходит церковь задом наперед. Не знаю, правда это или нет, но в одном уверена: Агнес еще никому не причинила зла, ни человеку, ни зверю. Напротив, она всем помогала, а ее мази и амулеты действительно исцеляли. А это, сочла я, главное.

Глава 6

Селеста, Эльзас, лето 1440 года


Генрих едва сумел сдержать злость. Он подарил Маргарите три своих самых красивых шарика, а она все равно не хотела с ним играть! Девочка собиралась пойти с другими детьми на речку, хотя это и было запрещено. И вообще, слишком жарко. Тут, в тени у въезда во двор, куда приятнее.

– Что такое? – Маргарита скрестила руки на груди. – Ты идешь или нет?

Она склонила голову к плечу, и из золотистой косы, оплетенной вокруг головы, выбился локон и упал на высокий белый лоб.

– Не хочу, – проворчал он.

– Ты просто боишься, что мы снова столкнемся со старшими мальчишками. – Маргарита выпятила нижнюю губу.

– Неправда. Ничего я не боюсь. Мне просто жарко.

– Ну так останься здесь.

– А я и останусь. А ты отдай мне шарики.

На мгновение на лице девочки промелькнуло разочарование. Но затем она пожала плечами, бросила шарики ему под ноги и побежала прочь. Генрих смотрел ей вслед, как она в своем светлом, всегда чуть запачканном льняном платьице мчится к другим детям. В одном она была права – когда вокруг собиралось слишком много детей, Генриху становилось не по себе. Но это все потому, что, хотя ему уже исполнилось десять, он куда ниже и уже в плечах, чем его ровесники, живущие в их квартале. И мальчишки этим пользовались, смеялись над ним, дразнили, особенно их заводила, Берчи. Только вчера они высыпали Генриху на голову пригоршню муки, которую утащили у пекаря с кухни. И они все смеялись над ним, как он стоял там, в переулке, весь в муке. Все, кроме Маргариты. Она набросилась на Берчи с кулаками. Хотя тот старше ее и куда выше.

Генрих раздраженно помотал головой. «Тебе не нужно все время меня защищать, – подумал он. – Вот попаду в гимназию, я вам всем покажу. И играть с вами не буду. Святой отец возлагает на меня большие надежды. И даже готов оплатить мое обучение. Нужно только, чтобы мама согласилась».

Глава 7

Селеста, начало июля 1484 года


Перо Генриха размашисто выводило буквы на желтоватой бумаге. Отрывок из работы Иоганнеса Нидера «Formicarius», то есть «Муравейник», стал подходящим вступлением для его великого труда. Поразительно, насколько точно его брат по ордену еще пятьдесят лет назад описал все пороки, свойственные и настоящему времени. И насколько же наглядно изложена мысль в этом произведении, все эти хитроумные диалоги богослова и его недалекого ученика, и сколь необычен образ муравейника для описания человеческого общества… С этим образом Генрих не вполне мог согласиться, но в его книге речь пойдет совсем о другом – его интересовали многочисленные примеры из последней главы этого поучительного трактата, в которой говорилось о новой ереси ведьм и колдунов и подробно описывалось расследование одного бернского старосты Петера фон Грейерца в долине Зимменталь в Швейцарском союзе.

До этого Генрих уже тщательно изучил труды Отцов Церкви, Августина[36] и Фомы Аквинского[37], но только в лице Иоганнеса Нидера нашел своего единомышленника, десятилетия назад осознавшего то, на что и сейчас большинство его собратьев по ордену закрывали глаза – новая ересь куда распространеннее и опаснее, чем ересь гуситов или вальденсов[38].

Исписав двенадцать листов мелким почерком, Генрих решил немного отдохнуть – прогуляться по клуатру[39] вокруг монастырского двора и еще раз обдумать написанное. Наступило время Девятого часа[40], и его собратья по ордену, пребывавшие сейчас в монастыре, собрались в монастырской церкви на литургию часов. Никто не помешает его раздумьям.

Закрыв за собой дверь библиотеки, из-за удачного освещения находившейся именно здесь, в южном крыле клаузуры[41], приор направился вниз по лестнице к крытой галерее. От клироса[42] в церкви доносилось пение монахов, в остальном же среди аркад и в обезлюдевшем внутреннем дворе царила тишина. Такой галерея нравилась ему больше всего.

Дойдя до фонтана перед трапезной[43], Крамер тщательно вымыл руки, сложил их за спиной и, слегка сутулясь, побрел по галерее, мимо надгробных камней, читая имена на могилах влиятельных и богатых жителей Селесты – Раппенкопф, Штурм, Когенхайм, Виндэк, Шурпфезак, Андлау.

Если бы Нидер до сих пор был жив! Как же Генриху хотелось пообщаться с ним, устроить диспут… Дело в том, что в одном вопросе их мнения оказались весьма различны: Иоганнес Нидер сомневался в способности ведьм летать и объяснял ведовской полет наведенным мороком – вполне в духе освященного веками «Епископского канона»[44]. Генрих же считал этот церковный документ устаревшим. В «Каноне» говорилось, что только вера в колдовские силы навеяна дьяволом, это Сатана и его подручные вводят людей в заблуждение. Таким образом, согласно «Епископскому канону» реальность колдовских сил ставилась под сомнение. Но Генрих не верил в то, что все объясняется только мороком: существовали ведьмы, и они могли колдовать.

Мыслями он вновь обратился к семье Миттнахтов. Быть может, во время прошлого своего визита он говорил слишком резко, в конце концов, не стоило пугать этих достойных и порядочных людей своими рассказами. С другой стороны, ему понравилось, как внимательно слушала его Сюзанна, с каким пылом задавала ему вопросы. Судя по ее хорошенькому белокожему личику, все ее внимание было устремлено только на него; а каким открытым и наивным был ее взгляд! Что ж, несомненно, им предстоит еще немало бесед. Генриха немного удивило то, что его собрат по ордену все это время просидел за столом молча. Впрочем, не пристало Мартину перебивать своего наставника и старшего собрата. Крамер знал, что юноша кое в чем не согласен с ним. По дороге в монастырь Мартин даже заметил, что Генрих неверно привел строку из «Исхода», говоря о «ворожеях», ведь там сказано: «maleficos non patieris vivere». Слово «maleficos» – нечестивец, колдун – с грамматической точки зрения в латыни имеет мужской род, а значит, оно обозначает и мужчин, и женщин, заявил он. Генрих возразил, что это могло соответствовать действительности в древние времена, теперь же в сговор с дьяволом вступают в первую очередь именно женщины. Но Мартина, похоже, его слова не убедили.

Что ж, юности свойственна дерзость, это ее право. Подобно молодому вину, мысли юнца должны перебродить, побушевать, однако затем они успокоятся. У Генриха были большие планы на своего воспитанника, он надеялся, что после рукоположения Мартин станет его подспорьем в делах инквизиции[45]. Парень отличался острым умом и честолюбием. Едва став послушником, он превзошел всех остальных учеников, в основном бывших отпрысками богатейших родов Селесты и окрестностей и потому державшихся чванливо. Сам Людвиг Дрингенберг[46], глава местной гимназии, незадолго до смерти порекомендовал Генриху взять Мартина Миттнахта под свою опеку. Старик настаивал на том, что юноше непременно следует продолжить обучение. Слово знаменитого педагога, у которого Генрих и сам учился в детстве, много для него значило. Дрингенбергу и его последователям благодаря постоянно увеличивавшейся библиотеке при школе удалось превратить Селестскую гимназию – а с ней и город – в центр христианского образования, по культурному уровню не уступавший своему соседу, Страсбургу.

Генрих тоже считал, что Мартину после рукоположения следует продолжить обучение в Риме и там получить степень доктора. К тому же так юноша сможет обзавестись ценными связями в Святом Престоле[47]. Если бы только он не позволял себе сходить с пути изучения схоластики![48] Время от времени мысли его обращались к тому, к чему Мартин был еще не готов, он даже посвящал себя вопросам бессмысленным, а то и опасным, например астрологии. Совсем недавно Генриху снова пришлось спорить с ним в монастырской библиотеке, где он застал Мартина за астрологическими таблицами.

– Это еще что такое, брат Мартин? – обрушил на него свое негодование Генрих. – Ты снова упражняешься в этих дьявольских делах предсказания грядущего? Если звезды управляют ходом событий на земле, то где же свобода воли человека и всемогущество Господа?

Мартин удивленно воззрился на него.

– Но я вовсе не пытаюсь предсказать будущее, отец приор. Сами Альберт Великий[49] и Фома Аквинский придерживались мнения, что небесные тела как творения Господа влияют на погоду и на человеческое тело – да и кто сейчас стал бы оспаривать это? Таким образом, по расположению небесных тел можно установить общие тенденции развития событий, не больше и не меньше. Тело влияет на душу, это неоспоримо. По мнению Фомы Аквинского, на большинство людей, к сожалению, влияют телесные устремления, но сильный духом вполне может противиться влиянию светил. Исходя из этого, мы все еще можем говорить о свободе воли и о Божьем провидении. И разве наша задача как монахов-проповедников не состоит в том, чтобы укреплять людской дух и волю?

Юноша действительно тщательно изучил труды Отцов Церкви, и потому Генрих, пусть и с некоторым раздражением, вынужден был признать, что возразить ему на это нечего.

Вспомнив такой диалог, Крамер тихонько хмыкнул. К этому моменту он дошел до зала собраний, и пение монахов утихло. Не желая ни с кем встречаться, он поспешил к узкому коридору, ведущему в обитель приора, но торопливые шаги за его спиной явно свидетельствовали о том, что поговорить с кем-то все-таки придется.

Генрих недовольно оглянулся. Как оказалось, за ним последовал Мартин, и сейчас жестом спрашивал, можно ли ему заговорить. Приор невольно улыбнулся. Мартин был одним из немногих монахов, соблюдавших заповедь хранить тишину в храме и клуатре, которой, в целом, и остальные должны были строго придерживаться. Но его собратья, вышедшие из открытых врат церкви в клуатр, почти все сейчас разговаривали, пусть и шепотом.

Генрих махнул юноше рукой, предлагая последовать за ним в зал собраний. Мартин явно о чем-то беспокоился.

– Что случилось, брат Мартин?

– Сегодня утром приходил врачеватель, ибо в монастыре нужен был цирюльник и одному больному требовалось кровопускание… – Юноша запнулся.

– Да, и что?

– Видите ли, мастер Буркхард лечил и мою мать. После кровопускания он отвел меня в сторону и шепнул, что… что… – Мартин покачал головой, его лицо побелело как мел.

– Что он сказал о твоей матери? – Генрих сочувственно опустил руку ему на плечо.

– Что она действительно готова была расстаться с жизнью. Она не раз признавалась ему в этом, и каждый раз он уговаривал ее исповедаться отцу Оберлину. – У Мартина слезы навернулись на глаза. – Прошу вас, отец приор… Умоляю вас… Сходите к врачевателю, урезоньте его. Это злая клевета, и если слухи пойдут по городу, то… Мой отец не переживет такого позора!

Генрих чувствовал, как трясутся плечи юноши.

– Успокойся, брат мой, успокойся. Я обо всем позабочусь.

Глава 8

Середина июля 1484 года


Сорокадневный траур подошел к концу. Вчера отец Оберлин отслужил заупокойную по нашей маме и произнес короткую проповедь о том, что нам не следует больше скорбеть: жизнь преходяща, смерть же дарит вечный покой. Путь человеческий подходит к концу, и мы вручаем душу свою Господу; для того же, кто перед смертью успел искренне раскаяться в своих грехах, время в чистилище – не время страданий, но надежды и очищения, где душу поддерживают молитвы живых и хранят сами ангелы небесные. Уже вскоре душа Маргариты будет спасена и предстанет пред Господом.

Как же утешили меня эти слова! Жаль, что брат Генрих не смог присутствовать при этом столь значимом для нашей семьи событии. Мартин рассказал нам, что приора вызвали в Кольмар на важное собрание доминиканцев. Тем же вечером я наконец-то убрала в столовой.

– Какой сегодня хороший день. – Отец облизнул ложку, доев остатки овсяной каши, которую я подала на завтрак, и откинулся на спинку стула. – Может, мой младший сын прав в своих предсказаниях и год действительно будет урожайным.

Грегор буркнул что-то неразборчивое. Как и каждое утро, после первых рабочих часов он молча сидел за столом и жадно запихивал в себя завтрак. А вот отец сегодня казался воодушевленным.

– Давайте вечером поужинаем в нашей столовой. Отпразднуем сегодняшний день, день святой Маргариты, именины вашей матушки!

Я удивленно посмотрела на него. И правда, я совсем забыла о том, что сегодня день святой заступницы Маргариты[50], покровительницы крестьян, юных дев, девочек и рожениц, одной из четырнадцати cвятых помощников[51].

Мама любила святую, в честь которой была названа. Она даже приобрела у монахинь-доминиканок в монастыре Сюло иконку, на которой святая крестным знамением повергает дракона. С тех пор икона висела у нас в столовой. Сколько я себя помню, мы отмечали этот день праздничным ужином и по маминому указанию каждый раз приглашали на трапезу какую-нибудь семью городских бедняков Селесты. Даже в нелегкие для нас времена мама настаивала на соблюдении этой традиции.

Еще больше я удивилась, когда отец предложил мне накрыть роскошный стол.

– Купи у мясника хороший кусок мяса на жаркое. К нам придет Мартин, может, будут еще гости. Поэтому не скупись на провизию. Ах да, и свежий белый хлеб[52] не забудь.

Я восторженно кивнула.

– Сразу после завтрака пойду за покупками. И я могла бы сварить суп из куриного бульона, каким меня вчера угостила жена главы гильдии. С полбовыми клецками и вареным яйцом.

Я очень обрадовалась тому, что мы снова отпразднуем день святой Маргариты.

После того как Грегор наконец-то доел, я поспешно убрала в кухне, взяла корзинку и вышла в переулок. Воздух после ночи еще сохранял приятную прохладу. От нашего дома в переулке Гензегэсхен было совсем недалеко до мясных рядов при городской скотобойне. Поскольку меня в моем квартале все знали, я радостно здоровалась со всеми встречными.

Этим утром я словно избавилась от тяжкой ночи. После вчерашней службы я впервые за долгое время смогла уснуть беспробудным сном. Наверное, причина крылась и в том, что перед службой я все-таки сходила исповедаться, поскольку воспоминания о том неудавшемся гадании и украденном горшочке не давали мне покоя. Правда, мне показалось, что отец Оберлин не очень-то слушал меня в исповедальне, все время бормотал «Хм… хм…» и отпустил мне грехи, сказав двадцать раз прочитать «Аве Мария»[53], «Кредо»[54] и «Отче наш». Имя Тощей Агнес я предусмотрительно называть не стала, но священнику, похоже, было все равно, к кому я ходила за гаданием. Подойдя к торговцу свининой на мясных рядах, я попросила его отложить мне большой сочный кусок мяса, который я заберу на обратном пути с огорода. Затем я купила у пекаря белый хлеб из муки тончайшего помола и неспешно вышла из города, миновав укрепленные ворота. Два стражника, лениво прислонившиеся к городской стене на солнышке, даже не обратили на меня внимания, когда я прошмыгнула мимо них.

Наш сад находился всего в двадцати рутах[55] от ворот неподалеку от дороги на Страсбург, прямо за кладбищем бедняков. Плетень из ивовой лозы и колючая изгородь защищали от диких зверей, а сторож должен был охранять огороды горожан от разграбления людьми. Впрочем, в тяжелые времена, как после прошлого неурожая, сторож не мог остановить воров, и те выносили с огородов все, что только успевало вырасти.

Я открыла ворота плетеного забора и вошла на наш участок. В тени двух старых яблонь папа поставил сколоченную собственными руками лавку, и я сложила на ней свои вещи. Взяв из сарая сапку, я разрыхлила землю на грядках и выполола сорняки, а потом, бросив вырванную сорную траву на кучу компоста, опустилась на лавку и обвела взглядом соседние огороды, поля, виноградники. Вдалеке, на противоположной стороне Рейнской долины, смутно виднелись темные очертания гор Шварцвальда. Мне вспомнилась народная примета: «Если в день святой Маргариты пойдет дождь – год предстоит голодный». Но вот уже несколько дней небо оставалось безоблачным, сено выкосили, а некоторые крестьяне приступили к жатве.

Когда я была маленькой, мне нравилось приходить сюда с мамой. Вдали от городского шума слышалось пение птиц и шорох ветра в кронах деревьев, и пахло тут свежескошенной травой и полевыми цветами, а не сточными водами, отходами в мясной лавке или гниющими шкурами на дубильне.

Я почувствовала, как слезы наворачиваются мне на глаза. Больше никогда мы с мамой не будем вместе ухаживать за нашим огородом. И вдруг мне стало так одиноко посреди всей этой красоты природы, что у меня закружилась голова.

Я решительно встряхнулась. Мама бы не захотела, чтобы я сидела тут и ревела, поэтому я заставила себя сосредоточиться на том, что мне нужно еще взять к ужину. Собрав лук, порей, мангольд и шпинат, я прихватила пучок петрушки, укропа и любистка и как раз хотела собрать последние дозревшие вишни в мешочек, когда послышался скрип ворот.

– Здравствуй, Сюзанночка! – бодро воскликнула Кети, травница.

Для женщины столь преклонных лет двигалась она удивительно проворно. Всего мгновение – и вот она уже стоит передо мной со своей огромной корзиной на спине.

– Какой у вас ухоженный огород, как и всегда. – Кети оглянулась. – Но немного дождя растениям не повредило бы.

Я кивнула.

– Здравствуй, Кети. Хочешь взять немного мангольда? Он у нас как-то очень разросся.

– С удовольствием.

Я достала нож и, срезав самые крупные листья мангольда, сложила их в корзину Кети к ароматным травам. Мама всегда говорила, что у Кети слишком мало всего для жизни, но слишком много для смерти. Как-то так повелось, что мы делились с ней росшими у нас фруктами и овощами, когда травница заглядывала к нам на огород.

– Да благословит тебя Господь, дитя мое. – Старуха улыбнулась, но как-то невесело. – Должно быть, вы все очень рады, что душа Маргариты обрела покой, верно?

– Ну конечно. – Под ее пристальным взглядом я почувствовала себя неловко.

– Я слышала… – Она оглянулась и продолжила шепотом, хотя вокруг не было ни души: – Я слышала, что Маргарита покончила с собой.

Я испуганно уставилась на нее.

– Ты же знаешь, что это неправда, – выдавила я. – Наш сосед Клеви – лжец и пьяница. Вот сегодня ночью он опять напился вдрызг.

– Но, может быть, я слышала это от кого-то другого… Не волнуйся, Сюзанночка. Ты же знаешь, я молоть языком не стану.

– Но ты в это веришь, так? – Я сжала кулаки.

– Разве я так сказала? – Кети покачала головой. – Но теперь мне пора домой. Становится жарко, моим травам это не пойдет на пользу. – Она засеменила прочь.

– Да погоди же ты! – крикнула я ей вслед. – Кто распространяет эту ложь?

Но травница лишь подняла руку на прощание и закрыла за собой калитку.

Жаркое пахло изумительно, да и выглядело именно так, как должно было: снаружи золотистое, хрустящее, внутри розовое, сочное. Я разложила куски на блюде и поставила его возле очага, чтобы не остыло. Овощи и суп я оставила в горшках. Затем я принесла с полдюжины стаканов и деревянных подставок в столовую, где накрыла стол к празднику льняной скатертью. Я хотела, чтобы все выглядело нарядно, как мне и сказал отец, когда я вернулась домой с покупками и показала ему, что принесла от мясника и с огорода. Потом я полдня простояла у печки.

Слова Кети не шли у меня из головы. С другой стороны, вот уже в который раз увещевала себя я, Селеста – маленький городок, тут любят сплетни и пересуды, как в деревне. В какой-то момент все перестанут говорить о том, как умерла моя мать. К счастью, я была слишком занята стряпней, чтобы обеспокоиться всерьез.

Едва я поставила на стол букетик полевых цветов в вазе, как дверь внизу хлопнула.

– Надеюсь, ты проголодался, – сказал мой отец.

– А то! Аж кишки сводит!

Услышав, кто ему ответил, я вздрогнула от испуга. Аберлин! Так значит, именно его отец пригласил на праздник. И, наверное, договорился с ним уже несколько дней назад.

Во мне поднялась волна ярости. Я бросилась обратно в кухню, подобрала волосы и спрятала их под моим самым уродливым чепцом.

– Сюзанна, мы идем! – крикнул отец, и на внешней лестнице раздались шаги.

Было слышно, как отец и Аберлин придвигают лавку к столу.

Я неподвижно стояла посреди кухни. Вся радость от предстоящего ужина испарилась. Глубоко вздохнув, я отложила забрызганный жиром передник. Все равно от моих переодеваний никакого толку.

Взяв миску с супом, я направилась в столовую. В открытые окна лился солнечный свет, и лучи падали прямо на Аберлина, стоявшего у стола и разглаживавшего мозолистой рукой скатерть. Вислые щеки, как и всегда, багровели, низкий лоб блестел от пота, темные волосы до плеч он зачесывал назад, укладывая маслом.

– Отличная ткань, – одобрительно кивнул он и только потом заметил меня. – Как хорошо, что мы встретились вновь, Сюзанна. – Аберлин двинулся в мою сторону. – Могла бы и заглянуть ко мне в мастерскую.

Остановившись передо мной, он восхищенно присвистнул.

– А ты хорошеешь день ото дня.

Мне захотелось показать Аберлину язык. Он был не намного выше меня, зато шире в плечах, еще и коренастый. Под рубашкой выпирало круглое пузо, штаны натягивались на мощных бедрах. Взгляд его глаз навыкате скользнул по моему телу и остановился на вырезе лифа. Досадно, что я не набросила на плечи платок, но в такую погоду я могла бы упасть в обморок от жары. Я выставила перед собой горшок с супом, точно щит.

– Здравствуй, Аберлин, – вежливо, как только могла, поприветствовала его я.

Сняв шапку, он стал обмахиваться ею.

– Как тут жарко… Ну что ж, давайте садиться к столу.

В этот момент в столовую вошел Грегор с двумя кувшинами вина. Увидев меня, он улыбнулся – как мне показалось, злорадно.

– Неужели наш добрый Аберлин теперь бедняк? – подмигнув, осведомился он.

Поставив горшок на середину стола, я разлила всем вино. Отец и Грегор уселись с одной стороны стола, Аберлин устроился напротив и похлопал по лавке рядом с собой.

– Садись ко мне, Сюзанна.

Покачав головой, я придвинула табурет к дальнему краю стола.

– Мне все время нужно будет выходить в кухню, – пробормотала я.

После короткой молитвы отец поднял стакан.

– Давайте выпьем за мою дорогую жену Маргариту – да упокоит Господь ее душу. – Его голос звучал хрипло, глаза подозрительно блеснули. – И за Сюзанну, приготовившую нам этот чудесный ужин.

– За твою дочь, Бертольд! – воскликнул Аберлин.

Мужчины потянулись ложками к горшку, накладывая себе щедрые порции, у меня же пропал аппетит. Мама ни за что не пригласила бы Аберлина на день святой Маргариты. Или пригласила бы?

– Ты и правда мастерица готовить, Сюзанна, – протянул Аберлин.

Недавно Аберлин решил отпустить бородку на гладко выбритом лице, и теперь на волосках его бороды блестел яичный желток. Я лишь пожала плечами.

– Не могу не согласиться с Аберлином, – кивнул отец. – Ты уже научилась готовить не хуже мамы.

Он выразительно посмотрел на меня, будто пытаясь сказать: «Будь любезнее с нашим гостем».

Но мне не хотелось любезничать с Аберлином. Едва мне представлялась такая возможность, как я вскакивала, разливала вино, приносила добавку, нарезала свежий хлеб, вытирала деревянные подставки – все, что угодно, лишь бы не участвовать в застольной беседе и не чувствовать на себе взгляд Аберлина. Мужчины говорили о погоде, работе, даже обсудили юного герцога Максимилиана, который в какой-то момент сменит своего отца, Фридриха, на троне.

Когда подошло время десерта – я испекла медовик – Аберлин постучал по столу. Они с Грегором уже порядочно напились.

– Спасибо тебе, Бертольд, за то, что пригласил меня на ужин. Пришло время раскрыть карты. – Он опустил свою огромную лапищу мне на ладонь. – Вы все знаете, что после преждевременной кончины моей дорогой Гертруды и моего единственного ребенка я живу один, а это не пристало мужчине сорока лет – в середине своего жизненного пути не иметь наследника мастерской. И потому… – Его помутневший взгляд уперся в меня, и я отняла руку. – Потому мы с твоим отцом решили, что сегодня отпразднуем нашу с тобой помолвку. Ну, что скажешь, Сюзанна?

Я ничего не сказала. Были произнесены те слова, которых я опасалась больше всего. Краем глаза я увидела, как отец беспокойно ерзает на лавке.

– Безусловно, мы не будем торопиться со свадьбой, – продолжил Аберлин. – Нам еще предстоит обсудить это со священником, да и прояснить вопрос с приданым и выкупом невесты тоже нужно. К вам в дом еще предстоит найти служанку. Но вот увидишь, тебе со мной будет хорошо. У меня уютный дом, я хорошо зарабатываю, да и сам я неплохо сохранился для своего возраста. – Он оглушительно расхохотался.

Я вскочила, и табурет с грохотом упал на пол. Мне вдруг стало ясно, зачем отец ездил за деньгами в Кестенхольц.

– А меня почему никто не спрашивает?! Я не хочу замуж!

– Ну и умрешь старой девой, – невозмутимо заметил Грегор.

– Послушай, дитя мое… – Отец кашлянул. – С древних времен родители находят жениха своей дочери. Твоя мама тоже всегда желала тебе всего самого лучшего. Достойного мужа, беззаботное будущее. Мы уже давно обо всем договорились, и ты это знаешь.

Папа был прав. Я уже два года знала о грядущей помолвке. Но это не означало, что я выйду замуж за этого ужасного мужчину.

– Я пойду в кухню мыть посуду, – выдавила я. – А вы пока что можете обсудить, сколько я стою.

Я поспешно собрала пустые миски и горшки и вышла из столовой. В кухне я высунулась в окно, чтобы отдышаться. Ни за что не выйду замуж за этого мерзкого типа!

Глава 9

На следующее утро


– Ну что уж тут поделаешь? – Эльзбет погладила заметно округлившийся животик. – Без мужчины ребенок не получится. Я вот радуюсь появлению малыша.

Стояло раннее утро, и я сидела в кухне у моей подруги. В открытые двери и окна задувал приятный ветерок, во дворе было шумно: доносились удары из бондарной мастерской[56] Рупрехта, на винных рядах кричали зазывалы, где-то лаяли псы и скрипели колеса телег.

– Но я не хочу замуж за Аберлина! – Я сжала кулаки, не желая успокаиваться. – За этого мерзкого урода!

Я думала о том, насколько разозлился вчера папа, когда наш гость, покачиваясь, чмокнул меня в щеку на прощание, а я без спросу выбежала из столовой. Отец пришел ко мне в кухню и заявил, чтобы я не смела вести себя так спесиво. Назвал меня неблагодарной упрямицей.

– А ты думаешь, меня папа спросил, хочу ли я замуж за Рупрехта? – Эльзбет опустила руку мне на плечо. – Ты женщина, тут уж ничего не поделаешь. Приходится слушаться либо отца, либо мужа. Но я тебе так скажу – ко всему привыкаешь.

Подавив вздох, я сделала большой глоток прохладного виноградного сока, которым меня угостила подруга. Если вдуматься, за Рупрехта я бы тоже замуж не захотела. Пусть он и был моложе Аберлина, да и выглядел весьма привлекательно со своими вьющимися каштановыми волосами и мужественными чертами лица, но каждый в городе знал, что стоит ему выпить, как он впадает в ярость. В прошлом году после экзамена на звание мастера гильдии он даже попал под арест за пьяную драку. Только из-за предстоящей свадьбы над ним сжалились и выпустили после всего одной ночи в страже, заставив его выплатить большой штраф.

– Кроме того, – продолжила Эльзбет, просияв, – после твоей свадьбы мы стали бы соседками, как раньше в Гензегэсхене.

От дома Эльзбет до переулка Шлоссергассе, где находилась мастерская Аберлина, действительно было рукой подать, но я предпочла бы все же каждый раз приходить к подруге с другого конца города, чем жить с этим мужчиной.

– Но Рупрехт хотя бы хорошо с тобой обращается? – тихо спросила я.

– Ох, ну что тут скажешь? Вообще, мы видимся только за едой, да и то в присутствии его подмастерья. А в остальном он проводит все время за работой или в доме своей гильдии. Но мне нравится ходить с ним в воскресенье в церковь: мы не торопимся, наряжаемся, после службы еще некоторое время общаемся там с людьми – вот с тобой, например, всякий раз… – Она со смешком пихнула меня под бок.

– Так значит, вы не ссоритесь?

– Ну, иногда ссоримся, конечно. Но вначале вообще все было чудесно, он даже иногда делал мне всякие маленькие подарки. А сейчас его раздражает, что я такая неуклюжая со своим огромным животом, да и по дому не успеваю. Бывает такое, что он на меня срывается за то, что в доме не убрано или я с обедом опаздываю.

– Он в своем уме? Это ведь и его ребенок тоже, а тебе еще предстоит терпеть боль родов.

– Ой, Сюзанна… Не делай вид, что твой брат Грегор не ворчит время от времени. А еще, когда малыш появится на свет, Рупрехт наймет нам служанку, он мне обещал.

– Обещал?

– Ну да. Он у меня иногда бывает по-настоящему заботливым. Любой женщине стоит научиться вести себя со своим мужем. Тогда все будет хорошо. А ты из тех, кто стремится стену головой пробить. Ну конечно же, так дело не заладится.

– Что за чушь! – фыркнула я. – Я просто хочу тоже иметь право высказать свои мысли время от времени.

Она снова засмеялась, и я заметила, как округлились ее щеки. Эльзбет всегда была низенькой и пухленькой, но сейчас, во время беременности, стала еще пышнее. Ей это шло.

– Слушай, Сюзанна, Аберлин ведь неплохой мужик. Муж и не должен быть красавцем, в браке важно совсем другое.

– Но мне отвратительно то, как он все время на меня пялится. И постоянно пытается ко мне прикоснуться.

– Так это все потому, что ты ему кажешься такой красивой.

И я решилась задать ей вопрос, который беспокоил меня больше всего:

– А как у вас с Рупрехтом… ну, ночью? В смысле, в постели?

Эльзбет поморщилась.

– Ну, я просто жду, когда все закончится. Больно только в первый раз, если ты об этом, а потом быстро привыкаешь. Кроме того, как только живот начинает выпирать, мужчина должен оставить тебя в покое. Да и первые сорок дней после родов муж не имеет права к тебе прикасаться, так священник говорит. Еще в воскресенье нельзя, и в праздники, и в пост, когда всем христианам запрещено…

– Так значит, все плохо? – перебила ее я.

Я сама пару раз целовалась с парнями, и иногда это было приятно, более-менее, а однажды на Предтечи[57] на темной опушке леса позволила Витусу, самому красивому парню в нашем квартале, потрогать меня за грудь. Но все остальное меня пугало.

– Не смотри на меня с таким ужасом. Без этого никаких детей не получится.

Эльзбет говорила как моя мать! Несколько лет назад я поделилась с мамой своими тревогами и, смущаясь, спросила ее, каково это – возлечь с мужчиной. «Все зависит от мужчины, – уклончиво ответила она, улыбнувшись. – Если у тебя хороший муж, как у меня твой папа, то все происходит, как полагается. Да и в конце концов, ты ведь хочешь детей». Но эти ее слова ничего мне не объяснили.

– И как часто мужчине этого хочется?

Эльзбет сглотнула, улыбка исчезла с ее лица.

– Первые полгода Рупрехт хотел каждую ночь. Но теперь, когда скоро появится ребенок…

– Каждую ночь? – Я потрясенно уставилась на нее. – А если тебе не хочется?

– Я как-то не решилась говорить такое Рупрехту. Но… – Она понизила голос. – Есть некие травы, их можно подмешать мужчине в пиво. От них он чувствует усталость, и ему ничего не хочется. Кроме того, нужно положить под матрас свиток с заклинанием. Я спрашивала у своей повитухи, та мне все это дала, и правда немного помогло.

– Немного, значит… – пробормотала я, качая головой.

Нет, я вообще не хотела ни разу отдаваться Аберлину, не хотела, чтобы он трогал меня, залезал на меня… Нужно предотвратить эту свадьбу во что бы то ни стало.

Глава 10

В доминиканском монастыре несколько дней спустя


Генрих тщетно пытался забыться полуденным сном. Вот уже несколько дней его терзала смутная тревога, по ночам не дававшая погрузиться в короткий и без того сон, а днем отвлекавшая от работы. И вызвана она была не только тем, что его постигли все эти неприятности. Региональный собор в Кольмаре, на который собрались представители всех доминиканских монастырей в церковной провинции Тевтония, закончился в этом году скандалом. Как и ожидалось, все снова свелось к старому спору: имеет ли орден право обладать имуществом или нет. Имелась в виду не только личная собственность каждого монаха, которая отходила монастырю после принятия монахом пострига, но и доходы от налогов и сборов, а также пожертвований. К сожалению, сторонники кельнского приора Якоба Шпренгера и главы церковной провинции – оба этих господина были рьяными приверженцами церковной реформы в духе Августина – добились большинства голосов на соборе и угрожали обратиться к самому папе с жалобой на всех противников реформы. И Крамер не сдержался. Он выступил с дерзким заявлением о том, что ни он, ни его собратья никогда не уступят под давлением обсервантов[58], ведь еще Папа Римский Иоанн осуждал сторонников бедности в ордене францисканцев и выдвигал аргумент о том, что собственность – необходимая предпосылка монастырской жизни, а тезис, согласно которому Иисус и апостолы ничем не владели, искажает текст Евангелий и потому является еретическим. «Собственность угодна самому Господу, и с этим согласен и наш великий понтифик!» – выкрикнул Генрих на собрании, когда в зале зашумели. Собравшиеся вокруг него монахи поддержали его бурными аплодисментами, но остальные члены собора разразились неодобрительными возгласами. После этого Крамер со своими немногочисленными сторонниками – приорами монастырей в Аугсбурге, Шпайере и Фризахского представительства от Зальцбурга, а также настоятелями некоторых более мелких монастырей – покинул зал собрания, решив продолжить заседание уже в Селесте. Шпренгер еще и крикнул ему вслед, мол, он, Генрих Крамер, всего лишь обезумевший проповедник, и его упрямство и ярость делают его недостойным должности приора. Последствия этого заявления не заставят себя долго ждать.

Похоже, его отношения со Шпренгером испорчены навсегда, более того, орден оказался на грани раскола, как это уже случилось с францисканцами. Теперь же Генрих думал о том, следует ли ему воспринимать слова Шпренгера всерьез и кого в этой ситуации поддержит Святой Престол. Якоб Шпренгер был не только знаменитым богословом, но и вдобавок папским инквизитором в диоцезах Майнца, Кельна и Трира. Папа Сикст IV, хоть и был честолюбцем и ценителем роскоши, сейчас уже состарился, и его мало интересовало то, что происходит за пределами Рима.

Генриху всегда удавалось выпутываться из любых неприятностей. Как тогда в Риме, когда его арестовали за обвинения в адрес императора Священной Римской империи Фридриха: мало того, что Святой Престол вступился за Крамера и того отпустили, – в тот же день папа Сикст IV сделал его инквизитором! У него были связи в курии[59] и несколько влиятельных покровителей в руководстве ордена, этого у него не отнять, и именно это, видимо, так раздражало Шпренгера.

Еще немного поворочавшись в кровати, Крамер наконец-то встал. Может быть, еда была слишком жирной? Сегодня он отобедал в гостевой комнате своего дома. Собственно, после того, как приор отсутствовал несколько дней, ему следовало бы поесть в зале с монахами, но у Генриха не возникало ни малейшего желания видеться с ними. Как странно складывались для него обстоятельства: настоятель любого монастыря должен был бы радоваться, что ничего не отвлекает его и он может позволить себе отобедать в трапезной со своими собратьями, отслужить с ними утреню[60], встретиться в зале собраний… Но Генриха все это не радовало. Он предпочитал оставаться один – в своем крошечном кабинете, в библиотеке, в поездках за пределами монастыря.

Его раздумья прервал стук в дверь. Надев тапочки, Крамер поплелся в коридор и нерешительно остановился у двери.

– Ты там, отец приор? – донесся из-за двери стариковский голос.

– Тут, брат привратник. – Поскольку Генрих следовал примеру своих собратьев и, даже будучи приором, не запирал дверь, его молчание дало бы понять посетителю, что его не следует беспокоить. – Входи.

– Прости, отец приор, что я прерываю твой дневной покой. – Привратник, брат Клаус, выглядел смущенным. – Но у меня для тебя срочное известие.

– Известие? – обеспокоенно прищурился Крамер.

Неужели Шпренгер взялся за дело так быстро?

Привратник протянул ему небольшой свиток – серая невзрачная бумага, на которой обычно писали купцы, а вовсе не пергамент. И даже печати на свитке не было.

Брат Клаус уже собирался уйти, но Крамер попросил его задержаться. Он развязал перетягивавшую свиток нитку и развернул лист. Невзирая на возраст, Генрих все еще мог похвастаться острым зрением, и его взгляд пробежал коряво написанные слова:

«Можна мне пагаварить с вами? сротчна. с благадарнастью, Сюзанна»

Настоятель опустил свиток, чувствуя, как его сердце забилось чаще.

– Кто принес это послание к воротам монастыря?

– Какой-то мальчонка, из тех, кто прислуживает господам в городе.

– Ты прочел это письмо, брат Клаус?

– Как ты мог подумать такое! Оно… от Шпренгера и его приспешников? – Брат Клаус был верным другом Крамера.

Генрих ободряюще хлопнул его по плечу.

– Нет. Тут один молодой человек попал в беду, возможно, понадобится моя помощь. Пришли ко мне юного брата Мартина, чтобы я продиктовал ему свой ответ.

Когда дверь за привратником закрылась, Крамер опустился на лавку в прихожей.

Сюзанна! Он даже не думал, что эта юная девушка умеет читать и писать. Но, наверное, ее научил Мартин. А какие трогательные ошибки она допустила при написании письма! Генрих перечитывал ее настойчивые слова вновь и вновь. Неужели мастер Буркхард начал распускать сплетни? А ведь приор сходил к врачевателю сразу после разговора с братом Мартином и вынес Буркхарду суровый выговор. Он заявил мастеру, что запретит тому пользовать монахов в своем монастыре, ежели врачеватель станет распространять слухи о жене Миттнахта; более того, Крамер угрожал подать жалобу в городской совет.

Однако же чем больше он узнавал об этой новой ереси ведьм, тем бо`льшие сомнения одолевали его в связи со смертью Маргариты. Генрих уже не был так уверен в том, что Маргарита выпала из окна в порыве безумия, навеянного злыми чарами неизвестного советника, хотя именно в этой версии случившегося ему удалось убедить священника и мастера-лекаря. Дело в том, что, по его опыту, злые чары наводили только женщины-безбожницы. Да, Крамер хотел помочь Сюзанне и ее семье в этой сложной ситуации, но сейчас он уже сомневался в том, что его решение было правильным. В конце концов, еще в юности Маргарита отличалась некоторым легкомыслием, верно? Что, если на нее не наводили порчу, а она сама, по собственной воле, заключила сделку с дьяволом?

И вдруг его осенило: мать Маргариты была родом из Кестенхольца и родила своих детей в этой деревеньке неподалеку от Селесты, а ведь именно там шесть лет назад две повитухи были преданы сожжению по обвинению в ведовстве, так? Мартин тоже родился в Кестенхольце, в этом приор был уверен. Что, если одна из тех повитух принимала роды у Маргариты? Возможно, это не просто совпадение. Известно же, что эти злокозненные старухи, служащие Сатане, ищут молодых женщин, стремящихся предаваться земным радостям и потакать вожделениям плоти, а когда находят таких, толкают их на блуд с дьяволом.

Генрих вспомнил обвинения, выдвинутые тем двум ведьмам: судьи сочли, что повитухи выкопали из земли мертворожденного ребенка и сварили его тело в котле, чем накликали на округу ненастье. Третья ведьма из ковена[61] за некоторое время до судебного процесса переехала в Нердлинген в Швабии, и хотя судьи и пытались вернуть ее в Кестенхольц, особых усилий к тому они не приложили, поэтому ведьме удалось уйти от правосудия, более того, сейчас она даже работала в Нердлингене городской повитухой. Крамер в то время был в Риме, иначе он, пользуясь своим недавним назначением на должность инквизитора, ни за что не допустил бы такого послабления.

И как только эти разжиревшие ленивые советники и судьи не понимали, что в таких преступлениях речь идет не об отдельных, не связанных между собою, случаях? Как они могли не видеть, что за этими злодеяниями кроется гнусный заговор, неприметно распространившийся по всем землям, невзирая на их границы? Почему никто не понимал, сколь огромна эта угроза?

Нужно непременно выяснить, принимала ли у Маргариты роды одна из тех повитух. И уже не важно, выбросилась ли она из окна из-за болезни или же обезумела от связи с дьяволом: нельзя было хоронить ее в освященной земле, в этом Крамер был уверен!

Сам того не заметив, он вскочил с лавки и стал расхаживать по комнате. А потом ему в голову пришла другая мысль: нет, главное сейчас – не действовать поспешно. Генрих остановился. Нельзя навлечь на себя насмешки всего честного народа, особенно местных советников, а ведь именно так и случится, если он вдруг заявит, что передумал. Кроме того, утаивание правды может пока что сыграть ему на руку.

Глава 11

Селеста, Эльзас, весна 1441 года


Этим воскресным вечером брат Генриха Ганс и подмастерье Вольфли отправились выпить пива в кабаке, а значит, Генриху придется ужинать с двумя женщинами одному. Он уже подмел в мастерской и как раз собирался аккуратно разложить колодки[62] по размеру в ряд за досками, когда в открытую дверь украдкой заглянула из переулка его мать. Она молча наблюдала за сыном, и Генрих почувствовал охватившую его горечь. Мать настолько не доверяла ему, что считала, будто он ни с чем не справится без ее присмотра. Он сделал вид, что не заметил ее.

Наконец женщина вошла в зал мастерской.

– Пойдем со мной в кухню, Генрих, – тихо сказала она.

Он не мог разобрать, что слышалось в ее голосе – угроза или благосклонность.

Мальчик послушно последовал за ней по узкой лестнице. Его тетка сидела в кухне за столом и нарезала овощи к ужину. Генрих хотел сесть рядом с ней на лавку, но мать удержала его, схватив за запястье. Он был ниже ее на голову, впрочем, его мать и сама была невысокой, зато пузатой, как бочка.

– Я только что встретила у церкви господина учителя, – начала она. – Он был очень учтив со мной, даже улыбнулся.

От волнения у Генриха пылали уши. Наверное, мать говорила с учителем о том, как прошел его вступительный экзамен в гимназию, который Генрих сдавал на прошлой неделе.

– И что… что он сказал? – пролепетал мальчик.

– Ты сдал экзамен. Причем сдал лучше всех!

Мать вдруг притянула его к своей пышной груди и сжала в объятиях. У Генриха слезы навернулись на глаза. Он уже не помнил, когда мать обнимала его в последний раз.

Но уже в следующее мгновение она оттолкнула ребенка и влепила ему две оглушительные пощечины, слева и справа, да с такой силой, что он отлетел к лавке и ударился спиной о край стола. Выпрямляясь, Генрих вскрикнул от боли.

– И не смей реветь, размазня! – прошипела мать. – Это тебе за то, что ты не спросил у меня разрешения сдавать экзамен. Как ты мог пойти в гимназию тайком, у меня это просто в голове не укладывается!

– Но ты бы мне не разрешила! – простонал мальчик. Щеки у него горели, а спина болела так сильно, что он не мог стоять прямо.

– Это уж точно! – невозмутимо вмешалась в их разговор тетка. – Возомнил о себе невесть что, умник какой выискался, ишь, нос задрал.

Мать схватила его за локоть и потянула к лестнице.

– А ну пошел в спальню! До завтрашнего утра видеть тебя не желаю!

Генрих с трудом поднялся по лестнице, шаг за шагом преодолевая ступени.

– А господину учителю я сказала, что ни в какую гимназию я тебя не пущу! – крикнула мать ему вслед.

– Тогда я пойду к доминиканцам в монастырь! – вне себя от ярости завопил Генрих, поворачиваясь к ней.

– Ха! У нас нет денег, чтобы заплатить за твое послушничество! – злобно рассмеялась мать. – Ты не какой-нибудь там господский сынок!

Больше не проронив ни слова, Генрих поплелся в свою спальню. Он гордился тем, что сумел не расплакаться.

Застонав от боли, он вытянулся на кровати, которую делил со своим братом и подмастерьем, если только Вольфли не прокрадывался в постель к матери Генриха, совершая с ней то ужасное. У мальчика заурчало в животе от голода. Он ненавидел свою мать, он ненавидел свою тетку. Отец ни за что не запретил бы ему учиться, в этом Генрих был уверен.

От монастыря доминиканцев неподалеку донесся колокольный звон к повечерию[63]. Мальчик воспринял его как Божье знамение – ему нужно стать монахом. Это точно. И в гимназию он будет ходить, даже если мать станет избивать его за это. Одно он знал наверняка – он хочет вырваться из этого мерзкого нищего дома, из этого тесного мрачного переулка, упирающегося в высокую городскую стену. Нет, он больше ничему не позволит преградить его жизненный путь.

Глава 12

Конец июля 1484 года


Невзирая на вечерний час, в переулке царили духота и зной, когда я, как мы и договаривались, вышла из дома после звона к вечерне и миновала наши ворота. От дубильных ям неподалеку исходило зловоние, усиливавшееся на жаре, но, как и все в нашем квартале, я к нему привыкла.

В нашем городе жило много дубильщиков, использовавших для своего ремесла корьё[64] из раскинувшихся в округе каштановых лесов.

До церкви в монастыре доминиканцев было недалеко, и в такую погоду я могла не торопиться. На всякий случай перешла на другую сторону улицы, чтобы не проходить мимо открытой двери папиной лавки. Собственно, звон к вечерне в окрестных храмах должен был напомнить мирянам[65], что пора оканчивать свой труд на сегодня, но почти никто в городе не придерживался этого предписания, тем более таким жарким летним вечером. Отец стоял перед складным столом у окна и что-то писал, в глубине лавки я заметила Грегора, но не смогла разглядеть его. Ни папа, ни Грегор не должны узнать, куда я иду.

Мне хватило уже того, что Мартин принялся донимать меня своими расспросами, когда принес ответ настоятеля:

– Что тебе нужно от отца приора? Почему вы с ним встречаетесь в нашей церкви?

Я лишь молча покачала головой.

– Это из-за мамы, Сюзанна? Ты можешь поговорить со мной об этом. Или ты мне не доверяешь?

– Нет, дело совсем в другом. А теперь оставь меня. Может быть, я тебе как-нибудь в другой раз расскажу.

И на этом мы с ним расстались.

С Мартином я ни за что не смогла бы поговорить об этой ненавистной мне помолвке. Как и все в нашей семье, он считал, что дочь обязана покориться решению своих родителей выдать ее замуж, по крайней мере если ее жених – достойный человек.

В городе царило оживление – после полуденного зноя люди наконец-то отважились выйти на улицу. В переулке Хаммергассе я увидела Эльзбет. Она бросила взгляд в мою сторону, но затем поспешила дальше, будто не узнала меня.

– Эльзбет, подожди! – крикнула я ей вслед.

Только когда я догнала ее, моя подруга оглянулась.

– А, это ты. – Она сделала вид, что удивлена. Над левой бровью у нее виднелся синяк.

– Что с тобой случилось? – испуганно спросила я, указывая на ее лицо.

– Ничего страшного. – Эльзбет отмахнулась. – Упала. Так глупо, споткнулась о метлу.

– А малыш?

– С ним все в порядке. – Она натянуто улыбнулась. – Вот попробуй, пинается без передышки, явно уже наружу выбраться хочет.

Я опустила ладонь на ее туго обтянутый платьем живот и действительно почувствовала, как ребенок двигается.

– Какая прелесть… – пробормотала я, не зная, завидовать Эльзбет или волноваться за нее. – Пройдешься со мной немного? Мне нужно к доминиканцам.

– Нет. Я, к сожалению, тороплюсь. Меня повитуха ждет.

– Когда роды?

– Повитуха говорит, и месяца не пройдет.

– Ты обязательно должна меня позвать. Обещаешь?

– Обещаю.

Мы обнялись на прощание, и я провела ее взглядом до церкви Санкт-Фидес[66]. Эльзбет ступала тяжеловесно, как это бывает у беременных, и мне показалось, что она очень устала. Кроме того, судя по всему, она что-то скрывала от меня. Это как-то связано с ее синяком?

Остановившись у городского колодца перед монастырской церковью, я прислушалась к пению монахов, доносившемуся наружу. Настоятель просил передать мне, чтобы я дожидалась его в нефе, пока не закончится вечерня. Помедлив, я прошла к воротам – мирянам позволялось входить сюда днем – и приоткрыла створку. Сердце колотилось у меня в груди. Правильно ли я поступаю, решив посоветоваться по этому вопросу со старым монахом?

Внутри царила приятная прохлада, надо мной высился роскошный свод главного нефа. В последний раз я была здесь еще ребенком, когда Мартин принимал постриг. Я повернулась в сторону алтаря, пытаясь различить голос брата в звучном хоровом пении. Отсюда монахов не было видно, их скрывал каменный леттнер[67], зато лучи вечернего солнца били в круглое витражное окно над клиросом и под ноги мне стелились разноцветные тени. Как же это было красиво! Таинственные благозвучные песнопения окутывали меня, будто защитный кокон. Я сразу успокоилась.

Кроме алтаря с распятием, перед которым проходила служба для мирян, в боковых нефах слева и справа находилось две капеллы с другими алтарями[68] – одна была посвящена святому Себастьяну[69], пронзенному стрелами, вторая же – Богоматери. Туда-то я и направилась, любуясь изумительными иконами, на которых было изображено Благовещение, рождение Иисуса и поклонение волхвов. Я так погрузилась в созерцание, что не заметила, как пение затихло.

– Слава Иисусу Христу!

Услышав голос приора, я обернулась.

– Во веки веков, аминь, – как и полагалось, ответила я и невольно присела в поклоне – столь величественно выглядел брат Генрих в складчатой длинной рясе с широкими рукавами и опущенным капюшоном.

Выпрямившись, я напряженно огляделась, опасаясь, что мой брат последовал за приором. Но монахи, видимо, вернулись в свои кельи, пройдя, как я знала от Мартина, в отдельный выход из церкви.

– Так значит, ты ждала меня здесь, Сюзанна. – Брат Генрих обратил на меня приветливый взгляд темно-серых глаз. – Этот алтарь – и мое любимое место в нашей церкви, он нравится мне даже куда больше, чем главный алтарь в клиросе, пусть тот и пышнее. Дева Мария – мать всем нам, и нам следует уповать на нее и благоговеть перед нею. Помолимся ей?

Я кивнула, и мы хором прочли «Аве Мария». Произнеся последнее слово молитвы, «аминь», настоятель отечески опустил мне на плечо ладонь, легкую, точно птичка.

– Что тревожит тебя, дитя?

Я помедлила, не зная, с чего начать.

– Я бы хотела поговорить… о браке, брат Генрих. Вернее, о свадьбе… о моей свадьбе. – И слова сами сорвались с моих губ: – Меня хотят выдать замуж за мужчину, за которого я не хочу выходить!

На мгновение приор опешил, но затем спокойно кивнул.

– Женитьба – это серьезное решение. Брак представляет собой нерушимое, Господом благословленное единство мужчины и женщины и относится к семи таинствам. Брак священен, он объединяет любовь и преданность. Именно потому мы, люди церкви, с таким ужасом замечаем, что для богатых купцов и аристократов брак стал лишь средством преумножения власти и имущества. Таковой подход превращает свадьбу в мирское действо, гнусное торгашество. А ведь речь идет об укреплении семьи в духе Христовом, ибо сказано: возлюбите друг друга, плодитесь и размножайтесь! И поэтому брак должен быть одобрен не отцом семейства или старейшинами рода, а священником с благословения нашей святой католической церкви.

Я недоуменно смотрела на него. Мне казалось, что эта его длинная проповедь не имеет ко мне никакого отношения. Только слова «любовь» и «размножайтесь» затронули какие-то струны в моей душе, но неприятно, болезненно, как укол иглы.

– Но что, если я не могу полюбить мужчину, уготованного мне? Что, если он вызывает во мне отвращение?

Приор убрал руку с моего плеча.

– Не скажешь ли мне, кто он? – тихо спросил он.

– Гвоздильщик Аберлин из переулка Шлоссергассе, – тоже шепотом ответила я. – Быть может, вы с ним знакомы?

– Немного. Его нельзя назвать особо красивым или умным человеком, но, насколько я знаю, он ничем себя не запятнал. Он уже договорился с твоим отцом о предстоящем браке?

Я молча кивнула, едва сдерживая слезы.

– И твой отец знает, что ты не хочешь выходить замуж за Аберлина?

Я снова кивнула.

– Что тебя так отталкивает в нем?

– Не знаю… на самом деле все. Его внешность, грубость, похотливый взгляд…

– И тебе не кажется, что ты могла бы привыкнуть к нему? Иногда после замужества любовь к супругу возникает сама собой.

– Ни за что!

Я подумала о том, что рассказывала мне Эльзбет о ночах с мужем, и заставила себя проговорить эту ужасную мысль. В конце концов, брат Генрих – монах, его нельзя воспринимать как мужчину в обычном смысле.

– Все дело в супружеских обязанностях… – пробормотала я. – Все, что к этому относится… я не смогу делать это с Аберлином. Лучше умереть.

Приор глубоко вздохнул.

– Ах, милое дитя. Так значит, у тебя действительно все настолько плохо? – Он сжал мою правую руку. – Я рад, что ты так искренна со мной. И я очень хочу тебе помочь. Воистину, плотская любовь – деяние животного, и тем грубее оно у человека, чем меньше мужчина и женщина любят друг друга.

От этих слов я испуганно съежилась, а настоятель снова вздохнул.

– Быть может, тебе кажется, что я как монах ничего не понимаю в этом, но и я был когда-то молод, у меня была жизнь до моего времени в монастыре. И я знаю одно: ни один мужчина не может устоять перед женскими чарами, оказавшись к женщине слишком близко. Таков закон природы, Сюзанна. Поверь мне, Аберлин не оставит тебя в покое, не пропустит ни одной ночи, а быть может, и при свете дня захочет близости с тобой. Он захочет обнимать тебя, прикасаться к твоему телу, чувствовать твои прикосновения, быть в тебе. – Он вдруг отпустил мою руку, точно обжегшись, и начал расхаживать туда-сюда по капелле. – Если ты считаешь, что не сможешь выдержать подобное, нам нужно найти решение, – пробормотал брат Генрих.

– Так значит, вы поможете мне? – Я была рада, что на этом мои излияния подошли к концу. От последних фраз приора мне стало как-то не по себе.

Остановившись, он скрестил руки на груди, натянув на пальцы длинные рукава.

– Ты никогда не думала о том, чтобы уйти в монастырь? Так ты избавилась бы от необходимости заниматься тем, что тебе омерзительно. Женский доминиканский монастырь Сюло в нашем городе – под моей духовной опекой, и я могу посоветовать тебе поступить туда. Монахини этого монастыря занимаются оформлением миниатюр в книгах, упражняются в каллиграфии, посвящают свое время музыке. Ежедневные молитвы и песнопения укрепляют чувство общности. И там ты была бы всем обеспечена и защищена от внешнего мира.

– Но я не хочу сидеть взаперти!

– О чем ты говоришь, дитя? Монахини вовсе не сидят взаперти. Да, они много времени должны проводить в клаузуре, но на сегодняшний день монастырские правила соблюдаются не так строго. Разве ты никогда не видела монахинь в городе?

В этом он был, конечно, прав, но я ни за что на свете не ушла бы в монахини. Я задумчиво покачала головой.

– Все, чего я хочу, – это не выходить замуж за Аберлина.

Приор прищурился.

– Тебе люб кто-то другой?

– Нет, но я уверена, что когда-нибудь встречу мужчину, к которому испытаю влечение.

– То есть ты в принципе не возражаешь против того, чтобы возлечь с супругом, когда выйдешь замуж? – Брат Генрих прошептал эти слова так тихо, что я едва смогла их разобрать. – Помни о том, что добропорядочная женщина должна усмирять плотскую страсть.

Я недоуменно уставилась на него.

– Я ведь обо всем этом понятия не имею…

На лице пожилого монаха вдруг вспыхнула улыбка, от которой он словно помолодел.

– Как ты еще невинна, Сюзанна. – Приор кашлянул. – Ну, хорошо, я поговорю с твоим отцом. Дело в том, что в таинстве брака нашей церковью женщине отводится такое же место, как и мужчине, и потому церковь допускает только брак по обоюдному согласию. Меня тоже тревожит то, что горожане сейчас перенимают презренную традицию аристократии выдавать своих дочерей замуж, за кого им вздумается. Твой отец – богобоязненный человек, он прислушается к моим аргументам.

– Вы поговорите с ним, чтобы помочь мне? – Меня накрыло волной облегчения, и от благодарности я бросилась целовать настоятелю руки.

– Ну-ну, Сюзанна, – отстранился он. – Полно тебе, оставь. Но обдумай мои слова о монастыре. Монашеская община хранит мир и душевный покой, она способна защитить не только таких юниц, как ты. Мир вне стен монастыря полон злоумышленников, ловцов невинных простых душ. В монастыре ты укрылась бы не только от притязаний плоти, но и от коварства всех этих еретиков, иудеев, ведьм и ханжей, которыми кишат наши земли.

Я кивнула, все еще недоумевая.

– Кстати, – продолжил он, – если ты – и небезосновательно, полагаю – тревожишься о душе своей матушки, знай: его Святейшество в Риме в милости своей даровал страсбургскому епископству привилегию раздавать индульгенции[70], которая распространяется и на наш монастырь, а значит, мы имеем право выдать индульгенцию любому мужчине или женщине в Селесте. Те, кто посетит наши проповеди об отпущении грехов, будут молиться с нами и оставят свои пожертвования на церковь, смогут получить индульгенцию на сто дней. Вероятно, тебе известно, что отпущение грехов возможно и для умерших, чьи души пребывают в чистилище. Завтра глашатай сообщит добрую весть о получении сей привилегии в городе. И возрадуются жители Селесты!

– Но, брат Генрих, у меня ведь ничего нет. Как же я смогу оплатить индульгенцию?

– В этом нет необходимости. У кого ничего нет, тот ничего отдать и не может, но для отпущения грехов достаточно лишь искреннего глубокого раскаяния – и простятся ему грехи его после покаянной молитвы. Ибо сказано, что Царствие Небесное приемлет как богатых, так и бедных. Потому главное, чтобы ты постоянно посещала наши проповеди. И при этом недавно исповедовалась. Когда ты в последний раз была на исповеди?

– Около двух недель назад, у отца Оберлина.

– Ну что ж, это еще приемлемо.

У меня голова пошла кругом, когда настоятель провел меня к воротам церкви и там подал руку на прощание. Мне хотелось обнять этого тщедушного, но столь могущественного человека, настолько я была благодарна ему за то, что он, возможно, поможет мне избавиться от Аберлина. Я нисколько не сомневалась в том, что брат Генрих сумеет совершить очередное чудо.

Глава 13

Конец лета 1484 года


И правда, чаша сия миновала меня и мне не пришлось выходить замуж. Уже через два дня после моего визита в церковь при монастыре отец подошел ко мне во дворе нашего дома, где я развешивала выстиранное белье.

– Я подумал, может быть, Аберлин и правда неподходящий жених для тебя, – чуть смущенно сказал он. – Но это не отменяет того, что нам следует найти для тебя мужа как можно скорее.

Итак, меня все еще ждал брак, и отец все еще намеревался сам выбрать мне будущего супруга, но в данный момент это не казалось мне столь уж важным. Главное, что пока я не лишилась свободы.

В следующие недели я еще старательнее, чем прежде, помогала отцу в лавке и занималась домашним хозяйством, да так, что моим мужчинам не к чему было придраться. Поскольку мы не наняли работницу, что сохранило деньги семье, я даже не терзалась угрызениями совести оттого, что Аберлин пришел в ярость от разрыва помолвки и больше не разговаривал с моим отцом.

К удивлению Мартина, я несколько раз посещала проповеди в монастыре и, как и было обещано, после своих покаянных молитв получала индульгенцию на часть грехов нашей мамы, не оставляя денежных пожертвований для церкви. Как правило, индульгенции после молитвы выдавал келарь, монах, заведующий монастырскими деньгами. Мне же свидетельство об отпущении грехов вручал лично брат Генрих, у алтаря в капелле Богоматери. На первых двух проповедях он был очень рад меня видеть, отечески обнимал меня за плечи и приветливо улыбался. Но в третий раз он взглянул на меня со всей серьезностью и укорил меня: «Ты должна приходить сюда чаще, Сюзанна. Подумай о спасении души своей матери».

Но я не из праздности пропускала проповеди в церкви – дело в том, что в эти недели для меня оказалось важнее состояние моей подруги, Эльзбет. Как только у меня появлялось свободное время, я шла к ней – ее состояние вселяло в меня тревогу. И не только потому, что вскоре ей нужно будет рожать. Нет, меня пугало то, как Эльзбет изменилась. Раньше она любила посмеяться и в любой ситуации видела что-то хорошее, теперь же постепенно стала молчаливой, часто смотрела в никуда, когда я приходила к ней; казалась пугающе рассеянной, когда говорила со мной. Вначале я думала, что она волнуется из-за предстоящих родов – она ведь ждала своего первого малыша. Но однажды я стала свидетельницей того, как Рупрехт ворвался в кухню и начал кричать на Эльзбет:

– Что ты тут рассиживаешься?! Ты же должна была принести мне и подмастерью обед!

Он замахнулся, и Эльзбет, вздрогнув, отшатнулась.

– Прости, – прошептала она. – Я совсем забыла, у меня сегодня так сильно голова болит…

Больше ничего не случилось, но я уверена, что Рупрехт не продолжил скандал только потому, что я была у них в гостях.

– Он тебя бьет? – спросила я после того, как мы вынесли мужчинам во двор тарелки с колбасками и снова остались наедине.

– Нет конечно! – возмутилась Эльзбет.

– Мне ты можешь рассказать. Я помню эту историю, когда ты якобы споткнулась о метлу. Это Рупрехт тебя ударил, верно?

Эльзбет разрыдалась.

– Он иногда так злится, что просто забывается. А потом всегда так сожалеет о содеянном…

Я в ужасе уставилась на нее. Сама я никогда не видела, чтобы отец поднял на маму руку.

– Надо это остановить, – с трудом выдавила я. – Если хочешь, я поговорю с братом или со священником, чтобы они урезонили Рупрехта.

– Ни в коем случае! От этого только хуже станет.

В этот момент я поняла, что брак стал для Эльзбет ужасной ловушкой.

И вот, в середине августа, время настало. Уличный мальчишка поздним утром принес мне известие о том, что к Эльзбет уже пришла повитуха.

Я помчалась по городу на ярмарку, проходившую в тот день, и протиснулась сквозь толпу к лотку моего отца. Папа с Грегором не очень-то обрадовались, когда я сказала им, что сегодня не буду готовить ужин.

– Со вчерашнего дня еще осталась квашеная капуста, и в кладовой висит кусок сала.

– Что ты такое удумала? – возмутился Грегор. – Твоя Эльзбет и без тебя ребенка родит.

– Но это ее первые роды, ей страшно.

– Ступай. – Отец взял у покупательницы деньги за три мотка пряжи. – Но чтобы до темноты была дома.

– Спасибо!

Я побежала дальше, до винного рынка отсюда было совсем недалеко. Ночью отбушевала гроза, день выдался прохладный, а теперь еще и мелкий дождик заморосил. Промокнув до нитки, я добралась до дома Эльзбет и вошла через открытые ворота во двор, где Рупрехт, сидя под навесом, проверял только что сделанную винную бочку. Вокруг стоял такой шум, что не было слышно, доносятся ли из дома какие-то звуки.

– Ребенок уже родился? – взволнованно воскликнула я. Я еще никогда не присутствовала при родах, и мне вдруг стало страшно.

Рупрехт поднял на меня взгляд. Он казался уставшим, на щеках темнела щетина, от него несло потом.

– Опять ты? – Он недовольно поморщился.

– Ответь, пожалуйста!

– Мне-то откуда знать? Зайди в дом. Сколько еще вы, бабы, будете отвлекать меня от работы?

Помедлив, я вошла в узкую прихожую и поднялась по лестнице в комнату Эльзбет под крышей. Еще на полпути я услышала крик боли, от которого у меня кровь застыла в жилах.

Дверь в спальню оказалась приоткрыта, и я ворвалась внутрь. Эльзбет, мертвенно-бледная и измученная, сидела на полукруглом родильном стуле, со стоном вцепившись в подлокотники. Одета она была в длинную белую рубашку. Гертрауд, повитуха, сидела у ее разведенных ног, ощупывая огромный живот.

– Отдышись спокойно, иначе ничего не получится, – пробормотала повитуха.

Обе не заметили, что я вошла в комнату. Подойдя к стулу, я погладила Эльзбет по руке. Кожа была холодной как лед.

– Как ты? – смущенно спросила я.

– Мне… так больно!

Уже через мгновение она изогнулась и опять испустила крик.

Больше всего мне хотелось зажать уши. И как только женщине выдержать муки родов?

– Святая Доротея! Ребенок лежит неправильно! – воскликнула Гертрауд.

– Что это значит? – Мой голос дрогнул.

Не ответив на вопрос, повитуха жестом попросила меня помочь.

– Мы уложим ее на кровать, а ты проследи, чтобы она не сгибала ноги. Мне нужно повернуть дитя в утробе.

– Так можно?

– Не трать время на расспросы, помоги мне.

Пока мы вдвоем перетаскивали Эльзбет на кровать, я мрачно думала о том, что Рупрехт спокойно делает свои бочки во дворе. Вопли Эльзбет сменились душераздирающими стонами. Я почти пожалела о том, что пришла. Даже в худших кошмарах я не представляла себе, что роды проходят именно так.

По указанию повитухи я всем весом навалилась на колени Эльзбет, удерживая ей ноги, и заметила компрессы из трав, наложенные на верхнюю часть обоих бедер. Я слышала, что такие компрессы должны ускорить роды, но, похоже, они не очень-то помогали.

Тем временем Гертрауд, нависая над моими плечами, начала правой рукой давить Эльзбет на живот, левой орудуя у нее внутри. Я отвернулась и стала смотреть на клочок серого неба в открытом слуховом окне. Стоны Эльзбет утихли.

– Готово! – сказала повитуха. – Можешь отпускать.

Мне показалось, что до этого прошла целая вечность. Мы осторожно помогли роженице встать с кровати и вернуться на родильный стул. Уже вскоре схватки продолжились.

– Давай, Эльзбет! Тужься изо всех сил. Теперь ребенок может родиться.

По просьбе Гертрауд я встала за спиной подруги и подхватила ее под мышки, помогая приподняться. Я все уговаривала Эльзбет не бояться, но дело не двигалось. Схватки накатывали и отступали, иногда сильнее, иногда слабее. В перерывах между схватками мы водили Эльзбет по комнате, чтобы разогнать кровь по ее телу. К ее крикам я уже привыкла, но чем больше часов проходило, тем сильнее я беспокоилась.

– Что, если ребенок не выйдет наружу? – шепнула я повитухе. – Что, если… ему там слишком тесно, внизу?

– Такого не бывает! Если малыш лежит правильно, конечно.

Но, похоже, и Гертрауд уже волновалась. Она все время давала Эльзбет по глотку отвара для ускорения родов, который сама приготовила, и каждый раз взывала к ребенку: «О дитя, живое или мертвое, яви себя! Иисус велит тебе явиться на свет. Родись волею Христовой, с Христом и во Христе!» И трижды повторяла загадочные слова: «Rex pax nax in Cristo filio suo[71]. Аминь».

К вечеру схватки усилились настолько, что Эльзбет едва не потеряла сознание. Я как раз зажгла обе коптилки, когда Гертрауд приказала мне принести с кухни ведро теплой воды, гревшееся у печи.

– Только проверь, чтобы вода ни в коем случае не была горячее твоей руки. И поторопись, между схватками проходит всего двенадцать вдохов!

А когда я вернулась в спальню с тяжелым ведром, ребеночек уже появился на свет! Он неподвижно лежал у ног Эльзбет на льняном покрывале и выглядел просто ужасно – тельце покрыто кровью и слизью, череп будто смят, лицо все в морщинах, как у дряхлого старика, к тому же от живота тянулась уродливая голубоватая пуповина, похожая на кишку. Я остолбенела от ужаса – может быть, в полумраке какой-то демон подложил нам вместо младенца подменыша?[72]

– Дитя родилось здоровым, – сказала повитуха.

Я потрясенно уставилась на нее.

– Но… как оно выглядит!

– Поэтому нам нужно его выкупать. – Гертрауд уже совсем успокоилась, глядя, как малыш шевелится. – Но вначале нужно перетянуть пуповину. Подай-ка мне нить. И пропитай повязку оливковым маслом, вон оно.

Не прошло и получаса, как я взяла на руки новорожденное дитя, розовенькое и чистое, завернутое в теплое одеяльце. Ничего демонического в нем больше не наблюдалось. Глядя в его огромные темно-синие глазенки, я растрогалась до слез.

– Какая прелесть… – прошептала я. Держа это крошечное существо, я почувствовала, как меня охватывает всепоглощающее чувство нежности.

А потом я перевела взгляд на обмякшее тело Эльзбет на стуле. Ее глаза все еще были закрыты. Матерь Божья, неужели она умерла?

– Гертрауд! Что с ней?!

– Потеряла сознание от усталости. – Повитуха похлопала Эльзбет по щекам. – Приходи в себя, девочка моя. Все хорошо, твое дитя нужно покормить.

Щурясь, Эльзбет со стоном выпрямилась.

– Оно здорово?

– Да. – Гертрауд улыбнулась. – А следующие роды будут намного легче, вот увидишь. – Она осторожно забрала у меня младенца, приложила его к груди Эльзбет и объяснила, как его держать, чтобы он мог есть.

– Не хочешь узнать, кто это?

Эльзбет слабо кивнула.

– Мальчик или девочка?

– Девочка. Вы имя уже выбрали?

– Нет. – Глаза Эльзбет наполнились слезами. – Рупрехт хотел мальчика.

– Чепуха. Господу было угодно, чтобы у вас родилась девочка, значит, на все воля Его. А твой Рупрехт привыкнет. И вообще, где он был все это время?

Только сейчас я поняла, что Рупрехт ни разу не дал о себе знать. Во дворе и в мастерской уже давно царила тишина.

Эльзбет осторожно погладила кроху по темному пушку на голове, будто боялась прикасаться к нему.

– Наверное, сидит с подмастерьями в «Быке», – прошептала она и умоляюще посмотрела на меня. – Ты можешь сходить к нему? И сразу ему сказать, что у меня всего лишь девочка?

– Всего лишь? Этого я точно ему говорить не буду! Кроме того, раз он тут не появлялся, можно не спешить.

– Это уж точно, – поддержала меня повитуха. – Теперь дождемся последа, вымоем тебя, и ты наконец-то сможешь лечь.

– Последа? – Я сглотнула. Судя по всему, что мне рассказывали, выход последа – самая мерзкая часть родов.

– Сходи-ка ты в кухню и приготовь Эльзбет супа, чтобы она набиралась сил. – Гертрауд рассмеялась. – Я там все подготовила. А мы с тобой выпьем вина на травах, я его в кладовой видела. И не торопись возвращаться.


Когда подмастерье Рупрехта с факелом привел меня домой, уже стояла глухая ночь. Я на цыпочках поднялась в свою комнату, чтобы не будить папу, но стоило двери скрипнуть, как он в ночной сорочке явился ко мне с лучиной в руке.

– У твоей подруги все в порядке? – взволнованно спросил отец. Похоже, он ничуть не рассердился.

– Да, хотя все это продолжалось ужасно долго. Родилась девочка. И сразу смогла пить молоко. Эльзбет так измучилась, что заснула прямо во время кормления.

– Я рад, что с ними обеими все в порядке.

Я не стала говорить папе, что Рупрехт не удостоил дочь и взглядом, когда я привела его из трактира, где он успел порядком напиться. Юркнув под одеяло и вздохнув от навалившейся на меня смертельной усталости, я поклялась, что никогда не выйду замуж.

Глава 14

Сентябрь 1484 года


После молитв за церковь, весь мир и умерших монахи запели «Отче наш». Оставалась еще коллекта[73], затем Генрих произнесет благословение и вечерня подойдет к концу. В последние месяцы в монастырской жизни царила некоторая праздность, но сегодня, после строгого выговора Генриха, все монахи, кроме двух заболевших, наконец-то собрались на литургию часов – молитву, которая должна была играть в их жизни важную роль. Ну что ж, его внушение все-таки принесло свои плоды, и он мог бы быть доволен собой, если бы не некоторое разочарование с этой привилегией на выдачу индульгенций. Крамер надеялся, что отпущение грехов захотят получить куда больше горожан. Дело в том, что страсбургский епископ официально разрешил ему использовать часть прибыли от индульгенций на борьбу с «теми женщинами, которые отрицают веру» – «quarundam muliercularum fidem abnegantium». Так Генрих мог бы покрыть расходы, которые неизбежно возникнут во время его поездок для участия в судебных процессах над ведьмами по всей стране.

Неужели жители Селесты так мало задумывались о спасении своей души? После вечерни в их церковь приходило, бывало, по дюжине, а то и вовсе жалких десять человек. Ну да ничего, после того как он попросил обоих городских священников в своих проповедях подчеркнуть важность решения епископа, ситуация несколько улучшилась.

Вначале Сюзанна приходила не очень часто, и это задевало Крамера куда сильнее, чем он мог бы предположить. Выходя после вечерни в дверь в леттнере, он первым делом обводил взглядом собравшихся в церкви. И стоило ему заметить золотистые кудри Сюзанны, как сердце в его груди начинало биться чаще. А если ее не было в церкви, он сердился.

Быть может, он был слишком строг с ней, когда уговаривал ее серьезнее относиться к получению индульгенции для матери. Ее зеленые глаза наполнились слезами, когда он описал ей невыразимые муки души в чистилище, и Генриху захотелось утешить ее, заключив в объятия. Свое отсутствие она объяснила предстоящими родами своей лучшей подруги, что Крамер, конечно же, сразу проверил. А с начала прошлой недели она действительно приходила на проповеди каждый день.

Сегодня он решил при выдаче индульгенции уделить Сюзанне немного больше времени. Тем вечером проповедь для мирян предстояло читать брату Бенедикту, его заместителю в управлении монастырем, сам же Генрих намеревался укрыться от всеобщего внимания и воспользоваться этой возможностью немного понаблюдать за Сюзанной.

– Да благословит вас Господь всемогущий! – торжественным речитативом завершил вечерню настоятель, осеняя своих собратьев крестным знамением. – Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа!

– Аминь, – ответили ему монахи.

Монахи неспешно покинули клирос и двинулись в свои кельи – кроме брата Бенедикта и Генриха.

– Посмотрим, сколько человек пришло сегодня, – буркнул брат Бенедикт, подлинный колосс, которому не были чужды мирские услады, и уже по этой причине он не очень-то нравился Крамеру.

Когда субприор[74] открыл дверь в леттнере, настоятель глазам своим не поверил: перед алтарем толпилось больше сотни кающихся, как мужчин, так и женщин, многие из них привели с собой маленьких детей.

– Ну и ну. – Брат Бенедикт присвистнул, точно уличный мальчишка. – Уж у нас-то монеты сегодня в сундуке зазвякают! – Он поднялся на каменное возвышение возле колонны у алтаря.

– Помолимся же! – Его зычный голос разнесся над головами верующих.

Тем временем Генрих прошелся вдоль собравшихся. Заметив Сюзанну – на ней уже вчера было это чудное зеленое платье с узким лифом и рукавами до локтя? – Крамер с улыбкой кивнул ей, и девушка поприветствовала его в ответ. Затем он остановился рядом с исповедальней и прислонился к колонне. Отсюда он мог хорошо рассмотреть дочь Миттнахта.

К словам брата Бенедикта Генрих не прислушивался – содержание его проповеди о необходимости покаяния, которую субприор читал на немецком, настоятель и так знал наизусть. Он заметил, что Сюзанна, закрыв глаза, слегка покачивалась взад-вперед. Быть может, милое дитя устало от тяжкого труда? Или же она отдалась на волю образов из проповеди брата Бенедикта, описывавшего чистилище как царство ужаса, но в то же время и очищения души?

Когда она стояла вот так, погрузившись в собственные мысли, от нее словно исходили какие-то дивные чары. Какая она хрупкая, худенькая, уже не дитя, но еще и не женщина… Крамер вдруг задумался о том, кого она видит в нем. Отечески заботившегося о ней друга? Престарелого монаха, хотевшего сделать что-то хорошее тем, кто еще мог насладиться юностью? Или ей и вовсе не было до него дела?

Он глубоко вздохнул. На церковной трибуне брат Бенедикт завершил общую покаянную молитву, и жители Селесты обступили келаря и его сундук для сбора пожертвований, в то время как Сюзанна отделилась от толпы.

Крамер ждал ее в полумраке бокового нефа перед алтарем Богородицы, где отбрасывала багровые отблески одна-единственная свеча. Он кивнул, они оба преклонили колени и по традиции трижды прочли «Аве Мария». Затем Крамер передал девушке индульгенцию еще на сто дней.

– Как там твоя подруга Эльзбет? – поинтересовался он. – Я слышал, у нее были тяжелые роды.

– О да! Я не понимаю, как она это выдержала. Но каким-то чудом сейчас она уже и не помнит, как ей было больно.

Приор невольно улыбнулся.

– Вам, юным созданиям, еще дарована благодать быстрого забвения.

Сюзанна посмотрела ему в глаза.

– Можно у вас кое-что спросить, брат Генрих?

– Конечно.

– Как так получается, что женщины вынуждены терпеть такую боль, – они ведь дарят жизнь новому человеку?

– Разве ты этого не знаешь, Сюзанна? Адам и Ева вкусили запретный плод и потому были изгнаны из райского сада. С тех пор женщина обречена рожать детей в муках.

– Это мне известно. – Она посмотрела на икону с изображением рождения Христа. – Но мужчина не обречен на такую боль, а ведь и он вкусил запретный плод.

Ему почудилось или на ее лице промелькнуло детское упрямство?

– Послушай, что сказано в Библии, – резко ответил ей Крамер. – «И увидела жена, что дерево хорошо для пищи, и что оно приятно для глаз и вожделенно, потому что дает знание; и взяла плодов его и ела; и дала также мужу своему, и он ел»[75].

– Но разве Еву не искусил змей?

– Именно так. И все же это она первой не покорилась Господу, а не Адам. Кроме того, – его голос смягчился, – Адам тоже был проклят – он обречен на тяжкий труд на земле.

В этот момент к ним подошел брат привратник.

– Прости, отец приор, что прерываю твой разговор, но только что пришло письмо от страсбургского епископа. Гонец сказал, дело срочное.

Генрих нахмурился. Как же все не вовремя!

– Спасибо, брат Клаус. – Он забрал у привратника свиток с епископской печатью и повернулся к Сюзанне. – Надеюсь, завтра ты придешь опять.

– Непременно, – пробормотала она.

– Ну, вот и хорошо. – Он опустил ладонь на ее прохладный гладкий лоб. – Да благословит тебя Господь, да пребудешь ты под защитою Его.

С этими словами он повернулся и поспешно направился с привратником в клирос, где при свете свечей на главном алтаре вскрыл печать. Но его разум отказывался верить прочитанному.

– Мне завтра же утром нужно будет ехать к епископу в Страсбург. – Крамер опустил письмо.

– Что случилось? На тебе лица нет.

– Это коварное виттельбахское отродье! – Генриху едва удалось взять себя в руки. – Епископ осмеливается оспаривать самим понтификом дарованное право на индульгенцию в нашей монастырской церкви! Заявляет, что пожертвования пойдут на его собственные нужды – и ко всему прочему он пришел к выводу, что в нашем монастыре недостаточно пекутся о реформах, и потому мы вообще недостойны этой привилегии. Какое бесстыдство! Уверен, за этим стоит Якоб Шпренгер! И ему хватает дерзости только потому, что во главе Святого Престола нынче Иннокентий. При Сиксте Шпренгеру ни за что не удалось бы втереться в доверие к папе.

Брат Клаус испуганно отпрянул, глядя, как настоятель в ярости машет руками.

– Но со мной такое не пройдет! – Генрих сунул смятую бумагу в рукав. – Я завтра же призову епископа к ответу. И если он не отменит это решение, я отправлю срочное письмо в Рим и пожалуюсь папе Иннокентию. В конце концов, деньги мне нужны для моей работы папским инквизитором.

– Это значит, что нам придется прекратить покаянные молитвы после вечерни? – прошептал брат Клаус.

– Ничего мы не будем прекращать. Продолжаем, как и раньше. Но никому ни слова об этом письме, слышишь? Пока что только мы с тобой знаем, что епископ лишил наш монастырь этой привилегии.

Привратник решительно кивнул. Выйдя из клироса, они оказались в клуатре, и под арками Генрих увидел, как монахи направляются в трапезную на ужин. Завидев своего приора, тихо переговаривавшиеся собратья умолкли.

Генрих отправился на поиски брата Мартина и в конце концов обнаружил его в столовой за кафедрой. Только сейчас он вспомнил, что на этой неделе была очередь Мартина читать молитву перед едой. Пока монахи рассаживались за столами, настоятель жестом попросил Мартина выйти.

– Завтра я на три дня уеду в Страсбург к епископу, – тихо сказал ему Генрих, вернувшись в клуатр. – А после этого, вероятно, задержусь в связи с несколькими судебными процессами над ведьмами – я уже навел предварительные справки по этому поводу. Посему на время своего отсутствия я хочу попросить тебя об услуге: проследи за тем, чтобы твоя сестра Сюзанна продолжала приходить на проповеди, а свидетельства об индульгенции я выдам ей сам по возвращении.

– Конечно, отец приор.

– И еще кое-что. Присмотри за ней, пока я буду в отъезде. Проведывай ее каждый день, а потом отчитаешься мне. Я сообщу брату Бенедикту и брату привратнику, что ты получил от меня разрешение покидать стены монастыря так часто.

Брови Мартина поползли вверх.

– О чем же я должен буду отчитаться вам, отец приор?

– Ну, например, о том, не нашел ли ваш отец для Сюзанны нового жениха. Или не влюбилась ли сама девица в кого-нибудь.

Мартину явно стало не по себе, и Генрих закусил губу. Может, он несколько погорячился. Но ему вдруг стала невыносима сама мысль о том, что на время своей поездки в Страсбург он может потерять контроль над этой юницей.

– Простите мое любопытство, отец приор, но почему вы тревожитесь о моей сестре? Есть что-то, о чем я должен знать?

На такой вопрос Крамер не рассчитывал, поэтому ответил первое, что пришло ему на ум:

– Не совсем. Но я вижу в Сюзанне признаки той же душевной болезни, что и у вашей матери. Если мои опасения верны, ей потребуется своевременная духовная поддержка. А поскольку я в определенной степени полагаю себя другом вашей семьи, я считаю своим долгом проследить, чтобы все было в порядке. – Он приобнял юношу за плечи. – Давай вернемся в трапезную, остальные уже ждут нас.

Немного успокоившись, он занял в столовой место во главе длинного стола. Прерванный разговор с Сюзанной он сможет продолжить после своего возвращения. Но не в церкви, где их могли побеспокоить в любой момент, а в своей гостевой комнате. Крамер хотел знать, что движет этой молодой девушкой.

Глава 15

Сентябрь 1484 года


Десять дней, как и полагается родившей женщине, Эльзбет почти все время оставалась в постели. Роды очень ослабили ее, да и с кормлением грудью вначале возникли некоторые затруднения. К счастью, повитуха заходила к ней каждый день, и постепенно малышка начала есть и спать в определенное время. Я тоже старалась выстроить свой день так, чтобы хоть раз заглянуть к своей подруге, пусть и ненадолго, по пути за покупками или выполняя поручения отца. Каждый раз я приносила Эльзбет фрукты и овощи с нашего огорода. Если мать и дитя спали, я не будила их и с восторгом любовалась малышкой в колыбели. Через неделю после рождения милую темноволосую кроху окрестили прекрасным именем Доротея. Кулачки у нее были не больше грецкого ореха, и когда во сне она сучила ножками и ручками, я раздумывала над тем, видят ли младенцы сны.

Дора, как мы называли малышку, иногда просыпалась, пока я тихонько сидела в ногах у Эльзбет, и начинала плакать от голода. Тогда я осторожно вынимала эту легкую, как пушинка, девочку из колыбели и целовала ее в лоб, прежде чем отдать Эльзбет.

Во время моих визитов Рупрехт не показывался. Я знала, что он терпеть меня не может, но мне было все равно. Так нам никто не мешал. Эльзбет казалась обессиленной, и вначале я списывала ее состояние на тяжелые роды, после которых ей нужно будет долго приходить в себя. Но даже после того, как отец Оберлин с алтарником[76] пришли крестить Доротею, Эльзбет не стало лучше. Она почти не прикасалась к моим гостинцам с огорода и блюдам, принесенным соседками, по традиции помогавшими свежеиспеченной матери. Когда я пересказывала подруге последние сплетни, услышанные на рынке, ее взгляд оставался пустым. А ведь раньше нам всегда удавалось рассмешить друг друга подобными историями, даже если мы были чем-то огорчены. Я начала всерьез беспокоиться за Эльзбет.

– Разве ты совсем не рада рождению малышки Доротеи? – наконец решилась спросить я.

– Конечно, рада, – слабо ответила моя подруга. – Теперь, когда она ест и много спит, все стало хорошо.

– Почему же тогда ты так грустишь?

– Ничего, все образуется. – Эльзбет отмахнулась.

– Это из-за Рупрехта? Он все еще огорчен, что ты не родила мальчика?

Она промолчала.

Так вот, значит, в чем дело! Я почувствовала, как во мне разгорается гнев. И как только этот самодовольный тип мог быть таким жестоким? Любой, кто видел малышку Доротею хоть мгновение, проникался нежностью к ней. На крестинах я заметила, что не только женщины из округи то и дело разражались умиленными возгласами, но и даже мой папа и Мартин, ставший одним из крестных, выглядели растроганными. Даже Грегор не мог сдержать улыбку, глядя на кроху.

– Давай погадаем? – Я попыталась отвлечь Эльзбет от горестных мыслей. – Я принесла кости.

Достав из корзинки кости, стакан и доску, я разложила все на кровати.

– Начинай, – приободрила ее я.

Но моя подруга только покачала головой.

– Ну же. Тебе так нравится эта игра. Помнишь, в прошлый раз за игрой мы так громко смеялись, что у соседей собака лаять начала?

– Ты начинай, – тихо ответила Эльзбет. – Мне все равно не везет.

– Ну хорошо.

Я начала трясти стакан с костями, с подвыванием произнося:

– О кости, заклинаю вас, во имя всех ангелов Божьих и светил небесных, поведайте мне правду, сбудутся ли мои желания.

Я резко опустила стакан на доску.

– Ну вот видишь, это мне не везет! – Я притворилась, что расстроена. – У меня выпала шестерка и две четверки, а значит, мое желание не сбудется!

Эльзбет молчала.

– Не хочешь узнать, что я загадала?

– Что? – безучастно спросила она.

На самом деле я так торопилась, что даже не успела придумать желание, поэтому нужно было срочно что-то измыслить.

– Чтобы папа купил мне новые сапожки на зиму. Значит, придется и дальше носить старые. Теперь твоя очередь. Загадала желание?

Эльзбет кивнула и неохотно взяла у меня стакан и кости. Она безвольно потрясла стакан и столь же безвольно пробормотала заговор. А потом бросила кости – да так, что лучше и быть не могло.

– Три шестерки! – воскликнула я и произнесла соответствующие слова: – Загаданное да сбудется. Еще до Нового года! – Я заключила ее в объятия. – Эльзбет, милая, вот это везение! Скажи скорее, что ты загадала?

Она смущенно прищурилась.

– Чтобы я… чтобы я больше не… Нет, не могу сказать.

Эльзбет вдруг разрыдалась, и я испуганно уставилась на нее.

– Если бы только мама была еще жива… – выдавила она. – Все было бы проще. И на родах она была бы рядом.

Сглотнув, я сжала ее руку. Мама Эльзбет умерла много лет назад от сухоты[77]. Как и у меня, у моей подруги остался отец и два старших брата – один работал в пекарне отца на нашей улице, а второй уехал в Кольмар. Собственно, я думала, что скорбь Эльзбет по матери давно прошла, подруга ведь так искренне утешала меня после смерти моей мамы. При одной мысли о случившемся с мамой я едва не расплакалась, но заставила себя успокоиться.

– Знаешь что? Завтра после обеда пойдем немного прогуляемся. Погода стоит чудная, так тепло. Я понесу Дору. Можем пройтись до колодца на Ваффлерхофе.

– Я еще слишком слаба для таких прогулок.

– Ну, немножко пройтись ты сумеешь, вот увидишь. А в следующий раз, может, и до нашего участка дойдем. У нас уже яблоки созрели.

– Может, ты и права. – Эльзбет слабо улыбнулась. – Попробуем.

Отпустив ее руку, я встала. Малышка заворочалась в колыбельке.

– Мне пора домой готовить ужин. Да и твоя Дора, по-моему, проголодалась.

Я протянула ей кроху и немного посмотрела, как дитя ест, причмокивая и жмурясь.

– До завтра. – Я поцеловала Эльзбет в щеку.

– До завтра, Сюзанна. Я рада, что ты у меня есть. – В глазах моей подруги вновь стояли слезы.

– Это ты из-за Рупрехта так печалишься? – тихо спросила я.

Она кивнула.

– Я загадала желание, чтобы мне больше не надо было жить с ним.

Мое сердце болезненно сжалось.

– Он опять начал тебя бить?

– Нет. Но он меня не любит. И ни капельки не уважает. Я для него точно гнилое полено, бесполезное, даже в огонь не бросишь.

– Ты не должна так говорить. Может, ему нужно время, чтобы ко всему привыкнуть. Это ведь его первый ребенок. И, к сожалению, не мальчик. – Я сама не верила в то, что говорю. – Радуйся, что у тебя есть Дора. А все остальное как-нибудь образуется.


Опечалившись, я вышла из дома Эльзбет. Из трактира неподалеку доносился пьяный смех, и мне показалось, что я расслышала голос Рупрехта. В целом на винном рынке было куда тише, чем обычно, ведь стояло воскресенье. На мгновение мне захотелось зайти в трактир и поговорить с Рупрехтом. Как он может бросать жену на целый день с маленьким ребенком, когда ей нельзя вставать? Видит ли он себя в роли хорошего отца? Но я не решилась. Во-первых, я боялась, что он разозлится, а во-вторых, не хотела вызвать насмешки других завсегдатаев трактира.

Солнце уже клонилось к закату, и я поспешила домой. Поднимаясь по лестнице, я услышала из столовой голос Мартина. В последнее время он почему-то приходил к нам каждый день, хотя монаху полагалось жить в клаузуре, блюдя уединение. Все больше мне казалось, что он приходит из-за меня. Мартин все время расспрашивал меня, что я делаю целый день, все ли у меня в порядке, хорошо ли я ем и спокойно ли сплю. Недавно он даже спросил у меня, не познакомилась ли я с кем-то. Я вообще не поняла, к чему был этот вопрос. Кроме того, он настаивал, чтобы я и дальше посещала проповеди о покаянии. Но для этого его уговоров и не требовалось, он ведь знал, что я хожу туда ради нашей мамы.

В последние два раза приора не было в церкви, и мне даже стало легче на душе от этого – брат Генрих так мрачно смотрел на меня, говоря о первородном грехе. Может, я дерзко ответила ему? Но мне казалось несправедливым, что вся вина за изгнание из рая возлагается на нашу прародительницу Еву. После проповеди я подошла к келарю за индульгенцией, однако тот отдал мне документ с большой неохотой.

– Будь моя воля, никто из вас не получил бы это свидетельство за одни только молитвы… – проворчал он в пятницу, и я была рада, что наступили выходные дни, а значит, в субботу и воскресенье я пойду на мессу к отцу Оберлину с Грегором и папой.

Когда я вошла в столовую, мои братья сидели с папой за кувшином красного вина и о чем-то тихо разговаривали.

– Ну что, вернулась наконец-то? – Грегор повернулся в мою сторону. – Мы уже заждались ужина.

– Я быстро все приготовлю, – невозмутимо ответила я.

– Ну и что? Приходишь и уходишь, когда тебе вздумается…

– Оставь ее в покое, – осадил его папа. – Она справляется с работой и делает все на совесть, а значит, ей можно и подругу проведать время от времени.

Бросив на него благодарный взгляд, я поспешно отправилась в кухню. Мартин последовал за мной.

– Я тебе помогу. Что будем готовить? – спросил он.

– Овсянку с маслом и яблоками. Можешь почистить и нарезать яблоки.

Я протянула ему нож, и Мартин уселся за стол. Еще ребенком ему нравилось помогать маме в кухне, а все насмешки Грегора по этому поводу он пропускал мимо ушей. Как я и ожидала, едва взяв в руки яблоко, Мартин опять принялся донимать меня расспросами.

– Ты себя плохо чувствуешь? Ты какая-то бледная.

– Ничего подобного. Я просто разозлилась из-за Рупрехта, но ты и сам знаешь, какой он. А почему ты все время меня расспрашиваешь?

Брат смущенно покосился на меня.

– Потому что… потому что я ведь вижу, как тяжело ты переживаешь мамину смерть. А потом еще и эта история с Аберлином, ко всему твоя бедная подруга Эльзбет…

Хотя в последнее время меня раздражали его расспросы, я была растрогана.

– Ох, Мартин, если ты думаешь, что и я впаду в уныние, не волнуйся. Меня не так-то просто вогнать в отчаяние.

Мне показалось, что на его лице промелькнуло облегчение.

– Кстати, сегодня наш приор вернулся. Придешь завтра на проповедь о покаянии?

– Непременно.

Глава 16

На следующий день


Рупрехт, широко расставив ноги, преградил мне вход в дом.

– Если она разгуливать по городу может, то и хозяйством в силах заниматься, – прошипел он.

– Ты в своем уме? – Я сверкнула глазами. – После родов женщина должна отдыхать шесть недель. Это тебе любая повитуха скажет.

– Плевать я хотел на эту болтовню. Эльзбет не больна, она просто ленивая. Даже обед сегодня вовремя мне не подала. А я тут целый день горбатился!

С верхнего этажа донесся детский плач.

– Пропусти меня к ней немедленно!

Я попыталась протиснуться мимо Рупрехта, но он был не только выше меня на две головы, но еще и в два раза шире в плечах. Тогда я обратилась к последнему доводу:

– Раз так, я Грегора позову.

– Ха! И что мне этот слюнтяй сделает?

Но он зря кипятился. Как-то давно Рупрехт и Грегор сильно повздорили на празднике сбора урожая, завязалась кровавая драка, и мой брат вышел из нее победителем.

И правда, после моих слов Рупрехт меня пропустил.

– Но имей в виду, чтобы из дому ни ногой! – рявкнул он мне вслед.

Подругу я застала в кухне. Она сидела на табурете и кормила Доротею грудью. На столе громоздились капуста и свекла, на сковороде томился кусок мяса.

Перевернув мясо на огне, я села за стол.

– Значит, ты снова готовишь еду для Рупрехта и подмастерьев?

– Приходится. – Под глазами у Эльзбет залегли темные круги. – Рупрехт велел соседкам больше не приносить мне еду. И в трактире есть он больше не хочет.

– Но как ты справляешься со стряпней, когда тебе целыми днями приходится кормить малышку?

Эльзбет пожала плечами.

– Как-то справляюсь. Правда, на все уходит столько времени… И я непрерывно чувствую такую усталость…

Я заставила себя улыбнуться.

– Ничего удивительного, все твои силы уходят на то, чтобы Дора росла и хорошо себя чувствовала. – Я задумчиво погладила кроху по розовой щечке. Чем пухлее становилась малышка, тем истощеннее казалась Эльзбет. – Посиди-ка, а я пока еду приготовлю. Знаешь, что доводит меня до белого каления? Что Рупрехт обещал нанять служанку, когда родится ребенок. А на самом деле тебе приходится все делать самой. И у тебя даже нет родственниц, которые могли бы помочь.

– Он говорит, на служанку нет денег.

– Зато на выпивку у него деньги находятся!

Я быстро порезала овощи и бросила их тушиться, пока Эльзбет закончила кормление и перепеленала ребенка.

Укладывая Дору в колыбельку, она наклонила голову, и я заметила огромный синяк у нее на шее.

– Он опять тебя бил! – Я вздрогнула от ужаса.

– Что… ты о чем?

– У тебя синяк на шее. Покажи руки!

Не обращая внимания на ее возражения, я закатала ее длинные рукава. Запястья и локти покрывали кровоподтеки.

– Только не надо мне говорить, что ты опять упала. – Я возмущенно уставилась на нее. – Надо с этим что-то делать, Эльзбет! Ты понимаешь?


Вечером я отправилась к доминиканцам, еще в большем огорчении, чем вчера. А ведь прежде так радовалась возможности вывести подругу на прогулку в эту чудесную погоду, когда светит солнышко, дни же скоро станут короче, да и погода испортится. Кроме тревог о подруге еще одна мысль крутилась в моей голове: увиденное в доме Эльзбет еще сильнее укрепило меня в решении не выходить замуж. Уж лучше я всю жизнь буду вести хозяйство у Грегора, там я хотя бы знаю, чего ожидать.

На прощание я пообещала Эльзбет, что попрошу своего отца о помощи. Его самого еще ни разу не выбирали в городской совет, но он был близко знаком с несколькими влиятельными советниками. То, что Рупрехт бьет жену, плохо уже само по себе, но учитывая то, что она недавно родила, обвинений было достаточно, чтобы он предстал перед судом. Правда, я не была уверена, что Эльзбет вообще этого хочет. Может быть, сначала мне стоит поговорить с ее старшим братом Конрадом. Он казался достаточно здравомыслящим человеком, способным урезонить Рупрехта, прежде чем привлекать его к ответственности перед магистратом[78] за недостойное обращение с женой. Но в глубине души я подозревала, что моей подруге вообще ничего не поможет. Брак священен и нерушим, как говорил брат Генрих, а Эльзбет угодила в ловушку, как зверь в клетку.

Я настолько погрузилась в раздумья, что неподалеку от монастыря едва не попала под колеса телеги.

– Эй! Внимательнее, что ты как сонная муха! – возмутился возчик.

Я отпрыгнула в сторону и с подгибающимися от испуга коленями вошла в церковь, где монахи как раз заканчивали служить вечерню. Перед алтарем у клироса сегодня собралось совсем немного людей. Я вспомнила, что забыла расспросить у Мартина, что это за слухи ходили в субботу на рынке – словно бы страсбургский епископ отозвал папскую привилегию на выдачу индульгенций в Селесте.

Приор вышел за леттнер и поднялся на церковную трибуну. Вид у него был решительный.

– Это правда, что индульгенции больше выдаваться не будут? – выкрикнул какой-то толстяк, стоявший рядом со мной.

Обычно столь серьезное лицо брата Генриха расплылось в улыбке.

– Я вижу, наш город уже полнится пересудами. Но, дорогие мои жители Селесты, у вас нет никаких оснований для беспокойства. Вчера я вернулся из Страсбурга, и мне не составило труда убедить нашего епископа в том, насколько спасение ваших душ важно для нас, монахов. Теперь же давайте помолимся.

Сегодня мне трудно было слушать проповедь, мыслями я все время возвращалась к Эльзбет и ее ребенку. Полчаса спустя, вручив мне индульгенцию у алтаря Богородицы, настоятель сжал мою руку.

– Что-то тревожит тебя, Сюзанна?

Я невольно вздохнула.

– Дело в моей бедной подруге Эльзбет… – начала я.

– Погоди. Давай пройдем в мою гостевую комнату. Там нас никто не побеспокоит.

Он отпустил мою ладонь, и я последовала за ним через боковой выход из церкви к широкому трехэтажному дому, возвышавшемуся в углу квадратного монастырского двора.

– Здесь останавливаются приехавшие к нам миряне, – объяснил брат Генрих. – А мое жилище приора как раз рядом.

Помедлив, я вошла внутрь. На самом деле я сейчас не была готова к долгому разговору с настоятелем, но, быть может, мне станет легче, если я поделюсь своими тревогами с человеком церкви.

Большое и светлое помещение для гостей находилось на первом этаже. Вдоль стен тянулись обитые лавки, в углу виднелась большая темно-зеленая изразцовая печь, зимой наверняка распространявшая здесь приятное тепло. Не считая этого, в комнате было пусто, только на белой стене висело большое распятие, под которым стоял простой алтарь. К нему-то и повел меня приор.

– Я хочу, чтобы перед разговором ты облегчила свою совесть и исповедалась мне. После твоей последней исповеди у отца Оберлина, несомненно, прошло уже много времени.

– Здесь? Вам? – опешила я.

– Здесь и сейчас. Как настоятель монастыря я могу принять у тебя исповедь где угодно, даже в кухне твоего дома.

Я послушно перекрестилась, произнося знакомые слова:

– Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, аминь.

– Господь в сердце нашем да поможет тебе осознать твои грехи и милосердие Его.

– Аминь.

Мы преклонили колени перед алтарем.

– Поведай же мне о грехах Твоих, дочь моя.

Мне действительно было в чем исповедаться.

– По пути сюда у меня возникли злые помыслы.

– О ком и в чем они злы?

– О Рупрехте, супруге моей подруги Эльзбет. В гневе своем я пожелала ему смерти.

– Гнев – плохой советчик. Раскаиваешься ли ты в этих помыслах?

– Да. – Этот ответ не вполне соответствовал истине.

– Ты желала зла кому-нибудь еще?

Я обдумала этот вопрос. Мне вспоминался только Грегор, но такими уж злыми мои мысли о нем не были.

– Нет.

– Давай проверим, чиста ли твоя совесть в другом. Слушалась ли ты своего отца?

– Во всех важных вопросах – да.

– Молишься ли ты каждый день утром, перед трапезой и вечером?

– Утром я иногда забываю произнести молитву.

– Поминала ли ты имя Господа Бога твоего и святых всуе?

– Я один раз выругалась, когда разозлилась на Рупрехта.

– Приняла ли ты ложную веру, поклонялась ли падшим ангелам, на словах или в мыслях своих?

– Нет.

– Занималась ли ты предсказаниями или гаданием?

Я была уверена, что брат Генрих не имеет в виду детскую игру в кости, потому на этот вопрос я тоже ответила «нет».

– Занималась ли ты ворожбой или обращалась к ворожее?

– Ни в коем случае! – испуганно воскликнула я.

– Возникают ли у тебя иногда неблагопристойные мысли, желала ли ты предаться блуду, услышать, увидеть или совершить что-то распутное?

Такой вопрос мне иногда задавал отец Оберлин, хотя и другими словами, не так подробно.

– Нет.

– Предавалась ли ты разврату на словах или на деле? Прикасалась ли ты к себе или кому иному с похотью?

Хотя я и опустила глаза, я чувствовала, как брат Генрих смотрит на меня.

– Никогда!

– Прочти покаянную молитву.

Я произнесла слова, которым когда-то научила меня мама:

– Люблю Тебя, Господи, всем сердцем своим, и сокрушаюсь я, что прогневала я Тебя во всеблагости Твоей. Господи Иисусе, очисти меня от греха кровию Своею.

Брат Генрих пробормотал что-то на латыни, а затем произнес:

– Отпускаю тебе грехи твои, во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, аминь.

– Аминь.

Поднявшись, он взял меня за руку и провел к лавке у печи.

– Так что же тревожит тебя? Откройся мне, как открылась бы отцу и доброму другу.

Я рассказала ему об Эльзбет и ее горестях с Рупрехтом.

– Почему он бьет свою жену? Моя подруга такая кроткая!

Настоятель покачал головой.

– Такой ее знаешь ты. Но можешь ли ты судить о том, что происходит в твое отсутствие? В Послании к Ефесянам сказано: «Жены, повинуйтесь своим мужьям, как Господу, потому что муж есть глава жены»[79]. Кто знает, быть может, Эльзбет дает супругу повод, противясь ему.

Слова брата Генриха мне очень не понравились. Я предприняла еще одну попытку переубедить его:

– Я не могу поверить в то, что она дает ему повод избивать ее. Все дело в том, что она родила ему дочь, а не сына, как он хотел. На малышку Дору он даже не смотрит, а она такое милое дитя. Вы себе не представляете, насколько же мне жаль Эльзбет.

– И правда, недостойно не признавать собственное дитя. Каждый ребенок – творение Божие, хоть мальчик, хоть девочка. Но девочка не сможет продолжить род Рупрехта, потому подруге твоей надлежит отнестись к мужу с терпением и пониманием. Она еще так молода, не раз еще родит. Поговори с ней, утешай ее, когда ты рядом. Однажды и в этом браке все наладится.

Его слова меня не убедили, но я кивнула.

– Благодарю вас, что уделили мне время, брат Генрих. Теперь же мне пора домой.

Когда я хотела встать, он обеими руками обхватил мои бедра и удержал меня на лавке.

– Погоди мгновение. – Отпустив меня, он сложил руки на коленях. – Что ты сама думаешь о браке, теперь, когда тебе не нужно выходить замуж за Аберлина?

Мне вдруг стало очень неприятно оттого, что он сидел ко мне так близко. Мне даже показалось, что его колено касается моей ноги, и я немного отодвинулась.

– Но я вообще больше не думаю о замужестве.

Брат Генрих чуть склонил голову, и я увидела капли пота на его тонзуре, хотя в комнате и царила приятная прохлада.

– Так значит, в городе нет никого, кто тебе нравился бы? – тихо спросил он. – Кого ты могла бы возжелать?

– Нет, – искренне ответила я.

– Ты должна помнить о том, что твой отец не сможет заботиться о тебе вечно, к тому же он может принять решение за тебя. Если ты не хочешь оказаться в повиновении у своего супруга, тебе остается только уйти в монастырь. Как я уже говорил, очень советую тебе здешний женский доминиканский монастырь.

Я покачала головой.

– Теперь, когда малышка Дора появилась на свет, я знаю, что и сама хочу когда-нибудь завести детей.

– Ах, Сюзанна, – рассмеялся он. – Нельзя завести детей, не обзаведясь супругом. – Он погладил меня по щеке. – Я вижу, ты встревожена и хочешь уйти. Завтра мы с тобой увидимся на проповеди. Тогда мы сможем продолжить этот разговор.

Я с облегчением встала, а когда настоятель собрался проводить меня, покачала головой.

– Я сама найду выход, спасибо.

– Позволь мне дать тебе напоследок хороший совет. – Его глаза вдруг блеснули из-под полуприкрытых век. – Ты юна и красива, Сюзанна, твое тело расцвело. Это не укроется от внимания ни одного мужчины. Если не хочешь навлечь на себя беду, тебе стоит чуть лучше скрывать свои прелести, дитя мое.

Он поправил платок на моих плечах, прикрывая вырез лифа. Я замерла, ощутив прикосновение его пальцев к обнаженной коже, и отпрянула.

– Всего доброго, брат Генрих, – пролепетала я и спешно покинула гостевую комнату.

И только уже в городе, в переулке у колодца, я наконец-то отдышалась. Приор наверняка не имел в виду ничего плохого, он по-отечески заботился обо мне, и я, как и прежде, была благодарна ему за все, что он сделал. И все же мне показалось, что наша доверительная беседа завершилась просто ужасно.

Глава 17

Селеста, Предтечи, 1445 год


– Если я осенью хорошо сдам экзамен, мне можно будет продолжить обучение в доминиканском монастыре, так руководитель школы говорит. – Генрих с гордостью смотрел на Маргариту.

Ему уже исполнилось пятнадцать лет. Он настолько хорошо учился в школе, что закончил ее за три, а не за четыре года. Такого не удавалось совершить еще никому из местных учеников.

– Это же замечательно, – ответила девочка, глядя на парней, собравшихся после танцев у стола с пивом.

Генрих и Маргарита сидели чуть в стороне от огромного костра. Языки пламени у городских ворот плясали на фоне темнеющего неба. Праздник летнего солнцестояния только начался, но многие уже успели напиться.

Сегодня Маргарита со своими подругами водила веселые хороводы вокруг костра, а Генрих, прислонившись к дереву, наблюдал за ней, и когда девочки, запыхавшись, остановились, он воспользовался этой возможностью – взяв Маргариту за руку, попросил: «Давай отойдем, я хочу рассказать тебе кое-что очень важное». Она неохотно последовала за ним к ветвистому каштану, и они присели на траве под деревом.

– Ты только подумай, – продолжил Генрих. – Мне можно будет уйти в монастырь, ничего не заплатив. Моя мать и отчим ни пфеннига за меня не отдали бы.

– Ох, Генрих. – Девочка сорвала маргаритку, росшую у ее босых ног, и сунула себе за ухо. – Что ты будешь делать в монастыре? Киснуть за темными стенами? И на Предтечу прийти у тебя больше не получится.

У него стало тепло на сердце.

– Так значит, ты будешь скучать по мне?

– Ну конечно. Ты ведь всегда рядом. Ну, рядом с нами, я имею в виду. – Она снова посмотрела на лоток.

Генрих украдкой залюбовался ею. Волосы у нее остались золотистыми, как и в детстве, на носу все еще проступала дерзкая россыпь веснушек, но в остальном почти ничего детского в ней не осталось: губы налились, когда-то худосочные руки стали сильными и подтянутыми, под тонким льняным платьем отчетливо проступали очертания округлых грудей. Если он не ошибался, ей сейчас было лет двенадцать-тринадцать.

Парень собрался с духом.

– Раз ты будешь скучать по мне, может быть… поцелуешь меня?

Лицо Маргариты дрогнуло, девочка почти испуганно уставилась на него.

– Что ты такое говоришь?

– В смысле, нас ведь никто тут не увидит. Всего разочек.

– Да ты спятил!

От ее слов ему стало больно.

– Но Берчи ты целовала, совсем недавно, на берегу Иля.

– Так ты следишь за мной? – фыркнула она.

– Ну пожалуйста! Один разочек!

Не раздумывая, что он делает, Генрих схватил ее за запястья и притянул к себе. Но Маргарита, оттолкнув его, вскочила на ноги и в ярости уставилась на него.

– Больше никогда так не делай, слышишь?

Она поспешно побежала к остальным, и Генрих увидел, как Берчи протягивает ей кружку, а Маргарита весело смеется. Натянув башмаки, парень понуро побрел домой.

Глава 18

Филлинген, Шварцвальд, конец сентября 1484 года


Успев как раз до закрытия городских ворот, Генрих добрался до стен Филлингена в герцогстве Ценринген. В этом городке он собирался остановиться на ночлег у иоаннитов[80]. Приор провел в пути уже два дня, ведя в поводу несшего провиант и кладь упрямого осла. В Засбахе в одной деревушке Генрих сумел бесплатно переправиться через Рейн, затем провел первую за долгое время приятную ночь на мягкой кровати в доме священника в Вальдкирхе и начал подниматься в горы – в Шварцвальде царила теплая сухая погода, и он быстро продвигался вперед. Время от времени ему удавалось подъехать на попутной телеге, привязывая к ней осла, но большую часть пути он проделал пешком. Походка его все еще оставалась легка, и иной подмастерье позавидовал бы его бодрости.

Как и всякий раз, отправляясь в путешествие, Крамер чувствовал себя молодым и сильным. В такие мгновения ему всегда казалось, что все плохое осталось позади. Он словно ускользал от неудач, ссор и разочарований, как змея выскальзывает из старой кожи. Не зря он принял обет именно в доминиканском монастыре – этот орден славился не только высоким уровнем образования, но и правом монахов на странствия. В конце концов, задача братьев-проповедников состояла в непрестанной борьбе с ересями, сорною травой распространявшимися по всем землям, и странствия по миру были неотъемлемым условием этой борьбы.

Вот и в этот раз все неприятности прошлых двух недель в монастыре в Селесте блекли с каждой пройденной им милей: все эти досадные споры с некоторыми собратьями, призывавшими присоединиться к делу Шпренгера, вся эта история со страсбургским епископом и правом монастыря на выдачу индульгенций… Да, Генриху удалось переубедить Альбрехта Баварского, но в итоге они лишь пришли к компромиссу – монастырь в Селесте сохранит привилегию только до конца года.

Правда, к неудовольствию Крамера, кое-какие неприятные мысли все еще отказывались его покидать. Сегодня вечером он снова непрерывно думал о Сюзанне. Ему не нравилось, что она больше так и не пришла на проповедь. Конечно, она попросила Мартина передать ему, что Эльзбет заболела и ей приходится помогать подруге, но Генриху это показалось лишь отговоркой.

Перед отъездом он снова отвел Мартина в сторону и попросил присматривать за сестрой, все-таки приор собирался уезжать надолго. В конце разговора Крамер, не сдержавшись, спросил:

– Она что-нибудь говорила обо мне? Она ведь больше не приходит…

Когда Мартин ответил отрицательно, настоятель продолжил:

– Быть может, это связано с ее увлечением каким-то юношей? Она виделась с кем-то?

– Я так не думаю. Разве что встретилась пару раз с Конрадом, братом Эльзбет.

От этой вести у Крамера больно закололо в груди, и он решил по возвращении выяснить, что связывает этих двоих. Изначально он собирался взять Мартина с собой в Равенсбург, чтобы юноша на собственном опыте убедился в том, насколько важна охота на ведьм, которая, безусловно, должна входить в задачи доминиканского ордена. Но в итоге для настоятеля оказалось важнее, чтобы парень проследил за своей сестрой. Может, и к лучшему, если он, Генрих Крамер, некоторое время побудет в отъезде. Может быть, во время их последнего разговора в гостевой комнате, начавшегося так приятно, он слишком сблизился с Сюзанной. Но зачем она столь открыто смотрела на него всякий раз, когда спрашивала о чем-то? Он каждой жилкой своего тела вдруг ощутил, как жизнь бьет ключом в этой девушке, жизнь и страсть. И в то же время Сюзанна казалась такой невинной и наивной, будто и не подозревала, насколько она притягательна, как, впрочем, и любая женщина такого возраста и красоты. Говорят, эти чары сильнее у рыжеволосых девушек, верно? У Сюзанны, как и у ее матери Маргариты, волосы были золотистыми, на солнце они отливали красным. Те же веснушки на носу, та же алебастровая кожа…

Крамер невольно покачал головой, стоя в очереди перед воротами и держа ослика в поводу. Этой девчонке следовало бы вести себя сдержаннее, особенно в присутствии духовного лица. Но это лишь подтверждало его наблюдение: каждая женщина рано или поздно проявляет свою истинную похотливую природу, пусть у одних искус плоти смутен, а у иных необуздан и дик.

Ему вспомнился «Formicarius» Иоганнеса Нидера. Подробные описания случаев ведовства и заключения договора с дьяволом указывали исследователю верный путь, но в одном доминиканец ошибался: он не уделял пристального внимания полу колдунов и ворожей, а ведь почти всегда искушению этой мерзостью поддавались именно женщины. И неспроста, ибо еще по истории сотворения мира становилось понятно, что женщина не только уступает мужчине в силе тела и ума, но и в силе веры и воли. Это обстоятельство усугублялось еще и природной похотливостью женщин, и потому они обладали куда большей склонностью ко злу – этот факт вновь и вновь подтверждался на всех допросах, которые Крамер проводил как инквизитор. Само слово на латыни, обозначавшее женский род, говорило за себя: «femina» можно истолковать как «маловерие», от латинских слов «fides» – вера и «minus» – меньше.

Однажды Генрих даже вступил по этому поводу в бурную дискуссию со Шпренгером, считавшим, мол, нет никаких доказательств тому, что слог «fe» в «femina» восходит к «fides». Генрих возразил, что «minus» невозможно истолковать иначе и неполноценность женщины проявляется даже в сотворении новой жизни, при котором мужчина выступает создателем, женщина же – лишь сосудом для дитяти. Но Шпренгер пресек развитие спора в этом направлении, заявив, что пусть женщины и наделены меньшим умом и силой, зато они возмещают эти недостатки добросердечием, нежностью и покорностью.

– Эй, не толкайтесь! – Молодая девушка в очереди перед Генрихом возмущенно уставилась на него.

– Юница, ведомо ли тебе, с кем ты позволяешь себе говорить в таком тоне? – отступив на шаг, осведомился Крамер, думая, что эта девушка, похоже, того же возраста, что и Сюзанна.

– Нет, но мне плевать. Нам всем нужно пройти в город.

Генрих поморщился. Никакого уважения у этой молодежи. Впрочем, Сюзанна никогда не позволяла себе говорить подобным образом с представителями духовенства.

Он вздохнул. Ну что за проклятие – он уже в двух днях пути от своего родного города, а мысли о Сюзанне так и не покинули его. Перед отъездом он успел увидеть ее еще раз – в воскресенье после службы в церкви Святого Георгия она общалась с несколькими прихожанами. Судя по всему, Крамера она не заметила. И вид у нее был грустный.

Вдруг Генриха охватило странное чувство – ему подумалось, что он должен защитить Сюзанну от самой себя. Быть может, в ее душе не только отголоски уныния ее матери, но и что-то куда худшее? По дороге из Страсбурга приор заложил небольшой крюк, поехал через деревню Кестенхольц и там узнал то, что хотел. Старший брат Сюзанны, Грегор, действительно родился именно там, и роды принимала та самая повитуха Мария, которую потом справедливо сожгли на костре как ведьму. Это обстоятельство очень беспокоило Крамера, ведь повитуха под пытками созналась, что многих молодых женщин приняла в свой ведовской ковен и для того препровождала их в место, где водились насланные дьяволом бесы. Быть может, среди этих женщин была и Маргарита Блаттнер? Это объяснило бы ее меланхолию и самоубийство, ведь были женщины, противившиеся своему служению дьяволу и погибавшие от раскола в собственной душе. Если это предположение верно, из него можно сделать пугающий вывод: Сюзанна тоже могла входить в этот ковен, ибо известно, что после родов ведьмы часто отписывали душу своего ребенка, в первую очередь дочери, дьяволу. Да и сами их дети обычно появлялись на свет от совокупления с демоном.

Стражник на воротах без лишних расспросов пропустил доминиканца в город, и тот, ускорив шаг и волоча за собой упрямого осла, направился в сторону улицы Гербергассе, где находилось комтурство[81] иоаннитов.

Нет-нет-нет! Он не должен позволять себе такие мысли. Сюзанна – никакая не ворожея. Конечно, из-за юных лет нрав ее переменчив, а вера еще не укрепилась, она женщина и потому слаба и исполнена любопытства ко всему, что возбуждает в ней желание, а это может привести ее ко злу. Но ведьма ли она? Ни в коем случае! Нет, он больше не хотел думать о ней, у него, в конце концов, другие заботы.

С огромным облегчением Крамер неделю назад получил приглашение в Равенсбург, что позволило ему на некоторое время покинуть Селесту. В этом верхнешвабском городке Священной Римской империи требовалась его помощь как опытного инквизитора – так говорилось в письме равенсбургского капеллана[82] и императорского нотариуса[83] Иоганна Гремпера, с которым Генрих пять лет назад столь успешно провел судебный процесс в Вальдсхуте. В Равенсбурге отбушевала чума, а затем град побил урожай, и горожане негодуют, говоря, что без ведьм здесь не обошлось! Гремпер писал, что с магистратом уже все договорено, расследование начнется с его прибытием, но ему стоит поторопиться. Сам Гремпер поможет ему в Равенсбурге как нотариус.

Так значит, весть о его таланте инквизитора дошла и до Констанцской епархии! И давно пора, хотелось ему заметить! В конце концов, в этом крупнейшем немецком диоцезе кишмя кишели приверженцы этой новой, опаснейшей ереси. Год назад в Констанце – при немалом содействии Крамера – за ведовство была приговорена к сожжению на костре Урсула Ханер, но с тех пор в епархии ничего не происходило. Настало время и светским властям осознать всю серьезность этой угрозы и действовать последовательно.

В конце концов, он ведь не мог сам казнить людей, скажем, четвертованием, у него и так полно дел в Страсбургской и Базельской епархиях, да и что касается Констанца, в последние годы ему всякий раз приходилось настаивать на своем и всего раз удалось добиться приговора для двух дюжин пойманных им ведьм.

Чтобы судьям в Равенсбурге было на что опираться, за несколько дней до своего отъезда Генрих еще раз тщательно прочел «Directorium Inquisitorum»[84] испанского доминиканца Николаса Эймерика[85] и подготовил выписки из этого произведения, поскольку взять с собой книгу на восемьсот страниц было бы тяжело. К тому же она была слишком дорогой, чтобы вывозить ее из монастыря. Это руководство для проведения судебных процессов над еретиками содержало в том числе и алфавитный список из четырехсот еретических преступлений, о совершении которых надлежало допросить подозреваемых. За последние годы Крамер понял, насколько важна правильная постановка вопросов при допросе.

Таким образом, кроме борьбы с ужаснейшей формой ереси Генриха в Равенсбурге ждало воодушевляющее задание – научить светских судей и чиновников системе проведения судебных процессов над ведьмами. А главное, все это время он будет подальше от Сюзанны.

Глава 19

Селеста, начало октября 1484 года


Направляясь к колодцу в нашем переулке и помахивая пустыми ведрами в левой и правой руке, я даже не заметила, как начала тихо напевать.

Две работницы находившейся неподалеку дубильни проводили меня взглядом, когда я подошла к колодцу и начала накачивать воду в ведро.

– Какая ты сегодня радостная, – сказала старшая дубильщица.

Обе захихикали.

– День хороший, – перестав петь, заметила я.

Эти сплетницы мне не нравились. Мне кажется, они постоянно приходили сюда и торчали тут по полдня, расспрашивая прохожих, чтобы потом было о чем поболтать. Но в одном они были правы – на душе у меня было радостно. Позавчера Эльзбет стало лучше, она выздоровела и набиралась сил. Конечно, мне будет не хватать возможности заходить к ней каждый день. Впрочем, я и так немного запустила работу по дому. Только благодаря папиному добродушию мне можно было каждый вечер ходить к Эльзбет в гости. Грегор такого ни за что не позволил бы.

– Как вообще можно заболеть бабьим летом? – ворчал он. – Это что же, после рождения второго ребенка она и вовсе на костылях ходить будет?

– Никогда о летней простуде не слыхал? – возмущенно парировала я.

При этом в определенном смысле Грегор был прав. Мне тоже казалось странным, что в это время года Эльзбет так сильно кашляла. При этом никто в кругу моих или ее знакомых не заразился. К счастью, жара у нее не было, но иногда кашель становился настолько сильным, что мою подругу трясло, и малышка Дора начинала плакать от страха. Наверное, Эльзбет ослабили не только роды и кормление грудью, но и равнодушие и побои Рупрехта.

А с этим, я надеюсь, покончено. Мой папа так ничего и не смог добиться в магистрате, ведь он не был кровным родственником Эльзбет, к тому же сам ни разу не становился свидетелем того, как муж ее бьет. Зато мне удалось заручиться поддержкой брата Эльзбет, Конрада. Правда, пришлось несколько раз прийти в пекарню, где работал Конрад, и уговорить его.

– Ты должен помочь сестре и что-то сделать с Рупрехтом. Она не справится сама, еще и с малышкой на руках. А Рупрехт ее бьет.

– Ой, ладно тебе. У него, наверное, просто рука соскользнула, а вы невесть что удумали, – невозмутимо заявил Конрад, когда я пришла к нему впервые. Его мускулистые руки вымешивали огромный ком теста. – Кроме того, она сама захотела выйти замуж именно за этого красавчика Рупрехта. А теперь не мешай мне работать, я и так не успеваю.

Просить о помощи отца Эльзбет было бессмысленно. Выглядел он как иссохший старик, хотя был незначительно старше моего папы. Он еще немного помогал Конраду и подмастерью в пекарне и на рынке, но разум его помутился. К тому же он почти оглох. Поэтому я донимала Конрада, пока тот не сходил навестить сестру и не потребовал, чтобы она показала ему синяки. Когда Конрад сам убедился в том, что происходит с его сестрой, он вышел из себя. Побагровев от злости, он в присутствии Эльзбет схватил Рупрехта за руки и пригрозил, что либо сам изобьет того до полусмерти, либо притащит в суд, если побои не прекратятся немедленно.

Хоть я на это особо и не надеялась, но с тех пор Рупрехт не трогал Эльзбет, а на прошлой неделе даже взял в дом прислугу. Барбара была немолодой, но еще полной сил вдовой, привыкшей трудиться не покладая рук и не позволявшей Рупрехту собой помыкать. Ей выделили комнатку под крышей, и так она всегда была рядом, когда Эльзбет оказывалась нужна ее помощь. Сейчас моя подруга стала почти такой же, как и прежде: она часто смеялась и опять начала полнеть.

– Эй, у тебя ведро перелилось. – Младшая из дубильщиц – мне вспомнилось, что ее зовут Грит, – толкнула меня в бок.

– Это все потому, что она о миленке своем думает, – ухмыльнулась старшая.

– Хватит почем зря языками молоть, – рассеянно отмахнулась я, подставляя второе ведро под поток воды.

– Чего это «языками молоть»? – Подмигнув мне, Грит с глуповатым видом махнула рукой в сторону пекарни Конрада. – Что, скажешь, неправда?

Опешив, я уставилась на дубильщиц. К этому моменту к колодцу подошли еще и дочь кожевенника и служанка сыродела.

– О чем вы вообще говорите? – подозрительно осведомилась я.

– Ну… ты и Конрад… у вас тайный роман. Ты же к нему все время в пекарню бегаешь.

– Вы в своем уме? Он женат! Кроме того, он брат моей лучшей подруги.

– Ну и что? Это вообще ничего не значит.

Я не могла рассказать им о том, почему так часто приходила к Конраду. К счастью, в этот момент вдруг пошел дождь, и сплетницы поспешно удалились. Как громом пораженная, я стояла у колодца, а капли дождя стекали по моему лицу и груди. Так значит, мои визиты в пекарню не остались незамеченными, а что еще хуже – горожане измыслили для них обоснование, которое могло навлечь неприятности и на меня, и на Конрада, пусть мне и было все равно, что там обо мне думает пара баб из нашего переулка. Может, пойти прямиком к Конраду и все ему рассказать?

Ой, ну и ладно, подумала я. Не так страшен черт, как его малюют. Все эти сплетни прекратятся, как только появится что-то новое, о чем можно почесать языки.

Взяв ведра, я поспешно пошла домой, прочь от лавки Конрада, тихо ругаясь себе под нос: дождь усилился, и мое легкое льняное платье совсем промокло. Пожалуй, хватит и того, что я расскажу Эльзбет об этом глупом слухе. Теперь у меня больше нет причин ходить к Конраду.


Приготовив ужин, я отправилась на винный рынок – разговор о том, что якобы я милуюсь с Конрадом, не шел у меня из головы, и я решила предупредить папу, что ненадолго сбегаю к Эльзбет.

Грегор, корпевший над книгой с записями продаж, удивленно поднял голову.

– Я думал, она уже выздоровела?..

– Да, так и есть. Хочу у нее спросить, не нужны ли ей яблоки из нашего сада.

– Ох, замуж тебе пора, вот что я думаю, – проворчал Грегор. – Ты о своей подруженьке заботишься больше, чем о нас.

– Да пусть себе сходит, – вмешался папа. – Но чтобы до темноты была дома!

Дождь уже прекратился, но в переулках гулял хлесткий ветер. Плотнее запахнув накидку, я набросила на голову капюшон и поспешно пошла по городу. В некоторых мастерских уже закрылись лавки.

К моему удивлению, в Зальцгассе я встретила Мартина, своего брата.

– Ты что тут делаешь? – спросила я.

– Могу задать тебе тот же вопрос, – возразил он. – Папа вообще знает, где ты?

Мне показалось или в его взгляде промелькнула подозрительность?

– Ну конечно. Я к Эльзбет иду, куда же еще. А ты почему так странно на меня смотришь?

– Грегор мне сказал, что ты в последние две недели постоянно куда-то ходишь.

– Так Эльзбет болела, потому я и уходила.

– Да, а еще ты зачастила к Конраду.

– Теперь и ты начинаешь? – взвилась я.

Оттого что эта сплетня распространилась по городу, мне стало еще тревожнее на душе. Но затем я опомнилась. Мартин хотел мне добра, он просто пекся о моей репутации приличной девицы.

– Да, это правда. Я несколько раз ходила в пекарню. – Я взяла брата под руку, и мы двинулись в сторону амбара с зерном. – Именно поэтому я сейчас и иду к Эльзбет.

По дороге я рассказала Мартину, как увенчались успехом мои попытки обрести поддержку в прекращении того, чтобы муж избивал Эльзбет. Не умолчала я и о том, как долго уговаривала Конрада, прежде чем он вступился за сестру. И даже своими тревогами о сегодняшней ситуации у колодца в нашем переулке я поделилась:

– Я поступила так ради благого дела, и даже если сейчас какая-то пара сплетниц хочет мне напакостить, я это пресеку. Расскажу обо всем Эльзбет, чтобы она предупредила брата. Да и ты теперь обо всем знаешь. Мне кажется, так эти слухи прекратятся.

– Будем надеяться. – Мартин серьезно кивнул. – Спасибо, что рассказала. Даже мой приор уже задумывается об этом. По крайней мере, он меня спрашивал, не встречаешься ли ты с кем-нибудь.

– Брат Генрих? – Я остолбенела.

Наша последняя встреча две недели назад мне очень не понравилась, и потому я была рада, что вскоре он отправился в путешествие и в ближайшее время его не будет в городе. На проповеди в монастырь я с тех пор ходила всего раз – келарь, вручая мне документ, сказал, что в дальнейшем индульгенция будет возможна только за денежные пожертвования.

– Ну да. – Мартин, похоже, смутился. – Он друг семьи и тоже беспокоится о тебе. Видимо, ты ему особенно полюбилась.

От такого внимания мне вдруг стало неловко. Он ведь мне даже не родня.

– Что-то настоятель печется обо мне больше нашего собственного отца, – не сдержалась я.

Мартин пожал плечами.

– Наверное, все дело в том, что он очень дружил с нашей мамой, когда они были детьми.

Мы дошли до перекрестка Зальцгассе и Шлоссергассе. Тут Мартину нужно было свернуть, если он направлялся в монастырь.

– Я проведу тебя к подруге, – решил он. – Мне кажется, Рупрехт будет тебе не очень-то рад.

– Не волнуйся. – Я невольно улыбнулась. – Он теперь просто не обращает на меня внимания. А когда твой приор, собственно, возвращается?

– Вероятно, он будет зимовать в Констанцской епархии. Перед отъездом он сказал мне, что у него там много дел. А я тебе говорил, что вообще-то должен был ехать с ним? Как секретарь?

Я остановилась.

– На судебный процесс над ведьмами?

– Да. Но я рад, что настоятель передумал.

Я покосилась на худощавое тело моего брата, на его добродушное лицо и с ужасом представила себе его в пыточной, как он записывает показания ведьм, слово за словом, пока несчастных истязают, и невольно покачала головой.

– Нет, тебе это не по силам. Для таких задач ты слишком мягкосердечный.

– Я не об этом. Я хотел сказать… – Мартин перешел на шепот и потащил меня дальше по улице. – Я думаю, что все эти события – то, что ведьмы летают или возлежат с дьяволом – происходят только в воображении этих несчастных женщин. То есть не на самом деле. И среди духовенства и ученых я не единственный, кто так полагает.

– Так ты не веришь в то, что можно навести на кого-то порчу?

– Не знаю… Мне кажется, что колдовство возможно, что есть черная и белая магия. Но магия эта – результат того, что люди научились подчинять себе природу, как пытаются год от года и день ото дня сделать алхимики. Есть многое в мире, что нам, людям, неведомо и чему мы не найдем объяснения еще лет сто, а то и триста. Но инквизицию во всем этом должно интересовать только одно – случаи, когда кто-то из колдунов отрекается от истинной веры и начинает поклоняться демонам.

Мы дошли до ворот бочарни Рупрехта, где работник и подмастерье как раз убирали двор, и Мартин умолк.

– Ваш мастер тут? – спросил мой брат у подмастерья.

– Нет, он уже в трактире напротив.

– Ну и ладно, – пробормотал Мартин и повернулся ко мне. – Я подожду тебя здесь и проведу домой.

– Хорошо. Я ненадолго.

Я поспешила в кухню. Барбара как раз готовила молочную кашу, а моя подруга сидела на лавке, прижимая к груди малышку Дору. Вид у нее был очень огорченный.

– Что случилось? – испугалась я. – Рупрехт снова…

– Нет-нет. – Эльзбет помотала головой. – Дело в том, что… с тех пор как я заболела, у меня почти нет молока. Скоро повитуха придет.

– Не нужна вам никакая повитуха, – проворчала служанка, помешивая кашу у плиты. – Вам просто нужно потерпеть, пока ваше молоко перегорит, а малышку выкармливать козьим. У меня у самой пятеро детей, и двоих я вырастила на козьем молоке.

Дора, изогнувшись, расплакалась.

– Она есть хочет? – обеспокоенно спросила я.

Эльзбет кивнула.

– И вот так целый день.

Барбара поставила горшок с молочной кашей на стол.

– Давайте поедим, и я сразу отправлюсь в путь. Мой двоюродный брат живет за городом со стороны Иля, у него стадо коз. Я с ним договорюсь, и у вас каждый день будет свежее молоко.

И вдруг малышка начала кашлять. Все мы вздрогнули. Кашель у нее был сухой, похожий на карканье вороны, но, правда, он быстро прекратился.

– О Господи, неужели она заразилась… – пролепетала я.

Эльзбет побледнела.

– Наверное, она просто поперхнулась.

Вскоре явилась повитуха, и я, попрощавшись, ушла. За время моего пребывания у Эльзбет малышка Дора еще дважды заходилась кашлем, и в последний раз он перешел в жалобный плач. Терзаясь от тревоги, я вышла из кухни и только потом поняла, что забыла обсудить с Эльзбет этот глупый слух о Конраде.

Глава 20

Равенсбург, середина октября 1484 года


– У меня в пиве очесок! – возмутился Генрих, отодвигая от себя почти полную кружку.

На бумажных мельницах перерабатывали хлопковые очески и древесные опилки, и тамошние работники, счистив с жерновов грязь, сбрасывали ее в ручьи, а потом на этой воде кто-то варил пиво, уму непостижимо! Уж лучше бы он заказал себе привычный кубок вина, пусть после града в прошлом году вино в городе и очень подскочило в цене. Но сегодня днем Крамеру просто почему-то захотелось прохладного пива.

Этого и следовало ожидать. Пиво в Равенсбурге показалось ему дрянным еще во время прошлого его визита в этот город, когда девять лет назад он расследовал ритуальное убийство, совершенное иудеями в Тренто. Тогда он вынужден был остановиться у кармелитов[86], поселивших его у себя бесплатно, потому что у Генриха не было денег на ночлег, но на этот раз он мог позволить себе кое-какие удобства, да и не хотел чувствовать себя обязанным присутствовать на каждой литургии часов. Поэтому теперь он жил на самом дорогом постоялом дворе, в Марктгассе, неподалеку от здания знаменитой купеческой гильдии Равенсбурга и роскошного дома бургомистра Гельдриха. Правда, к сожалению, ему досталась последняя свободная комната, окна которой выходили во двор. Там, конечно, была огромная кровать с балдахином, но сама комната оказалась такой узкой, что в ней едва поместился принесенный по просьбе Генриха пюпитр. Да и еда на постоялом дворе невкусная, еще и заветрившаяся, подумал он, посмотрев на обглоданные куриные косточки у себя на тарелке. Так у него скоро опять изжога начнется.

Через зеленоватое оконное стекло зала харчевни он увидел, что после двух дней моросящего дождя из-за туч наконец-то выглянуло солнце. Прогулка на свежем воздухе пойдет ему на пользу и укрепит дух. Крамер встал.

– Вам не понравилось пиво, господин инквизитор? – спросил хозяин заведения, убирая тарелку Генриха.

Как и всегда, находясь в поездке, Генрих требовал называть его «господин инквизитор» или «доктор Генрикус Инститор» – звание или его ученое имя на латыни сразу внушали людям уважение.

– Честно говоря, я бы в таком даже руки мыть не стал, – вздернув брови, ответил Крамер. Надеясь, что городские власти оплатят его счет на постоялом дворе без лишних вопросов, он добавил: – Впредь подавай мне ваше лучшее бургундское красное вместо этого кислого боденского. И поставь мне на ночь кувшин бургундского в комнате.

– Как прикажете, господин инквизитор.

Больше не обращая внимания на хозяина, Генрих молча вышел из харчевни в переулок Марктгассе. Здесь, среди помпезных домов городской элиты его взору открывалась вся роскошь Равенсбурга с витавшими в воздухе ароматами пряностей и изысканной пищи. Благодаря торговле с дальними странами особенно обогатились семейства Гумпис, Мунтпрат и Меттелин, продававшие ткани, бумагу и специи на Средиземноморском побережье, в Голландии, Венгрии и Польше.

Чем больше времени Крамер проводил в этом городе, тем сильнее его это раздражало. Эти надутые купцы считали, что могут весь мир подчинить своим правилам, а слово матери- Церкви для них уже ничего не весило. Генрих чувствовал, что большинство этих торговцев, теперь еще и получивших места в городском совете, смотрят на него свысока – хотя его помощь срочно требовалась в городе, учитывая охватившее здешний народ беспокойство. Но нужен он был, как нужна старая метла – выметешь ею сор из дома и вздохнешь с облегчением, спрятав в угол. Вот так и от него хотели поскорее отделаться.

Во время допросов свидетелей городские советники недоверчиво следили за его работой, каждый день требовали письменных отчетов и даже пытались втянуть его в свои интриги: так, один раз они попытались заставить его включить в список подозреваемых двух ни в чем не повинных горожанок, жен представителей богатой гильдии портных, а в другой раз запретили допрашивать некую Эльзу Фрауэндинст – мол, это женщина благопристойная, давно уже состоящая в счастливом браке с замочником по имени Ганс и вырастившая шесть богобоязненных детей.

А ведь все начиналось так многообещающе, когда на шестой день своего путешествия Крамер прибыл в этот город. Первым его официальным действием в Равенсбурге стало размещение копий документа, удостоверяющего его полномочия папского инквизитора, на двери ратуши и на воротах городских церквей. После этого Генрих несколько дней читал проповеди во всех церквях, взывая к горожанам: если кому-то известно о колдунах или ворожеях, либо же о порче, наложенной на человека или животное, а может быть, просто о людях с плохой репутацией, тому надлежит прийти в ратушу и заявить об этом. Тому же, кто утаит такое знание, грозит анафема[87] от самого папы. Стоя перед своими слушателями, Крамер громогласно и в мрачнейших красках описывал зло, на которое способно мерзкое ведовское отродье с демоническими пособниками своими. Говорил он также о бедах, насланных ворожеями на Равенсбург: затяжные ливни и паводки два года назад; чума следующей зимой, забравшая жизни множества людей; ужасный град в прошлом году, побивший весь урожай фруктов, посевы и виноградники на милю вокруг города. Упомянул он и о том, что зависть, коварство, даже кровожадность воцарились с тех пор в городе – только в этом году за воровство и убийства были казнены семь человек. Последнее ему поведал императорский нотариус сразу после прибытия Крамера в город, причем Гремпер принял инквизитора с распростертыми объятиями.

Во время его второй или третьей проповеди – если Генрих верно помнил, это случилось в церкви Святого Йодока в нижней части города – какая-то женщина разрыдалась, осела на пол, всхлипывая, и пролепетала, что ее единственного сына забрала чума, ее маленького, ни в чем не повинного мальчика. И в толпе послышались исполненные отчаяния крики – почему от проклятья ведьм страдают невиновные?

– «Кто из вас без греха, первый брось камень!» – воодушевленно вещал Крамер. – Проклятье никогда не разит нас беспричинно, ибо сказано в книге Исход: «Я Господь, Бог твой, Бог ревнитель, наказывающий детей за вину отцов до третьего и четвертого рода». Неужели забыли вы, что исток любого зла – первородный грех Адама и Евы и падение ангелов? Но вы можете противостоять этой демонопоклоннической ереси, можете вступить с ней в борьбу, как вступил я, можете высказать любое свое подозрение, назвать имя каждого подозреваемого. Ибо грех ведьмы – больше греха падших ангелов, больше греха Адама и Евы. Ведьмы насылают градобитие, гром и молнии. Ведьмы убивают людей и скот. Ведьмы способны летать. Ведьмы могут насылать любовь или ненависть. Они делают женщин бесплодными, а мужчин лишают мужской силы. Они пожирают младенцев, а тех, что не пожрали, приносят в жертву демонам. Общее же для всех ведьм то, что они предаются с демонами плотским утехам.

После этих его слов какой-то горожанин испуганно спросил, как добрый Бог может допускать столько зла. И Генрих Крамер достиг вершин ораторского мастерства:

– Чего ждете вы, малодушные, от Господа Всемогущего? По Божьему провидению каждому созданию дарована суть его и свобода воли, потому и человеку Господь дарует выбор согрешить и впасть во искушение. Господь создал человека, наделив его правом выбирать, и, следуя своей свободе воли, человек может отвернуться от Всевышнего и творить зло. Помните, сам Господь не совершает зла и к злу не толкает. Он может отвратить нас от пути зла и ниспослать нам добро, но не мешает злу происходить день ото дня. В утешение же вам скажу: любое зло Господь может обернуть добром.

Генрих счел, что проповедь вышла очень удачной, и по возвращению на постоялый двор даже записал ее.

Жители города и так тревожились из-за всех ужасов, происходивших здесь, и, чтобы не запугивать их еще сильнее и вселить в их души мужество и надежду, во время проповедей Крамер сразу же упоминал возможности защититься от зла. Каждому он советовал окропить самого себя, как и свое жилище, святой водой, провозглашая: «Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа». Не следовало забывать и о столь действенных средствах борьбы со злом, как освященные соль и воск, травы и лавр. Больше же всего помогает противиться злу таинство покаяния.

И его проповеди произвели должное впечатление, что не могло не радовать. Немало мужчин и женщин приходили в отведенный ему небольшой кабинет в ратуше и изливали душу. Они говорили о коровах, больше не дававших молока; о людях, вдруг сраженных хворями, неспособных двигаться, ослепших или онемевших; о молнии, ударившей с безоблачного неба в сарай и разжегшей пожар; даже о юноше, которого ведьма чарами своими лишила мужского естества; о караванщике, потерявшем двадцать три лошади одну за другой. Называли ему и возможных виновников этих горестей, в основном женщин, причем, как подсказывал ему здравый смысл, некоторые свидетели просто возводили злую напраслину на ненавистных им соседок.

Всех пришедших к нему в ратушу Крамер заставлял присягать, что они говорят правду, затем нотариус тщательно записывал каждое слово их показаний. В обеденном перерыве и перед сном Генрих за кувшином вина тщательно изучал эти записи и сам делал кое-какие выписки того, что привлекло его внимание. Недавно, читая длинные списки показаний, он выделил два обстоятельства. Во-первых, многие свидетели утверждали, что незадолго до побившего посевы града видели в долине Куппель какую-то женщину, сидевшую под раскидистым старым буком, причем на земле перед ней стоял какой-то большой горшок. Один свидетель даже заявил, что видел там двух женщин. Во-вторых, чаще всего свидетели называли трех женщин – то были незамужние девицы Агнеса Бадер и Анна Миндельгейм, а также жена замочника Эльза Фрауэндинст.

Со вчерашнего дня новые свидетели не появлялись, и Генрих с согласия городских властей этим утром объявил о начале судебного процесса. Этих трех обвиняемых в ведовстве женщин, как и еще троих подозреваемых, по его приказу задержали судебные приставы и поместили под арест в Зеленую башню. С завтрашнего дня их начнут допрашивать. Сам Генрих не отказался бы арестовать и дюжину горожанок, ведь от этого процесса не должна была укрыться ни одна ведьма, пусть даже она совсем недавно примкнула к ковену. Нужно на корню извести эту дьявольскую скверну, истребить ее во всех землях христианских! Уже не первый день Крамера преследовала мысль о том, что речь идет о мировом заговоре ведьм и у инквизиции осталось не так много времени, чтобы одолеть это зло.

Именно поэтому внушало такую досаду нежелание городских властей предоставить полную свободу действий и ему, и нотариусу Гремперу, этому выдающемуся человеку церкви и борцу с ересями. Когда Генрих потребовал бдительности ради арестовать и других подозрительных личностей, несколько высокопоставленных горожан из семейств Нейдегг и Сунтхайм, в том числе и городской судья, воспротивились этому. Вначале сами меня позвали, мрачно подумал Крамер, а теперь вдруг хотят защитить своих горожан. А ведь именно он, Генрих, и должен был послужить этим горожанам защитой, причем от величайшего из всех мыслимых зол.

Он настолько погрузился в свои мысли, что даже не заметил, как дошел до ворот Фрауэнтор. Из нижней части города доносилась мерзопакостная вонь – кож на дубильнях, козьего и свиного навоза, нечищеных отхожих мест и солдатских казарм.

Взгляд Крамера упал на башню тюрьмы, черепичная крыша которой отливала на солнце изумрудно-зеленым. В этой башне они сидели в цепях на подстилках из соломы, эти мерзкие бабы, и тряслись за свою жизнь. И неспроста. Если вначале Генрих просто собирался подышать свежим воздухом, то теперь понял, куда ему надлежит направиться – на место преступления, где были наведены эти зловреднейшие из ведовских чар, чары непогоды.

Он поспешно миновал ворота Фрауэнтор и вышел из города. Впереди раскинулась широкая долина под названием Куппель, которой горожане пользовались как альмендой[88]. Сверкали на траве лучи полуденного солнца, удивительно жаркого для начала октября, но листва деревьев уже по-осеннему пожелтела. Огромный бук, который жители Равенсбурга давно уже прозвали Ведьминым, возвышался неподалеку от городских укреплений на лугу.

Генрих долго взирал на это дерево. Так значит, здесь началась непогода. Древний бук казался таким невинным, в красновато-желтой кроне шелестел ветер.

Крамер знал, как ведьмы насылают чары градобития и грозы. Ведьме нужно выйти с полным горшком воды на поле, призвать туда демона, которому она жертвует черного петуха, вырыть ямку в земле и вылить туда воду. Или же сразу помешать воду в горшке голым пальцем справа налево, повторяя имя своего демона и иных бесовских отродий – и тогда демон поднимет воду из горшка в воздух и обратит в град, обрушивая на город грозу. Процесс обращения воды в град длился обычно так долго, что ведьма успевала укрыться у себя дома.

В Равенсбурге пятеро свидетелей узнали в наславшей градобитие ведьме Агнесу Бадер, еще трое – Анну Миндельгейм, а одна старуха, показавшаяся Генриху мерзкой и гнусной, назвала имя Эльзы Фрауэндинст – по ее словам, Эльза также была повинна в порче, насланной на лошадей караванщика. Несколько подмастерьев утверждали, что Агнесу не раз видели в обществе таинственного, облаченного в одно только черное незнакомца в шляпе с длинным пером.

Ну ничего, он вытянет из них всю правду, более того, они выдадут ему имена всех своих подельниц. И если кто-то из ведьм полагает, что ей ничего не угрожает, она рано радуется.

По крайней мере, на бургомистра Конрада Гельдриха можно было положиться. Крамер был знаком с этим богатым купцом и ревностным христианином еще со времен своего предыдущего приезда в Равенсбург, когда Гельдрих занимал пост городского судьи и не мешал инквизитору в поисках последних иудеев, повинных в ритуальном убийстве. Правда, Генриху не нравились ужимки этого купца, но во время текущего визита в Равенсбург именно благодаря Гельдриху он сможет уже завтра начать допрос – с применением пыток и без оных. Единственное, что Крамера смущало, – это требование бургомистра как можно скорее передать обвинения в городской суд. Расследование инквизитора требовало тщательности и времени, а Гельдрих хотел скорейшего вынесения приговора, чтобы в город вернулись мир и покой. И, к сожалению, главой городского суда на данный момент был именно Клаус Сунтхайм, человек добросердечный, снисходительный, изнеженный, а главное, благодаря своим торговым делам так или иначе связанный со всеми горожанами. Как бы то ни было, Генриху хотя бы удалось добиться того, что на предстоящих допросах с применением пыток, для которых в Равенсбурге использовалась дыба[89], задавать вопросы подозреваемым позволялось только ему самому и нотариусу. Городских советников же туда допустят только для наблюдения за процессом – в конце концов, цель Крамера и состояла в том, чтобы обучить представителей городских властей действенным методам допроса, чтобы в дальнейшем такие процессы могли проводить и светские судьи без вмешательства церкви.

Тем временем Генрих зашел в тень ветвей бука и, опустившись на траву перед узловатым стволом, вытянул ноги, не думая о том, что подобное поведение не пристало приору монастыря и папскому инквизитору. Но, во-первых, поблизости никого не было, во-вторых, Крамеру было все равно. Он никогда не беспокоился о том, что подумают о нем люди. Закрыв глаза, монах погрузился в дремоту. Последние несколько дней лишили его сил.

– Вот вы где, доктор Инститор!

Генрих испуганно вскинулся ото сна. Его нотариус поспешно направлялся к буку – Гремпер был куда моложе Крамера, и походка его была легка.

– Вы ведь помните, что сегодня вечером нас пригласили в «Осла» на праздничный ужин? – Нотариус остановился перед буком и с некоторым недоумением уставился на восседавшего на траве настоятеля.

– Как я мог забыть? – проворчал Генрих.

Чтобы обсудить дальнейший ход судебного процесса, их с Гремпером пригласили на большой банкет в лучшее заведение города, где любили отдыхать представители богатых родов. Ему уже было не по себе от предстоящей встречи с этими самодовольными богачами. Ну что ж, в любом случае, кроме Гельдриха на банкете будет еще несколько его добрых знакомых по прежним временам, например, настоятели монастырей в Вайсенау и Вайнгартене. Вайнгартенский приор был пламенным сторонником охоты на ведьм.

Гремпер помог ему подняться на ноги, и Крамер потянулся.

– Но едва ли вы стали бы прерывать мой полуденный покой, которым я надеялся насладиться на свежем воздухе, только чтобы напомнить мне о банкете?

– Нет-нет. Я лишь подумал, вам следует знать то, что мне только что сообщил бургомистр Гельдрих. Господа из магистрата тоже хотят участвовать в допросе подозреваемых, в том числе и во время пыток.

– Ни в коем случае! – не сдержался Генрих.

Он мог себе представить, что из этого выйдет. Эти тщеславцы, не желавшие слушать его советов, позволят подозреваемым болтать без умолку, а потом еще и согласятся отпустить их на поруки. Крамер и оглянуться не успеет, как их выпустят из-под ареста, даже прежде, чем он просто пригрозит им пытками. В первую очередь, конечно, Эльзу Фрауэндинст, чей зять принадлежал к роду Сунтхаймов, а дядя был священником в церкви Богоматери.

– Вам стоит согласиться, Инститор, – попытался урезонить его Гремпер. – Бургомистр Гельдрих на нашей стороне. Без его поддержки ваших начинаний эта весьма сомнительная особа, Эльза Фрауэндинст, до сих пор оставалась бы на свободе. И мы никогда бы не сумели добиться того, чтобы Бадер и Миндельгейм поместили в отдельные камеры, теперь же это поможет нам разговорить их.

– Что ж, посмотрим, – проворчал Генрих. – Как бы то ни было, мой полуденный отдых испорчен. Давайте вернемся в город.

Полчаса спустя, наливая принесенное ему в комнату бургундское, Крамер все еще досадовал на то, насколько несерьезно в этом городе – впрочем, как и в других городах, – относятся к папской инквизиции. Нужно получить больше полномочий в борьбе с этой худшей из ересей. К его негодованию, даже некоторые клирики[90], причем из высших кругов, не проявляли особого рвения в этом вопросе, а официальный документ, подтверждавший его полномочия инквизитора, увы, производил на них слабое впечатление. Да, нужно что-то менять.

И после второго кубка вина Генрих понял, что ему делать. Новый папа, Иннокентий VIII, должен издать указ, который подчеркивал бы опасность ереси ведьм и наделял бы инквизицию широкими полномочиями, более того, ему самому, доктору Генрикусу Инститору, необходимо занять должность папского верховного инквизитора и проводить судебные процессы во всех важнейших немецких церковных провинциях.

Иннокентий VIII хоть и славился своим стремлением побороть ереси, но, по слухам, был человеком слабым, вялым и нерешительным. Нужно отправить ему уже готовый документ с отточенными блестящими формулировками, чтобы папе оставалось только поставить свою подпись и печать. Крамер знал, что подобное очень часто происходит в папской канцелярии – чем меньше работы с указами, тем лучше. Как только появится такая папская булла[91], направленная на борьбу с ведьмами, ни один епископ, ни один клирик не сможет бездействовать.


Он сразу же взялся за дело и от имени понтифика начал писать:


«Всеми силами души, как того требует пастырское попечение, стремимся мы, чтобы католическая вера в наше время всюду возрастала и процветала, а всякое еретическое нечестие искоренялось из среды верных…»[92]

Глава 21

Селеста, конец октября 1484 года


На рыбном рынке неподалеку от церкви Санкт-Фидес этим прохладным, но солнечным пятничным утром собралось много людей. В отличие от летних месяцев осенью вонь рыбы уже не казалась невыносимой, и многие не торопились, приходя сюда за покупками. Торговля кипела, кто-то сбивал цену, раздавались смех и болтовня. Корзины вокруг колодца и лотков еще были полны, в них виднелись серебристые воблы, зеленоватые лини, остроголовые лососи и огромные карпы.

– Речные раки! – завопил торговец мне прямо в ухо, и я вздрогнула от неожиданности. – Свежие речные раки! Всего три пфеннига за мешок!

И вдруг кто-то толкнул меня в спину, да так сильно, что я едва не упала.

– Вы что, ослепли?! – Я возмущенно повернулась.

Молодую женщину в темной бархатной накидке с меховой оторочкой и в белоснежном чепце я узнала не сразу – Хельвиг, жену Конрада, я не видела уже давно. Она надолго уезжала на лечение на воды где-то в Вогезах, надеясь одолеть постоянное недомогание. Впрочем, не могу сказать, что теперь она выглядела более здоровой.

Хельвиг мрачно смотрела на меня:

– Пойдем. Мне нужно с тобой поговорить.

– Чего это вдруг?

– Сейчас узнаешь. – Она повернулась к служанке, тащившей огромную корзину. – Подожди меня у колодца. Я ненадолго.

Мне не очень нравилась Хельвиг, хотя она и отличалась необыкновенной красотой. Эта женщина была из простой семьи вертоградаря[93], жившего под городом, но, выйдя замуж за Конрада, она начала вести себя точно дворянка – сорила деньгами, задирала нос и с презрением относилась к бедным людям.

Я подозревала, о чем пойдет речь, потому не могла просто отмахнуться от нее, пусть мне и не в чем было себя упрекнуть.

Хельвиг потащила меня подальше от толпы, к воротам церкви Санкт-Фидес.

– Ах ты подлая гадюка! – прошипела она. – Бесстыдно воспользовалась моим отъездом и затащила моего Конрада в постель. Это тебе так просто с рук не сойдет! – без обиняков заявила женщина.

– Ты в своем уме?! – Я едва сдерживалась, но пока что не вышла из себя. Если ты кричишь, ты точно неправ, как любит говорить мой папа. – Как тебе в голову пришла такая чушь?

Красивое лицо Хельвиг побагровело:

– Одна птичка на хвосте принесла!

– Все равно это просто глупая болтовня. Я Конрада с детства знаю, я выросла с ним и Эльзбет. Если бы мне нравился твой Конрад, я бы с ним еще много лет назад счастья попытала. Но это не так.

– Ха! И я должна в это поверить? Почему же ты постоянно бегала к нам в пекарню, пока меня не было?!

– Да потому, что Конрад – старший брат Эльзбет и мне нужна была его помощь. Наверное, тебе птичка на хвосте и то принесла, что Рупрехт начал избивать Эльзбет – нужно было с этим что-то делать.

На лице Хельвиг проступило удивление.

– Ты лжешь! – наконец выдавила она. – Я уже давно думаю: почему это ты до сих пор замуж не вышла? Потому что ты боишься замужества, вот почему! Тебе лучше с женатыми мужиками тайком миловаться.

Такой чепухи я еще в жизни не слыхала. В этот момент из-за угла вышла жена мастера-врачевателя Оберрайнера, остановилась рядом с нами, внимательно посмотрела на Хельвиг, затем на меня, кивнула и пошла дальше. Мне стало не по себе – кто знает, как долго она там подслушивала?

– Все, хватит, Хельвиг. Мы сейчас же пойдем в пекарню к твоему Конраду, и ты повторишь свои нелепые обвинения в его присутствии.

– Да он солжет, точно как ты!

– Вот значит как, ты мужу не доверяешь? Хороший брак, ничего не скажешь. Ну, пойдем, если не трусишь.

Она нехотя пошла со мной по улице, но уже вскоре стряхнула мою руку.

– А ну-ка, отпусти. Не хочу, чтобы меня видели рядом с тобой. – Женщина поспешно пошла передо мной по переулку, и я едва за ней поспевала.

Только в Гензегэсхене ее шаги явно замедлились, и перед своим домом она остановилась. Стояло раннее утро, и ставни в лавке пекарни были еще закрыты – продавать булки через окно Конраду разрешалось только с десяти часов утра до полудня.

– Что такое? – Я распахнула дверь. – Пойдем уже.

В доме витал аромат свежеиспеченного хлеба. В лавке, где в это время старый мастер-пекарь обычно раскладывал по полкам хлеб, никого не оказалось.

– Конрад? Ты тут? – крикнула я в сторону кухни.

Хельвиг презрительно поморщилась.

– Ну, и чего ты тут разоралась? Раньше так всегда прямо в кухню бежала, как к себе домой.

– Я тут по кухне бегала, когда ты еще за городом гусей пасла, – не сдержалась я.

Но нашу перепалку прервал подмастерье, выглянувший из кухни. Его темные брови и шапочка были в муке.

– Доброе утро, госпожа. Доброе утро, девица Сюзанна.

– Где мой муж? – рявкнула Хельвиг.

– Полчаса назад уж ушел. Вместе со старым мастером.

– И куда, скажи на милость? Или из тебя все клещами тянуть нужно?

– К своей сестре, Эльзбет.

– Не знаешь почему? – вмешалась я.

– Нет.

Он уже собрался вернуться в кухню, когда я перехватила его за руку.

– Погоди. Раз уж ты к нам вышел, скажи-ка, видел ли ты когда-нибудь, чтобы мы с Конрадом делали что-то… непристойное?

– Это вы о чем? – Бедняга вообще не понял, к чему я веду.

– Ну… Как ты считаешь, я тайно миловалась с твоим мастером?

– Что? Да ни в коем случае! Уж я бы такое заметил, поверьте.

Я в этом не сомневалась. Хоть иногда и казалось, что этот подмастерье особым умом не блещет, но во внимательности ему не откажешь.

– Вот видишь! – с триумфом повернулась я к Хельвиг.

– Это еще ничего не значит, – возразила она, и глаза ее злобно блеснули. – Этот парень ни за что своего мастера не выдаст.

– Ну тогда пойдем к Эльзбет. Там и она, и Конрад смогут подтвердить, что я говорю правду.


Когда мы вошли во двор бочарни, там царила какая-то странная тишина. Никого не было видно, не слышался грохот молотков и простукивание бочек. Еще по пути сюда я встревоженно раздумывала, почему же Конрад и его отец средь бела дня бросили работу и пошли сюда.

Я обеспокоенно прошла вперед и понялась по лестнице. Дверь комнаты была лишь полуприкрыта, изнутри доносилось тихое бормотание.

Я осторожно заглянула внутрь. Перед нами с Хельвиг стояли Конрад и старый мастер-пекарь, напротив них – Рупрехт, его подмастерье и служанка Барбара. Все они сложили ладони вместе и бормотали «Отче наш». Только затем я увидела посреди комнаты колыбельку Доры. Эльзбет обхватила колыбельку обеими руками. Моя подруга молчала. От страха у меня болезненно сжалось сердце – что случилось с ребенком?

По комнате разнеслось многоголосое «Аминь!», и Эльзбет вдруг оглушительно завопила:

– Нет!!!

Она изогнулась, и Барбара бросилась к ней. Только тогда я поняла – Дора умерла!

Я кинулась к колыбели, опустилась на колени рядом с подругой, обняла ее и почувствовала, как ее тело сотрясают беззвучные рыдания. Я пыталась подобрать слова, чтобы утешить ее, но мне в голову не приходило ничего, что могло бы облегчить немыслимую муку Эльзбет. Тельце Доры лежало в колыбели – восковая кожа, впалые щеки, ручки на льняном покрывале, тонкие, как у стариков.

– Священник уже приходил? – осведомилась Хельвиг, будто спрашивала у мясника, сколько стоит фунт говяжьих костей.

Барбара кивнула.

– Завтра похороны.

– Но ведь ей стало легче… – сквозь слезы пролепетала я. – Кашель почти прошел…

– Дитя ослабело, оно недоедало, – тихо ответила мне Барбара. – Вчера ночью у девочки началась лихорадка, и хворь одержала победу. Господь смилостивился над ее душой и подарил ей вечный покой.

Тяжело ступая, Рупрехт подошел к жене и осторожно опустил ладонь ей на плечо.

– Мы переживем это горе, супруга моя. – Затем он повернулся ко всем нам: – Так угодно было Господу, ведь Эльзбет вновь носит дитя под сердцем.

Глава 22

Где-то в Верхней Швабии, между Маркдорфом и Вальдбургом, середина ноября 1484


Генрих ехал на телеге среди винных бочек. Трясло его немилосердно, да и сидеть было неудобно, к тому же, стоило ему покинуть Маркдорф после ночи в продуваемой всеми ветрами комнате епископского замка, как заморосил дождь. Возчик, правда, предложил монаху устроиться рядом с ним, но Крамер, поблагодарив его, отказался. Все возчики отличались чудовищной болтливостью, и пусть любому инквизитору общение с болтуном идет только на пользу, Генрих хотел спокойно поразмыслить, прежде чем доберется до замка графа Иоганна фон Зонненберга, сенешаля[94] Священной Римской империи из рода Вальдбургов. Юный граф проживал то в Вальдбурге, то в соседнем Вольфегге, приходился братом епископу Констанца и пригласил к себе Крамера в делах инквизиции, что немало обрадовало монаха.

Собственно, Генрих собирался без промедления вернуться из Констанца в Селесту до наступления зимы. После напряженных и не особо успешных недель в Равенсбурге приор чувствовал в себе достаточно сил, чтобы отправиться в обратный путь. В епископском замке в Констанце ему выделили пусть и продуваемую сквозняками, зато поистине роскошную спальню, да и в целом сам епископ, Отто фон Зонненберг-Вальдбург, встретил его с большим гостеприимством и принимал у себя несколько дней. Крамер поехал к нему сразу же после завершения процесса, намереваясь отчитаться о проделанной работе, нотариуса же Гремпера он отправил в Рим, надеясь, что Святой Престол не поскупится на награду за этот процесс и к тому же вернет его монастырю привилегию выдавать индульгенции. Взял с собой Гремпер и черновой текст папской буллы о ведовстве, которая наконец-то наделила бы Инститора особыми полномочиями при охоте на ведьм.

Как оказалось, пребывание в Констанце сыграло Крамеру на руку. Мало того, что епископ похвалил его за нанесенный равенсбургским ведьмам удар, – слухи о прибытии Генриха быстро распространились по округе, и в последние дни многие влиятельные люди нанесли ему визит в епископской резиденции. На одном из ужинов приор даже повстречал Рудольфа фон Бадена, на тот момент занявшего пост комтура[95] иоаннитов в Иберлингене. В свое время этот человек сжег много ведьм в Брайсгау[96] и сразу же при встрече предложил Генриху помощь в будущих судебных процессах инквизиции.

И милостью Божьей тем же вечером в епископский замок прибыл гонец с посланием от графа Иоганна фон Зонненберга, в котором его светлость просил Генриха Крамера как можно скорее приехать в Вальдбург, ибо граф намеревался очистить свои земли от колдунов и ведьм и нуждался для этого в поддержке инквизитора.

– Вот видите, Инститор, – епископ добродушно похлопал Крамера по плечу, – и в моем диоцезе уже разошлась весть о ваших выдающихся способностях. Это замечательно! Так значит, вы намерены нанести визит моему брату?

– Безусловно. Я отправлюсь в путь завтра же утром. Полагаю, мне нетрудно будет добраться туда за два дня, пусть уже и наступила осень. – Генрих повернулся к Рудольфу фон Бадену. – Как видите, возможность провести новый судебный процесс над ведьмами представилась нам незамедлительно. Вы хотели бы принять в этом участие?

– Несомненно, я даже готов сам оплатить все расходы. Но перед этим мне необходимо получить официальное письменное приглашение от графа. Вы не могли бы позаботиться о том, чтобы мне отправили таковой документ?

– Само собой разумеется. Сразу же после прибытия я попрошу об этом графа, чтобы вы как можно скорее присоединились ко мне в расследовании. А до вашего прибытия я сам вначале тщательно разберусь в ситуации в графстве.

Колесо телеги попало в выбоину на дороге, и Генрих, качнувшись, ударился головой о винную бочку.

– Эй, возчик! – крикнул он. – Вы не могли бы ехать осторожнее?

– Простите, господин инквизитор. Дорога просто ужасная.

– Ладно, ничего. – Крамер потер лоб. В конце концов, этот добрый человек не виноват в том, что дорога тряская, да и сам Генрих мог бы пройти этот путь пешком.

Как бы то ни было, хоть бы дождь уже прекратился, и вскоре он будет у графа в Вальдбурге. Вдалеке смутно виднелись башни Равенсбурга. Генрих надеялся, что ему нескоро придется возвращаться в этот город.

Целых пятнадцать дней они допрашивали шесть арестованных женщин, причем господа из магистрата скорее мешали установить истину, чем помогали, и вели себя неуместно, особенно во время допросов с применением легких пыток. Все случилось именно так, как Крамер и опасался: городской совет позволил влиятельным людям поручиться за четырех женщин, и тех выпустили, запретив подвергать их пыткам, в первую очередь Эльзу Фрауэндинст, которую Генрих до сих пор считал крайне подозрительной особой. А с какой дерзостью Эльза отвечала на его вопросы! Ее поведение можно было, пожалуй, даже назвать неуважительным. Инститор был уверен, что она одна из тех, кто повинен во всех невзгодах, которые ему пришлось пережить в последние дни своего пребывания в Равенсбурге. Эти ведьмы действительно призвали демонов, чтобы навредить ему! Три ночи подряд, когда он вставал к молитве, за окном слышались дикие крики, обезьяньи и козьи, звучал собачий лай, чьи-то невидимые кулаки обрушивали удары на оконное стекло, хотя Крамер и жил на верхнем этаже. А однажды он даже обнаружил, что покрывало на его постели утыкано иголками. Хвала Господу Всемогущему, сохранившему его в те тяжкие минуты.

После судебного процесса виновными в ведовстве были признаны только Агнеса Бадер и Анна Миндельгейм – отцы города сочли их приговор успешным завершением расследования, сам же Крамер полагал, что не довел дело до конца, добившись лишь промежуточных результатов.

Обе приговоренные были незамужними девицами, хоть и немолодыми, и никто за них так и не поручился. Во время обычного допроса Агнеса упорствовала, говоря, что невиновна, но после первого же применения дыбы в камере пыток она перестала отпираться и созналась во всем, как и Анна чуть позже: женщины заявили, что вот уже около двадцати лет поклоняются дьяволу, вместе призвали град в долине Куппель и долгое время наводили порчу на скот и людей.

Инквизитор счел их признание результатом своей отточенной техники ведения допроса – Бадер дала показания против Миндельгейм, и та призналась в тех же дьявольских злодеяниях, что и ее сообщница, причем без каких-либо расхождений в показаниях.

На третий день после их признания обе были преданы сожжению в поле за воротами Равенсбурга со стороны нижнего города. Палач прекрасно проделал свою работу: костер разгорелся мгновенно, языки пламени быстро взвились к небесам, и уже вскоре от тел ведьм остался только прах. Нужно будет взять на заметку этого мастера-палача и его подмастерье – их попросили приехать из Заульгау, поскольку они действительно обладали немалым опытом в обращении с ведьмами и колдунами. Впрочем, Миндельгейм до самой смерти так и не раскаялась и противилась светским властям и клиру. А вот Бадер встретила смерть смиренно и молилась до последнего вздоха, сжимая в ладони распятие. Крамер вынужден был признать, что это зрелище растрогало его и даже вызвало в нем сочувствие.

Телега резко остановилась.

– Приехали! – Голос возчика громко разнесся в тиши проселочной дороги. Мужчина указал на замок на вершине крутого холма, со всех сторон окруженного полями и лесами. – Мне придется высадить вас здесь, господин инквизитор. На тяжело груженной телеге по такому склону не подняться.

Генрих уже спрыгнул на дорогу.

– Спасибо тебе, возчик. Да хранит тебя Господь! – воскликнул он, отвязывая осла.

И монах начал свой подъем к замку Вальдбург, предвкушая поручение графа. Он вновь чувствовал себя полным сил. Пусть процесс над ведьмами в Равенсбурге прошел иначе, чем он надеялся, ему все равно было чем гордиться. Более того, Крамеру весьма льстило, что за столь короткое время его вот уже во второй раз просят разделаться с еретиками, этим бичом всего христианского мира.

Глава 23

Селеста, зима 1484–1485 годов


Эту зиму я не забуду никогда. После приятного теплого лета и мягкой осени в начале декабря после ночной бури землю вдруг сковала зима. Буйный ветер срывал дранку с крыш, опрокинул подъемник в порту и выкорчевал одну из наших яблонь в саду. У папы слезы наворачивались на глаза, когда они с Грегором распиливали старое узловатое дерево на дрова.

Буря принесла первый снег – да так много, что за ночь и день весь город замело. В переулках снега было по колено, ветер наметал его на ворота и двери. Я еще в жизни не видела такого снегопада. Даже пешком пробраться по улицам города было трудно, и без крайней необходимости никто не выходил. Город словно обезлюдел, и было в этом что-то жуткое. А потом все начало таять, и снег со льдом превратились в скользкую слякоть, отчего людям приходилось выкладывать перед дверьми доски и надевать на обувь котурны[97], чтобы хоть как-то пройти по городу.

И так продолжалось весь декабрь: метели сменялись оттепелями, сильные ветра приносили то снег, то дождь. Уже вскоре в распутицу телеги и повозки не могли проехать ни по улицам города, ни по проселочным дорогам. Торговля на рынке почти прекратилась, товаров было мало, ведь крестьяне из окрестностей могли доставлять продукты в город только пешком, таская мешки с овощами на заплечных крючьях. А цены очень выросли. Моему отцу вначале тоже удавалось получить хорошую прибыль – на вещевом рынке не появлялись торговцы из других городов, и все галантерейные товары покупали только у него. Но вскоре товары у него закончились, поскольку поставки из Кольмара и Страсбурга, как и с правого берега Рейна, прекратились.

Люди все больше уставали, стали медлительными и раздражительными, и не только из-за того, что темнело рано, да и днем погода не радовала. Жить стало куда дороже, а ведь нас еще ждали долгие зимние месяцы. Некоторых, кто жил беднее, чем наша семья, это пугало. Правда, я не понимала, почему в такое время столь многие пропивали свое и без того небольшое жалованье в трактирах.

Доминиканцы давно перестали раздавать индульгенции, видимо, по приказу епископа, а их приор до сих пор не вернулся. Мартин очень за него волновался, ведь в такую погоду путь не только труден, но и опасен, а в ноябре до монастыря дошли вести о том, что брат Генрих прибыл в епископский замок в Констанце, то есть остановился всего в восьми днях пути от Селесты. А значит, в середине декабря он давно уже должен был вернуться. Мне было все равно, я по нему не скучала.

Впоследствии я часто думала, что смерть малышки Доры, не прожившей и трех месяцев, стала началом всех невзгод. Моя подруга Эльзбет не могла смириться с потерей своего первого ребенка, хотя она и правда оказалась беременна.

– Но как такое возможно? – спросила ее я, когда Эльзбет накануне Рождества сказала мне, что Рупрехт был прав и она действительно носит дитя под сердцем.

Собственно, эта весть должна была принести Эльзбет радость, но по ее скупым словам и выражению лица мне становилось очевидно, что это не так.

– Повитуха говорит, все дело в том, что я так рано перестала кормить малышку грудью, – ответила она и тихо добавила: – Едва малышка Дора родилась, как Рупрехт начал залезать на меня каждую ночь, особенно когда был пьян. И сейчас не лучше. Хотя я каждый день подмешиваю ему в еду целомудренник[98].

– Разве ты не рада, что у тебя будет малыш?

– Мне все равно, рожу я еще детей или нет. Малышка Дора мертва.

Мне было невероятно жаль Эльзбет. Но как я могла ей помочь? Я надеялась только на приход весны, когда снова засияет солнце и станет тепло.

Невзирая на все гнетущие горожан тревоги, Рождество мы встретили чудесно. После праздничной службы в церкви Святого Георгия, на которой отец Оберлин в своей заключительной речи призвал нас мужаться и не отчаиваться, мы, как и всегда, отправились в здание гильдии торговцев на застолье с песнями и молитвами (впрочем, несмотря на название, в Селесте членами нашей гильдии являлись также врачеватель, аптекарь и кондитер). Отец всегда гордился тем, что мы принадлежим к столь уважаемой и важной гильдии.

Несмотря на вызванную непогодой нехватку продуктов, в этом году на празднестве красное вино и пиво лились рекой, а стол ломился от яств: мясные паштеты, дичь в перечном соусе, маринованный рубец[99], щука в масляной подливе и другие вкусности на семь перемен блюд. Зал гильдии украшали еловые ветви, от изразцовой печи веяло теплом. Чувствовалось, что многие из тех, кто старался тратить поменьше дров, не хотят возвращаться в холодные сырые дома, где гуляют сквозняки, и потому глава гильдии вновь и вновь откладывал завершение банкета, прислушиваясь к просьбам своих собратьев по цеху. Мне вдруг вспомнилась моя матушка – как она любила Рождество, с какой радостью пела псалмы. От воспоминаний стало так больно, что под конец этого прекрасного праздника слезы навернулись мне на глаза.

– Маме очень понравилось бы это Рождество, – шепнула я папе, когда мы возвращались домой.

На улице снова валил густой снег.

– Она была с нами, – ответил он. – Я в этом уверен.

И хоть в его словах прозвучало утешение, кое-что еще тревожило меня.

– Теперь, когда все так подорожало, нужно ли нам волноваться?

– Нет, что ты. Летом и осенью мы достаточно заработали, и потому денег нам хватит на всю зиму.

С Рождества и до Нового года я снова стала каждый день навещать мою подругу – в нашу галантерейную лавку мало кто заходил, потому работы по дому у меня почти не было, да и сад сейчас был заметен снегом. Как и перед рождением малышки Доры, Эльзбет изменилась – обессилела, все время молчала, ушла в себя. Даже когда она не отвечала односложно, а выдавливала из себя что-то большее, чем пару слов, моя подруга корила себя – мол, это она виновата в смерти Доры, нельзя ей было с таким кашлем кормить малышку грудью, ей следовало держаться от крохи подальше, и вообще, она была плохой матерью. Никакие мои уговоры не помогали, и через некоторое время я поняла: Эльзбет страдает от меланхолии, как и моя мать когда-то.


Зимой после Нового года мы питались предусмотрительно заготовленными припасами – квашеной капустой, вяленым мясом и солониной. Кроме рыбы из Иля, свежих продуктов было не достать, ведь все дороги вокруг Селесты замело. Невзирая ни на что, нашей семье всего хватало, потому мне в голову пришла мысль, что стоит раз в неделю приглашать Эльзбет к нам на обед. К тому же ее служанка Барбара взяла на себя приготовление еды для мужчин, да и в целом выполняла почти всю работу по дому, поэтому Эльзбет необязательно было сидеть в четырех стенах.

Часы, проведенные у нас, действительно иногда могли немного приободрить Эльзбет. К моему изумлению, больше всех старался вызвать на ее губах улыбку именно Грегор. Впрочем, в его отношении к Эльзбет не было ничего двусмысленного – просто недавно у него появилась невеста, Мария. Эта хрупкая, но очень бойкая девушка превратила моего вечно ворчащего братца в совершенно другого человека. Мне нравилась Мария, и я была очень рада за Грегора. Жаль только, что наша мама этого не застала. Она сразу полюбила бы Марию всем сердцем.

– Когда вы поженитесь, я смогу наконец-то уйти на покой, – сказал папа Грегору и Марии на одном из наших совместных ужинов. – Я с нетерпением жду, когда же смогу передать тебе управление лавкой.

– Мы не хотим медлить со свадьбой. – Просияв, Грегор нежно взял Марию за руку.

В такие моменты я понимала, что вскоре мне не будет места в отчем доме.

Но прежде, чем я успела всерьез задуматься об этом, по городу пожаром распространилась ужасная весть. В квартале склада, недалеко от старого речного порта, где жили в основном рыбаки и матросы, погибло три человека, причем при странных обстоятельствах – двух женщин и одного мужчину охватила лихорадка, на шеях и под мышками у них набухли узелки, и несчастных быстро забрала смерть.

– Великий мор пришел в наш город, – шептались повсюду на рынках и у колодцев.

Разумеется, городской лекарь осмотрел трупы, после чего на ступенях перед ратушей выступил городской судья, в парадном черном облачении с серебряными цепочками, и провозгласил: речь идет об обычной хвори с жаром, что неудивительно столь суровой зимой. Он попросил горожан не терять рассудок, при этом сообщил, что из соображений безопасности, для предотвращения распространения ядовитых миазмов[100] тела похоронят в гробах с известью. После него перед ратушей произнес речь городской лекарь, призвавший горожан соблюдать ряд предосторожностей, а именно: держать тело в чистоте; придерживаться умеренного питания для поддержания баланса телесных жидкостей[101]; оставлять двери и окна закрытыми, чтобы в дом не проникли миазмы; вести богобоязненную жизнь.

Как и большинство горожан, услышав барабанный бой глашатая, я пошла на Ваффлерхоф, где встретила Эльзбет и Барбару. Моя подруга невозмутимо выслушала заявление городских властей, меня же сковал страх.

– Что, если это все-таки мор? – прошептала я.

В толпе явно распространялось беспокойство.

– Я думаю, Господь покарал этих троих за их грехи. – Эльзбет пожала плечами.

Я испугалась этих жестоких слов, столь не вязавшихся с нравом моей подруги.

– Ты знала погибших? – предположила я.

– Нет. – Она повернулась к служанке. – Я хочу пойти домой, Барбара.

– Значит, мы увидимся послезавтра, у нас на обеде? – спросила я.

– Наверное. До свиданья, Сюзанна.

Не оглядываясь, она пошла в сторону францисканского монастыря.

Удрученная странным поведением Эльзбет и страхом мора, я тоже отправилась домой. На улицах опять царил гололед, и в котурнах мне приходилось ступать очень осторожно, чтобы не поскользнуться.

Дома папа и Грегор раскладывали новый товар по полкам. Жестокие морозы в последние дни способствовали тому, что в город наконец-то могли проехать телеги и повозки, и потому мои родные были в отличном настроении.

– Ну что, наш судья запугал честной народ? – усмехнулся Грегор.

– Не говори так! Ничего смешного в этом нет.

– Ох, дитя мое. – Папа опустил ладонь мне на плечо. – Мор не бушевал в городе, сколько ты живешь на свете. В последний раз в наши земли приходила чума, когда мы с твоей мамой только познакомились.

Я увидела, как его глаза наполнились слезами, и порывисто обняла его за шею. Мы оба тихо плакали, обнявшись, а Грегор испуганно смотрел на нас.

Глава 24

Селеста, начало февраля 1485 года


Два дня спустя Эльзбет не пришла к нам на обед, как мы договаривались. Ветер колотил в закрытые ставни, задувал в щели, и пламя коптилки подрагивало. Может, из-за непогоды она решила остаться дома? Но я не могла в это поверить.

Мы еще немного подождали Эльзбет, а потом в полумраке кухни приступили к еде. Я очень волновалась, потому что к этому времени в городе многие заболели, в том числе и в нашей округе. Конечно, в основном это была простуда, но ходили слухи, что под городом двое детей умерли с плотными черными узлами на горле и в паху.

– Я позже загляну к Эльзбет, – сказала я.

– В такое ненастье? – Папа покачал головой. – Сильный ливень, настоящая буря.

– Все равно. У меня плохое предчувствие.

– Нет, Сюзанна, я сам к ней схожу. Мне все равно нужно выйти к пекарю, занести ему новую фурнитуру для сундука в здании гильдии. От Зальцгассе до дома твоей подруги рукой подать.

Вымыв посуду, я спустилась помочь Грегору в лавке. Вскоре отец вернулся. Под ливнем он вымок до нитки.

– Очень странно, – сказал он, едва переступив порог. – Эльзбет лежит в постели, хотя сейчас еще день. Служанка не пустила меня к ней.

– Так значит, она заболела? – потрясенно спросила я.

– Не знаю… По словам Барбары, у нее нет ни жара, ни расстройства желудка, у нее вообще ничего не болит. Эльзбет просто не встала с кровати сегодня утром. Ничего не хочет есть, никого не хочет видеть.

– Я пойду к ней.

– Этим ты ничем не поможешь. Нужно подождать дня два, я уверен, она будет уже на ногах и… – Осекшись, папа оглушительно чихнул.

Я поспешно помогла ему снять мокрую накидку с капюшоном.

– Садись у очага, а то еще сам заболеешь, – поторопила его я.


После этой прогулки в дождь и непогоду у папы начался сильный насморк. На следующее утро он уныло сидел над тарелкой с овсяной кашей. Из носа текло, глаза покраснели.

– Отец, тебе сегодня нужно отлежаться, – предложил ему Грегор. – Сюзанна поможет мне с работой.

– Это мы еще посмотрим, – отмахнулся папа, пытаясь не чихать. – Кстати, я подумал, что кому-то из вас нужно непременно сходить к священнику, известить его. В смысле, рассказать об Эльзбет. Мама всегда отказывалась, настаивала на этой чепухе, которой ей морочила голову Тощая Агнес, и смотрите, что из этого вышло… – Замолчав, он потер глаза. – Как бы то ни было, я думаю, только священник может помочь справиться с таким унынием.

Грегор кивнул.

– Я сегодня же днем зайду к отцу Оберлину. И Конраду тоже скажу.

– Обязательно. А теперь – за работу. Шлихтовальщик Ганс сегодня принесет ящик пуговиц, для завтрашней торговли на рынке нам нужно рассортировать их по величине.

Не прошло и два часа, как мы отправили папу в кровать. Он непрерывно чихал, глаза слезились. Пока Грегор помогал ему раздеться, я заварила чай из шалфея и корня конского щавеля от усилившейся простуды.

Когда чай немного остыл, я отнесла его папе.

– Выпей маленькими глотками. Попозже еще кружку принесу.

С трудом, как мне показалось, отец приподнялся, и я подложила ему подушку под спину, подтянула одеяло и дала кружку.

– Ты хоть мед туда положила? – Папа поморщился. – У этой дряни вкус обычно отвратительный.

– Мед, к сожалению, закончился. Ох, что ты опять натворил? – Когда отец брал у меня кружку, я заметила на внутренней стороне правой руки две тонких подсохших царапины. – Нельзя расчесывать блошиные укусы!

В этот момент я сама себе напомнила маму, укоряющую ребенка.

– Но чешется же…

– Я сейчас из кухни уксус принесу, протру укусы. И больше не чеши их, слышишь?

Перед выходом я немного приоткрыла окно, и в лицо мне повеяло необычно теплым для этого времени года воздухом. В дверном проеме я обернулась.

– Может, позвать врачевателя?

– Да ну, брось. Лучшее лекарство – вера в Бога. Кроме того, под конец зимы у меня всегда насморк. Можно сказать, это хорошая примета – холода скоро закончатся.


На следующий день чихание и насморк действительно уменьшились, но папа все еще чувствовал слабость и жаловался на головную боль. Я вместо него отправилась с Грегором на рынок, а Мария вызвалась посидеть с будущим свекром. Я уже не знала, за кого больше волноваться – за мою подругу Эльзбет или за папу.

Стоило нам разложить товары на лотке, как до нас дошли новые тревожные вести – на берегу реки нашли сотни мертвых крыс, в садах птицы замертво падают с веток, а в квартале за дорогой к порту несколько человек при смерти. Может, все это были лишь раздутые слухи, но продавцы и покупатели на рынке только об этом и говорили. А вот Грегор и слышать такого не хотел.

– Пусть болтают, что хотят, а ты делом займись, – проворчал он, когда я испуганно спросила брата, верит ли он, что в нашем городе мор.

Прикусив губу, я стала выдавать покупателям товары, пока Грегор принимал у них деньги и подсчитывал сдачу.

Когда покупателей у нашего лотка осталось совсем мало, я отошла ненадолго к странствующему торговцу териаком[102], поставившему свой шатер неподалеку от городского архива. У него продавались разные дорогие лекарства и чудодейственные средства от падучей[103], ядов и мора. Учитывая страх горожан, сегодня торговля у него шла лучше, чем в последние недели, как я поняла по толпе людей перед его шатром. Когда мне наконец-то удалось протолкаться к столу с товарами, я смогла обменять свой пестрый, почти новый платок на лекарство, которое искала – корень мандрагоры[104]. По виду он напоминал человечка, с парой засохших листьев вместо волос. На корень было натянуто крошечное льняное платье. Говаривали, что мандрагора вырастает из семени казненных преступников и потому найти ее можно в первую очередь под виселицей. Собирать мандрагору было опасно – корень издавал человеческий крик и этим мог навлечь смерть на того, кто его выкапывал.

Лекарство я приобрела для Эльзбет. Как и все, я верила в волшебную силу этого крошечного существа. Если привязать мандрагору к телу под рубашкой, она приносила удачу и богатство; если размолоть ее корень и давать как снадобье, она помогала от бессонницы, выпадения волос и плохого зрения, выводила яд от змеиных укусов, исцеляла тяжелые раны и даже защищала от мора. Поэтому мне повезло, что я вообще успела купить это волшебное средство. Правда, доставшийся мне корешок был крошечным, но торговец заверил меня, что эта мандрагора обладает большой силой, потому что ее выкопали в полночь на Предтечи.

Со слов травницы Кети я знала, что мандрагора – одно из лучших средств против избытка черной желчи в теле: корень мандрагоры надлежит взять с собой в постель и, когда он нагреется, трижды прочесть «Аве Мария».

– Ну, где ты ходишь? – возмутился Грегор, когда я вернулась. И осекся: – А где твой платок?

Я показала ему корень.

– Это я для Эльзбет купила, от ее уныния.

Грегор прищурился.

– Ну и жалкий же корень всучил тебе этот шарлатан за твой чудесный платок. Похоже, это вообще самый обычный переступень. Отец будет рад твоей дурацкой покупке, ничего не скажешь.

– А ты ему не говори. Слушай, Грегор, я быстренько сбегаю к Эльзбет. Торговля уже пошла на спад, ты сам справишься, а я вернусь до закрытия рынка.

Не слушая его возражений, я поспешно направилась к винному рынку.

Но и сегодня Эльзбет никого не хотела видеть, даже меня, свою самую близкую подругу, поэтому мне пришлось отдать мандрагору Барбаре.

– Это вы очень хорошо придумали! – подбодрила меня служанка. – Уверена, ей поможет. И она наверняка будет рада, если вы зайдете к ней в ближайшее время.

Несмотря на ее добрые слова, я чувствовала себя разочарованной. Почему Эльзбет не хотела, чтобы я ей помогла?

Я даже подумывала, не сходить ли мне в церковь Святого Георгия, чтобы помолиться за нее, но потом решила все-таки вернуться на рынок. Грегор меня уже точно заждался. Когда торговля на рынке завершилась и мы возвращались домой с нашей тележкой, на углу Гензегэсхена нам встретился мастер Буркхард, врачеватель. Он встревоженно подошел к нам и поздоровался.

– Вы не у нас были? – спросил Грегор.

– У вас, ваша невеста за мной послала. – Врачеватель беспокойно переступил с одной ноги на другую.

– Как только вы к нам зайдете, я с вами рассчитаюсь. Какое лечение вы сочли необходимым для папы?

– Видите ли… – Буркхард запнулся. – Я… никакого лечения не назначил. К сожалению, я вынужден вызвать к вам в дом городского лекаря. Ваш отец, у него…

Мастер осекся. Еще до того, как он договорил, я поняла, что сейчас услышу, и судорожно сжала кулаки.

– Мне очень жаль, – продолжил он. – У вашего отца чума.

Глава 25

Селеста, февраль 1485 года


После этих чудовищных слов врачевателя начался сущий кошмар. Мы с Грегором застыли от ужаса, когда после возвращения с рынка сами увидели, насколько ухудшилось состояние нашего отца всего за несколько часов: мучительная головная боль, жар, слабость, ломота в руках и ногах не давали ему покоя. Руки дрожали так сильно, что папа не мог удержать кружку с травяным чаем.

Тем же днем к нам действительно зашел городской лекарь, Шнепфлин. В черной шапочке ученого, красовавшейся на редких волосах, и в длинных темных одеяниях он выглядел очень внушительно. Как и полагалось в таких случаях, его сопровождал мастер-врачеватель Оберрайнер, и они вместе приступили к осмотру нашего отца. Точнее, мне пришлось отбросить одеяло на постели папы, а лекарь и врачеватель дважды обошли кровать, присматриваясь к телу больного с надлежащего расстояния. Отец равнодушно наблюдал за ними, глаза у него остекленели. Я же тем временем прислонилась к стене рядом с Грегором, чувствуя, как бешено стучит у меня сердце. Неужели и папа скоро умрет? Вначале мама, а потом полгода спустя и папа? Мне представилось, как смерть уже протянула к нему свою костлявую руку.

– Почернела ли у вас моча, мастер Миттнахт? Нет ли желчного поноса? – спросил мастер-медик.

– Нет, – слабо ответил отец.

– Нет ли холода в руках и ногах, жара у груди? Крови из носа, бессонницы, сухости во рту?

– Не так быстро, господин лекарь. – Отец попытался приподняться, но ему не хватало сил. – Ничего такого у меня нет. Но меня бросает то в жар, то в холод, руки и ноги болят, и я не могу есть от слабости.

– Хорошо, хорошо. – Шнепфлин повернулся к моему брату. – Он бредит?

– Нет! Или да? – Грегор неуверенно посмотрел на меня.

– Какая чушь! – возмутилась я. Отец, конечно, страдал от жара, но явно сохранял здравый ум. – Мастер-лекарь, почему наш врачеватель сказал, что у папы чума?

– Да потому, что этот трус собственной тени боится, – проворчал доктор, глядя не на меня, а на моего брата. – Возомнил себе невесть что, а все из-за того, что в городе ходят слухи о море. Болезнь вашего отца, как и многих других сейчас в городе, кажется мне куда менее опасной. Полагаю, врачевателя ввело в заблуждение одно-единственное темное пятнышко на небольшой припухлости. – Он подозвал Грегора и показал ему на шее у папы, чуть ниже уха, красноватое воспаление размером с перепелиное яйцо. – Вот, видите, это врачеватель принял за чумной бубон, а вот это, под мышкой – пожалуйста, закатайте рукав рубашки вашего отца – за нарыв.

– О Господи! – возмутился папа. – Может, перестанете уже разговаривать так, будто меня тут нет? Или я и вовсе умер?

Но мастер-лекарь не обращал на него внимания.

Заметив, какой темной стала кожа вокруг блошиного укуса, я испугалась.

– Он опять расчесал место укуса! – пробормотала я.

– Вот видите? Я так и думал. Небольшое воспаление кожи, ничего больше. Каждый час протирайте эти места уксусом, и все пройдет.

– Так значит, он скоро выздоровеет? – выдавила я.

– Этого я не сказал. Я подозреваю, что у вашего отца сухота, а в таком случае ответ на ваш вопрос знает только Всевышний. Но если вы будете хорошо заботиться о больном и почаще молиться за него, он пойдет на поправку. А вы как думаете, мастер-хирург?

– Полностью с вами согласен, господин городской лекарь.

– Ну что ж, тогда я спокойно могу передать наблюдение за мастером Миттнахтом вам как мастеру-лекарю. Чуму в этом случае мы можем исключить.

– Но что, если появятся еще нарывы? – обеспокоенно уточнил Оберрайнер.

– Тогда, безусловно, вам следует сразу же сообщить мне. – Лекарь кивнул Грегору. – Всего вам доброго. Не провожайте меня.

И не успели мы оглянуться, как он ушел.

– Это ты будешь за ним ухаживать, дитя мое? – спросил меня Оберрайнер.

Я удрученно кивнула.

– Хорошо. На всякий случай тщательнейшим образом мой руки и лицо всякий раз после того, как ты прикоснешься к больному. И пока что давай ему только теплую – но не горячую – молочную кашу и прохладную воду, столько, сколько твой отец захочет. Если жар усилится, остуди ему лоб и поставь холодный компресс на икры, он вытянет лишнее тепло из тела.

После этого я денно и нощно оставалась дома, ухаживала за отцом, выходила разве что к колодцу за водой. Каждое утро после службы Третьего часа к нам приходил Мартин, чтобы помолиться с нами. Я думаю, брат Генрих тоже захотел бы присоединиться к нему, но приор еще не вернулся, он зимовал в далекой Верхней Швабии, где его задержали дела инквизиции, как стало к этому времени известно Мартину.

И хотя после слов лекаря о том, что у папы сухота, я почувствовала облегчение, меня ждало жестокое разочарование: три дня спустя ранним утром я заметила, что у папы под мышкой, рядом с блошиным укусом, образовался новый бубон. Припухлость на горле увеличилась до размеров куриного яйца и приобрела синеватый оттенок. Я вскрикнула, но отец, забывшись беспокойным сном, не услышал меня. Сломя голову я бросилась вниз по лестнице к Грегору, в этот момент передававшему через окно нашей лавки какой-то горожанке ящичек с пряжей и лентами. Мне пришлось сдержаться, чтобы не разрыдаться на глазах у этой женщины. Заметив, как я взволнована, мой брат поспешно взял у покупательницы деньги и провел меня в глубь лавки.

– Что с папой? – испуганно спросил он.

– Ты должен сходить за городским лекарем. У папы чума! – И я, задыхаясь от волнения, описала ему бубоны.

– Тише ты! И никому ни слова, поняла?

Сорвав накидку с крючка, Грегор помчался прочь.

Но вернулся он один.

– Этот трусливый ублюдок отказывается входить в наш дом. Сказал, пошлет к нам Буркхарда, чтобы тот сделал папе кровопускание и клизму.

– Кровопускание? Но папа ведь так ослабел!

– Шнепфлину виднее, он ведь обучался медицине. – На лице Грегора тоже читалось отчаяние. – Он сказал, что кровопускание поможет избавиться от дурной крови, а клизма – от гниения в теле. Вот увидишь, наш папа вскоре поправится.

Но мастер Буркхард тоже отказался приходить. Моего отца бросили на произвол судьбы.

И тогда мы поняли, насколько серьезно его состояние.


С этого дня я непрерывно плакала, спала по два часа в день, почти ничего не ела и сильно исхудала. Братья ругали меня, говорили, что я должна беречь силы, чтобы помочь папе выздороветь, но мне казалось, что мой мир рухнул. Через неделю Грегор начал каждый день заставлять меня есть, как мать кормит ребенка с ложки.

– Что, если ты тоже заразишься чумой? – как-то накричал он на меня. – Мастер-хирург говорит, чума поражает тех, кто слаб!

Само собой, я тоже очень боялась и все время думала, что теперь мы все умрем. Я даже перестала впускать Грегора в папину комнату, чтобы он не заразился. Мартин же не внимал моим уговорам и каждое утро молился со мной и папой у постели больного, когда тот приходил в сознание.

Единственным, что хоть немного успокаивало меня, был совет мастера Оберрайнера – мастер-хирург попытался немного нам помочь. Вечером того дня, когда мы тщетно дожидались мастера Буркхарда, в дверь неожиданно постучал Оберрайнер и попросил меня выйти и поговорить с ним.

– Конечно, ты понимаешь, что я тоже не хочу приближаться к твоему больному отцу, у меня ведь жена на сносях и двое маленьких детей. Но я могу кое-что тебе посоветовать, и ты непременно должна следовать моим указаниям. Судя по моему опыту, кислота уксуса и вина защищает от миазмов, потому ты должна пропитать уксусом или вином тряпку либо платок и зажимать нос и рот, когда входишь в спальню больного. И после этого каждый раз тщательно протирай уксусом лицо и руки.

Я неуклонно придерживалась этого правила и постепенно перестала бояться за свое здоровье, хотя к этому времени у папы образовались бубоны подмышками и в паху. Мастер Оберрайнер объяснил мне, что там собираются ядовитые телесные жидкости, образуют комки, которые в конце приводят к гниению тела и вызывают смертоносную лихорадку.

Кроме боли папа страдал от сильного озноба, редко приходил в себя, бормотал что-то непонятное, бредил и видел сны даже днем. Иногда он принимал меня за маму, иногда и вовсе не узнавал. Надежды у меня оставалось мало, но я готова была ухаживать за ним до самой его смерти.

Грит, работница с дубильни, распустила сплетни о папином состоянии по всему кварталу, и у нас почти никто ничего не хотел покупать.

– Не хватало еще, чтобы нам запретили ставить лоток на вещевом рынке, – как-то не вытерпел Грегор.

Но, к счастью, магистрат не хотел привлекать к болезням внимание, чтобы избежать волнений в городе. Впрочем, это не прибавило нам покупателей – по словам Грегора, большинство людей на рынке держались подальше от нашего лотка, и только приезжие и наши добрые друзья решались подходить близко.

В эти дни я не общалась ни с кем, кроме своих братьев, – даже невеста Грегора Мария по его же просьбе больше не приходила к нам, и только Кети, старая травница, поддерживала нас, услышав о несчастье. Она приходила к нам через день, приносила густой отвар трав, и мы вместе поили им папу.

– Этот ученый доктор все время разглагольствует о балансе телесных жидкостей. Может, он и прав, но я предпочитаю полагаться на собственный опыт, – объясняла она мне, пытаясь меня подбодрить. – Если рана на теле может воспалиться, то я уверена, что бывают и внутренние воспаления, возникающие во время болезней. А мои травяные смеси помогают как от наружных, так и от внутренних хворей. Тимьян, шалфей, чеснок и ромашка могут снять любое воспаление.

Решимость и бойкость этой хрупкой старушки почти пристыдили меня, и от благодарности слезы наворачивались на глаза. По ее совету – и вопреки указанию городских властей – я раз в день проветривала папину спальню, избавляясь от застоялого воздуха и едкой вони уксуса. Придя во второй раз, Кети принесла мне мандрагору Эльзбет и положила корень папе под подушку.

– Эльзбет говорит, что ей это уже не нужно. Она просила меня передать тебе привет и сказать, что каждый день молится за вас с Грегором и вашего отца.

Мне показалось, что я не видела подругу уже целую вечность.

– Как она там?

– Чуть лучше. Я время от времени заношу ей зверобой от меланхолии.

Я вздохнула. Одной тревогой меньше.

– Но Эльзбет кажется мне обессиленной, – продолжила Кети. – Как и ты, Сюзанна. Тебе нужно больше есть и спать, слышишь?

– Да-да. – Я рассеянно кивнула.


Спустя неделю после появления у папы бубонов я в предутренних сумерках вошла в его комнату и увидела, что он неподвижно лежит на боку. У меня сердце замерло – папа умер? Но тут я заметила, как его грудь поднимается и опускается. Он спал так мирно, так спокойно… Уже давно такого не было. А главное, припухлость у него на шее уменьшилась, гнойник словно прорвался.

– Пап? – тихо позвала я.

Он не шевелился. Я осторожно приподняла его руку, чтобы рассмотреть бубон под мышкой. Он тоже стал меньше, хоть и оставался синевато-черного цвета. И хотя мой рот и нос закрывала льняная повязка, я ощутила едкий запах гноя.

– Сюзанна! – Папа открыл покрасневшие глаза. – Девочка моя… Дашь мне попить?

Он говорил ясно и четко!

Я поспешно налила воды из кувшина, но едва попыталась поднести кружку ему к губам, как поняла, что отец снова крепко уснул.

Я не знала, что это значит – успокоение перед смертью или первый шаг к выздоровлению? Растерянная, я неподвижно сидела на деревянном табурете у изголовья папиной кровати до тех пор, пока не пришел Мартин – сразу после литургии часов, как и в другие дни.

Именно он обнаружил на кровати следы зловонного гноя.

– Яд! – воскликнул он. – Яд выходит наружу! Ты касалась грязного покрывала голыми руками?

– Нет. Я… я вообще ничего не делала с тех пор, как папа уснул.

– Слава Богу. Тебе нужно сменить отцу рубашку и постель, но делай все в перчатках, поняла? Я тебе помогу.

– Но почему ты так разволновался? Что все это значит?

– Послушай, Сюзанна. Все эти дни я читал в монастырской библиотеке книги об исцелении болезней, труды античных ученых и Хильдегарды Бингенской[105]. Если чумные бубоны прорываются и гной выходит наружу, а не внутрь, есть надежда на выздоровление больного.

– Так значит, худшее уже позади?

– Не знаю. Даже если смертоносный яд выходит наружу, больной может умереть от истощения. Или от заражения. Поэтому нужно промывать гнойники уксусом или красным вином и потом накладывать компресс из подогретого мелко нарубленного лука. Можно ускорить исцеление, читая над каждым гнойником молитву и повторяя «Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа». Но ни в коем случае нельзя самому прикасаться к чумному яду. Давай, пора за дело.

И пока на очаге грелась вода для предстоящей стирки, мы с Мартином, надев перчатки, поменяли покрывала на кровати и переодели папу. Как он исхудал – кожа да кости!

И все же он, пусть и медленно, пошел на поправку. Отец все еще страдал от приступов головокружения, временами бредил, ко всему еще прибавилось расстройство желудка. Каждый день мне приходилось стирать белье во дворе в нашей большой бочке, стоя на пронизывающем февральском ветру. Но жар у папы постепенно спал, и я вдруг всей душой поверила – он не умрет!

Глава 26

Конец февраля 1485 года


Через два дня после дня святого Петра[106], с первыми теплыми лучами солнца, мой отец смог встать с кровати.

– Знаешь, Сюзанна, – поприветствовал он меня тем утром, когда я принесла ему травяной чай, – мне сейчас так теплого супчика почему-то захотелось…

У меня сердце запело от радости. Еще вчера я с ног сбилась, но все-таки купила под городом живую курицу – осталось их немного, и потому мне пришлось выложить за нее огромные деньги. Из нее-то я сегодня и сварила папе укрепляющий жирный бульон. Я стояла у очага, когда Грегор привел в кухню папу – в халате и тапочках. Отец настоял на том, чтобы встать с кровати. Осторожно, шаг за шагом, Грегор подвел его к лавке у огня.

– Как вкусно пахнет! – На его лице с ввалившимися щеками заиграла улыбка.

Я отложила в сторону ложку, которой помешивала бульон, и обняла отца.

– Я так рада, пап! – воскликнула я, пытаясь не расплакаться от счастья.

И все же слезы потекли у меня по щекам.

– Ну-ну, девочка моя… Зачем же теперь плакать?

Он неловко погладил меня по спине и отстранился.

– Я благодарю Господа за то, что уберег меня десницею Своею. А главное, – смущенно добавил он, – я хочу поблагодарить вас, дети, за то, что не бросили меня.

Грегор тоже обнял его за плечи.

– Ох, отец! На самом деле о тебе заботилась Сюзанна. И Мартин иногда ей помогал, молился с ней. А я работал.

– Ну, кто-то же должен был и о лавке подумать, – подмигнул ему папа.

– Да… – Грегор кашлянул. – К сожалению, нам не так много товара удалось продать в эти трудные времена. Вначале эти жестокие морозы, потом пришел мор. Говорят, в городе уже две дюжины людей погибли от этой хвори.

– Да, хорошего мало… – Отец задумчиво покачал головой. – Но меня Господь не призвал к себе. А где же Мартин? Он раньше каждое утро приходил, верно?

– Он после службы Третьего часа приходит, – напомнил Грегор.

– Вот парнишка удивится, когда увидит, как я сижу тут в кухне…


Я сочла чудом Господним, что сама не заразилась этой жуткой хворью, хотя целыми днями вдыхала ядовитые чумные миазмы. Когда тем утром Мартин не пришел к нам, меня сразу охватило дурное предчувствие. К тому же два дня назад он уже пропустил визит к отцу, сказав потом, что плохо себя чувствовал.

Днем я решила сходить к братьям-проповедникам.

– Присмотришь за папой? – попросила я Грегора. – Он сейчас спит. Я хочу сходить в монастырь, узнать, что случилось с Мартином.

– Сходи непременно. – Грегор захлопнул счетную книгу. – Я тоже за него очень волнуюсь. – Он подошел ко мне. – Я… я тоже хотел тебя поблагодарить. За все, что ты сделала. – На мгновение мне показалось, что брат хочет меня обнять, но он сдержался. – Спасибо. – Он смущенно улыбнулся.

Еще никогда мой старший брат меня не благодарил, и я растрогалась.

– Если бы ты был женщиной, то поступил бы так же, – ответила я. – Уход за больными – это женское дело.

– Не знаю… – пробормотал он. – Да, наверное.

Выйдя из дома, я пошла по солнечной стороне переулка. Мне вспомнилась примета: «Если в день святого Петра погода хорошая, можно вскоре сажать капусту и горох», и я порадовалась предстоящей работе в огороде. А Мартин наверняка не пришел сегодня только потому, что его задержали на каком-то важном собрании. Может быть, потому, что его приор вернулся?

Когда я свернула к дубильням, мне повстречалась девица Грит. Увидев меня, она удивленно открыла рот, а потом, отвернувшись, поспешно скрылась в подворотне.

«Глазей сколько влезет, – захотелось мне крикнуть ей вслед. – Наш дом больше не чумной». Еще в Гензегэсхене на меня вот так уставились две какие-то старухи. И вообще, в городе творилось что-то странное: во многих домах были закрыты ставни, да и на улицах я видела куда меньше людей, чем обычно в будние дни. Несмотря на все мои тревоги, я была рада наконец-то выйти из дома. А после монастыря непременно загляну к Эльзбет. Мы слишком долго не виделись.

Подойдя к воротам монастыря, я долго звонила в колокольчик, пока заслонка на двери не отодвинулась и я не увидела лицо старика-привратника.

– Слава Иисусу Христу, – поздоровалась я с ним, как и полагалось обращаться к монаху.

– Во веки веков, аминь, – ответил он. – Что тебе здесь нужно, дочь моя?

– Я Сюзанна Миттнахт, сестра брата Мартина. Он здесь? У меня для него радостные известия.

– Верно, теперь я узнаю тебя. Мне очень жаль, брат Мартин в лазарете.

– Он болен? – Меня сковал страх.

– Да. – Привратник понизил голос. – Со вчерашнего дня у него жар, а на шее у него…

– Это чума! – не сдержалась я.

– Тс-с-с! Не так громко, девочка. Но я хочу кое-что сказать тебе, а ты передай своим близким: мы все были в ужасе, когда вчера узнали от брата Мартина, что он каждое утро ходил к вашему больному чумой отцу. Он утаивал от нас эти визиты, иначе субприор ни за что не разрешил бы ему проведывать больного. Когда вернется наш брат Генрих, брату Мартину несдобровать.

– Но он оказывал нашему отцу духовную поддержку! – возмутилась я. – Разве не в этом и состоит задача братьев-проповедников?

– Не во время чумы.

Он попытался задвинуть заслонку.

– Пожалуйста, подождите, брат привратник!

– Что тебе еще, дитя?

– Насколько болен Мартин? Наш отец должен знать это.

Лицо привратника смягчилось.

– Ну, наш монастырский врач говорит, что у брата Мартина легкий жар и два небольших воспаления на горле. Всевышний смилостивился над ним – у него легкая форма чумы.

– Тогда прошу вас, передайте Мартину, что наш отец выздоровел! Пожалуйста!

– Не тревожься, непременно передам. Добрые вести порадуют его и придадут ему сил.

С громким щелчком заслонка захлопнулась.

Я недоумевала. Что это значит – «легкая форма чумы»? Я о такой никогда не слышала.

Вообще-то мне нужно было сразу же передать это известие Грегору, но я хотела увидеться с Эльзбет. К тому же, по словам Кети, она чувствовала себя уже лучше.

И действительно, в ее доме все, казалось, шло своим чередом. Во дворе и в мастерской кипела работа. Рупрехт, как и всегда, сделал вид, что не замечает меня, а когда я поднялась по лестнице, то застала свою подругу с Барбарой в кухне. Служанка стояла у плиты, а Эльзбет – у открытого окна.

– Эльзбет! – закричала я и бросилась к ней.

Мы обнялись и крепко прижались друг к другу, пока Эльзбет не отстранилась.

– Осторожнее. – Она мягко улыбнулась. – А то малышу больно будет.

Отступив на шаг, я ее осмотрела. Только сейчас я заметила, что ее животик уже округлился под платьем. Но лицо исхудало, под глазами пролегли тени.

– Так значит, ты рада малышу? – спросила я.

– Да. – Ее улыбка погасла. Больше Эльзбет ничего не сказала.

– А как у вас дела с Рупрехтом? – наконец прервала я молчание.

– Хорошо.

Мне вдруг показалось, будто между мной и Эльзбет выросла стена. Я неуверенно покосилась на Барбару, но та едва заметно качнула головой.

– Ты начала вязать? – Я указала на пряжу в корзинке на кухонном столе.

– Да. Нужно чем-то заняться, пока не родится ребенок.

– Как хорошо… – нерешительно протянула я.

Странно, Эльзбет никогда особо не давалось рукоделие. А больше всего меня удивляло то, что она не спросила о папе. Будто забыла, что его подкосила хворь.

Но в этот момент в разговор вмешалась Барбара.

– Как поживает ваш отец, Сюзанна? Вы так радовались, когда вошли сюда. Он одолел мор?

– Да, хвала Господу. До сих пор поверить в это не могу, но сегодня утром он впервые сел с нами за стол и позавтракал. Непременно хотел именно суп, а куриный бульон очень полезен для скорейшего выздоровления, ведь папа все еще очень слаб.

– Как я рада за вас! – Барбара всплеснула руками. – Мы каждый день молились за мастера Миттнахта. Верно, госпожа?

Эльзбет, снова уставившаяся в окно, повернулась ко мне.

– Да…

Мне показалось, что она вообще нас не слушала.

– Я от всего сердца благодарю вас обеих. Но дело в том, что… теперь заболел мой брат, Мартин. У доминиканцев мне сказали, что у него легкая форма чумы.

Служанка кивнула.

– Такое бывает. Есть бубонная чума, есть легочная чума, а есть чума в легкой форме. Мой покойный муж, земля ему пухом, был врачевателем в Маркольсайме. Ваш брат выздоровеет, я уверена.

Мне хотелось спросить Барбару, продолжает ли Эльзбет пить отвар зверобоя. Она все еще казалась такой рассеянной… Но это было бы невежливо.

– Придешь к нам на обед? – предложила я подруге. – Мне сейчас нужно домой поскорее.

– Не знаю. Путь через город долог, и там на улицах столько людей… – Она опустилась на лавку и взяла вязание.

– Тогда я сама загляну к тебе, завтра же после обеда.

– Завтра? Разве не завтра приезжает мой брат из Кольмара? – спросила у Барбары Эльзбет.

– Да, именно так. Завтра пятница, он хотел навестить вас со всей своей семьей. Он пробудет здесь до воскресенья.

Кивнув, Эльзбет начала вязать.

– Тогда мне, наверное, лучше зайти к тебе на следующей неделе? – неуверенно спросила я.

– Да, так будет лучше всего.

Попрощавшись, я отправилась домой, чувствуя себя ошеломленной. Пусть Эльзбет и вставала теперь каждое утро с кровати, но она все равно казалась тенью прежней себя.


Мы решили не рассказывать отцу о том, что случилось с Мартином. Вместо этого мы заверили папу, что у Мартина простуда и ему нужно поберечься несколько дней. Не знаю, поверил он нам или нет, виду отец не подал. Как бы то ни было, он отважно прилагал немалые усилия, чтобы поскорее поправиться.

Через пять дней после моего визита к Эльзбет я услышала утром радостные возгласы в лавке и не сразу узнала мягкий голос Мартина. Бросив грязную посуду, я помчалась вниз по лестнице.

В кладовой за лавкой я застала всех трех мужчин, обнимавших друг друга. У папы слезы текли по щекам.

– Нам удалось избежать беды, всем нам! – восклицал он вновь и вновь. – А я уж думал, ты заразился чумой, а мне никто ничего не говорит.

– Ох, пап… – Мартин беззаботно рассмеялся. – Худое споро не сживешь. Я ведь монах, а значит, все мои собратья с утра до вечера молились за меня, к тому же у меня было преимущество – при монастыре у нас целый огород лекарственных растений. А еще Сюзанна приходила к нам и сказала, что ты выздоровел. Это было для меня самое главное. – Он повернулся ко мне. – Иди сюда, сестренка, дай тебя тоже обнять.

Тот обед был лучшим за долгое время. Я поспешно достала горшок квашеной капусты, протушила ее с мелко нарезанным салом, а Грегор достал из погреба последнюю бутылку красного вина, и уже вскоре мы все сели за стол в кухне. Только мамы не было с нами. Но, как сказал папа на Рождество, она всегда рядом.

– Давайте выпьем за здоровье и за святого Себастьяна, спасшего нас от чумы, – произнес отец и сразу же подлил нам еще вина. – А для тебя, милая моя Сюзанна, у меня сюрприз. К весне сошьем тебе новое чудесное платье. Сегодня же пойдем с тобой к портному Захеру, чтобы снять мерки.

– Нет, отец, мне не нужно платье. Не сейчас, когда торговля у нас не спорится.

– Не перечь. У меня есть кое-какие тайные сбережения… Не все же вам, детям, знать о своем старике-отце.

– Я тоже думаю, что Сюзанна заслужила награду, – вмешался Мартин. – Верно, Грегор?

– Это точно. – Брат ухмыльнулся, щеки у него раскраснелись от вина.

После того как Мартин попрощался с нами и отправился обратно в монастырь, мы пошли к портному. Отец шел удивительно бодро, поспевал за мной, здоровался со всеми налево-направо. Соседи глазели на него, будто увидали призрака.

Перед домом гильдии портных я остановилась.

– Ты уверен, что готов сейчас потратить так много денег на новое платье? У меня пока что одежды хватает.

– Конечно, уверен! И новые туфли тебе закажем. – Похоже, крепкое красное вино немного ударило ему в голову. Папа с восторгом добавил: – Ты у меня должна быть самой красивой девушкой в Селесте!

– Но мне все это не нужно, – упрямо повторила я. – Каждая дочь, любящая своего отца, ухаживала бы за ним, как я.

Папа сжал мои ладони, его лицо приобрело серьезное выражение.

– Я бесконечно благодарен тебе, Сюзанна, и я никогда не забуду о твоем поступке. Но буду честен с тобой, я хочу купить тебе обновки не только по этой причине. Есть кое-что еще – на Пасху мы с тобой поедем в Страсбург.

– В Страсбург? Но почему?

– Потому что… вероятно, я нашел тебе там жениха. Он вдовец, двоюродный брат одного моего товарища по цеху, тоже торговца. Купец Зайденштикер. Достойный, хороший человек. И очень богатый.

У меня перехватило дыхание. С тех пор как Мария зачастила к нам домой, я понимала, что мои дни под этой крышей сочтены, но не рассчитывала, что мне нужно будет выходить замуж так скоро после папиного выздоровления.

– Он хочет познакомиться с тобой, – продолжил отец. – Вот и все. И я тебе обещаю, если Зайденштикер будет тебе отвратителен, я ни к чему принуждать тебя не стану.

– Тогда можем и не ехать никуда. Не нужен мне какой-то богач в мужья.

– Прошу тебя, Сюзанна, будь благоразумна. Нужно прекратить все эти сплетни о тебе, которые ходят в городе.

– Но, папа! Все уже давно закончилось, никто и не вспоминает обо мне и Конраде.

– Не спорь. Кто знает, что случится в будущем.

– Я не хочу ехать в Страсбург! – заупрямилась я, точно маленький ребенок, и отдернула руки.

Я помчалась по Риттергассе в сторону винного рынка, и уже вскоре, запыхавшись, добежала до бочарни. В мастерской никто не работал, хотя день был в самом разгаре, едва за полдень.

Я надеялась, что Эльзбет дома, надеялась, что хотя бы теперь она меня выслушает. Мне просто нужно было излить ей душу, ведь она моя лучшая подруга.

Рупрехт, ссутулившись, сидел на лавке под навесом и смотрел перед собой невидящим взглядом. Больше во дворе никого не было.

– Тебе туда нельзя. – Он прошептал эти слова так тихо, что я едва его поняла.

– Но мне нужно!

Я вбежала в дом, но дверь, ведущая на верхний этаж, была заперта. Рупрехт пошел за мной и схватил меня за плечо.

– Ты не понимаешь. Моя жена лежит там, наверху, она мечется в лихорадке, губы у нее синие, она не может дышать и кашляет кровью!

«Что он такое говорит?» – пронеслось у меня в голове. Я заколотила кулаками в дверь.

– Эльзбет! Открой!

Дверь действительно отворили, и перед нами предстала Барбара. Лицо у нее посерело.

– Все кончено. Господь забрал ее к себе.

Глава 27

Селеста, середина марта 1485 года


Генрих поспешно шел по весенней распутице сырого холодного города, не оглядываясь по сторонам и надвинув черный капюшон на лоб. Он не хотел, чтобы его узнали. Не хотел, чтобы его потревожили.

К его облегчению, когда он добрался до монастыря, как раз наступило время вечерни, и потому он не встретил никого из своих собратьев, кроме брата Клауса, который открыл ему только после того, как Крамер долго звонил в колокольчик у входа. Передавая осла конюшему, Генрих недовольно отмахнулся от всех вопросов любопытного привратника об успехах его поездки.

– Позже, брат Клаус. Я ведь только прибыл. Перед ужином в зале собраний я подробно отчитаюсь перед всеми братьями.

– Позволь хотя бы отнести твои вещи в дом и помочь тебе снять мокрый плащ!

– Как угодно.

Привратник торопливо прошел вперед, снял с пояса огромную связку ключей и отпер дверь в дом приора, после чего помог настоятелю снять плащ и обувь, подбросил в печь дров и уже собирался расстелить Генриху кровать, когда тот ухватил его за рукав.

– Довольно, брат Клаус, все в порядке. Оставь меня одного ненадолго, я хочу спокойно помолиться. Дорога была очень тяжелой.

– Ну конечно, брат приор, конечно.

С этими словами привратник наконец-то удалился, и Генрих устало вытянулся на кровати.

Крамер вздохнул. Он все еще злился, вспоминая о графе фон Зонненберге и своей неудаче в Вальдзе[107]. Подумать хотя бы о том, что вначале его заставили ждать в Вальдбурге, а потом в замке Вольфегг, точно какого-то уличного попрошайку! Ему пришлось гоняться за этим графом, как собачонке, пока тот наконец-то не удостоил его аудиенции. Но, как человек воспитанный, Генрих вел себя вежливо и доброжелательно, и инквизиторское расследование в верхнешвабском Вальдзе, на землях, принадлежавших роду сенешаля, наконец-то началось. К немалой радости Крамера, уже вскоре из Иберлингена прибыл его собрат по духу, комтур иоаннитов Рудольф фон Баден. Однако, к сожалению, они оба не рассчитывали на то, что кучка ученых крючкотворов испортит им судебный процесс. В итоге этим упрямым законникам действительно удалось добиться освобождения всех арестованных женщин – они доказали, что обвинения в ведовстве в каждом отдельном случае несостоятельны. И ему, доктору Генрикусу Инститору, пришлось выслушивать их оскорбления – мол, ему мерещатся призраки, он воображает то, чего нет, и беспочвенно хочет обречь этих женщин на погибель.

Юному графу фон Зонненбергу все это, конечно, было весьма и весьма неприятно. Чтобы смягчить гнев Генриха, сенешаль пригласил его перезимовать в замке Вольфегг, поскольку сразу после Рождества начались сильные метели. Там Генрих попросил себе перья, чернила и бумагу и написал подробный отчет в римскую курию о том, как ему не дали провести инквизиторский процесс. Он не побоялся перечислить этих хитромудрых интриганов-законников поименно и изобличить их как тайных еретиков. Крамеру пришлось заплатить целое состояние за гонца, доставившего его сообщение через Альпы, но монаху было все равно.

И все же, если подумать, все его усилия последних месяцев в конце концов принесли свои плоды. Более чем. Когда приор вспомнил о том, что он принес домой в вещевом мешке, всю его усталость от трудного пути и плохое настроение как рукой сняло. Целых восемь дней назад из соседнего Равенсбурга в Вольфегг прискакал гонец с известием, что нотариус Гремпер в добром здравии вернулся из Рима, с благодарственным письмом, указаниями и свидетельствами об индульгенции, предназначенными для жителей имперского города Равенсбурга – а также с папским указом необычайной важности, который надлежало вручить лично верховному инквизитору доктору Генрикусу Инститору. Верховному инквизитору! Как дрожали его руки, когда он принял у гонца документ с печатью Святого Престола и прямо в холле замка развернул свиток и прочел указ!.. В его черновик буллы внесли только несколько мелких изменений, затронувших орфографию, – в остальном же все осталось так, как он написал, слово в слово. Кроме того, теперь он официально вступил в должность верховного инквизитора и ему поручили сообщить содержание папской буллы о ведовстве народу на всех землях.

От счастья он едва не бросился гонцу на шею. Ни о чем он не мечтал больше, чем об этом документе, и сразу же отправился к графскому архивариусу, которого попросил сделать заверенную и подтвержденную печатью копию буллы. После этого уже ничто не могло бы задержать его в замке Вольфегг.

Генрих вскочил с кровати и достал из вещевого мешка кожаный футляр, содержавший его величайшее сокровище. Он осторожно погладил тонкую телячью кожу кончиками пальцев. Вот его собратья удивятся, когда он расскажет им о папской булле! По спине у Крамера пробежал приятный холодок. Монах уже радовался, что вернулся в родной город. А потом ему в голову пришла новая мысль: на следующий инквизиторский процесс нужно непременно взять с собой брата Мартина, и не важно, в какой части немецких земель будет проходить суд.

Мартин Миттнахт… Интересно, сможет ли он рассказать что-то новое о своей сестре? За эти месяцы он не получал никаких вестей от Мартина, к тому же Генрих почти не вспоминал о Сюзанне все это время. Кроме одного-единственного раза, во время допроса в Вальдзе, когда он вызвал для предварительной дачи показаний одну молодую женщину. Тогда его сердце забилось чаще: подозреваемая с ее золотистыми волосами и светлыми веснушками на носу внешне походила на Сюзанну, как сестра. В остальном же она скорее казалась слабой и стеснительной. Когда спустя несколько дней эту девушку с обритой головой и одетую только в льняную рубашку привели в пыточную городского суда, она, едва завидев орудия пыток, потеряла сознание. Ее пришлось отнести обратно в камеру.

Вообще, все это было как-то странно. Теперь, вернувшись в Селесту, Крамер уже и сам не понимал, что им движет в отношении Сюзанны. И почему эта девица, еще почти дитя, так запала ему в душу? С его точки зрения, Сюзанне следовало как можно скорее уйти в монастырь или выйти замуж. К этому моменту Генрих уже сожалел о том, что отговорил ее отца выдавать девушку за Аберлина. Нет, он больше не хотел иметь с ней никаких дел, у него действительно были занятия более важные, чем нянчиться с едва повзрослевшими девицами и наставлять их на путь истинный, и это ясно показали события прошедших месяцев. Он – орудие в руках Господа, а теперь еще и исполнитель воли понтифика.


Ни один из братьев монастыря не отсутствовал на собрании. Когда Генрих занял свое место в кресле в центре зала, монахи расселись на каменных лавках вокруг и устремили на него свои исполненные ожидания взгляды.

– Сегодня я вернулся к вам, чтобы сообщить о небывалом успехе в борьбе с ведовским отродьем, – начал он. – И не только потому, что нам удалось нанести удар по этой дьявольской ереси во всей Верхней Швабии; не только потому, что удалось упрочить связи с епископом Констанца, тамошним духовенством и родом сенешалей в Вальдбурге; не только потому, что там теперь будут хранить бдительность, не допуская безбожного святотатства, и при малейшем подозрении смогут начать судебный процесс силами светских властей… Нет. Да откроется вашему взгляду свидетельство сего величайшего успеха: вот этой апостольской[108] буллой, недавно присланной мне из Рима, Его Святейшество папа Иннокентий VIII ясно описывает мерзость ведовских деяний и призывает инквизиторов преследовать и карать ворожей, как они того заслуживают. Это переломный момент в истории инквизиции!

Генрих поднял свиток с пурпурной печатью, с наслаждением вслушиваясь в потрясенный шепот в зале собраний.

– Но и это еще не все, возлюбленные собратья мои. Я стою перед вами как назначенный на эту должность самим понтификом верховный инквизитор с полномочиями проводить судебные процессы во всех важнейших немецких церковных провинциях – по всей Южной Германии, как и ранее, но кроме того в епископствах Майнца, Кельна, Трира, Зальцбурга и Бремена.

И снова приор замолчал, проверяя, как скажутся его слова на собратьях. На некоторых лицах проступила улыбка, кто-то ошеломленно хлопал глазами, у кого-то уголки рта поползли вниз. Не порадовало его известие тех, кто принадлежал к сторонникам Якоба Шпренгера, этого интригана в делах охоты на ведьм. Ну ничего, сейчас они удивятся: когда Генрих составлял черновой вариант папской буллы, ему в голову пришла блестящая идея и в последний момент он указал в документе Шпренгера как одного из исполнителей воли понтифика. И папа Иннокентий оставил эти слова в окончательном тексте! Уже одно только это придавало булле весомости и влияния. Кроме того, так Шпренгера наконец-то призвали к охоте на ведьм, теперь это его долг.

– И когда я говорю «нам удалось», – продолжил он, – то имею в виду не только свою скромную персону, но и нашего глубокоуважаемого собрата по ордену, кельнского приора и инквизитора Якоба Шпренгера. Святой Престол призывает нас к тому, чтобы мы вместе или каждый по отдельности приняли меры в перечисленных провинциях и в рамках полномочий, полагающихся нам по должности, расследовали деятельность всех подозрительных личностей на этих землях. Кроме того, согласно этому папскому указу никто в названных церковных провинциях не имеет права вмешиваться в действия инквизиции и препятствовать выполнению возложенной на нас задачи. Что касается нашего чудесного страсбургского епископства, то епископу Альбрехту Баварскому настоятельно рекомендуется проявить особую строгость в отношении ведовского святотатства и пресекать любые попытки воспрепятствовать проведению наших инквизиторских судебных процессов.

Генрих откашлялся.

– Вот вкратце и все важнейшие новости. Нашим ученикам в монастырской школе надлежит завтра же приступить к изготовлению копий этого документа, причем в большом количестве. Тогда каждый из вас сможет сам прочитать, что именно написано в этом указе. Теперь же давайте отправимся на ужин.

Восторженно глядя на своего приора, брат Клаус поднялся с лавки и громко захлопал в ладоши. Келарь присоединился к нему, затем субприор последовал их примеру, и уже вскоре под высоким крестовым сводом зала собраний зазвучали бурные аплодисменты всех присутствовавших здесь монахов.

Доброжелательно кивнув им всем, Генрих встал с кресла. Он был доволен своим выступлением.

В клуатре он перехватил брата Мартина на пути в трапезную и отвел его в сторону. Само собой разумеется, еще до всеобщего собрания к Генриху пришел субприор и доложил обо всех происшествиях последних месяцев. Но всегда полезно, так сказать, прислушаться к гласу простого народа.

– Ну что, мальчик мой, как обстояли дела в нашем замечательном монастыре во время моего отсутствия?

– Я думаю, брат приор, брат Бенедикт достойно справлялся с обязанностями вашего заместителя. Все шло своим чередом. Кроме того, что нас лишили привилегии выдавать индульгенции еще до того, как год завершился.

– Да, это неприятное известие. Но в дальнейшем страсбургский епископ не осмелится нарушать наши договоренности, можешь мне поверить. Что еще нового?

Юный монах покраснел.

– Не знаю, упоминал ли брат Бенедикт о том, что недавно в наш город пришел мор.

– Да, он говорил об этом. Хвала Господу, нас уже миновала чаша сия, хотя, как я слышал, в городе от чумы погибло две дюжины людей. Но, видимо, это не все, что ты хотел мне сказать?

– Истинно так. Я должен признаться вам, что поступил дурно. Каждый день я навещал своего больного отца, но утаил от моих собратьев, что у него чума и он едва не умер. Только потом я узнал, что на одеяниях своих, в дыхании своем, на руках своих я мог принести чумные миазмы в наш монастырь. Я сам захворал, но, по счастью, болезнь моя была не столь сильна.

Генрих благодушно улыбнулся.

– И об этом мне тоже поведали. Я знаю, что после твоего выздоровления на тебя наложили епитимью и ты принял ее с радостью. Еще что-то хочешь мне рассказать?

– Нет, отец приор. Но, если позволите, мне бы хотелось кое о чем вас спросить.

– Говори, брат Мартин.

– Меня удивило, что наш брат по ордену, Якоб Шпренгер, упоминается в папской булле о ведовстве. Как я слышал, он считает задачей инквизиции не уничтожение еретиков, а возвращение их в общину верующих. Разве не для этого он недавно основал в Кельне Братство Розария?[109]

– «Братство Розария», вслушайся только в само это название! Неужели он хочет растопить ожесточившиеся сердца дьяволопоклонников Розарием?[110] Нет, ведьме надлежит гореть. И Шпренгер вынужден будет это понять, теперь, когда Святой Отец своим указом прямо назначил его верховным инквизитором.

– Брат Якоб уже знает об этом?

– Какие вопросы ты задаешь, брат Мартин… Рано или поздно он получит буллу и будет столь же рад выказанному ему понтификом доверию, как и я.

Что-то в лице брата Мартина подсказывало, что юноша сомневается в его словах, и это раздосадовало Крамера. Приор скрестил руки на груди, спрятав ладони в широкие рукава монашеского облачения.

– Но не будем о Шпренгере. Как поживает твой отец? Ты мог бы как-нибудь и написать мне в Швабию.

– Простите, но мне не позволили. Вы ведь знаете, как дороги услуги конного гонца зимой. Что до моего отца, то Господь Всемогущий смилостивился над ним. Он полностью выздоровел после бубонной чумы. Моя сестра самоотверженно ухаживала за ним, я никогда этого не забуду.

– Так значит, Сюзанну мор пощадил?

Едва произнеся эти слова, Крамер разозлился. Какое ему дело до этой девчонки?

– Чудом, отец приор. Но, к сожалению, мор забрал ее подругу Эльзбет. Бедняжка умерла от легочной чумы за три дня. Ужасное горе для ее семьи. И, конечно, для Сюзанны тоже.

– Что ж, твоя сестра будет молиться за душу своей подруги и со временем смирится с ее кончиной.

– Не знаю, – удрученно ответил Мартин. – К тому же отец хочет выдать Сюзанну замуж в Страсбург.

– В… в Страсбург?

– Да. Как только завершится пост, Сюзанна поедет туда знакомиться со своим женихом, купцом. И она совсем этому не рада.

Глава 28

Селеста, начало апреля 1485 года


Где-то через месяц после смерти Эльзбет отец повел меня к мастеру Захеру. У него, как и у большинства портных в городе, была мастерская в узком переулке за домом их гильдии.

В те дни ничто меня не трогало. Мне было все равно – носить красивые новые платья или мешковину, посыпанную пеплом; есть на обед жареную рыбу или холодную кашу; говорить с людьми или сидеть в одиночестве в кухне, глядя на голые стены.

Странно, но по ночам я спала как убитая, и даже днем мне приходилось заставлять себя работать по дому, а не дремать на лавке в кухне.

На похоронах Эльзбет я, рыдая, упала у могилы. Меня трясло от гнева – почему Господь был так жесток и меньше чем за год лишил меня матери, затем малышки Доры, а теперь и моей подруги? Я отказалась от предложения Мартина молиться с ним каждый день в монастырской церкви и вместо этого каждое утро плелась в церковь Святого Георга, где в тишине молилась перед иконой Мадонны с Иисусом. Только потом возвращалась домой и приступала к готовке. Постепенно я стала спокойнее и все чаще думала о том, что Господь уготовил малышке Доре и Эльзбет особую судьбу; а может быть, забрал их к себе, чтобы уберечь от Рупрехта. Но я все еще так сильно тосковала по подруге, что иногда у меня болело в груди, а винного рынка я с тех пор боялась, как черт – святой воды.

Ну что ж, пусть хотя бы папа порадуется, выбирая мне обновки – после смерти Эльзбет он носился со мной, как курица с яйцом. Новые туфли я уже получила – из телячьей кожи, с пряжками и столь любимыми в последнее время среди всех горожан загнутыми вверх носками. Должно быть, они обошлись отцу в целое состояние.

– Я подумал, зеленый моей доченьке очень пойдет, – говорил отец мастеру Захеру, пока жена портного снимала с меня мерку. – Под цвет ее зеленых глаз.

– Безусловно, мастер Миттнахт. К тому же зеленый – цвет весны, возрождения и предстоящей Пасхи. Как только мы запишем мерки, я покажу вам мои ткани, а если захотите подобрать что-то другое – у нас есть еще на складе в гильдии. Юбку будем шить из миланского бархата или из парчи?

– Ты как думаешь, Сюзанна? – спросил у меня папа.

Раздевшись до сорочки и подняв руки, я стояла перед женой портного, пока та снимала мерку, пытаясь определить, какая длина рукава нужна.

– Мне все равно, – пробормотала я.

– Тогда бархат, – решил папа.

– Очень хорошо. – Захер кивнул. – А рукава и край подола мы могли бы обшить золоченой тесьмой или бубенчиками…

– Нет, никаких бубенчиков! – вдруг воскликнула я громче, чем намеревалась.

Мне казалось ужасным, что в последнее время у приличных дам вошло в моду ходить по улицам города под звон колокольчиков на их платьях, будто они шуты какие-то.

– Тогда тесьмой, раз вам так больше нравится. А нижнюю юбку сделаем из темного шелка, она будет чудесно смотреться в боковых разрезах. Вы согласны, девица Сюзанна?

Я молча кивнула, и он что-то записал на грифельной доске, лежавшей перед ним на столе.

– Рукава будем делать съемными, на пуговицах, узенькими, как сейчас носят? – продолжил он, обращаясь к отцу. – Я мог бы сделать две разных пары, одну темно-зеленую, а вторую, например, темно-синюю. Впрочем, дополнительная пара рукавов обойдется дороже.

– Нет-нет, ничего. Съемные рукава – лучше всего.

– Быть может, вы, мужчины, обсудите цены потом? – вмешалась жена портного, стоя с измерительной лентой в руках. Огромная, тучная, она была выше мужа на целую голову.

– Ты права, супруга моя. Скажи мне размеры, чтобы я мог их записать.

После того как она сняла с меня мерки во всех возможных местах и сообщила их мужу в локтях, женщина тихо шепнула мне:

– Тебе бы немного жирка на ребрах набрать, девочка моя. Мужчины худосочных не любят. – Затем она повернулась к мужчинам. – Я бы рекомендовала корсаж, он растягивается.

Оба кивнули. Поскольку меня никто не спросил, я промолчала, надевая свое синее, уже немного поношенное зимнее платье. При других обстоятельствах я была бы рада возможности осмотреть ткани мастера-портного одну за другой, но сейчас мне просто хотелось пойти домой, где ждали домашние дела и можно было остаться в одиночестве.

– Вы сможете пошить платье к Пасхе? – спросил отец.

– Конечно, мастер Миттнахт, конечно. Теперь давайте пропустим по кружке мартовского пива, а потом посмотрим ткани для платья и нижней юбки.


В тот же день после полудня к нам неожиданно пришел Мартин. И не один, а в сопровождении приора. После возвращения брата Генриха я встречала его всего один раз, на гончарном рынке, где хотела купить глиняную миску. Тогда настоятель мельком кивнул мне и торопливо пошел дальше.

Мы как раз закончили обедать, когда на лестнице раздались шаги, и я уже поставила греться воду для мытья посуды, а Грегор ложкой подчищал последние крохи в горшке. Когда дверь открылась и в кухню вошли Мартин с приором, на лице моего брата явственно проступило недовольство. Грегор считал большинство монахов бездельниками, жившими за счет простого народа, и когда его собственный брат принял постриг, он долго не мог смириться с этим.

Зато мой отец очень обрадовался.

– Да хранит вас Господь, брат Генрих. Как хорошо, что вы нашли время заглянуть к нам!

– И вас да хранит Господь, всех вас. Мы не помешали вам обедать? – Приор чуть натянуто улыбнулся.

– Ни в коем случае, мы уже завершили трапезу. Сегодня мы сели обедать чуть позже обычного, поскольку задержались у мастера-портного Захера, заказывали новое платье для Сюзанны.

«Как будто брата Генриха это интересует», – подумала я. Но, к моему изумлению, монах повернулся ко мне.

– Полагаю, тебе захотелось принарядиться для своего будущего жениха?

– Время покажет, жених ли он, – тихо ответила я, неприязненно покосившись на Мартина. Зачем он треплет языком перед приором?

– Что ж, Сюзанна, я уверен, твой отец все хорошо обдумал. – Брат Генрих серьезно взглянул на меня. – Собственно, я хотел сказать тебе о другом. Прими мои искренние соболезнования по поводу безвременной кончины твоей подруги. Да смилостивится Господь над ее душою.

Он перекрестился, и мы все последовали его примеру. Я же задумалась, для этого ли сюда пришел отец-настоятель. Впрочем, я сразу же получила ответ на этот вопрос.

– Дорогой мастер Миттнахт, не хочу вас задерживать. Хотел лишь сказать вам, как я рад, что вам удалось пережить ужасный мор, волею Божьей охвативший наш город. Как я вижу, вы уже полностью поправились.

Отец, просияв, кивнул.

– Мне не на что жаловаться. Благодаря заботе моей дорогой Сюзанны и милости Божьей я снова здоров. Слишком многих забрала смерть, но, к счастью, мор уже прекратился. Вы не останетесь на кувшин вина? У меня припасен бочонок с превосходным мускатным.

– Не откажусь.

– Чудесно. – Отец взял приора под руку. – Пойдемте, брат Генрих, сядем в столовой, там уютнее. Грегор, ты не принесешь нам большой кувшин вина из подвала? А ты, Сюзанна, выставь на стол бокалы и немного белого хлеба.

С этими словами отец вышел из кухни, ведя приора, а Мартин поплелся за ними.

– Повезло же нашему другу-церковнику, что нам опять есть чем его угостить, – проворчал Грегор, снимая с полки большой кувшин. – Но мне рассиживать некогда – хочу закончить работу до того, как позвонят к вечерне.

Я знала, почему Грегор так торопится: каждый вечер после работы он бегал к своей невесте. Ее отец торговал скобяными изделиями у себя в лавке и с лотка у городских ворот.

– А когда, собственно, ты женишься на своей Марии? – спросила я.

– Свадьба будет где-то между Пасхой и Троицей, наши отцы еще не договорились. И да, гильдия еще должна дать свое согласие на наш брак.

Он поспешно вышел, а я достала из кладовой хлеб, собираясь нарезать его тонкими ломтиками. Только сейчас я обратила внимание на то, что кладовая у нас ломится от снеди, а в подвале стоит много бочонков вина и пива. Видимо, торговля шла на славу. Теперь, после чумы, люди, похоже, радовались тому, что беда их миновала, и у любого, кто разжился хоть парой монет, возникало желание купить все, что ему только предлагали.

Когда я принесла в столовую бокалы и корзинку с хлебом, брат Генрих предложил мне присоединиться к ним. Но я вежливо отказалась, сказав, что вода уже подогрелась и мне нужно вымыть посуду.

– Как домоешь – приходи, – весело сказал отец.

Я кивнула, зная, что после мытья посуды найду себе какое-то другое занятие, пока Мартин и приор сидят у нас дома.

Дело в том, что мне не хотелось выслушивать разговоры о моей предстоящей свадьбе в Страсбурге. А беседа непременно свернет в это русло.

Глава 29

Страсбург, середина апреля 1485 года


У меня просто не было сил противиться поездке в Страсбург. После смерти Эльзбет я ходила как в воду опущенная, кроме того, мне нечего было возразить против своего предстоящего замужества, ведь после свадьбы Грегора Мария должна была переехать к нам в дом. Меня можно было бы устроить служанкой в чей-то дом, но я знала, что отец ни за что не смирится с такой мыслью.

Сразу после Пасхи в наши земли пришла настоящая весна, и отец настаивал на том, что пора уже и делом заняться. Словно насмехаясь надо мною, тем утром в безоблачных небесах сияло солнце, согревая лучами воздух и вызывая улыбки на угрюмых лицах горожан. И только я не могла радоваться, хотя раньше всегда любила весну.

Миновав городские ворота, мы проехали на козлах тряской телеги по дороге, к которой примыкал наш огород. Я уже подготовила почву для весеннего посева, но сейчас, в лучах восходящего солнца, задумалась, стоит ли мне этим заниматься. Теперь это дело Марии…

С тех пор как мы покинули дом, мы с папой не разговаривали друг с другом. Зато отец весело болтал с возчиком, согласившимся взять нас с собой до Страсбурга. Послушав его совета, мы собирались остановиться на ночлег в городке Эрстен, где жили родители возчика, принимавшие у себя постояльцев за мелкую монету. Оттуда до торгового города Страсбурга с его резиденцией епископа оставалось всего полдня пути.

– Какая ты красавица, – шепнул мне отец, сидевший между мной и возчиком на козлах.

Я не ответила. Еще у здания гильдии торговцев в Селесте, где отец договорился встретиться с возчиком, я заметила, что купцы и работники, грузившие в повозки товары, бросали на меня восхищенные взгляды. Я надела новое, и правда чудное темно-зеленое платье. На бедрах платье перетягивал узкий кожаный пояс, расшитым бисером, а с него свисал столь же мило украшенный мешочек для ножа и ложки.

Волосы я вымыла накануне и сегодня распустила по плечам, по папиной просьбе украсив их заколкой-цветком, которую он когда-то купил мне в Кольмаре.

Но что я могла ответить ему, здесь и сейчас, сидя на козлах телеги? Стоило ли мне сказать ему правду – что я совсем не рада тому, как я нарядилась? Я казалась себе чем-то вроде скота, который волокут на рынок.

Отец пожал плечами.

– Ты еще образумишься. – Затем он повернулся к возчику: – Повезло же нам с погодой.

– Это уж точно. Дорога сухая, дождя не предвидится, даже ухабы недавно землей засыпали.

Два тяжеловоза, неспешно ступая, тащили телегу на север, и мы медленно ехали по равнине Рид, раскинувшейся между Илем и Рейном. Впереди простирались плоские, точно доска, поля, покрытые свежей сочной зеленью, там и сям паслись коровы. Часть пути дорога тянулась вдоль речки Иль, и под еще голыми ветвями деревьев в сырых лощинах бродили вернувшиеся с юга белые аисты, столь увлеченные поисками еды, что совсем не обращали на нас внимания. Великолепный вид при иных обстоятельствах переполнил бы мое сердце радостью.

Но сейчас я лишь безучастно смотрела на крупы гнедых лошадей, мерно поднимавших и опускавших копыта, или дремала, прикрыв глаза. Под городком Бенфельд мы остановились на берегу Иля на полуденный привал, мой отец помог возчику распрячь лошадей, чтобы и те отдохнули, и разделил с ним обед.

– Скажите, мастер Миттнахт, быть может, ваша дочь немая? – спросил возчик, очищая скорлупу со сваренного вкрутую яйца.

– Нет, просто упрямая. – Отец раздосадованно пихнул меня локтем под бок. – Предупреждаю тебя, Сюзанна: если ты опозоришь меня в Страсбурге, я с тобой уже в другом тоне заговорю.


К следующему полудню мы добрались до величественных городских стен Страсбурга – со сторожевыми башнями, укрепленными воротами, крепостным рвом и широким ходом между наружной и внутренней крепостными стенами. Много лет назад я приезжала сюда с родителями и братьями на несколько дней, на свадьбу двоюродного брата моей матери. Этот огромный, оживленный город тогда и ошеломил меня, и испугал. Я еще помнила, какими жалкими и обшарпанными показались мне некоторые дома – и напротив, сколь величественными были некоторые городские особняки, каких я никогда раньше не видела.

Наш возчик в точности знал, как доехать куда нужно: он кричал и громко ругался, но сумел проложить себе путь вначале по мосту через защитный ров вокруг крепости, а затем и через Иль, протекавший через город. Повсюду толпились люди, в глазах рябило от повозок и тележек, и я почувствовала себя разбитой и подавленной, точно очутилась в плену.

Сразу за мостом через Иль наша телега свернула направо, и колеса загрохотали по мостовой вдоль берега, укрепленного высокой, в человеческий рост, стеной. По воде скользили к причалу небольшие плоские баржи. Впереди раскинулся речной порт со зданием гильдии купцов и двумя массивными деревянными подъемниками. Мне вспомнилось, что во время нашего предыдущего визита в Страсбург мы останавливались на одном из многочисленных постоялых дворов, образовывавших улицу напротив набережной. Тогда все казалось мне чудесным, удивительным приключением, ведь я так редко покидала городские стены Селесты.

Уже вскоре наша телега, дернувшись, остановилась перед зданием гильдии торговцев. Многоэтажная постройка с цветными флажками на ступенчатом фронтоне[111] казалась несоизмеримо больше и роскошнее, чем у нас в Селесте. Сюда свозили такие товары, как вино, мясо и соль, тут их взвешивали, взимали за них налог, а потом продавали или перевозили дальше. Вход в здание охраняла стража, по улице протянулись в ожидании тяжелые телеги и запряженные ослами повозки, матросы и грузчики под суровыми взглядами владельцев барж сгружали на берег бочки и ящики.

Мы спрыгнули с козел, и отец достал из телеги свой вещевой мешок с подарком мастеру Зайденштикеру – тяжелым латунным подсвечником на три свечи. Из-за этого груза отец и договорился с возчиком, хоть и предпочитал всюду путешествовать пешком.

– Доброй вам торговли в городе. Еще раз спасибо. – Он сунул возчику в руку пару монет.

– Не стоит благодарности, мастер Миттнахт. И, как я уже говорил, если вы решите задержаться в Страсбурге на пару дней, то помните, что я возвращаюсь в Селесту в четверг.

Отец, похоже, задумался над его предложением. «Только не это! – промелькнуло у меня в голове. – Одну ночь перетерплю – и все, дольше здесь не останусь».

Отец покачал головой.

– Завтра утром мы отправимся в обратный путь, меня ждет работа. Но, поскольку вы часто ездите в Страсбург и обратно, я, безусловно, еще не раз составлю вам компанию.

Я могла себе представить, что он имеет в виду, но промолчала.

– Где мы будем ночевать? – спросила я. – Не у купца ведь?

– Ни в коем случае, было бы невежливо напрашиваться к нему. Хоть в последнем письме я и сообщил ему, что мы приедем вскоре после Пасхи, но не написал, когда именно, это ведь зависело от погоды. Думаю, узнаем на постоялом дворе «Балдахин», нет ли у них свободных комнат. Там мы останавливались в прошлый раз, и все было очень хорошо.

С тяжелым мешком за плечами отец так быстро пошел к фахверковому дому с фронтоном, высившемуся неподалеку от здания гильдии, что я едва поспевала за ним. Я смутно припоминала, что мы ночевали там в душном общем зале над харчевней. Мы, дети, спали как убитые, но мама глаз сомкнуть не смогла из-за шума и вони, а еще нас тогда немилосердно искусали блохи.

На этот раз нам повезло больше.

– У нас как раз осталась свободная комната под крышей, для вас и вашей молодой супруги, – сообщил нам приветливый хозяин постоялого двора.

– Это моя дочь, – поправил его отец и довольно подмигнул мне.

– Как бы то ни было, вы можете занять комнату. Слуга отнесет туда ваши вещи.

– Спасибо, мы заберем их с собой.

– Тогда будьте осторожны, чтобы у вас ничего не украли. В Страсбурге полно мелких воришек и всякого отребья.

Спросив, как пройти в переулок Циммерлейт, мы отправились в путь. Ноги у меня вдруг точно налились свинцом.

– Неужели ты ничего не хочешь узнать о Симоне Зайденштикере? – ни с того ни с сего спросил отец.

Я пожала плечами.

– А что я должна хотеть узнать?

– Например, сколько ему лет. Есть ли у него дети от первой, ныне покойной жены. В каких странах он торгует тканями.

– То есть все, что невесте нужно знать о будущем супруге! – не сдержалась я.

– Именно! Я все тебе расскажу. Он уже давно вдовец. Вместе с еще одним купцом и своим единственным сыном управляет небольшим торговым предприятием под названием «Зайденштикер», кроме того, состоит в знаменитом обществе Мойтинга в Аугсбурге и потому получает прибыль от добычи медной и серебряной руды в Тироле.

– Сколько лет его сыну? – опешила я.

– Откуда же мне знать? Я думаю, он твой ровесник… Впрочем, сейчас юноша проходит обучение в далекой Генуе.

Это было ужасно. Значит, этот мужчина такого же возраста, как мой отец. А то и старше.

Мы обогнули слева Страсбургский собор с его высочайшей во всем христианском мире башней и свернули в длинный и прямой переулок. Дома с выступающими чуть вперед верхними этажами выглядели немного богаче, чем у нас в Гензегэсхене. Очевидно, это был квартал зажиточных ремесленников. Поскольку погода сегодня стояла хорошая, многие работали, открыв ставни лавок, а то и на улице.

Я потрусила за отцом, точно собачонка, и догнала его только на перекрестке, где папа остановился и оглянулся.

– Переулок Циммерлейт следующий слева? – спросил он у ювелира, прислонившегося к дверному косяку своей лавки.

– Нет. Вам надо пройти мимо Юденгассе, а уже на следующем перекрестке свернуть налево, – говоря это, ювелир не сводил с меня глаз и улыбался. – А куда вы идете?

– К купцу Симону Зайденштикеру.

– Ага. – Он покосился на чистый, но не очень дорогой дорожный костюм моего отца. – Вы его родственники?

– Нет, – ответил папа. – В гости приехали.

– Тогда передавайте Симону привет от меня. Скажите, что браслет, который он заказывал, уже готов. Кстати, мимо его дома вы не пройдете – он сразу за поворотом в переулок. Все называют его Синий Лев.

– Я знаю. Да хранит вас Господь, мастер.

Чуть позже мы добрались до переулка Циммерлейт. При виде роскошных каменных домов у меня перехватило дыхание. Особенно меня поразил дом Зайденштикера – огромный, багровый, шириной в два других дома. На арке распахнутых во двор дубовых ворот слева от здания красовался сине-голубой флаг с изображением льва. Вход в сам дом находился справа, темное дерево двери и всех оконных рам покрывала искусная резьба, а с верхнего этажа выступал на улицу эркер[112] с бесценными витражами – такие бывали обычно только в домах патрициата[113].

– Откуда ты вообще знаешь его? – тихо спросила я.

– Мы познакомились на Страсбургской ярмарке, ты же знаешь, я всегда туда езжу. Однажды несколько лет назад мы разговорились, и мне сразу понравилось, что он не чванится перед такими мелкими торговцами, как я. С тех пор из года в год на ярмарках мы с ним не раз пропускали по кружке вина в превосходном трактире «Святой Дух» неподалеку от порта. Но у него дома я еще никогда не бывал.

– И на прошлой ярмарке, приуроченной ко дню святого Мартина[114], вы говорили обо мне.

– Именно.

– Что ты такого обо мне рассказал, что этот богатый купец захотел на мне жениться? У меня из приданого только постельное белье да мои платья.

– Ты забываешь о своем главном сокровище, – добродушно рассмеялся отец.

– О чем?

– Ну, о том, что ты девушка работящая, добродетельная, богобоязненная, а главное, очень красивая. Ну же, улыбнись, Сюзанна, веди себя приветливо. Он хороший человек.

Отец решительно взялся за кольцо в пасти отполированной до блеска деревянной головы льва и трижды постучал в дверь. Нам не пришлось долго ждать – уже вскоре нам открыла пожилая служанка в белоснежном переднике и чепце.

– Как о вас доложить? – с прохладцей осведомилась она.

– Бертольд Миттнахт из Селесты. С дочерью Сюзанной.

– Входите и подождите, пожалуйста.

Глубоко вздохнув, я переступила порог этого дома, следуя за своим отцом. Ладно, я буду вести себя приветливо. Но не более того.

Глава 30

Вскоре после этого в доме купца


Один только холл дома, украшенный настенными светильниками с дорогими восковыми свечами, заливавшими все вокруг теплым светом, был не меньше нашей столовой. Из холла налево и направо вели две тяжелых дубовых двери, а впереди уходила вверх лестница. Лестницы внутри дома я уже видела, например, у Рупрехта, но тут ступени оказались куда шире, к тому же сделаны они были из какого-то светлого блестящего камня.

– Разрази меня гром! – не сдержался отец. – Лестница мраморная!

Когда-то я видела маленькую статуэтку из этого дорогого камня, но мне и в голову не могло прийти, что кто-то захочет сделать из мрамора целую лестницу.

Поскольку служанка предложила нам подождать, я оглянулась в поисках лавки. Но в комнате стояло три кресла, обитых багровым бархатом, и выглядели они так роскошно, что даже мой отец не решился присесть.

– Ты сдержишь свое обещание? – шепнула я ему.

– Какое обещание? – столь же тихо спросил он.

– Что мне не нужно будет выходить за него, если он будет мне отвратителен.

– Да-да. Но он тебе понравится. – Папа слегка погладил меня по щеке, а потом оглянулся. – Какой красивый зал… Наверное, купец принимает здесь покупателей. Ты только посмотри на этот пестрый ковер на стене. Уверен, он привез его из своих странствий. А вот это… – Он указал на барельеф у подножия лестницы, изображавший человека в епископской митре. – Это святой Николай, покровитель купцов.

– Я всегда думала, он покровитель детей и воров, – едко возразила я.

– Верно. – Со стороны лестницы донесся низкий, хрипловатый голос. – Он покровитель купцов, воров и детей. – По лестнице неспешно спустился мужчина в халате из темно-синего шелка. – А также девушек, рожениц и стариков, моряков, рыбаков и паромщиков, паломников и путников, пленников и нищих, торговцев тканями, пуговичников, мостостроителей, пивоваров и многих, многих других, просящих о заступничестве этого милосердного святого. – Дойдя до последней ступени, мужчина развел руки в стороны: – Добро пожаловать в мой дом, Бертольд Миттнахт, добро пожаловать, девица Сюзанна.

Я стояла как громом пораженная и не могла отвести от Симона Зайденштикера взгляд. С одной стороны, к моему ужасу, он действительно оказался ровесником моего отца, с другой же, внешность у него была невероятно приметной, я еще никогда не видела похожих на него мужчин. Один только рост чего стоил! Симон казался огромным, но при этом был сухопарым и стройным, со впечатляющей выправкой. Густые, длинные, припорошенные сединой волосы он зачесывал назад, открывая высокий лоб, отчего его и без того узкое лицо казалось еще более вытянутым. Длинный точеный нос чуть загибался на конце, как клюв хищной птицы, а вот подбородок был покатым, губы – полными, четко очерченными, как бывает только у женщин. В уголках его рта, как мне почудилось, запечатлелась тень скорби – как и в морщинках вокруг его светлых серых глаз, пронзавших взглядом любого, на кого он смотрел. Брови тщательно расчесаны, ногти чистые, округло подстриженные, волосы недавно вымыты – ко всему он еще и казался очень ухоженным.

– Как я рад встретить вас вновь! – воодушевленно воскликнул мой отец, пожал купцу руку и хлопнул его по плечу, словно давнего доброго друга.

Затем папа сделал шаг в сторону, пропуская Зайденштикера ко мне. Тот подошел ближе. Он улыбался, но его глаза оставались серьезными.

– Ваш отец не преувеличивал, девица Сюзанна. Вы действительно прекрасны. Надеюсь, вы добрались без помех?

Этот вопрос явно был обращен ко мне, поэтому я вежливо ответила:

– Да, господин. Нас подвез торговец на своей телеге.

– Ну что ж, долгая поездка на тряской телеге едва ли была приятна. – Купец рассмеялся. – Я все же предпочитаю путешествовать верхом.

«К сожалению, мы не настолько богаты», – хотелось ответить мне, но я лишь кивнула.

– Вы только представьте себе! – Он повернулся к моему отцу. – Я знал, что вы приедете сегодня. Вы приснились мне этой ночью. Давайте сядем к столу, вы ведь наверняка проголодались с дороги.

К моему изумлению, Симон подал мне руку, точно дворянке, и повел меня по великолепной лестнице. Папа последовал за нами. Уверена, он был вне себя от радости.

Наверху в узком коридоре нас ждала служанка.

– Скажи кухарке, пусть накроет на стол как можно скорее, – приказал ей купец. – А сейчас принеси нам большой кувшин вина. Будем пить белое или красное? – спросил он у моего отца, не отпуская моей руки. От него исходил приятный аромат фиалок.

– Раз уж вы спросили, я бы предпочел красное.

– Замечательно. У меня в подвале как раз есть чудесное вино из Ломбардии[115] с изумительным фруктовым букетом.

Мы дошли до гостиной, и я точно очутилась в величественном зале рыцарского замка – вся комната была отделана деревом, с отполированным паркетом, обшивкой во всю стену и сводчатым потолком с накатом, украшенным резным узором из сердечек и роз. Широкое окно с чудесным эркером впускало столько света, что днем здесь не нужно было жечь свечи. Нежно переливались краски на узорах стен и потолка, светлые, зеленых и красных тонов.

У стен протянулись резные деревянные лавки с подушками, они так и манили присесть и отдохнуть. В центре комнаты возвышался длинный стол, накрытый светлой льняной скатертью. На столе стояло ровно три столовых прибора, и кто-то придвинул к столу три тяжелых стула. Служанка ни за что бы не успела сделать это за краткое время с момента нашего прибытия.

– Так значит, вы и правда ждали, что мы приедем сегодня? – потрясенно спросила я.

Зайденштикер тихо рассмеялся, и на этот раз улыбка тронула уголки его светлых глаз, отчего он словно помолодел.

– Я ведь сказал: мне приснилось, что вы приедете, – кивнул он. – Неужели вы не верите в вещие сны?

– Да, верю… наверное… – пролепетала я.

И тут мой взгляд упал на узкий простенок у двери, единственный, где не было лавок. Тут от пола до потолка высились полки, уставленные тяжелыми фолиантами в кожаных переплетах. Такого я еще никогда не видела – тут было не меньше трех дюжин книг.

– Вы умеете читать, Сюзанна? – Зайденштикер, должно быть, заметил мой взгляд.

– Немножко умею, да. Но я давно уже этого не делала.

– Ее научил читать мой младший сын, Мартин, – объяснил папа. – Как вы, может быть, помните, он у меня монах в ордене братьев-проповедников.

– Это замечательно. – Симон кивнул. – В купеческой семье хозяйка дома должна уметь читать, писать и считать.

Я вздрогнула. Роскошь этого дома и вежливость купца заставили меня совсем позабыть о том, почему я здесь. В этот момент служанка принесла кувшин вина и наполнила бокалы из дорогого стекла, украшенного пузырьками.

– Сейчас принесу суп, – сказала она.

– Давайте присядем, – решил Зайденштикер. – Марга, отнеси вещи наших гостей в их спальни.

– Нет-нет, – воспротивился мой отец. – Мы уже сняли комнату на постоялом дворе «Балдахин».

– Ни в коем случае, мастер Миттнахт. Вы ведь не хотите набраться там блох и вшей? Само собой разумеется, вы переночуете здесь.

По его лицу было видно, что он не потерпит возражений.

– Благодарю вас, мастер Зайденштикер. Тогда я хотел бы прямо сейчас вручить вам наш подарок.

Отец развязал вещевой мешок, который оставил на пороге комнаты, и достал оттуда подсвечник. Кузнец проделал тонкую работу, но на фоне окружающего нас богатства даже столь изящный подарок смотрелся более чем скромно.

Однако купец, по-видимому, искренне обрадовался.

– Сердечно благодарю вас. Этот подсвечник прекрасно будет смотреться на этом столе. – Он поставил подарок между корзинкой с хлебом и тарелкой с сушеными фруктами.

Затем Симон подвел меня к одному из стульев, сам же сел во главе стола, так что я оказалась справа от него, а папа – напротив меня.

– Выпьем же за здоровье и благополучие. – Зайденштикер поднял бокал. – И за моих чудесных гостей из Селесты.

Вино бархатом коснулось моего языка, но в этот момент я предпочла бы пить кислое молодое вино в харчевне у порта.

Вскоре после короткой молитвы нам подали обед, принося одну смену блюд за другой – в основном рыбу и речных раков, ведь сегодня была пятница. И каждый раз служанка, перебросив через запястье полотенце, протягивала нам миску с водой, чтобы мы могли ополоснуть руки, как было принято в домах патрициата.

Но какой бы аппетитной ни была еда и сколь бы восхитительной – комната, я чувствовала себя здесь чужой, потерянной. Из вежливости я попробовала всего понемножку, хотя от волнения мне кусок в горло не лез. Тем временем мой отец и Зайденштикер непринужденно болтали о том о сем, будто были знакомы целую вечность. Со мной хозяин дома почти не заговаривал, и уже вскоре во мне зародилась надежда, что я ему не так уж и понравилась.

Глава 31

Селеста, осень 1445 года


Он и правда сдал выпускной экзамен лучше всех своих соучеников! Как он гордился, стоя перед товарищами, каждый из которых был выше его едва ли не на голову, когда Людвиг Дрингенберг, глава гимназии, крепко пожал ему руку!

– Поздравляю тебя, Генрих Крамер. Теперь ничто не помешает тебе вступить в доминиканский орден.

После вручения свидетельств выпускников гимназии угостили сладким пряным вином и миндальным печеньем, теперь же, выйдя на площадь перед церковью Святого Георгия, юноша остановился, чтобы отдышаться.

Его переполняло счастье, от вина приятно кружилась голова. Да, собственно, Крамер и не предполагал другого исхода, учитывая, как прилежно он трудился весь этот последний год и как стойко сносил вечные скандалы матери.

Он прищурился в ярких лучах заходящего солнца. Кто это стоит там у портала церкви неподалеку от него? Вольфли, Долговязый Берчи и его брат Ганс? Они помахали Генриху рукой и, смеясь, пошли по дороге, не обращая внимания на запряженные ослами повозки, едва успевавшие их объезжать.

Ганс хлопнул младшего брата по плечу – да так сильно, что Генриху стало больно.

– Ну что, малец? Сдал экзамен?

– Лучше всех сдал! – Генрих просиял.

– Мы так и думали. – Вольфли пихнул Ганса под бок. – Генрих, наш усердный пай-мальчик… Давай-ка ты отдашь своему дорогому отчиму свидетельство, чтобы я отнес его домой в целости и сохранности, а потом вы, парни, сходите-ка и развлекитесь. Я, как и обещал, все оплачу.

Он требовательно протянул Генриху руку.

Помедлив, тот достал из рукава свернутый в свиток пергамент, перевязанный красивой красно-белой лентой. Спорить было бессмысленно, в конце концов, бывший подмастерье законно занял место его отца. Дело в том, что мать Генриха действительно вышла замуж за этого типа, хоть тот и был ее моложе на десять лет. Гильдия якобы потребовала этого брака, чтобы Вольфли мог наконец-то занять место мастера и мать не осталась бы с сыновьями без средств к существованию. Но, скорее всего, глава гильдии просто хотел добиться порядка, учитывая, что Вольфли вот уже много лет вопреки Божьему закону делил с женой своего покойного мастера постель. Но теперь, когда Генрих в конечном итоге покинет свою семью, ему не было дела до всего этого.

– Ну, хорошо вам троим повеселиться. – Вольфли сунул Гансу в руку пару монет. – Я бы и сам не отказался к вам присоединиться, но, как вы знаете, я примерный супруг и мне пора. Так что доставьте мальца домой целым и невредимым.

Долговязый Берчи и Ганс взяли Генриха под руки и направились прочь.

– Но я не хочу пить, – возразил он.

Парни прыснули, и Берчи пихнул его локтем под бок.

– Да ты погоди, тебе понравится. Мы из тебя сегодня настоящего мужика сделаем!

Они поспешно поволокли его по городу и наконец остановились у грязного кабака возле старого порта.

– Сюда. – Ганс толкнул дверь.

Генрих знал, что в этом кабаке околачивается всякий сброд – грузчики, лодочники, паромщики. Ноги бы его здесь не было.

Столь ранним вечером большинство грубо сколоченных столов под низким потолком в этом мрачном кабаке стояли пустые, причем в зале, к удивлению Крамера, оказались не только мужчины. За некоторыми столами сидели молодые девушки в легких ярких платьях со слишком глубокими вырезами. У всех у них волосы были распущены. Девушки шутили и кокетничали с мужчинами.

– Вот и он, наш парень. – Из-за стойки кабака вышла уже немолодая женщина с напудренным добела лицом и ярко накрашенными красными губами. Она расцеловала в щеки вначале Берчи, а затем Ганса. – Так значит, ты Генрих, младший братец этого бездельника. – Она погладила юношу по щеке сухими пальцами. – Сколько тебе лет, мальчик мой?

– Пятнадцать. Почти шестнадцать, – с трудом выдавил Генрих.

Он чувствовал, как скользят по нему липкие взгляды мужчин в кабаке. Генриха бросило в пот – он понял, что это не просто кабак, а бордель!

Женщина широко улыбнулась, обнажая многочисленные дырки в зубах.

– Ты немного мелковат для своего возраста. Но это ничего!

Берчи заржал, точно конь, а женщина подозвала двух молодых девушек – одну белокурую и худощавую, другую темноволосую, с огромной грудью, почти выпадавшей из лифа. В следующее мгновение у всех в руках оказались кружки с вином, и Ганс передал старшей женщине монеты.

– Что все это значит? – пролепетал Генрих. – Я хочу домой…

– Да ты в своем уме?! – возмутился его брат. – Сегодня бабий мир наконец-то у твоих ног! Ну же, выпей!

Генрих неуверенно отхлебнул вина, помедлил, выпил еще. Кислятина царапала ему горло. Уже вскоре он с Берчи, Гансом и двумя шлюхами очутился в слабо освещенной коптилкой комнате с умывальником и широкой кроватью с балдахином. Невзирая на все его возражения, обе девушки потащили Генриха на кровать. От них исходил какой-то странный горьковато-сладкий запах. Шлюхи глупо хихикали, называли его «солнышко» и «зайчик» и прикасались к его телу.

– Да отпустите же вы меня! – взмолился юноша, чувствуя, как дернулся и начал увеличиваться его уд, скрытый тканью штанов.

Темноволосая расстегнула его куртку и пиджак, выдернула ему рубашку из штанов и принялась его целовать, а белокурая попыталась снять с него штаны. Генрих застонал. Как бывает только во сне, он чувствовал прикосновение тонких пальцев к телу, повсюду, и при этом видел, как Берчи и Ганс стоят в комнате, широко расставив ноги и выжидая. Они ухмылялись, щелкали языками, делали непристойные жесты.

– Давай, давай, малыш! – подбадривали они его. – Задай жару этим шлюхам!

И вдруг все закончилось. Странное тепло схлынуло, и Генриха затошнило от красных губ, бабьего запаха, мясистых грудей темноволосой.

– Ой-ой, – воскликнула она. – Что это такое случилось? Наш жеребчик сдулся!

Грудастая потянулась к его промежности, но Генрих отбросил ее руку и сумел высвободиться от хватки обеих шлюх. Дрожа, он натянул штаны и, насколько мог, привел одежду в порядок. При этом он слышал, что кричит, но собственный голос доносился до него будто со стороны:

– Оставьте меня в покое, грязные блудницы!

Он бросился бегом из комнаты, метнулся через зал харчевни и, слепой от слез, все еще будто слыша насмешливый хохот баб и Долговязого Берчи, помчался домой, словно за ним гнался сам дьявол.

Глава 32

Селеста, середина апреля 1485 года


После повечерия настало время тишины, и даже конверзы[116], выполнявшие работы в монастыре, должны были соблюдать молчание.

Генрих всегда радовался этому времени дня, приносящему покой. Обычно он на два-три часа либо удалялся в свой кабинет, либо сидел в монастырской библиотеке, читая или делая заметки с бокалом красного вина.

Сегодня он предпочел укрыться в своей комнате, надеясь избежать любого общества, в том числе брата Мартина, любившего проводить часы тишины в библиотеке. Покашливания или шороха пера его собратьев было бы достаточно, чтобы отвлечь приора от записи собственных мыслей. Дело в том, что еще в начале лета он хотел отправиться в Рим и представить столь благосклонно отнесшемуся к нему папе Иннокентию свой план по созданию отдельного ордена, чьей задачей станет борьба с ведьмами. А чтобы добиться папского благословения, нужно было подготовить весомые аргументы. В конце концов, успехи в Констанцской епархии были лишь каплей в море. Нужно привлечь пристальнейшее внимание понтифика к проблеме ведовства! Еще слишком многие преграды Генриху предстояло преодолеть на своем пути, ведь его видению противились как некоторые епископы, так и светские власти.

Крамер беспокойно сновал по кабинету, время от времени подходя к пюпитру, записывая одно предложение и тут же вычеркивая его. Затем он отхлебывал вина, писал снова… «Лучше всего поехать в Рим чуть раньше, – устало подумал он. – И по дороге проверить, все ли в порядке в Тироле». От собратьев по ордену, живших в этой церковной провинции, Генрих знал, что там кишмя кишат ведьмы и колдуны.

– Ха! – воскликнул он, нарушая воцарившуюся в комнате тишину, и тихо забормотал себе под нос: – Вы обо мне еще услышите, вы все, сомневающиеся! И ты, Якоб Шпренгер! Никто больше не посмеет становиться на моем пути, с моими полномочиями, дарованными буллой о ведовстве! Никто не посмеет перечить мне теперь, когда понтифик на моей стороне! А кто из вас станет отрицать существование ведовского заговора, сам вскоре будет прозван еретиком!

Вновь подойдя к своим записям, Крамер вдруг осознал, что написал какую-то несуразицу. Ему просто не удавалось собраться с мыслями и четко сформулировать свои намерения. Быть может, ему не шло на пользу и крепкое вино, которым он начал наслаждаться еще за ужином.

К сожалению, то же самое происходило и вчера, и позавчера.

Господь Всемогущий, нельзя ему было поддаваться искушению и видеться с Сюзанной! Он чуть ли не силой заставил брата Мартина отвести его к старику Миттнахту, чтобы поздравить того с благополучным выздоровлением, хотя Генриху и не было дела до здоровья этого человека. Но он ничего не мог с собой поделать, ему непременно нужно было увидеть Сюзанну после того, как он повстречал ее на гончарном рынке. Ее отстраненная сдержанность в доме Миттнахта что-то задела в нем, более того, разожгла в нем неугасимое пламя.

А потом он случайно встретил ее с отцом три дня назад у городских ворот. Миттнахт тут же радостно поведал ему, что они возвращаются из Страсбурга. Мол, они гостили в доме купца Симона Зайденштикера, очень приятного человека – о таком женихе для дочери любой отец может только мечтать, как заявил Бертольд.

В чудесном новом наряде, с заколкой-цветком в золотистых волосах, Сюзанна предстала перед Крамером во всей своей чарующей красе. В тот миг у Генриха перехватило дыхание от одной мысли о том, что уже вскоре этот страсбургский купец сможет дотронуться до ее юного нежного тела, будет обладать ею.

И с тех пор ему не было покоя. Вот уже три дня как его влекло в город, где он бродил по улицам, точно бездомный пес в поисках еды. Он толкался на рынке среди замужних дам и служанок, шатался по переулкам за дубильнями, но так и не решился войти в Гензегэсхен. И если бы монаху не удалось вовремя остановиться, он бы истуканом проторчал в воскресенье после службы у выхода из церкви Святого Георгия. Наверное, ему повезло, что он так ее и не встретил.

Тяжело дыша, приор схватился за горло и распахнул окно – ему не хватало воздуха. Ночь выдалась прохладная и звездная. Решившись, Крамер сорвал с крючка ключ от боковых ворот монастыря – такой ключ был только у него самого, у брата Клауса и у субприора. Набросив накидку с капюшоном, он поспешно вышел в тишину ночи.


– … peccavi nimis cogitatione, verbo et opere: mea culpa!

Плеть со свистом взрезала воздух.

– Mea culpa!

Последовало еще два удара.

– Mea maxima culpa![117]

И вновь кожаные ремни плети обрушились на голую спину Генриха. Вот уже в третий раз он произносил слова покаянной молитвы за запертой дверью своей спальни в кромешной темноте. Но только когда он почувствовал, как под ударами ремней кожа на спине лопнула, Крамер опустил плеть.

Монах со стоном выпрямился. Хотя он столь мужественно держался много лет, теперь он не мог совладать со своей похотью. И глубоко презирал себя за это. С тех пор как он стал настоятелем этого монастыря, Генрих не позволял себе такого. Не ускользал тайком за монастырские стены к какой-то из этих готовых отдаться ему блудниц, обладавших над родом мужским еще большей властью, чем обычные женщины. А власть эта зиждилась на том, что они невозбранно обнажали груди и развратно приоткрывали уста. Искушали богобоязненных мужчин безграничным сладострастием, пока даже сильнейшие не покорялись их чарам.

И снова с его губ сорвался стон. О да, демонам подвластны чресла мужские, и брату Генриху то было ведомо, как никому иному. Инквизитор и верный слуга Божий, он видел все уловки слабого пола насквозь, и все же, и все же это дьявольское сладострастие, это мерзкое гнусное вожделение засело, закрепилось в его плоти, точно вогнанный под кожу шип. И это теперь, когда он уже разменял шестой десяток! Как стыдно, как гадко – он поддался тому же мучительному искушению, что и в первые годы своей жизни в монастыре. Тогда, совсем еще молодым монахом, он не раз тайком ходил к шлюхам в городе, всякий раз представляя себе красивую, сильную, чарующую и – ах! – такую строптивую Маргариту. И после этого он всегда предавался самобичеванию до крови, пока это жалкое вожделение не довело его до болезни. Только тогда Генрих пришел в себя и с невероятным трудом, потребовавшим железной воли, искоренил в себе все воспоминания о подруге детских лет. То было первое истинное сражение в его жизни, борьба за целомудрие сердца и души. Неустанными молитвами, постом и бодрствованием он одолел хворь похоти и милостью Божьей изжил в себе все проявления слабости плоти. В конце этого беспощадного самоистязания ночью Генриху было видение: пред ним предстал ангел с острым кинжалом в руке, и кинжалом этим ангел вырезал из него все плотские желания, а затем опустил ему на голову ладонь, благословляя: «Узри же, исчезли теперь все искушения плоти. С сегодняшнего дня тебе удалось достичь полноты целомудрия».

А теперь такое! Слезы навернулись ему на глаза. Спина горела, но куда больнее жег его огонь в душе. И если в юности его прельщала Маргарита, то теперь он пал перед ее дочерью, сделавшей его игрушкой в омуте своих и его желаний. И когда городские шлюхи лежали перед ним, морщинистые, с вялой плотью, тупым взглядом и тусклыми волосами, Генрих все равно не мог от них отвернуться. Ведь перед его внутренним взглядом горел совсем иной образ – безупречное юное тело Сюзанны.

Крамер залпом допил вино и бросился на колени перед своей любимой иконой Богоматери.

– Святая Дева Мария! – воскликнул он. – Возлюбленная Матерь Божья, благословением своим отринувшая проклятье Евы… Убей – или избави меня наконец от этого искушения!

Глава 33

Селеста, конец апреля 1485 года


Где-то через неделю после нашего возвращения из Страсбурга перед закатом кто-то постучал в дверь лавки, а затем в ворота двора. Я сидела в кухне за столом с невестой Грегора. Мужчин дома не было, они ушли на собрание гильдии, поскольку среди прочих вопросов сегодня должна была обсуждаться предстоящая свадьба моего старшего брата. Мария очень волновалась по этому поводу и попросила меня пустить ее к нам домой, чтобы мы с ней вместе поужинали и дождались папу и Грегора. Я, как и прежде, наслаждалась ее компанией и даже думала, что Мария сможет стать моей лучшей подругой, но в какой-то момент поняла: ни один человек в мире не заменит мне Эльзбет.

– Ты не откроешь дверь? – спросила Мария, когда стук раздался вновь.

Я пожала плечами.

– Кто мог явиться к нам в столь поздний час?

Я лукавила, предполагая, кто это может быть, ведь в нашем переулке раздался конский топот, и затих он прямо перед нашим домом. Если кто-то прискакал к нам на коне, ехал он издалека.

– Есть кто дома? – донесся с улицы зычный мужской голос, в котором слышалось недовольство.

Скрепя сердце я спустилась по внешней лестнице и чуть приоткрыла ворота. В сумерках мне удалось разглядеть коренастого бородатого мужчину, державшего под уздцы фыркавшего коня.

– Вы оглохли, девица? Мне скакуна надо в стойло поставить, он устал после долгого пути! Мастер Миттнахт дома?

– Нет. В чем дело?

Из кожаного футляра на поясе мужчина достал свиток.

– У меня письмо от страсбургского купца Симона Зайденштикера Бертольду Миттнахту.

Я сглотнула. Предчувствия меня не обманули.

– Можете передать письмо мне. Я дочь Миттнахта.

– Мне велели вручить послание мастеру лично в руки.

– Тогда вам придется подождать, пока он вернется с собрания гильдии.

Очевидно, желание отдохнуть с дороги пересилило в гонце чувство долга, потому что он не стал долго колебаться:

– Вот. Доброй вам ночи, девица.

– Спасибо. Да хранит вас Господь.

Закрыв ворота на засов, я побрела в кухню по темной лестнице. На последней ступеньке я остановилась. Я могла просто выбросить это письмо. Как будто гонец и не приезжал вовсе.

– Сюзанна? – позвала меня Мария. – Это ты?

Нет, выбрасывать письмо бессмысленно. Так Зайденштикер еще, чего доброго, явится сюда сам. Мне оставалось надеяться только на то, что он не захочет на мне жениться. В конце концов, купец не обращал на меня особого внимания за ужином, да и утром попрощался со мной довольно-таки прохладно.

– Кто это приходил? – с любопытством спросила Мария, когда я села рядом с ней на табурет у очага.

– Конный гонец из Страсбурга.

– Наверное, привез весточку от того богатого купца?

Я кивнула, глядя на свиток в своих руках.

– Это же замечательно, Сюзанна! Я уверена, он пишет, что хочет на тебе жениться! – просияла она.

В этом-то и заключалась разница между Марией и Эльзбет. Как моя будущая невестка могла так радоваться и улыбаться, когда я уже давно рассказала ей, что не хочу выходить замуж в Страсбург?

Отважившись, я развязала узел на ленте, перевязывавшей свиток.

– Вот сейчас и узнаем.

– Ты читать умеешь?

– Немного.

Сердце выскакивало у меня из груди, когда я открыла письмо и принялась с трудом разбирать вычурный почерк Зайденштикера.

«Приветствую Вас и желаю Вам всего самого лучшего, мой дорогой друг и коллега по цеху Миттнахт! Или, быть может, следовало бы мне написать Вам… мой дорогой будущий тесть? По сердцу пришлась мне Ваша милая дочь Сюзанна. Она, мнится мне, умна и понятлива, и сдержанность ее приятна мне. И ко всему – красавица.

Ежели Вы по-прежнему готовы выдать Вашу дочь за меня, нам следует как можно скорее приступить к подробному обсуждению условий предстоящей свадьбы. И потому я был бы готов на Троицу навестить Вас в Селесте. Я надеюсь остановиться на постоялом дворе подле Ваффлерхофа, чтобы не причинять вам хлопот. Прошу Вас поскорее передать мне ответ, отправив ко мне гонца из вашего родного города. Услуги сего гонца, разумеется, оплачу я сам.

Милостью Божьей,

Страсбург,

День святого Марка[118] anno domini[119] 1485.

Симон Зайденштикер,купец»

У меня голова закружилась. Как неверно я оценила ту нашу первую встречу! Так значит, я «пришлась ему по сердцу», да еще и моя «сдержанность» ему понравилась! Только ради папы я вела себя приветливо с этим странным костлявым человеком. Надо было мне вообще рта не раскрывать.

– Что случилось? – взволнованно спросила Мария. – Он не хочет на тебе жениться?

– Наоборот, – пробормотала я. – Папа очень обрадуется.

– А ты? Разве ты совсем не рада? Ведь ты будешь жить в таком богатом и достойном доме… Какая женщина такого не захочет? И мы все сможем приезжать к тебе в гости, я уверена…

– Перестань, Мария. Тебе этого не понять. Для меня этот дом – словно тюрьма.

На следующее утро, едва папа и Грегор начали торговать, я отправилась в путь. Ночью я почти не сомкнула глаз, все мне виделось то лучащееся счастьем лицо моего отца, когда он вечером прочел письмо, то презрительная физиономия страсбургского купца. Да, Зайденштикер казался мне высокомерным и чванливым. Наверное, он надеялся покрасоваться рядом с молодой женой, по возрасту годившейся ему в дочери.

Но у меня всегда оставался другой выход, о котором я раздумывала в моем отчаянии, пусть до того он и казался мне неприемлемым.

Субботнее утро выдалось холодное и туманное, и я пониже надвинула капюшон накидки на лоб. Кроме того, я не хотела, чтобы кто-то узнал меня, когда я позвонила в колокольчик у ворот женского монастыря Сюло.

Он находился недалеко от моего дома, и всю дорогу туда я бежала, потому не успела отдышаться, когда заслонка на воротах открылась и привратница спросила, зачем я явилась.

– Я хочу поговорить с матушкой-настоятельницей. Дело срочное.

– Так мог бы сказать любой. Кто ты такая?

– Простите. Я Сюзанна Миттнахт.

– Дочь галантерейщика Миттнахта?

– Да, это я. – Я смутилась под пристальным взглядом ее темных глаз.

– Тогда я знала твою матушку, да смилуется Господь над ее душою. – Голос привратницы смягчился. – Когда-то я написала для нее икону с ликом святой Маргариты.

Я кивнула.

– Эта икона все еще висит в нашем доме.

– Ох, дитя, мне так жаль, что с твоей матушкой такое случилось. Ужасная смерть. Меланхолия – это страшное испытание.

Меня тронуло участие монахини, но я волновалась все сильнее. Напротив цейхгауза[120] собралась небольшая компания мужчин, и среди них был знакомый моего отца.

– Я могу войти?

– Тебе повезло, только что закончилась утренняя месса.

Засов отодвинулся, правая створка врат отворилась, и я проскользнула внутрь большого мощенного камнями монастырского двора. Передо мной возвышался закрытый портал монастырской церкви, к которой слева примыкало крыло с кельями. Вдоль стены тянулись разные строения из светлого камня, откуда доносилось кудахтанье кур и перестук молотков. У колодца женщина в коричневой рясе набирала воду в ведро.

Все это показалось мне каким-то пустым и безыскусным, ни одно деревце не отбросит тут тени летом, нигде нет лавки, чтобы присесть и отдохнуть.

– Можешь подождать здесь или вон там, в гостевом доме. – Сестра-привратница улыбнулась мне.

– Лучше здесь, – пригорюнившись, ответила я.

Кивнув, монахиня скрылась в церкви. А я снова оглянулась. Неужели я и правда хотела бы провести всю свою оставшуюся жизнь за этими высокими монастырскими стенами? Отказаться от возможности в чудесные дни гулять по переулкам и рынкам, когда мне только вздумается, и чувствовать себя свободной? С другой стороны – что это за свобода, если мне придется жить в огромном, темном и мрачном Страсбурге, еще и рядом с ворчливым стариком, который хотел запереть меня в золотой клетке? К тому же я знала, что монахини в Сюло не очень строго соблюдают уединение в клаузуре. Я часто встречала их у рыночных лотков, и даже на представлениях бродячих музыкантов. И по слухам, гости в этот монастырь приходили куда чаще, чем полагалось.

Дверь церкви распахнулась, и во двор вышла невысокая полная женщина в черно-белом доминиканском хабите, а за ней последовал худощавый монах, которого я прекрасно знала, – брат Генрих.

– Сюзанна Миттнахт? – монахиня неспешно приблизилась ко мне. – Я мать Урсула, настоятельница этого монастыря. А с нашим духовным наставником и исповедником ты знакома.

Я испуганно преклонила перед ними колени. Монахини монастыря Сюло находились под духовной опекой брата Генриха, а я совсем забыла об этом! Он тоже, похоже, был очень удивлен встрече со мной. Его рот приоткрылся, будто приор собирался что-то сказать, но затем он передумал и едва заметно покачал головой.

– Так значит, ты хочешь прийти в наш монастырь, – начала мать-настоятельница. – Ты тщательно обдумала это решение?

– Наверное, матушка, – неуверенно протянула я.

– «Наверное» – этого недостаточно. В тебе должно гореть желание стать монахиней. Такое решение – не мелочь какая-то, о которой можно подумать с утра перед завтраком и во всем разобраться.

Мне не понравился ее строгий тон.

И тут вдруг заговорил брат Генрих.

– Мне кажется, девица Сюзанна уже в достаточной мере все обдумала. – Он прищурился. – Мы уже однажды обсуждали с ней этот вопрос, мать-настоятельница, и я полагаю, что мне известны причины ее решения. – Он кашлянул. – Она не хочет связывать себя узами мирского брака со всеми его… что ж, со всеми его мерзостями, а предпочтет посвятить свою жизнь служению Господу нашему и Спасителю. В этом все дело, Сюзанна, не так ли?

В его устах все это звучало совсем неправильно, но я кивнула.

– Твоему отцу известно об этом? – спросила приоресса.

– Нет, еще нет, – честно ответила я.

Сестра Урсула неодобрительно покачала покрытой головой.

– Это плохо. Некоторые отцы в наши дни и вовсе запрещают своим дочерям принимать постриг. Я полагаю, объясняется это тем, что именно в монастырях женщинам ничто не мешает развивать свои таланты, как умственные, так и духовные. И тем, что под опекой Всевышнего им дозволяется куда больше свободы, чем под опекой отца или супруга.

– Бертольд Миттнахт не станет ей мешать, – поспешно заверил ее брат Генрих.

Я удивилась его словам, не понимая, почему он пришел к такому выводу.

– Я хорошо знаю ее семью, к тому же юный Мартин Миттнахт – один из моих собратьев по ордену в Селесте.

– Как бы то ни было, я не уверена в силе твоего желания служить Господу. – Приоресса холодно взглянула на меня. – Но вот что я предложу тебе, Сюзанна: возьми неделю на раздумья, прислушайся к себе. Каждый день ходи на утреннюю службу в церковь Святого Георгия, молись по многу раз в день и непременно исповедайся. А в следующую субботу в это же время приходи к нам и сообщи мне о своем решении. Ты поняла?

– Я поняла, матушка-настоятельница, – ответила я, потупившись.

Брат Генрих довольно кивнул.

– Я думаю, не помешает, если на днях мы поговорим с тобой еще раз, Сюзанна. Ты можешь прийти ко мне в любой день после вечерни.

– Да будет так.

Очевидно, приоресса сочла, что этот разговор закончен. Кивнув брату Генриху, она повернулась и направилась обратно в церковь.

Сестра-привратница выпустила нас за ворота, но, оказавшись в переулке напротив цейхгауза, брат Генрих остановился.

– Я буду очень рад, если ты примкнешь к нашим монахиням и будешь под их опекой. – Его голос звучал хрипло. – Если хочешь, я провожу тебя домой и обсужу этот вопрос с твоим отцом.

«Только этого мне не хватало!» – подумала я. Папа и Грегор будут сражены этой новостью. И приоресса сама даже не подозревала, насколько она права в том, что мне следует поразмыслить над решением, уходить мне в монастырь или нет. Я ни в коем случае не хотела, чтобы дома знали о том, на какой шаг я готова от бессилия.

– Спасибо, но мне и правда следует вначале обдумать это решение самой.

Уголки его рта опустились.

– Как скажешь, Сюзанна, как скажешь. Ах да, исповедоваться тоже можешь мне.

– Я… я совсем недавно исповедовалась отцу Оберлину. – Я сама испугалась того, что столь дерзко солгала отцу-настоятелю, глядя ему в глаза. – Да хранит вас Господь.

И я едва ли не бегом удалилась.

Да, я уйду в монастырь, но не в этот! От Мартина я знала, что в Кольмаре есть женский доминиканский монастырь, по его словам, очень хороший. Теперь, после смерти мамы и Эльзбет, меня уже ничто не удерживало в Селесте. Особенно брат Генрих, который вмешивался в мою жизнь куда больше, чем мне бы хотелось.

Глава 34

В доминиканском монастыре, несколько дней спустя


Все его молитвы, пост, самобичевание и в конце концов исповедь не помогли. Крамер не мог справиться с этой напастью самостоятельно. А ему нужно было избавиться от образа красавицы Сюзанны, изгнать его из своей головы – прочь, прочь, прочь!

Брат Генрих вскочил с кровати в лазарете – вчера он сказался больным – и загнанным зверем заметался по комнате. Наконец остановившись, он несколько раз ударился лбом о побеленную стену.

Эта баба натравила на него демона!

Дрожащей рукой он позвонил в колокольчик, вызывая монастырского врача.

– Вызови мне из Кольмара святого отца-экзорциста брата Бонифация. Сегодня же.


Свяченые свечи пронзали сумрак ночи в лазарете, отбрасывая призрачные тени на стены. В комнате пахло ладаном, миррой и чесноком.

– Изыди, нечистый дух, изыди из этого человека!

Вот уже несколько часов брат Бонифаций изгонял из одержимого злого демона, осенял страждущего крестным знамением, молил Господа и всех святых о помощи, а его юный помощник, призывая Христа, кропил Генриха святой водой.

Приор, босой и в одной только льняной сорочке, стоял на коленях на холодном каменном полу. Жуткие стоны срывались с его губ, но ни слова было не разобрать в его речи. Демон вновь и вновь высовывал длинный язык изо рта Генриха, и экзорцист посыпал дьявольское отродье свяченой солью, пока настоятеля – или демона, кто знает? – не начало рвать.

В какой-то момент брат Бонифаций перетянул шею одержимого своей столой[121], чтобы сразиться со злом вблизи, дунул Генриху в лицо и сплюнул на пол.

Его голос уже немного охрип:

– Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, аминь. – Экзорцист перекрестился. – Повелеваю вам, демоны и духи враждебные, всякая сила сатанинская дня и ночи, изгоняю вас волею Отца, и Сына, и Святого Духа, и неделимой Троицы, благословением пречистой и преславной Богородицы, силою молитв пророков…

Экзорцизм продолжался, священник все быстрее осенял одержимца крестным знамением, а его подручный бил приора вербными ветками по спине. Нет уж, брат Бонифаций не собирался отступать. Его слава экзорциста гремела на устах всех братьев по ордену, ведь еще ни разу он не потерпел поражения в изгнании демонов.

И далеко за полночь обряд завершился: с чудовищным зловонием покорившийся воле экзорциста демон покинул тело измученного брата Генриха через рот, нос и иные отверстия тела – и отправился искать себе новую жертву.

Глава 35

Селеста, начало мая 1485 года


Вчера сразу после звона вечерни я вызвала Мартина за ворота монастыря и попросила его в ближайшие дни отвезти меня в Кольмар. Теперь же я все утро думала над его словами – мол, не каждая женщина создана для монастырской жизни, ведь, кроме любви к Господу, важным условием для принятия пострига является отказ от всего мирского, и готовность к отречению от мира должна быть в них даже сильнее, чем в монахах-мужчинах. Мартин считал, что я, его любимая сестра, буду несчастлива в монашеском облачении. Хотя приоресса монастыря Унтерлинден, матушка Элизабет, придавала огромное значение образованию монахинь, что мне очень нравилось, в ее монастыре устав святого Августина[122] соблюдался куда строже, чем, например, тут, в Сюло. Мартин также спросил меня, говорила ли я о своем решении с отцом – ведь тот не считает правильным для молодой девушки уходить в монастырь и не даст ни пфеннига на пожертвование в Унтерлинден, необходимое, чтобы мне позволили принять постриг.

У меня после этого разговора с Мартином голова шла кругом.

Я сидела в кухне, смотрела на огонь в очаге и пыталась собраться с мыслями. В доме царила непривычная тишина. Папа и Грегор поехали торговать в Маркольсайм. Взяв в гильдии осла, они запрягли телегу и отправились на ярмарку рано утром, вернутся не раньше вечера.

Я не хотела выходить замуж за этого Симона Зайденштикера, в этом я была уверена. Но Мартин заронил в мою душу сомнения: смогу ли выдержать заточение в клаузуре, в воздержании, общаясь только с сестрами по ордену, не имея права на личные вещи и во всем подчиняясь законам общины? А может быть, мне даже придется принять обет молчания до конца своих дней?

В ворота кто-то постучал. Папа предупреждал меня, что сегодня могут привезти вино, и потому я встала с табурета и неторопливо спустилась по внешней лестнице. Едва я дошла до последних ступенек, стук раздался вновь.

– Да иду я, иду!

Отодвинув засов, я приоткрыла створку. Но передо мной стоял не торговец вином, а брат Генрих. Сейчас я была не очень-то рада его компании.

– Слава Иисусу Христу! – поздоровался он.

– Во веки веков, аминь, – уныло пробормотала я.

– Ты не впустишь меня, Сюзанна?

– Я… сейчас убираю… и готовлю обед… – выдавила я.

– Я ненадолго. Быть может, ты угостила бы меня кружкой молодого вина, чтобы я мог освежиться?

Я заметила, что по кромке его тонзуры над лбом выступили капли пота. А ведь утро, несмотря на яркое солнце, выдалось не такое уж и теплое.

– Да, конечно, брат Генрих. Пойдемте к нам в кухню.

Монах запыхался от подъема по лестнице, и я поспешила принести ему из кладовой полкувшина яблочного вина. Только затем мой взгляд упал на очаг – этим прохладным майским утром я развела в нем огонь, чтобы согреться, но не повесила над пламенем котелок, не поставила сковороду. Стряпней я не занималась, это было более чем очевидно. Дело в том, что отец и брат после ярмарки собирались заглянуть в трактир в Маркольсайме, а значит, еда нужна будет только на ужин.

– Что ж, готовить я тебе, по крайней мере, не помешал, – отметил приор, и в его голосе прозвучала досада.

Я налила ему вина.

– Мне… мне нужно будет приступить к готовке чуть позже, – пролепетала я.

– Как скажешь. Сюзанна, я надеялся, что ты навестишь меня в монастыре и спросишь моего совета. Ты ведь все еще намерена уйти в монастырь, не так ли? – Он выжидающе уставился на меня, без приглашения сев на лавку у стола.

– Думаю, да… – Я замерла между очагом и столом. – Но если вы хотели поговорить об этом с моим отцом, то его нет дома.

– Я знаю. Ставни в лавке закрыты. Насколько я понимаю, он с твоим братом Грегором уехал в Маркольсайм.

Последняя его фраза не прозвучала как вопрос, и потому я промолчала. Откуда он вообще знал, что мои родные сегодня отправились на ярмарку? От его взгляда мне стало неловко.

– Нет, Сюзанна, я пришел сюда не потому. Скажу без обиняков: вчера вечером я видел, как ты говорила у монастырских ворот с моим собратом Мартином. – Он приподнял брови. – И я узнал, что ты хочешь присоединиться не к моим подопечным в Сюло, а к монахиням Унтерлиндена в Кольмаре.

Я прикусила губу. Ну что за болван этот Мартин! И зачем он все тут же разбалтывает своему приору? Впрочем, я сама совершенно забыла предупредить его о том, чтобы он сохранил наш разговор в тайне.

– Безусловно, это только твое решение. Но я желал бы для тебя другой судьбы. Да и ты сама должна помнить, что в Кольмаре тебе придется, по сути, разорвать все связи с твоей семьей.

На его узком безбородом лице вдруг проступила печаль. Было в нем что-то от побитого пса. И в целом выглядел он больным и изможденным. Приор вдруг схватился за сердце и закрыл глаза. Я видела, как резко поднимается и опускается его грудь под хабитом.

– Вам плохо, брат Генрих? – испуганно спросила я.

– Это все от жары… здесь, в кухне, так душно… еще хуже, чем снаружи… – Схватив кружку, он выпил все до дна.

Я видела, как дрожат его руки.

– Простите, брат Генрих. Мне нужно заняться кое-какой работой по дому…

– Не буду тебя задерживать, Сюзанна. – Он поднялся. – И еще раз подумай над моими словами о Кольмаре.

Сделав шаг ко мне, он по-отечески обнял меня за плечи. В нос мне ударила вонь стариковского пота, и я отвернулась.

И вдруг я почувствовала, что больше не могу сдерживаться.

– Не о чем тут думать! – Я вывернулась из его объятий. – Я приняла решение, и вам его не изменить. – В моем голосе прозвучала едва ли не неприязнь.

Он уставился на меня. И тут случилось ужасное. Лицо приора побагровело, он схватил меня за плечи и притянул к себе.

– Что ты творишь со мною, Сюзанна? Какие чары ты наложила на меня?!

Мне почудилось, что пол разверзся подо мною, когда монах впился поцелуями в мою шею и вырез платья. Я словно провалилась в пропасть. Меня охватило отвращение, как никогда в жизни. Невероятным усилием воли мне удалось сбросить оцепенение.

– Прекратите! Что вы делаете?! – с моих губ сорвался только шепот.

– С каким демоном ты сговорилась? – выдохнул настоятель, но не отпустил меня, напротив, схватил меня за бедра и прижался ко мне чреслами, а затем я ощутила прикосновение его влажных губ к моему рту.

Меня объял дикий, животный страх – и придал мне небывалые силы. Я начала вырываться и выворачиваться, и даже сумела пнуть монаха в лодыжку.

– Ах ты мерзкая ведьма! – завопил он.

Его хватка ослабла, и я смогла освободиться. В этот момент в ворота вновь постучали. Я бросилась прочь из комнаты, чуть не оступившись на лестнице. Распахнув ворота, я увидела торговца вином.

– Входите скорее! Пожалуйста! – выдохнула я.

– Что случилось с тобой, девица Сюзанна?

– Ничего, просто заходите!

Я попыталась дышать ровнее и скрыть свою панику. Покачав головой, мужчина наклонился и вкатил во двор бочку с вином. Когда он добрался до приямка[123] перед погребом, к нам с невозмутимым видом спустился брат Генрих.

– А, господин приор! – удивленно воскликнул торговец. – Да хранит вас Господь.

– Да хранит и вас Господь, мастер. – Брат Генрих улыбнулся. А затем кивнул мне, будто ничего не случилось: – Хорошего тебе дня, Сюзанна. Передавай от меня привет твоему дорогому батюшке.

Глава 36

Несколько часов спустя


Целую вечность я оцепенело просидела на табурете у плиты. Меня бросало то в жар, то в холод. Когда и приор, и виноторговец ушли, я почувствовала, как к горлу подступает тошнота, и едва успела добежать до уборной во дворе, где меня вырвало. Я до сих пор пыталась понять, что же со мной произошло.

Никогда ничего подобного со мной не случалось. Да, я уже не была ребенком и знала, на что рассчитывают некоторые мужчины, повстречав женщину, и как они иногда преступают границы пристойного. Несколько лет назад один мальчишка из соседнего переулка как-то попытался обнять и поцеловать меня в темноте, но после моего возмущенного крика отступил. И на народных гуляниях, когда половина мужчин были пьяны, я не раз сталкивалась с тем, что женщинам приходилось сносить двусмысленные комплименты, а то и отбиваться от назойливых попыток наглецов ухватить их за грудь или ягодицы. Нет, я не была наивной простушкой, но такое?..

Я тщетно пыталась выбросить из головы страшные воспоминания о том, как старый похотливый монах схватил меня, но этот образ преследовал меня. Я чувствовала себя грязной, и от стыда слезы катились по моим щекам. Что я сделала не так? Может, я слишком радушно приветствовала этого мужчину? Быть может, мне вообще нельзя было впускать его в дом, когда я одна? Но ведь брат Генрих был церковником, инквизитором, всеми уважаемым настоятелем монастыря, приором моего брата, близким другом нашей семьи…

Кружка, из которой он пил, все еще стояла на столе, но мне было мерзко прикасаться к ней, чтобы убрать и помыть.

Вдалеке колокола церкви Святого Георгия пробили второй час. Папа скоро вернется, а я ни пол не подмела, ни к мяснику за покупками не сходила. Как мне все это ему объяснить? Или мне вообще не стоит упоминать о приходе приора? Никому не рассказывать о случившемся, даже Мартину? А при следующей встрече поприветствовать брата Генриха, будто ничего и не случилось…

Меня опять затошнило, и я испугалась, что меня вырвет прямо в кухне. Заставив себя подняться, я перегнулась через подоконник и вдохнула теплый весенний воздух. Из переулка доносился детский смех, где-то возмущенно зашипела кошка. Я снова и снова считала до десяти, пока тошнота не отступила.

Если бы Эльзбет была еще жива, я бы уже давно сидела у нее в кухне. Она бы поняла меня, утешила, посоветовала, как поступить. Даже маме, пусть и с трудом, я смогла бы открыться. Но ни мамы, ни Эльзбет не было в живых. Я чувствовала себя невероятно одинокой. Из женщин оставалась только невеста Грегора Мария. Но, хотя она и нравилась мне, я подозревала, что Мария упрекнет меня в случившемся.

Отерев слезы с лица, я бросила все в кухне и поплелась наверх в спальню. Там я зарылась под одеяло и пролежала неподвижно, свернувшись клубочком, без единой мысли в голове, пока внизу не раздался скрип ворот.

С улицы доносились радостные голоса Грегора и папы, оба были в прекрасном настроении.

– Сюзанна! Поможешь нам разгрузить телегу? – позвал меня отец.

Я не ответила. Во дворе слышался перестук и грохот, с дребезжанием открылись ставни лавки на первом этаже. Я хотела встать, но у меня не было сил. Наконец в комнату поднялся отец.

– Вот ты где. – Улыбка сползла с его лица, папа нахмурился. – Ты заболела?

– Не знаю… Я плохо себя чувствую…

Он опустил ладонь мне на лоб.

– Жара у тебя нет. Но ты так бледна!

– Мне очень жаль, – пробормотала я. – Я ничего не сделала по дому и к мяснику не сходила.

– Ну, мы отобедали в Маркольсайме и на ужин кое-что привезли. Но ты дрожишь!

Я разрыдалась.

– Ох, деточка моя… Что с тобой случилось?

– Я… я не знаю, – всхлипнула я.

– Мне позвать врачевателя? Или Марию?

– Нет! Не надо!

Я приподнялась, попыталась встать с кровати, но голова вдруг закружилась, и я повалилась обратно. Мне вдруг вновь померещился запах пота приора, и я, подавив вскрик, замерла на краю кровати.

Папа беспомощно уставился на меня.

– Ты давно уже так себя чувствуешь?

– С утра.

– Послушай… Грегор сейчас повел осла к хозяину. Как только он вернется, я пошлю его за врачевателем. Ты выглядишь ужасно.

– Нет-нет. Лучше оставь меня одну.

Слезы градом катились по моему лицу, я ничего не могла с собой поделать.

– Сюзанна! Немедленно расскажи мне, что случилось!

– Не могу… – с трудом выдавила я.

В этот момент мне отчаянно захотелось облегчить душу.

Папа сел рядом и взял меня за руку, отчего мне стало еще горше.

– Я твой отец, ты можешь рассказать мне все.

Я покачала головой.

– Кто-то пытался вломиться сюда? На тебя напали?

Я всхлипнула.

Вся кровь отхлынула от его лица.

– Кто? Кто на тебя напал?

Пути назад не было.

– Приор монастыря братьев-проповедников, – прошептала я, отнимая руку.

В комнате воцарилась гробовая тишина, муха пролетит – слышно.

– Что ты такое говоришь? – наконец прошептал папа, потрясенно распахнув глаза.

Отвернувшись от него, я встала и, схватившись за дверной косяк, попыталась облечь чудовищное в слова.

– Брат Генрих… приходил сюда. Он схватил меня и… – Я осеклась.

– Как это… схватил? Что ты пытаешься сказать?

Я больше не смогла промолвить ни слова.

– Сюзанна! Этого не может быть, ты, наверное, что-то перепутала. Приор – уважаемый церковник, друг семьи, и он всегда заботился в первую очередь о твоем благополучии. Может, он хотел помолиться с тобой? Сел рядом, очень близко, как я сейчас…

Мой стыд и отчаяние перешли в гнев.

– Я так и знала, что ты мне не поверишь! – крикнула я. – Сейчас ты еще скажешь, что я это все просто выдумала.

– Нет-нет, я такого не говорю, – пробормотал отец. – Но вы, юные девушки, иногда бываете такими впечатлительными и можете что-то воспринять превратно. Одно неверное слово, неверное движение, и вы…

– Впечатлительные, значит, ха! Приор – чудовище! Он не помолиться со мной хотел, он хотел совсем другого…

– Успокойся, Сюзанна! – Вскочив, папа сжал мои ладони. – Ты явно что-то не так поняла.

Все это было бессмысленно. Он мне не верил. Никто из моих родных мне не поверит. Особенно Мартин.

– Может быть, ты прав, – прошептала я. – Пожалуйста, забудь, что я сказала.

Папа крепко сжал меня в объятиях, чего давно уже не делал.

– Ох, Сюзанна, дитя мое… Ты сама не думаешь, что лучше бы тебе поскорее выйти замуж?

– Я не выйду замуж, – удрученно выдавила я. – Я приму постриг в монастыре в Кольмаре.

Отец отпрянул, точно обжегшись.

– В Кольмаре? Постриг? Я, должно быть, ослышался.

– Нет, не ослышался. – Гнев все еще бурлил во мне. – Я хочу уйти в женский доминиканский монастырь Унтерлинден. Я сыта мужчинами по горло, Аберлином, Зайденштикером, братом Генрихом.

– О Господи! О Господи! – качая головой, папа расхаживал туда-сюда перед кроватью. – Если бы только Маргарита была со мною… – Он остановился. – Послушай, Сюзанна. Не уходи в монастырь. Если ты настолько не хочешь выходить замуж за купца Зайденштикера, я не стану тебя принуждать. Рано или поздно появится мужчина, который придется тебе по сердцу. А до тех пор останешься у нас. Пусть тут и будет тесно, когда сюда переедет Мария.

Во дворе раздался голос Грегора.

– Мне нужно идти, – пробормотал отец и двинулся к двери.

Я схватила его за руку.

– Ничего не говори Грегору, пожалуйста. И Мартину – ни в коем случае!

Он кивнул.

– Мы с тобой еще поговорим. О том, на что ты намекнула мне.

Отец вышел из комнаты, я же осталась в смятении. Что из случившегося сегодня в кухне могло быть плодом моего воображения?

Но вдруг я словно вновь ощутила все это, будто наяву – гнусные объятия приора, его влажный рот на моей груди и губах. Я почувствовала все это так отчетливо, будто он вернулся ко мне во плоти. И в ушах у меня зазвенел отголосок его слов: «С каким демоном ты сговорилась?», и снова услышала я его крик: «Мерзкая ведьма!».

Глава 37

В доминиканском монастыре, несколько дней спустя, май 1485 года


Над алтарем разносились низкие мужские голоса, восхвалявшие начало нового дня молитвой «Песнь Захарии»[124]. Эти слова окутывали Генриха теплым покрывалом, защищавшим не только от утреннего холода, но и от всех бед мира. Здесь, в кругу собратьев, под защитой Отца, и Сына, и Святого Духа, он чувствовал себя в безопасности.

Ах, если бы мир населяли только мужчины! Насколько достойнее и спокойнее стала бы жизнь людская… Еще в юные годы Крамер не раз задавался вопросом, зачем Творец создал людей, разделенных на мужчин и женщин. В неизмеримой мудрости своей мог бы Господь изыскать и иные пути размножения, чем это гадкое, по сути своей животное совокупление мужчин и женщин. Создатель мог наслать такую напасть на людей только лишь для вечного искушения, в противостоянии которому каждый муж укреплял бы свой дух и веру. А значит – во искушение мужчине, чтобы тот держался от женщин подальше!

Дьявольское укрыто в женском теле, что есть сосуд греха, столь притягательный и столь отталкивающий для мужчины. Похоть людская омерзительна во всех своих проявлениях, как в мужчине, так и в женщине, но только и единственно женщина толкает мужчину во грех! В акте соития Сатана обретает куда большую силу, чем во всех иных проявлениях злонамеренных чар, ибо скверна первого, первородного греха передалась всему роду людскому после совокупления Адама и Евы. Иначе и быть и не может – со времен грехопадения Евы на роде женском лежит проклятье!

И о том было ведомо еще мудрецам древности. Катон[125] познал эту истину: «Не будь в мире женщин, жизнь наша была бы прекрасна». Валерий[126] также предупреждал, что, пусть облик женский и прекрасен, прикосновения их смертоносны, а сношения с ними сулят погибель. Того же мнения придерживались и Отцы Церкви, такие как Августин и Иероним[127], ведь его же подтверждала и библейская история о сотворении мира. Схоласты во главе со святым Фомой Аквинским исходили из духовной неполноценности женщин и подчеркивали исходящий от женского рода искус. Но на сегодняшний день все больше ученых и представителей духовенства отрицали этот факт.

Да, по меньшей мере с тех самых пор, как в среде дворянства утвердилась показная и лживая куртуазность, женщинам стали выказывать уважение, коего они по природе своей не достойны. В городах женщины получали все больше прав, отчего все становилось еще хуже. Вдовам гильдейских мастеров даже дозволялось управлять мастерскими, но к чему такое могло привести, когда они даже не могли прочесть Священное Писание, не говоря уже о том, что им не дарована ясность рассудка? Для Генриха Крамера переход многих набожных женщин в ряды бегинок и еретичек был лишь логическим следствием такого чрезмерного обилия свобод.

После службы приор задержался у главного алтаря, в то время как его собратья вышли в клуатр. Опустившись на колени, он взглянул на измученное тело распятого Спасителя и тихо взмолился:

– Возлюбленный Господь, Иисус Христос, уже избавил Ты меня от власти демона, так почему же дозволяешь Ты, чтобы диавол в облике женском вновь и вновь искушал и одурманивал народ? Молю Тебя, смилуйся над творениями Твоими, именем Твоим заклинаю, спаси нас, мужчин, от искуса и погибели, придай нам сил противиться скверне. Аминь.

И вдруг он услышал ответ Искупителя:

– Обратись к труду твоему, брат Генрих, и исполни свой долг!

Благодарный за такие слова, Крамер опустил взгляд. Как верно! Единственным, что помогало от искушений мирских, был тяжкий духовный труд. Это Генрих понял еще во времена своей учебы в гимназии. Образованность, начитанность, способность облекать мысль свою в слова, как в речи, так и на письме – вот что его отличает. И, полагаясь на этот дар, он хотел наконец-то создать что-то великое, что-то, что давно уже зрело в нем – всеобъемлющий, всесторонний опус о злодеяниях ведьм и борьбе с оными, произведение, которого так не хватало всему христианскому миру. И тогда во всех немецких землях мирские судьи будут единодушны в противостоянии своем этому сатанинскому бичу нашего времени, а он сам, доктор Генрикус Инститор, заложит тому краеугольный камень.

Генрих поднялся с колен. Решено – в начале лета он отправится в Рим. И не только испросит благословения у понтифика на создание нового ордена для борьбы с ведьмами, но и поделится с ним своими мыслями о задуманном им манускрипте. Крамер знал: с этого произведения начнется новая эра инквизиции, не больше и не меньше.

Глава 38

Селеста, конец мая 1485 года


Я стояла у могилы моей матери, гладя кончиками пальцев безыскусный деревянный крест. В этой земле покоились и родители моего отца, и их родители. Мертвые были терпеливыми слушателями.

Излив душу матушке об ужасном происшествии с приором две недели назад, я стала часто приходить сюда. После каждой службы в церкви. И когда у меня было время после покупок на рынке.

Мертвые не задавали лишних вопросов. Мертвые не упрекали меня. Они давали мне выплакаться, не обвиняли во лжи и утешали молчанием своим.

По прошествии нескольких дней после моей встречи с братом Генрихом отец и знать не хотел, что случилось со мной в кухне его дома. Он приказал мне ни с кем не говорить об этом и в дальнейшем сторониться приора. «Если об этом прознают, во всем обвинят тебя!» – вот что он мне сказал.

Мысленно обняв маму на прощание, я направилась по залитому солнцем двору церкви Святого Георгия к воротам у церковного портала.

С другой стороны переулка из гимназии вышел почтенный старик в длинной темной мантии ученого.

– Исидора Севильского[128] можете оставить пока что себе. – Зычный голос учителя гимназии разнесся по переулку. – Мои ученики начнут проходить «Этимологии»[129] только через восемь недель.

– Огромное вам спасибо, мастер Гофман. Но книга не понадобится мне на столь долгий срок, мне необходимо лишь освежить в памяти содержание седьмой и восьмой глав. До встречи.

С этими словами на яркий солнечный свет вышел брат Генрих – и посмотрел в мою сторону. Испугавшись, я повернулась и побежала обратно на кладбище. Узкая боковая калитка вела в сторону городских ворот, откуда было недалеко до моего дома.

Но калитка была заперта на цепь!

– Да хранит тебя Господь, Сюзанна. Должно быть, ты навещала могилу матери?

Я оглянулась. Монах стоял в трех шагах от меня, скрестив руки на груди, и на губах его играла улыбка – не радостная, а презрительная. Брат Генрих преграждал единственную тропку, ведущую среди могил ко второму выходу. Я очутилась в ловушке! Мне оставалось только одно.

Затаив дыхание, я молча, не глядя на приора, пошла по дорожке мимо него. Пару мгновений ничего не происходило, но затем монах грубо схватил меня за правый локоть.

Я едва подавила крик.

– Отпустите меня!

За сараем у кладбищенской стены я увидела могильщика – он толкал тележку к месту под новую могилу. Там он, сутулясь, начал копать, с любопытством поглядывая на нас. Я немного успокоилась. Еще никогда я так не радовалась присутствию этого немного странного старика, с которым все предпочитали не встречаться, ведь он принадлежал к отверженному сословию[130].

– А теперь расскажи-ка мне… – Губы брата Генриха были так близко к моему уху, что я чувствовала его дыхание. – Что на тебя нашло тогда в кухне?

– Что? – Я подумала, что ослышалась.

– Ты прекрасно знаешь, о чем я говорю. – Он все еще держал меня за локоть. – Как ты могла так поступить с монахом, Божьим человеком… обнажить передо мной грудь, точно блудница… попытаться поцеловать меня…

В уголках его рта проступила слюна, и я с отвращением отвернулась. Я поняла: чтобы оправдаться в содеянном, он все перевернул с ног на голову. Или, быть может, он и сам поверил в то, что измыслил?

– Отпустите меня, или я закричу, – выдавила я.

– Кричи. Ты будешь не первой, кого здесь, пред всеми этими мертвецами, сразила пляска святого Витта[131] или падучая, не первой, кто с криками и дрожью бьется на земле.

Как бы то ни было, он отпустил мой локоть, зато опустил ладонь мне на плечо. Для могильщика это, должно быть, выглядело так, будто духовник предложил своей подопечной помолиться. По крайней мере здесь, средь бела дня на святой земле, со мной не могло случиться ничего плохого.

– Но я прощаю тебя за то, что ты поддалась искушению. – Его голос смягчился. – Пойдем, Сюзанна, помолимся на могиле твоей матери вместе.

Я скрепя сердце прошла за ним, лихорадочно размышляя, как мне выбраться из этой ситуации, не привлекая внимания.

У могилы он перекрестился, не убирая левую ладонь с моего плеча.

– Помолись со мною за душу твоей бедной матушки, а затем отправишься по своим делам. Pater noster, qui es in caelis[132]

Я хрипло повторила за ним слова молитвы на немецком, все время поглядывая в сторону могильщика – не ушел ли он?

– Аминь, – завершили мы молитву.

– Послушай вот еще что, Сюзанна. Я провел расследование и теперь с уверенностью могу сказать, как умерла твоя мать. Захочешь ли ты выслушать меня? Это твое и только твое решение.

Наконец-то он отпрянул. Но вместо того, чтобы броситься бежать, я застыла соляным столпом, как Лотова жена, не сводя с приора глаз.

– Это не был несчастный случай, – продолжил брат Генрих. – И не меланхолия привела ее к погибели. Так ты хочешь знать правду?

Я кивнула, затаив дыхание.

– Хорошо. Тогда слушай. При рождении твоего брата Грегора в Кестенхольце роды принимала повитуха по имени Мария. Эта Мария заключила сделку с дьяволом, это много лет назад удалось установить суду в Селесте. Она была ведьмой, принесшей людям много горя. Кроме того, она привела в услужение демону, с коим имела связь, многих и многих женщин. В молодых, поддавшихся тщете и похоти тела своего, демоны, принимающие облик прекрасных юношей, разжигают телесную страсть и гнусностью таковой скрепляют договор с сатанинским отродьем. Так случилось и с твоей матерью.

– Это неправда! – воскликнула я так громко, что могильщик прекратил копать.

– О нет. Именно по этой причине Маргарита и выбросилась из окна. Сделка с дьяволом разъела ее душу и довела до смерти. Твоя мать совершила два смертных греха: во-первых, она отреклась от веры и вручила душу свою диаволу, во-вторых же, она покончила с собой, вместо того чтобы раскаяться и исповедаться священнику. В чем, кстати, был прав ваш сосед Клеви.

У меня зашумело в ушах.

– Вы лжете, – прошептала я.

– Что ты себе позволяешь? – Он раздосадованно поднял брови. – Ну что ж, я прощаю тебе твои дерзновенные обвинения во лжи. Эта новость страшит тебя, я понимаю. Ведь это значит, что труп твоей матери надлежит выкопать и сжечь в могильнике, что, конечно, навлечет позор и на тебя, и на твою семью. Но не бойся, Сюзанна. – Он широко улыбнулся. – До сих пор никто не знает о моем расследовании, и я могу молчать. Но тебе придется потрудиться для этого. – Он подошел ко мне ближе, так близко, что я почувствовала его зловонное дыхание. – Прими постриг в монастыре Сюло. Тогда ты будешь под моей опекой и не навредишь сама себе.

– Ни за что!

В этот момент из боковой двери церкви вышел отец Оберлин и направился к могильщику.

– Отче! – во весь голос крикнула я. – Да хранит вас Господь, отче!

Оберлин остановился и приветливо кивнул нам. У приора улыбка застыла на лице.

– Тебе от меня не сбежать, Сюзанна, – прошептал он и поспешил прочь, с напускной радостью поприветствовав священника.


В следующие дни я была сама не своя. Не могла ни есть, ни спать, вздрагивала от каждого шороха, не решалась выйти на улицу. Я даже уговорила брата ходить вместо меня к колодцу за водой, сказав, что у меня болит спина.

И я не знала, что мучило меня сильнее – страх встретить брата Генриха или мысли о том, как он расскажет в городе, что моя мать была ведьмой и наложила на себя руки. Я ни мгновения не сомневалась, что это мерзкая ложь.

Быть может, мне следовало бы открыться отцу, но я не решалась. Постепенно он, как и я, смирился со смертью моей матери и даже научился вновь радоваться жизни. Сейчас папа очень тревожился обо мне и все-таки настоял на том, чтобы позвать врачевателя для кровопускания.

– Еще не хватало, чтобы у тебя тоже началась меланхолия, как у твоей матери, – пробормотал мастер Буркхард, затягивая жгут у меня на предплечье.

– Не было у нее никакой меланхолии! И погибла она от несчастного случая, потому что ходила во сне! – взвилась я.

К счастью, он промолчал и больше ничего не говорил, пока пускал мне кровь, но затем пожаловался отцу на мою невоспитанность.

– Да что на тебя нашло, Сюзанна? – снова и снова спрашивал меня отец. – Я тебя и вовсе не узнаю. Ты больше не смеешься, исхудала, да и хозяйство у тебя не спорится, не одно приключится, так другое.


И на следующий день после Троицы я не выдержала. Гильдия одобрила брак моего брата, и вскоре Мария и Грегор должны были занять мою комнату под крышей. Мне придется довольствоваться каморкой рядом со складским помещением лавки. Теперь в своей семье я чувствовала себя еще более одинокой, пятым колесом в телеге. А главное, сейчас ни мамы, ни Эльзбет не было в живых, и мне хотелось поскорее убраться из этого города, где при одной мысли о встрече с братом Генрихом меня охватывали страх и тошнота.

– Я выйду замуж за Зайденштикера, если он все еще хочет на мне жениться, – сказала я отцу, оставшись с ним наедине после завтрака.

От радости он заключил меня в объятия.

– Наконец-то ты образумилась! Ты себе даже не представляешь, как я счастлив, у меня будто гора с плеч свалилась.

Глава 39

В гостевом доме при кафедральном соборе Бриксена, июль 1485 года


После роскошного ужина в обществе каноников[133] Бриксена[134] Генрих с наслаждением вытянулся на кровати с красным бархатным балдахином в гостевой комнате и удовлетворенно вздохнул. У него были все причины праздновать победу. Пусть нельзя сказать, что его намерение создать орден по борьбе с ведьмами вызвало в Риме восторг, аудиенция у папы Иннокентия прошла очень плодотворно. Ему удалось увлечь понтифика, этого пухлого старика с мягкими, почти женскими руками, своей идеей написать великий труд, который Крамер спонтанно решил назвать «Malleus Maleficarum» – то есть «Молот ведьм». Кроме того, он сумел вытребовать два письма с папским указом оказать всяческую поддержку делу инквизиции – одно предназначалось архиепископу Майнца, которому подчинялись также диоцезы Страсбурга и Констанца, а второе – эрцгерцогу Сигизмунду. По слухам, в принадлежавшем Сигизмунду графстве Тироль кишмя кишели ведьмы.

Еще на пути в Рим около восьми недель назад Генрих слышал в Инсбруке на улицах, а особенно на постоялом дворе «У Румлера», где приор остановился на ночь, как люди обсуждают ведовские злодеяния. Уже давно он взял себе в привычку прислушиваться к разговорам простого народа, а легче всего узнать мнение горожан, подсаживаясь к людям за столики в трактирах. В Инсбруке Крамер не раз слышал разговоры о некоей Эннель Ноттер, крещеной еврейке, которая якобы возглавляла в городе ведовской ковен, обучая неофитов.

Таким образом, становилось очевидно, в чем состоит следующее задание брата Генриха. Письмо понтифика эрцгерцогу Сигизмунду уже должно было дойти до его резиденции в Инсбруке, и сейчас Крамеру оставалось только получить благословение Георга Гольсера, епископа Бриксена и духовного главы Тироля.

К сожалению, сейчас епископа не было в его резиденции, но это ничего. Каноники, радушно встретившие Генриха два дня назад, не только оказали ему гостеприимство, но и обещали всяческую поддержку и сразу же после его прибытия приказали изготовить копию буллы о ведовстве и прибить ее к двери кафедрального собора. Они сумеют убедить Гольсера в важности дела инквизиции, а если повезет, Крамер и так повстречает епископа в Инсбруке.

Настоятель задумчиво потянулся за бокалом вина, стоявшим на изящном резном столике. Как только он вернется на родину, нужно будет отдать буллу о ведовстве в печать и изготовить сразу сто копий, чтобы ему не приходилось всякий раз, приезжая на новое место, уговаривать священников и монахов переписывать этот документ. Благодаря папскому указу, этому личному поручению понтифика Генрикусу Инститору уничтожить ересь ведовства, никто больше не осмелится становиться на его пути. Особенно Якоб Шпренгер, ведь в булле ему также вменялись обязанности инквизитора.

Крамер отхлебнул вина. Не только погода тут, в горах Южного Тироля, была куда приятнее летней духоты Рейнской долины, но даже согретое теплыми лучами солнца вино оказалось вкуснее. Невзирая на проделанный долгий путь в сотни миль, Генрих чувствовал себя свежим, отдохнувшим, а главное, готовым к предстоящей борьбе, ожидавшей его в Инсбруке.

Первым делом, в самом начале процесса, он разошлет по всем церквям и капеллам долины Инталь копии буллы о ведовстве, а затем прочтет с кафедр всех основных церквей проповедь о последствиях ведовских злодеяний. Такой порядок действий уже доказал свою эффективность. Но, в отличие от Равенсбурга, тут он не позволит какой-то паре городских советников себя запугать. Нет уж, второй раз с ним такого не приключится.

Осушив бокал, он взял тонкой работы стеклянный графин и налил себе еще вина. Ему почудилось или оно чуть горчит? Нет, горечь, должно быть, шла из его сердца. Вот уже много дней эта капля горечи умаляла его радость и воодушевление от предстоящего дела – собственно, сейчас рядом с ним должен был находиться брат Мартин.

– Я хочу, чтобы ты сопроводил меня в Святой Престол, – сообщил своему собрату Крамер в тот теплый майский день, когда он взял в библиотеке гимназии книгу Исидора Севильского. – Я познакомлю тебя с нашими братьями по ордену в Риме и с духовенством Святого Престола, с которыми мне удалось наладить тесные связи. С личного благословения папы мы на обратном пути оттуда вместе проведем расследование ведовской ереси в немецких землях. Путешествие это будет долгим и нелегким, но ты многому научишься и вернешься оттуда, набравшись опыта.

– Отец приор, для меня приглашение сопроводить вас – большая честь. – Юный монах серьезно посмотрел на него. – Я тоже считаю главной задачей своей жизни борьбу за чистоту веры. Но вы хотите повлиять на ситуацию в целом, я же предпочитаю заниматься частными случаями. Тут, у себя на родине.

– Ох, мальчик мой, пришло время тебе повидать мир. Отправляйся со мной, поддержи меня в выполнении задания понтифика искоренить ведовскую ересь.

Мартин покачал головой.

– Я мало чем смог бы помочь вам.

– О чем ты говоришь?

– Видите ли… – Монах, похоже, смутился. – В отличие от вас я усматриваю огромную разницу между еретиками и демонопоклонниками, с одной стороны, и введенными в заблуждение простаками, не ведающими, о чем они говорят, с другой. Прекрасным примером тому являются рассорившиеся соседи – один обвиняет другого в злых чарах, потому что у него издохла лошадь, заболел ребенок или корова не дает молока и вымя ее кровоточит. Но если опросить потерпевшего о том, что именно произошло, или как чары были наведены, или хотя бы потребовать у него доказательств, тот и сам не будет знать, что ему сказать! Несомненно, чары существуют, но если бы судебные процессы над ведьмами ограничивались лишь теми случаями, когда вред был причинен злонамеренно, у судей было бы в два раза меньше работы!

Генриха, конечно, раздосадовали слова неопытного юноши, но отточенные приемы риторики входили в программу обучения братьев-проповедников. Безусловно, Мартин был хорошо образован и талантлив как оратор, поэтому Крамер его так ценил. Но Генрих не хотел и не мог оставлять без ответа сказанное.

– Крестьянин не выбрасывает весь урожай яблок только потому, что большая часть плодов оказалась червивой. Его задача – проверить каждое яблоко в отдельности: можно ли его продавать, пустить на сок, скормить скоту? И именно этому ты научился бы рядом со мной – отделять зерна от плевел, отличать пустую болтовню от свидетельств о кознях ведьм и Сатаны. Для этого и нужно учиться искусству ведения допроса.

– Я не хочу подвергать сомнению ваши умения и способность судить справедливо, отец приор, но что, если обвинительный приговор будет вынесен хотя бы одному-единственному невиновному человеку? Это уже недопустимо. Но возьмем другой пример, с ведовским полетом. Ходят слухи о безбожницах, при свидетелях натирающихся колдовским зельем, от которого они впадают в неистовство и безумие, а впоследствии рассказывают о своих полетах. Но как они могли летать на ведовской шабаш, если эти самые свидетели утверждают, что натершиеся зельем ведьмы все это время лежали на полу или в постели?

– Полет совершала их злокозненная душа, вот как.

– Но что, если все это им лишь привиделось? Даже в нашем основном правовом документе, «Епископском каноне», ночной полет описывается как наваждение тех, кто в глупости своей впал в языческие суеверия. Там сказано, что дьявол может вводить подточенные скверной души в заблуждение, но дьявол не способен сотворить чудо.

Генрих постепенно терял терпение:

– Даже если все это лишь наваждения, они возникают только потому, что женщина поддалась искушению Сатаны, отреклась от веры в Господа и заключила сделку с дьяволом. Что не умаляет злонамеренность ведьмы и ее виновность. Кроме того, мальчик мой, полет упоминается еще в Библии: в «Книге пророка Даниила» описывается, как ангел пронес по воздуху пророка Аввакума. На то же способны и демоны, ведь по сути своей они не что иное, как падшие ангелы.

– В «Епископском каноне» говорится следующее: «Кто верит или учит, что какое-либо существо может быть превращено в лучшее или худшее состояние либо его облик может быть изменён помимо Творца вселенной, тот должен считаться неверующим…»[135]

– Ха! Прочти «Исход»![136] Альберт Великий толкует это так: «Демоны носятся по миру и собирают различные семена. С их помощью могут произойти различные существа».

И таким неутешительным образом их диспут продолжался, пока Генрих не решил положить ему конец.

– Ведомо ли тебе, в чем заключается величайшая ересь? Не верить в ведовство! – И Крамер повторил те же слова на латыни: – Hairesis maxima est opera maleficarum non credere[137]. Ты должен принять решение – поедешь ли ты со мною?

– Это приказ?

– Нет, брат Мартин. Таково мое истинное желание.

– Тогда простите меня, отец приор, но я бы хотел остаться здесь.

С трудом Генриху удалось сдержаться.

– Как угодно, брат Мартин. Но знай: с этого момента я более не считаю тебя своим учеником и подопечным.

Да, все это стало для Крамера горьким разочарованием. В гневе он тем же вечером собрал вещи и утром, после Часа хваления[138], в одиночестве отправился в путь.

Как бы тяжело ему ни было, он должен был изгнать юного монаха из сердца своего. А что до его сестры Сюзанны, Генрих предупредил ее еще тогда, во дворе церкви. Пусть на это и уйдет какое-то время – а времени у Генриха было более чем достаточно! – он сумеет убедить Сюзанну. Девушка слишком любила мать, чтобы признать обрушившийся на ее семью позор. Сразу же после возвращения в Селесту Крамер придет к Сюзанне домой и в присутствии ее отца убедит ее принять постриг в монастыре Сюло.

Глава 40

Страсбург, середина сентября 1485 года


Мы поженились на Предтечи, и хотя с тех пор прошло всего три месяца, мне казалось, что я прожила годы в этом огромном мрачном городе.

Саму свадьбу я почти не помню, все воспоминания о тех часах развеялись, точно дурной сон. Слишком больно мне было в последний раз сидеть в кругу семьи перед тем, как отправиться в дом страсбургского купца.

Весь вечер я, оцепенев, провела рядом с этим слишком старым для меня мужчиной за длинным столом, пока музыканты и певцы развлекали гостей. Впоследствии я даже не смогла бы перечислить, что гости ели и пили на свадьбе, какие блюда им подавали. Незнакомые люди, чьих имен я не могла запомнить, с любопытством пытались поговорить со мной. Папа, сияя от гордости, сидел напротив меня, рядом с ним – Грегор и Мария, повенчавшиеся в воскресенье после Троицы. Несколько недель спустя я попыталась вспомнить, был ли на свадьбе Мартин. Само собой разумеется, он там был, но, видимо, сидел за столом молча, как и я. На следующее утро после церковного венчания семья попрощалась со мной, и папа пообещал проведать меня до наступления зимы. Все это, казалось, было так давно и будто во сне. Только потом я задумалась, почему на свадьбе этого богатого и уважаемого купца было так мало гостей – даже его сын Дитрих не приехал из Генуи.

А вот свадебную ночь я запомнила навсегда, ведь я боялась возлечь с моим супругом, как дьявол боится святой воды. Когда ушли последние гости, Зайденштикер взял меня за руку и повел на второй этаж.

– Пора в постель, – провозгласил он.

Мне показалось, что он столь же напряжен, как и я. Я впервые вошла в нашу спальню, комнату в три раза большую, чем у моих родителей. В ней стоял большой умывальник на вычурно изогнутых ножках, два резных сундука и кровать с балдахином и красными шелковыми завесами, в которой могли бы разместиться три взрослых человека.

– Я привык спать на левой стороне кровати, если ты не возражаешь.

С этими словами он начал раздеваться в свете коптилки, снимая одну деталь наряда за другой, все тщательно складывая и пряча в открытый сундук, пока не предстал передо мной обнаженным.

Тем временем я соляным столпом застыла у боковой стойки кровати, глядя то на пол, то на красно-синее стеганое одеяло, но ничего не могла с собой поделать – мой взгляд снова и снова возвращался к его телу. Симон был высоким, худым и жилистым, кожа на бедрах и животе немного морщинилась, бледный уд был вял.

Конечно, я не раз в жизни видела голых мужчин – в купальне, где короткая набедренная повязка мало что скрывала; жарким летом на берегу Иля, когда слуги и подмастерья по окончанию работы бежали купаться нагишом в прохладной воде, невзирая на запрет городских властей; несколько раз в детстве, когда я после ночных кошмаров украдкой пробиралась в кровать своих родителей и папа оказывался голым; я видела голыми даже своих братьев, когда была еще маленькой. Но еще никогда нагота, так сказать, не была адресована мне, не была знаком того, что мужчина приблизится ко мне, чтобы возлечь со мной.

Я села на край кровати.

– Что с тобой, Сюзанна? Ты не хочешь раздеться? – тихо, с той же холодной вежливостью, что и при первой встрече, спросил Зайденштикер.

– Не могли бы вы… не мог бы ты погасить свет?

– Да, конечно, само собой.

Он повернулся ко мне спиной и открыл второй сундук. Его зад тоже выглядел по-стариковски.

– Сюда ты можешь сложить одежду. Осторожно, не споткнись в темноте.

И в комнате стало темно. Я выскользнула из туфель, стянула с головы отделанный серебром геннин[139] с вуалью и начала раздеваться. Руки так дрожали, что расстегнуть все пуговицы, крючки и петли подвенечного платья оказалось нелегко. В комнате было жарко и душно, и мне отчаянно захотелось, чтобы теперь была зима и у меня был повод надеть сорочку.

Я осторожно, ощупью пробралась обратно к кровати и юркнула под одеяло. Зайденштикер дышал так спокойно и размеренно, что мне почудилось, будто он уснул, и я уже готова была вздохнуть с облегчением, когда услышала, как он прошептал:

– Добро пожаловать в мой дом, Сюзанна. Я рад, что ты будешь рядом со мной, и надеюсь, что в нашем браке будет царить мир.

Я кивнула, хотя в темноте он не мог меня увидеть. А потом я стала ждать. Время от времени он ворочался, но больше ничего не происходило. И наконец, затаив дыхание, я почувствовала, как его рука, легкая, будто птица, коснулась моей щеки, шеи, груди. Ощущение не было неприятным, но мне было страшно, и я оцепенела, лежала неподвижно, будто ствол поваленного дерева.

Но затем его рука отдернулась, Симон вздохнул и поцеловал меня в лоб.

– Сегодня был долгий день. Спокойной ночи, Сюзанна.


Так продолжалось и дальше. Я словно обрела спасение! У Зайденштикера вошло в привычку целовать меня в лоб на ночь и желать мне спокойного сна, а потом переворачиваться на другой бок на своей стороне кровати. О том, что наш брак таким образом не был консумирован[140], я не задумывалась. Для меня Симон оставался незнакомцем, у которого я жила в гостях. Мне даже нелегко было называть его по имени.

По сути, в этом огромном доме мы жили вдвоем, поскольку служанка, кухарка и оба слуги ночевали на другой стороне просторного мощеного двора во флигеле рядом с конюшней и каретным сараем. Пройти в эти помещения можно было либо с улицы, миновав ворота, достаточно широкие для того, чтобы туда могла проехать телега, либо из дома – в коридоре под лестницей находилась арочная дверь, ведущая во внутренний двор.

Кроме прислуги у Зайденштикера работали еще возчик и фактор[141], который занимался сопровождением и проверкой поставок, а также подсчетом прибылей и расходов. И, наконец, продажами занимался еще один купец, совладелец торгового предприятия Симона, приветливый и довольно-таки говорливый мужчина средних лет по имени Убельхор, живший в соседнем переулке, Юденгассе, и почти каждое утро приходивший в рабочий кабинет Зайденштикера.

Я чувствовала себя затерявшейся в этом маленьком царстве в переулке Циммерлейт, в этом доме с его множеством комнат, внутренним двором, флигелем с пристройками и глубокими сводчатыми подвалами. Вначале я даже думала, что большая спальня рядом с нашей – это гостевая комната. Она была очень красиво обставлена, отделана в нежно-зеленых тонах, как и наша, и, хотя Марга каждый день убирала там, комнатой никогда не пользовались. Первый гость приехал к нам в начале лета, купец из Аугсбурга, но ночевал он в комнате рядом с рабочим кабинетом, где когда-то останавливались и мы с папой. Только спустя некоторое время мне удалось узнать у Клер, кухарки, что эта спальня – комната молодого господина Дитриха, который в следующем году вернется в отчий дом и будет вместе с Убельхором помогать Зайденштикеру вести дела, привыкая к своей будущей роли владельца предприятия.

Вся жизнь в доме вращалась вокруг располагавшегося прямо рядом со входом рабочего кабинета с застекленным окном, ведущим на улицу, и складского помещения на первом этаже флигеля. Все это так отличалось от узкой и тесной лавки моего отца. В кабинете высились два украшенных замысловатой резьбой пюпитра, на которых Зайденштикер и Убельхор делали записи в счетных книгах и книгах заказов; стоял прикованный цепями к стене железный сундук, закрытый на несколько замков – там хранились деньги предприятия; на стене висела полка с мерами и весами, а под ней тянулась широкая лавка для раскладывания и осмотра тканей. Симон торговал не только тканями, а также специями и винами, но такие товары он складывал в подвале флигеля. А вот в подвале дома хранились уже наши личные припасы. В доме подвал был меньше, потому что его заднюю часть перегораживала стена с крепкой дубовой дверью. Это помещение всегда оставалось заперто, и ключ от него был только у Зайденштикера.

– Что там, внутри? – как-то спросила я у Симона после того, как постепенно разобралась во всем этом лабиринте комнат.

– Ничего, что могло бы тебя заинтересовать, – отрезал он.

В первые две недели после свадьбы моя задача состояла в первую очередь в том, чтобы вжиться в роль купеческой жены: Зайденштикер знакомил меня с местной знатью, купцами и своими торговыми партнерами. Почти каждый день Марга наряжала меня и делала мне прическу, а потом к нам в гостиную приходили гости и мне нужно было общаться с ними за бокалом вина. Симон с самого начала призывал меня к тому, чтобы я не стеснялась, открыто и откровенно высказывала свои мысли: он считал, что женщина не должна сидеть молча, когда мужчины разговаривают. Конечно, намерения у него были хорошие, но вначале я все-таки чувствовала себя как скот на рынке, выставленный на всеобщее обозрение, к тому же Симон явно очень гордился тем, что завел себе молодую жену. Но, чтобы не обижать его, я вела себя вежливо и приветливо и уже вскоре научилась ценить эти встречи, вносившие разнообразие в мою в целом столь размеренную жизнь; кроме того, среди гостей попадались и по-настоящему приятные люди. Когда гости стали появляться у нас реже, мне очень не хватало этих встреч.

В целом мы с Зайденштикером днем почти не виделись. Когда я спускалась на завтрак, он обычно уже сидел за работой в своем кабинете, обедал, как правило, вне дома, отправляясь на встречи с какими-то важными людьми, и нам оставался только совместный ужин. Тогда мы чуть смущенно усаживались за длинный стол, залитый светом многочисленных свечей в люстре под потолком, и в основном молчали. А ведь мне так хотелось, чтобы Симон рассказал мне о том, как прошел его день, потому что сама я никаких новых впечатлений почти не получала.

Зайденштикер был купцом до мозга костей, и торговля играла главную роль в его жизни. Он не только привозил товар из далеких стран, но и поставлял местным мастерам сырье, из которого они делали готовые ткани, после чего Симон эти ткани продавал. Еще он не гнушался давать деньги в рост, хотя против такого занятия выступали священники, как в Селесте, так и тут, в Страсбурге, ведь ростовщичество считалось недостойным христианина уделом иудеев.

От папы я знала, что купец, в отличие от лавочника, большую часть времени проводит в своем кабинете, руководя закупками и продажами, наводя справки о надежных торговых путях и следя за тем, чтобы в пересылке товаров не возникало накладок, поскольку любой караван с полупустыми телегами мог принести убытки. Купцы, торговавшие за пределами страны, редко покидали свой дом: письма с описанием заказов и указаниями, как следует переслать товар, обычно доставляли конные гонцы, а для переговоров у негоциантов[142] были свои люди, которые отправлялись в далекие земли, например, в Италию, Испанию или Бургундию, присоединившись к какому-нибудь торговому каравану. Папа говорил, что я точно не останусь в одиночестве и мне не нужно будет тревожиться о том, где теперь мой супруг.

Я была дочерью галантерейщика, и потому мне хотелось побольше узнать о том, как устроен мир торговли, но Зайденштикер предпочитал не посвящать меня в эти вопросы. Прожив в Страсбурге четверть года, я мало что выяснила, и то немногое, что я узнала, мне пришлось вытягивать из Симона чуть ли не клещами, или же мне поведал об этом общительный Убельхор. К тому же, вопреки словам моего отца, Зайденштикер неожиданно часто уходил из дома – навещал страсбургских ткачей и красильщиков или отправлялся в торговую гильдию в порту, где на верхнем этаже склада выставлял свои товары для местной торговли: хлопок из Равенсбурга, шелк из Женевы, фламандские и английские ткани, гладкую цветную шерсть и расшитый золотом и серебром бархат из Венеции. Кроме того, в гильдии Симон выполнял обязанности весовщика – эта должность приносила ему более шестидесяти гульденов в год, как с некоторой неохотой признался мне Убельхор. Только один раз, вскоре после свадьбы, Зайденштикер позволил мне пойти с ним на склад гильдии, и я была потрясена и очарована великолепными тканями и другими товарами со всего мира.

Сейчас, в теплое время года, Симон сам время от времени отправлялся в поездки, пусть и в пределах Рейнской долины, в Швабию или к Боденскому озеру. И хотя путь туда был недолог, он пропадал целыми днями, не присылая мне ни весточки. Осенью и на праздник перед Великим постом Зайденштикер собирался поехать на ярмарки во Франкфурт и Нюрнберг, о чем предупредил меня заранее.

Поэтому уже вскоре я почувствовала себя одинокой. В те дни, когда Симон проводил дома больше времени, чем обычно, он все равно мало со мной общался. Он был человеком образованным и мог поддержать беседу на любую тему, но мне показалось, что он не находил удовольствия в разговорах. После того как он всем меня представил, гости перестали приходить к нам в дом, кроме разве что тех, кто хотел поговорить с Зайденштикером о делах.

В какой-то момент я поняла, что по характеру мой муж – затворник. На празднества и застолья купцов он ходил только тогда, когда это было необходимо, а охоту, которой развлекались богачи и городская знать, отправляясь в Вогезы, он терпеть не мог. Зайденштикеру нравилось уединение. Иногда в конце рабочего дня он, набросив теплую шерстяную кофту, отправлялся в тот загадочный закоулок подвала, а иногда читал при свечах свои любимые книги, причем так долго, что я укладывалась в постель без него и засыпала еще до того, как он присоединялся ко мне. Однажды я застала его на каменной лавке в эркере – Симон сидел там, глядя в пустоту перед собой. Увидев это впервые, я даже испугалась – настолько отсутствующим был его взгляд, а лицо этого обычно столь мужественного и гордого человека выражало глубокую печаль.

Мой брак начал приносить мне страдания, и я чувствовала себя точно запертой в золотой клетке. Особенно потому, что я почти не покидала этот дом: кухарка сама занималась покупками и не позволяла мне вмешиваться, а всю остальную работу по дому выполняла служанка. Свежую воду и дрова приносили слуги. По этой причине, проведя три месяца в Страсбурге, я почти не знала города, разве что могла пройти по Юденгассе к кафедральному собору, куда мы постоянно ходили на мессу, но если бы мне пришлось самой искать дорогу к зданию торговой гильдии, я бы, вероятно, заблудилась в узких кривых переулках перед портом. В какой-то момент я попросила Зайденштикера погулять со мной по городу в воскресенье после церковной службы и показать мне, например, квартал дубильщиков и квартал мельников, откуда была родом наша кухарка. Мне хотелось полюбоваться крепостными стенами, мельницами, рекой и мостами, а еще Пфальцем[143] – роскошной городской ратушей с ее двумя парадными входами.

– Может, сходим осенью, – уклончиво ответил он. – Сейчас, летом, река испускает чудовищное зловоние, и комары докучают. Прогулка по городу по такой жаре едва ли принесет нам удовольствие.

Засыпая, я иногда представляла себе наш огород за стенами Селесты, загадочные густые леса на берегах Иля, сочную зелень лугов на равнине Рид, виноградники у подножия гор. В Селесте природа казалась такой близкой, тут же – невероятно далекой.

Да, я скучала по Селесте. Мне даже не хватало веселой болтовни у колодца. Я могла бы попросить Зайденштикера договориться с возчиком, чтобы меня отвезли на пару дней в гости к отцу, и, вероятно, мой муж не стал бы возражать. Но я не решалась возвращаться в свой родной город, пусть и ненадолго.

Глава 41

Страсбург, осень 1485 года


Собственно, я повела себя неблагодарно, жалуясь на мужа, учитывая, как настрадалась со своим Рупрехтом Эльзбет. Симон Зайденштикер никогда не поднимал на меня руку. Он вел себя вежливо, обходительно, я ни в чем не знала нужды, будь то обувь, украшения или наряды, а благодаря слугам мне не нужно было работать. Мой супруг не видел во мне женщину, но это меня не беспокоило, скорее наоборот. Конечно, я понимала, что так не смогу родить ребенка, но эту мысль я откладывала на потом.

Поскольку Симон в целом обращал на меня мало внимания, вскоре я задалась вопросом, зачем он вообще женился. Наследник и продолжатель рода у него уже был…

Осенью дни мои стали совсем безутешны. Меня терзали не только одиночество, тоска по родным и душевный холод супруга, но и скука.

– Чем же я должна тут заниматься целый день? – однажды спросила я Зайденштикера, когда дождливым холодным воскресеньем мы вернулись домой со службы в церкви и сели греться у изразцовой печи. – Я чувствую себя ненужной и неприкаянной в этом доме.

Симон удивленно вскинул тонкие брови – я уже знала, что Марга выщипывает их ему каждую неделю.

– Я не понимаю твоего вопроса, Сюзанна. Супруга купца должна поддерживать мужа и заботиться о репутации своего дома, а не таскать ведра от колодца. Кроме того, торговля всегда связана с риском и опасностями, пусть сам я уже и не езжу в далекие страны, посему так важно, чтобы семья была надежным оплотом и опорой, местом, где царил бы покой.

– Семья! – фыркнула я. – Мы живем как два чужих друг другу человека, к тому же тебя часто не бывает дома.

Очевидно, я задела его за живое, потому что вдруг на его лице проступила та же печаль, что и в те моменты, когда он уединялся в эркере и уходил в себя.

– Я знаю, я не тот супруг, о котором мечтала бы такая молодая женщина как ты… Слишком велика разница в возрасте, к тому же твоя жизнь здесь слишком отличается от ставшей привычной тебе в Селесте. Но пусть я и не умею это показывать, знай: я очень рад и благодарен тебе, что ты рядом.

Я потрясенно взглянула на него. В его словах было куда больше тепла, чем я от него ожидала. Я растроганно взяла его за руку, и мы долго сидели вот так у огня, точно пожилая супружеская пара.

– Сейчас, когда дни станут короче, а вечера – длиннее, ты мог бы позаниматься со мной чтением, – попросила я его, указывая на книжные полки. – Тут так много книг…

В часы скуки я уже не раз поглядывала на книги – кроме Библии, Псалтыря и учетных книг за прошлые годы торговли на полках красовались фолианты с загадочными словами на корешках: Цицерон, Катон, Боккаччо, Данте Алигьери. Но я не решалась снять тяжелую книгу с полки и посмотреть, что написано внутри.

Зайденштикер тихо рассмеялся и вдруг словно помолодел.

– Ах, Сюзанна. – Он отнял руку. – Книги пишутся мужчинами и для мужчин, кроме Священного Писания. Кроме того, все мои книги – на латыни, кроме Данте и Боккаччо.

– Так давай с них и начнем.

Он покачал головой, но улыбка все еще играла на его губах. На самом деле Симон был даже красив – высокий, осанистый, с точеными чертами лица.

– Они на итальянском.

– Ты умеешь читать по-итальянски?

– Читать и говорить, как почти любой негоциант. Но послушай… Я мог бы попытаться раздобыть тебе книгу на немецком, например, «Богемского пахаря», там изумительные иллюстрации.

– Ты это сделаешь для меня?

– Ну, ничего не могу обещать. Книги на немецком – большая редкость, даже в Страсбурге, городе книгопечатания.

Но два дня спустя он принес домой не книгу, а пяльцы, нитки и коробочку с иголками. Пяльцы были сделаны из блестящей слоновой кости, а нитки радовали глаз сочными красками.

– Какая красота… – сказала я. – Но я совсем не умею вышивать.

– Тем лучше. Учиться чему-то новому всегда интересно. Марга покажет тебе, как это делать. Она не только хорошо ведет хозяйство, но и искусная рукодельница.

Я не хотела показаться неблагодарной, и потому в ближайшие дни и недели стала учиться у Марги искусству вышивания – когда та соизволяла уделить мне время. К сожалению, отношения со старой служанкой у меня не складывались. Марга была ворчливой и суровой женщиной, чей мрачный нрав запечатлелся на ее лице глубокими морщинами. Кухарка рассказала мне, что она много лет проработала в доме Симона и застала еще его первую жену. Меня, молодую девушку, Марга просто не воспринимала всерьез.

«Если вы при каждом стежке будете так дергать нитки, ничего у вас не выйдет», – все время ворчала она. Или корила меня: «Да у вас же руки вспотели, так можно эти чудесные краски испортить. Неужели вы не понимаете, сколько денег господин отдал за эти нитки?!» А ведь руки у меня потели только потому, что вышивка не доставляла мне ни малейшего удовольствия, да и постоянные упреки Марги были мне неприятны.

«Спасибо тебе за твою помощь, Марга, – сказала я ей через какое-то время. – Но я думаю, что в дальнейшем буду вышивать сама».

«Как скажете», – отрезала она.

После этого мне хотя бы стало спокойнее на душе. Я сидела в комнате с эркерным окном и куда больше смотрела на переулок, чем на пяльцы.

Наверное, я бы постепенно впала в меланхолию, как моя мать, если бы не Клер. Пухленькая веселая кухарка мне сразу понравилась, хотя вначале я мало с ней общалась, потому что в основном ее дни проходили в кухне и на рынке, где она покупала продукты. Мы сблизились в день Михаила-архангела[144], когда Симон поехал в Базель и я решила пообедать в кухне со слугами.

– Господину это не понравится! – сразу возмутилась Марга, когда я вошла в кухню и сообщила слугам о своем намерении.

Но Клер сразу подхватила меня под руку и усадила во главе стола.

– Господин в разъездах, как он мог бы возражать? Обедать одной в комнате – да тут и самая вкусная еда в горло не полезет!

Клер напоминала мне Эльзбет, и не только внешне, но и по характеру, по крайней мере в ее юные годы. Она много и с удовольствием смеялась, в том числе и над собственными промахами. В целом она легко относилась к жизни. Кухарка была лет на десять старше меня, но до сих пор не вышла замуж и, разумеется, детей у нее не было.

– Зачем мне муж, если в кухне у Зайденштикера я сама себе госпожа? – говаривала она.

При этом у нее даже был жених, Йоргелин, подмастерье у шорника, надеявшийся вскоре получить звание мастера. Йоргелин добивался руки Клер много лет, но она и слышать не хотела о замужестве.

Однажды я спросила ее, не хотела ли бы она завести собственных детей.

– У моей сестры чудные детишки, и я время от времени присматриваю за ними. Но свои дети… все равно рано или поздно они покидают отчий дом.

После того как Симон вернулся из Базеля, я поделилась с ним своим желанием в дальнейшем постоянно обедать в кухне.

Впервые за все время наших отношений он напустился на меня:

– Ты в своем уме? Хозяйка дома будет сидеть в кухне со слугами?

– Но тебя ведь все равно днем никогда дома не бывает.

– Одно с другим вообще никак не связано. В конце концов, очень важно соблюдать границы между сословиями. Нет, я такого не позволю.

Но на этот раз я не собиралась сдаваться.

– Я больше не хочу обедать одна в гостиной, за этим длинным и пустым столом. Посмотри на это с другой стороны: обедая со слугами, я могла бы обсудить с ними ведение хозяйства. Видишь ли, в твое отсутствие Марга ведет себя так, будто это она тут хозяйка дома. Я считаю, это нужно прекратить.

Так я нашла подходящее обоснование, а может быть, Зайденштикер уступил из-за угрызений совести оттого, что так часто оставлял меня одну. Как бы то ни было, он задумался, а потом неохотно кивнул:

– Ну, хорошо. Когда меня нет дома, можешь обедать в кухне, раз уж тебе так хочется. Главное, чтобы об этом не узнали в городе.

Так совместные трапезы с Клер, Маргой и двумя слугами стали лучшим временем моего дня, и когда Симон успевал прийти домой к обеду, я даже немного сожалела об этом.

Уже вскоре мы с Клер подружились, насколько вообще возможна дружба между хозяйкой дома и служанкой. От нее я хотя бы что-то узнала о Симоне, который мне и словечком не обмолвился о себе или своей семье. Его предки были вышивальщиками по шелку, обслуживали епископский двор в Страсбурге и славились своими параментами[145] и балдахинами. Но отец Симона прервал эту семейную традицию, пойдя по стопам своего отчима, который торговал тканями. У этого отчима не было собственных детей, и его дело унаследовала семья Зайденштикера. Впоследствии Симон с большой гордостью и честолюбием принял отцовское наследство, расширил торговлю тканями и на другие страны, а затем основал собственное торговое предприятие. Еще в юном возрасте он женился на своей ровеснице, дочери купца Аполлонии, но долгие годы детей у них не было, пока Аполлония наконец-то не родила Симону наследника.

Клер застала первую жену Симона на смертном одре – несчастной была уготована мучительная смерть от холеры. По словам Марги и других слуг, при жизни Аполлония была настоящей бой-бабой, мужеподобной и решительной, и даже мужем-купцом помыкала. Она умерла двенадцать лет назад, малышу Дитриху тогда едва исполнилось восемь.

– Ребенка воспитывала в основном Марга, – как-то рассказала мне Клер, когда я пришла в кухню до обеда, чтобы помочь ей порезать овощи. – Мне было жаль парнишку, очень уж строго она с ним обходилась. И отец вечно был недоволен Дитрихом. Дело в том, что парня ну никак нельзя назвать прирожденным купцом. Он с детства был молчуном, да и счет ему никогда не давался.

– И несмотря на это Симон отправил его в далекую Геную в обучение? – опешила я.

– Именно поэтому и отправил. Чтобы Дитрих чему-то научился и мир посмотрел. Но одно вам точно могу сказать, госпожа… Дитриху куда лучше было бы заняться ремеслом каким, кузнецом стать или замочником, с такими-то мускулами. Руки у него куда справнее, чем голова. Да-да, Дитрих совсем не похож на отца. Сами увидите, когда он приедет. Сильный, коренастый, а голова круглая, точь-в-точь как у его матери.

Клер подошла к двери и, удостоверившись, что поблизости никого нет, зашептала:

– Среди слуг ходят слухи, что госпожа Дитриха на стороне нагуляла и это вовсе не сын господина!

– Что? Поверить не могу! Досужие сплетни, вот что это такое.

– Не знаю. – Клер пожала плечами и вернулась к очагу. – Меня тогда в доме еще не было, а Марга о таком не распространяется. Но мне кажется, это и не важно. Главное, что господин всегда заботился о Дитрихе, как о собственном сыне.

На лестнице раздались шаги, и я поспешно придвинулась к кухарке.

– Пока не пришли остальные… может быть, ты знаешь, чем Зайденштикер по вечерам занимается в запертой части подвала? – тихо спросила я.

– Этого никто не знает. Марга говорит, он там «научные изыскания проводит», что бы это ни значило.


Когда осень позолотила листву тех немногих деревьев, что росли в нашем городе, Симон объявил мне за ужином новость – на Рождество его сын вернется в Страсбург и будет жить здесь, помогая отцу в ведении торговли.

На столь серьезном обычно лице Зайденштикера заиграла улыбка.

– Тогда у нас будет настоящая маленькая семья.

Настоящая маленькая семья… Я прикусила губу. Судя по моим подсчетам, Дитриху сейчас было около двадцати лет, то есть он всего на год моложе меня. По сути, у меня появится младший брат.

Мне уже давно хотелось завести детей, и ради этого я даже согласилась бы возлечь с Симоном, ведь я постепенно привыкла к нему, привыкла к его телу, к тому, что по ночам он лежит так близко ко мне. Но в основном он ложился в постель, когда я уже спала. А даже если не спала, то он некоторое время болтал со мной, потом традиционно целовал в лоб, желал мне спокойных снов и отворачивался. Несколько раз за все это время я просыпалась среди ночи оттого, что муж обнимал меня во сне, прижимался ко мне сзади, грудью к моей спине, и я чувствовала его уд, большой и крепкий. Но больше ничего не происходило, и я всякий раз быстро засыпала снова.

Я была уже близка к тому, чтобы посоветоваться с Клер, она ведь все-таки старше меня и куда опытнее. Мне хотелось спросить у нее, можно ли взять дело в свои руки, невзирая на то что я женщина. Эльзбет я бы спросила без обиняков, но поскольку Клер была нашей служанкой, я не решалась выдавать ей такие подробности супружеской жизни.

– Я так рад, что мой мальчик скоро приедет, – сказал мне Симон. – И я хочу и тебя порадовать на это Рождество, поэтому пригласил твоих родных праздновать с нами. Если погода будет хорошей, конечно.

– Это было бы замечательно!

Его слова действительно меня осчастливили. Конечно, папа уже несколько раз писал мне, но увидеться с ним – это совсем другое. Я все еще скучала по нему каждый божий день.

Глава 42

Страсбург, начало ноября 1485 года


Неделю спустя Симон – теперь мне уже было легко так его называть – вместе с Убельхором и другими купцами отправился во Франкфурт на большую осеннюю ярмарку. Один только путь туда занимал целую неделю, и потому мой муж сказал, что вернется не раньше, чем через месяц. После принесшего очередной неурожай переменчивого лета с его засухами, градами и проливными дождями, сменявшими друг друга, осень выдалась на удивление хорошая. Симон попрощался со мной, расстались мы на доброй ноте, и я не беспокоилась о его поездке, по крайней мере в отношении погоды. Кроме того, на последнем участке пути всех, кто съезжался на ярмарку, сопровождала императорская охрана.

К этому времени я уже постоянно ела в кухне, не только обедала, но и завтракала, по утрам наравне со всеми остальными орудуя ложкой в стоявшем в центре стола горшке с теплой подслащенной медом молочной кашей. Даже слуги, Йонс и Ганс, вначале упорно молчавшие в моем присутствии, больше не смущались меня. Единственным, кто до сих пор считал, что мне следует есть в комнате, оставалась Марга. Но мне было все равно.

– Сходите со мной на ярмарку в честь дня святого Мартина? – спросила меня Клер как-то утром, когда мы вместе убрали со стола. – Там есть и коробейники, и бродячие фокусники, и музыканты – ноги так и просятся в танец. Мы могли бы развлечься, – добавила она, улыбнувшись. – И вы сумели бы наконец-то выбраться из дома.

– Ну, – рассмеялась я, – нельзя сказать, что меня тут взаперти держат.

У меня вошли в привычку походы на рынок вместе с Клер по средам и субботам. Против этого Симон возражать не мог, потому что очень многие хозяйки в городе ходили за покупками вместе со своими служанками. Сейчас я уже неплохо знала, где что находится в Страсбурге.

И хотя я наслаждалась нашими совместными вылазками в город, они вызывали во мне и горечь – все больше я замечала, что богатые купцы не только пользуются уважением у простых горожан, но и вызывают много зависти и недоверия. Бывало и такое, что какая-нибудь торговка на рынке, продававшая куриные яйца, могла насмешливо осведомиться: «О, у госпожи Зайденштикер опять новенькое платье?». Но я решила не обращать внимания на такие замечания и мрачные взгляды горожан.

Настоящую обиду я почувствовала только тогда, когда новый проповедник в Страсбургском соборе, Иоганн Гейлер фон Кайзенсберг[146], выступил с пламенной речью против купеческого сословия, проклиная их глупое подражательство дворянству и роскошные особняки.

Безусловно, я знала, что в следующую субботу, в день святого Мартина, в городе открывается большая ярмарка, которая продлится целую неделю и будет проходить возле зернового рынка, ратуши и кафедрального собора. Но мне бы и в голову не пришло идти туда без Симона.

– Господин отпустил нас на завтра и выдал каждому немного денег на развлечения, – продолжила Клер. – Очень щедро с его стороны, правда?

– Несомненно. – Я поморщилась. – И я последней узнаю, что завтра буду дома совсем одна, прекрасно же!

– Ой… Я уверена, он просто забыл вас предупредить, у него ведь было столько хлопот перед поездкой.

Это уж точно было в духе Симона. Он просто забыл меня о чем-то предупредить. И если до сих пор я сомневалась, соглашаться ли мне на предложение Клер, теперь я приняла решение.

– С удовольствием схожу с тобой, – заявила я и, повинуясь порыву, заключила ее в объятия.


На следующий день мы действительно прекрасно провели время: побродили среди лотков коробейников, нежась в теплых лучах осеннего солнца; посмеялись над грубыми шутками ярмарочных фигляров в кричаще ярких нарядах; испуганно схватились за руки, глядя на представление метателей ножей и укротителей диких зверей; будто дети малые, подивились талантам фокусников, огнеглотателей и акробатов. Маргу мы вскоре упустили из виду и в какой-то момент, выпив по паре кружек вина с женихом Клер Йоргелином и его собратом по цеху Маттисом, попали на танцы на площади перед ратушей. Там гремела музыка виол, флейт и волынок, и мы не пропустили ни одного танца до тех пор, пока не сгустились сумерки. И в хороводе, и в паре попеременно то с Йоргелином, то с Маттисом я скакала и плясала на площади до упаду. Но в какой-то момент здравый смысл подавил во мне желание веселиться и дальше.

– Нам пора домой, уже темнеет, – напомнила я и потащила Клер прочь от людской толпы.

Оба подмастерья поплелись за нами. В переулке Циммерлейт Маттис попрощался со мной, дерзко чмокнув меня в щеку, пока Клер отпирала ворота двора. Задвинув засов за нами тремя, она с невинным видом повернулась ко мне.

– Вы ведь не против, чтобы Йоргелин переночевал тут сегодня?

Я едва подавила улыбку.

– А Зайденштикер позволил бы подобное? – с наигранной серьезностью спросила я.

– Он бы ничего не заметил. Так, как и вы не замечали раньше.

Мы обе посмеялись, и я пожелала паре спокойной ночи. Входя в дом через заднюю дверь, я услышала, как Клер и Йоргелин тихо шушукаются и хихикают во дворе. И в это мгновение меня вновь переполнило острое чувство одиночества, особенно когда я подумала об огромной и пустой кровати с балдахином, ждавшей меня в спальне. Но стоило мне подняться по лестнице, как это чувство развеялось. Ноги отяжелели, голова слегка кружилась. Какой же замечательный сегодня был день, я уже давно не чувствовала себя такой беззаботной и веселой!


К сожалению, эти часы веселья не миновали для меня безнаказанно. Спустя десять дней Симон вернулся из Франкфурта. Я искренне радовалась его приезду, но мой муж был мрачен. Вначале я списала его угрюмость на проливной дождь, не прекращавшийся уже несколько дней и превративший все дороги в Рейнской долине в болото.

Встретив Симона на пороге, я помогла ему снять мокрую накидку, повесила на крюк пропитанную влагой шляпу и принесла ему домашние тапочки и легкий халат. Вообще, обычно это входило в обязанности Марги, но я отправила служанку в кухню, чтобы она подложила дров в печь и протопила гостиную.

– Пойдем, сядем на лавке у печи, чтобы ты согрелся.

Сев и вытянув ноги, Зайденштикер тут же скрестил руки на груди и, прищурившись, уставился на меня.

– Расскажи, как все прошло во Франкфурте. – Попросила я. – Вам удалось заключить удачные сделки?

Но на этот вопрос Симон не ответил. В ярости глядя на меня, он выпалил:

– Не успел я вернуться домой, как выясняется, что моя жена со своей кухаркой и какими-то мужиками отплясывала на ярмарке, пьяная к тому же!

Вначале я почти лишилась дара речи.

– Но я не была пьяна… – наконец выдавила я.

– Нет? А мне сказали иное. Люди смеются надо мной! Никогда больше так не делай, слышишь? Никогда!

Я еще ни разу не видела, чтобы Симон выходил из себя.

– Я просто развлекалась, в кои-то веки мне удалось по-настоящему повеселиться. – Во мне проснулось упрямство. – А то сижу тут как немощная старуха какая-то.

Вскочив, я подбежала к окну и глубоко вздохнула. Хоть я не сделала ничего плохого, мне казалось, будто муж застал меня за каким-то злодеянием. И это злило меня больше всего.

– Это Марга тебе донесла, верно? – Я повернулась к Симону.

– Ты ошибаешься в ней. – Его голос зазвучал спокойнее. – Она никогда бы не стала дурно говорить о своей хозяйке. Нет, все куда хуже. По дороге домой я заглянул в гильдию, чтобы сообщить о поставке товара из Франкфурта. И там все только об этом и говорили. – Он тоже встал и подошел ко мне. – Послушай, Сюзанна. О нашем сословии и так много болтают, поэтому очень важно сохранять безупречную репутацию. В первую очередь, конечно, мне, но и тебе как моей супруге тоже.

Глава 43

В доминиканском монастыре в Селесте, начало марта 1486 года


Этим холодным и сырым мартовским днем среди аркад галереи гуляли немилосердные ветра, но Генриха бросало в жар от полыхавшего в нем пламени. Пламени ярости, разочарования, возмущения. Что же ему теперь рассказать своим собратьям? Что в Инсбруке он потерпел сокрушительное поражение? Гордо и велеречиво он еще в конце лета расписывал перед собратьями свои успехи в Риме и пообещал, что теперь в Инсбруке выметет нечисть железной метлой. С тех пор не прошло и полугода. Тогда он и помыслить себе не мог, что бриксенский епископ так унизит его.

Заложив руки за спину и ссутулившись, будто противясь бешеным ветрам, Генрих поспешно мерил шагами клуатр. Он закладывал круг за кругом, пока монахи собрались в церкви на молитву Девятого часа.

Учитывая все случившееся, он выставит себя на всеобщее осмеяние. И без того лишь меньшинство его собратьев по ордену в Селесте готовы были поддержать его неотступную и бескомпромиссную борьбу с новой ересью ведовства. А ведь все начиналось столь многообещающе: бриксенские каноники сдержали свое слово и действительно добились у епископа Гольсера указа с предоставлением Крамеру полномочий на проведение инквизиторского процесса. Благодаря этому важному документу и папской булле о ведовстве он сумел убедить городские власти Инсбрука в необходимости инквизиторского расследования, приступил к чтению проповедей в местных церквях и нашел ни много ни мало пятьдесят подозреваемых. Среди них было двое мужчин, но их Генрих вскоре отпустил, поскольку выдвинутые им обвинения оказались несостоятельными. Весь август и сентябрь, остановившись на постоялом дворе «У Румлера», он проводил допросы женщин в присутствии нового нотариуса, Иоганна Кантера, и нескольких инсбрукских доминиканцев. Каждый вечер он воодушевленно вел записи об открывшихся ему злых кознях: чарах непогоды, порче скота, ночном полете, совокуплении с бесами и колдовстве, лишившем одного мужчину его уда.

Но потом дело приняло неожиданный оборот: уважаемые горожане и земские чины[147] Тироля начали роптать на Генриха, и уже вскоре на его допросах присутствовал герцогский наблюдатель и, что еще хуже, священник и законовед по имени Заумер, которого прислал епископ. Не прошло много времени, прежде чем Крамеру выразили недовольство его методами ведения допроса: мол, он слишком сосредоточен на половой жизни свидетелей. Вину женщин поставили под сомнение. В конце концов в октябре у инквизитора осталось всего семь подозреваемых, которых по его приказу хотя бы поместили в тюрьму, в том числе Шойбер, женщину весьма сомнительной репутации, и крещеную еврейку Эннель Ноттер, о которой Генрих слышал еще на своем пути в Рим. Когда он уже вызвал палача, чтобы устроить допрос с пристрастием[148], в конце октября произошел очередной инцидент: спешно созванный городской суд вызвал Генриха вместе с его нотариусом и тремя вернейшими собратьями по ордену. В большом зале ратуши им пришлось оправдываться перед важными господами, будто злоумышленникам и преступникам! Слова выступавших извращали, критиковали их методы, обвиняли в слепом рвении. При всем этом присутствовал отец Заумер и еще два представителя епископа.

В тот же день семи подозреваемым выделили защитников, а еще два дня спустя Генриха снова вызвали в ратушу. Поднялся громкий скандал, и в результате представители епископа объявили судебный процесс несостоятельным и приказали освободить заключенных. Заявили, мол, он, Крамер, подделал доказательства и свидетельские показания! На этом терпение Генриха лопнуло. Он в ярости набросился на отца Заумера, и в результате инквизитора пригрозили посадить под арест, если он немедленно не успокоится и не предоставит уполномочивавший его документ, выданный епископом. Документ Крамер оставил в таверне «У Румлера», куда его сопроводили люди епископа. Они удерживали Генриха справа и слева, будто он был злостным преступником. Народ на улицах города таращился на него, как на невидаль, а уж как о нем шептались, как над ним насмехались за его спиной! Этот позор он не забудет никогда, в особенности то мгновение, когда на постоялом дворе указ епископа на его глазах порвали в мелкие клочья, а самого Крамера вышвырнули прочь.

И на этом все закончилось. Крамер снял себе комнату на постоялом дворе за городом, откуда он, соблюдая все формальности, пытался возобновить судебный процесс и даже отправил официальное возражение эрцгерцогу Сигизмунду и епископу Бриксена, но все его хлопоты оказались тщетными. Всю зиму он провел в этой жалкой таверне, расходуя сбережения на полную блох комнату, мерзкую еду и плохое вино, пока две недели назад гонец не привез ему письмо из Бриксена. Епископ Гольсер приказывал инквизитору прекратить нападки и вернуться в свой монастырь, иначе епископство не может гарантировать ему безопасность. Более того, в этом письме Гольсер осмелился назвать поведение приора «ребяческим и не вполне разумным»! Вне себя от ярости, Генрих в тот же день собрал вещи и отправился в обратный путь.

Ха! Он не был бы Генрихом Крамером, если бы позволил подобному провалу сбить себя с предначертанного ему пути. Все дело в слабовольном, переменчивом нраве епископа! Он просто сдался под напором мирских властей! Но если Генрих чему-то и научился в жизни, то только этому: зачтутся тебе не поражения, но победы. Любая неудача должна стать для решительного человека толчком к дальнейшим действиям, которые помогут ему добиться своей цели. Это значит лишь, что нужно сменить средства ее достижения, пойти по другому пути. И для Крамера следующим шагом станет создание «Молота ведьм». Благодаря этому произведению ему удастся смести на своем пути преграду насквозь прогнивших законов и нанести удар без промаха.

Да, он сегодня же примется за работу. Столь много мыслей, столь много озарений предстояло излить на бумагу, они кипели и бушевали в нем. Также как можно скорее надлежит ему отправиться к епископу в Страсбург. Если в Инсбруке его руки были связаны, то тут, в родной церковной провинции, никто не посмеет строить ему препоны. В конце концов, в своей булле папа Иннокентий прямо приказал епископу пресекать любые попытки препятствования работе инквизиторов в страсбургском епископстве.

Крамер едва не налетел на монаха, поспешно двигавшегося ему наперерез в клуатре. Он узнал брата Мартина. Только этого ему сейчас не хватало!

– Слава Иисусу Христу!

– Во веки веков, аминь, – резко ответил Генрих. – Разве молитва Девятого часа уже завершилась?

В тот же момент он заметил, что пение монахов в церкви умолкло.

– Да, отец приор, только что. Как хорошо, что вы вернулись к нам в добром здравии. – На губах юноши проступила слабая улыбка. – Наш субприор послал меня спросить вас, желаете ли вы созвать собратьев на собрание, чтобы поведать о днях, проведенных вами в Инсбруке.

– Я успею заняться этим после вечерни.

– Так значит, ваша поездка в епископство Бриксен прошла успешно?

Генриху почудилось или в голосе Мартина действительно прозвучала насмешка?

– Дождись моего выступления. А брату Бенедикту передай, что я присоединюсь к моим собратьям на вечерне, до того же хочу поработать у себя, потому меня не следует беспокоить.

Он уже собирался отвернуться и отправиться домой кратчайшей дорогой, когда ему вспомнилось одно душеспасительное намерение, уже несколько дней не шедшее у него из головы.

– Да, еще кое-что, брат Мартин. – Он удержал юношу за рукав. – Завтра я намерен навестить твоего отца. Если хочешь, можешь сопроводить меня.

– Моего отца?

– Да. Речь пойдет о Сюзанне. Незадолго до моего отъезда она поделилась со мной своей мечтой принять постриг. Сейчас я хочу убедить твоего отца в том, что в доминиканском монастыре Сюло ей будет житься хорошо.

– В этом нет необходимости. – Лицо брата Мартина застыло. – Сюзанна вышла замуж и живет в Страсбурге.

– Я не ослышался? – Крамер почувствовал, как в висках у него застучало. – Вышла замуж? Не за того ли старого торгаша?

– Ее мужа зовут Симон Зайденштикер. А теперь простите меня, пожалуйста, отец приор. Мне тоже нужно работать.

Но Генрих все еще держал его за рукав. Стук в висках усилился.

– Это… это невозможно, – выдавил он. – Она должна была дождаться моего возвращения и уйти в монахини.

– Моя сестра никогда не хотела становиться монашкой.

– Так значит, ты действительно полагаешь, что она предпочла брак монастырской жизни? Нет, нужно было предотвратить случившееся!

– Почему? В заключении брака нет ничего дурного.

– Ничего дурного?! Ты ведь образованный проповедник, вспомни об Отцах Церкви! К примеру, у Амвросия Медиоланского сказано, что брак отнимает дарованное Творцом девство и супругам надлежало бы стыдиться сожительства своего. Августин же говорит о «позорном пятне брака, непристойности грешащих и огне распутства»[149]. В «Началах» Катона читаем о том, что брак не чист и не свят и есть лишь средство утоления вожделения. У Тертуллиана: «Помыслы плотские суть смерть», и брак «потому только благо, что лучше ужасной казни»[150]. У Иеронима Стридонского говорится о том, что Иисус отрекся от семьи своей, а потому брак и семья противоречат христианству.

В какой-то момент ему все же пришлось перевести дух. Брат Мартин ошеломленно молчал. На противоположной стороне галереи монахи, направлявшиеся в свои кельи, с любопытством смотрели на приора.

– Вы забываете, что брак для нас, христиан, священен, ибо брак есть таинство.

– Да, но брак – последнее из таинств, и не без причины. Он зиждется лишь на ветхозаветном «плодитесь и размножайтесь» и, конечно, направлен на предотвращение блуда. Апостол Павел считал брак морально недостойным, пусть он и говорил, что лучше жениться, чем поддаться похоти – «ибо лучше вступить в брак, нежели разжигаться»[151]. В целом же размножение лишено смысла из-за предстоящего конца света.

С этими словами Генрих оставил молодого монаха. «Да какое мне дело до этой бабы», – подумал он, подобрав подол хабита, и поспешно покинул клуатр.

Глава 44

Страсбург, март 1486 года


Зима с ее долгими вечерами немного сблизила меня с Симоном. После того как Марга перестала донимать меня угрюмыми неодобрительными взглядами во время вышивания, рукоделие даже начало приносить мне удовольствие, и я уже вышила несколько красивых чехлов на подушки в гостиную. По вечерам мы часто сидели у печи при свечах, я вышивала на пяльцах, Симон читал одну из своих книг. Кроме того, он стал чаще обедать со мной и не возражал, когда я время от времени наблюдала, как он работает в кабинете. Иногда там царили шум и гам, когда караванщики и купцы собирались обсудить дела, иногда же в кабинете оставались только Симон и Убельхор – вели счетные книги и книги заказов. То были огромные тома в кожаных переплетах, занимавшие половину пюпитра, и в такие дни слышался только скрип перьев по бумаге. Зрение у обоих купцов было уже не то, что в молодые годы, и потому, становясь писать, они надевали очки. На узком длинноносом лице Симона это новомодное изобретение смотрелось особенно забавно, и вначале мне приходилось сдерживать смех, чтобы не обидеть его – я ведь знала, насколько он тщеславен.

Благодаря времени, проведенному в кабинете, я поняла, сколь обширными познаниями в разнообразнейших отраслях обладают представители купеческого сословия и насколько они образованны. Большинство купцов говорили на нескольких языках, успели побывать в далеких уголках мира, разбирались в заморских монетах, мерах и весах, знали, кто какой страной правит и какие там законы и предписания. Некоторые из них даже встречали в своей жизни настоящих мавров и повидали таких диковинных зверей, как верблюды и слоны.

Той зимой я постепенно начала чувствовать себя в Циммерлейте как дома. Кроме того, Рождество прошло просто прекрасно – папа с Грегором и Марией гостили у нас целых три дня, к счастью, погода выдалась теплая, зима еще не вступила в свои права. Конечно, мне было очень жаль, что Мартин не приехал с ними. По какой-то причине приор запретил ему покидать монастырь на Рождество.

Остальные же провели немало беззаботных часов в уюте, наслаждаясь обществом друг друга в жарко натопленной гостиной, на праздничной ярмарке и даже сходив в ресторан для знати после рождественской мессы. Бедная Клер дневала и ночевала у печи, чтобы подать нам на стол вкуснейшие яства, но когда я, терзаясь угрызениями совести, прокралась к ней в кухню, она заверила меня с веселой улыбкой, что стряпня ей в радость. «К тому же и нам тут всякие вкусности перепадают», – добавила она.

Пока у нас гостила моя родня, Симон будто расцвел, рассказывая веселые истории о своих давних путешествиях в далекие страны. Еще никогда я не видела, чтобы он так часто улыбался, даже пару раз посмеялся от всей души. Похоже, ему действительно нравился мой отец. Когда настало время нам расставаться, меня охватила грусть, хоть Симон и пообещал мне, что мы поедем в Селесту на Пасху.

В переулке уже ждала тяжело груженная телега, отправлявшаяся в Базель – возчик согласился подвезти папу, Грегора и Марию до Селесты. Перед отъездом отец отвел меня в сторону.

– Ты счастлива в Страсбурге? – тихо спросил он.

Я задумалась над его вопросом. «Счастлива» было неподходящим словом. Иногда я все еще страдала от одиночества и чувствовала себя лишней, ненужной в этом доме. И за все эти месяцы Симон еще ни разу не возлег со мной, но об этом я ни за что не могла бы сказать отцу.

– Хорошо, что все сложилось именно так, – уклончиво ответила я.

Папа кивнул, а потом подозвал к нам Марию и Грегора.

– У нас для тебя есть новость. Я и сам всего несколько дней назад узнал. Мария, может быть, сама расскажешь Сюзанне?

Она покраснела.

– Я… я жду ребенка. Он должен родиться весной.

Ее слова болью отдались в моей душе.

– Как чудесно! – пробормотала я.

При встрече я заметила, что Мария чуть располнела и словно светится от радости, но я не ожидала, что она уже носит под сердцем дитя, ведь со свадьбы прошло всего полгода. Скоро у Грегора будет настоящая семья…

Сбросив оцепенение, я обняла невестку.

– Ты следующая, сестренка. – Грегор похлопал меня по плечу. – Так что уж постарайтесь.

Я сглотнула. Если бы он только знал… Вероятно, у меня никогда не будет детей.

Когда телега свернула на Юденгассе, на глаза мне навернулись слезы.

– Не плачь, Сюзанна. – Симон заключил меня в объятия, чтобы утешить. – На Пасху вы увидитесь вновь.

Но дело было не только в этом. Мне так хотелось бы оказаться на месте Марии, порадоваться предстоящему рождению ребенка!..

Той ночью Симон попытался возлечь со мной, но у него ничего не получилось.

Я не понимала, что он там делает в темноте, но в тот миг пошла бы на все, только бы помочь ему. Однако я была слишком неопытна, чтобы понять, как поступить женщине в такой ситуации.

Наконец он отодвинулся от меня.

– Мне очень жаль, – прошептал он.

Вскоре дыхание его стало ровным, и я поняла, что он уснул. Я же еще долго не спала, всматриваясь в темноту. Но потом, несмотря на свое разочарование, подумала о Рупрехте, о том, как он каждую ночь досаждал Эльзбет, и сказала себе: лучше уж так. Я решила, что не буду ничего предпринимать, чтобы не давить на Симона. Может быть, вскоре он еще раз попробует возлечь со мной, после этой первой попытки.

Тем временем на Рождество Симона тоже ожидало горькое разочарование, хоть он и не подал виду. Его сын должен был вернуться в Страсбург еще несколько недель назад, но только теперь прислал письмо из Аугсбурга: мол, ему еще нужно закончить кое-какие важные дела, и потому он приедет только в новом году, если погода позволит.

Но судьба распорядилась иначе, и на Крещение на город обрушилась настоящая зима, со снегом, гололедом и буйными ветрами. Ко дню святого Валентина Страсбург замело, укутало плотное покрывало снега, вся торговля с другими городами остановилась. На рынках города почти ничего не продавали, сказывалось и то, что последнее лето выдалось неурожайным. От Клер я узнала, что из-за повышения цен в городе резко выросло число бедняков. Но в отличие от прошлой зимы, когда в Селесте бушевал мор, в этом году в нашем роскошном купеческом доме я почти не замечала нехватки дров и пищи, не ведала лишений, от которых так страдали простые люди в Страсбурге. Да, мы тоже могли позволить себе мясо только по воскресеньям и в праздники, но в остальном дома Зайденштикера беда не коснулась. Симон щедро жертвовал деньги на помощь бедным, и каждое воскресенье после мессы приглашал ту или иную семью бедняков к нам в кухню отобедать.

В конце февраля наконец-то наступила оттепель, и теперь, в марте, уже можно было понежиться под теплыми лучами полуденного солнца. Я знала, что Симон волнуется из-за Дитриха. После того письма на Рождество от него больше не было вестей. «Да чем парень так долго занят в Аугсбурге? Его место здесь, рядом со мной, ему ведь предстоит унаследовать мое торговое предприятие», – ворчал он.

В субботу после дня святого Иосифа[152] Дитрих вдруг без предупреждения явился домой. Мы с Клер как раз возвращались с рынка, когда увидели перед открытыми воротами нашего двора какого-то юношу с вещевым мешком на плече. Парень нерешительно расхаживал по улице.

– Праведная Марфа Вифанская![153] – Клер замерла на месте. – Это же молодой господин!

Сунув корзинку с покупками мне в руку, она помчалась к нему и, к моему изумлению, бросилась ему на шею. Они обнялись, как старые добрые друзья.

Когда я подошла поближе, Клер воскликнула:

– Вы только посмотрите, Дитрих, это Сюзанна! Она новая жена вашего батюшки.

– Здравствуйте, госпожа Сюзанна, – пробормотал он, бросив в мою сторону короткий взгляд, и опять повернулся к воротам.

– Но почему вы тут бродите под домом? – спросила его Клер.

– Я уже заходил внутрь. Убельхор сказал мне, что отец в здании гильдии. Тебя тоже не было дома, а смотреть, как наша старушка Марга пыль вытирает, мне не захотелось.

– Заходите же скорее. Отнесите вещи к себе в комнату, а я вам что-нибудь приготовлю поесть. Уверена, после долгой дороги из Страсбурга у вас сейчас разыгрался аппетит.

Юноша покачал головой.

– Я приехал еще вчера вечером. Переночевал в «Красном петухе», там же и позавтракал.

– Что? Вы со вчерашнего дня в Страсбурге и только сейчас пришли домой? Этого вы отцу лучше не говорите!

Дитрих равнодушно пожал плечами. Широкие мощные плечи, пшенично-русые волосы, голубые глаза, короткий вздернутый нос – этот коренастый парень во всем был полной противоположностью отца.

– Может быть, зайдем внутрь? – вмешалась я в разговор, чувствуя себя исключенной из беседы, чужой.

Впрочем, я и была чужим человеком для Дитриха.

– Ой, простите, госпожа Сюзанна! – Клер забрала у меня корзинку. – Как невежливо с моей стороны. Но я просто очень рада, что наш мальчик вернулся.

Как оказалось, Дитрих вел себя сдержанно не только со мной. Похоже, он ни в коей мере не разделял радость своего отца от встречи. Симон вовремя вернулся к обеду, и мы провели это время, почти не разговаривая, даже на мои вопросы об Италии и портовом городе Генуе Дитрих отвечал односложно.

– Что с тобой, сынок? – спросил Симон, когда Марга убрала со стола. – Разве ты не рад вернуться домой?

– Домой? Я чувствую себя здесь чужим.

– Глупости. Это скоро пройдет. Мне сейчас нужно вернуться в гильдию, и я возьму тебя с собой. Так ты увидишь, кто сейчас заправляет торговлей в Страсбурге.

– Прости, отец, я не пойду. Хочу навестить нескольких друзей.

– Друзей? С каких это пор у тебя появились друзья в Страсбурге? Брось, ты пойдешь со мной. Никаких отговорок.

Как только они отправились в порт – причем Дитрих ушел молча, с каменным лицом – я побежала к Клер в кухню.

– Почему Дитрих в таком дурном настроении? Это из-за меня? – Я заметила, что мой голос дрожит от напряжения. – В том смысле, что ничего удивительного – ни с того ни с сего парню навязали мачеху, которая ему почти ровесница…

– Бога ради, вы не должны так думать, госпожа. Нет-нет, не волнуйтесь, у Дитриха уже давно не ладятся отношения с отцом. Знаете, что я думаю? – Она придвинулась поближе и зашептала мне на ухо: – Дитрих где-то услышал эти жалкие сплетни о том, что наш господин вовсе не его отец. С тех пор он и говорить-то с батюшкой своим не хочет.


С самого начала мне показалось, что Дитрих что-то от нас скрывает. И на следующий день, когда мы возвращались домой с воскресной службы, он наконец-то решил открыть свою тайну.

– После обеда я уеду, – сообщил он.

Симон остановился.

– В каком смысле? О чем ты говоришь?

– Хочу до темноты добраться до Оффенбурга. А уже оттуда отправиться в Аугсбург.

На высоком лбу Симона пролегла глубокая морщина. Его лицо исказилось от гнева, и я испуганно отпрянула, когда он неожиданно схватил сына за грудки.

– Так значит, сбежать задумал? Просто наплевать на все то, чего нам тут удалось добиться?

– Я не хочу участвовать в твоих купеческих делах. За три года в Генуе я понял, что это не мой мир.

– Так что же тогда твой мир? – прошипел ему в лицо Симон. – Шляться по городам и весям, как бездомный пес?

– Я собираюсь обучиться книгопечатанию в Аугсбурге. Уже договорился с мастером Шенспергером, он возьмет меня в подмастерья.

Отвага парня вызвала во мне восхищение. Он вдруг показался мне таким уверенным в себе. И, в отличие от своего отца, совершенно спокойным. Симон отступил – вероятно, почувствовал, что его сын не откажется от своего решения.

– Ага! Так значит, мой сын хочет стать книгопечатником. Повезло же мне. Когда меня не станет, наше торговое предприятие исчезнет с лица земли, будто и не было его никогда. – Губы Симона задрожали. – Нет уж, мальчик мой. Я тебе ни пфеннига на обучение не дам.

– Не волнуйся, мне не нужны твои деньги. Я уже давно накопил на два первых года обучения.

– Неужели ты не понимаешь, Дитрих? Я рассчитывал на тебя! Убельхор – хороший человек, но он часто болеет и вскоре уже не сможет целыми днями стоять в кабинете.

– Я знаю, отец. Я не хочу, чтобы ты считал меня неблагодарным или не верным тебе. Именно поэтому я позаботился о преемнике. В Генуе я познакомился с одним юношей, он родом из Венеции, и ты знаком с его отцом по Немецкому торговому подворью в этом городе. Это Томмазо ди Ломбардио.

– Торговец тканями?

– Именно. Орландо – его родной сын, и ума у него больше, чем у меня силы в руках. Этой весной он хочет отправиться сюда и представиться тебе. Ни о чем другом в жизни не думает, кроме торговли тканями. К тому же ему не терпится повидать родную страну своей матери. А теперь давай наконец-то отправимся домой, отец.

После этой ссоры Дитрих и слышать не хотел об обеде. Едва вернувшись в Циммерлейт, он сразу собрал вещи и попрощался со мной и Клер. Симон куда-то подевался, и дома его мы не нашли.

На прощанье я взяла Дитриха под руку. Он не воспротивился.

– Твой отец успокоится. Напиши ему из Аугсбурга. Он тебя очень любит.

– Да что там, он считает меня неудачником.

– Ни в коем случае. Никакой ты не неудачник, это точно. Так обещаешь, что напишешь ему?

Помедлив, юноша кивнул.

– Обещаю.

И вдруг на его почти детском лице расплылась улыбка.

– Знаешь, мне жаль, что мы с тобой так толком и не познакомились, – сказал он, забрасывая вещевой мешок за плечо.

– Да, Дитрих. Мне тоже очень и очень жаль.

Глава 45

Страсбург, апрель 1486 года


От Клер я узнала, что в городе уже судачат о том, почему в доме Зайденштикера еще нет детей.

Я по-прежнему ложилась в кровать первой. Если я еще не спала, когда Симон поднимался по скрипучей лестнице и раздевался при слабом свете коптилки, то ждала, затаив дыхание, что сейчас он обнимет меня. И он правда пару раз так и делал, но уже через мгновение засыпал, прижавшись ко мне. Короче говоря, ничего не происходило. После того случая на Рождество он не пытался возлечь со мной, и я уже была близка к тому, чтобы попросить Клер найти мне травницу. Я надеялась, что та сумеет мне чем-то помочь. Но от встречи с травницей по этому вопросу меня удерживал не только стыд, но и зревшая во мне уверенность в том, что я просто не нравлюсь Симону как женщина.

Несколько раз, когда Симон ложился рядом со мной в постель, я замечала исходивший от него странный запах – ладана и старых каменных стен, словно он только что вернулся из церкви. Этот запах смешивался с ароматом его любимого бургундского вина, которое мой муж так любил пригубить вечерами. Я долго удивлялась этому, пока не догадалась, что это запах его укромной комнаты в подвале. После внезапного отъезда Дитриха Симон стал ходить туда все чаще.

Однажды утром после пробуждения мне в голову пришла пугающая мысль: а вдруг Симон женился на мне только ради того, чтобы поддержать свою репутацию в городе? А на самом деле у него уже много лет есть тайная любовница, какая-то женщина, на которой он не может жениться из-за ее сословия. Или потому, что она сама замужем.

Встав, я попыталась отринуть эти мысли, но они преследовали меня весь день. Вечером я пошла спать раньше обычного – почти летняя жара сменилась холодным проливным дождем, и от резкой перемены погоды у меня разболелась голова. Пробудившись от беспокойного сна, я услышала колокольный звон в кафедральном соборе – наступила полночь. Половина кровати, на которой спал Симон, все еще пустовала. Он снова сидел в своем таинственном подвале? Или возлежал сейчас в объятиях своей возлюбленной, где-то в обшарпанной комнатенке на развороченной постели? Вскочив, я сунула ноги в вышитые шелковые тапочки – Симон купил такие себе и мне, и привезены они были из дальних заморских стран Востока – и взяла в коридоре коптилку. Поспешно одевшись, я направилась вниз.

В подвал дома можно было войти как со двора, так и из коридора, где за узкой дверью вниз вели крутые ступени каменной лестницы. Во дворе мяукнула кошка, и я вздрогнула от неожиданности, услышав этот взрезавший ночную тишину звук. Сердце стучало в моей груди все чаще, когда я распахнула дверь в подвал, пугаясь каждого шороха. Одолев бесконечные, казалось, ступени, я очутилась под сводом высокого потолка.

За все проведенное в этом доме время я бывала здесь, внизу, всего раза два-три, и то всегда при свете дня, когда солнечные лучи проникали в зарешеченное окошко в самом верху стены. Сейчас же стояла глухая ночь, и коптилка в моей руке почти не давала света. Мне было очень страшно, хоть я и сама не понимала почему.

Под ногами у меня скользнула какая-то тень, и я едва не вскрикнула. Но я заставила себя идти дальше, мимо бочек, мешков и кувшинов, мимо всех наших запасов провизии. Наконец я приблизилась к двери в дальней стене подвала. За ней звучал приглушенный голос, чуть искажавшийся эхом под сводами потолка. Голос принадлежал Симону. Значит, я все предположила правильно. Но чем, бога ради, он занимался здесь среди ночи? И почему он говорил сам с собой?

Я осторожно потянула на себя дверь, но она была заперта изнутри. Тогда я прижалась ухом к щели в двери, и у меня перехватило дыхание: в комнате раздавался чей-то еще голос, куда моложе и звонче, чем у моего мужа!

Я опустилась на мешок с зерном рядом с дверью и попыталась отдышаться. Я подожду, подожду, пока эта проклятая дверь не откроется и я не увижу, чем там Симон занимается в подвале с этой девицей! Пусть даже после этого он выгонит меня из дома…

Пока я в полузабытьи сидела под дверью, кутаясь в легкий халат, до меня, как в дурном сне, доносилось странное, чуждое звучание голосов – и странные, чуждые слова. И вдруг засов отодвинулся, дверь распахнулась… Длинные белокурые локоны, темные, глубоко посаженные глаза, раскрасневшиеся щеки, пустой кувшин из-под вина в руке – передо мной предстал молодой мужчина!

Он смотрел на меня столь же ошеломленно, как и я на него. Прищурившись в ярком свете многочисленных свечей, я увидела за его спиной Симона. Мой муж как раз бросил на маленькую жаровню щепотку соли, и над пламенем с шипением взвился дым. В нос мне ударил едкий запах серы, конского навоза и ладана.

– О Господи! – вскрикнул незнакомец.

– Сюзанна! Что ты тут делаешь? – От неожиданности у Симона выпала из руки маленькая ложка.

– Это я тебя хотела спросить… – Мой голос дрогнул. – Кто этот человек?

Зайденштикер смотрел на меня, точно ребенок, которого застукали за кражей.

– Это… это Никлас, – пробормотал он, подходя ко мне. – Он мой, так сказать, ученик.

– Ученик? Чему же ты его учишь?

– Учу… науке.

Никлас опустил Симону руку на плечо. Пальцы у него были тонкими и нежными, как у юной дворянки.

– Я, пожалуй, пойду, – пробормотал он, снял с крючка на стене накидку и поспешно удалился.

Я возмущенно покачала головой.

– Никому нельзя заходить в твой подвал, а этот… этот чужак разгуливает здесь, сколько ему вздумается, и я даже ничего не знаю об этом. Тебе настолько на меня наплевать?

Симон уже взял себя в руки. Его светлые глаза блестели.

– Одно с другим не связано, – отрезал он. – Во-первых, Никлас не чужак, он мой ученик, о чем я тебе только что сказал. Во-вторых, тебя как женщину не должно интересовать то, чем мы тут занимаемся.

Не раздумывая, я протиснулась мимо него в комнату, наполненную едким дымом. В центре стояла небольшая жаровня с углями и уставленный какими-то диковинными приспособлениями стол: были здесь пузатые, похожие на тыкву стеклянные колбы, высокие тигли, ступки, небольшие миски с разноцветными порошками и камнями. Все это напоминало лабораторию аптекаря в Селесте, куда я пару раз заходила вместе с папой.

В дальнем углу я заметила соломенный матрас со смятым шерстяным одеялом, еще на одном столе, у стены, рядом с подсвечником и двумя пустыми бокалами лежала открытая книга и лист пергамента с заключенным в круг треугольником, испещренным загадочными письменами, словами и рисунками. Среди них я разглядела меч, скипетр и змею, кусавшую собственный хвост.

У меня мурашки побежали по спине.

– Так значит, вы здесь занимаетесь ворожбой… – прошептала я и указала на темное полотно, закрывавшее окно в переулок. – А ткань повесили, чтобы никто снаружи не увидел свет, когда вы приходите сюда ночью.

– Ворожбой! – презрительно воскликнул Симон. – Может, так это называет церковь, в воззрениях своих оставшаяся в седой древности, до сих пор считающая любую магию чертобесием, а магов – еретиками.

– Так что же это? – Мне вдруг вспомнился брат Генрих и его клеймящие ворожей и колдунов проповеди. Я испугалась за Симона.

– Magia naturalis[154] – это наука. – Он принялся расхаживать по комнате. – Она зиждется на наблюдении и экспериментах, и цель ее благородна – узреть и объяснить незримые и необъяснимые явления. Все связано со всем, подобное действует через подобное, большое отражается в малом. Эта наука не кощунство и уж точно не сношение с дьяволом. Это понимали даже такие Учителя Церкви, как Альберт Великий и Фома Аквинский, они оба были выдающимися мастерами магии. И знаешь что? Даже наш епископ держит при дворе алхимика, которому сам оплатил лабораторию. С суевериями и дилетантским подходом простых людей все это никак не связано.

Я поняла примерно половину того, что он сказал.

– Но если это не ворожба и не призыв демонов, то почему ты держишь свое занятие в такой тайне?

– Потому что знание – сила, оно не должно попасть не в те руки. Главная заповедь мага – сохранять чистоту и строгость учения и открывать знания лишь посвященным. В алхимии это называется «арканум»[155].

– Так значит, маг не заключает сделку с дьяволом?

– Сделку с дьяволом! Ты уже говоришь как доминиканцы, эти псы Господни! Мы все – глубоко верующие христиане.

– Но что это за странные письмена на пергаменте? И это зловоние? А ваши голоса, ваша речь на чужом языке… Словно жена палача в Селесте, когда она призывала демонов!

Симон поколебался.

– Ну, хорошо, – сказал он наконец. – Не стану тебе лгать. При помощи наших магических ритуалов мы действительно взываем к Всевышнему и ангелам, чтобы те даровали нам власть над демонами. Но по одной только причине – мы стремимся обрести знания, которые принесут добро в мир. Мы не заключаем сделку с демонами, мы повелеваем ими. Еще мудрейший царь Соломон властвовал над демонами при помощи своего колдовского кольца. – Остановившись, он опустил руки мне на плечи. – Послушай, Сюзанна! Ты никогда не приходила в этот подвал, никогда не видела Никласа, договорились? И ты больше никогда не придешь сюда. Забудь обо всем этом. Обещаешь?

Я пообещала бы ему все, что угодно, так меня страшило это место, так неприятно было находиться в этот миг рядом с собственным супругом.

– Обещаю.

Я повернулась и хотела как можно скорее покинуть этот жуткий подвал, но Симон задержал меня на пороге.

– Подожди. – Он впился в меня взглядом. – Почему ты вообще прокралась сюда за мной?

– Я проснулась, а тебя не было рядом. – Во мне вспыхнуло упрямство. – Уже за полночь, и жене, знаешь ли, хотелось бы знать, чем там занят ее муж.

Зайденштикер нахмурился.

– И поэтому ты в темноте пробралась в подвал?

Я не могла сдерживаться и сказала ему правду:

– Я подумала, что у тебя тут любовница. Поэтому-то и пришла сюда.

– Любовница? – Он испуганно посмотрел на меня.

– Ну, потому что… потому что я не привлекаю тебя… как женщина. Иначе я давно бы уже носила дитя под сердцем! – выпалила я.

На глазах у Симона выступили слезы.

– Мне так жаль, Сюзанна! Я сам не понимаю, что со мной. Но, быть может, мне просто нужно время…

– Может быть… Может быть, тебе и вовсе нельзя было жениться.

– Прошу тебя, не говори так! Я верил, что все получится, ведь ты приглянулась мне с первой же нашей встречи. Более того, я полюбил тебя, поверь мне. А теперь, пожалуйста, иди спать, ты вся дрожишь. Я погашу свечи и жаровню, немного уберу здесь и последую за тобой.

Чуть позже он забрался под одеяло рядом со мной и шепнул:

– Ты уже спишь?

– Нет. Как я могу заснуть после всего, что узнала?

– Доверься мне, Сюзанна. Я не делаю ничего, что могло бы кому-то навредить. – Он сжал мою руку. – Знаешь, вообще это замечательно, что теперь я разделил эту тайну с тобой. Это принесло мне… облегчение.

Я поцеловала его в чуть сухую от немолодых лет щеку.

– От меня никто ничего не узнает. Спокойной ночи, Симон.

Он тихо вздохнул.

– Я знал, что ты не только очень красивая женщина, но и умная притом.

Мы больше никогда не говорили о той ночи, но когда мой муж после работы время от времени шел в подвал, говоря мне: «До встречи, любовь моя», – он чуть виновато и заговорщицки улыбался.

На Пасху он сдержал свое обещание, и мы вместе поехали в Селесту, где провели два безмятежных дня в доме моего отца. Мария умела готовить не хуже Клер и баловала нас роскошными обедами, на которые приходил и Мартин из монастыря. Кроме семейного похода на могилу моей матери, я не покидала дом, и потому так и не встретила брата Генриха. Слава богу, его имя ни разу не упоминалось у нас дома, и я даже подумала, что папа намекнул Мартину на случившееся.

Конечно, я грустила, уезжая из отчего дома. Но я знала, что мое место – в Страсбурге. Теперь, когда у нас с Симоном была общая тайна, я несмотря ни на что осталась бы рядом с ним – «пока смерть не разлучит нас». Но дальнейшие события полностью изменили мою жизнь.

Глава 46

Селеста, конец апреля 1486 года


В последние дни Генрих рьяно, даже лихорадочно работал над «Malleus Maleficarum». Час за часом он, ссутулившись, стоял перед пюпитром в своем кабинете, вновь и вновь отправлял послушников за книгами и свитками в библиотеку – она славилась своим богатством – и исписывал лист за листом. Монастырские дела больше его не заботили, он посещал лишь важнейшие из литургий часов, ел только у себя – рассеянно и без аппетита. Кроме того, он попросил брата Бенедикта как субприора проводить утренние совещания в зале собраний, а потом кратко отчитываться о принятых решениях.

По ночам он беспокойно ворочался во сне, утром у него болели спина и суставы, а к вечеру начинали дрожать руки. И да, он слишком много пил. Но благодаря вину мысли его лились рекой.

Всевышний возложил на него миссию: он, Генрих Крамер, должен был убедить весь христианский мир в угрозе ведовского заговора и выступить на бой с войском Сатаны! Он ясно видел, как мир движется к своей погибели, ибо злоба людская возросла, любовь угасла, и не счесть бесчинств колдовских…

Да, это хорошо, нужно записать!

Он потянулся за пером и начал выводить на бумаге слова на латыни. А затем остановился. Самое главное – убедить последних сомневающихся в том, что чары, налагаемые ведьмами – не морок, как до сих пор считала часть духовенства, чары эти реальны в мерзости своей, и в этом Генрих был согласен с простым людом. Для этого нужно было привести наглядные примеры ведовских злодеяний, да такие, чтобы у читателя дух захватывало. К счастью, Крамер мог полагаться на собственный богатый опыт.

Его взгляд скользнул по стопке книг возле пюпитра, среди них была «Книга всех запрещенных искусств» Иоганна Хартлиба. В ней ученый медик и придворный поэт беспощадно разоблачил любовь дьявола к женскому роду. Не менее важным Хартлиб считал тот факт, что в обольстительности женщин кроется корень всего зла. Цитатами из этого произведения, подкрепленными примерами из его собственного опыта инквизиторских расследований, Генрих докажет читателю, что это гнусное ведовство свойственно женщинам куда больше, нежели мужчинам.

Взяв другой лист, он поспешно записал: «Mala ergo mulier ex natura … Итак, женщина скверна по своей природе, так как она скорее сомневается и скорее отрицает веру, а это образует основу для занятий чародейством». Он презрительно фыркнул: женщина создана из ребра Адамова, а значит, есть существо вторичное и несовершенное! Ему вдруг вспомнился диспут с братом Мартином, состоявшийся перед отъездом в Рим. В своей незрелой и дерзкой манере юный монах упрекнул приора в том, что тот враг женщин. «Ни в коей мере, – возразил ему Генрих. – Так уж выходит, что женщины достигают вершин и высших степеней в добре и зле. Если над ними господствует добро, то от них можно ожидать наилучших деяний. Если же они попали под власть зла, то ими совершаются наисквернейшие поступки. Ведомо ведь тебе, как говорят: «Нет гнева большего гнева женщины» и «Всякая злость мала по сравнению со злостью женщины».

Отлично, это тоже следует записать! Он достал из папки новый лист и обмакнул перо в чернильницу. Кто это писал, мол, женщина – лишь ошибка природы, пусть и ярко разукрашенная? Кажется, Златоуст[156]

Исписав весь лист, Крамер подлил себе вина и сделал большой глоток, а затем, вздохнув, покачал головой. Сколько же у него накопилось таких листов с заметками… Если бы только мысли у него не разбегались! Нет, нужно было с самого начала упорядочить свое изложение. Лучше всего разделить книгу на три части, ибо число три – свято, как Святая Троица. Вначале нужно обстоятельно описать подлинный вред ведовства – в связи с вопросами о том, как Господь допускает существование демонов, почему отрицание существования ведьм само по себе является ересью, а главное, почему именно женщины чаще всего оказываются ведьмами. Во второй части он подробнейшим образом опишет способы околдования и не побоится при этом указать на такие гнусности, как чары сладострастия, возлежание с демонами, ночные лиходейства на ведовских шабашах, задержание деторождения. Сюда же войдет и перечисление способов, коими можно защититься от колдовских чар или же устранить околдование.

В последней части Генрих предоставит светским судам руководство для преследования и уничтожения ведьм, включая разъяснение правовых процедур вызова свидетелей, изложение сулящих успех в наибольшей степени методик ведения допроса, описание действенного применения пыток и заключения и многое другое. Прежде всего именно две первые части нуждались в отточенных формулировках, чтобы их поняли и скудоумнейшие из юристов и теологов. А главное – весомостью доказательств опровергнуть любые контраргументы образованных скептиков.

В текст «Malleus Maleficarum» он включит папскую буллу о ведовстве, как и апробацию[157] этой книги, подписанную именитыми учеными знаменитого теологического факультета в Кельне. Эти два документа, как и постоянное упоминание его собрата по ордену Шпренгера, увы, все еще пользовавшегося среди духовенства куда большим авторитетом, чем он сам, придадут «Молоту ведьм» больший вес.

Громкий стук в дверь кабинета отвлек Крамера от его мыслей.

– Кому вздумалось потревожить меня? – громко крикнул он.

– Это я, брат Бенедикт.

Слегка пошатываясь, Генрих поплелся к двери. Выражение лица тучного субприора отнюдь нельзя было назвать доброжелательным.

– Что тебе нужно в столь поздний час?

– Брат Генрих, дело в том, что в монастыре ширится некоторое беспокойство. Наши собратья задаются вопросом, когда же ты вновь будешь присутствовать при наших трапезах и молитвах. Также они полагают, что проведение ежедневных собраний – задача приора, коли он в монастыре, а вовсе не субприора. Говорю тебе как друг и советую: с завтрашнего же дня начни вновь участвовать в жизни монастырской общины!

– Ну что ж, спасибо за совет. Значит, возникло некоторое недовольство… Тогда передай нашим собратьям, что в нашем монастыре сейчас создается произведение о немецкой инквизиции, которое ознаменует собой начало новой эпохи в церковной жизни и уже вскоре увидит свет, причем в печати, а не в рукописи. Что касается завтрашнего дня, то я отправлюсь к епископу в Страсбург. Необходимо наконец-то приступить к уничтожению ведовства и в этом епископстве тоже.

Глава 47

Три дня спустя в Страсбурге


«Сколь же медлителен и болтлив этот Альбрехт Баварский», – подумал Генрих, выходя на размокшую от недавнего дождя площадь между кафедральным собором и резиденцией епископа.

Ходить вокруг да около и сотрясать воздух пустыми словами – это епископ умел, в красноречии ему не откажешь. Но признавать существование мирового заговора Альбрехт отказывался, а о набросках к «Молоту ведьм» и слышать не хотел. Но им с Крамером хотя бы удалось уладить все давние разногласия по поводу индульгенций в Селесте, а когда Генрих показал ему папскую буллу о ведовстве, высокомерия у епископа немного поубавилось, он даже побледнел. Приор торжественно зачитал ему соответствующий абзац указа, в котором папа Иннокентий призывал почтенного епископа поддержать инквизиторов Генрикуса Инститора и Якоба Шпренгера, а любого, кто станет препятствовать действиям инквизиции в его епископстве, сколь бы влиятельным таковой человек ни был, покарать извержением из сана[158] и анафемой.

– Итак, выполняйте же распоряжение папы, дорогой мой Инститор, – любезно попрощался с ним епископ в конце аудиенции. – А если вы изыщете здесь каких-либо еретиков, я буду первым, кто поддержит вас в ваших начинаниях.

Решение отправиться в Страсбург обрушилось на Генриха Божьим озарением в тот самый миг, когда он выслушивал упреки брата Бенедикта. Он понял, что нужно на пару дней отложить наброски к «Молоту ведьм» и поговорить с епископом, во-первых, о будущей книге, а во-вторых, о своей инквизиторской задаче. Для человечества это куда важнее, чем его попытки развеять пустые обиды собратьев по ордену. Генриха вела высшая цель.

Но, к сожалению, Крамера до сих пор угнетало поражение в Инсбруке. Сейчас ему нужно было добиться успеха, лучше всего – у себя на родине. Именно поэтому он отправился в путь. Хотя к тому времени своей жизни он уже провел множество судебных процессов и приговорил немало десятков ведьм к сожжению на костре, этого было недостаточно, учитывая нависшую над всем христианским миром угрозу. И слишком немногих ему удалось уличить в ведовстве в родном страсбургском епископстве. А ведь здесь кишмя кишели ворожеи. Чем еще можно было объяснить град, обрушившийся на округу вскоре после того, как Генрих уехал в Рим? Этот град уничтожил весь урожай фруктов под Селестой – наведенные чары непогоды, не иначе! Итак, он начнет свое расследование на юге Эльзаса, и горе тем мирским властям, которые осмелятся встать у него на пути!

Несмотря на прохладную и ветреную погоду, Крамеру не хотелось возвращаться в гостевую келью в монастыре братьев-проповедников, высившемся в самом сердце города. Здешний приор был одним из сторонников Шпренгера, и потому с Крамером его связывали не самые теплые отношения, хотя оба настоятеля уважали друг друга и всегда общались с нарочитой вежливостью. У него-то Генрих и узнал, где теперь живет Сюзанна. Конечно, он мог бы спросить об этом и брата Мартина, но после его возвращения из Рима и Инсбрука между приором и его юным собратом воцарился холод. Кроме того, изначально Крамер совсем не собирался навещать девушку, напротив, он с облегчением вздохнул, осознав, что она исчезла из его жизни.

Но сейчас он говорил себе, что его долг духовного наставника Сюзанны состоит в том, чтобы хотя бы удостовериться в ее благополучии. И поэтому в разговоре со здешним приором он будто невзначай спросил о местном купце, который в прошлом году женился на молодой девушке из Селесты: дело в том, что это известие настолько выбило Крамера из колеи, что он не смог потом вспомнить имя этого негоцианта.

– Юная девица по имени Сюзанна когда-то входила в число моих подопечных.

– Ну конечно, ее муж – торговец тканями по имени Зайденштикер, – не раздумывая, ответил настоятель. – Он оказывает значительную помощь беднякам города. Я слышал, они с женой – очень милая пара, но, к сожалению, их брак еще не благословлен детьми.

Эта фраза особенно привлекла внимание Генриха. Как такое возможно? Столь юная и красивая женщина, как Сюзанна, – и без детей?

Словно ведомый чьей-то чужой волей, Крамер вдруг очутился в переулке Циммерлейт. Надвинув капюшон на лоб, он окинул взглядом многолюдный переулок с роскошными домами, увидел багрового цвета особняк с изображением синего льва на флаге над воротами – и поспешно отступил под арку ворот на другой стороне переулка.

Крамер поморщился. Сюзанне удалось выйти замуж за весьма состоятельного человека. Вероятно, этот Зайденштикер баловал ее, как принцессу.

– Вы кого-то ищете, достопочтенный брат? – Невысокий мужчина в одеянии купца дотронулся до его плеча и приветливо улыбнулся.

Генрих поколебался. Он все еще мог покачать головой и уйти прочь. Но что-то в нем влекло его в этот дом, толкало к встрече с Сюзанной. Пусть хотя бы для того, чтобы сказать ей, как он разочарован ею.

– Вы купец Зайденштикер? – осведомился приор.

– О нет, меня зовут Убельхор. Я помощник Зайденштикера в ведении торговли и совладелец его торгового предприятия. Чем могу помочь?

– Быть может, вы могли бы провести меня к его супруге, Сюзанне? Я брат Генрих, приор доминиканского монастыря в Селесте, и хотел бы передать ей привет от ее близких.

– Это же замечательно, она будет так рада! Прошу вас, пойдемте со мной.

Убельхор провел его в открытые ворота. Во дворе двое слуг разгружали с телеги рулоны ткани, а у спуска в подвал флигеля за домом стоял высокий мужчина с весьма впечатляющей внешностью. Роскошный бордовый костюм, прямая осанка, зачесанные назад поблескивающие сединой волосы – Крамеру этот человек показался чванливым и самодовольным. Он мог бы поспорить, что этот тип, оказавшийся выше его на две головы, еще и старше, и был Симоном Зайденштикером.

И действительно, Убельхор подозвал гордеца со словами:

– Симон, это брат Генрих, приор из Селесты. Он хотел бы передать Сюзанне весточку от родных.

Зайденштикер протянул ему руку, как было принято у купцов.

– Очень рад, приор. Давайте пройдем в дом, моя супруга, полагаю, сейчас в гостиной.

Пройдя в узкую дверь, Генрих последовал за ним в холл, сделавший бы честь и замку дворянина. Там Зайденштикер позвонил в колокольчик, и наверху лестницы показалась служанка.

– Марга, пришли сюда госпожу, – попросил он. – К ней гости. – Затем он указал на обитое тканью кресло. – Не желаете ли присесть, приор?

– Спасибо, я ненадолго. Я случайно оказался неподалеку. Я добрый друг семьи Миттнахт, давно знаю Сюзанну и подумал, что мне следовало бы навестить ее. Видимо, ей действительно хорошо тут живется, у вас. Кстати, вы знали, что Сюзанна хотела уйти в монастырь?

Купец ошеломленно уставился на него.

– Нет, должно быть, тут какое-то недоразумение. Я бы знал.

– Ну, быть может, я знаю вашу жену немного лучше, чем вы, – парировал Генрих.

Наверху послышались шаги, и пальцы Крамера судорожно сжались под длинными рукавами хабита: искусно расшитое небесно-голубое платье с глубоким вырезом, ни накидки, ни чепца, золотистые волосы подобраны, и только два кудрявых локона обрамляют лицо – на лестницу вышла Сюзанна. По облегающему платью, подчеркивавшему изгибы ее тела, Генрих сразу понял, что она не беременна.

У него перехватило дыхание. С тех пор как он видел ее в последний раз около года назад, Сюзанна стала еще женственнее. Но теперь ее цветущая красота не вскружила ему голову, как прежде, а вдруг вызвала в нем прилив гнева.

Пройдя несколько ступенек, она замерла.

– Что вам здесь нужно?

Взяв себя в руки, приор улыбнулся.

– Я хотел узнать, как ты поживаешь. И передать тебе привет от твоего дорогого брата.

– Немедленно покиньте этот дом! – Сюзанна сглотнула. – Симон, ты не мог бы проводить приора за порог? Пожалуйста…

Генрих подумал, что ослышался. Что она себе позволяет?! Но не успел он что-либо ответить, как она резко развернулась и скрылась из виду.

– Право же, как неловко, – пробормотал Зайденштикер.

Генрих уже приготовился выслушивать извинения со стороны купца, но вдруг очутился в проеме открытой двери.

– Боюсь, вам действительно лучше уйти.

Глава 48

Страсбург, май 1486 года


Я никак не ожидала встретить приора в холле нашего дома. Он выглядел еще более сокрушенным, чем прежде: неискренняя натянутая улыбка, застывший водянистый взгляд. Я застыла как громом пораженная. Едва я узнала его, как затрепетала от напряжения, и не могла избавиться от дрожи, пока он не ушел. Метнувшись к эркерному окну, я, все еще скованная испугом, проследила, как он поспешно удалился по переулку, втянув голову в плечи и топая ногами.

Симон напустился на меня с упреками: как я могла так грубо выгнать из дома давнишнего знакомого из своего родного города, к тому же представителя духовенства! Но я, собравшись с духом, рассказала ему, как этот монах преследовал меня в Селесте, точно течный зверь, и тогда мой муж по-настоящему вышел из себя.

– Какая невероятная наглость! Сколь порочна и лжива церковь во всех ее проявлениях! Ты должна была уже давно пожаловаться епископу. Или хотя бы своему духовнику в Селесте.

– Но как? Даже мой собственный отец мне тогда не поверил.

– Ну ничего, ноги этого мерзавца в нашем доме больше не будет, клянусь тебе.

И хотя меня немного успокоили его слова, после этого случая я долго не решалась выходить из дома, как тогда, в Селесте. Мне стало легче, только когда Симон навел справки у местных доминиканцев и выяснил, к моему превеликому облегчению, что брат Генрих давно уехал.


В начале мая к нам прибыл новый торговый помощник, Орландо ди Ломбардио из Венеции. Мы с Симоном как раз сидели за обеденным столом, когда он постучал в дверь нашего дома и Марга впустила его в холл.

– Прибыл молодой господин из Венеции! – крикнула она нам на второй этаж.

Отодвинув стул, Симон встал.

– Я иду!

Я услышала, как мужчины, разговаривая, поднимаются по лестнице. Наконец-то они вошли в гостиную. С сияющей улыбкой юноша представился мне, а затем Симон пригласил его отобедать с нами и рассказать о своем путешествии.

Орландо выглядел так, как я представляла себе чужеземцев с далеких берегов Средиземного моря: худощавый, не намного выше меня, смуглый и черноглазый, волосы цвета воронова крыла, кудрявясь, падали на плечи. За долгое время в пути на его узком безбородом лице появилась щетина, но в остальном он ничуть не выглядел уставшим.

– Мне очень повезло с погодой и спутниками, – завершил он свой рассказ. – Отец просил меня передать вам сердечный привет. Он очень надеется, что вы возьмете меня в подмастерья. Он передал мне рекомендательное письмо.

Симон опустил на нос очки, развернул свиток, протянутый Орландо, пробежал глазами строки, и на его обычно столь серьезном лице расплылась широкая улыбка.

– Замечательно, молодой человек. Я полагаю, с вашим опытом и познаниями вы прекрасно подойдете для этой работы.

Пожав друг другу руки и отпив по глотку красного вина, мужчины скрепили договор на год. Если после этого года они оба захотят продолжить совместную работу, в чем Симон, как он заверил, не сомневался, то Орландо за деньги своего отца выкупит долю в торговом предприятии Зайденштикера.

– У меня точно скала с плеч свалилась, – сказал Орландо.

Я невольно улыбнулась от столь необычного речевого оборота.

– А вот это передал мне Дитрих. – Юноша вытащил еще одно послание. – По дороге сюда я повидал его в Аугсбурге. У вашего сына все чудесно.

Руки Симона чуть дрогнули, когда он прочел письмо. Отложив бумагу в сторону, он тихо вздохнул.

– Плохие новости? – спросила я.

– Напротив. – Он потер глаза. – Мастер очень доволен им, и Дитрих благодарит меня за все, что я сделал для него в жизни. Он надеется, что Орландо окажется способен на то, чего не сумел добиться он сам. А главное, он просит у меня прощения и хочет, чтобы мы поскорее увиделись вновь.

У Симона действительно слезы навернулись на глаза, слезы радости.

В тот день мы просидели за столом намного дольше обычного. Удивительно, насколько непринужденно протекал наш разговор, словно Орландо пробыл здесь уже много недель. Мой муж сиял от радости, да и я сама была очарована этим юношей из Венеции.

– Как так вышло, что вы настолько хорошо говорите на нашем языке? – спросила я.

– Моя мама была немкой, дочерью торговца пряностями в Аугсбурге, и с нами, детьми, она всегда говорила только на родном языке.

– Была? Ее больше нет в живых?

Он покачал головой.

– Нет, она умерла много лет назад. Тогда я был еще ребенком.

Симон опустил ладонь ему на запястье.

– Я знаю. Мне посчастливилось познакомиться с ней, замечательная была женщина. Твой отец очень скорбел по ней. Мамы Сюзанны тоже уже нет в живых, она умерла два года назад.

– Мне очень жаль. – В черных глазах Орландо светилось сочувствие.

– Да, было нелегко. – Я сглотнула. – Это случилось так внезапно…

И вдруг я поняла, что мысли о смерти моей мамы уже не причиняют мне такую боль. Наверное, потому, что с тех пор так много всего произошло. А может быть, потому, что в это мгновение рядом был кто-то, кто пережил подобное и понимал меня без слов, и это было прекрасно.


После того как Орландо осмотрел дом и обустроился в комнате Дитриха, я его почти не видела, даже за обедом. Симон повсюду водил его с собой – в гильдию, к коллегам по цеху, к покупателям и всем мастерам, которые поставляли ему товар. Так продолжалось до тех пор, пока не вмешался Убельхор. Однажды, возвращаясь с Клер с рынка, я услышала, как он ворчит в кабинете:

– Ему пора наконец-то разобраться с нашими учетными книгами. Ну и как мне его обучать, если его здесь нет?

После этого разговора я стала чаще встречать нашего нового жильца. За обедом я засыпала его вопросами о его семье и родном городе, и он отвечал, причем настолько открыто и красочно, что я живо представляла себе его старших братьев, Альпы и венецианский порт. Как и раньше, я время от времени заглядывала в рабочий кабинет, и Орландо всегда подмигивал мне в знак приветствия или просто улыбался. Его приветливый, заботливый и благодушный нрав полюбился всем, даже нашей ворчливой старой Марге. Она постоянно крутилась неподалеку от него, выспрашивая, что ему будет угодно. Однажды Орландо со смехом сказал ей, что и сам способен убрать у себя в комнате.

– Милая Марга, я ведь не избалованный ребенок, за которым нужен глаз да глаз. У тебя и так полно хлопот в этом огромном доме.

После этих слов служанка даже обиделась на него на целый день.

Клер он тоже сразу пришелся по душе. Узнав, что Орландо нравятся острые блюда, она стала упражняться в приготовлении блюд с большим количеством специй. Однажды она немного переборщила с перцем, и на воскресном обеде у нас всех слезы навернулись на глаза. Кухарка смущенно извинилась, но Орландо только отмахнулся.

– Ну что вы, – сказал он. – Это был лучший перченый кролик, которого я когда-либо ел. На родине моего деда, кстати говоря, готовят очень похожее блюдо, но из мяса сурков.

– Из сурков? – широко распахнула глаза Клер. – Это что за зверь такой?

И в следующее мгновение они уже увлеченно говорили об особенностях кулинарии в Ломбардии – все различия между сословиями будто испарились.

Именно Клер недели через две после приезда Орландо поведала мне о том, что уже полгорода судачат о новом подмастерье Зайденштикера.

– Говорю вам, госпожа Сюзанна, у барышень глаза так и горят, когда они произносят его имя. Готова побиться об заклад на мою любимую сковородку, что уже скоро девицы ему сами начнут вешаться на шею. Ха, да будь я лет на десять моложе, я бы тоже с ним своего счастья попытала!

Приезд Орландо в наш дом казался всем нам провидением Божьим. В первую очередь Симону, который принял его, как родного сына. Мой муж точно преобразился: все время улыбался, отчего казался куда моложе, а по утрам иногда даже ходил по дому посвистывая. Он почти перестал уделять время чтению, а в том ужасном подвале, насколько я могла судить, не бывал ни разу со дня приезда Орландо. Уже вскоре они перешли на более доверительную форму обращения, на «ты». В конце мая Симон сказал мне, что они с Орландо поедут в Базель для ведения важных переговоров.

– Вас долго не будет?

– Около десяти дней, может, немного дольше.

Поездка затянулась на двенадцать дней, и я считала их один за одним. В это время дом опустел, мне все больше казалось, будто мне чего-то не хватает. И скучала я не по Симону.

Глава 49

Страсбург, начало лета 1486 года


– Вы уже познакомились в Страсбурге с какой-то девушкой, которая вам приглянулась? – спросила я Орландо, когда он однажды вечером заглянул в гостиную и сообщил мне, что не будет ужинать с нами сегодня.

– Разве по мне скажешь, что мне чего-то не хватает?

Улыбаясь от уха до уха, он подошел к эркеру, где я сидела на каменной лавке и вышивала по льну.

– У меня ведь есть вы, госпожа Сюзанна, и милая Клер, которая готовит мои любимые блюда, и Марга – пусть она и ворчунья, но готова исполнить все мои желания еще до того, как я их осознаю. Зачем мне еще невеста?

Я невольно рассмеялась.

– Быть может, откроете мне, какое предназначение в вашей жизни выполняю я? Остальных вы перечислили, а обо мне умолчали.

Легкий багрянец залил его щеки.

– Вы действительно хотите это знать?

– Да. – Настал мой черед смущаться.

– Ну что ж, хорошо. Как же мне описать это?.. Иногда мне просто не хватает слов на немецком языке.

– А вы попытайтесь.

Я больше не могла выносить взгляд его черных глаз. Встав, я выглянула на улицу, где наш слуга Йост как раз заводил тащивших повозку ослов во двор.

– Вы, госпожа Сюзанна… – мягко начал он. – Вы помогаете мне чувствовать, что я здесь дома. Чувствовать, что мне не хочется жить где-то еще.

Как хорошо он сказал. Вот бы услышать такое от Симона…

– Знаете, – продолжил он, – быть может, нам стоит обращаться друг к другу на «ты»?

– Да, давай, – согласилась я. – Так значит, ты не скучаешь по Венеции? – спросила я, чтобы развеять смущение.

– Ах, я столько лет провел в путешествиях, что тоска по родине со временем утихла. – Судя по его виду, он хотел сказать что-то еще, но вдруг осекся. – Как жаль, что я не могу задержаться, но сейчас мне пора к мастеру Готтлибу, ткачу, а затем меня пригласили на ужин в ресторан знати.

– Симон пойдет с тобой?

Орландо покачал головой.

– Нет, ему немного нездоровится, и потому он не хочет есть и пить в большой компании. Но мне иногда следует ходить на такие встречи самому, это на пользу. – Он рассмеялся. – Иначе я никогда не смогу его достойно представлять. – Он уже дошел до двери, но вдруг оглянулся. – Погода сейчас стоит чудесная, может быть, в воскресенье мы могли бы все вместе погулять по городу?

– По городу? Просто так? – опешила я.

– Да. У меня на родине часто так делают. В конце рабочего дня и по воскресеньям мы просто гуляем по улицам и площадям, болтаем с друзьями и соседями, покупаем у лоточника коржики, наслаждаемся закатом. У вас горожане всегда либо работают, либо суетятся, либо пьют в темных душных кабаках. Так что, пойдем гулять?

– Ну и затеи у тебя! Что ж, если Симон будет не против…

– Я непременно спрошу его.


В воскресенье все еще царила теплая, солнечная погода. По дороге с мессы домой Симон молча шел с нами, и хотя мне показалось, что он внимательно слушает наш оживленный разговор, сам он почему-то отвечал односложно. После обеда Орландо спросил:

– Так что, отправимся на прогулку?

– Идите без меня, – ответил Симон. – Завтра из Антверпена прибудет поставка фламандских тканей, и мне еще кое-что нужно подготовить.

– Мы можем вечером вместе заняться этим.

– Нет-нет, ступайте. Я все еще не очень хорошо себя чувствую.

Его слова меня удивили, ведь, кроме легкой головной боли два дня назад, Симон ни на что не жаловался и у меня не складывалось впечатления, что он заболел. Я, конечно, уже несколько раз бывала в городе вместе с Орландо, но мы ни разу не оставались наедине – нас сопровождал кто-то из слуг или сам Симон. И когда мы отправились на прогулку вдвоем, мне вдруг показалось, что я поступаю как-то неправильно. А ведь Симон сам выпроводил нас, еще и с улыбкой пожелал нам хорошо провести время.

Мы двинулись в сторону кафедрального собора.

– Куда хочешь прогуляться? – спросил Орландо.

Он улыбался до ушей, отчего мои угрызения совести только усилились.

– Знаешь, чего бы я хотела? – поразмыслив, ответила я. – Выйти из города. Насладиться природой и свежим воздухом.

– Я и сам об этом думал. Ты бывала на мосту Лангебрюк через Рейн?

Я покачала головой.

– Тогда тебе пора его увидеть. Пойдем!

Мы свернули к епископской резиденции. Когда мы дошли до переулка Брудергассе, мне вдруг показалось, что за нами следят. Но за нами шел только немолодой, согбенный годами мужчина в дорогой дорожной одежде дворянина и с посохом. Похоже, он тоже решил прогуляться, радуясь чудесной погоде. У ворот перед мостом Корбо дух перехватывало от вони расположенных неподалеку скотобоен, и стражник приветливо махнул нам рукой, показывая, чтобы мы проходили поскорее. Орландо обратил мое внимание на небольшую часовню прямо на мосту.

– Симон рассказывал мне, что здесь проходят казни – детоубийц бросают в Иль, прелюбодеев опускают под воду в клетках. Приговоренным к смерти позволяют перед казнью исповедаться в этой часовне. Какими жестокими все-таки бывают люди!

– Ты прав, – согласилась я. – Давай скорее пойдем дальше.

Мы миновали Финкенвайлер, расположенное под городом поселение, где жили рыбаки, вертоградари и плотники. Перед второй стеной укреплений, у ворот Метцгертор, я снова почувствовала на себе чей-то взгляд и обернулась. Мне показалось или за нами все еще шел тот пожилой мужчина? Я не успела его разглядеть – он поспешно свернул за деревянный сарай. Неужели Симон отправил за нами соглядатая? Но почему для такой задачи он выбрал седого старика, которому было непросто угнаться за нами?

– Что с тобой? – удивился Орландо.

– Не знаю… Мне показалось, кто-то следит за нами. Но, наверное, просто померещилось.

И почему только мне в голову лезли такие глупости? Нет ничего дурного в том, чтобы мы с Орландо погуляли пару часов, наслаждаясь замечательной погодой. Симон сам нам разрешил.

За городом раскинулись поля, и там я наконец-то успокоилась. Незрелые колосья качались на ветру, в кронах деревьев щебетали дрозды, над обочинами дороги витали ароматы цветов. Открывшийся передо мною вид напоминал мне поля и луга под Селестой, и, как и там, в высокой траве я заметила аистов. Сердце мое запело от радости, и я задумалась, почему не выходила сюда раньше.

Вскоре мы дошли до берега Рейна и величественного моста с мощными укреплениями. Невзирая на воскресный день, на мосту оказалось удивительно много путников, телег и повозок.

– Подожди здесь, – попросил Орландо и скрылся в тени предмостных ворот. Через пару минут он с довольным видом вернулся ко мне: – Добрый стражник пропустит нас на мост бесплатно.

Не обращая внимания на толпу вокруг, он взял меня под руку и подвел к воротам. Только теперь я смогла разглядеть мост Лангебрюк во всем его великолепии: казалось, бесконечный, он тянулся над широкими неспешными водами Рейна со всеми его рукавами и небольшими островками, покоясь на мощных деревянных опорах. Сверху его покрывали деревянные брусья, и сам мост был настолько широким, что на нем могли разминуться две телеги.

И какой же он был высокий! Слишком высокий, как мне подумалось. Я шла, держась правой рукой за перила. Некоторые доски моста отсутствовали, и когда я увидела в щели под ногами блестящую темную воду, я замерла, вцепившись в ненадежные перила, и глубоко вздохнула. А ведь мы не преодолели еще и трети пути.

– Страшновато как-то, – пробормотала я.

Орландо рассмеялся.

– Нужно будет как-нибудь прийти сюда во время разлива реки. Кажется, будто ты очутился в море. – Он махнул рукой на проглядывающие в дымке горы на другом берегу Рейна. – Это Шварцвальд. Ты уже бывала там?

– Нет. Представляешь, я еще никогда не была на том берегу.

– Ах, Сюзанна. – Он опустил ладонь на мое запястье. – Тебе непременно нужно когда-нибудь поехать с нами. Знаешь, с этого моста, например, начинается древний торговый путь – и тянется по горам, через перевалы, мимо городка Книбис к Ульму и дальше к Аугсбургу. Или к Инсбруку, если угодно. А если отправиться по перевалу Бреннер, можно добраться до моего родного города, Венеции. Ты не поверишь, насколько великолепны Альпы во всей их необузданной величественной красоте. И как чудесна Венеция – город в блестящей лагуне, с роскошными дворцами, испещренный множеством каналов…

– Город на воде? Не может такого быть!

– Может. Жители Венеции – мастера в отвоевывании суши у моря и в осушении болотистой почвы.

– Хотела бы я когда-то увидеть все это воочию… Но Симон не разрешит. Он меня даже в Базель с собой не взял.

– Но почему? – Орландо картинно закатил глаза. – Тебе ведь не надо с детьми возиться. Я этого не понимаю.

Я промолчала, вглядываясь в течение реки. Гордо держа головы, под моими ногами проплыли несколько лебедей – и скрылись под мостом.

– Можно у тебя кое о чем спросить? – Лицо Орландо вдруг приобрело необычно серьезное для него выражение.

Подозревая, что он сейчас скажет, я смущенно кивнула.

– Вы с Симоном… вы женаты уже целый год. Так почему… почему ты не беременна? Не хочу лезть не в свое дело, но ты красивая молодая женщина, и Симон явно тебя очень любит, я это знаю… – Осекшись, он тоже уставился в воду.

Ну что я должна была ответить? Орландо спал в соседней комнате, отделенной от нашей спальни деревянной стенкой. Если бы мы с Симоном возлегли, Орландо наверняка бы это услышал. Значит, он понимал, что мы таким не занимаемся. И, честно говоря, с тех пор как Орландо переехал сюда, я даже была этому рада.

– Прости меня, Сюзанна. – Он повернулся ко мне. – Мой вопрос был неуместен. Хочешь, пойдем прогуляемся по берегу Рейна?

Он смотрел на меня так виновато, так смущенно отбрасывал черный локон со лба, что мне захотелось обнять его.

Но я смогла выдавить из себя только глупое словечко:

– Давай.


В те дни меня обуревали разные чувства. Когда Орландо был рядом – на обеде, в кабинете, во время похода в церковь, – я чувствовала себя по-настоящему живой, как никогда раньше в Страсбурге. Я могла поговорить с ним о чем угодно, мы много смеялись, иногда дурачились, как маленькие дети. Но затем я замечала внимательный взгляд Симона – и едва могла мириться с его отстраненной доброжелательностью, так плохо мне становилось на душе. Хотя мне не в чем было себя упрекнуть: после той вылазки четыре недели назад мы с Орландо больше не гуляли по городу одни, и никогда дело не доходило ни до каких непристойностей. А после того, как я не ответила на вопрос Орландо о беременности, мы даже избегали всяких задушевных бесед.

С тех пор как у нас поселился Орландо, я была и счастлива, и подавлена одновременно. Я все время уговаривала себя, что люблю его как брата, но уже давно знала, что меня с ним связывают отнюдь не дружеские чувства. А оттого, что он восхищался Симоном, испытывал глубокое уважение к нему и потому никогда не смог бы обмануть своего учителя, все становилось еще хуже.

Симон тоже изменился. Если сразу после приезда Орландо он воспарил духом и все пытался чему-то научить своего подопечного, показать ему что-то новое, теперь мой супруг все больше уходил в себя. Хотя он все еще оставался внимательным и заботливым по отношению к своему ученику и наши дурачества ничуть его не раздражали, Симон редко смеялся вместе с нами. Иногда на его лице вновь проступало печальное отсутствующее выражение, столь знакомое мне по тем дням, когда он сидел у изразцовой печи или на лавке у окна и смотрел в никуда.

– Вы поссорились с Симоном? – спросила я как-то Орландо в один из тех редких моментов, когда мы остались наедине.

Он удивленно уставился на меня.

– Нет, почему ты спрашиваешь? Он всегда так… как это правильно сказать по-немецки… так заботлив со мной. Словно отец или старший брат.

Я бы всерьез начала беспокоиться за Симона, если бы вскоре не получила из Селесты ужасную весть.

Глава 50

Селеста, начало июля 1486 года


Он никогда не забудет этот позор. Да как они посмели выгнать Генриха Крамера, вышвырнуть прочь, словно шелудивого пса! На такое еще никто никогда не отваживался!

Монах был слишком взбудоражен, чтобы отправляться домой сразу после случившегося, и потому задержался еще на пару дней на постоялом дворе под городом – как впоследствии оказалось, не зря.

За это время он навел кое-какие справки о супружеской паре Зайденштикеров, и услышанное заставило его задуматься. Как вообще возможно, что у них до сих пор нет детей? Дело не могло быть в купце – он раньше уже был женат, и от первого брака у него остался сын по имени Дитрих. Вероятно, этот жалкий седой старик каждую ночь пытался возлечь со своей юной супругой, чтобы зачать дитя! И не мог не задаваться вопросом – так почему же у него ничего не получается?

Вернувшись в Селесту, Генрих воплотил свой план, чтобы отомстить Сюзанне за унижение. Он ударит ее по самому больному месту – от одной только мысли об этом приору становилось спокойнее на душе. По крайней мере, в последние шесть недель ему удавалось полностью посвятить себя написанию «Молота ведьм».

А потом его вновь потянуло в Страсбург. Под предлогом предстоящего расследования в Селесте – не был ли вызван недавний град чарами непогоды? – Крамер нанес визит епископу и попросил того воспользоваться своим влиянием на городские власти. Он на самом деле давно уже собирался заняться этим, и сейчас время показалось ему подходящим.

Для поездки в Страсбург он приобрел светскую дорожную одежду, из тех, что обычно носила городская знать, и посох, как у старика. После похода в резиденцию епископа Крамер намеревался пожить в городе инкогнито. Он на пару дней снял комнату в порту и начал следить за тем, что же происходит в доме Зайденштикера. И его ревностные усилия увенчались успехом – подозрения подтвердились! Уже на третий день его пребывания в Страсбурге Крамеру удалось застигнуть Сюзанну с молодым чужеземцем, этим парнем, работавшим у купца. Ах, сколь влюбленной казалась эта парочка, гулявшая по берегу Рейна! Опыт инквизитора подсказывал Генриху: этот смазливый наглец был любовником Сюзанны! Любовником из плоти и крови? Время покажет…

При виде этих двоих монах впал в ярость – и демон погнал его в ближайший бордель. Как же Крамер ненавидел Сюзанну уже только за это!

Как бы ему хотелось увидеть ужас на ее лице, когда она получит весть из Селесты! А ведь все это только начало, маховик уже закрутился… Крамер не просто хотел больно ранить Сюзанну, он собирался ее уничтожить. Но для этого ему предстояло подготовить почву в Селесте.

Глава 51

Страсбург, начало июля 1486 года


Словно обжегшись, Симон выронил из рук письмо, привезенное конным гонцом из Селесты. Его лицо побелело как мел.

– Что-то случилось с моим отцом? – испуганно выдавила я.

– Нет, не с отцом. Мужайся, Сюзанна. – Он перевел взгляд на Орландо, потом снова посмотрел на меня. – Быть может, тебе стоит остаться со мной наедине, когда ты прочтешь это.

Я покачала головой.

– Орландо – член нашей семьи. Пусть останется.

– Хорошо.

Он протянул мне бумагу, на которой я разобрала чуть кривоватый почерк моего отца. Руки у меня сильно дрожали, я словно обессилела.

– Пожалуйста, Симон, прочитай вслух.

Его голос звучал хрипло:

«Любимая моя доченька!

Случилось страшное. Наш сосед Клеви и мастер-врачеватель Буркхард дали показания в суде под присягой и заявили, что твоя мама покончила с собой. Клеви поклялся на Священном Писании, что сам видел, как она выпрыгнула из окна со словами: «Отступись от меня, Вельзевул!». Буркхард же сообщил, что твоя мама не раз говорила ему, мол, она больше не может бороться с демонами в своей душе. Ох, Сюзанна… Как нелегко мне писать тебе такое, но сегодня ее бренные останки выкопали из могилы и сожгли в могильнике за городскими воротами, недалеко от дома прокаженных[159]. Теперь в городе только о том и говорят, что на Маргарите два смертных греха – самоубийство и ведовство.

Я уже стар, и потому мне легче сносить позор, павший на нашу семью, но вам, молодым, придется совсем худо. Многие уже отказываются покупать что-либо в нашей лавке, а Мария не решается выходить из дома. Быть может, последствия случившегося скажутся и на моем любимом зяте, Симоне, когда эта весть дойдет до Страсбурга. И все же я молюсь Господу, чтобы твой супруг поддержал тебя и даровал тебе утешение.

И еще кое-что хочу сообщить тебе, доченька. Как бы ни умерла твоя мама – ведьмой она никогда не была! И Господь в безмерной благодати Своей простит ее за все, что бы она ни совершила. В этом я уверен.

Люблю тебя.

Твой безутешный ныне отец».

Я вцепилась пальцами в край стола, в ушах у меня зашумело, воздух словно сгустился вокруг меня. Как в тумане я видела, что Симон, оцепенев, сидит напротив, а Орландо уже подхватывается из-за стола. Я повалилась набок – и очутилась в его объятиях.

– Очнись, Сюзанна! – Орландо похлопал меня по щекам.

Когда я открыла глаза, то увидела его милое встревоженное лицо, склонившееся надо мной.

Если бы все это оказалось кошмарным сном, подумалось мне, и сейчас меня разбудил крик петуха… Но письмо, уже свернутое, все еще лежало на столе рядом с бокалом Симона.

– Все в порядке, – прошептала я, высвобождаясь из объятий Орландо.

Симон тем временем налил мне вина и поднес бокал к моим губам.

– Сделай глоток. Ты так побледнела…

Я осушила бокал, а затем сжала руку Симона. Мы молча смотрели друг на друга.

– Я не понимаю… – наконец пробормотал мой муж. – Твой отец сказал, что произошел несчастный случай, твоя мама выпала из окна, когда ходила во сне. Он солгал мне?

– Никто тебе не лгал, – все еще шепотом ответила я. Мой разум снова заработал в полную силу. – Брат Генрих… этот приор из монастыря в Селесте… это его рук дело.

– Этот жалкий церковник? Полно тебе, Сюзанна!

«Я могу молчать. – Его зловещий голос эхом раскатился в моей голове. – Но тебе придется потрудиться для этого. Прими постриг в монастыре Сюло».

– Ты же сам его видел, – с трудом выдавила я. – Он хотел навредить этим мне, мне одной! Он угрожал мне этим…

– Но почему? Как этот мерзавец с тобой связан? Почему он просто не оставит тебя в покое?

– Не знаю! – крикнула я.

И только когда вопль разнесся по комнате, из моих глаз хлынули слезы.


Остаток дня я провела в спальне. Марге сказали, что мне нездоровится и потому мне нужен покой, и служанка, оставив кувшин колодезной воды у кровати, удалилась. Пребывая в каком-то сумеречном состоянии, я смотрела в потолок. Одно-единственное слово билось в моей голове, истязало, мучило меня, не отступало: «Почему?».

Брат Генрих был отвратителен мне как человек – и особенно как мужчина. Но как это связано с его действиями? Почему он так настроен против меня? Почему хочет разрушить мою семью и брак? Что я такого сделала ему?

В доме царила непривычная тишина, лишь иногда нарушаемая женскими голосами и мужским шепотом. Когда за окном сгустились сумерки, все мои мысли улетучились, сменившись страхом. Я боялась, что мой отец, Грегор и Мария не переживут этого позора. Боялась, что Симон бросит меня, если поверит, что наша семья обманула его и предала. Влиятельный и зажиточный негоциант – и женат на дочери самоубийцы-безбожницы, к тому же еще и ведьмы? Такого удара по репутации Симон допустить не мог. Вероятно, даже существует закон, по которому в этом случае брак может быть расторгнут. За последние часы он ни разу не заглянул ко мне, и я понимала, насколько сильно его ранило это известие.

Дверь спальни тихонько скрипнула.

– Ты спишь?

Приподняв голову, я разглядела в полумраке Симона. Он присел ко мне на край кровати.

– Прости, что я так долго не приходил.

– Лучше мне сейчас оставить тебя и вернуться в Селесту, – слабо предложила я.

– Нет, это худшее из всего, что ты сейчас можешь сделать. Тут ты в безопасности.

– Но твоя репутация! – Во мне поднялась волна отчаяния. – Ты можешь потерять все, что тебе удалось создать.

– Поверь, я уже сталкивался с дурными слухами о себе, и все обошлось. Подобные пересуды не смогут меня погубить. – Его спокойный голос, подчас так раздражавший, сейчас немного меня утешил.

– Так значит, ты не боишься, что вскоре люди начнут показывать на тебя пальцем?

– Мы не в Селесте, где твоей семье приходится куда хуже. К тому же кто в Страсбурге знает, что ты урожденная Миттнахт из Селесты? Чтобы по городу поползли такие слухи, кто-то должен очень постараться.

– Именно! – вскинулась я. – И у него есть имя. Брат Генрих! Как ты думаешь, почему два года никого ничуть не беспокоило, что же случилось с моей матерью? Почему все это происходит именно сейчас? Ты забыл, что я выставила приора за дверь?

– Дело не может быть только в этом. Я полагаю, этот человек одержим дьяволом. – В устах Симона эти слова прозвучали устрашающе. – Послушай, Сюзанна, – продолжил он, – поскольку я, как и ты, уверен, что речь идет о коварной интриге, затеянной конкретным человеком, я написал твоему отцу и сразу же отправил гонца в Селесту. В письме я обещал защиту и помощь и предложил ему с Грегором и Марией пожить в Страсбурге, пока страсти в Селесте не улягутся.

– Ты правда это сделал? – растрогалась я. Меня охватило чувство глубокой благодарности.

– Да. А вот твоему брату Мартину нужно самому решить, что ему делать. Мне кажется, ему стоило бы подыскать место в другом монастыре. Но у меня к тебе все-таки есть один вопрос. Почему вы не сказали мне, как умерла твоя мать?

– Мы сами ничего не знали.

Он кивнул, но я не могла с уверенностью сказать, верит он мне или нет.

– Так ты все это время писал письмо? – Я откинулась на подушку.

– Ты о чем?

– Я бы хотела, чтобы ты был рядом.

Симон вздохнул.

– Скажу тебе правду. Я спускался в подвал и пытался предсказать будущее по пламени и дыму. Но ответы на мои вопросы так и остались загадкой.

– Ты был вместе… с этим Никласом?

– Нет. Собственно, Никлас больше не является моим учеником. А теперь попытайся уснуть. Я скоро приду к тебе.

Нежно погладив меня по голове, он вышел из комнаты. На мгновение мне захотелось, чтобы он обнял меня – как обнял сегодня Орландо, не раздумывая.

Глава 52

Страсбург, середина июля 1486 года


На следующей неделе Симон и Орландо все время брали меня с собой в город, когда уходили по делам, – с одной стороны, чтобы не оставлять меня одну, с другой же, чтобы пресечь возможные слухи.

Но люди в Страсбурге приветствовали нас, как и раньше: те, кто не особо любил богачей, говорили с нами сдержанно, а остальные вели себя с подчеркнутой доброжелательностью, как и всегда. Я уж задумалась, не ошиблась ли в своих подозрениях по поводу брата Генриха. Быть может, он вовсе не подкупил Клеви и Буркхарда, как я думала. Что, если их не подталкивали к такому решению, а они сами, по какой бы то ни было причине, нанесли удар по нашей семье и попытались разрушить мой брак? В случае с вечно пьяным Клеви я бы не удивилась, да и болтливому врачевателю я не доверяла. Поэтому я написала папе письмо, в котором спросила, не ссорился ли он с этими двумя.

Мы договорились, что не станем рассказывать слугам о том, что произошло в Селесте. Особенно сложно мне было утаить происшествие от Клер.

– Как только по Страсбургу поползут слухи, мы узнаем об этом как раз от слуг, – предположил Симон.

В эти дни он проявлял ко мне куда больше внимания и заботы, чем обычно. Похоже, пытался показать всему миру, что он на моей стороне.

А вот Орландо после моего срыва явно изменился. В моем присутствии он смущался, более того – начал меня избегать. Когда мы ходили по улицам города, Орландо держался поближе к Симону, за обедом почти не разговаривал со мной и, конечно же, перестал шутить и смеяться. Кроме того, после окончания работы он часто удалялся в свою комнату, а по вечерам ходил гулять один.

Я чувствовала боль от этого, особенно сейчас, когда мне так нужна была поддержка, но в то же время я говорила себе, что это к лучшему.


Знойный день сменился безветренной летней ночью. Из переулка еще веяло жаром, и я беспокойно ворочалась в кровати. Меня преследовали кошмары, полнившиеся разрытыми могилами и горящими кострами в моем родном городе, и я все пыталась вспомнить, что именно говорил приор у могилы моей матери, какую гнусную ложь он мне поведал тогда.

В открытое окно с улицы доносились обрывки разговоров и смех, вдалеке горланили песню пьяные, где-то проснулся и заплакал младенец.

Место рядом со мной пустовало. Симон на три дня уехал в Саверн, где находилась летняя резиденция страсбургского епископа. Его возчики доставляли к епископскому двору ткани, сам же он ездил туда раз в год, чтобы обсудить дела. «Если епископ окажется на месте, я непременно поговорю с ним об этом бессовестном приоре, поверь мне», – пообещал он мне на прощание. Но я попыталась уговорить его не ворошить былое.

Постепенно шум на улице утих, но духота на верхнем этаже, под раскаленной крышей, не давала мне уснуть. Не вытерпев, я встала, набросила легкое платье и босиком спустилась по лестнице. Из соседней комнаты не доносилось ни звука. Наверное, Орландо давно уснул. Он поужинал со мной в кухне и отправился спать раньше меня.

Орландо очень хотел поехать с Симоном в Саверн, но мой муж почему-то был категорически против этого – к моему удивлению.

«Да возьми ты его с собой, раз ему так не терпится, – вмешалась я. – Я часто оставалась дома сама».

Но все уговоры оказались тщетны. Симон настаивал на том, чтобы кто-то остался защищать меня. Я же подумывала уже о том, что Орландо не нравится жить под одной крышей с дочерью женщины, совершившей смертный грех.

В кухне я выпила стакан холодного виноградного сока, а потом решила выйти во двор подышать свежим воздухом. Я еще никогда не бывала во дворе ночью одна, но сегодня мне захотелось попробовать.

К моему ужасу, дверь во внутренний двор оказалась не заперта, а только прикрыта. Кто это расхаживает тут по ночам? Йонс и Ганс заходили в дом только в рабочее время. У Клер и Марги были ключи от этой двери на тот случай, если им нужно будет войти в дом после наступления темноты, но они всегда запирали за собой дверь.

Я медленно приоткрыла дверь, и пламя коптилки в моей руке дрогнуло. Хотя мне и было немного страшно, любопытство победило. Если я застану во дворе кого-то постороннего, то закричу так, что никому мало не покажется, решила я. Окна слуг выходили во двор, поэтому Ганс и Йонс сразу бросятся мне на помощь.

Я выглянула наружу. Во дворе царила тишина. Стена флигеля поблескивала в свете луны. И тут в проеме между сараем и конюшней шевельнулась какая-то тень. Я уже хотела испуганно закрыть дверь, когда услышала тихий шепот:

– Сюзанна?

Мое сердце забилось часто-часто. На козлах нашей повозки сидел Орландо.

– Что ты тут, Бога ради, делаешь? – Я подошла поближе.

– Не мог уснуть. – Он сконфуженно улыбнулся. – Ты, похоже, тоже.

– Да просто в комнате душно.

– А тут так хорошо… – Орландо поднялся. – Ты только посмотри, какая луна на небе, так и дышит покоем.

Я проследила за его взглядом. Вокруг почти полной луны изумрудным шелком стлалось ночное небо. Когда я вновь повернулась к Орландо, он стоял прямо передо мной. Молча. Со смущенным видом.

И я не выдержала. Я должна была его спросить.

– Почему ты так себя ведешь со мной? Это потому, что мою мать обвиняют в самоубийстве и ведовстве?

Орландо покачал головой.

Не промолвив больше ни слова, он опустил ладони на мои щеки и нежно поцеловал меня в губы. По моему телу прошла теплая волна, и я ответила на его поцелуй, длившийся, казалось, бесконечно.

Оторвавшись от моих губ, он сжал мои ладони и тихо произнес:

– Я люблю тебя, Сюзанна. Вот в чем дело.

Может быть, случилось бы что-то еще, если бы мы не разбудили Йоста.

– Кто там? – крикнул он из окна.

Приложив палец к губам, Орландо вышел из-за сарая.

– Это я, Орландо ди Ломбардио. Все в порядке, я просто кошку случайно спугнул.

– Что ж, тогда доброй ночи и спокойных снов.

Мы крадучись пошли к двери, прикрывая огонек ладонями.

Уже в коридоре Орландо сказал:

– Я еще немного посижу во дворе. Мне нужно подумать.

Поспешно поцеловав меня, он снова скрылся за дверью. На подгибающихся ногах я вернулась к себе в комнату и вытянулась на кровати, все еще чувствуя запах его волос и кожи, все еще ощущая поцелуй на губах.

Его слова «Я люблю тебя» шумели в моей голове, как беснуется ветер в кронах лесных деревьев. Я никогда раньше не слышала этих слов от мужчины. И сама никогда их не произносила.

Но я любила Орландо. И теперь могла наконец-то признаться себе в этом. Но в то же время я знала: наше положение безвыходно.


На следующий день я почти не видела Орландо – из-за отъезда Симона у него было полно хлопот. Ни на обед, ни на ужин он так и не явился.

– Вы сегодня какая-то рассеянная, госпожа Сюзанна, – заметила Клер, когда мы вместе убирали в кухне. – Но вы хотя бы улыбаетесь. А то я за вас уже начала немного беспокоиться.

Я собиралась укладываться спать, когда в дверь спальни постучали и из коридора донесся шепот:

– Это я. Орландо.

Не медля ни мгновения, я распахнула дверь, и мы бросились друг другу в объятия, будто исстрадавшиеся от многодневной разлуки возлюбленные.

Полночи мы целовались и ласкали друг друга. Внутри у меня все горело. Я даже не подозревала, насколько восхитительной может быть близость с мужчиной. Но когда нам оставалось сделать последний шаг к соитию, Орландо остановил меня.

– Симон – мой наставник и друг, – тихо сказал он, высвобождаясь из моих объятий. – И твой супруг.

– Я знаю. Ох, это все так тяжело. Не понимаю, что нам теперь делать.

– Ты хочешь, чтобы я ушел?

– Нет, Орландо, прошу тебя, останься со мной. Я хочу, чтобы ты заснул и проснулся рядом со мной.

– Я бы тоже этого хотел. Хотел бы, чтобы так было каждую ночь.

Прижавшись друг к другу, мы попытались уснуть, но мой сон отгоняли лихорадочно метавшиеся в голове мысли.

Пусть даже мы не дошли до главного, совершенное сегодня казалось мне супружеской изменой. Как я теперь взгляну Симону в глаза? И как Орландо сможет работать с ним?

Меня терзали мысли о женщинах в рубахах приговоренных, с соломенными венками на обритых головах, воспоминания о том, как таких женщин в железных ошейниках выводили на ступени перед ратушей. Наказание за прелюбодеяние и супружескую измену было суровым: преступников пороли розгами на глазах насмехающейся над приговоренными толпы или же надевали им позорный камень на шею и гнали по улицам города, в худшем случае – даже за городские ворота. Почти всегда за супружескую измену наказывали именно женщин. Женщин, чей брак оказывался разрушен. Мне самой доводилось присутствовать при таком наказании, хотя я всякий раз старалась отворачиваться и не смотреть и, бросив сочувственный взгляд на приговоренную, шла своей дорогой.

Я почувствовала, как шевельнулся рядом Орландо.

– Ты спишь? – шепнула я.

– Нет. Слишком много мыслей.

– У меня тоже. – Я запнулась. – Я должна тебе кое-что сказать, Орландо. Мы с Симоном… живем не так, как живут муж с женой.

– В каком смысле?

– Мы еще ни разу не возлегли друг с другом. – Я все-таки заставила себя произнести эти слова. – Поэтому я до сих пор не ношу дитя под сердцем.

Пару мгновений Орландо молчал, а затем обнял меня.

– Я предполагал что-то подобное. Но почему? Я не понимаю.

– Я всегда думала, что дело во мне. Симон ведь уже был женат, у него есть сын. Но сейчас, когда я вместе с тобой… – Я замолчала.

– Послушай, Сюзанна… Я уже давно знаю Дитриха. Я познакомился с ним много лет назад в Генуе и потом мы часто виделись в Аугсбурге, где я проходил обучение в купеческом доме Фуггеров. Он отличный парень. Но с тех пор, как я познакомился с Симоном, я часто недоумевал, как они могут быть отцом и сыном.

– Клер тоже подозревала, что Дитрих – не сын Симона, – пробормотала я.

Как же все это было запутано…

Орландо поцеловал меня в щеку.

– Давай вместе сбежим в Венецию. И там начнем новую жизнь. Прошу тебя!

– Так нельзя, – испуганно вскинулась я. – Я бы ни за что не смогла так поступить с Симоном. Он любит меня, пусть и по-своему.

– А ты? Ты его любишь?

– Нет. Я благодарна ему, и я восхищаюсь им. Но не более того. Однако я поклялась ему в верности, мы сочетались браком.

Отпустив меня, Орландо приподнялся в темноте.

– Но вы вовсе не живете в браке! Неужели ты хочешь остаться старой девой? Хочешь? – Он, похоже, разозлился.

– Тс-с-с, не шуми! – урезонила его я. – Мне кажется, тебе лучше уйти.

– Ты права.

Вскочив с кровати, Орландо нащупал в темноте свою одежду. А потом снова вернулся ко мне, погладил по голове и нежно поцеловал.

– Прости, что я вышел из себя. Просто… я так люблю тебя. И мне придется уехать, если ты останешься с Симоном. Я этого больше не выдержу. И потому прошу тебя: подумай о моем предложении.


Еще до ужина Симон вернулся из Саверна, где ему удалось заключить очень выгодную сделку. Он пребывал в прекрасном расположении духа и спросил у нас, есть ли новости. Но Орландо отвечал ему односложно, сказал только, что все идет своим чередом. Я же была настолько взбудоражена предыдущей ночью, что мне оставалось только хранить невозмутимость.

Поэтому за ужином говорил только Симон: рассказывал, насколько неприятно оказалось путешествовать в такую жару, посмеивался над чопорным и нарочитым поведением всех, кого он встретил при дворе епископа, посетовал на то, что самого епископа, к сожалению, так и не застал. Я все время ощущала на себе взгляд Орландо, но не решалась посмотреть на него, боясь выдать свои чувства.

Глава 53

Страсбург, середина июля 1486 года


Несколько дней спустя пришло письмо от моего отца. Он от всего сердца благодарил Симона за поддержку и передавал мне привет. Папа не помнил никаких ссор с мастером Буркхардом, к тому же сам он уже давно пользовался услугами другого врачевателя. А Клеви, как всем известно, рассорился почти со всеми соседями. Как бы то ни было, Грегор убедил его не мириться с таким позором и подать в суд на Клеви и Буркхарда за клевету и оскорбление чести. Судебная тяжба должна была вот-вот начаться.

Я стояла рядом с Симоном в холле, куда гонец принес письмо. Дочитав послание, я расплакалась. Вот уже несколько дней я не думала о том, что случилось в Селесте, и теперь мысли об этом обрушились на меня с новой силой.

Супруг удивленно посмотрел на меня.

– Это ведь хорошие новости, Сюзанна!

– Может быть. Но это никак не меняет того, что весь мир верит, будто моя мать горит сейчас в аду.

– А ты в это веришь?

– Нет.

– Ну, вот видишь. Это главное. А что до пересудов людей – в какой-то момент все это позабудется. – Он по-отечески поцеловал меня в лоб.

В дверном проеме кабинета блеснули черные кудри Орландо.

– Ты плачешь? – испугался он.

– Нет, все в порядке, – пролепетала я. – Просто… пришло письмо… от папы…

Симон жестом подозвал ученика поближе.

– Сам прочти, мальчик мой. По сути, известия хорошие.

Как близко они стояли ко мне – Симон справа, опустив ладонь мне на плечо, Орландо слева… Мне вдруг почудилось, что я замужем за двумя мужчинами – тем, кто любит меня, и тем, кто защищает. Спокойствие и чуткость Симона постепенно выбивали меня из колеи. Неужели он не подозревал, что между его помощником и его собственной женой что-то происходит? Он ведь не мог не заметить, с какой страстью мы смотрели друг на друга. Не мог не удивляться моей рассеянности, тому, как я за столом начинала говорить – и тут же забывала, что собиралась сказать. Вчера Симон даже застал нас в тот момент, когда Орландо погладил меня по руке при встрече на лестнице. Но мой муж и глазом не моргнул.

– Симон прав. – Орландо отдал мне письмо, и наши пальцы соприкоснулись. – У твоего отца и брата все будет в порядке.

В это мгновение я приняла решение. При первой же возможности я расскажу Симону правду. Иначе сойду с ума. Я не могла обманывать его вот так.


И на следующее утро такая возможность мне действительно представилась, хотя разговор свернул совсем в другую сторону, чем я ожидала. Симон отправил Орландо в купеческую гильдию одного, а сам остался ждать покупателя, который должен был забрать тюк шелка. Маргу он попросил убрать в рабочем кабинете, Клер отправилась на рынок за рыбой. Мы остались одни.

– Не могла бы ты подняться в гостиную? – попросил он. – Мне нужно кое-что с тобой обсудить.

Симон казался напряженным, да и у меня сердце выскакивало из груди. В комнате он взял меня за руку, и мы сели у изразцовой печи. В эркерное окно били солнечные лучи, на столик кто-то поставил букет полевых цветов в вазе.

– У нас чудесный дом, правда? – спросил он.

Я смущенно кивнула. К чему он клонит?

– Тебе тут хорошо?

– Да, – ответила я, сама не зная, правда это или ложь.

– И тебе хорошо со мной?

Я боролась сама с собой. Должна ли я сказать ему правду? Что он замечательный человек, но совсем мне не супруг? И что у меня впереди еще целая жизнь?

– Я уже немолод и многое вижу в ином свете, – продолжил Симон, не дождавшись моего ответа. – Скажем так, спокойнее. Я рад, правда очень рад, что ты рядом. Я не хочу тебя потерять. И я хотел бы исполнить любое твое желание. Но я знаю… – Уголки его четко очерченных губ дрогнули в печальной улыбке. – Знаю, что не могу этого сделать. Ты молодая женщина из плоти и крови, а я каждую ночь соломенным мешком лежу рядом. Мне очень жаль, что так происходит. И мне больно от этого.

Он осекся, и я поспешно, пока не растеряла решимости, выпалила:

– Я тоже должна тебе кое-что сказать.

– Не надо. Я не глупец и уже давно вижу, что происходит. Ты любишь парнишку, а он любит тебя.

Я испуганно уставилась на него.

– Так ты знаешь?

– Да. И я понимаю тебя куда лучше, чем ты даже можешь себе представить. Я тоже люблю Орландо, пусть и по-своему. О таком торговом помощнике каждый негоциант может только мечтать. Я все еще надеюсь, что он станет совладельцем моего торгового предприятия и когда-то мое дело перейдет к нему. А что касается вас – вы отличная пара.

Может быть, мне просто снится сон? Что такое Симон говорит?

От его дальнейших слов у меня перехватило дыхание.

– Ты знаешь, что я не могу возлечь с женщиной, ибо таким меня создал Господь, уж не знаю почему. Поэтому я готов кое-что предложить тебе, Сюзанна. Я не стану вам мешать. Если вы будете осторожны, никто не узнает о вашей любви, а я никому не скажу. Я хочу, чтобы вы остались рядом со мной, оба. И кто знает… – В его глазах светились тепло и нежность. – Быть может, однажды тишину этого дома нарушит топот детских ножек.

Я все молчала, и Симон сжал мою руку.

– Пожалуйста, не рассказывай об этом Орландо. Я хочу сам с ним поговорить, когда наступит подходящий момент.

Глава 54

Страсбург, середина июля 1486 года


На следующее утро я проснулась раньше Симона, что случалось редко. Он лежал лицом ко мне, правая ладонь – на моем бедре. Осторожно убрав его руку, я вгляделась в его лицо. Да, он был стар, годы оставили морщинки в уголках его глаз и рта, кожа иссохла. Но высокий ясный лоб и узкие скулы казались нежными, как у юноши. Какое доброе и красивое у него лицо.

И насколько же странным человеком был Симон. Я еще никогда не слышала, чтобы супруг уступал свою жену другому мужчине, лишь бы не потерять ее. Мое изначальное ошеломление от его слов сменилось ужасом, а потом – злостью. Симон толкал меня и Орландо на страшный грех – прелюбодеяние и супружескую измену. Неужели он не понимал, что за такое нас могут отдать под суд?

За весь оставшийся день я не перемолвилась с ним и словом, да и Орландо тоже избегала. И только вечером, перед тем как ложиться в постель, я повернулась к Симону и прошипела ему в лицо:

– Ни за что!

Но теперь, глядя на Симона в лучах утреннего солнца, я увидела, какой он ранимый, и поняла, насколько же он любит меня – и какое у него доброе сердце. И разве не соблазнительна мысль о том, чтобы поддаться моим чувствам к Орландо? Вот только… как это сделать? Неужели мне по ночам придется ходить в соседнюю спальню? И если однажды я действительно забеременею, сможет ли Орландо когда-нибудь брать ребенка на руки, играть с ним? Означает ли это, что у малыша будет два отца? Нет, такого в мире не бывает. И быть не должно.

Тихо одевшись, я вышла в кухню, где Клер уже разводила огонь в печи.

– Вы так рано проснулись? – удивилась она, подавая мне горшочек с молочной кашей.

– Да. Плохо спалось.

Клер покачала головой.

– Знаете, госпожа, вот уже несколько недель в доме все переменилось. Вы, господа, то молчите, то улыбаетесь, а иногда у вас, Сюзанна, заплаканные глаза. Словно вы все храните какую-то тайну.

– Ох, Клер, я и сама не понимаю, что со мной происходит.

Она отложила ложку.

– Знайте одно. Если вам нужна будет моя помощь или просто захочется поговорить, вы всегда можете обратиться ко мне.

Растрогавшись, я заключила ее в объятия. В этот момент в кухню заглянул Симон.

– Это еще что за братание? – Он нахмурился. – Орландо не проснулся? Мы с ним должны идти к Гебхарду.

– Проснулся, – ответила Клер. – Он в кабинете, мрачный как туча. Может, вам бы с ним поговорить, а, господин?

– Непременно, Клер. – Симон многозначительно посмотрел на меня. – Завтрак уже готов? Нам скоро выходить.

После того как Симон и Орландо отправились к своему товарищу и коллеге, торговцу тканями Гебхарду, я уселась во дворе на лавку и стала наблюдать, как слуги разгружают повозку с поставкой товаров. Как здорово было бы растить детей в этом доме – кроме прочих радостей материнства, так у меня появилась бы работа и я избавилась бы от этой вечной проклятой праздности.

– Вам плохо, госпожа Сюзанна? Вы так побледнели.

Зажав толстую учетную книгу под мышкой, ко мне подошел Убельхор.

– Нет, все в порядке. Наверное, жара последних дней сказывается.

– Да, в такую духоту и не поспишь толком. Но небо сегодня серое, думается мне, скоро гроза будет. А теперь простите, госпожа, мне надо помочь Йосту проверить повозку.

У меня сжалось сердце при мысли о том, что Симон, возможно, прямо сейчас говорит с Орландо о своем чудовищном предложении. Я была почти уверена, что Орландо возмутится. Гордость не позволит ему скрывать деяния свои во тьме и вести тайную семейную жизнь. Может, он настолько разозлится, что сразу соберет вещи и уедет отсюда.

Громкий стук в дверь дома, слышный даже во дворе, отвлек меня от моих мыслей.

– Зайдите во двор через ворота, – крикнула Марга из окна. – Там открыто.

Уже через мгновение передо мной стояли два вооруженных мужчины в шлемах и кирасах[160]. Судя по красно-белому гербу на щитах, воины были из епископской стражи.

– Простите за беспокойство. Вы Сюзанна Зайденштикер, супруга торговца тканями Симона Зайденштикера? – вежливо спросил старший из стражников.

Я встала с лавки.

– Да, это я. Но моего мужа нет дома, он вернется только к обеду.

Убельхор поспешил ко мне и встал между мной и стражниками.

– Что вам нужно от хозяйки дома?

– По приказу его преосвященства епископа Страсбурга госпожу Зайденштикер вызывают для дачи свидетельских показаний.

– Вы не могли бы сказать мне, о чем идет речь? – Я попыталась скрыть волнение в голосе.

– У нас приказ забрать вас.

Убельхор положил книгу на лавку.

– Что ж, хорошо, тогда я сопровожу госпожу. Она под моей защитой, пока мастера Зайденштикера нет дома.

Младший, широко расставив ноги, опустил ладонь на рукоять своего меча.

– Вам придется потерпеть, пока мы не приведем ее домой. Нам приказали привести только госпожу Зайденштикер. Прошу вас, следуйте за мной.

– Не тревожьтесь, дорогой Убельхор. – Я заставила себя улыбнуться. – Уверена, я вернусь к обеду. А вы, господа стражники, подождите меня, пожалуйста, в переулке, мне нужно взять чепец и накидку.

В холле я застала Маргу и Клер, подслушивавших этот разговор.

– Что они от вас хотят? – в ужасе спросила кухарка. – Явились сюда с мечами и уводят вас, точно какую-то воровку!

– Всему этому есть какое-то объяснение. Если я не вернусь к полудню, пусть Симон идет в резиденцию епископа.

– Он так и сделает, это уж точно.

Надев чепец, я набросила летнюю накидку и вышла в переулок. Там уже собралась толпа зевак, и даже я сама удивилась: стражники приехали на повозке!

– Неужели вы полагаете, что я не пройду десяток шагов пешком? – спросила я, досадуя из-за всей этой суеты.

И в то же время во мне зрели недобрые предчувствия. По какому вопросу сам епископ собственной персоной хотел поговорить со мной, Бога ради? О чем я должна была давать свидетельские показания – о смерти своей матери? Или, пусть и неведомо как, до двора епископа дошел слух о том, что в доме Зайденштикера что-то нечисто? Я цеплялась за мысль о том, что Симон все уладит.

Старший стражник молча, но очень вежливо подал мне руку и помог сесть на козлы открытой повозки. Стражники устроились по обе стороны от меня, и лошадь двинулась вперед.

На пороге дома я увидела Клер, с вымученной улыбкой махавшую мне на прощание. Она явно была очень обеспокоена, улыбкой такого не скроешь.

А чуть позже начался сущий кошмар. Объехав епископский двор слева, повозка покатилась в сторону моста Корбо, за пределы города.

– Что происходит? – Мое сердце выскакивало из груди. – Куда вы меня везете?

– Помолчите, – отрезал младший стражник.

Дело принимало серьезный оборот: снаружи, рядом с городскими воротами перед мостом епископская стража остановилась перед запряженным двумя лошадьми крытым фургоном. Меня ссадили с повозки и довольно грубо подтолкнули к двум другим мужчинам, тоже вооруженным. Еще два воина сопровождали фургон верхом.

– Это Сюзанна Зайденштикер? – спросил один из всадников, черноволосый бородач. Видимо, он был их предводителем.

– Да, это она. Мы выполнили приказ епископа. Доброй вам дороги.

И не успела я оглянуться, как мне связали руки за спиной.

– Пожалуйста, пройдите в фургон.

Но я, оцепенев, замерла на месте и какое-то время и слова вымолвить не могла.

– В чем меня обвиняют?

– Нам поручили отвезти вас в Селесту, – ответил бородач. – Больше нам ничего не известно.

Я старалась отдышаться. Видимо, речь идет о судебной тяжбе моего отца против Буркхарда и Клеви и мне предстоит дать показания об их клевете. Вокруг уже начала собираться толпа зевак.

– Видимо, произошло какое-то недоразумение, – уверенно заявила я, хотя мое сердце билось все чаще. – Если меня вызывает в Селесту городской суд, то как свидетельницу. Немедленно развяжите меня.

– Вы ошибаетесь. Нам приказали доставить вас в Селесту связанной, чтобы вы не совершили побег, уважаемая. И вы предстанете не перед светским судом Селесты, а перед папским инквизитором Генрихом Крамером.

Глава 55

Селеста, в тот же день


Крамер поспешно шел по площади Ваффлерхоф. Как хорошо, что ему удалось уговорить городские власти начать новое расследование злых чар непогоды, вызвавших град прошлым летом. Так ему удастся убить двух зайцев. Судебный процесс в Селесте с Крамером в роли инквизитора не только уничтожит ведовскую ересь в Эльзасе, но и принесет ему личное удовлетворение.

Генрих вспомнил, как однажды в расположенном неподалеку от Селесты замке Кенигсбург проводили судебный процесс над подозреваемой в чарах непогоды старой травницей Лейтнер из Оршвиллера. Допрос старухи провели настолько дилетантски, что ее пришлось отпустить, чего бы ни в коем случае не произошло, если бы процессом руководил Генрих. Но, к сожалению, тогда он находился в Риме. Теперь же он сумел доказать, что Лейтнер была хорошо знакома с осужденной за ведовство повитухой Марией, принимавшей роды у матери Сюзанны и приобщившей Маргариту к демонопоклонническому культу. После этого старуху вместе с еще тремя подозреваемыми в ведовстве женщинами заточили в башне у городских ворот.

Как же мало усилий ему пришлось приложить, чтобы Лейтнер признала причастность матери Сюзанны к ведовству! Крамер невольно улыбнулся. Едва травнице продемонстрировали инструменты дознания в пыточной, как она, дрожа всем телом, нарушила молчание и без колебаний ответила на все его вопросы о ворожеях в Кестенхольце. В тот же день тело Маргариты эксгумировали и впоследствии сожгли в могильнике.

Но для Генриха это стало лишь первым шагом. Скандал из-за того, что всеми уважаемая горожанка Маргарита Миттнахт оказалась ворожеей, повлиял на магистрат, и советники после, казалось, бесконечных раздумий и проволочек согласились все-таки вызвать ее дочь в Селесту.

На ступенях ратуши Крамер отер пот со лба. Как душно вдруг стало! Зной плотным покрывалом укутал город. Вначале нужно будет пропустить кружечку прохладного пива в небольшом трактире при ратуше, а уже потом приступить к допросу новой подозреваемой – торговки яйцами из пригорода.

А лучшим моментом этого судебного процесса станет миг, когда они с Сюзанной встретятся лицом к лицу. К досаде Крамера, ему едва удалось уговорить страсбургского епископа отправить свою стражу домой к Сюзанне, задержать ее и только потом, уже за стенами Страсбурга, передать городской страже Селесты. Епископ согласился на арест супруги Зайденштикера только после того, как Генрих предложил ему осуществить передачу подозреваемой втайне, чтобы не вызвать скандал в Страсбурге. Что ж, пусть так – главное, что едва Сюзанна окажется в камере в ратуше, она будет целиком и полностью в его власти.

Он ясно видел, чем одолеет ее. Теперь ей не скрыться от него.

Глава 56

Селеста, тем же вечером


Молнии раскололи небо между двух башен церкви Санкт-Фидес, грянул гром – и разверзлись хляби небесные, размывая дороги и наполняя грязью все выбоины на улицах города.

При следующем раскате грома я невольно втянула голову в плечи. Возчик и оба всадника, сопровождавших фургон, громко ругнулись. Я осторожно выглянула в щель полога. Иссиня-черные тучи мчались по багровому предзакатному небу, люди разбегались в стороны, пытаясь укрыться от ливня.

Еще ребенком я боялась грозы, но сейчас отнюдь не она вызывала во мне дрожь. Куда эти люди везли меня? В камеру для заточения, в башню? Или сразу к брату Генриху? Нет, едва ли он станет допрашивать меня в монастыре. Когда за городскими воротами Страсбурга мне сказали, что меня везут к нему, от страха мое сердце замерло. Мне сразу вспомнилось, как гнусно он ухмылялся, стоя у нас на пороге, как смотрел на меня на кладбище у могилы моей матери, как набросился на меня тогда в кухне. Вот только… в чем он мог меня обвинить? В каком преступлении?

От моих сопровождавших, обращавшихся со мной как с опасной преступницей, я так ничего и не смогла узнать. Всю дорогу я только об этом и думала. Веревки натерли мне запястья, спина заболела от долгого сидения, ноги занемели. На пути от Страсбурга до Селесты мы останавливались всего один раз. Мужчины сменили лошадей и немного перекусили, поделившись со мной хлебом и водой. Поскольку фургон был крытым, никто не увидел, кого, собственно, привезли в город в столь поздний час.

И тут у меня как пелена с глаз спала: брат Генрих не мог меня ни в чем обвинить, значит, дело в чем-то другом. Наверное, кто-то в Страсбурге узнал о таинственном подвале Симона и донес епископу. И теперь приор собирается обвинить меня в колдовстве и призывании злых духов! Может, тот парень по имени Никлас донес на бывшего учителя, чтобы отомстить Симону за разрыв их отношений? Нет, так он очернил бы и самого себя. Как бы то ни было, я буду все отрицать. Хотя бы для того, чтобы защитить Симона.

Крупные капли молотили по крыше фургона, и у меня закружилась голова. «Продержись, – говорила я себе. – Потерпи до завтра. Симон и Орландо уже точно отправились в путь, чтобы освободить тебя; они наверняка заручились поддержкой уважаемых страсбургских советников и простых горожан. Даже если их задержала в пути непогода, уже завтра они будут здесь!»

Фургон резко остановился, и я мучным кулем повалилась на сторожившего меня мужчину.

– Эй, эй! – возмутился воин, отодвигаясь от меня. – Приехали. – Он посмотрел на небо. – Ну и погодка!

Возчик раздвинул полог фургона, и стражник подтолкнул меня к выходу.

– Чертова погода! – проворчал возчик. С его шляпы потоками лилась вода.

Они вместе высадили меня, и я мгновенно промочила ноги в летней обуви в луже. Еще несколько мгновений – и мое лицо и накрытые чепцом волосы тоже залили потоки воды. Из-за связанных рук я даже не могла набросить капюшон накидки.

К этому моменту в городе уже стало темно, и я не сразу поняла, что мы стоим перед ратушей. От аркады к фургону направился мужчина в облачении городского стражника. В руке он нес факел.

– Это женщина из Страсбурга? – спросил он.

Бородач, сидевший верхом на коне, кивнул.

Я собрала последние крупицы мужества.

– Я гражданка имперского города Страсбург, супруга почтенного негоцианта Симона Зайденштикера. Вы не имеете права задерживать меня, точно обвиняемую в каком-то преступлении!

– Вообще-то вы, собственно, и являетесь обвиняемой на судебном процессе, – возразил стражник, поднося к моему лицу факел. – А именно, на процессе, который ведет папская инквизиция. – Он повернулся к подоспевшему второму стражнику. – Ну что, препроводим ее.

Меня завели в боковой вход ратуши, и я поняла, где мне предстоит провести ночь. Тут уже не было аркад, только широкая стена с зарешеченными окнами. За дверью лестница вела вниз, в камеры задержанных, которые местные шутливо называли «господские покои» – именно здесь содержались обвиняемые в каких-то преступлениях представители высших сословий. Хотя я никогда не видела эти камеры, я испытала некоторое облегчение – в любом случае, условия тут лучше, чем в башне.

На подгибающихся ногах я спустилась по лестнице, и передо мной открылся сводчатый подвал с каменными стенами. В глубине подвала горел на стене факел, а рядом с ним, грея ноги у жаровни, сидел на лавке стражник, огромный, грузный, с косматой бородой и столь же косматыми волосами, скрывавшими лицо. На грубо сколоченном столе перед ним лежал хлеб, стояла кружка и виднелась толстая дубинка.

– В хорошую камеру, значит? – проворчал он, подхватил дубинку и махнул ею в сторону полукруглой приоткрытой решетки в стене.

У меня перехватило дыхание: за решеткой оказалось еще одно помещение, узкое, темное, с низким потолком. Настоящая дыра! На голом полу в углу была насыпана солома, в другом углу стояло пустое ведро для испражнений. Больше ничего.

Мне развязали руки и втолкнули в камеру. Пошатнувшись, я упала на солому и услышала, как за мной закрывают на три замка решетку. Остальные стражники удалились, остался только здешний охранник.

– Доброй ночи, – буркнул он, отворачиваясь.

– Подождите! – воскликнула я. – У вас не найдется одеяла? Тут холодно и сыро.

– Может, тебе еще бокал красного вина поднести? Или запеченную с травами утиную ногу подать? – хмыкнул он, сворачивая за угол.

Дрожа, я сняла вымокшую до нитки накидку и чепец и развесила все на прутьях решетки. Сразу стало еще холоднее. Я зарылась в солому, но это не помогло. Перед моим внутренним взором возникло лицо Орландо, на мгновение в душе вспыхнула надежда – и тут же угасла вновь. Я понимала: он далеко от меня, как звезды на небе. Как же мне пережить эту ночь?

– Эй, девочка… – Стражник вернулся. – Вот, возьми.

Он протянул мне между прутьями решетки свернутую лошадиную попону.

– Спасибо, – пробормотала я, укутываясь.

От попоны несло плесенью и конским потом, зато под ней было тепло. На меня вдруг навалилась усталость, голова отяжелела, думать ни о чем не хотелось. Я услышала, как охранник с чавканьем ест свой хлеб, и в животе у меня заурчало. После его громкой отрыжки воцарилась тишина, и я уснула от изнеможения.

Глава 57

На следующее утро


– Что ж, теперь ты под моей опекой, Сюзанна. Как я того и хотел.

Брат Генрих сидел передо мной за столом в удобном кресле, мне же пришлось стоять. Рядом с приором устроился молодой человек, вежливо представившийся мне как нотариус Гремпер, капеллан из Равенсбурга.

Рано утром меня привели в Малый зал ратуши. После исполненной кошмаров ночи и скудного завтрака – небольшой миски овсянки – я едва держалась на ногах. Но ни за что на свете не стала бы просить приора дать мне стул.

– Не думай, – с нарочитой приветливостью продолжил брат Генрих, – будто тебя заточили в камере в наказание, ибо вина твоя еще не доказана. Нет, ты здесь для твоей же собственной защиты и охраны.

Я молчала, чувствуя, как во мне пламенеет ненависть.

– Так значит, молчишь? Ни словечка радости от встречи со мной? Понимаю. – Он прищурился. – Послушай, Сюзанна. Тебя привели сюда, чтобы ты пролила свет на кое-какие обстоятельства. Тебе стоит воспринимать наш разговор как дружескую беседу, без каких-либо юридических формальностей. Итак, я спрашиваю тебя: как ты считаешь, почему ты здесь?

Я прикусила губу.

– Вот видите, Гремпер. – Брат Генрих ткнул в мою сторону узловатым указательным пальцем. – Вот так ведут себя женщины, когда дело доходит до правды. Замкнутые, неблагодарные. Даже по отношению к старому другу семьи.

– Может, нам принести госпоже Зайденштикер табурет? Не хватало еще, чтобы она упала, – предложил Гремпер.

– Уж не сочувствие ли слышу я в вашем голосе? Дорогой мой нотариус, вы же сами знаете, как следует обращаться с ведьмами.

– Ведьмами?! – в ужасе воскликнула я.

– Смотри-ка, теперь мы разговорились! – Брат Генрих ухмыльнулся.

В этот момент дверь распахнулась и в зал вошел румяный мужчина в черном подбитом мехом шаубе[161] с серебряными цепочками на груди. Взглянув на меня с подобающего расстояния, он не без приветливости в голосе сообщил:

– Я городской советник Мартин Беклин, судья на этом процессе.

Брат Генрих досадливо поморщился.

– Разве мы не договаривались, что мы с нотариусом проведем первый разговор с подозреваемой наедине?

– Не при таких обстоятельствах, инквизитор, – невозмутимо ответил советник. – Ведь речь идет о дочери уважаемого гражданина города, и я хочу составить собственное представление о подозреваемой.

– А еще она дочь ворожеи и самоубийцы! – отрезал приор.

Пошатнувшись, я вынуждена была схватиться за край стола. Покачав головой, советник принес из угла зала стул и поставил рядом со мной.

– При всем уважении, инквизитор, вы обязаны придерживаться правил. Никакое преступление этой барышни еще не доказано. И потому с ней надлежит обращаться как с достойной горожанкой.

– Спасибо, достопочтенный советник, – прошептала я, опускаясь на стул.

Во мне вновь затеплилась надежда. Беклины принадлежали к древнему дворянскому роду, и хотя раньше я никогда не видела этого знатного господина, я вспомнила, как мой папа когда-то сказал, мол, среди городских властей Мартин Беклин – один из немногих, кто помнит традиции рыцарства.

И вдруг я ощутила прилив решимости.

– Можно мне кое-что вам сказать, достопочтенный советник?

– Прошу вас, барышня.

Я сжала кулаки.

– Я тут по одной-единственной причине. Когда-то брат Генрих коварно воспользовался тем, что я была дома одна, набросился на меня и начал целовать, но я сопротивлялась. И теперь он хочет отомстить мне за то, что не добился своего.

В зале воцарилась гробовая тишина: слышно было бы, как муха пролетит. И тут брат Генрих хлопнул ладонью по столу.

– Какая дерзость! – Его лицо побагровело, голос срывался. – Я докажу вам обратное, господа. Докажу вам, что эта женщина порочна. Порочна и состоит в связи с дьяволом. – Он глубоко вздохнул и неожиданно спокойно продолжил: – А теперь давайте вернемся к моему расследованию, советник Беклин. Так вы увидите, как открывается истина.

– Вообще-то у меня возникли вопросы по поводу только что сказанного. – Беклин уселся рядом с нотариусом.

– Тогда допрос можно считать завершенным, а я незамедлительно напишу донесение страсбургскому епископу о том, что вы препятствуете инквизиторскому расследованию. – Приор ткнул пальцем в документ, лежавший перед ним на столе. – Здесь, в папской булле, черным по белому написано, что будет с тем, кто мешает мне в исполнении обязанностей инквизитора. Вам прочесть?

– Да вы уже не раз нам читали, дорогой мой Инститор, – отмахнулся советник. – Садитесь и продолжайте. Пока что я не стану вам мешать. А вы, госпожа Зайденштикер, отвечайте на вопросы господина инквизитора правдиво, тогда вам нечего бояться. Итак, вначале вам следует принять присягу.

Я увидела, как маленькие глаза брата Генриха победоносно блеснули, – и моя надежда угасла.

Он указал на книгу в черном кожаном переплете.

– Опусти ладонь на Святое Евангелие и повторяй за мной: клянусь говорить правду и только правду обо мне и о других, и да поможет мне Бог и Святое Евангелие.

Что мне оставалось? Я сделала, как было велено.

– Итак, ты Сюзанна Зайденштикер, супруга страсбургского негоцианта Симона Зайденштикера. – Брат Генрих начал допрос, и нотариус принялся поспешно все записывать. – Где ты родилась и кто твои родители?

Недоумевая, я ответила на эти глупые вопросы:

– Я родилась здесь, в Селесте. Мой отец – галантерейщик Бертольд Миттнахт, моя мать – Маргарита Миттнахт, урожденная Блаттнер из Кестенхольца.

– Твои родители еще живы?

– Почему вы спрашиваете меня об этом, брат Генрих? Вы ведь и так все знаете!

– Ты больше не можешь называть меня «брат Генрих». Теперь тебе надлежит обращаться ко мне исключительно «господин инквизитор», ты поняла? А теперь отвечай на мой вопрос.

Я посмотрела на судью Беклина, и тот ободряюще кивнул.

– Мой отец жив, а моя бедная мать мертва.

– Ее тело погребено на кладбище или было сожжено?

У меня сдавило горло.

– Сожжено, – прошептала я.

– Почему?

Я лишь покачала головой.

– Ну, так я тебе скажу почему. Потому, что ее признали ворожеей и самоубийцей. Запишите, Гремпер, что подозреваемая отказалась отвечать на этот вопрос.

Теперь я окончательно поняла, что допрос ничем хорошим не кончится.

– Продолжим. Ты уже более года замужем за Зайденштикером, верно?

– Да.

– Ты беременна?

– Нет.

– Почему нет?

От этого вопроса у меня больно кольнуло в груди.

– Ибо Господу было так угодно, вот почему.

– А не потому, что так было угодно тебе и твоему демону?

Я потрясенно уставилась на него, краем глаза заметив, как судья Беклин удивленно вскинул голову.

– Что за демон? Что за чепуху вы говорите?

Приор невозмутимо продолжил:

– Какие чары вы с твоим демоном применили? Лишили твоего супруга мужской силы? Или колдовством похитили у него уд? Отвечай, Сюзанна.

Я не смогла и слова вымолвить, постепенно понимая, к чему клонит этот мерзавец. Я с мольбой посмотрела на советника. Тот кашлянул.

– Почтенный Инститор, не кажется ли вам, что вы слишком далеко заходите в своих обвинениях? Только потому, что Господь до сих пор не благословил эту женщину ребенком?

Серое лицо брата Генриха окаменело, сделавшись похожим на маску.

– Подождите, сейчас вы все поймете. Но прежде, советник Беклин, я хочу прочесть вам то, что я недавно написал для своей книги «Malleus Maleficarum», которая станет основным трудом, помогающим разоблачить ведовские злодеяния. – Он расправил плечи, отчего стал казаться больше. – «Относительно того, какие женщины преимущественно занимаются колдовством, надо сказать следующее. Среди скверных женщин господствуют три главных порока, а именно: неверие, честолюбие и алчность к плотским наслаждениям. Эти-то женщины и предаются чародеяниям. Последний из указанных пороков особенно распространен среди подобных женщин. Он ненасытен, и чтобы утолить его, они и вступают в союз с демонами. Поэтому, чем более честолюбивые и иные женщины одержимы страстью к плотским наслаждениям, тем безудержнее склоняются они к чародеяниям. Таковыми являются прелюбодейки, блудницы и наложницы вельмож. Их колдовство имеет семь видов и касается поражения чарами способности любовного соития и зачатия во чреве матери. Они воспламеняют сердца людей к чрезвычайно сильной любви или ненависти. Они препятствуют способности к деторождению. Они удаляют мужской уд. С помощью волшебства они превращают людей в подобия животных. Они делают женщин бесплодными. Они производят преждевременные роды. Они посвящают детей – своих и чужих – демонам»[162].

Его слова бились у меня в ушах, точно удары молота о наковальню.

– Как это все связано со мной? – выдавила я.

– Именно это ты мне и расскажешь. Если не сейчас, то завтра или послезавтра. Времени у меня достаточно.

– Ничего я вам не расскажу. Я не наводила чары на своего мужа. Только по воле Божьей у нас пока что нет детей.

Инквизитор угрожающе вскинул палец:

– Не смей исторгать порочными устами своими имя Господа нашего. Даже такого Божьего человека, как я, ты пыталась околдовать, видимо, не зная, что подобные чары не властны над представителями духовенства.

Я лишилась дара речи. Брат Генрих сам был одержим дьяволом, а винил во всем меня!

– А теперь скажи мне вот что, – почти добродушно продолжил он. – Тот черноволосый парень – твой Асмодей?

– Мой… кто?

– Не делай вид, что не знаешь. У Дьявола много имен. Велиал, Вельзевул, Сатана, Бегемот, Левиафан, Люцифер – и Асмодей, повелитель блудниц, князь прелюбодеяния. И твоего Асмодея я видел собственными глазами.

– Вы видели меня с демоном? – Мне вдруг почудилось, будто стул подо мной начал плавиться.

– Как искусно ты уходишь от ответа на мой вопрос, Сюзанна. Но ты поняла меня. Я видел тебя с демоном во плоти. Как и большинство падших ангелов, он темен ликом, черноволос, кудряв и черноглаз. Вы гуляли за воротами Страсбурга, и ты шла под руку с ним.

– Вы… вы имеете в виду торгового помощника моего супруга… – пролепетала я, и вдруг мне стало ясно, что в то воскресенье именно приор следил за нами. Что, Бога ради, ему еще известно обо мне и Орландо?

– С каких пор ты вступила в связь с твоим демоническим любовником? Еще здесь, в Селесте? Ты поэтому хотела уйти в монастырь? Да?

Его лицо начало странно искажаться, вытянулось в длину, затем вдруг сплющилось, а дощатый пол под моими ногами закачался, будто я сидела в лодке.

– Кто посвятил тебя демону? Лейтнер, научившая тебя чарам градобития? Или еще твоя мать, сразу после твоего рождения? Это она даровала твою душу дьяволу? Или же ты сама – плод сношения с инкубом?[163]

Последние его слова донеслись до меня будто издалека. Когда я вновь пришла в себя, оказалось, что я лежу на дощатом полу и надо мной склонился румяный советник.

– Вы хотите что-то сказать, госпожа Зайденштикер?

– Да. Я хочу видеть моего отца.

Глава 58

В камере в ратуше Селесты, в тот же день


Время в заточении тянулось мучительно медленно, и только обед, состоявший, как и завтрак, из крошечной миски овсянки, да колокольный звон, через каждые три часа созывавший монахинь в соседнем доминиканском монастыре на молитву, нарушали его мерное течение. Когда я думала о брате Генрихе, этом наглом лжеце, меня снова начинало тошнить. А ведь Мартин даже не подозревал, что его приор держит меня здесь в заточении, будто преступницу какую-то, это уже было понятно.

Утром, еще до того, как меня отвели на допрос в зал ратуши, бородача-охранника сменил молодой парень, который вытаращился на меня из-за решетки, будто на обезьянку на ярмарке.

– Так вот, значит, как выглядит настоящая ведьма, – сказал он бородачу. – Какая красотка!

– Йеклин, помни о том, что эта женщина – не твоя пленница, а задержанная папской инквизицией. И ее еще не признали виновной. Так что не вздумай к ней и близко подходить.

С этими словами бородач оставил нас наедине. Но Йеклин, ослушавшись его совета, снова подошел к решетке.

– А ты знаешь, почему ты сидишь тут, а не в башне, как другие ведьмы?

– Я не ведьма, – огрызнулась я, взмолившись Богородице, чтобы этот тип оставил меня в покое.

– Я тебе скажу почему. Потому что никто не должен прознать о том, что ты здесь. Если тебя средь бела дня поведут в ратушу из башни через весь город, кто-то может тебя узнать. Так что твоя семья тебя отсюда не вытащит, можешь даже не мечтать.

От этого болтливого охранника я и узнала, что мое заточение должно оставаться тайной в городе. А когда я пришла в себя после обморока на допросе, советник Беклин сказал мне, что сможет сообщить моему отцу о случившемся только после того, как мне официально предъявят обвинение.

Но когда это произойдет? Завтра? Через несколько дней или недель? Допрос в зале ратуши подавил меня куда сильнее, чем часы, проведенные в этом подвале. Брат Генрих действительно собирался обвинить меня в ведовстве, и уже завтра утром меня ждет новый допрос. Инквизитор извращал каждую сказанную мною фразу, распространял обо мне бесстыдную ложь и рано или поздно уничтожит мое доброе имя.

«Но почему он так поступает? – отчаянно пытаясь не расчесывать укусы блох и клещей, снова и снова думала я, свернувшись на вонючей конской попоне, которую постелила на солому. – Быть может, это месть за то, что я ему отказала? Но неужели он действительно думал, что его мерзкие домогательства достигнут цели? Не поэтому ли он притворялся другом нашей семьи и проник в наш дом?» Когда я вспомнила о том, что вначале сочла его, казалось, благородные поступки проявлением отеческой заботы, меня охватила злость. Я доверилась ему, изливала душу! И сейчас он уже все знал обо мне и моей семье! А ведь даже моя мама говорила, что брат Генрих был очень странным человеком еще в детстве.

С поста стражи доносился громкий храп. Полдень, должно быть, миновал совсем недавно, потому что в мою обычно темную камеру с южной стороны проникало немного света, да и воздух чуть нагрелся. От усталости ломило кости, но я не могла уснуть. Мне хотелось только одного: провалиться в глубокий сон без сновидений и спать, пока дверь камеры не откроется и я не увижу папу, который обнимет меня и скажет: «Все это было лишь ужасным недоразумением, дитя мое».

Папа! Слезы навернулись мне на глаза, когда я подумала о том, что отец, наверное, прямо сейчас катит тележку с товаром по Ваффлерхофу, мимо аркад ратуши, он везет заказ покупателю и понятия не имеет, что за этими стенами его дочь по немыслимым причинам держат в плену. Орландо и Симон тоже даже не подозревают, где я, ведь, очевидно, мое пребывание здесь должно было остаться тайной. Так на что же мне надеяться? Для всех моих близких я пропала, будто исчезнув из этого мира.

– Ты там что, ревешь?

Я повернула голову. Йеклин с заспанным видом подошел к решетке. Вблизи я отчетливо видела глубокий шрам на его щеке.

– Ну ничего, скоро тут станет веселее. Ко мне друзья обещали заглянуть, в картишки перекинуться.

Отвернувшись, я отерла слезы с лица.

Йеклин не вызывал у меня ни малейшего доверия, и оттого, что здесь я полностью находилась в его власти, во мне вновь проснулся страх. Я покосилась на деревянное распятие, висевшее на стене под потолком, и начала молиться Спасителю, Деве Марии и всем святым, каких только могла вспомнить. «Защитите меня дланью своею, – молча взывала к ним я, – вызволите меня из этого заточения, спасите и сохраните от безумия этого монаха».

– Молись, молись. Тебе это не поможет. Кто согрешил с дьяволом, тому уже не спастись. – Йеклин громко расхохотался. – К тому же крест здесь повесили не для тебя, а для защиты от твоих демонов. Как и чеснок и корень валерианы под потолком.

Когда я оглянулась, он все еще стоял у решетки.

– Чего ты на меня уставился? Уходи! – крикнула я.

– Знаешь, я могу тебе кое-что предложить, пока мы тут одни. Давай мы с тобой договоримся. – Он потряс ключами. – Расскажи мне, как ты колдуешь. Объясни, как мне навести порчу на корову соседа, чтобы та больше не давала молока. И тогда я тебя выпущу.

На мгновение я едва не поддалась искушению рассказать ему какую-то чушь: мол, надо зарыть под порогом коровника медяницу и произнести проклятье. Но тут я в испуге опомнилась: это может быть ловушка! Несомненно, этого типа подговорил брат Генрих, чтобы заставить меня сознаться.

– Я ничего не знаю о чарах. А теперь оставь меня в покое! – рявкнула я, схватила попону, спряталась под ней и зажала уши.

На лестнице послышались тяжелые шаги и разгульный хохот. Я все еще пряталась под попоной, как нашаливший маленький ребенок.

– Эй, Йеклин, где твоя красотка-ведьмочка? – зычный мужской голос разнесся по подвалу. – По-моему, она превратилась в гору тряпья.

– Ничего, скоро расшевелится, – ответил Йеклин. – Давайте сыграем. Вино притащили?

К моему облегчению, парни перестали обращать на меня внимание. Из камеры мне их не было видно, поскольку пост охранника – стол и лавки – находился за углом, в конце длинного коридора.

Зато было слышно: карты шлепали по столу, стучали кружки, кто-то рыгнул, кто-то ругался, получив на руки плохие карты, кто-то отпускал сальные шуточки.

Я не выглядывала из-под попоны и неподвижно лежала на сене.

Вдруг один из парней заявил:

– Эй, мужики, мне отлить надо!

– Так выйди в переулок.

– Не дотерплю.

Долговязый парень, пошатываясь, прошел мимо моей камеры и свернул в темный коридор, протянувшийся наискосок от моей решетки – я уже давно раздумывала над тем, куда этот коридор ведет. Может быть, тут, в подвале, находились и другие камеры заключенных? Как бы то ни было, похоже, сейчас здесь была заточена только я.

Из глубины коридора раздался плеск, в нос мне ударил едкий запах мочи.

– Ты что, сбрендил, в коридоре ссать?! – в ярости завопил Йеклин. – Если Готшальк унюхает, мне конец!

Долговязый вернулся, подтягивая штаны, остановился и, поразмыслив, направился к моей решетке.

– Эй, ведьмочка, могла бы с нами в картишки перекинуться. Мне весь вечер карта не идет, ты б мне чарами подсобила, что ли.

Я повернулась к нему спиной.

– Эй! Я с тобой разговариваю!

Послышался грохот – и что-то пихнуло меня в бок. Этому типу вздумалось толкнуть меня метлой.

– Прекрати! – огрызнулась я, отодвигаясь в дальний угол камеры.

Но наглец не унимался.

– Йеклин! Иди сюда, открой дверь! Давай-ка поразвлечемся с ведьмой.

– Ну, не знаю…

– Да ну, иди сюда. Не будь занудой!

Послышался звон ключей. Дрожа, я вжалась в стену. Решетка с громким скрипом распахнулась. Трое парней ввалились в мою камеру, долговязому пришлось согнуться, чтобы не удариться головой о низкий потолок. Он посветил на меня коптилкой.

– Какая хорошенькая! Нос весь в веснушках… а губки… будто созданы для поцелуев!

Йеклин сунул ему в руку головку чеснока.

– Это чтоб она своих демонов не призвала.

Они зашлись пьяным смехом, и только младший, какой-то щуплый парень, нерешительно топтался за спинами своих приятелей.

– А кто эта ведьма, собственно? – спросил щуплый. – Она ведь не из Селесты, верно?

– Мне нельзя об этом говорить, – отрезал Йеклин. – И вообще, какая разница? Главное, что сегодня я разрешаю. Ну, кто хочет быть первым? – Ухмыляясь, он схватился за ремень и бесстыдно качнул бедрами.

Если до этого я еще надеялась, что троица действительно хочет усадить меня за стол играть с ними в карты, то теперь меня охватила паника.

Йеклин резко выдернул меня из угла и бросил спиной на солому, а потом железной хваткой сжал мои запястья. Изогнувшись, я в отчаянии завопила:

– Отпустите меня, иначе я вас прокляну! Я призову Сатану, Люцифера и всех демонов! Гореть вам в адском пламени!

На мгновение хватка Йеклина ослабела, но он тут же навалился на меня с новой силой.

– Ты нас не запугаешь. Пусть мелкий начнет. А ты, Вит, ноги держи.

Я чуть не умерла от стыда и страха, когда они задрали мне юбку и раздвинули ноги. И в то же время я понимала, что это только начало.

– Штоффель, давай, ну чего ты там копаешься? – Йеклин тяжело дышал, отчего казался еще омерзительнее. – А то я вместо тебя начну, мне уже невтерпеж!

И в этот момент я узнала щуплого. Штоффель был младшим братом Грит, болтушки, работавшей на дубильне.

Ударив Вита коленом, я завопила:

– Штоффель, ты меня не узнаешь? Это я, Сюзанна Миттнахт из Гензегэсхена.

Парень потрясенно уставился на меня, а затем его губы растянулись в презрительной улыбке.

– Ну да, точно, дочка галантерейщика. Вечно нос задирала, а потом замуж за какого-то богача выскочила.

– Послушай, Штоффель, ты должен сказать моему отцу, что я здесь! Что я невиновна! Мне нужно выбраться отсюда. Да отпустите же вы меня!

Но Штоффель уже начал расстегивать ремень.

– Не-е-ет!!! – во весь голос заорала я, и Йеклин ударил меня по лицу.

– Что тут за шум? – крикнул кто-то с лестницы.

Йеклин и Вит отшатнулись.

У распахнутой решетки стоял охранник, стороживший меня ночью. Бородатое лицо налилось кровью от гнева.

– Ах вы ублюдки! А ну-ка, убирайтесь отсюда!

Замахнувшись, он изо всех своих немалых сил ударил Йеклина кулаком в челюсть, слева и справа. Я быстро откатилась в сторону и поджала ноги к груди.

За миг Вита и Штоффеля и след простыл, решетка опять закрылась.

– Поверь мне, Готшальк, – умоляюще бормотал Йеклин за углом, – мы только поразвлечься хотели. Мы бы ей ничего не сделали, честно.

– Ты сам знаешь, мне плевать, чем ты тут занимаешься. Но нам был дан четкий приказ: никого не пускать к Миттнахт. Так что забирай свои пожитки и убирайся отсюда. Завтра можешь не приходить. Я сообщу приставу, что в ратушу нужен новый охранник.

Ужас до сих пор сковывал мое тело. Я спряталась под попону, слыша, как Йеклин, тихо ругаясь, прошел мимо моей камеры. Дверь в подвал с грохотом захлопнулась – и воцарилась тишина.

– Можешь выбираться наружу, ничего с тобой не случится. – Готшальк говорил мягко, но кому сейчас можно было верить… – Смотри, что я тебе принес, Сюзанна.

До меня донесся упоительный аромат жареного мяса. Должно быть, мне померещилось? Встав и пошатываясь, я подошла к решетке. Готшальк протягивал мне куриную ножку с золотистой хрустящей корочкой.

– Бери уже. А то совсем захиреешь на этой овсянке. И так уже кожа да кости.

– Но… это ведь ваш ужин, да?

– Мне еды хватит, за меня не волнуйся.

Растроганная такой заботой, я едва сдержала слезы.

– Спасибо, – пролепетала я. – Спасибо… и за то, что вы только что сделали. Вас Готшальк зовут, верно?

– Гм, – буркнул он.

Только тогда я взяла из его рук ножку и впилась в нее зубами. Мне показалось, что ничего вкуснее я еще никогда не ела. Я медленно жевала, наслаждаясь каждым кусочком, а стражник молча смотрел на меня.

– Я знаю твоего отца, – сказал он наконец. – Моя жена у вас в лавке пару раз всякую мелочь покупала.

– Так значит, вы и с моей мамой были знакомы?

Он кивнул.

– Хорошая была женщина. Жаль, что ее так мучила меланхолия.

– От этого она и умерла. А вовсе не потому, что якобы была ведьмой.

Готшальк пожал плечами:

– Городской суд принял свое решение.

– Но это неправда! Эту ложь распространяет инквизитор, чтобы отомстить мне и моей семье.

Стражник пристально посмотрел на меня. Бородатое лицо казалось уже не таким угрюмым, как вчера.

– Зачем ему это? Приор – уважаемый человек, пусть монахи его и недолюбливают, как я слышал.

– Я и сама не знаю, почему ему вздумалось объявить меня и мою маму ведьмами. – Я отложила обглоданную косточку. – Вы верите в его обвинения?

– Слушай, я просто делаю свою работу, – уклончиво ответил он.

– Вы не могли бы кое-что сделать для меня? – не сдавалась я.

– Зависит от того, что ты попросишь.

– Я вас умоляю, сообщите моему отцу о том, что происходит. Пусть он отправит гонца в Страсбург, к моему мужу. Тот поручится за меня.

Помедлив, бородач покачал головой.

– Никто не должен узнать о том, что ты здесь. Это приказ инквизитора. А я выполняю приказы.

Глава 59

На следующий день


Наутро я очнулась от глубокого сна без сновидений. Даже Орландо не приснился мне в утешение.

Словно пытаясь позабыть о проявленном вчера участии, Готшальк снова насупился.

– Твой завтрак, – проворчал он, протягивая мне миску между прутьев решетки.

Желтовато-серая каша выглядела отвратительно, но в преддверии предстоящего допроса я все равно не смогла бы съесть и ложки.

Вскоре Готшалька сменили на посту – к моему превеликому облегчению, пришел не Йеклин, а какой-то лысый старик, не удостоивший меня и взгляда. Выходя из подвала, Готшальк шепнул мне:

– Да хранит тебя Господь.

И тут в моей голове промелькнула ужасная мысль – что, если Господь уже давно отвернулся от меня? Быть может, Бог наказывает меня? Но за что? Я слишком мало скорбела по маме? Слишком редко молилась за нее? Или недостаточно заботилась об Эльзбет? Или это кара за то, что я нарушила священные узы брака? Но разве моя любовь к Орландо сама по себе являлась нарушением брачных клятв? При том что мой собственный муж благословил нас? Наша любовь еще даже не началась, а теперь все кончено…

Вскоре после смены стражников в подвал явился судебный пристав, тот самый, который вчера водил меня на допрос. Но, к моему ужасу, он пришел не один: за ним следовал широкоплечий мужчина в красном колпаке и красно-синем одеянии городского палача Селесты! Заплечных дел мастеру помогал юный подмастерье, тащивший за собой спотыкавшуюся на каждом шагу женщину. Выглядела она ужасно: обритая наголо, в деревянных башмаках на босу ногу, щуплое тело едва прикрывала дырявая, заскорузлая от грязи роба из мешковины. Связанные за спиной руки дрожали как осиновый лист.

Не понимая, что происходит, я схватилась за прутья решетки, и на мгновение наши взгляды встретились. Я не могла разобрать, сколько лет этой женщине. Ее покрасневшие глаза потеряли блеск, лоб покрылся грязными струпьями, щеки ввалились. Перед входом в темный коридор они все остановились, похоже, чего-то ожидая. На лестнице вновь зазвучали шаги.

– Что ж, дорогой мой Гремпер, мне тоже не нравится этот подход, уж можете мне поверить.

Я замерла. То был голос брата Генриха!

Они с нотариусом подошли к моей решетке, и я отпрянула.

– Скажи-ка, Сюзанна, – с подчеркнутой доброжелательностью осведомился он, – не узнала ли ты свою подругу по ковену? Да, это Лейтнер, она же была твоей наставницей в ведовских чарах.

– Зачем вы показываете мне эту несчастную женщину? Чтобы меня запугать?

Уголки его рта опустились.

– Поглядим, Сюзанна, поглядим.

Он повернулся к заплечных дел мастеру.

– Пойдемте. Чего вы тут ждете – пока вам коридор осветят?

На надлежащем расстоянии Гремпер и приор последовали за палачом.

– Ну здесь и воняет! – проворчал брат Генрих. – Как от сточной канавы несет.

Со скрипом открылась и закрылась какая-то дверь, голоса теперь звучали приглушенно.

Я обессиленно опустилась на солому, не зная, что творится в этом подвале. Но я подозревала, что вскоре буду выглядеть столь же жалко, как эта Лейтнер. Уже сейчас мое чудесное летнее платье и накидка с капюшоном топорщились от грязи, в давно не чесанных волосах торчала солома, руки и ноги были расцарапаны до крови от укусов клопов.

В следующий миг я вздрогнула – где-то в подвале раздался пронзительный крик. Воцарившаяся потом тишина оказалась недолгой – вопль следовал за воплем, вновь и вновь. Я зажала уши и начала громко молиться:

– Радуйся, Мария, благодати полная! Господь с Тобою… – Крики боли заглушали мои слова. – Благословенна Ты между женами, и благословен плод чрева Твоего Иисус. – Я начала хлопать ладонями по ушам, чтобы не слышать эти вопли. – Святая Мария, Матерь Божия, молись о нас, грешных, ныне и в час смерти нашей.

И только произнеся «Аминь», я заметила, что крики прекратились. Меня била крупная дрожь. Теперь я знала, куда ведет тот темный коридор – прямиком в камеру пыток!

Вскоре подмастерье палача и судебный пристав пронесли мимо меня Лейтнер. Женщина не шевелилась, ее руки были странно вывернуты, запястья связаны. Робу она обмочила. Закрыв ладонями лицо, я судорожно хватала губами воздух. Неужели несчастная мертва?

Мгновение – и раздался зычный голос:

– Сюзанна Миттнахт, на предварительный осмотр для устрашения!

К камере подошел палач. За ним последовал старый лысый стражник, открывший решетку.

– Вперед! – Заплечных дел мастер схватил меня за руку.

– Что вы задумали? – прошептала я, но ни палач, ни охранник мне не ответили.

Меня провели по темному коридору, в который выходили решетки еще двух камер слева и справа, точно таких же, как и моя. Сейчас они пустовали. Тяжелая дверь в конце коридора была открыта.

Палач втолкнул меня в просторное подвальное помещение со сводчатым потолком, залитое светом двух настенных факелов. В этой комнате, зажимая рты и носы платками, меня ждали Гремпер и брат Генрих. Пол только что вымыли, но в нос мне ударила едкая вонь рвоты, пота и мочи.

Я почувствовала, как у меня переворачивается желудок.

– Оглянись, – сказал приор. – Осмотрись тут хорошенько. Мастер Ганс объяснит тебе предназначение пыточных инструментов, которые используются на допросах с пристрастием.

Я зажмурилась, но потом заставила себя открыть глаза. Прямо рядом с Гремпером высилась прочная деревянная стойка, поперечная перекладина была обмотана веревкой, натянутой на большое маховое колесо. Перед колесом лежали каменные грузы разной величины. Свободный конец веревки тянулся к железному блоку под высоким потолком, а потом спускался к полу.

Палач указал на невысокий столик, заваленный различными странными устройствами, и жестом подозвал меня ближе, но я точно застыла на месте. Холодный пот градом катился по моей спине.

– Вперед! – рявкнул старый охранник, и я шагнула к столу.

– Это тиски для больших пальцев, используются при пытках первой степени, – равнодушно начал рассказывать палач, будто объясняя подмастерью предназначение инструментов в мастерской сапожника. – Во время пытки твои большие пальцы поместят между железными пластинами, а потом медленно закрутят прижимной рычаг. В зависимости от того, как долго ты будешь отказываться говорить, вначале тиски раздавят тебе ногти, потом плоть, а затем и кости. А вот это у нас испанский сапожок. – Он указал на две продолговатые пластины, соединенные винтовым рычагом и покрытые внутри железными шипами. – Принцип работы такой же, как у тисков для пальцев, но это орудие предназначено для голеней. Оно рвет кожу, давит плоть и ломает кости. Первого же нажатия достаточно, чтобы причинить сильную боль.

– Прекратите! Пожалуйста! – взмолилась я.

Но он повел меня к свисавшей с железного блока веревке.

– Встань сюда, – приказал палач. – Руки за спину.

Я вся взмокла от пота.

Он молниеносно связал мне руки, прикрепил к веревке что-то наподобие мясницкого крюка и подцепил им мои путы. Подойдя к маховику, он начал накручивать на стойку веревку, и крюк с тихим поскрипыванием поднялся наверх – а с ним и мои руки. Я едва не упала, но заплечных дел мастер тут же ослабил веревку.

– Как видишь, на дыбе твои руки все больше выворачиваются и поднимаются за спиной, – монотонно вещал палач, развязывая путы. – Как правило, при этом руки выскакивают из плечевых суставов, особенно после подвешивания грузов к ногам. Могут также порваться связки на плечах. Боль от этой пытки невыносима. – Ганс указал на металлические прутья и щипцы, развешанные на стене над жаровней с раскаленными углями. – Для усиления воздействия к подозреваемому могут одновременно применяться раскаленные щипцы. Также пытку можно сопровождать ударами прутьев. – Замолчав, мастер вопросительно посмотрел на брата Генриха.

Тот наблюдал за происходящим, скрестив руки на груди.

– Замечательно, мастер Ганс. – Приор кивнул. – Пока что достаточно.

Инквизитор взирал на меня с улыбкой предвкушения, будто на ломящийся от яств стол. Моя ненависть к нему испарилась, сейчас в моей душе осталось место лишь для острого неизбывного ужаса.

– Теперь ты знаешь, что тебя ожидает. Кстати, Лейтнер созналась во всем на дыбе.

Краем глаза я заметила, как палач удивленно повернулся к брату Генриху.

– Созналась во всех своих злодеяниях, – продолжил приор. – И в том, что ты, Сюзанна, уже много лет состоишь в здешнем ковене ведьм и вместе с ними прошлым летом наслала на город чары градобития! Так сознайся же и ты!

– Вы лжете! Ни в чем таком она не сознавалась.

Его улыбка сползла с лица.

– Что ж, вскоре мы продолжим наш допрос. А до тех пор – прислушайся к своей душе. Так или иначе, я докажу твои злодеяния.

– Ну, так допросите меня! – крикнула я так громко, что мой голос эхом раскатился под сводами подвала.

На лице брата Генриха показалось раздражение.

– Ну, и чего вы здесь стоите? – напустился он на палача. – Лучше бы занялись Лейтнер, ей еще плечи надо вправить. А после этого возвращайтесь. Судебный пристав передаст вам дальнейшие указания.

– Как прикажете, господин инквизитор.


После того как меня привели обратно в камеру, я свернулась на вонючем сене, ожидая, когда же меня поведут на допрос. Мне казалось, что я уже чувствую боль в пальцах и ногах. А насколько мучительна дыба, когда руки выворачиваются, я даже представить себе не могла. Учитывая, как ужасно вопила Лейтнер, боль, должно быть, немыслимая. Как в аду.

Но она хотя бы выжила. Я сомневалась, что выдержу такую пытку, не сказав того, что от меня хотят услышать.

Глава 60

Позже в тот же день


– Сюзанна Миттнахт – на допрос! – рявкнул судебный пристав и приказал лысому отпереть решетку.

Я поплелась за ним вверх по лестнице и дождалась, пока он без спешки отопрет тяжелую дубовую дверь. Изогнутый коридор привел нас к еще одной лестнице, и, наконец, мы очутились в небольшом пустом помещении, откуда, как мне было известно, вела незапертая дверь в Малый зал ратуши. Из зарешеченного окна открывался вид на переулок Кауфгерренгассе. Привстав на цыпочки, я выглянула наружу. Обрамленный роскошными особняками переулок мирно грелся в лучах утреннего солнца, несколько богато одетых купцов стояли неподалеку от стены ратуши и, общаясь друг с другом, ждали, пока их телеги въедут во двор, за широкие ворота, или остановятся прямо в переулке, где с них будут разгружать товары.

Я невольно подумала о Страсбурге, и в груди у меня защемило. Еще вчера, засыпая, я надеялась, что Орландо и Симон каким-то образом узнают о моем заточении в Селесте. Что они оба давно уже ищут меня здесь, в моем родном городе. Но теперь, когда миновал мой третий день в камере и ничего не изменилось, надежда покинула меня. Они узнают о случившемся, только когда будет слишком поздно.

– Хватит глазеть, замечталась она тут! – проворчал пристав. – Заходи уже.

Достав дубинку, он указал на открытую дверь. Я заметила, что, кроме заплечных дел мастера, люди стараются ко мне не прикасаться. Значит, уже сейчас все считают меня ведьмой.

Я глубоко вздохнула. На этот раз я не проявлю слабости перед приором.

На допросе в зале кроме судьи Беклина присутствовали еще два городских советника. Никто из них мне не представился и даже не поздоровался. При моем появлении все они перекрестились, и у всех присутствующих, кроме брата Генриха, на груди я заметила какие-то странные амулеты – вероятно, они должны были защитить этих людей от моих чар. Как бы то ни было, мне поставили небольшой табурет перед столами судей.

Встав, приор обвел взглядом собравшихся.

– Прежде чем мы перейдем к официальному допросу Сюзанны Зайденштикер в присутствии судебного председателя, членов суда и моего нотариуса, я хотел бы предупредить почтенных судей о том, что к допрашиваемой опасно прикасаться, как и опасно смотреть ей в глаза, поскольку ей выдвинуты серьезные обвинения в ведовстве. Только я как представитель духовенства не подвластен ее чарам.

Я сама удивилась тому, что мой голос не дрогнул, когда я по приказу судьи принесла присягу на Евангелии.

– Итак, Сюзанна, – начал брат Генрих, – вчера у нас с тобой состоялась дружеская беседа, которую нам, к сожалению, пришлось прервать из-за твоего приступа слабости. Теперь же ты не сможешь прибегнуть к подобной уловке. И помни, я отчетливо вижу, когда ты лжешь, а когда говоришь правду. Записывайте, Гремпер: «Второй допрос Сюзанны Зайденштикер, урожденной Миттнахт, родившейся в Селесте и проживающей в Страсбурге. На допросе присутствуют: папский инквизитор Генрикус Инститор, императорский нотариус Иоганн Гремпер и представители почтенного и полномочного Высшего суда – председатель суда судья Мартин Беклин, сопредседатели судья Иоганн Голль и судья Конрад Менделин. Селеста, день святой Магдалины[164], anno domini 1486».

Сидевший слева от инквизитора худощавый мужчина с острой бородкой поднял руку.

– Прежде чем мы начнем, мне бы хотелось задать вам один вопрос, достопочтенный инквизитор. Насколько мне стало известно, сейчас вы работаете над написанием книги под названием «Malleus Maleficarum», и, если мне не изменяют мои знания латыни, это название можно перевести как «Молот ведьм», но не как «Молот колдунов». Таким образом, вы используете для обозначения повинных в колдовстве женский род. Почему?

– Видите ли, достопочтенный советник Голль, я сознательно выбрал для моего произведения именно такое название. Судя по моему опыту, вера женщины слабее веры мужчины, женщина больше подвержена страстям, а потому чаще впадает в ересь демонопоклонничества. Название должно подчеркнуть важность этого факта. Таким образом, вы вполне можете называть мой скромный трактат не только «Malleus Maleficarum», но и «Молот ведьм».

Бородатый одобрительно кивнул.

– Вы совершенно правы. Хвала Господу нашему, хранящему род мужской от злодеяний ведовства. Иисус Христос был рожден в мужском облике, так не доказывает ли уже один только этот факт то, что мужской облик угоднее Господу, нежели женский?

– Великолепная мысль, советник Голль! Запишите ее, Гремпер, я непременно должен это запомнить.

Еще мгновение назад я чувствовала себя совершенно беспомощной перед этими пятью мужчинами, но теперь их мерзкая болтовня разожгла во мне злость. И эта злость придала мне сил.

Я упрямо взглянула брату Генриху в глаза, когда он повернулся ко мне.

– Приступим, Сюзанна. Твои вчерашние ответы не удовлетворили суд, поэтому сегодня мы продолжим допрос. Ты сознаешься в том, что ты ведьма?

– Нет.

– Тогда что это? – Он положил на стол передо мной какой-то кожаный мешочек.

– Никогда раньше этого не видела.

– Нет? – Инквизитор достал из мешочка крошечную кость. – Это кость из пальца некрещеного младенца. Демон вручил ее тебе. Амулет поддерживает на тебе чары молчания, чтобы ни суд, ни палач не могли дознаться у тебя истины. Почтенные господа судьи, этот амулет является еще одним доказательством того, кому на самом деле служит подозреваемая. Охранник ее камеры, Йеклин, обнаружил его зашитым в ее подол.

Судьи потрясенно зашептались, а я невольно посмотрела на свое платье. Каким бы грязным оно ни было, подол оставался целым.

– Я впервые в жизни вижу эту косточку и не знаю, о чем вы говорит