Book: Разящий клинок



Разящий клинок

МАЙЛЗ КЭМЕРОН

РАЗЯЩИЙ КЛИНОК

Посвящается тем, кто занимается исторической реконструкцией

ПРОЛОГ

ИМПЕРАТОР

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ЛИВИАПОЛИС — МОРГАН МОРТИРМИР

Когда Красный Рыцарь покидал жилище Змея из Зеленых холмов, направляясь на юг в гостиницу в Дормлинге, Морган Мортирмир из Харндона сидел в университетской аудитории в столице империи — Ливиаполисе.

Зданию университета было не менее тысячи лет; внутри стояли потемневшие от времени дубовые скамьи и прочные парты, рассчитанные на четырех студентов каждая. Скамьи были буквально испещрены надписями на десяти разных языках, включая архаику. Сотни поколений будущих магистров оставили здесь свои послания. Просто удивительно, как могли преподаватели и наставники не обратить внимания на подобный вандализм. Арочные окна, разделенные колоннами на две части, с освинцованными стеклами являли утомленному или отчаявшемуся рассудку лишь смутный отблеск внешнего мира.

За партой вместе с Морганом сидели еще трое студентов — две монахини из отдаленных монастырей для женщин знатного происхождения, сестры Анна и Катерина, закутанные в длинные коричневые одежды так, что даже лиц не очень-то разглядишь, и его единственный друг, этруск Антонио Болдески, чей отец заправлял делами чужеземных торговцев.

Преподаватель логики обвел глазами аудиторию.

— Кто-то, кроме Мортирмира, скажите мне: почему? — спросил он.

Шестнадцать студентов, углубленно изучавших магию герметизма, беспокойно заерзали.

— Ну же, дети мои, — подбадривал их магистр Авраам, яхадут.

С представителями этого народа Морган никогда раньше не встречался, а магистр оказался добрым наставником, но оставался таким лишь до тех пор, пока у него не возникало ощущение, что его слушают без должного внимания.

Взгляд магистра остановился на юном этруске.

— Болдески? — От нетерпения его голос повысился на пол-октавы.

В аудитории повисла гнетущая тишина.

— Сформулирую вопрос по-другому. — Тон наставника становился все более раздраженным. — Почему вы не можете применять герметическую силу непосредственно во Дворце воспоминаний?

Сестра Катерина не то вздохнула, не то застонала.

Анна прикусила губу.

Болдески не любил юлить.

— Понятия не имею, — заявил он, пожав плечами. — Но если позволите предположить...

— Нет, — резко перебил его Авраам. — На этом этапе ваши предположения меня не интересуют. Что скажет юный Мортирмир?

У Мортирмира никак не получалось преобразовать потенциальную силу в чистую и готовую для использования, зато он прочитал все гримуары и свитки по теоретической и практической философии, до которых только смог добраться.

Их взгляды встретились, и юноша заколебался. Если он не ответит, станут ли одногруппники относиться к нему лучше?

Скорее всего, нет. Ну и черт с ними.

— Магистр, я думаю, можно управлять эфиром прямо во Дворце воспоминаний, но делать этого не стоит. — Мортирмир пожал плечами, как и Болдески, но их жесты сильно отличались: у Моргана он означал, что тому есть что добавить, а у Антонио — полное безразличие к вопросу.

Не сводя глаз с Мортирмира, магистр Авраам почесал подбородок, скрытый под длинной бородой.

— И почему же ты выдвигаешь столь странное еретическое предположение? — спросил он, изо всех сил пытаясь скрыть удовлетворение.

— Разящий меч Ветрониуса. Разящий меч Гераклита.

Сестра Анна поморщилась от его произношения, ибо на высокой архаике он говорил с альбанским акцентом, а не с местным морейским.

Магистр Авраам постучал кончиками пальцев по зубам — старая дурацкая привычка. Если его пальцы были перепачканы чернилами, то на зубах порой оставались темные пятна.

— Именно. Разящий клинок. Оружие, которое может нанести удар как в реальности, так и в эфире, подразумевает, что его можно выковать во Дворце воспоминаний, а потом использовать где угодно. — Он позволил себе легкую улыбку. — И каков же будет результат применения подобной вещи во Дворце воспоминаний?

Наставник на мгновение замолчал, а пятнадцать студентов побледнели лишь от одной мысли о полном уничтожении тщательно оберегаемых ими воспоминаний и заклинаний.

— Однако этого ты не знаешь, Мортирмир, не так ли? — поинтересовался магистр. Скорее, вопрос прозвучал как риторический. На сей раз пришел черед наставника пожимать плечами. — А теперь, молодые люди, поспешите. Вас ждет алхимия. Мортирмир, останься.

Студенты спешно покидали аудиторию, многие низко опустили головы, чтобы не встретиться с магистром взглядом. Под конец занятий он порой давал задания — объемные и внезапные, словно удары молнии, тщательно продуманные или спонтанные.

Морган сидел, перебирая прямые четки, до тех пор пока не вышел последний ученик, затем поднялся со всем изяществом, на которое было способно его быстро растущее тело, и подошел к наставнику.

Старик нахмурился.

— У тебя блестящий ум, и работаешь ты намного усерднее большинства этих оболтусов. — Он повел плечами и передал Мортирмиру свернутый свиток. — Мне очень жаль, молодой человек. Я сожалею, что приходится упрекать тебя за ошибки. Сожалею, что вынужден вручить тебе это.

Моргану даже не нужно было разворачивать послание.

— Вызов? От патриарха?

Магистр кивнул и вышел из аудитории. Когда он открыл дверь, Мортирмир услышал голоса Болдески и Зеваса, еще одного студента из Мореи, — они о чем-то разговаривали и смеялись.

Он не знал, шла ли речь о нем, но в тот момент ненавидел их всех.

Свиток у него в руке означал, что ему в очередной раз нужно пройти испытание на силу и, если он не сможет ее показать, его отчислят. Он всю жизнь только и знал, что трудился, чтобы попасть сюда. А теперь ему грозило отчисление.

Порой так трудно быть одаренным ребенком.

Моргану Мортирмиру было шестнадцать, и рос он настолько стремительно, что вся одежда немедленно становилась мала. Высокий рост и худощавое телосложение не добавляли ему ни властности, ни достоинства — его лицо выглядело настолько детским, что он легко мог сойти за двенадцатилетнего. Он был неуклюж и, что хуже всего, весь покрыт постоянно гноившимися юношескими угрями, поэтому сестры из Мореи, с которыми он посещал занятия по практической философии, прозвали его Чума.

И Морган прекрасно знал, что так оно и есть. Он был слишком молод, чтобы учиться в университете. А самое скверное, что, несмотря на весь свой выдающийся интеллект, парень никак не мог научиться воздействовать на мир с помощью заклинаний и даже алхимии. Учителя говорили, что у него неимоверно высокий потенциал, но подчинить себе силу у парня не получалось.

Моргану хватало ума, чтобы понимать собственную никчемность. В великой школе высшей философии и метафизики он нужен был разве что в качестве козла отпущения. Им не требовалось, чтобы он по памяти цитировал авторитетные источники или объяснял нюансы работы эфира с точки зрения математики. Он должен был либо подчинить себе силу, либо уйти.

Мортирмир сидел в небольшой таверне в величайшем городе всего цивилизованного мира, уставившись в кружку с вином.

Потом в другую.

А затем в третью.

Днями напролет магистры подстраивали ему разные ситуации, чтобы помочь освободить силу. Наставники не раз хвалили Моргана за его способность безошибочно обнаруживать магию, ее малейшие излучения. Все они сходились в одном — у него просто обязан быть талант. Согласно их оценкам, он обладал просто невероятной силой.

Однако они давно перестали твердить об этом столь громогласно и часто. А теперь патриарх, которому приходилось лично отбирать каждого претендента и проверять его теологическую надежность до присвоения ученой степени, послал за ним.

В следующее воскресенье.

Мортирмир прикусил губу, чтобы не заплакать, но это не помогло, и он разрыдался. То была горькая и глупая жалость к самому себе. Обливаясь слезами, он ненавидел себя за столь детское поведение. Патриарх непременно отошлет его домой.

Хотя дом — далеко не худший вариант. Он просто олицетворял крушение всех надежд Моргана, жаждавшего остаться в Ливиаполисе, где роскошные женщины, обладающие блистательным остроумием, рассуждают о философии с мужчинами, которые пишут книги, а не размахивают мечами. Его место здесь, а не в варварском Харндоне.

Или нет.

В ответ на его знак подлить еще вина к столику подошла не девушка-служанка, а старый бандит с обветренным лицом и злобным взглядом.

— Деньги вперед, — потребовал он, тщательно выговаривая слова на архаике, чтобы его точно поняли.

Мортирмир был одет в альбанский жупон, высокие сапоги, а на поясе он носил меч. Поэтому для них он выглядел варваром, к которому следует относиться как к очередному глупцу.

Он опустил взгляд в кружку с темно-красным вином, намного превосходившим по качеству то пойло, на которое он мог рассчитывать дома. Альбанские вина — лишь жалкие подобия по сравнению с местными.

Юноша выругался. Он знал всю теорию назубок, но никак не мог применить ее на практике.

Чума.

Будучи ребенком, он переболел ею, или так, по крайней мере, ему говорили, а магистр медицины, заинтересовавшийся им больше всего, с пугающей категоричностью заявил, что иногда чума поражает некоторые участки мозга, полностью убивая способность направлять силу.

Мортирмир заказал четвертую кружку доброго вина и снова решил покончить с собой. Он знал, что это смертный грех и что его душа будет гореть в аду целую вечность, но был согласен на это, ибо считал, что таким образом насолит Богу. Богу, желавшему, чтобы грешники раскаялись и обратились к нему. «А вот и фиг тебе!»

Согласно поучениям наставников философии, это стало бы данью двойственности человеческой природы. Однако на пятой кружке вина он смог разглядеть ужасно глупые упущения в собственной теологии.

«К тому же никакого вина там не будет».

И в этот момент его жизнь полностью изменилась, хотя он сам пока ни о чем не догадывался.

Привлекательная молодая особа — старше его, хорошо одетая и, очевидно, состоятельная — решительно остановилась прямо перед ним. Она беспокойно осмотрелась, затем еще раз, но уже с раздражением.

Алкоголь придал Моргану уверенности. Он поднялся и отвесил девушке поклон, более изящный, чем обычно.

— Миледи? Могу ли я вам чем-то помочь? — поинтересовался он на своей лучшей высокой архаике, которая, как ему показалось, прозвучала более свободно, чем всегда.

Его величайшим достижением дома, в Харндоне, было умение читать и писать на настоящей высокой архаике, а здесь на ней говорили даже головорезы. Потому что в Морее это был их родной язык.

Девушка повернулась, и ее улыбка озарила его, словно свет далекого маяка.

— Прошу прощения, господин, — зарделась она, — я не привыкла разговаривать с мужчиной на людях. — Ее веер взметнулся и закрыл лицо, правда, недостаточно быстро, чтобы скрыть краску, стремительно растекшуюся по шее, и...

Морган осмотрелся. Прошло много времени с тех пор, как он переступил порог сего заведения, — он пропустил призыв к вечерней молитве, точно так же как и некоторые другие посетители, а его желудок вдруг решил, что самое время умерить алкогольный пыл и что-нибудь съесть. Даже если потом он собирался спрыгнуть с моста. Вариант броситься на собственный меч отпадал, поскольку тот был чересчур длинным.

Оказалось, он снова сел, точно во сне. Где-то в уголке сознания он услышал собственный голос: «Похоже, я порядком надрался». К слову, прежде он уже напивался — дважды, но не так сильно.

— Можете присесть за мой столик, — предложил он, словно для него это было чем-то обыденным.

Ее взгляд скользнул по нему поверх веера.

— Я, право, не могу, — заявила девушка. — Жду отца. Он что-то запаздывает. Да и, во имя Парфенос-Девы, здесь не место для леди.

Морган подумал, что ей лет девятнадцать, хотя его опыт общения с дамами, особенно с морейками, был крайне ограничен. На занятиях по философии он сталкивался с монахинями, но все они носили полное облачение. Таким образом, Мормиртир знал лишь их голоса и скорость, с которой вызывал их раздражение.

Он не мог сказать, была ли девушка красивой, обыкновенной или уродливой как смертный грех. Юноша просто наслаждался ее румянцем и манерами.

— Пожалуйста, присядьте, я не стану вам докучать, — попросил Морган и поднялся, недоумевая, когда это он успел столь нагло усесться. — Присядьте здесь, а я удалюсь, пока не придет ваш отец...

Он намеревался подтвердить свои слова делом, но ее веер метнулся вперед, чтобы удержать его.

— Не стоит делать подобных глупостей, хотя ваше предложение весьма любезно для варвара, — заявила молодая особа, легонько толкнув его на место.

И вот он снова сидит, и она рядом с ним.

Это было все равно что листать иллюстрированную Библию. Ему приходилось додумывать все недостающее, например, когда она успела сесть? Сделала ли это грациозно?

— Каким образом вы оказались в нашем славном городе? — поинтересовалась девушка.

Вздохнув, Мортирмир ответил:

— Моя матушка отослала меня в университет. — Вышло слегка напыщенно.

— Должно быть, вы очень умный!

— Слишком умный, — горько улыбнувшись, пробормотал он.

Вдруг словно из ниоткуда появился трактирщик — старый лысый ублюдок напоминал шар. Он принялся что-то разливать из кувшина по кружкам, девушка захихикала и поблагодарила его, а комната слегка закружилась.

— Я такой умный, что... — Морган лихорадочно пытался подобрать нужные слова.

«Такой умный, что отвечаешь на все вопросы на занятиях, даже когда прекрасно знаешь, что это бесит твоих одногруппников. Такой умный, что не понимаешь юмора. Такой умный, что не можешь первым заговорить с девушкой. Такой умный, что не можешь сотворить даже простейшее заклинание».

Молодая особа обмахнулась веером.

— Где же отец? — риторически поинтересовалась она.

Трезвая аналитическая часть рассудка Моргана отметила, что при этом она даже не осмотрелась. Он предположил, что она привыкла, чтобы ее ждали, и теперь не знает, как себя вести.

Девушка улыбнулась.

— А вы из хорошей семьи? И вообще, что есть хорошая семья у вас, у варваров?

«Забавная». Мортирмир засмеялся.

— Мой отец — лорд. Вернее, он им был, пока не умер. В общем, все сложно.

Собеседница вздохнула.

— Что именно сложно? Я не спешу, особенно если вы закажете для меня кандианское вино с виноградом.

Ее веер запорхал, словно крылья бабочки. Теперь он двигался в другом ритме, поэтому, хоть она и не перестала намеренно прятаться за ним, Морган успел на мгновение увидеть ее лицо.

«Я разговариваю с морейкой благородных кровей!» — подумал он.

Морган попытался стряхнуть с себя воодушевление, ведь он собирался покончить с собой. Однако юноша уж очень любил поговорить о себе, и даже вино не смогло изменить этого.

— Я бастард, но у моего отца больше не было детей, поэтому несмотря на то, что он так и не женился на моей матери, я, наверное, его единственный наследник. — Он откинулся на спинку. — Он не был каким-то великим аристократом, но замок и городской особняк в Харндоне у него все же имелись. Сейчас моя матушка живет в этом доме.

Девушка засмеялась.

— Прямо как при нашем дворе. Полагаю, вы не имеете никакого отношения к церкви?

Мортирмир развел руками.

— Нет, я — частный ученик, — чересчур напыщенно заявил он.

Юноша видел, что ее все это немало забавляло, отчего тотчас почувствовал негодование, а еще его раздражала собственная неспособность вести разговор без излишней заносчивости.

— Вы богаты? — спросила она, подливая ему в кружку вино.

— К сожалению, нет.

— В таком случае ты ей больше не интересен, — прозвучал над ним низкий скрипучий голос. Морейская дама обернулась, а Мортирмир поднял голову, удивившись тому, скольких усилий это стоило, и уставился в самые светло-голубые глаза, какие он только видел, на круглом лице величиной с солдатский нагрудник. — Правда, Анна?

Девушка вскочила и, яростно обмахиваясь веером, злобно бросила:

— Пошел вон! Ты, сын бродячего кобеля и чумной уличной проститутки, иди окунись в сточную канаву!

Шатаясь, Морган поднялся:

— Если этот человек...

Губы гиганта растянулись в улыбке.

— Ах, Анна, лишь столь часто посещаемая щелка, как у тебя, достаточно велика для моего члена...

Ее веер врезался ему в висок с таким треском, будто где-то рядом ударила грозовая молния. Великан даже не вздрогнул.

— ...докучает вам? — договорил Мортирмир, невероятно гордый тем, что сумел извлечь этикетную фразу из затуманенной вином памяти. Его рука опустилась на меч.

Морган носил оружие, за что над ним немало потешались в университете, поскольку студентам, изучавшим философию, клинки не требовались. Всюду таская его с собой, юноша выглядел еще большим варваром. Однако из-за неспособности сотворить самое простое заклинание вкупе с подростковым упрямством и определенной гордостью за то, что его некогда обучали основам фехтования, он так и не смог расстаться с предметом, являвшимся важнейшим признаком его знатного происхождения в Альбе, даже несмотря на многочисленные предупреждения, угрозы и насмешки.



Мортирмир обнажил клинок.

Гигант отступил на шаг от морейской леди и осмотрел его с серьезностью, с какой обычно магистры изучают препарируемый труп, когда церковные власти разрешают проводить подобные эксперименты.

— Похоже, ты знаешь, как его доставать.

Юноша пожал плечами и заявил:

— Оставь даму в покое.

Таверна затихла. Все взгляды были прикованы к нему, и он почувствовал себя настоящим глупцом, тем более что здоровяк был на голову выше него и, скорее всего, вот-вот пустит его кишки на подвязки. А еще Морган с горечью мысленно отметил, что он слишком упрям, чтобы пойти теперь на попятную.

— Шлюха, — сказал громила, пожав плечами. — Если хочешь со мной драться... Что ж, я люблю драться. Но только пошли на улицу. Внутри нас арестуют.

Мортирмира еще никогда не обзывали шлюхой, но он отлично знал, что такое спускать нельзя. Юноша нетвердо стоял на ногах, но прилив силы духа, нахлынувший, когда он огибал стол, чуть отрезвил его. Левая рука нырнула в кошелек и бросила на стол несколько монет — всякий джентльмен поступил бы точно так же.

Тот душевный подъем — не страх ли это? Он напоминал удар молнии, которую вызывали наставники натурологии из металлических сфер; его пальцы слегка задрожали.

Гигант все время пятился от него.

— Отложи меч, и у нас будет настоящая драка, — предложил он. — Но если ты настаиваешь на использовании этой штуковины, то, скорее всего, я тебя убью. А она, малец, шлюха. Проснись уже.

Мортирмиру все же хватило здравого смысла вернуть меч в ножны, и сделал он это не слишком неуклюже. Юноша заметил, как здоровяк одобрительно кивнул. Он оглянулся и увидел, как морейская леди сгребает со стола его монеты.

Во дворе Морган неспешно отстегнул ремень с ножнами. Гигант был воистину огромен. Судя по говору, он был нордиканцем — из чужеземцев, которых император держал в качестве личной охраны.

Стояла жаркая летняя ночь, и десятки мужчин и несколько женщин высыпали сквозь распахнутые настежь двери таверны во двор. Здоровяк стащил рубаху через голову, обнажив торс, сложенный, казалось, из каменных глыб. Его мышцы угрожающе бугрились.

В тот вечер на Мортирмире был его лучший жупон. Он осторожно снял его, аккуратно сложил и пожалел, что у него нет друга, которому можно было бы доверить кошелек. Собственно, он пожалел, что у него вообще нет друзей.

— Хочу заметить, ты — храбрый малый, раз отважился бросить мне вызов, поэтому я сделаю так, чтобы ты проиграл достойно, — заявил гигант. — А еще ты должен знать, что она проститутка, и даже сейчас она не спускает глаз с твоего кошелька, как пьяница с кувшина вина. — Его архаика звучала с каким-то странным акцентом. — Но она мне нравится... Моя любимица. — Здоровяк пожал плечами. — Я бы даже поделился ею с тобой, если бы мы были братьями по оружию.

Морган залился громким смехом. Полнейшее безумие, но внезапно он осознал, что счастлив. Юноша продолжал хохотать, а мужчины вокруг, услышав его истерический смех, немного изменили ставки — совсем немного, но изменили. Он жаждал смерти, и теперь ему не нужно было совершать самоубийство.

— Я готов, — объявил он.

Великан отвесил поклон.

— Харальд Деркенсан, — представился мужчина, — из гвардии.

Молодой человек поклонился в ответ.

— Морган Мортирмир из университета.

Толпа загудела. Горожане любили и ненавидели университет — оплот величайших умов и гнездо еретиков одновременно.

Драться Морган умел. Двигаться он начал на носках, как некогда учил старшина его отца, и, поскольку терять ему было нечего, в первую атаку пошел напролом. В притворной неуверенности он шагнул вперед и сильно пнул противника, целясь в колено.

Юноша не промазал, но удар пришелся не в колено гиганта, а чуть ниже. Здоровяк убрал ногу, потеряв при этом равновесие. Мортирмир, внезапно протрезвев, продолжил наступление: сделав стремительный выпад правой ногой, он вынудил противника отступить на полшага назад и нанес удар, попав мужчине в живот.

Будто сарай пнул. Он сменил ногу, попробовал еще раз...

И был вынужден выбираться из кучи навоза. Морган пропустил удар и улетел в освещаемую факелами темноту. К счастью, он никак не пострадал, хоть и порядком провонял. Юноша снова ринулся на своего противника, сделанного, казалось, из железа.

— Отличный полет, — заметил гигант. — И хороший удар, между прочим. Очень хороший. — Он ухмыльнулся. — Думаю, мы отлично развлечемся. Сначала я боялся, что мне придется сражаться за двоих, но, по-видимому...

Единственным физическим преимуществом худого, но жилистого Мортирмира была чрезмерная длина рук и ног. Пока здоровяк разглагольствовал, он сделал ложный выпад, будто снова собирается ударить в корпус, а сам ударил ниже и поймал руку гиганта, которую тот, обороняясь, выставил вперед.

Вышел почти идеальный захват... Пока Морган снова не отправился в полет. На этот раз, прежде чем сползти в навозную кучу, его задница впечаталась в стену конюшни.

Боль была просто невыносимой, но, услышав неистовый хохот толпы, парень вспыхнул, словно фитиль фонаря. Скатившись с навозной кучи, Мортирмир понесся прямо на здоровяка.

Деркенсан безмятежно поджидал его, разочарованный подростковым гневом своего противника. Оказавшись в пределах досягаемости великана и положившись на выпитое вино и удачу, юноша развернул бедра, уперся передней ногой в землю и поднырнул под летящую руку нордиканца, тем самым избежав мощного удара, который бы непременно закончил драку. Его вторая нога скользнула за колено противника, а голову он просунул под руку гиганта и сбил того с ног. Это потребовало невероятных усилий, он чувствовал себя так, будто своротил гору.

Деркенсан с грохотом рухнул на землю.

Но в горизонтальном положении он оставался всего мгновение. Кувыркнувшись через голову быстрее, чем можно было ожидать от столь крупного человека, гигант оказался на ногах и стоял, потирая левое плечо и ухмыляясь во весь рот.

— Отличный удар, малец! — проревел великан. Его левая нога взметнулась вперед, и Мортирмир ее перепрыгнул — скорее благодаря везению, нежели тренировкам.

Морган сопел, словно разъяренный бык, а Деркенсан продолжал улыбаться.

— Полагаю, еще раз этот номер не пройдет, — пробормотал юноша.

Здоровяк помотал головой.

Мортирмир ухмыльнулся. Ощущение свободы было необыкновенным, физическое возбуждение оказалось для него чем-то по-настоящему новым. А такая легкость на сердце не могла образоваться только из-за вина.

Намереваясь провести ложный удар в голову, юноша шагнул вперед, но у него ничего не вышло. Едва его вес сместился, он оказался на земле, жадно хватая ртом воздух и мучаясь от боли в спине.

В его голове боль превратилась в нечто другое, он вскочил на ноги и обхватил гиганта — вероятно, самый глупый поступок в его жизни. Мужчина был настолько силен, что просто выворачивал кисти Мортирмира, пока полностью не освободился от захвата, а затем спокойно скрестил руки на груди. Легкость, с которой расправился с ним здоровяк, разозлила Моргана. Он сменил стойку и впечатал колено — довольно жестко — в пах противника.

Нордиканец попятился, а Мортирмир с силой ударил его в живот — гигант согнулся пополам, правая рука юноши устремилась...

Громила перехватил ее своей огромной лапищей, вывернул налево и запустил студента так, как требушет метает камни.

Мортирмир всем телом ударился в стену таверны. Он еще успел подумать, какого удивительного цвета все вокруг и что надо непременно рассказать об этом наставникам, а затем...

— Черт побери, ты меня ударил! — произнес низкий скрипучий голос прямо у него над ухом. — Я вовсе не собирался бить тебя настолько сильно.

Юноша почувствовал холод на своей голове, а еще боль. Болело все тело.

— Ты — настоящий дурень, — пробормотала женщина.

— А ты — отличная помощница, — ответил мужчина.

— Мы могли поделить его деньги. Тебе ведь не платили уже много месяцев.

— Это было бы бесчестно, и я бы ни за что так не поступил. Кроме того, когда он очухается, мы станем лучшими друзьями. Так мне сказала ведьма. — Человек хмыкнул. — Если, конечно, я его не пришиб. Она сказала, что, возможно, я его убью. Я старался быть осторожным, но потом он ударил меня, и я, как всегда, потерял самообладание.

Мортирмир проверил, все ли в порядке с его телом. Он чувствовал себя словно подопытный кролик. Левая нога двигается, несмотря на дикую боль в колене, правая шевелится, с левой рукой и кистью все в порядке, а вот правая рука и кисть болят, словно...

— Пресвятой Евстафий и все досточтимые святые и мученики! — сорвалось с его губ. Он чуть приподнялся и обнаружил, что лежит на кровати, к слову, довольно высокой.

— Пресвятая матерь Божья, он очнулся! — взвизгнула худощавая женщина, вскакивая с пола, где она лежала абсолютно нагая. У нее были длинные ноги и плоский мускулистый живот, но больше всего Моргана впечатлили прекрасные груди и бедра. Восторг от увиденного чуть заглушил боль в сломанной руке.

Гигант склонился над кроватью.

— Хвала богам, ты жив!

Голова Мортирмира гудела, словно ему всадили копье прямо в висок. Он дотронулся до лба. Правая сторона головы была влажной.

— О боже, ты проломил мне череп.

— С братьями я дрался и похлеще, — заявил здоровяк. — Но крови много, — согласился он.

Морган с трудом опустил голову обратно на подушку, и боль чуть ослабла.

— Сколько я был в отключке? — поинтересовался он, пытаясь вспомнить хоть что-то из того, что ему говорил о травмах головы наставник по медицине.

— Почти целый день... Анна? Сколько он был в отключке?

Девушка что-то сердито пробубнила. Она появилась в поле зрения Мортирмира, натягивая через голову платье. И прежде чем показались ее волосы, раздраженно заявила:

— Полагаю, тебе наплевать, что я уже два дня ничего не ела, проклятый богом варвар! А теперь меня еще и другой варвар голой увидел! Уверена, ты мне даже заплатить не можешь — Матерь Божья, я отдаюсь тебе задарма, и почему? Понятия не имею, ведь меня от тебя воротит! Ты самый уродливый тип из всех, кого я только видела, а я — настоящая жемчужина этого города, наипрекраснейшая гетера. Все равно что великолепную кобылу покрывать боровом! О, как я себя ненавижу! Почему я так поступаю? Наверное, в наказание за все мои грехи Господь обрек меня спариваться с самыми низшими формами жизни в трущобах. Следующий, небось, будет прокаженным.

Деркенсан с легкой улыбкой на широком лице наблюдал за наипрекраснейшей гетерой.

— Ты закончила? — осведомился он. — Ненавижу перебивать.

Широко размахнувшись, она изо всех сил влепила ему пощечину. В тот миг ее рука напоминала рычаг катапульты. Шлепок звонко отозвался эхом, а девушка прижала к себе руку, словно гигант ударил ее, хотя все, что он делал, — это стоял неподвижно с едва заметной ухмылкой на лице. Очень медленно здоровяк наклонился вперед, обхватил девушку руками и поцеловал.

— Я все равно тебя люблю, — неторопливо проговорил он.

— Я больше сюда никогда не приду!

Нордиканец разразился громким хохотом.

— Как пожелаешь.

— Я тебя ненавижу! — взвизгнула она.

— Естественно.

Когда девушка вышла из комнаты, здоровяк долго смотрел на дверь, потом вернулся к своему подопечному.

— Вина? — предложил он.

— Никогда больше, — отозвался Мортирмир.

У него возникло какое-то странное ощущение в правой руке. Будто ее лижет пламя. Посмотрев на руку, юноша увидел лишь скользящие лучи закатного солнца, проникавшие сквозь единственное распахнутое окно в этой чертовски жаркой комнате. И все же то было приятное чувство, намного лучше постоянной боли.

Морган снова лег.

Его обидчик вернулся с кружкой отличной воды — с пузырьками, наверное, из какого-то подземного источника.

— Она тебе поможет. Так говорит ведьма. Слушай, я должен идти. У меня сегодня дежурство у ворот Ареса. Целую неделю. Буду позже.

Мортирмир кивнул.

— Я думал, вы, нордиканцы, охраняете только императора.

— Остальным что-то же нужно делать. Мне — дежурить у ворот, — пожал плечами здоровяк. — Засыпай.

Морган чувствовал что-то странное в руках и голове, будто внезапно научился летать или овладел новым языком. Это все...

Он отмахнулся от непонятных ощущений, жестом попрощался с нордиканцем и снова погрузился в крепкий сон.

ГЛАВА ВТОРАЯ

ЛИВИАПОЛИС АЭСКЕПИЛЕС И ИМПЕРАТОР

Аэскепилес, магистр императора, шел впереди своего господина, переходя из одного приемного зала в другой. Их сопровождали двое нордиканских гвардейцев. Алые сюрко стражников, расшитые нитями из чистого золота, указывали на их высокие звания, а огромные топоры и длинные цепи — на особое положение. У гвардейца слева имелся шрам, пересекавший лицо от правого глаза до левого уголка губ, из-за чего он походил на демона из преисподней. Лицо и шею его сослуживца, шагавшего справа, покрывали татуировки, которые затем исчезали под воротом добротной полотняной рубахи, видневшейся из-под хауберка. За нордиканцами следовали пажи, несшие их шлемы, бармицы и тяжелые кавалерийские копья.

Сам император в доспехи не облачился. Поверх алых чулок он надел багряный жупон из бархата, а на ноги — алые же сапоги, носить которые имел право только он. Каждая пряжка на его обуви и ремне, каждый люверс[1] и пуговица были отлиты из чистого золота. На жупоне и сапогах золотыми же нитями были вышиты двуглавые орлы. Паж из дворцовой прислуги нес широкую мантию из пурпурного шелка, расшитую изображениями орлов и окантованную золотистым мехом.

За императором следовали еще два нордиканца, каждый со своими пажами, и дюжина дворцовых слуг, двое из которых тащили седло, а один нес меч. Пара секретарей не отставала от своего господина ни на шаг, записывая его ответы на вопросы, касавшиеся государственных дел и внутренней экономики. Вопросы из толстой тетради в кожаном переплете по очереди зачитывали дворцовый управляющий и главный камергер. Прямо за ними, рядом с логофетом дрома[2] — худощавым, аскетичного вида мужчиной, похожим на монаха, — шла дочь императора Ирина.

Управляющий откашлялся и произнес:

— Пункт тринадцать, ваше величество. Задержка жалования дворцовой прислуге и особенно гвардейцам.

В жилах императора Иоанна текла кровь Палеологов. Он считался самым красивым мужчиной в империи, а возможно, и во всем мире: кожа с бронзовым отливом, гладкие иссиня-черные волосы, пронзительный взгляд карих глаз под выразительно изогнутыми бровями и длинная густая борода, которой позавидовали бы даже служившие ему нордиканцы. Благодаря смешению кровей наипрекраснейших принцев и принцесс со всего мира на протяжении целого тысячелетия его кожа приобрела неповторимый оттенок, а черты лица стали почти идеальными. Зачастую такую красоту люди приписывают бессмертным. Создавалось впечатление, будто он отлит из червонного золота или бронзы.

Его дочь, унаследовавшая красоту отца, дотронулась до руки логофета, отчего тот покраснел и поклонился, и подошла к императору. Ирина походила на языческую богиню.

— Тогда заплати им, — приказал монарх.

Дворцовый управляющий отвесил низкий поклон:

— Император, у нас нет денег.

Иоанн кивнул, а его дочь приподняла бровь.

— Отец, мы должны их где-то найти, — сказала она. — Солдаты, которым не заплатили, губят императоров и империи; они для нас что слепни для лошадей.

Взгляд магистра Аэскепилеса метнулся к двум головорезам, возглавлявшим процессию. О преданности гвардейцев ходили легенды. Однако не получавшие жалованья солдаты действительно становились дьяволами во плоти.

У него имелись свои причины ненавидеть телохранителей императора, и одной из них, безусловно, был страх. Аэскепилес тщательно контролировал выражение своего лица, чтобы о его мыслях никто не догадался.

«Я — величайший магистр в мире, и я застрял при этом мерзком, полностью прогнившем дворе, а ведь мог быть где угодно... Кем угодно. Ха! И буду!»

Он потупил глаза, чтобы не смотреть на императора. Или на кого-то из своих сообщников.

— Сколько из сегодняшних вопросов касаются денег? — спросил монарх.

Главный камергер — крупный и сильный мужчина — хихикнул, скрыв свой ум за смехом.

— Все вопросы так или иначе касаются денег, — заявил он. — Кроме тех, что о Боге.

При виде печали на лице императора смешки сразу же стихли.

Ирина с холодным безразличием посмотрела на камергера.

— Вы слишком много себе позволяете, — заметила она.

Дальше они шли молча: шаги глухо отдавались под сводами просторных мраморных залов Великого дворца. Когда-то в этих залах толпились послы и другие посетители, жаждущие аудиенции у правителя. Над их головами на огромных картинах из мозаики были запечатлены подвиги предков императора. Мозаичная тессера[3] с изображением святого Аэтия, побеждающего Диких в битве, занимала почти пятьдесят шагов. Отшлифованные камешки сверкали в вышине, отлитый из чистого золота эфес меча Аэтия сиял, подобно восходящему солнцу в почти кромешной темноте раннего утра.



Император остановился и поднял взгляд на своего пращура, жившего тысячу лет назад. Святой погрузил гладиус[4] в грудь Амокхана по самую рукоять, а сам великий демон возвышался над ним с занесенным кремневым топором. Пламя факелов в руках дворцовых слуг, замыкавших процессию, трепетало от легкого ветерка, постоянно разгуливавшего по каменным залам дворца, и оживляло картину.

— Он уничтожил всю семью старого императора, — сказал монарх. — Святой Аэтий. Он убил Валенса, его жену, всех их детей и внуков. Считал, что это поможет предотвратить гражданскую войну, а вместо того он обезглавил империю. — Правитель осмотрелся. — Аэтий остановил вторжение Диких при Галунах, но при этом разрушил свою страну. Таков урок.

Главный камергер понимающе кивнул. Дворцовый управляющий терпеливо ждал.

Ирина взглянула на отца слегка испуганно, и это не осталось незамеченным Аэскепилесом.

Едва император двинулся дальше, управляющий сказал:

— Ваше величество, нам представляется, что решением будет прибегнуть к некоторой экономии.

Магистру вдруг захотелось его придушить. Но он только пристально посмотрел на управляющего, который выглядел удивленным... и обиженным.

«Почему именно сейчас? Сегодня? Почему не десять лет назад, когда у нас было достаточно подвластных территорий и налогов, чтобы восстановить империю? — Взгляд магистра скользнул по исторической мозаике над головой. — Воистину жребий брошен».

Император уныло кивнул управляющему:

— Согласен.

Двое секретарей тут же что-то застрочили на восковых табличках.

Монарх поднял руку, показывая, что достаточно занимался делами сегодня. Возможно, так оно и было. Широким шагом он вышел из главных дверей переднего зала наружу, где его ожидали двое слуг-истриканцев с дюжиной лошадей.

Животные были привязаны веревками к колоннам огромного портика и выглядели крайне нелепо, а их беспокойство лишь подчеркивало пустоту обширного внутреннего двора и уходящей вдаль крытой колоннады.

— Возможно, стоит позволить этрускам добывать мрамор в наших каменоломнях, — задумчиво произнес император, приподняв идеальные брови. — Остального у них и своего хватает.

Один секретарь начал записывать. Второй легонько его толкнул.

Слуга придержал императору стремя, и тот вскочил в седло с элегантностью опытного всадника. Почувствовав на спине человека, белый мерин успокоился. Монарх заставил лошадь отступить на пару шагов назад, а дворцовый слуга подал ему мантию для верховой езды. Утренний воздух дышал прохладой.

Главный камергер протянул императору меч:

— Еще есть время подготовить для вас надлежащее сопровождение, ваше величество.

Император повел плечами:

— Герцог просил приехать без сопровождения. Неужели я не должен доверять своим офицерам?

В тот миг Аэскепилес ненавидел его — ненавидел его слабость, бесполезный оптимизм, бесконечную доверчивость и доброжелательность.

Монарх повернулся к магистру:

— Что-то ты сегодня не в духе, ученый.

— Ваша забота радует меня, ваше величество, — ответил магистр. — Просто небольшое расстройство пищеварения.

Император понимающе кивнул.

— Можешь не ехать, если так для тебя будет лучше, друг мой.

Слова «друг мой» обрушились на Аэскепилеса, словно молот на наковальню. Его лицо застыло.

— Я справлюсь, — сипло выдавил он.

Иоанн посмотрел на дочь.

— Кажется, тебя тоже что-то беспокоит, дитя мое.

Принцесса Ирина склонила голову в знак повиновения.

— Мне действительно не по себе, — признала она. — Отец, я встревожена донесением...

Молодая женщина замолчала, а император благосклонно улыбнулся.

— Милое дитя, ты принцесса из древнего рода и правопреемница.

Ирина потупила взор.

Управляющий и камергер низко поклонились. Большинство слуг пали ниц. Общее впечатление, правда, немного подпортил мажордом, который, развернув льняное полотно, бросил его на землю, а затем рухнул на него сам.

Дочь императора присела в глубоком реверансе, так что ее пышные юбки каскадом упали вокруг нее, подобно раскрывшемуся шелковому цветку.

— Дорогая, я думал, ты поедешь со мной, — заметил Иоанн.

Магистр тоже так думал.

— Мне очень жаль, ваше величество, — сказала принцесса, не поднимаясь.

«Чтобы выдержать подобное напряжение, нужны отличные ноги. Почему она не едет с ним? Неужели что-то подозревает?» — размышлял Аэскепилес.

Император благожелательно улыбнулся им всем.

— Увидимся за ужином, — произнес он и пришпорил коня.


В пяти милях от городских стен на статном скакуне восседал Андроник, герцог Фракейский и кузен императора. Как и его брат, он отличался привлекательной внешностью. Ему было далеко за сорок, но свои года он нес с большим достоинством. Хоть в его бороде и на груди виднелись серебряные нити, сомневаться в том, что герцог и император происходят из одного рода, не приходилось. Вся его одежда была выдержана в синих тонах — любимом цвете герцога. Он носил рыцарский альбанский пояс, но не для показухи, а как знак Мегас Дукас, командующего армиями императора.

Герцог ожидал императора на поле Ареса, огромной покрытой травой арене, где можно было провести смотр шестидесятитысячного войска. Собственно, там он много раз и проводился. Андронику нравилось бывать на этом поле, чувствовать траву, по которой, возможно, ступал Аэтий и наверняка — Ливия. Где Базиль Второй, Молот ирков, собирал великие армии и устраивал им смотры.

Сегодня, несмотря на капризную погоду поздней весны, солнечные лучи играли на воинских доспехах и цветных знаменах. Герцог собрал на поле целую армию — почти три тысячи человек. Но на столь огромном пространстве они казались крохотными и не производили должного впечатления, скорее, наоборот.

Андроник по привычке лично проводил смотр. Ему всегда нужно было убедиться, что его войска выглядят наилучшим образом, до того как их увидит император. Он скакал вдоль переднего ряда латиникона[5], в основном состоящего из альбанских наемников вперемежку с небольшим количеством галлейцев и этрусков.

Герцог развернул коня и подъехал вплотную к шеренге.

— Как зовут этого человека? — спросил он на архаике.

Сэр Бесканон, немолодой и излишне упрямый окситанец с юга Альбы, служивший командиром латиникона, улыбнулся.

— А, вы об этом, милорд герцог. Я разберусь.

На мужчине, о котором шла речь, был лишь кольчужный хауберк — ни шлема, ни доспехов, ни щита. У него даже не было седла: он просто сидел на лошади.

Герцог наклонился вперед и сильно ударил животное кулаком. Лошадь отступила назад.

— Это же ломовая кобыла, — возмутился он.

— Полагаю, сэр Рауль не сумел договориться со своим домовладельцем. Сейчас он не может получить свои доспехи и коня, но я прослежу, чтобы он был готов к следующему смотру.

— Увольте его, — приказал герцог.

Наемник покачал головой.

— Не стоит, милорд, это было бы опрометчиво. Мы же сегодня ни с кем не воюем, верно? Не нужно ведь подавать пример?

Андроник нахмурился, и Бесканон отвел глаза.

— Как пожелаете. Сэр Рауль, вы уволены.

Сэр Рауль разразился нездоровым смехом.

— Заплати, и я уйду, никчемный ты мешок дерьма.

Герцог развернул своего коня прочь.

— В словах моего друга Рауля есть смысл, мессир, — сказал Бесканон. — Никому из нас еще не заплатили. — Он мягко улыбнулся. — И уже давно, мессир.

Деметрий, сын герцога и деспот[6] Севера, направил своего коня между рыцарем и отцом.

— Вам заплатят после сегодняшнего построения. А вы, сэр Рауль, уволены без оплаты. Если вам что-то не нравится, я сначала сдеру кожу с вашей спины, а затем продам вашу никчемную тушу в рабство.

Голос молодого человека ранил, как плеть. Подобная агрессивность весьма свойственна юношам, которые опасаются за свой авторитет.

Дыхание сэра Рауля заметно участилось. Его волосы торчали в разные стороны, зубов недоставало, а нос ломали множество раз. По красному, напоминавшему луковицу носу горького пьяницы можно было без труда определить, на что пойдут его деньги, если ему их заплатят.

Он потянулся за мечом.

— Рауль, — громко крикнул Бесканон, — не делай этого!

За спиной деспота двое истриканцев с невозмутимыми лицами вскинули составные луки с роговыми насадками. Деметрий никогда не появлялся без сопровождения чужеземцев-телохранителей, присягнувших ему на крови.

Хвосты коней со свистом рассекали воздух, слышалось приглушенное жужжание весенней мошкары.

Рауль вздохнул, завел руку за спину и почесал задницу. Потом развернул лошадь и поскакал прочь.


В полумиле к востоку от сэра Рауля Харальд Деркенсан дежурил в караульной будке у городских ворот.

Нордиканцы очень редко служили привратниками. Они были куда выше подобного. Но неделю назад логофет дрома распорядился поменять часовых у ворот. А еще он приказал, чтобы нордиканцы несли стражу в простых туниках и плащах городской дружины.

Деркенсан считал это полнейшей глупостью. Он был на голову выше и шире в плечах почти любого морейца и подозревал, что всякий проходивший через ворота прекрасно знал, кто он. Но так было заведено в Морее. Все время что-то происходило, иногда сокрытое за чем-то более значительным, а иногда просто само по себе. Вечные козни и интриги, а еще заговоры внутри заговоров. Как выяснил Деркенсан, некоторые плели их лишь затем, чтобы послушать самих себя.

Однако тем утром предусмотрительность логофета оказалась не напрасной. Благодаря опыту жизни при дворце Харальд быстро определил, что приближающийся к нему отряд возглавляет сам император. Он обнажил меч и выставил его перед щитом.

Монарх осадил коня. Сразу за ним следовал Гаральд Гарннисон, самый опасный человек в гвардии. Встретившись с Деркенсаном взглядом, он едва заметно кивнул.

Император, конечно же, сразу его узнал. Он знал всех своих гвардейцев.

— Хорошо, что ты дежуришь здесь. Будь начеку! — обратился правитель к Харальду и отсалютовал ему. — Гвардеец Деркенсан, тебя что, наказали за какой-то проступок?

За императором Деркенсан разглядел логофета. Худощавый мужчина поднял бровь, а Харальд старательно изобразил смущение. Если монарху не доложили о повышенных мерах безопасности, то не пристало простому гвардейцу сообщать ему об этом.

Император засмеялся.

— Бедные нордиканцы. Слишком много дисциплины.

Он приподнял хлыст в знак прощания и выехал за ворота.


Сэр Рауль продолжал чухаться, демонстрируя герцогу свою голую задницу, когда мимо проскакал император, так далеко от города и без сопровождения.

Рыцарь тут же перестал чесаться и поклонился прямо в седле. Монарх махнул рукой ему в ответ.

Деспот обратился к своему отцу:

— Где вардариоты[7]?

Подразделение вардариотов — гордость конной гвардии императора — состояло из истриканцев и в какой-то мере являлось пережитком прошлого — времен, когда империя простиралась от дакийских степей за морем до альбанского горного хребта и дальше. Вот уже двадцать поколений ни один император не скакал по степям тех земель, однако молодые мужчины и женщины продолжали покидать свои кланы и отправлялись служить при дворе, как это делали их предки пятьсот лет назад. Как и нордиканцы, они всегда оставались верными.

Герцог внимательно следил за приближением монарха.

— Вардариотов не заинтересовал мой смотр войск, — промолвил он, — поэтому я приказал им оставаться в казармах.

— Что ты задумал?

Андроник пожал плечами.

— То, что нужно было сделать уже давно.

— Отец!

Герцог резко развернулся в сторону сына, словно преследующий раненую добычу тигр.

— Время пришло, глупец! Веди себя достойно, как мой сын, либо умри здесь со всеми, кто не поддержит меня.

Деспот огляделся в поисках своих телохранителей и увидел их на расстоянии в пятьдесят лошадиных корпусов в окружении придворных рыцарей отца.

Отец и сын переглянулись.

— Я делаю это ради тебя, — мягко произнес герцог.

Их взгляды встретились, и молодой деспот не отвел глаз. Он прищурился, протяжно вздохнул, а потом зловеще ухмыльнулся.

— В таком случае хочу леди Ирину себе в жены.

— Договорились, — ответил Андроник. Это будет непросто, но он был счастлив, по-настоящему счастлив, что сын встал на его сторону.

Деспот покачал головой.

— Почему ты мне ничего не сказал?

Герцог поднял руку.

— Я никому ничего не говорил, иначе тайный заговор был бы раскрыт.

Подъезжая к герцогу и его сыну, магистр Аэскепилес внимательно следил за обоими мужчинами. Войска кузена императора выстроились в ровные шеренги, доспехи сияли, а вымпелы трепетали от дуновений весеннего ветерка.

Взгляды герцога Андроника и магистра пересеклись.

Аэскепилес привстал на стременах, вытянул вперед жезл и снес головы двум гвардейцам императора. Тела обезглавленных стражников продолжали сидеть на лошадях, когда он развернулся и, направив жезл на двух оставшихся нордиканцев, снова атаковал. Мощный кинетический удар попал в грудь одного телохранителя и, несмотря на нагрудник, переломал тому все ребра. Второму магистр перерезал горло. Аэскепилес красовался перед новым господином и хотел, чтобы тот хорошенько запомнил, на что он способен.

Однако не все его мастерство можно было продемонстрировать в реальности, поскольку каждая атака преодолевала сложную, многослойную, а в некоторых случаях поистине блестящую защиту артефактов, которые нордиканцы всегда носили с собой. Например, у предводителя спатариосов[8] имелись защитные татуировки, которые сработали бы, не будь магистр таким сильным чародеем.

Насколько знал Аэскепилес, еще ни одному практикующему магу не удавалось убить гвардейца исключительно с помощью магии, не говоря уже о четверых за десять секунд.

Позволив себе насладиться триумфом, он тут же получил удар кинжалом в бок.

Логофет.

Магистр никогда не представлял его в роли неистового убийцы, но тот выхватил прямо из воздуха меч — довольно длинный — и поскакал к императору.

Аэскепилес возвел вокруг себя стену из сверкающих щитов — слишком поздно, кинжал глубоко погрузился в тело, а бок начал холодеть. Он понял, что лезвие было смазано ядом.

Все равно что проходить испытание в университете и внезапно обнаружить, что ты забыл какую-то мелочь, из-за чего все твои ответы оказались неправильными.

Он знал кое-какие заклинания, подавляющие яд, но для начала нужно было перестать паниковать и сосредоточиться...

Деспот видел, как логофет вогнал тонкий кинжал в бок магистра и извлек из воздуха меч. В ту же секунду придворные рыцари герцога попытались схватить коня императора за поводья, а не облаченный в доспехи мужчина на прекрасном восточном скакуне за спиной у отца вскинул легкий арбалет. Человек выстрелил, и болт пролетел мимо императора.

Создалось впечатление, будто логофет поднырнул прямо под летящий в него болт. Нечто невозможное.

Его изящный клинок разрубил наруч одного из рыцарей, а вместе с ним и запястье, так что вытянутая рука упала в траву. Обратным ударом логофет выколол другому воину глаз. Тот заорал.

Растерянный император заставил коня попятиться.

Гвардеец с проломленной грудной клеткой оказался жив. Неким невероятным образом он сумел одной рукой поднять топор и ударом разрубил шлем еще одного рыцаря герцога, забрызгав всех вокруг его мозгами.

Логофет схватил коня императора под уздцы, одновременно второй рукой отразив удар мечом. Ему удалось развернуть скакуна...

Но клинок деспота снес ему голову. Наклонившись вперед, молодой мужчина отправил лошадь в легкий галоп и атаковал изо всех сил, опасаясь, что противник защищен магией. Однако меч ударил как полагается, и голова логофета, хранившая все до единого секреты императора, покатилась по траве.

Гвардеец, захлебываясь собственной кровью, выпал из седла.

Герцог схватил за поводья коня своего кузена.

Император посмотрел на обезглавленное тело логофета, и его глаза наполнились слезами.

— Ваше величество, вы — мой пленник, — объявил герцог.

— Ты только что погубил империю, — с презрением ответил монарх.


Сэр Рауль стал невольным свидетелем пленения императора. Оказавшись в тот миг на краю поля Ареса, среди дикой рябины и айвы, он увидел жестокость магистра и герцога.

Покачав головой, рыцарь промолвил:

— Господи Иисусе, — и развернул свою клячу в сторону городских ворот.

Сэр Рауль хотел все хорошенько обдумать. Он ничего не должен был чертову императору — этот мужеложец ни разу ему так и не заплатил.

Но он принял решение. Не мог объяснить почему, хотя страстное желание быть чем-то большим, нежели простым межевым рыцарем на смирной кобыле, возможно, тоже сыграло свою роль. Изо всех сил подгоняя лошадь шпорами, он все-таки сумел перейти в легкий галоп и поскакал к городским воротам.

За спиной сэр Рауль услышал, как деспот отдает приказы истриканцам. Он оглянулся. Шесть низкорослых мужчин на пегих лошадях отделились от основного отряда и помчались следом за ним. По размеру их скакуны были не больше пони, но неслись они, словно кентавры.

Рыцарь припал к шее своей кобылы; где-то на полпути до ворот преследователи начали стрелять.

Третья стрела попала ему прямо в спину. Боль была просто адской, наверное, кольчуга приняла часть удара на себя, поскольку он был все еще жив. Наконечник глубоко вонзился в мышцы — сэр Рауль чувствовал его при каждом движении своей жалкой клячи.

Проведя большую часть жизни в драках в тавернах, он привык терпеть боль, к тому же сэр Рауль был иберийцем, а они славились способностью стойко переносить страдания.

— Матерь Божья! — прохрипел он.

Где-то через пятьдесят шагов в него снова попали.

Жизнь сэра Рауля никто не назвал бы хорошей. Для него как для простого солдата, а затем рыцаря вполне естественным было заявиться на рутинный смотр войск без лошади или доспехов. Он не молился, не ходил исповедоваться и едва ли когда-либо отрабатывал удары на тренировочном столбе или упражнялся на ристалище. Он страдал избыточным весом и слишком много пил, а еще предпочитал компанию молодых привлекательных мужчин, и деньги у него не задерживались.

Несмотря на все это или как раз из-за этого, сэр Рауль отказывался падать с лошади, хотя в его тело вонзилась третья стрела. Было бы трудно объяснить, каким образом он продолжал скакать к городским воротам, по пути сыпя проклятьями.

Деспот безудержно хохотал, наблюдая, как его любимцы преследуют человека, пичкая его стрелами. Он надеялся, что это послужит наглядным уроком для всех нерадивых солдат.

Высокий, не облаченный в броню мужчина с арбалетом поднял бровь.

— Я думал, мы планировали застать стражу у ворот врасплох, — тихо произнес он, — и захватить логофета живьем?

Горе-рыцарь и шестеро его преследователей мчались во весь опор по безлюдной поутру дороге, поднимая за собой клубы пыли. Истриканцы продолжали обстреливать свою жертву.

Герцог осадил коня, онемев от ярости. Его кулак мелькнул в воздухе и врезался в сына, тот отшатнулся и едва не упал с лошади.

— Идиот, — прошипел герцог. — Верно. Атакуй.

Человек без доспехов покачал головой:

— Слишком рано. Наши люди займут свои позиции не раньше чем через полчаса.

Андроник повернулся к нему:

— Ты хочешь получить свою должность, шпион?

Их взгляды встретились.

— Сделаю, что возможно. Но если мы атакуем слишком рано, то раскроем всех наших агентов и проиграем.

— Не проиграем, — заявил герцог.

Шпоры в кровь изодрали бока ломовой лошади, с топотом несшейся к городским воротам.

Истриканцы отставали от сэра Рауля всего на двадцать лошадиных корпусов и стремительно сокращали это расстояние. Все они стреляли в него.

И хохотали.

Внешние стены Ливиаполиса возвели одновременно с дворцом и крытой колоннадой, причем строители потрудились на славу. Высотой в три этажа, сложенные из гладкого желтого обожженного кирпича с декоративными вставками из красного кирпича, обозначавшими каждый ярус, двойные стены считались неприступными. На расстоянии в пятьдесят шагов друг от друга возвышались башни с покрытыми красной же черепицей крышами. Все ворота украшали великолепные мозаики.

Разумеется, ворота были открыты. Нараспашку.

Чего сэр Рауль не мог сказать о своих закрывающихся глазах. Будто он смотрит на ворота, а они удаляются — все дальше и дальше по длинному тоннелю...

Рыцарь грохнулся оземь уже мертвый, а его лошадь, сделав еще пару шаркающих шагов, остановилась всего в нескольких метрах от огромных ворот.

Преследователи восторженно заулюлюкали.


Деркенсан наблюдал за симпатичной женщиной, проходившей мимо, дожидаясь, пока ученый-яхадут в маленькой шапочке предъявит свой пропуск. По большому счету ему было наплевать — этот человек не выглядел опасным, — но пока он дежурит здесь, у ворот, правила есть правила.

— А ведь дочь меня предупреждала, что так и будет, — причитал ученый, копаясь в кожаной сумке. — Пожалуйста, господин. До моей деревни целый день ходьбы.

Харальд покачал головой.

— Я чту закон.

— Я тоже, — устало кивнул яхадут.

Именно тогда Деркенсан заметил мужчину, скакавшего во весь опор на никчемной кляче к воротам со стороны поля Ареса.

И всадников за ним.

Будучи гвардейцем, Деркенсан не раз участвовал в глупых солдатских забавах, поэтому посчитал, что это именно тот случай, и снова переключил внимание на ученого.

— Может, — чуть дружелюбнее сказал нордиканец, — он в вашем свертке?

Яхадуты были помешаны на опрятности, поэтому у ученого за спиной висели свернутый тюфяк, набитый овечьей шерстью, и два толстых шерстяных одеяла.

Его лицо разом преобразилось, и стражник понял, что попал в точку.

— Да благословит вас Господь! — воскликнул яхадут, водрузив скатанные одеяла на стол и расстегнув ремни.

Боковым зрением Деркенсан отметил что-то неладное. Он повернул голову и одним взглядом оценил происходящее.

Упавшим с лошади мужчиной оказался сэр Рауль Кэдхат, иберийский наемник. Несколько раз они дрались, но теперь рыцарь был утыкан стрелами, а полдюжины всадников, громко улюлюкая, кружились вокруг его тела с луками.

В душу Деркенсана закрались сомнения, ведь он знал сэра Рауля и теперь гадал, не получил ли тот по заслугам.

Но даже сомневаясь, он отступил в караулку и ударил в набат. Тревожный звон разнесся в утреннем воздухе.

Харальд не обнажил меч. Не схватился он и за топор, прислоненный к стене караульной будки. Вместо этого нордиканец сгреб ученого за шиворот и втащил в город.

Истриканцы засуетились. Один всадил стрелу в труп сэра Рауля. Другой вскинул лук, с ухмылкой прицелившись в Деркенсана.

Нордиканец отступил еще на шаг и дернул за большой рычаг, который удерживал железный стопор огромных зубчатых колес, приводивших в движение опускную решетку. В дубовые доски будки глухо вонзилась стрела. Удерживавшие барабан цепи громко залязгали, и решетка с грохотом обрушилась на гранитную перемычку. Опустившиеся железные зубья запустили второй барабан. Быстро вращаясь под воздействием мощной пружины, он задвигался внутри надворотной башни слева направо. Громадные дубовые створки, обшитые железом, начали выдвигаться из углублений в толще стены. Менее чем через десять ударов сердца после того, как Деркенсан опустил рычаг, гигантские дубовые ворота с оглушающим стуком сомкнулись, а поперечная балка упала на свое место прямо за ними.

Сверток с постельными принадлежностями яхадута вместе со столом для досмотров оказались зажаты между закрывающимися створками ворот, затем туда обрушилась железная опускная решетка, раздробив все на мелкие части.

Симпатичная женщина с гусями в ужасе застыла на месте, ученый попытался подняться.

Деркенсан схватил с оружейной стойки свой топор и вышел из караульной будки, обратив внимание на шестерых мужчин — отъявленных головорезов, — сидевших под оливковым деревом на площади и таращившихся на ворота.

Его губы растянулись в улыбке, а топор взлетел и опустился. Нордиканец проверил лезвие: все еще острое, хотя только что перерубило цепь, позволявшую поднять опускную решетку.

Хорошенькая пастушка изо всех сил старалась не смотреть на солдат.

Избранные гвардейцы императора умеют читать язык тела так, как ученые просматривают книги. Небрежно закинув топор на плечо, Деркенсан направился к оливковому дереву.

Человек с изрытым оспой лицом поднял пустые руки.

— Все в порядке, начальник, — заверил он.

Нордиканец улыбнулся и приветливо кивнул.

— Я подумал, вы захотите узнать.

— Узнать что, гвардеец? — поинтересовался Рябой. Он был по-настоящему уродлив. А от его дыхания несло чесноком на все десять футов, разделявших их.

— Эти ворота закрыты, — ответил Харальд. — Я перерубил цепь. Чтобы открыть их, уйдет целый день.

Рябой задумчиво обвел взглядом своих спутников.

— Полагаю, нам здесь не рады.

Деркенсан кивнул.

— Я вас узнаю, — пообещал он с ухмылкой, недвусмысленно намекавшей на то, что в следующий раз он их просто убьет. Очень по-нордикански.

Тревожный звон набата разлетелся по великому городу, подобно раздуваемому ветрами пожару. Герцог тоже услышал его, а потом увидел, как гигантские механизмы смыкают створки городских ворот прямо у него на глазах. Расстояние между ними было в сотню лошадиных корпусов. Андроник выругался.

В нескольких шагах от него император, сидевший верхом на своем прекрасном хатийском скакуне, с искренней грустью покачал головой.

— Это все ты! Ты довел нас до этого, выродок, неспособный править! — Герцог дал выход разочарованию помазанником божьим, копившемуся целых двадцать лет. — А теперь разразится гражданская война! Нужно было сразу тебя убить! — Он развернулся, обнажая саблю.

Сэр Кристос, лучший рыцарь герцога, перехватил руку своего господина.

— Мы договаривались сохранить ему жизнь, — тихо промолвил он.

Магистр Аэскепилес очистил свою кровь от яда и теперь, несмотря на слабость, снова был в строю. Откашлявшись, он заявил:

— Он должен умереть. Здесь. Проще для нас всех.

Император потрясенно посмотрел на магистра. Его светлые, наполненные слезами глаза заглянули в глаза своего возможного убийцы. При этом выражение лица оставалось мягким, как у разочарованного, но милостивого родителя, глядящего на собственное чадо.

— Делай, что должен, — произнес он. — Господь выказал свою волю. Тебе не удалось захватить город. — Улыбка тронула его губы. — Убей меня, и пусть кара Божья обрушится на твою голову.

— Благодаря тебе вся остальная страна принадлежит мне. — Герцог приходил в себя после вспышки гнева. Со своего места он видел трое ворот — они были закрыты и заперты на засовы, а высоко на стенах белыми отблесками мелькали закованные в броню фигуры защитников. — Через час замок будет моим.

— Крайне глупо с твоей стороны, — заметил император. — Но даже в сложившемся положении я требую от тебя лишь повиновения...

Ни деспот, ни сам монарх не заметили летящий кулак. Руки герцога были закованы в латные рукавицы, поэтому его удар обрушился на кузена, словно молот на наковальню, лишив императора чувств.

Все присутствующие вздрогнули. У себя за спиной магистр услышал шепот кого-то из рыцарей: «Он ударил императора».

Мозг магистра напряженно работал, прокручивая различные варианты, а внутренний голос буквально заорал: «Просто сделай это». Аэскепилес направил свою волю...

И снова вмешался сэр Кристос. Казалось, на мгновение он потерял контроль над собственным скакуном. Его жеребец головой задел хатинца императора, и кони шарахнулись друг от друга. Монарх внезапно оказался на земле под копытами. Лицо герцога Андроника прояснилось, и он встрепенулся.

Со стены высотой в пятьдесят футов Харальд Деркенсан видел, как герцог ударил императора, отчего тот потерял сознание. Он повернулся к своему капралу, гиганту с черными как смоль волосами из Югра, расположенного далеко на севере даже по сравнению с Нордикой.

— Дюрн Черноволосый, они захватили императора, а мы присягали ему.

— Если я пошлю за лошадьми... — начал капрал.

Деркенсан пожал плечами.

— Кто-то должен сообщить во дворец. Не уверен, что подобное когда-то случалось. — Он снова перевел взгляд на закутанного в пурпурную мантию императора, лежащего в дорожной пыли. — Возможно, он мертв. Тогда кто теперь император?

Собеседник помотал головой:

— Без понятия. Разве мы не должны скакать туда и погибнуть рядом с ним?

Несколько человек подняли императора и водрузили обратно на коня, положив поперек седла. С поля Ареса к группе всадников приближались сотни страдиотов[9] в кольчугах, истриканцы и многочисленный отряд пехотинцев в одинаковом облачении, вооруженных копьями и луками.

— Там не меньше трех тысяч человек, — ответил нордиканец.

Черноволосый дернул себя за бороду:

— Хочешь попробовать атаковать?

— Нет, — улыбнулся Деркенсан. — Я не трус, но вдвоем мы черта с два их одолеем.

Капрал захохотал.

— Я тоже не сумасшедший. Ладно. Ты отлично справился у ворот. Тащи свою задницу во дворец и попробуй разыскать управляющего. Говоришь, логофет дрома был с императором? И оба спатариоса?

— Логофет подмигнул мне, а спатариос Гарннисон кивнул. Могу поклясться, он знал, что так все и закончится.

— Теперь нам не заплатят, — заметил Черноволосый. — Ага, Гарннисон сегодня утром велел нам быть начеку, точно. — Он посмотрел на происходящее за стеной. — Знаешь, я ведь старший капрал.

Деркенсан этого не знал.

— Значит, ты — новый спатариос.

— Чтоб меня! — выругался Дюрн. — Марш во дворец, живо. И отыщи кого-нибудь старшего по званию. Я слишком люблю вино и боевую песнь топора, чтобы отдавать приказы.

Нордиканец спускался со стены, высматривая, где бы взять лошадь. Ливиаполис настолько велик, что пересечь его за день можно было только верхом. Расстояние от наружных ворот до ворот дворца, который тоже представлял собой крепость, примерно семь миль.

В проеме внутренних ворот сидел старый ученый-яхадут. Он был мрачнее тучи. Деркенсан подошел к нему и протянул руку.

— Извини, старик, но я должен был закрыть ворота. Ты бы погиб.

— Я и так едва не погиб! — Он воздел руки к небу. — Варвар!

Нордиканец вздохнул.

— Знаешь... — начал было он, но решил, что яхадут слишком потрясен и зол, чтобы с ним спорить.

Гвардеец закинул топор на плечо и побежал через площадь.

Лишь через два квартала он заметил тощую кобылу, запряженную в телегу точильщика ножей. Деркенсан подбежал прямо к ее хозяину, который выложил ножи на небольшую скамейку и раскрутил точильное колесо так, что летели искры.

— Мне нужна твоя лошадь, — заявил Харальд и улыбнулся. — Именем императора.

Мужчина вскочил, прервав свою работу.

— Подожди! Я плачу налоги! Ты не можешь...

Но гвардеец уже высвободил кобылу из оглоблей, разрезав один из двух узлов, удерживавших их.

— Я же сдохну от голода, ублюдок! — закричал точильщик ножей.

Гигант пожал плечами и вскочил на спину кобылы. Она оказалась довольно проворной, хоть и не была приучена к верховой езде. Копыта зацокали по мостовой, и ее бывший хозяин, изрыгавший проклятья, остался далеко позади.

Следуя вдоль древних каналов, нордиканец поднимался на холмы, на которых раскинулся центр города, — к слову, взобравшись на второй, Деркенсан проехал мимо своего дома. Острая, как нож, спина кобылы больно давила на гениталии, и ему хотелось остановиться и взять седло, но это заняло бы время. Он понятия не имел, нужно ему спешить или нет, — город выглядел спокойным, как обычно.

Но у него прочно засело в голове, что сэр Рауль погиб, пытаясь сообщить о произошедшем. Императора взяли в плен. А логофет и предводитель спатариосов приказали гвардии быть бдительными.

Он спустился с последнего холма и заметил, что кобыла начала уставать, но ее копыта все равно продолжали высекать искры из каменной мостовой. Громкое цоканье возвещало о его приближении, поэтому женщины с детьми прижимались к стенам зданий, а мужчины сыпали на его голову проклятья, когда он оказывался достаточно далеко, чтобы их не слышать.

Ворота дворца оказались закрыты.

На страже стояли схоларии[10] — постоянные противники гвардейцев в уличных потасовках — и придворная кавалерия из морейцев. Стражники у ворот — двое молодых людей с аккуратно подстриженными бородами, очевидно, из аристократов, немало взволнованные, — были ему незнакомы.

Поэтому он понятия не имел, что сказать.

Положившись на благородное звучание архаики, Деркенсан заявил:

— Мне нужно видеть дворцового управляющего. Если не его, то вашего офицера.

Двое мужчин пришли в замешательство. Подобно большинству отпрысков аристократов, возможно, они никогда прежде не дежурили у ворот. Он наклонился и тихо произнес:

— Христос Пантократор.

Тот, что пониже, сердито взглянул на него.

— Чего?

— Сегодняшний пароль, — пояснил Деркенсан, едва сдержавшись, чтобы не закатить глаза или не сказать пару ласковых.

Двое переглянулись.

— Вы же должны знать пароли. — Гвардеец спешился, поменяв положение топора таким образом, что головка оказалась под правой рукой, а в левой — окованное железом топорище.

— Не подходи, — приказал тот, что пониже.

— Если вы сейчас же не назовете мне отзыв, я убью вас обоих, — посулил Деркенсан. Он никак не мог понять, они глупцы или заговорщики.

— Караул! — крикнул коротышка, а потом севшим голосом добавил: — Помогите!

Тот, что повыше, не отступил и выставил перед собой короткое тяжелое копье. Он был более сообразительным. Красиво одетый в превосходный восточный кафтан и высокие кожаные сапоги выше колена с золотыми кисточками. Даже для придворного выглядел он просто великолепно.

— Черт подери, — выругался стражник. — Пароль на сегодня, гвардеец. Нас только что отправили дежурить, проклятье. Пароль: Цезарь — что-то там. Цезарь — император.

Он замолчал.

Деркенсан чуть расслабился.

— Верно.

Тот, что повыше, опустил копье.

— У меня сегодня свадьба, — пояснил он. — А нас полчаса назад вызвали во дворец.

Его напарник наконец перевел дух.

— Клянусь Христом Спасителем, теперь я никогда не буду пропускать мимо ушей пароли. — Он оглянулся. — Где этот чертов внутренний караул?

Деркенсан шагнул вперед.

— У меня нет времени. Даю слово, это дело безотлагательной важности.

Двое мужчин снова переглянулись, и жених кивнул.

— Он знает пароль, — сказал он и с поклоном обратился к Харальду: — Я проведу тебя, гвардеец.

Харальд не стал терять время на споры. Почти бегом он миновал ворота и просторный внутренний двор, вымощенный каменной плиткой и с длинными колоннадами по периметру. Императорский двор был буквально утыкан статуями людей, отдавших жизни во имя империи. Деркенсан представил среди них сэра Рауля — высеченная из мрамора жесткая складка у губ, а над ней опухший нос пьяницы.

Хорошая смерть. Если не сказать, великолепная.

Они пробежали по северной колоннаде и попали во дворец через служебные ворота, использовавшиеся крайне редко. Они были закрыты, но не заперты, и охраны возле них не наблюдалось.

Жених покачал головой.

— Мы здесь поставили стражника, когда камергер позвал нас, — заметил он.

Из ворот они попали в помещения над главной конюшней, в обход переднего двора, где заключалось большинство сделок, обеспечивавших жизнедеятельность дворца, — на поставки продовольствия, предметов обихода и так далее. Нордиканец мог пройти здесь даже вслепую. В буквальном смысле этого слова. Обязательная часть подготовки гвардейцев императора состояла в умении перемещаться по дворцу с завязанными глазами.

Пересекая огромную кладовую, занимавшую весь верхний этаж конюшни и заставленную сотнями мешков с зерном, луком, чесноком, пряностями, а также бочками с оливковым маслом, Деркенсан пытался понять, куда идти. Рабочий кабинет управляющего располагался в другом здании. Люди в шутку называли управляющего Лордом Переднего Двора, однако он не всегда был другом гвардейцев.

Гигант вздохнул и свернул на лестницу, ведущую вниз.

— Я порчу свою одежду, — посетовал жених.

— Ты мне не нужен.

— Всегда пожалуйста, уверен, ты и сам справишься, — пропыхтел молодой человек.

Харальд перепрыгнул последние четыре ступеньки и приземлился на гладкие плиты пола конюшни, повернул направо и пробежал мимо шестнадцати стойл, занавешенных багряной тканью, — в них содержались личные лошади императора, среди которых было два лучших в мире боевых скакуна. Снова направо, на этот раз мимо Буцефала, любимца императора. Старый конь вскинул голову, когда Деркенсан пронесся мимо и выскочил на улицу. Дверь в кабинет управляющего стояла нараспашку, в передней никого, хотя там должны были работать вечно занятые три писаря.

Благодаря легкому ветерку, постоянно разгуливавшему по дворцу, нордиканец издалека смог безошибочно распознать шум сражения.

Взгляды Деркенсана и схолария встретились, и гвардеец вскользь подумал, а не зарубить ли ему кавалериста. Просто чтобы не рисковать. Он даже не сомневался в том, что сумеет справиться с ним.

Но жених не отвел глаз — в них читались решительность и искренность.

— Мне ничего не известно, — сказал он. — Но я за императора и понимаю: что-то здесь не так. Что бы ты ни задумал, я тебя прикрою. — Он расправил плечи. — Конечно, если ты не мятежник. Если да, то давай покончим с этим.

Нордиканец ухмыльнулся.

— За мной, — скомандовал он.

Через две минуты, длившихся целую вечность, они отыскали место сражения.

Но к тому времени почти все были мертвы.

Багрянородная[11] Ирина скорчилась в углу комнаты, ее длинные одеяния пропитались кровью. В какой-то момент ее ранили, и две женщины из ее приближенных стояли над ней с острыми ножницами в руках, закрывая своими телами от дюжины убийц.

Управляющий погиб. Камергер тоже. И внутренний караул схолариев.

Последние защитники принцессы, помимо двух женщин, являли собой весьма странную пару — монах и епископ. Оба вооружены посохами: один — простым, а второй — епископским. Харальд сразу же оценил их, как и нападавших, которые походили на обычных дворцовых слуг с оружием.

Только вот шрамов у них было намного больше, чем у настоящей прислуги, при отборе которой не последнюю роль играла приятная наружность.

— За императора! — взревел он на архаике и принялся убивать.

Размахнувшись топором, он зарубил опешившего убийцу, отделив примерно треть его головы, и, бережно сохраняя силы, повернул лезвие прямо в воздухе, чтобы с разворота пробить плечо второму противнику. Тот заорал, а его правая рука полетела на пол.

Морейский епископ направил верхушку посоха на одного из нападавших и прокричал:

— Во имя Бога-Отца!

Из навершия вырвалась белая молния. Монах обрушил свой посох на вытянутые руки человека с мечом, разом переломав их.

В дальнем дверном проеме высокий человек в кольчуге воздел длинный меч.

— Убейте их, братья! — приказал он. — Убейте принцессу, и победа за нами!

Пока он говорил, сидевший в засаде арбалетчик всадил болт в пах епископа, тот с криком упал. Монах отступил на шаг, вращая посох двумя руками. Мечник попытался проскользнуть мимо него, но седовласая женщина в шелках вогнала длинные ножницы прямо в его незащищенную спину.

Деркенсан рубанул дважды, вперед и назад, и мужчины попятились от него.

— Теперь гвардейца, — дал новые указания человек в кольчуге с другой стороны комнаты. Он снова поднял меч. — И женщин. Убейте их всех.

Жених метнул копье. И сделал он это как-то странно, в прыжке, не так, как учат в городской страже или в армии. Само копье было коротким с широкой головкой, больше похожее на кабанье, и оно прошло сквозь кольчугу предводителя убийц, словно нож сквозь теплое масло, сбив того с ног. От мужчины полыхнуло герметической энергией, и он встал на одно колено, а копье неожиданно вывалилось из его тела.

Деркенсан убил еще одного противника и встал вполоборота рядом с монахом. В его умелых руках топор, сплетая затейливый узор, напоминал пару порхающих бабочек — прием, которому обучали всех гвардейцев, чтобы натренировать их запястья.

Нападающие замешкались, и жених прокричал:

— Схоларии, ко мне!

Все в комнате услышали топот бегущих стражников.

Убийцы дрогнули и бросились врассыпную. Деркенсану удалось с разворота добраться до еще одного нападавшего, однако в момент удара арбалетный болт отрезал нордиканцу нижнюю часть правого уха. Монах отразил два выпада противника, потом сам нанес мощный удар, но убийца отбил посох мечом, пронзил кисть монаха кинжалом во второй руке и отпрыгнул назад. Он был тощим, словно призрак, и одет полностью в черное, и Харальд так и не разглядел его лица: человек выскочил из комнаты в большой зал для приемов и побежал, петляя между колоннами.

Другого нападавшего задержал жених, получив при этом удар кинжалом в бок. Борцовским захватом он сломал руку убийцы, но отчаявшийся противник умудрился пырнуть его еще три раза.

Стойкий кавалерист упал прямо на своего пленника и впечатал его голову в покрытый плитами пол, отчего тот потерял сознание.

Пожилая женщина с окровавленными ножницами прикрыла своим телом более молодую.

Деркенсан встретился с ней глазами.

— Принцесса?

Молодая швея выглянула из-за спины своей спутницы — безупречный овал лица, полные алые губы и невероятно голубые глаза.

Женщина в одежде принцессы дернулась и приглушенно вскрикнула.

— Займись ею, — приказала молодая швея, а затем кивнула своим спасителям и монаху. — Благодарю, господа. — Она отступила на шаг. — Может мне кто-то объяснить, что происходит?

Деркенсан узнал пожилую женщину — она была одной из множества дальних родственников семьи императора, которые обитали при дворе. Леди Мария. С ее сыном Харальд частенько выпивал и боролся.

Он поклонился.

— Почтенная госпожа, герцог Фракейский захватил в плен или убил вашего отца на поле Ареса. А также логофета и предводителя спатариосов.

Молодая женщина схватилась за сердце.

— Убил? — переспросила она, а затем взяла себя в руки. — Что ж, — ее голос звучал нарочито спокойно, — дворец наш?

Деркенсан посмотрел на отряхивавшегося жениха.

— Леди Ирина, когда я заступал на дежурство час назад, схоларии контролировали все выходы, — ответил тот.

— Кто приказал схолариям заступить на дежурство, почтенная госпожа? — спросил Харальд.

Принцесса указала на труп в красном одеянии.

— Управляющий. Вроде бы по настоянию логофета.

— Господи Иисусе, — промолвил гвардеец. — Нам нужно немедленно покинуть дворец, почтенная госпожа.

— Не богохульствуйте в моем присутствии, — отрезала Ирина. — Если мы покинем дворец, то уже никогда сюда не вернемся.

Она взглянула на леди Марию, и та молча кивнула.

— В тронный зал, — решила принцесса, — в худшем случае из имперского пурпура получится превосходный погребальный саван.

Деркенсан внимательно посмотрел на жениха. Тот оказался невредим: под свадебным нарядом на нем был доспех, плотный, как чешуя крупной рыбы.

Гвардеец состроил гримасу.

— Я живу в опасном районе, — пояснил молодой человек, опустившись на колени возле затихшего епископа. Тот был мертв.

Вместе они подхватили бесчувственного пленника и направились в большой приемный зал, чтобы затем оказаться в тронном зале. Там должны были дежурить шесть гвардейцев, но вместо них лежали лишь трупы двух схолариев.

Принцесса проследовала прямо к трону. Она помедлила, затем собрала юбки и уселась.

Леди Мария едва заметно кивнула.

Деркенсан поднялся на специальное возвышение для телохранителей с правой стороны и встал навытяжку. Это казалось вполне естественным. Жених направился к левому помосту.

Монах поклонился и, поскольку Ирина не предложила ему сесть, остался стоять.

Она обвела их взглядом:

— Соображения?

Харальд подумал, что ее тон был беспристрастным и куда более властным, чем у императора. По правде говоря, он звучал, как у прирожденного правителя.

— Город все еще наш? — спросила Мария.

Деркенсан склонил голову.

— Госпожа, я лично поднял тревогу у ворот. Но изменники могли открыть любые другие.

— А армия? — осведомилась принцесса. Или уже императрица? Она держалась уверенно, хотя ее мучили сомнения.

— Вардариоты в своих бараках. А многие нордиканцы... погибли.

Жених в свою очередь поклонился и доложил:

— Я видел трупы двадцати схолариев.

— У герцога Фракейского за стенами города по меньшей мере три тысячи солдат. Возможно, в два раза больше. — Деркенсан тщательно подбирал слова. Ему доводилось говорить с императором всего два или три раза. Это была его самая долгая беседа с кем-либо из членов монаршей семьи.

— А у нас всего несколько сотен, — заметила молодая женщина. — Когда мне, похоже, нужна целая армия.

Леди Мария присела в реверансе.

— Миледи, случилось так, что я знаю, где ее можно отыскать. — Ее губы тронула легкая улыбка. — Вообще-то, миледи, ваш отец ее уже нанял. Он послал за ней моего сына, если помните.

Багрянородная Ирина откинулась на спинку трона и вздохнула.

— Еще больше наемников? Они бич нашего народа вот уже пятьсот лет, — заявила она. — И чем же мой досточтимый отец собирался расплачиваться с ними? — потребовала у Марии ответа принцесса.

— Вами, — сказала пожилая женщина, вновь делая реверанс. — Ваше величество, — добавила она.

— Ах, да, я вспомнила.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ПРИНЦЕССА

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ЗЕЛЕНЫЕ ХОЛМЫ ВБЛИЗИ МОРЕИ — КРАСНЫЙ РЫЦАРЬ

Командир войска наемников почти в полном одиночестве наблюдал за восходом солнца. Одну ногу он поставил на прочный табурет, и его оруженосец пристегивал к ней ножной доспех.

Тоби хватало благоразумия помалкивать. Поэтому юноша просто занимался своим делом: сначала он прикрепил наголенник к другой его створке, соединенной с наколенником, затем полностью раскрыл, чтобы надеть на правую ногу рыцаря.

Капитан жевал колбасу.

Тоби сражался с наголенником — тот все время норовил зажать ткань стеганых шоссов командира, а поскольку их недавно постирали, они плохо растягивались. Утро выдалось прохладным, почти холодным — кожа тоже задубела.

Однако подобных трудностей Тоби не боялся. Он соединил створки наголенника, застегнул нижнюю пряжку, подтянул верхнюю и перешел к различным ремешкам, которые должны были удерживать доспех на ноге его господина целый день.

Выплюнув кусок шкурки, капитан отложил колбасу и собственноручно привязал верхнюю часть доспехов к дублету.

Солнце появилось над горизонтом, казалось, будто оно выпрыгнуло на востоке прямо между двух гор и залило рыцаря своим светом — темноволосого, с клиновидной бородкой и серо-зелеными глазами. В утренних лучах его волосы отсвечивали синевой, кольчужный хауберк засверкал, а ярко-красный гамбезон заалел.

Тоби хлопнул по закованному в доспехи бедру капитана.

— Хорошо, — сказал Красный Рыцарь.

Парень отошел к оружейной стойке и вернулся с соединенными нагрудником и наспинником, испещренными добрым десятком вмятин. Он держал их раскрытыми, пока капитан не проскользнул внутрь. Едва юноша принялся застегивать плечевые ремни, дюжина лучников и войсковых слуг схватились за двадцать четыре веревки от шатра Красного Рыцаря и отвязали их. Все строение оказалось на земле столь же быстро, как Тоби управился с пряжками. К тому времени, как капитан согнул руки, шатер полностью исчез.

Войско спешно сворачивало лагерь. Ряды палаток падали, как кегли на лужайке для игры в шары. В начале каждого прохода грузились повозки, а пажи чистили скребницами лошадей или подводили их к рыцарям.

Мужчины мочились на костры.

Капитан наблюдал за всем этим, поедая яблоко. «Мочиться на костры», — задумчиво кивнул он собственным мыслям.

Нелл, его новый паж, подвела к нему уродливого боевого коня. Он даже не придумал животному имя — четыре года проездив на одном скакуне, Красный Рыцарь теперь терял их в каждом бою.

Выкладывая по сотне флоринов за нового.

И все же он протянул жеребцу огрызок яблока, и тот взял угощение с большей деликатностью, чем можно было бы ожидать от такого страшилища.

Нелл волновалась. Тоби попытался жестом отослать ее прочь — ей было тринадцать, и никто в войске не понимал, почему она стала пажом капитана, кроме его оруженосца, знавшего, что лошади ее просто обожали.

Взгляды Красного Рыцаря и девчушки пересеклись. Он приподнял бровь и спросил:

— Что?

Она вздрогнула:

— Что? Я не знаю, что мне делать.

Капитан глянул на Тоби и направился к небольшому костру, оставленному специально для него кем-то из слуг.

— Господь Всемогущий, девочка, не разговаривай с ним, — прошипел оруженосец. — Иначе он превратит тебя во что-нибудь ужасное. Спрашивай у меня. Но никогда — у него.

Мэг протянула молодому мужчине кружку вина с пряностями.

— Как всегда, развлекаетесь? — поинтересовалась она.

Он оглянулся назад — туда, где Тоби неистово размахивал руками перед Нелл.

— Даже не знаю, зачем я повесил себе на шею эту ребятню, — ответил он. — Не бери в голову, Мэг. Мы готовы выступать?

Швея повела плечами.

— Я что, похожа на офицера? Моя повозка собрана, уж в этом я могу вас заверить. — Она помолчала. — Недостает только палатки и дочери.

Красный Рыцарь улыбнулся и пригубил вино, к слову, лучшее в лагере.

Плохиш Том, двухметровый верзила с бугрящимися мышцами и длинными черными волосами, вышел из палатки — еще три оставались неразобранными. Через открытый вход можно было увидеть дочь Мэг, Сью, а еще ее прелестное оголенное плечико. Гигант был при оружии и с ног до головы закован в броню, сверкавшую в лучах утреннего солнца.

— Если стану погонщиком, то буду скучать по вам всем, — объявил он.

Швея сердито глянула на дочь:

— Если не поторопишься, девочка моя, капитан оставит тебя здесь!

Красный Рыцарь обратился к своему первому офицеру:

— Мы готовы выступать?

Плохиш Том даже не осмотрелся.

— Допивай свое вино, капитан. Ты сказал «сразу после утренней службы», а к ней еще даже не звонили.

Вид этих двоих вместе действовал как магнит. Первым подошел сэр Майкл, тоже в полной боевой готовности. Затем с противоположной стороны появился сэр Гэвин, ведя под уздцы огромного рыжевато-коричневого коня. За ним легким галопом подъехала госпожа Элисон, или просто Изюминка.

— Теперь не придется объявлять сбор офицеров. А где Гельфред? — спросил капитан.

За егерем послали. Было видно, как Нелл сломя голову перебегает от повозки к повозке, будто от этого зависит ее жизнь. К слову, девчушка оказалась довольно проворной.

Мореец сэр Алкей подошел с ястребом на запястье и двумя небольшими пташками, свисавшими с пояса, и они с Гэвином принялись тихо обсуждать ястребиную охоту.

Три оставшиеся палатки рухнули. Солдат из последней, которые каждое утро умудрялись проспать построение и целый град сыплющихся команд, окатили холодной водой и отпинали ногами. Одним из них был новый трубач капитана, страсть как любивший корчить из себя джентльмена.

Лучник Калли пнул юношу прямо в голову. Раздались одобрительные возгласы.

Гельфред подъехал на превосходной кобыле. Изюминка протянула руку и погладила лошадь по голове, затем дунула ей в ноздри.

— Прелесть, — похвалила она. — Какое красивое животное!

Егерь расплылся в улыбке.

Красный Рыцарь залпом допил вино и бросил кружку Сью, та подхватила ее на лету.

— Все готовы?

— Какой план? — поинтересовалась Изюминка.

Новый трубач, насквозь промокший и с шишкой на голове, брел, спотыкаясь, вдоль линии костров.

Капитан почесал подбородок.

— Гельфред поскачет в Ливиаполис и подыщет нам милое и пригодное для обороны место для лагеря примерно в дне езды от города. Самое большее — в двух.

Все понимающе кивнули. Два дня назад они получили известия о том, что император, их предполагаемый работодатель, пропал. А Ливиаполис был средоточием его власти и одним из трех крупнейших городов в мире. Кроме того, там размещались патриархат, едва ли не самый главный центр веры, и университет, гнездо герметизма.

— А потом мы попытаемся выяснить, что же на самом деле там произошло, — сказал сэр Алкей.

— Хрень какая-то, — проворчал Том. — В любом случае, почему именно гребаная Морея?

Красный Рыцарь посмотрел на горы на востоке.

— Несметные богатства. Слава. Земная власть.

— А как мы собираемся разобраться с Миддлбургом? — не унимался гигант.

Город-крепость — третий по величине город Мореи, больше известный как просто Град, — и Лоника, столица севера, считались поистине неприступными и лежали прямо на их пути на восток от гостиницы в Дормлинге.

Капитан пренебрежительно хмыкнул.

— Местные называют его Килкис. Только альбанские торговцы зовут его Миддлбург. — Он дожевал последний кусок колбасы. — Друзья обеспечат нам проход. Если мы будем вести себя прилично, гарнизон позволит нам пройти.

— А фураж? — нахмурился Гельфред.

— Мы должны встретиться с одним отрядом. Все улажено, говорю вам. — Капитан начинал терять терпение.

Сэр Гэвин вздохнул.

— Впутаться намного легче, чем выпутаться, если что-то пойдет не так. Красный Рыцарь сердито посмотрел на своего брата:

— Твои сомнения не остались без внимания.

Гэвин закатил глаза.

— Я лишь имел в виду...

Госпожа Элисон положила руку ему на плечо, отчего он вздрогнул. Это плечо теперь покрывали блестящие зеленые чешуйки. Но подобные мелочи Изюминку не волновали.

— Когда он такой, его не отговорить, — заметила она.

— Что насчет виверн? — спросил Уилфул Убийца.

Гельфред засмеялся.

— Ни одной, — сказал он. — Если мы и будем сражаться, то только против людей.

Лучники переглянулись. Все затихли.

— Еще какие-то замечания? — поинтересовался капитан не терпящим возражений тоном.

— Слышала, там есть принцесса, — тихо произнесла Изюминка. Красный Рыцарь криво улыбнулся.

— Я тоже это слышал, — нарочито медленно протянул он. — Выступаем.

ХАРНДОН — КОРОЛЕВСКИЙ ДВОРЕЦ

Король вальяжно восседал на огромном стуле из темного дуба, кончиками пальцев перебирая шерсть двух волкодавов. В основном его внимание было сосредоточено на подмастерьях, которые выкладывали части доспехов на массивный стол в углу просторного приемного зала. На стене прямо над столом висела голова виверны с его именем под ней.

У высокого и широкоплечего монарха были русые волосы, клиновидная борода и густые усы, а также хорошо развитая мускулатура, поскольку ему не раз приходилось сражаться в тяжелых доспехах. Его облегающий ярко-красный жупон натягивался всякий раз, когда мужчина наклонялся, чтобы почесать Эмму, свою любимицу.

— Если ты убьешь волка, мелкий мерзавец, тебе тоже достанется больше мяса, — обратился он к Верному, самому молодому кобелю, шутливо ударив того по крупу. Юный волкодав посмотрел на него с обожанием, которым собаки награждают лишь своих хозяев.

Мастер торговли вежливо откашлялся.

Король поднял на него глаза, но тут же перевел взгляд обратно на доспехи.

Дезидерата опустила ладонь на руку супруга и глубоко вздохнула. Сказать, что она красива, — ничего не сказать. Королева была прекрасна. Ее кожа казалась настолько нежной и мягкой, что к ней хотелось прикоснуться и убедиться, действительно ли она настоящая. Ее грудь, выглядывавшая из-под туго зашнурованного кертла, блестела, будто смазанная оливковым маслом, притягивая взгляды всех мужчин в зале при малейшем движении женщины, несмотря на то что все ее наряды были тщательно продуманы, а манеры благопристойны. Переливаясь на солнце, ее светло-каштановые волосы выглядели великолепно. Возможно, она выкроила время, чтобы расположить свой стул прямо под лучами послеобеденного светила. Оранжево-розовое платье настолько удачно подчеркивало цвет ее волос, что даже мужчины замечали это, хотя им хватало иных поводов для восхищения.

Внимание короля сразу переключилось с доспехов на королеву. Он улыбнулся супруге, скорее даже засиял, и на ее щеках вспыхнул румянец.

— Эти достойные люди, — произнесла она, — пытаются поговорить с тобой о деньгах, дорогой.

По раскрасневшемуся лицу монарха можно было предположить, что внезапно его заинтересовало что-то куда более интимное, нежели деньги. Тяжело вздохнув, он откинулся на спинку стула и перестал гладить собак.

— Повторите, мастер, — велел король.

Мастера торговли звали Айлвин Дарквуд, и он считался самым богатым человеком Альбы. Выкупив у короля на три года право на торговлю шерстью, купец взимал за нее налог. Ему принадлежала большая часть городских складов и кораблей в доках. Несмотря на расхожее мнение о том, что все торговцы — жадные жирдяи, Айлвин был высоким и привлекательным мужчиной с черными как смоль волосами, чуть тронутыми сединой, и задубевшей кожей — он слишком много времени проводил в море. Мастер носил чулки и мантию поверх дублета — все исключительно из шерсти черного цвета. Остальные детали его наряда — крохотные пуговицы, рукоять кинжала, пряжки на ремне — были отлиты из чистого золота и покрыты красной эмалью. Жемчужная серьга с рубиновой подвеской, по форме напоминавшей каплю крови, висела на ухе. На другом мужчине, возможно, подобное украшение выглядело бы слишком по-женски, но на Айлвине Дарквуде оно смотрелось по-пиратски. Это вполне могло соответствовать действительности, ибо ходили слухи, что он разжился деньгами в отчаянном морском сражении у побережья Галле.

Рядом с ним стояли сэр Ричард Смит, лорд-мэр Харндона, и мастер Рэндом, который стал одним из самых влиятельных купцов в городе, провернув выгодную сделку с повозками и кораблями с зерном. Он лишился ноги, но улыбка, казалось, не сходила с его губ.

Мастер Айлвин тоже улыбнулся и кивнул королеве.

— Ваше величество, моя жена постоянно твердит мне, что я слишком много говорю и мало по делу, поэтому с вашего позволения я попытаюсь быть краток, — сказал он и положил на стол дюжину монет.

За его спиной двое подмастерьев закончили возиться с доспехами и тихо удалились. Их мастер вошел в зал, низко поклонился чете монархов и благопристойно встал у стены, ожидая своей очереди.

Король посмотрел на монеты.

— Серебряные и золотые леопарды. Пожалуй, не лучшая из наших чеканок — только посмотрите, сколько раз переделывали вот эту монету! — Он засмеялся. — Шесть тысяч четыреста двадцать девятый? Мой дед отчеканил ее еще до битвы при Чевине.

— Вы абсолютно правы, ваше величество, — пробормотал мастер Рэндом.

— А вот эта похожа на беременную овцу, такая же пузатая, — продолжил правитель, взяв в руки тяжелую серебряную монету и приподняв бровь. — Шестьдесят третий? — задумчиво произнес он. — В этот год я не чеканил ни одной новой монеты.

Айлвин обвел взглядом своих спутников.

— Она не из монетного двора вашего величества, — заявил он.

— Она из Галле или Хоека, — добавил лорд-мэр.

Король нахмурился.

— Царь царей[12], кто осмелился подделать мои монеты? — возмутился монарх, но снова откинулся на спинку стула. — Хотя выглядит солидно. Отличная монета. Отцу бы понравилась. — Он подбросил ее на ладони.

— Король Галле и граф Хоека подделывают наши монеты, — сказал мастер Рэндом. — Простите, ваше величество, что я сижу. Получил ранение при Лиссен Карак.

— Я помню, мастер Рэндом. Вы можете не вставать в моем присутствии. Удерживать ту дверь против всех этих чудовищ — далеко не все титулованные рыцари справились бы с такой задачей, а еще больше отдали бы свои левые руки, чтобы повторить подобное! Правда? — Глаза короля сверкнули, и он начал подниматься. — Это мне напоминает о... Я собирался...

Рука супруги потянула его обратно.

— Король Галле и граф Хоека подделывают монеты вашего величества, — повторил мастер Рэндом.

Монарх пожал плечами.

— И что с того? Прекрасные монеты. Они все же принцы благородных кровей, а не разбойники с большой дороги. И раз пожелали чеканить такие же монеты...

Королева сжала его руку.

— Мастер Пиэл! — позвал правитель.

Мастер оружейных дел — коренастый мужчина плотного телосложения, каким и должен быть кузнец, с длинной седой бородой и ясными серыми глазами — стоял, прислонившись спиной к стене.

Он тут же выпрямился и поклонился:

— Ваше величество?

— Вашему величеству непременно нужно уделить внимание этим достойным господам, — сказала Дезидерата.

— Что я и делаю, дорогая, — улыбнувшись супруге, заверил монарх, затем обратился к своему обожаемому мастеру Пиэлу: — Пиэл, объясни мне, почему подделка моих монет — такое страшное преступление? Я, видимо, слишком глуп, чтобы понять. Деньги есть деньги. Их либо хватает, либо нет. Полагаю, нам не хватает? В этом и есть вся суть?

— Капталь де Рут, — объявил герольд.

При появлении иноземного рыцаря мастер Айлвин поморщился.

— Если вам нужно больше денег, — вмешался в разговор Жан де Вральи, — взимайте с этих людей больше налогов. Стыд и позор, когда представители более низких сословий одеваются, как этот щеголь. Заберите золотые побрякушки с его пояса, и, гарантирую, это научит его впредь не одеваться так на людях. В Галле мы следим за этим гораздо строже.

— Что ж, капталь, здесь, в Альбе, мы относимся к подобным вещам по-другому, и, полагаю, это идет на пользу нашему королевству. — Монарх жестом предложил иноземному рыцарю сесть. — А теперь будьте паинькой и дайте мне закончить, иначе от этих господ у меня начнется изжога.

— Как я уже говорил... — начал мастер Пиэл. Он подошел к столу и встал напротив монет, а мастер Айлвин благодарно на него взглянул.

— Король Галле... — перебил оружейника де Вральи.

Монарх обрушил на Лиссенского Победоносца всю тяжесть своего взгляда:

— Мастер Пиэл говорит, сэр.

Капталь отвернулся и уставился в окно, надувшись как мышь на крупу.

— Итак, — продолжил кузнец. Он бросил на стол изрядно потертый серебряный леопард, и тот зазвенел — словно фея рассмеялась. Затем мастер Пиэл кинул новую полновесную монету, и она звонко лязгнула в ответ. Мастер Пиэл пожал плечами. — Больше олова, чем серебра. До меня дошли слухи, что граф Хоека и король Галле намеренно обесценивают наши монеты.

— Ты лжешь! — воскликнул де Вральи. Он был облачен в полный доспех — единственный из всех присутствовавших.

Мастер Пиэл окинул его внимательным взглядом.

— Должно быть, ваш правый наплечник цепляется за кольчугу, — заметил он.

Де Вральи опешил.

Королева отметила про себя, что еще никогда она не видела галлейского рыцаря настолько ошеломленным.

Капталь прочистил горло.

— Так и есть, — признался он. — Мастер Пиэл, ты не можешь задевать честь короля Галле в моем присутствии...

Но оружейник не отступил.

— Это то, что я слышал, ваше величество, — продолжил он. — И тому есть причина: наша шерсть вытесняет их с рынка. У них нет законов, которые бы поддерживали ткачей, потому что мелкие людишки не имеют там права голоса. — Его взгляд метнулся к закованному в броню рыцарю. — Посему, когда их ремесла приходят в упадок, правители вынуждены искать другие пути, к примеру обесценивать чужие монеты. И это уже смахивает на объявление войны. — Кузнец поднял руку, опередив и короля, и де Вральи. — Наши монеты изготавливаются из чистых металлов — за этим проследил еще ваш отец. Поэтому, когда в портах Дикса все расплачиваются ими, это своего рода защита для нас. Они обесценивают свои деньги, а мы нет, поэтому наша торговля на подъеме. Но что же дальше? — Он глубоко вздохнул, зная, что наконец-то внимание монарха сосредоточено исключительно на нем. — Король Галле и граф Хоека стали подделывать наши монеты, но только с меньшим содержанием золота и серебра. Верно? Выходит, они вредят нам двумя способами: во-первых, поставляя свои обесцененные деньги на рынок, они тем самым снижают их стоимость, во-вторых, скорее всего, изымают из оборота настоящие монеты и переплавляют их. — Он снова подбросил маленький, но сильно потертый леопард. — Посмотрите на эту монету, ваше величество. Она старая и видавшая виды, чуть потерявшая в весе, но все же изготовленная из чистого серебра. В любом случае, ее ценность немного снизилась. Как вам такой расклад?

— Просто великолепно, — сказал король. На этот раз в его голосе не слышалось нотки озорства. Он прозвучал резко и сурово. — Сколько мы из-за этого потеряли?

Айлвин покачал головой:

— Полагаю, поначалу мы все считали, что всему виной весенние события, но затем мастер Рэндом взялся за составление таблицы, в которой отмечал снижение содержания серебра в монетах и наши убытки от этого.

— Сколько? — требовательно переспросил монарх.

— Сто тысяч леопардов, — ответил мастер Рэндом.

В зале повисла тишина.

— Доходы вашего величества сильно упали, а когда люди оплачивают налоги поддельными монетами, мы получаем еще меньше денег, чем ожидали, — добавил мастер Айлвин.

— Боже милостивый, лучше бы я с троллями воевал, — посетовал король, закрыв лицо руками. — И что нам теперь делать?

Лорд-мэр глянул на новые доспехи, аккуратно разложенные на столе у стены. Они были почти готовы, правда, пока кое-где не хватало пряжек или петель, а на месте узоров виднелись четкие линии, нанесенные белой краской.

— Для начала отмените турнир, — предложил он. — Он стоит столько же, сколько и ведение войны, а у нас таких денег сейчас нет.

Королева ахнула.

Король с надеждой посмотрел на мастера Пиэла.

— Уверен, мы сможем придумать что-нибудь получше.

Мастер Рэндом поднял руку.

— Ненавижу, когда отменяют турниры, — заявил он. — Почему бы нам заново не открыть монетный двор и не отчеканить новые монеты? Раз мы оказались в таком положении, изготовим медяков и удержим на какое-то время необходимый баланс. — Купец перевел взгляд на оружейника. — Уверен, Пиэлу хватит мастерства сделать штамп. Мы могли бы изготовить медяки точно такого же размера и веса, как имперские, и пустить их в обращение за пределами Ливиаполиса; все купцы и фермеры к западу от гор были бы нам еще и благодарны.

Пиэл закатил глаза:

— Я кую доспехи. Нам нужно найти ювелира.

Рэндом покачал головой:

— Нет. Дело касается его величества, и нам нужен не просто ювелир, а преданный человек, которому можно полностью доверять, и это ты, мастер Пиэл. Друг короля. Твое имя, стоящее за монетами... — Он смутился, когда осознал, что его слова могли содержать намек на то, что народ не доверяет своему королю.

Но монарх вскочил с места.

— Отличная идея, — воскликнул он. — Клянусь, Рэндом, если бы все мои купцы были хоть чуточку похожи на тебя, я бы создал отряд рыцарей-торговцев. По крайней мере, я понимаю ход твоих мыслей. Да будет так. Мастер Пиэл, заново открой монетный двор и начекань нам немного монет.

— Горожанам придется это одобрить, — заметил лорд-мэр. — Это ведь они попросили нас вынести данный вопрос на обсуждение в совете, так что теперь никуда не денутся.

— Зачем мой кузен, король Галле, обесценивает мои монеты? — поинтересовался монарх. — Не говоря уже о графе Хоека?

Головы всех присутствовавших повернулись в сторону де Вральи, упрямо скрестившего руки на груди.

— Это абсурд, — заявил чужеземец. — Если вам не хватает денег, то почему бы не собрать их с тех, у кого они есть. Я слышал, граф Тоубрей порядком вам задолжал.

Лорд-мэр улыбнулся.

— Высшая знать не любит платить налоги, — признался чиновник. — Да и кто сможет ее заставить?

— Я смогу, — заявил де Вральи.

С некоторой долей уважения Айлвин Дарквуд воззрился на галлейского рыцаря.

— Если вы сможете, милорд, все королевство будет у вас в долгу.

— Денег Тоубрея хватило бы, чтобы оплатить турнир, — заметил лорд-мэр. — Налоги с любого из северных лордов полностью покрыли бы военные расходы. Граф Западной стены, например, задолжал короне сумму, которую харндонские торговцы смогли бы собрать лишь за десять лет. Но он не желает расставаться с деньгами.

Граф Приграничья, до сих пор хранивший молчание, заговорил:

— Чтобы заставить Мурьенов заплатить по счетам, придется развязать еще одну войну.

— Господа, вы вступаете на зыбкую почву, — предостерег их король. — Мой отец предоставил графу определенные налоговые льготы, чтобы содержать на Севере сильный гарнизон.

На протяжении всего заседания Ребекка Альмспенд сидела молча. Хрупкая, смуглая и симпатичная, по мнению королевы, она обладала некой отстраненной и неземной красотой, при этом вела себя очень тихо и одевалась весьма скромно.

Она не была канцлером, но через королеву имела доступ ко всем важным бумагам. Епископ Лорики погиб во время великой битвы, и на его место еще никого не назначили. Леди Альмспенд с хрустом развернула сразу два свитка и едва слышно заметила:

— Вассалам графа Западной стены до сих пор принадлежат права на взыскание некоторых налогов. Но никто из них ни монетки не заплатил, — она поискала в бумагах, — с коронации вашего величества.

Граф Приграничья снова сел.

— Он прикрывается вашей сестрой, ваше величество.

Капталь кивнул. Его шлем тяжело опустился, напомнив скорее конскую голову, нежели человеческую.

— Тоубрей ближе всех, но кампания в Северных горах больше пришлась бы мне по душе. — От одной этой мысли Жан де Вральи, улыбавшийся крайне редко, просиял. — Какое приключение!

— Договорились! — обрадованно воскликнул король. — Мастер Пиэл возьмет на себя управление монетным двором, а капталь в сопровождении королевской комиссии и сильной дружины соберет налоги в Джарсее. Я тем временем составлю письмо мужу своей сестры, в котором недвусмысленно намекну, что он может стать следующим в очереди. Решено! Ах да, пока не забыл. Рэндом, ты можешь преклонить колени?

Мастер Рэндом улыбнулся и, скрипнув зубами, опустился на колени.

— Молю о милости вашего величества, — сказал он.

Король протянул руку своему новому оруженосцу — юному Галааду д’Акру.

— Меч!

Галаад подал монарху меч эфесом вперед. Очень простой, с остатками позолоты, некогда украшавшей гарду. В рукоять был заключен сустав пальца Иоанна Крестителя, а еще поговаривали, что человека, носящего этот клинок, невозможно отравить.

Монарх обнажил меч, и лезвие с жужжанием, похожим на осиное, рассекло воздух, опустившись на плечо Джеральда Рэндома, купца-авантюриста.

— Встань, сэр Джеральд, — приказал король. — Никто не заслуживает большей награды, чем ты. Я настаиваю, чтобы ты взял голову упыря в качестве своего гербового знака, и собираюсь назначить тебя мастером приближающегося турнира. Раздобудь деньги и отчитайся за них перед канцлером.

Сэр Джеральд вскочил, будто у него заново отросла нога, и поклонился.

— С радостью, ваше величество, — сказал он, — но вам нужен канцлер, чтобы я смог отчитаться перед ним.

— Поскольку граф уже занимает должность констебля, я не могу назначить его еще и канцлером, а леди Альмспенд не может и дальше исполнять его обязанности. — Монарх одарил девушку улыбкой. — Женщина-канцлер? — Он снова окинул ее взглядом, и на мгновение его проницательный ум взял верх над праздностью. — На самом деле вы были лучшим канцлером из всех, миледи. Но мне нужен не только талант, но и человек, имеющий достаточный вес в парламенте, чтобы продвигать мои законы и добиваться одобрения моих решений касательно чеканки монет и ведения войн.

Капталь осмотрелся:

— Ваше величество, если...

— Давайте тогда назначим мастера Айлвина, — перебил его мастер Пиэл.

— Очередной простолюдин, занявший один из высочайших постов в стране? — переспросил де Вральи. — Кто поверит ему? Он, скорее всего, прикарманит часть денег.

— Будучи чужеземцем, первый воин короля, конечно же, не знает, что покойный епископ Лорики родился простолюдином, — заметила королева; в ее голосе чувствовалась легкость, но взгляд оставался твердым. — Капталь, вы уже должны понимать, что подобные заявления оскорбительны для альбанцев.

Де Вральи пожал плечами, при этом его латные наплечники приподнялись и опустились, демонстрируя всю силу плеч и спины рыцаря.

— В таком случае им следует бросить мне вызов. Иначе... — Его губы растянулись в блаженной улыбке. — Полагаю, их всех все устраивает.

Как обычно, после высказываний Жана де Вральи в зале повисла тишина: все ошеломленно пытались понять, действительно ли он имел в виду то, что сказал.

— Раз простое обсуждение превратилось в спонтанное заседание личного совета его величества, могу ли я сказать пару слов? — спросил граф Приграничья. — Существует множество причин, по которым после весенних сражений Север так и не вернулся к привычной жизни. В своих донесениях сэр Джон Крейфорд сообщает, что леса по-прежнему кишат боглинами и кое-кем похуже.

Король кивнул и улыбнулся супруге.

Женщина ответила улыбкой, при этом милостиво склонила голову, соглашаясь со словами графа.

— Важно найти замену всем офицерам короны, погибшим во время войны, — сказала она. — Лорике нужен новый епископ. Нам очень не хватает его присутствия на совете.

— Он был хорошим человеком. Отличным рыцарем. — Правитель обвел всех присутствующих взглядом. — Сколько себя помню, он всегда был с нами, как старина Гармодий. Его назначил еще мой отец.

Де Вральи вскинул голову.

— Король, каким бы богоизбранным он ни был, не может просто взять и назначить епископа!

Монарх пожал плечами.

— Жан, возможно, на сей счет я заблуждаюсь.

Граф Приграничья помотал головой.

— Капталь, наш король наделен правом назначать собственных епископов с одобрения патриарха в Ливиаполисе.

Чужеземный рыцарь вздохнул.

— Без сомнения, патриарх — достойный человек, но не законный наследник Петра.

Половина присутствующих альбанцев возмутилась, вторая половина со скукой признала его правоту. В Арелате, Этрурии, Калле и Иберии имелась нехорошая привычка превращать религиозные разногласия в открытые военные конфликты — назначение епископов и первосвятительство патриарха Рума были наиболее острыми вопросами. Благодаря удаленности и изолированности Новая Земля от подобных передряг пока не страдала.

— Возможно... — усмехнулся король. — Возможно, нам следует подобрать кандидата, приемлемого для обоих достопочтимых пап, и осчастливить таким образом всех. — Его глаза засияли. — Чем не мудрость Соломона?

Мастер Айлвин и новоиспеченный сэр Джеральд обменялись выразительными взглядами.

Купец, сидя, поклонился.

— Ваше величество, возможно, это и звучит вполне разумно, но тем самым вы откажетесь от королевской прерогативы и попросите двух людей, которые лишь изредка признают существование друг друга, договориться. — Он осмотрелся по сторонам, пропустил мимо ушей ворчание капталя, пожал плечами. — Лорике и Северу нужен епископ прямо сейчас.

Заглянув супруге в глаза, король улыбнулся.

— Я лично займусь этим. Назначьте комитет. Капталь, кажется, вы неплохо разбираетесь в вопросах религии? Возглавите его?

— Буду рад, ваше величество, — тут же согласился иноземный рыцарь и отвесил поклон, лязгнув доспехами.

Король что-то шепнул на ухо своей жене и поднялся.

— Довольно дел для одного дня, господа.

Пажи засуетились, и зал почти опустел. Остались лишь Айлвин, Джеральд Рэндом, мастер Пиэл и пара слуг.

— Правильно заметили. Епископ Лорики был другом простому народу, — покачал головой Пиэл.

— Боюсь, капталь предложит нам кандидата из Галле, — сказал Айлвин. Рэндом пожал плечами.

— Мы получили монетный двор, а епископа не получим. Такова жизнь. Он встал и заковылял в холл, поддерживаемый с двух сторон слугами. Капталь был уже там, в сопровождении пары вездесущих оруженосцев и нового лейтенанта, только что прибывшего из Галле, — сьера де Рохана. Все трое были крупными мужчинами, с головы до ног закованными в броню.

— Это, по мнению короля, и есть рыцарь? — вопросил Рохан, когда Рэндом проходил мимо.

Купец остановился. Повернул голову и, мило улыбнувшись первому воину короля и его другу, уточнил:

— Вы подразумеваете под этим оскорбление, сэр?

— Воспринимайте как пожелаете, — выпалил галлеец.

Прихрамывая, Рэндом шагнул вперед и приблизил свое лицо почти вплотную к лицу молодого человека.

— То есть теперь вы намекаете, что боитесь высказать свои мысли?

Сьер де Рохан залился краской.

— Я хочу сказать, что не в моих правилах беседовать с ничего не значащими выскочками низкого происхождения.

Рэндом вытянул руку и довольно грубо дернул собеседника за бороду.

— А я думаю, вы просто испугались, — рассмеялся он. — Вызовите меня на дуэль, когда мне станет чуть лучше, или заткнитесь и ступайте домой. — Купец снова одарил капталя улыбкой. — Надеюсь, я ясно выразился.

Лейтенант потянулся за кинжалом, но де Вральи перехватил его руку.

— Сэр Джеральд лишился ноги, совершая ратный подвиг, которому позавидовал бы любой из нас, — сказал он. — Так что держи себя в руках.

— Я убью его! — вскричал Рохан.

Из соседнего зала появился Гастон д’Альбре, сеньор Э, и вклинился между молодым галлейцем и купцом, не думавшим отступать. Он поклонился Рэндому, тот в свою очередь ответил поклоном и заковылял прочь.

— Нас ждут тяжелые времена, — посетовал он мастеру Пиэлу.

В ДЕСЯТИ ЛИГАХ К СЕВЕРУ ОТ АЛЬБИНКИРКА — СЭР ДЖОН КРЕЙФОРД

Сэр Джон был без доспехов.

Он бродил по берегу небольшой речки в старых, сплошь покрытых заплатками чулках и котте, которую десять лет назад купил у одного фермера. Непонятного цвета, чуть светлее меха амбарной мыши, и слишком жаркой для последних деньков уходящего лета.

Ночью шел дождь, и на листьях прибрежного папоротника блестели капли воды. Их окрасило пламя восходящего солнца, и они стали похожи на крошечные драгоценные камни, сияя герметическим огнем на фоне темных прозрачных вод реки, медленно текущих мимо.

В правой руке сэр Джон держал удочку длиной около трех с половиной метров. С нее свисала леска из конского волоса в полтора раза длиннее удилища, на конце болтался крючок с пучком птичьих перьев. Двигался сэр Джон очень осторожно, словно человек, охотящийся на оленя или кого-то более опасного. При этом он не сводил глаз с водяных самоцветов на листьях папоротника. Его душа переполнялась радостью на несколько десятков ударов сердца. Затем драгоценности снова становились обычными каплями воды, поскольку восходящее солнце постоянно меняло угол падения света.

Пробираясь по невысокому гребню у самой кромки воды, он увидел валун, отмечавший его излюбленное место рыбалки. Запястье рыцаря задвигалось так же изящно и искусно, как при ударе мечом. Мушка, взлетев прямо у него над головой, опустилась за спину, а сам рыболов, почувствовав нужное натяжение лески, резко бросил удилище вперед. Леска размоталась, будто с барабана, а мушка без единого всплеска легла на неподвижную толщу темных вод, словно фея, забирающая душу в обмен на жизнь.

Едва он перевел дыхание, которое затаил, сам того не осознавая, как из глубины, окруженная темно-зеленым и радужным сиянием, взметнулась поистине гигантская рыбина, схватила свою добычу и снова исчезла в толще воды...

Сэр Джон распрямился и приподнял кончик удилища, глубже загоняя крючок в живую плоть.

Форель сопротивлялась. Она скрылась из виду, потом полностью выскочила из воды. Пожилой рыцарь на лету перевернул рыбину, стараясь не дать ей обрушиться полным весом на сплетенную из конского волоса леску. Он ощутил возросшую тяжесть и шагнул вправо, как если бы сражался с безжалостным противником, сбив форель с курса и слегка развернув ее, чтобы она не смогла снова уйти под воду с помощью своих плавников. Форель перевернулась на бок, и он резко дернул удочку.

В один миг сэр Джон вытащил рыбину на берег, в следующий — придавил ее левой ногой, затем обнажил рондельный кинжал и стукнул плоским диском навершия по задней части ее головы, мгновенно прикончив.

Насвистывая незатейливую мелодию, пожилой рыцарь извлек драгоценный рыболовный крючок, выкованный искусным кузнецом, и внимательно проверил целостность лески. Потом он достал еще один нож из ременной петли на сумке и разрезал форель от хвоста до жабр, большим пальцем выпотрошил и бросил кишки в речку.

Не успели они утонуть, как нечто схватило их огромным зеленым клювом и утащило на глубину.

Рука сэра Джона непроизвольно опустилась на рукоять меча. Не прошло и шестидесяти дней, как он очистил поля к югу от Альбинкирка от последних ирков, и новые поселенцы только начали прибывать. Но все равно ему было как-то неспокойно.

«Это просто кусающаяся черепаха», — заверил он сам себя.

Однако по мере того, как солнце всходило над горами и лесами, сэр Джон пришел к мысли, что кусающаяся черепаха, выдра, бобер и даже форель — такие же порождения Диких, как ирк, боглин или тролль.

Он посмеялся над собой, закинул первую за сегодня рыбину в сеть-мешок, привязал его к колышку и осторожно погрузил в воду, чтобы не проворонить, если черепаха вознамерится украсть его добычу. У него было копье. При необходимости он всегда сможет ее убить.

— Обожаю Диких, — громко сказал сэр Джон.

И снова закинул удочку.


Поместье Мидлхилл никогда не было большим, по сути, его содержали только ради обслуживания одного-единственного рыцаря. Так продолжалось уже девяносто лет. Хелевайз Катберт стояла у руин своей сторожки, прижав язык к зубам, чтобы не разрыдаться, а ее младшая дочь подошла к дому гораздо ближе, чем она сама за многие годы.

Рыцари ордена Святого Фомы утверждали, что люди могут, не опасаясь, вернуться в свои дома на севере. За возвращение им хорошо заплатили инструментами и зерном. Хелевайз посмотрела на свой особняк, который теперь больше смахивал на череп недавно убитого человека — камни почернели из-за пожара, а некогда изумрудно-зеленый сад был завален разорванными гобеленами и ошметками белья. Стекла, купленные вместе с рамами в Харндоне и являвшие собой особую семейную ценность, были разбиты; огромная дубовая дверь валялась на земле, а сквозь ее маленькое зарешеченное оконце пробивался росток боярышника.

За ней стояли еще двадцать женщин. Все вдовы. Их мужья погибли, защищая Южную переправу, Альбинкирк и города поменьше к югу и западу от него: Хоксхэд, Кентмир, Сорейс.

В общем вздохе женщин слышались похоронные причитания.

Наконец Хелевайз взяла себя в руки и подняла с земли котомку. Она улыбнулась дочери, и та вернула ей улыбку с жизнерадостностью, столь присущей девятнадцатилетним.

— Не откладывай на завтра то, что можно починить сегодня, — заметила женщина. — Сама собой работа не сделается.

Ее дочь Филиппа помотала головой — ночной кошмар любой матери — и выдавила:

— Как скажешь, мама.

— По-твоему, лучше сдаться? Год или два работы, и мы снова встанем на ноги. Или же мы можем отправиться в Лорику, где Катберты будут считать нас бедными родственниками. Там со временем ты станешь так и не вышедшей замуж тетушкой.

Филиппа посмотрела на свои ноги, к слову, довольно красивые. На шнурках ее обуви висели бронзовые наконечники, блестевшие при ходьбе. Девушка улыбнулась собственным мыслям.

— Полагаю, мне бы это не слишком понравилось, — сказала она, подумав кое о ком из парней в Лорике. — К тому же мы все равно уже здесь. Так что давай работать.

Следующие несколько часов оказались почти такими же скверными, как те, когда они спасались бегством, а старый сэр Хьюберт собирал мужчин поместья сражаться с ордой боглинов. Филиппе он запомнился угрюмым пожилым человеком, не умевшим ухаживать за женщинами. Тем не менее именно он обрушился на чудовищ со своим боевым топором и удержал дорогу. Она помнила, как обернулась и увидела, как взлетает и падает его орудие.

В тот день ее взгляды на то, что может быть полезным в мужчинах, подверглись, как сказала бы мать, «основательным переменам».

Дженни Роуз, еще одна девушка ее возраста, наткнулась на первые останки тел и не закричала. Этим женщинам уже не хватало сил на крики, зато остальные собрались вокруг нее и погладили по рукам, а старуха Гвин протянула ей кружку бузинного вина. Затем они все принялись разбирать груду костей и хрящей. Кости боглинов в одну кучу для сжигания, другие...

Все, что осталось от их мужей, братьев и сыновей. И даже от дочерей. Их плоть обглодали начисто. В каком-то смысле это немало облегчало задачу. Филиппа ненавидела очищать ловушки от мышиных трупов — таких мягких и все еще теплых. Сейчас все казалось не настолько ужасным, хотя это были кости знакомых ей людей. По меньшей мере одни останки принадлежали парню, с которым она целовалась и не только.

Лишенные плоти, все они выглядели одинаково.

Позже этим же днем в яблоневом саду женщины обнаружили вторую груду костей. К тому времени Филиппа уже настолько к ним привыкла, что оставалась хладнокровной. Или так она полагала, пока Мэри Роуз, сплюнув, не посетовала:

— Опять эти навозные кучи.

Она снова сплюнула, но не в знак презрения, а пытаясь сдержать рвоту.

Филиппа, Мэри и Дженни были самыми молодыми, поэтому на них постоянно взваливали наиболее тяжелую работу. Все они вдоволь намахались лопатами, а Филиппа еще и училась обращаться с топором, хотя от этого на ее руках оставались мозоли, которые вряд ли понравятся парням из Лорики. Если она вообще когда-либо туда вернется.

Когда солнце перевалило далеко за полдень, ее мать позвонила в колокол — чудовища не тронули действительно ценные вещи, как поступили бы воры и мародеры. Филиппа спустилась с холма, на котором раскинулся яблоневый сад. Под водосточным желобом главного дома стояла целая бочка с дождевой водой, и девушка вымыла в ней руки.

На губах Дженни Роуз заиграла улыбка.

— У тебя красивые руки.

Филиппа улыбнулась в ответ.

— Спасибо, Джен. Хотя боюсь, скоро это изменится, и наверняка в худшую сторону, а не в лучшую.

Мэри Роуз тоже остановилась у бочки и погрузила руки в воду.

— Расскажи, какие были парни в Лорике? — без тени стыда спросила она.

— Мэри Роуз! — воскликнула ее сестра.

— Полагаю, такие же, как и везде, — произнес новый голос.

Возле угла дома стояла высокая стройная женщина, одетая в черный монашеский хабит с крестом ордена Святого Фомы поверх него. Она улыбнулась девушкам.

— Симпатичные, забавные, злые, гордые собой, глупые, хвастливые и замечательные, — продолжила монахиня. — Ты Филиппа? Твоя мать волнуется.

Все три девушки одновременно присели в реверансе. У Дженни и Мэри он вышел крайне неуклюжим: сельский священник — не самый лучший учитель. Филиппа присела значительно глубже, с прямой спиной, ноги в правильной стойке.

— Сестра?

У монахини была красивая улыбка.

— Пойдем, — позвала она.

— Научи меня делать так же, — шепнула Дженни.

На ужин их ждали ветчина с сыром и свежий хлеб. Должно быть, его привезла с собой из крепости монахиня. Мельница в Грэквейт-кросс превратилась в обугленные руины, а в городках вокруг Альбинкирка хлеба, особенно свежего, не бывало неделями.

Во дворе поместья стояли отличная верховая лошадь и мул.

Сама монахиня вызывала неподдельный интерес — по ее виду нельзя было сказать, благородных она кровей или нет. Для знатной дамы она выглядела какой-то слишком крупной. Густые каштановые волосы распущены, губы чересчур пухлые, и во взгляде больше властности, нежели подчинения. Но Филиппа ею безмерно восхищалась.

Ее приезд подействовал на собравшихся женщин ободряюще. Казалось, она не замечала уныния, охватившего их всех. Кроме продуктов, она привезла семена для поздней высадки. Мула же оставила для пашни, пока из крепости не пришлют быков.

— Полагаю, вы нашли много останков, — без обиняков заметила монахиня, не разыгрывая притворное сочувствие.

— Почти все мужские, — пояснила Хелевайз. — Но пока мы не разыскали тело сэра Хьюберта. Думаю, я узнаю его по бригантине.

— Я видела, как он сражался, — неожиданно для самой себя заявила Филиппа. — Видела его топор. Лично мне он никогда не нравился, и я не слишком с ним любезничала. — Ее голос надломился. — А он погиб, защищая нас.

Монахиня понимающе кивнула.

— Трудные времена меняют нас всех, и подобные перемены выходят далеко за рамки нашего скудного сознания, — сказала она. — Но благодаря им мы постигаем самих себя.

Она нахмурилась, затем посмотрела вверх.

— Давайте помолимся, — предложила монахиня.

После молитвы они продолжили трапезу в относительной тишине. Доев свою порцию, гостья поднялась.

— Как помоем посуду, давайте похороним погибших и проведем службу, — сказала она.

Филиппа, никогда не отличавшаяся особой набожностью, сильно удивилась, насколько глубоко задели ее сердце тихие молитвы монахини, ее искренняя мольба о царствии небесном для душ безвременно ушедших и проповедь. Все это тронуло не только ее, но их всех и послужило примером, как они должны верить в Бога.

Закончив, монахиня улыбнулась и расцеловала каждую женщину в обе щеки. Затем она подошла к куче костей мертвых боглинов. Они не источали никакого запаха и не гнили, как останки людей, — для того чтобы их покрытые плотной кожей остовы и тяжелые хитиновые панцири обратились в прах, требовалось время.

— Господь сотворил Диких точно так же, как он сотворил и людей, — произнесла гостья. — Хоть они и были нашими врагами, мы молим Тебя забрать их к себе.

Монахиня обратила лицо к небесам, закрыла глаза и нарисовала в воздухе крест; куча костей тут же превратилась в песок.

Двадцать женщин на миг перестали дышать.

— День еще в самом разгаре, — сказала сестра. — Теперь займемся семенами?


Сэр Джон рыбачил слишком долго.

Он наловил и прикончил более десяти фунтов форели, может быть, немного больше. Сама рыбалка удалась на славу, по крайней мере отчасти, поскольку почти все остальные рыбаки погибли. Он не хотел останавливаться, но солнце начало опускаться за горизонт, и старый рыцарь заставил себя вытащить леску из воды. Увлекшись ловлей, он сместился на целую милю вниз по течению от того места, где начал, — на целую милю от коня и копья, внезапно осознал сэр Джон.

Не испугавшись, но почувствовав себя крайне глупо, он достал из воды свой улов и зашагал в обратном направлении вдоль берега. Последние лучи летнего солнца светили все еще ярко, окрашивая все вокруг в красный цвет, а дикая местность, казалось, не таила опасности. Однако сэр Джон был достаточно стар и опытен, чтобы не поддаться на подобную уловку. Двигался он быстро, стараясь не шуметь.

Он прошел уже четверть расстояния до коня, когда что-то насторожило его — какое-то движение, а может быть, звук. Он замер, затем очень медленно опустился на землю.

Старый рыцарь долго лежал, не шевелясь, наблюдая, как солнце опускается все ниже и ниже. Потом встал и быстро зашагал по тропе. Вдоль каждой реки пролегали такие тропинки — вытоптанные либо людьми, либо Дикими. И пользовались ими как одни, так и другие.

Оказавшись на расстоянии выстрела из лука от своего скакуна, сэр Джон залез на дерево, чтобы осмотреться. Стервятников вокруг не наблюдалось, но слышалось непрекращающееся шуршание, удаляющееся на юг. Дважды он уловил отдаленный треск, свидетельствовавший о крупном животном, удиравшем, позабыв о скрытности. До наступления темноты оставался всего час.

Зацепившись руками за сук, сэр Джон раскачался и спрыгнул с дерева, проклиная растянутые плечевые мышцы, возраст и предстоящую завтра боль. Старый рыцарь чуть задержался, поднимая мешок с рыбой с земли рядом с деревом.

К его неимоверному облегчению — он даже не осознавал, насколько был обеспокоен, — его конь был сильно напуган, но не превратился в закуску для боглинов. Оседлав крупного верхового скакуна, которому так и не удалось стать настоящим боевым конем, сэр Джон выдернул тяжелое копье из развилины дерева, где оставил его еще на рассвете.

— Я идиот, — громко сказал он, нарушив тишину вокруг.

Хоть им и удалось разбить армию Диких, в лесах все равно таилось много опасностей. Он поступил крайне глупо, оставив коня одного. Немного постояв рядом с ним, чтобы успокоить, старый рыцарь вдел ногу в стремя, с усилием вскочил в седло и повернул к дому.

В двухстах футах перед ним молодая олениха стрелой вылетела из-за деревьев на поляну. Она была слишком юна, чтобы соблюдать осторожность, и развернулась прямо в его сторону, впервые увидев человека на лошади.

Следом за ней из чащи выскочило полдюжины боглинов. Один из них устремился на поляну, но вожак замешкался — стройная темная фигура как раз напротив света. Сэр Джон даже не сразу осознал, что именно он видит. Боглин был вооружен копьеметалкой[13].

Дротик вылетел из копьеметалки со скоростью стрелы и попал юной оленихе в круп. Она споткнулась и упала, брызнула кровь. Но ужас и безудержная решимость придали ей сил, и животное поднялось и бросилось вперед — прямо на рыцаря.

Коленями сэр Джон ощутил, как занервничал его скакун. Старина Джек не стал боевым конем потому, что постоянно шарахался во время поединков на ристалище, и он не изменил своей привычке и сейчас.

— Всегда найдется другой способ победить, — пробормотал рыцарь, опуская копье.

Олениха увидела коня и попыталась свернуть, но ноги подвели ее, и она растянулась на земле. Боглины тут же набросились на добычу.

Сэр Джон пришпорил скакуна, и мерин выскочил на поляну из-за старого дерева.

Олениха завопила. Один боглин распорол ей брюхо и вытаскивал кишки, другой вцепился крестообразной суставчатой пастью в ляжку животного. У их вожака, помимо копьеметалки, имелся длинный нож. Чудовище пронзительно взвыло и выдернуло дротик из тела умирающей оленихи.

Старый рыцарь не успел бы затоптать его копытами, а перспектива оказаться на пути у летящего дротика без доспехов его не радовала, поэтому он привстал в стременах и метнул копье — ярд стали на конце шести футов ясеня. Бросок вышел посредственным, тем не менее, вращаясь в воздухе, копье попало в голову боглина, и тварь пронзительно закричала.

Сэр Джон обнажил меч.

Старина Джек опустил голову, мчась во весь опор прямо на тело мертвой оленихи.

«Силы небесные! Я мщу за мертвого оленя», — пронеслось в голове у рыцаря, когда он резко осадил скакуна. Четверо боглинов были мертвы. Из раны вожака, сбитого с ног спешно брошенным копьем, с бульканьем вырывалась жидкость: так всегда бывало с этими мелкими тварями при ранениях — их внутренние жидкости вытекали из отверстий в панцире, будто под давлением.

Одного монстра не хватало.

Конь резко метнулся в сторону и взбрыкнул, едва не сбросив седока, — сэр Джон повернул голову и увидел, как вымазанное калом существо появляется из брюха оленихи, в брызгах крови и обрывках мышц. Его когти потянулись к человеку.

Старина Джек лягнул тварь — задней левой, затем задней правой. Сэр Джон едва удержался в седле, пока его насмерть перепуганный конь втаптывал в землю боглина, панцирь которого отлетел и теперь валялся неподалеку.

Рыцарь позволил мерину выпустить пар. После этого им обоим значительно полегчало.

Потом сэр Джон проверил свою рыбу.


День клонился к вечеру, монахиня и мать Филиппы возились на кухне. С наступлением темноты девушка тоже пришла туда помочь. Чистые дымоходы главного дома и кухни были задачей первостепенной важности, поэтому Хелевайз и монашка договорились немного отложить ужин.

В дымоходах свили гнезда птицы, а в колпаках над ними поселились еноты. Филиппа посчитала уборку более приятным занятием, нежели разбирать останки, поэтому энергично взялась за дело. В лучах заходящего солнца они с Дженни Роуз лазали по шиферным кровлям и прогоняли метлами енотов, не желавших уходить. Зверьки оглядывались, будто говоря: «Мы всего лишь хотели кусочек курочки. Разве мы не можем подружиться?»

Далеко на севере Филиппа заметила мимолетное движение и выставила перед Дженни перепачканную ладонь.

— Тише!

— Сама тише! — возмутилась Дженни, но, увидев лицо Филиппы, замерла.

— Стук копыт, — произнесли они хором.

— Можно уже разжечь огонь, дорогая? — спросила ее мать.

— Да, но сюда кто-то едет! — крикнула ей в ответ девушка. Ее голос прозвучал пискляво.

Монахиня тут же вышла сквозь кухонную дверь и встала, уперев руки в бока, в сгущающихся сумерках. Она очень медленно огляделась по сторонам, затем посмотрела на крышу.

— Что ты видишь, Филиппа?

Девушка сделала то же самое, что и монахиня. Она медленно осмотрелась, удерживая равновесие на коньке крыши.

— Ой, — воскликнула Дженни, показывая пальцем.

У реки к западу от них замерцал крошечный огонек — розовый и красивый, затем еще один.

Феи!

— Пресвятая Дева Мария, — промолвила Филиппа, перекрестившись. — Феи! — крикнула она монахине. — У реки!

Молодая женщина вскинула руки и начертила в воздухе знак.

Стук копыт становился громче.

Феи грациозно двигались вдоль русла реки. Филиппе уже доводилось видеть этих созданий, и она любила их, хоть они и являлись символом господства Диких. По идее, восхищаться ими было грешно. Но теперь, когда она услышала стремительно приближающийся стук копыт, даже феи показались ей зловещими.

Солнце скрылось за горным хребтом на западе.

Почти сразу похолодало, подступила темнота. Филиппа, одетая лишь в кертл и сорочку, задрожала.

На дороге блеснула сталь, и стук копыт раздался совсем близко. Из темноты появился всадник. Лошадь выглядела уставшей, но мужчина был хорошим наездником. Это оказался старый человек с длинными седыми волосами, растрепавшимися на ветру, но его спина по-прежнему оставалась прямой, да и в седле он держался уверенно. Одетый как крестьянин, он тем не менее носил на поясе длинный меч. Недаром Филиппа целое лето провела среди вооруженных мужчин. Еще он сжимал копье в руке.

Человек осадил коня у руин сторожки, привстал в стременах, затем что-то сказал своему скакуну. Из последних сил мерин зашагал вперед. На какое-то время мужчина пропал из виду, потом появился снова, двигаясь по подъездной аллее между двух древних дубов.

Монахиня приветственно подняла руку.

— Доброго вам дня, мессир, — звонким голосом произнесла она.

Старик осадил коня на краю разоренного двора.

— Приветствую и вас, сестра. Не думал, что поселенцы вернутся так скоро. Готов поспорить, здесь никого не было, когда я проезжал мимо сегодня поутру.

Монахиня улыбнулась.

— Никого и не было, добрый рыцарь.

— Вы столь любезны, голубушка. Найдется ли у вас место для ночлега старику со старым конем? — поклонился он прямо в седле.

Забавно было наблюдать за ними с крыши, оставаясь незамеченной. Филиппа высоко оценила обходительные манеры обоих — они разговаривали как люди из песен о рыцарях, к слову, ее любимых. И не так, как глупые мальчишки в Лорике, которые только и делали, что сквернословили.

— Мы не можем оказать вам столь же хороший прием, как в былые времена, сэр Джон, — сказала ее мать, выйдя из кухни во двор.

— Хелевайз Катберт, глазам своим не верю! — воскликнул старый рыцарь. — Что ты здесь делаешь?

— Это все еще мой дом, — ответила мать с присущей ей резкостью.

— Ради бога, будьте осторожны, — предупредил сэр Джон. — Я убил шестерых боглинов в пяти милях отсюда, — ухмыльнулся он. — Рад видеть тебя, девочка. Как Пиппа?

Филиппа уже давно не позволяла матери звать ее Пиппой. Она догадывалась о том, кто этот человек, но никак не могла вспомнить, видела ли его раньше.

— Довольно неплохо для ее возраста. Добро пожаловать, сэр Джон. Вам необходимо выпить кружку вина.

Он спешился, ничуть не уступая более молодым, стряхнув с ног стремена и спрыгнув на землю, но чуть испортил впечатление, схватившись за поясницу.

— Здесь будет монастырь? — поинтересовался сэр Джон.

Молодая монахиня снова улыбнулась.

— Нет, сэр рыцарь. Но я навещающая сестра и объезжаю все поселения к северу от Южной переправы.

Старый рыцарь кивнул, затем взял мать Филиппы за обе руки.

— Я думал, ты отправишься в Лорику.

Женщина потянулась к его лицу и поцеловала.

— Я бы не смогла остаться там на правах бедной родственницы, тем более когда здесь у меня есть дом, — ответила она.

С улыбкой сэр Джон отступил от нее, посмотрел куда-то вдаль, потом снова на нее. Он опять улыбнулся и поклонился монахине.

— Я сэр Джон Крейфорд, капитан Альбинкирка. Еще вчера я бы сказал «вперед, и не теряйте бодрости духа», но сегодняшняя стычка с боглинами меня совсем не радует. А еще наводит на мысль, что я буду у вас в большом долгу за какой-нибудь кусок тряпки и немного оливкового масла.

Происходящее немало заинтриговало Филиппу. Ее мать вела себя как-то... странно. Встряхивала волосами, будто девчонка, — они распустились, пока она работала. А в старом рыцаре определенно что-то было, правда, трудно понять, что именно. Что-то, чего недоставало парням из Лорики.

— Я принесу вам старое одеяло, Джон, пожалуйста, оставайтесь. Здесь одни только женщины. — Даже ее голос звучал непривычно.

— Хелевайз, только не говори мне, что я случайно наткнулся на обитель дев. Я уже далеко не молод, чтобы насладиться этим, — расхохотался сэр Джон.

— Вряд ли тут отыщется хотя бы одна дева, — фыркнула старуха Гвин.

Филиппа немало удивилась, увидев, что монахиня захихикала. Исходя из ее опыта, все сестры были строгими суровыми женщинами, которые никогда не смеялись. Особенно над шутками, касавшимися секса, пусть даже в самом безобидном их проявлении.

Монахиня перестала смеяться и посмотрела рыцарю прямо в глаза.

— Не волнуйтесь, я сама о себе позабочусь, — заверила она.

— Во имя святого Георгия, вы монахиня Диких! — воскликнул он. — Сестра Амиция?

Молодая женщина присела в реверансе.

— Она самая.

Старый рыцарь засмеялся.

— Клянусь ранами воскресшего Христа, Хелевайз, я вам здесь совсем не нужен. Эта добрая сестра, возможно, перебила больше боглинов, чем все рыцари к западу от Альбина, вместе взятые. — Он улыбнулся монахине. — У меня для вас посылка в донжоне. Я обязательно перешлю ее вам.

— Посылка?

Сэр Джон пожал плечами.

— Ее месяц назад доставил гонец с востока. Отправлена из гостиницы в Дормлинге.

Монахиня залилась румянцем, а рыцарь как ни в чем не бывало продолжил:

— В любом случае, если вы намерены странствовать по моим дорогам, то буду весьма признателен за сведения о том, что вы там увидите. Дикие все еще где-то здесь, причем, я бы сказал, значительно ближе, чем год тому назад. Этим дамам очень повезло, что вы с ними, сестра. Моя помощь им не нужна!

Филиппа сильно проголодалась, поэтому они с Дженни Роуз стали проворно спускаться с крыши и не услышали, как госпожа Хелевайз очень мягко промолвила:

— Некоторым еще как нужна, сэр рыцарь.

ЗАМОК ТИКОНДАГА У СТЕНЫ — ГРАФ ЗАПАДНОЙ СТЕНЫ И ГАУЗ МУРЬЕН

Она очень долго рассматривала себя в серебряном зеркале.

Потом вздохнула.

Ее волосы оставались такими же, как в молодости, — сохранили цвет белого золота, какого можно добиться с помощью различных ухищрений или специального заклинания. Они ниспадали по спине до самых ягодиц. У нее были пышные и упругие груди, которым завидовали женщины вдвое моложе ее самой.

«И какое мне до этого дело? — подумала она. — Я ведь намного больше, чем размер груди или длина ног. Я — это я!»

Но ей было до этого дело, и весьма. Она хотела оставаться прекрасной, чтобы обольстить любого мужчину, какого только вздумается.

Она взяла подбитую мехом мантию. Снаружи веяло утренней прохладой, камины не разжигали, а гусиная кожа не пойдет на пользу ее красоте, как и сильный кашель.

Накинув на плечи мантию, женщина импульсивно сжала ладонями груди и услышала движение...

— Не сейчас, глупый! — прошипела она мужу, графу, но он схватил ее за воротник, без всякого усилия поднял и бросил на кровать, прижав сильной рукой и одновременно сбрасывая с плеч свою тяжелую мантию. — Я... Прекрати! — потребовала графиня, почувствовав на себе его тяжесть.

Он прижался ртом к ее губам.

Она извивалась под ним всем телом.

— Ты болван! Я только встала! Не мог постучать?

— Раз ты дразнишь меня этим восхитительным телом перед открытой дверью, получай по заслугам, — выдохнул граф ей в ухо.

У него были холодные ноги — он никогда не носил домашние туфли. Но его настойчивость по-своему очаровывала, а сильные руки были искусны, поэтому, когда он коленом раздвинул ее ноги, она зажала его руку, перевернула мужа на спину, словно борец, и уселась сверху. Затем чуть откинулась назад и схватила рукой его член. Супруг застонал. Она умело провела по члену ногтем, направив в нужную сторону, и оседлала его; глаза графа округлились при виде того, насколько быстро поменялись их роли. Он обхватил ладонями ее груди.

— С днем рождения, бесстыжая сучка, — прорычал он, уткнувшись лицом в ее шею.

— Что ты мне купил, дурачина? — поинтересовалась леди Гауз, пока граф пытался перевернуть ее, чтобы снова оказаться сверху. Женщина перехватила его руку и продолжала удерживать, закрыв волосами его лицо так, что он ничего больше не видел. Они оба рассмеялись. Другую руку, крепкую, словно железо, супруг положил ей на спину и стал опускать все ниже и ниже, и она застонала...

...А граф тут же оказался сверху, оскалившись, будто дикий зверь, коим он и был. Мурьен приподнял жену, баюкая на весу, пока от возбуждения не напряглись все мышцы ее спины. Графиня сомкнула ноги за ним и изо всех сил, до крови укусила за плечо. Его ногти вонзились ей в спину. Женщина выгнулась, стиснула коленями бока супруга и откинула голову, а он наклонился вперед, чтобы ухватить ртом ее левую грудь...

Они медленно скатились с кровати, полог удерживал их вес три долгих мгновения, затем порвался — правой ногой графиня уперлась в пол, и вот она уже снова сверху. Его спина прижата к холодному каменному полу, а голову граф поднял к ней, почувствовав вкус крови на ее губах, в то время как она сама ощущала этот соленый привкус...

То был момент, когда они слились воедино с Дикими. Она вливала в супруга силу. Спина графа выгнулась настолько сильно, что леди Гауз едва не свалилась с него.

Затем они кончили.

— Клянусь Христом и святыми угодниками, сучка, ты чуть не раскроила мне череп.

Графиня облизала его губы.

— Ты весь мой, — заявила она. — Я оседлала тебя, как коня. Большого боевого коня.

Граф настолько сильно шлепнул ее по голой попе, что женщина вскрикнула.

— Я шел сказать тебе, что получил письмо, — произнес он. — Подхожу к двери, а тут ты стоишь и тискаешь свои сиськи, вся такая аппетитная на вид, так бы и съел. — Он провел ладонью по левому плечу и расхохотался, увидев на ней кровь. — Черт побери, похоже, это меня чуть не сожрали. Как ты это делаешь, ведьма? Старая карга, а кроме тебя, никого больше не хочу.

— Сегодня пятьдесят, — заметила леди Гауз, проведя рукой над его плечом и применив крошечное заклинание. Рана тут же закрылась.

Граф встал и пробежался ладонью по ее ноге до самой ягодицы, и она довольно мурлыкнула.

— Письмо подождет, — прорычал он, толкая ее обратно.

— А ты не слишком стар для таких развлечений?

Час спустя они восседали на тяжелых стульях в большом зале их замка. На ней было теплое платье из синей шерсти, мягкой как бархат, усеянное золотыми звездами, вышитыми придворными дамами; он — в сине-желтом одеянии дома Мурьенов из морейского атласа. Оба уже в летах; большая часть его темно-русых волос и борода поседели. Граф походил на хищного орла, а она — на орлицу. Они часто смотрели друг на друга, постоянно соприкасаясь руками, как два человека, которые только что занимались любовью и никак не могли прийти в себя.

Тикондага, один из величайших замков Альбы, являлся ключевым форпостом и могучей твердыней на пути Диких. Возвышаясь на четыре сотни футов над лесом и господствуя над озерной бухтой с выходом прямо в Великую реку, замок считался неприступным как среди людей, так и среди Диких. Холодные гранитные стены высотой в шестьдесят футов, массивная надвратная башня, три концентрических кольца стен и поистине огромный донжон, нижний этаж, вырезанный прямо в толще горных пород, — все это представляло собой настоящее чудо с военной точки зрения, но большую часть года жить здесь было неуютно, а зимой так и совершенно невыносимо. По утрам в конце лета повсюду веяло прохладой, поэтому все в замке носили исключительно изделия из шерсти.

В большом зале трижды в день кормили весь гарнизон — шестьдесят рыцарей и четыреста солдат с женами, любовницами или любовниками и шлюхами. Граф считал, что совместный прием пищи поддерживает преданность его людей. И тридцать пять лет руководства величайшим и опаснейшим регионом Альбы не изменили его взглядов. Посему завтрак подавали одновременно для почти пятисот человек: кашу, чай, ячменные лепешки, густые топленые сливки, джем и сидр. Когда он принимал благородных гостей, их угощали более изысканными блюдами, но сам граф Западной стены предпочитал простую пищу, правда, в больших количествах, и пользовался славой щедрого лорда даже в Галле. Его люди ели с аппетитом.

Некогда у Стены стояло шесть замков и шесть лордов правили Севером. До этого они числились легатами далекой империи. А еще раньше, когда камни в основании крепости еще не успели состариться, в этом зале восседала сама императрица.

Но времена изменились, и предки графа вступили в борьбу за господство над Севером по обе стороны от Стены. За последнее столетие Мурьены добились власти за счет Южного Хурана, располагавшегося на другом берегу реки, а также восточных и западных лордов, номинально являвшихся их союзниками или близкими родственниками.

Сам граф завершил начатое, уничтожив род Орли в результате ряда побед в важных сражениях в лесах и решающей осады Сен-Жана, некогда мощнейшей крепости у Стены. Молодой и полный решимости, при магической поддержке своей жены он разгромил Орли, захватил Сен-Жан и сровнял его с землей, а всех представителей рода — мужчин, женщин, детей — и даже слуг сжег на кострах. То была настолько полная победа, что старый король даже не стал утруждать себя посулами грядущей расплаты, а молодой, будучи родным братом супруги графа, не собирался чинить ему препятствий. Старый король выиграл великую битву при Чевине без помощи Мурьенов и умер вскоре после нее. А молодой монарх никогда не пытался подчинить себе Север.

Какое-то время ходили слухи, что кому-то из наследников Орли удалось выжить. Однако Мурьен лишь презрительно смеялся и закатывал их памятники, равно как и их крестьян, в каменистую землю. Пока его сыновья взрослели, никто не оспаривал его главенство в качестве владыки Севера.

Леди Гауз потянулась, словно кошка, выставив напоказ соблазнительную ножку в чулке, отчего ее супруг зарычал. Она принялась за небольшую стопку ячменных лепешек, затем ловким движением языка слизнула малиновый джем с ложечки, скользнув взглядом по своему мужу.

— Прекрати, ведьма! У меня работа, — захохотал он.

— Что там с письмом? — поинтересовалась графиня. — Работа? У главного самца Севера? Ты ведь не работаешь.

— В Хуране начались междоусобицы между кланами, вот-вот разразится война. Сэссаги становятся все сильнее, а хуранцы слабеют, это мое дело. До меня дошел слух, что морейцы среди...

Леди Гауз взяла себе еще лепешек.

— У морейцев всегда были свои люди среди хуранцев. Это вполне логично, ведь у них общая часть Стены.

— Женщина, если ты будешь уплетать столько лепешек каждое утро, твои бедра станут как колонны этого зала, — пошутил граф, заметив ее аппетит.

— А если бы ты, грубиян, был таким же стройным, как я, посудомойки охотнее прыгали бы в твою постель.

— Так же, как их ухажеры прыгают в твою, сучка? — огрызнулся Мурьен.

— Полагаю, старый конь борозды не портит, — заявила она, и он чуть не поперхнулся сидром.

Граф покачал головой.

— И почему только я тебя люблю, самовлюбленную и хвастливую чародейку?

Леди Гауз пожала плечами.

— Думаю, тебе нравятся сложные задачи, — ответила она и махнула своему третьему сыну — Анеасу, ожидавшему ее приказаний у помоста. Он был ее любимцем — всецело покорный, очаровательный, отличный поединщик и талантливый бард.

— Да, матушка?

— Нам пора заняться воспитанием этого долговязого бастарда, — заявил граф. — Пресвятая дева, он уже слишком взрослый, чтобы торчать у нашего стола. Давай отошлем его к Тоубрею.

— Ты говорил, все сыновья Тоубрея — развратники и содомиты, — мягко заметила леди Гауз.

Мурьен обильно полил медом Диких кусок свежего хлеба с толстым слоем сливочного масла и жадно съел его, перепачкав бороду и руки. И она почувствовала едва уловимые следы магии.

— Говорил! Их Майкл... Просто мелкий безобразник! Сбежал из дома! Если бы мой сын сделал такое... — Он пожал плечами и замолчал.

Ее прекрасные фиалковые глаза сощурились.

— Твой сын именно это и сделал, болван, — язвительно заметила графиня.

Он нахмурился.

— Вы слишком ко мне суровы, мадам. — Граф чуть привстал. — Да и был ли он моим? Вообще хоть кто-то из них мой? — пробормотал он.

Не сводя с него глаз, она откинулась на спинку стула.

— Четвертый малость на тебя похож — внешностью и вкусами, как у свиньи.

Он снова расхохотался и шлепнул ее по бедру.

— О боже, мадам.

— О черт, ты имеешь в виду.

— Я не стану богохульствовать вместе с тобой. Вон посланник с письмом от Гэвина.

Письмо от второго сына не могло оставить ее равнодушной. Она плотнее закуталась в мантию, оставив тем не менее достаточно обнаженной плоти, чтобы графу и всем другим мужчинам, сидящим за первыми тремя рядами столов, было на что посмотреть. Затем поманила пальцем незнакомца — привлекательного человека средних лет в простом красном жупоне и высоких черных сапогах.

— Какие новости из южных земель, мессир? — поинтересовался граф.

Ему понравилось, что у его сына был доступ к королевским гонцам. Наверное, мальчишка добился большого расположения у монарха.

Гонец поклонился.

— Пятнадцать дней я добирался через горы, милорд граф. Слышали ли вы о сражении на юге?

— Десять дней назад сюда прибыл другой гонец, но еще раньше меня известила настоятельница Лиссен Карак, — ответил Мурьен. — Знаю, что внушительные силы сэссагов перешли через Стену далеко на западе — что, боюсь, за пределами досягаемости моих патрулей.

— Сэр Гэвин отправил меня от подножия гор недалеко от Дормлинга, чтобы сообщить вам это, а также передать, что чародей Шип проиграл в битве при Лиссен Карак и сэр Гэвин считает, что он отступил на север. Некоторые из его друзей, обладающие даром ясновидения, ощущают то же самое.

— Шип? — переспросил граф.

— Не называйте его по имени! Имя призывает, — вмешалась леди Гауз, теперь само внимание. — Я разыщу его позже. Когда-то его звали Ричард Планжере. Давно, когда мы с ним были в нежных отношениях.

Ее супруг удивленно приподнял бровь — лет эдак двадцать назад с их нежными отношениями было покончено в течение первых пятнадцати минут наедине.

— Это просто такое выражение, — уточнила леди Гауз.

Гонец выглядел так, словно был готов провалиться сквозь каменный пол.

— Как там мой сын? — поинтересовалась графиня.

— Превосходно! — ответил посланник. — Он снискал себе славу в бою. Ваш сын получил ранение во время великой битвы при Феллс, но все же продолжил сражаться с боглинами у подножия крепости.

— Да? Какое именно ранение? — мягко осведомилась она.

— Он получил серьезное ранение, но магистр Гармодий...

— Жулик и позер, да? — Казалось, ее глаза засверкали.

— Лорд Гармодий исцелил его... Хоть и с некоторыми осложнениями. — Гонец достал футляр с письмом.

— Старый шарлатан. А как поживает моя добрая подруга — настоятельница Лиссен Карак? — спросила леди Гауз, наклонившись вперед, при этом ее платье чуть распахнулось.

Гонец облизал губы и посмотрел ей прямо в глаза.

— Она погибла. Во время сражения.

— София мертва? — не поверив своим ушам, переспросила графиня, затем снова откинулась на спинку стула и уставилась в потолок в тридцати футах над ними. — Что ж, вот так новости.

Граф взял футляр, открыл его, некоторое время читал, а потом ударил им о подлокотник настолько сильно, что слоновая кость разлетелась на осколки.

— Сукин сын, — выругался он. — Габриэль жив.

Леди Гауз замерла. Кровь отхлынула от ее лица, а рука взметнулась к горлу.

— Что?


Отец и матушка!

Начну с того, что Габриэль жив и я с ним.

Если вы слышали про капитана войска наемников, которого называют Красным Рыцарем, то это и есть Габриэль. Он одержал победу в сражении, прозванном людьми битвой при Феллс, и успешно противостоял самому дьяволу во плоти при Лиссен Карак. Я тоже был там.

Я покинул двор короля. Это не для меня, или, скорее, мне там слишком нравилось. А еще я обручился с леди Мэри — да, отец, с дочерью графа Гарета. Затем присоединился к Габриэлю. Наше войско — к слову, весьма немалое, более сотни копий...


Граф оторвался от письма.

— Габриэль? Мой безмозглый сын-менестрель возглавляет войско? Что за чудеса? Этот щеголь не мог собрать даже девок сходить за цветами.

Он нарвался на ледяной взгляд графини.

— Ты всегда был глупцом.


...направляется в Морею, чтобы помочь императору в его войнах. Я доверил этому гонцу кое-какие сведения о неприятеле, которого мы разгромили у Лиссен Карак, поскольку мы до сих пор опасаемся, что вышеупомянутый магистр-предатель попытается отыграться к северу от Стены.

Габриэль поделился со мной некоторой информацией, и я теперь ему верю, но не стану ничего предпринимать, пока не услышу от матушки и от вас объяснений, почему мы настолько глубоко отстранились друг от друга. А пока я поеду со своим братом, и нам хорошо вместе — полагаю, намного лучше, чем в детстве.


— Что именно Габриэль рассказал ему? — Вопрос графини повис в воздухе.

Но мысленным взором она увидела, как Габриэль, живой и невредимый, сразился с силой Диких и победил.

Безудержная радость заклокотала у нее в груди, будто пламя, пожирающее сухой хворост, бересту и другой материал для растопки. Габриэль — ее Габриэль, ее живое отмщение миру мужчин — был жив. И неважно, что он ненавидит ее.

Губы леди Гауз растянулись в улыбке.

И мужчины вздрогнули, увидев ее.

Позже, оставшись в одиночестве в своей башне, она сотворила крошечное заклинание. Графиня отлично знала Ричарда Планжере, поэтому без труда отыскала его, нацелив заклятие на любые его передвижения. Гауз отметила, что он находится меньше чем в трехстах лигах от них и что теперь чародей на порядок могущественнее, чем был, когда она в последний раз обманула его.

Графиня сжала пальцы в кулак.

— О, как и я, любовь моя, — довольно протянула она.

Все радовало ее, потому что Габриэль был жив.

Ей захотелось взглянуть на леди Мэри. Графиня не видела девушку с тех пор, как той было лет одиннадцать или двенадцать. Неуклюжая девчушка с плоскими бедрами тогда совсем не годилась в жены Гэвину, сложному человеку с постоянными перепадами настроения и подверженному вспышкам гнева. Не самый любимый из ее сыновей, зато им проще манипулировать.

На этот раз заклинание было сложным, поскольку, по слухам, новая потаскуха, которую король взял себе в жены, умела колдовать. И графине совсем не хотелось, чтобы ее поймали за подсматриванием. Весь день она расставляла ловушки, читая заклинания из своих гримуаров, прикусывая язык зубами и выводя на полу серебряной палочкой магические знаки.

Леди Гауз слышала, как вернулась кавалькада ее супруга, но она почти закончила и не собиралась прерываться ради него. Графиня разожгла волшебный огонь, затем еще один и услышала писклявые голоса фей в эфире. Она ненавидела их и то, что они бездушно вытягивают силы из мира людей. Ей доставляло истинное удовольствие использовать их крошечные тела для освещения.

В свете их агонии она закончила свой рисунок и вошла в лабиринт — правда, на этот раз кусты ежевики, яблони и розы в эфирном дворце вышли не слишком удачными. Гауз призвала зеленый вихрь силы, пахнущий глиной, дождем и спермой, затем направила его на свои магические знаки и увидела.

Она действительно похорошела — красивые волосы, отличные зубы и прекрасная фигура. Но самое лучшее то, что девушка обзавелась превосходными бедрами для вынашивания детей, а еще она читала. Читающая женщина — настоящая находка.

Графиня наблюдала за молодой женщиной в эфире столь же долго, сколько священнику потребовалось бы времени на проведение мессы, изучая ее движения и повадки. Она даже посмотрела, как леди Мэри достала из-за пояса карманный молитвенник и прочитала молитву. Судя по движению ее губ, она несколько раз произнесла слово «Гэвин», и леди Гауз не оставила это незамеченным и улыбнулась.

Она слышала, как из большого зала ее позвал супруг, а потом кто-то громко забарабанил в дверь, но вдруг графиня почувствовала чужое присутствие и внезапно увидела шлюху короля.

Леди Мэри поднялась и положила молитвенник на приставной столик.

— Госпожа? — услужливо спросила она.

Королева вошла в комнату и в поле магического зрения Гауз. Ее красота задела графиню за живое. А еще она...

...была...

...беременна.

Леди Гауз разрушила заклинание и закричала.

В ШЕСТИДЕСЯТИ ЛИГАХ К ЗАПАДУ ОТ ЛИССЕН КАРАК — БИЛЛ РЕДМИД

Дикая местность к западу от Лиссен Карак оказалась сущим кошмаром. Ежедневно предводитель повстанцев, Билл Редмид, уводил своих измученных и павших духом людей все дальше на запад, а они смотрели на него с доверием и растерянностью. Он знал, что в конце концов они потеряют веру в него, а затем рухнет дисциплина. Еще Билл был твердо убежден, что на востоке для них не нашлось бы убежища и что аристократы по-прежнему оставались тяжким бременем на плечах простого народа.

Каждую ночь он ложился и вспоминал подробности той засады. А ведь в тот самый день король со своими приспешниками должен был пасть, альбанские фермеры средней руки — обрести долгожданную свободу, а лорды — захлебнуться собственной кровью. Он обдумывал каждую допущенную им ошибку, каждую заключенную им сделку и каждый нарушенный им уговор. И то, как все пошло наперекосяк.

Но чаще всего, кутаясь от холода в плащ, что, правда, не особо помогало, он думал о Шипе. Свое одеяло Билл отдал Нэту Тайлеру, у которого начались лихорадка и насморк, и ему становилось все хуже. Они тащили Тайлера на себе долгие дни, пока тот не заявил, что может идти самостоятельно, — но шел он молча, а когда они делали привал, ложился и засыпал. Редмиду не хватало его советов.

Хуже всего то, что со дня их поражения прошел целый месяц, а Редмид так и не решил, что делать дальше. Когда он вербовал крестьян в Брогате, до него дошли слухи о могущественном вожде Диких, обитавшем далеко на западе. Якобы это был старый и сильный ирк, и он владел крепостью и несколькими деревнями, где свободно жили пришедшие из-за Стены. Теперь Редмид ломал голову над вопросом, стоит ли ему принимать во внимание эти сведения или отнести их к несбыточным мечтаниям, таким же пустым, как обещания рая небесного в проповедях священнослужителей. Целый месяц повстанцы провели в пути, в постоянных поисках пищи, охотясь на всех хотя бы мало-мальски съедобных животных...

Именно пропитание стало их насущной проблемой. Возможно, сейчас Редмиду показалось бы забавным, что успешное спасение повстанцев от неминуемой гибели после поражения теперь означало, что их слишком много, чтобы охотиться на оленей в лесах. Его люди доели свои припасы, когда оставили лодки, преодолев последний пригодный для плавания участок реки Кохоктон, и начали свой путь на запад. Они двигались по петляющей, словно лента, узкой тропе, проложенной поколениями Диких и пришедших из-за Стены. Она напоминала оленью, шириной всего в двенадцать дюймов, и представляла собой намертво вытоптанную землю, на которой не оставалось ни отпечатков ног, ни даже следов от когтей или копыт.

По обе стороны от тропы на сотни ярдов не было никакой дичи. Единственные следы в лесах принадлежали боглинам. Тысяче или, возможно, даже больше этих чудовищ удалось выжить после поражения Шипа. Когда во время битвы силы чародея начали иссякать, он освободил этих мелких, но смертельно опасных существ из-под своей воли. Теперь они тоже двигались по тропе, направляясь на запад. Возвращаясь домой.

И это пугало.

Но Редмиду хотелось посмотреть, куда же приведет их тропа.

Сами леса таили куда больше опасностей, чем он привык. Повсюду висела гнетущая тишина — казалось, даже насекомых стало намного меньше на этом великом пути Диких. Стояло беззвучное лето. Билл Редмид никогда прежде не забирался так далеко на запад.

В дне пути от низин Кохоктона повстанцы наткнулись на сожженную деревню ирков. Бегло осмотрев ее, они пришли к выводу, что ее бывшие обитатели сделали это сами — нигде не было видно ни трупов, ни валяющихся пожитков: очевидно, все ценное забрали с собой. Лишь обугленные остовы двадцати четырех хижин стояли большим кругом, обнесенные частоколом, густо оплетенным порослью малины и другими колючими кустарниками, почерневшими, но все еще острыми.

Один из повстанцев при виде сожженной деревни завопил:

— Они впереди нас!

У Редмида так и чесались руки отвесить ему оплеуху, но вместо этого он оперся на свой лук и, покачав головой, заметил:

— Раскинь мозгами, юный Питер. Как бы они сюда попали? А? Ирки сделали это сами.

Он приказал своим людям разобрать основания хижин и поискать зернохранилища под ними, и они нашли десять, но все пустые. Однако повстанцы настолько отчаялись, что принялись выбирать из земляных ям засохшие кукурузные зерна по одному, а затем молодой Фитцвильям обнаружил закопанный горшок — огромную глиняную емкость с двадцатью фунтами зерна. Через час они отрыли еще один.

После того как сорок фунтов кукурузы разделили между двумя сотнями человек, каждому досталось всего по пригоршне. Поэтому Билл решил отправить на охоту трех лучших следопытов — все бывшие лесничие — на север на противоположный берег реки. Они вернулись с парой оленей, пока остальные жарили на кострах кукурузу.

На следующее утро случилось едва ли не чудо: убранные поля с южной стороны смело переходила стая индюшек — двадцать жирных и наглых птиц. Расстреливая их из луков, повстанцы вдруг осознали, что кукуруза на остальных полях давно созрела. Урожай на участках, лежавших дальше всего от края леса, был собран — стало ясно, что ирки подчистили все до того, как сожгли свою деревню. Зато початки под сенью леса были свежими, полнозерными и спелыми. Альбанцы выращивали зерновые культуры: овес, ячмень, пшеницу, — а вот ирки и пришедшие из-за Стены предпочитали кукурузу. Несмотря на непривычный и чуть сладковатый привкус, ее вполне можно употреблять в пищу, и Билл Редмид тут же схватился за спасительную соломинку. Двадцать индюшек и четыреста початков стали для изголодавшихся людей настоящим пиром. Поскольку они никуда не спешили и хорошенько набили свои животы, командир повстанцев решил денек отдохнуть, а потом отправить на север и юг больше охотников.

Ушедшие на север повстанцы так и не вернулись. Билл прождал их три дня, сокрушаясь о потере лучшего разведчика, старика по прозвищу Серый Кэл. Он был слишком хорош, чтобы заблудиться, и слишком стар, чтобы рисковать собой понапрасну. Но в землях Диких может произойти все что угодно.

Один полукровка, в чьих жилах текла кровь морейцев и пришедших из-за Стены, вызвался пойти по следу старика и его отряда. И Редмид оказался в тяжелом положении, поскольку ему приходилось полагаться на непроверенных людей. Сражение при Лиссен Карак объединило повстанцев из разных слоев общества, как и годы терпеливой скрытности при их вербовке, но сейчас это сослужило плохую службу. Он совсем не знал темнокожего мужчину и того, на что тот способен.

— Как, говоришь, тебя зовут, приятель? — спросил предводитель повстанцев.

Молодой полукровка отвесил низкий поклон. В волосах он носил перо на манер пришедших из-за Стены, а вместо боевого лука предпочитал использовать восточный составной с роговыми насадками.

— Зови меня Кот, — ухмыльнулся он. — У тебя есть еда, хозяин?

— Здесь нет хозяев, — поправил его Редмид.

— Чепуха, — возразил полукровка. — Ты хозяин. Без тебя эти люди не протянули бы и дня, — улыбнулся он. — Позволь мне отправиться на поиски Кэла. Он делился со мной едой. Добрый человек. Хороший друг. Надежный соратник.

Внезапно у Билла возникло ощущение, что он отправляет своего нового лучшего разведчика на поиски старого.

— Завтра мы пойдем по тропе на запад. Знаешь ли ты что-то об этом пути, приятель?

Темнокожий мужчина так долго вглядывался в дорогу, что у Редмида появилась надежда на ответ. Но вдруг Кот осклабился и сказал:

— Ведет на запад, полагаю. Так можно попытаться разыскать Кэла?

— Ступай с моим благословением. — Редмид отсыпал парню горсть жареной кукурузы.

Тот поднес ее ко лбу и произнес:

— Тара защитит меня.

Тара была богиней пришедших из-за Стены.

Билл не смог удержаться:

— Суеверия не помогут нам обрести свободу.

Губы Кота растянулись в улыбке.

— Верно, — согласился он, запихнул всю пригоршню в рот, подхватил свой лук и исчез в сгущающихся сумерках.

Следующая ночь прошла намного хуже: они доели остатки плохо прожаренной оленины и дрожали у костров. Редмид был уверен, что за ними следят, — он лично обошел лагерь с наступлением сумерек, а потом еще раз на рассвете, двигаясь почти бесшумно, как научился за двадцать лет жизни вне закона. Однако ничего подозрительного так и не заметил: ни примятой травинки, ни треска ломающихся веток. Даже бурундуки и еноты не возились в кустах.

Его люди совсем отощали. Билл осмотрел их, когда они двигались по тонкой ленте тропы, и увидел множество изодранных в лохмотья чулок и ни одной белой котты. Некогда добротная шерсть перепачкалась от лежания в засаде, сна на голой земле, ползанья по-пластунски, да и просто от жизни. Теперь котты пестрели всеми оттенками леса. Но они все еще слишком выделялись, хотя природа оставила тысячи следов на их абсолютной белизне, так же как и Дикие оставили свои отметины на мужчинах и нескольких женщинах.

Однако именно женщины добавляли Редмиду немало тревог. Не единожды он слышал, как они совокупляются в темноте, а раз слышал он, слышали и другие. Мужчины могут терпеть воздержание, но если один или двое из них получают кое-что...

Он шагал вдоль лагеря, пока не добрался до самой старшей из женщин — Бесс. Ростом с него, в обычном мире по мужским меркам она была далеко не красавица — крупная, ширококостная, пышногрудая — а здесь, в землях Диких, повстанка привлекала мужское внимание и выглядела вполне естественно, как, например, бобровая плотина.

Билл Редмид состроил гримасу.

— Бесс, — окликнул он, — прогуляешься со мной немножко, а?

Женщина быстро скатала одеяло, перекинула веревку через плечо и подхватила с земли лук.

— Что у тебя на уме? — без обиняков спросила она.

— Женщины. Трах. — Он оглянулся, надеясь, что другие повстанцы их не слышат.

Бесс нахмурилась.

— Странный у тебя способ ухаживать за девушкой, командир.

Билл остановился и прислонился к такому огромному дереву, что они и вдвоем не смогли бы обхватить его ствол.

Начал накрапывать мелкий дождик, и Редмид выругался. Бегом вернулся в лагерь и приказал своим людям отправляться в путь, развернулся и прибежал назад.

— Я не имею в виду себя. Мне нужно, чтобы ты передала девочкам...

— Да пошел ты, Билл Редмид, — перебила его Бесс. — Мы не в королевской армии. У сестер такие же права, как у любого другого повстанца, — право носить оружие, право распоряжаться собственным телом. Так ведь?

Билл отошел от лагеря еще на дюжину шагов.

— Сестра, есть идеалы, а есть повседневные... — он замолчал, пытаясь подобрать слово, — повседневные потребности, — тихо закончил Редмид. — Каждая женщина имеет право распоряжаться собственным телом. Но, черт побери, сестра, мы все на виду друг у друга...

Бесс шла в трех шагах впереди него. Она остановилась, развернулась и положила руку ему на плечо.

— Коли на виду, как раз и узнаем, какие мы на самом деле. Тем больше причин, чтобы сестры поступали, как им захочется.

Билл на минуту задумался.

— Это может плохо закончиться.

— А ты что, наш господин? Хозяин? Или отец? — с вызовом спросила Бесс. — Может, и закончится. Если к тому пойдет, то, возможно, я шепну словечко сестре. А так это не твоя забота, Билл Редмид, правда?

Он посмотрел на нее, ожидая, что его разгневает ее дерзость, но вместо этого почувствовал радость — радость от того, что кто-то еще верит по-настоящему.

— Многим во благо.

— Это я понимаю, — согласилась Бесс.

В тот день охотники вернулись ни с чем, люди ворчали не переставая. Многие начали винить своего командира. Редмид чувствовал это.

После дождливой ночи, когда лишь самым закаленным ветеранам удалось поспать, наступил рассвет. По крайней мере, никто не трахался. Наутро все выглядели еще более тощими и измученными. Скатывая свои насквозь промокшие плащи и одеяла, у кого они были, люди ссорились по малейшему поводу.

Двое слуг из Альбина — новички, молодые, относительно сильные и упитанные парни — молча собрали свои пожитки и припустили по тропе, направляясь на восток.

Подошел Нэт Тайлер. Он выздоравливал медленно, но старался бодриться, хотя целыми днями по-прежнему мучился от поноса. Редмид еще никогда не встречал столь выносливого человека. Увидев своего верного друга, опирающегося на огромный лук, Билл почувствовал, как сердце наполняется радостью.

— Я могу достать их отсюда, — заметил Тайлер.

— Вижу, тебе лучше, приятель. Оставь. Мы никогда не убивали своих.

Он посмотрел на спины двух парней, украдкой удалявшихся от лагеря.

— Так начнем, если нужно, — фыркнул Нэт, но вернул приготовленную стрелу в колчан, тщательно затянув завязки, чтобы туда не попала влага. Его взгляд был прикован к Бесс, которая шагала с высоко поднятой головой и расправив плечи. — Ночью лихорадка отпустила, — пробормотал он. — И я наслушался много всякой дряни.

Редмид наблюдал за моросящим дождем.

— Станет только хуже.

Тем вечером дождь усилился, и Билл отправил три группы охотников. В одну из них вошли недавно вернувшиеся беглецы и Тайлер в качестве их наставника. Все трое вовсе не горели желанием куда-то идти. Более того, рассерженные на командиров, замерзшие, промокшие и голодные парни не слишком-то хотели учиться, как правильно передвигаться по лесу.

— Ни один чертов олень не будет тут расхаживать в такую погоду, — сетовал Нэт.

— Ну так убейте их во сне, — съязвил Редмид.

— Будь это мои леса, я бы знал, где они спят, — заявил Тайлер. — Но черт бы меня побрал, даже тогда я бы носа не высунул в такой ливень.

— Зато он смывает запах. Нам нужно мясо. Против рожна не попрешь.

— Сам придумал, а, Билл? — поинтересовался Нэт, выдавив слабую усмешку. — Тогда я пошел.

Они разбили лагерь перед самой темнотой, если протекающий навес из кленовых листьев можно назвать таковым. Промокло абсолютно все: земля, люди, одежда, одеяла, плащи.

Было слишком темно, чтобы собирать хворост, но Редмид занялся этим сам, а Бесс решила ему помочь. До того как небо над их головами стало черным, как сажа, им удалось натаскать гору валежника высотой с человека. Все больше и больше изнуренных людей поднимались с мест, куда они рухнули в изнеможении, едва объявили привал, и принимались помогать. Но Билл Редмид видел, что они ходят, словно больные; их безжизненные лица и резкие движения напугали его больше, чем открытое неповиновение.

Бесс обнаружила ценную находку — выдолбленный в стволе яблони тайник, до отказа забитый сухой берестой. Редмид достал огниво и принялся за работу, но у него ничего не получалось из-за ветра и дождя, да и нависшие над ним люди только мешали. Небо было черно, словно сердце аристократа, когда уголек наконец засветился красным, рассыпая искры вокруг.

Дальше последовали три неудачные попытки поджечь трут, отсыревший, несмотря на то что хранился под одеждой, прямо у тела, в добротной жестянке. Билл выругался.

— Хорош ныть, — вмешалась Бесс. — Я знаю один фокус.

Она взяла три куска бересты, один принялась растирать между ладонями, измельчая все сильнее и сильнее, а другие женщины держали свои котты над ее головой, закрывая от дождя. Наконец превратившаяся почти в порошок береста поймала искру от обуглившейся ткани, вспыхнув, ожила и подожгла скрученный в клубок второй кусок, который тут же засиял во тьме, словно волшебное пламя. Все мужчины и женщины в темном и промозглом лагере заметно повеселели, поприветствовав огонь радостными вздохами и громкими возгласами. Через минуту занялся заранее брошенный в костер третий кусок, а через десять — вспыхнула огромная куча хвороста. Пламя с ревом взмывало на двадцать футов вверх, настолько высоко, что казалось, даже дождь отступил перед его мощью.

Теперь, когда им наконец удалось разжечь огонь, повстанцы решили собрать больше хвороста, даже несмотря на то что разыскивать его приходилось в кромешной темноте на ощупь. Они тащили из леса целые охапки отсыревшей, полусгнившей древесины, но к тому времени пламя полыхало насколько сильно, что ему было уже все равно. От его жара за несколько секунд могла высохнуть мужская рубашка и даже вскипеть в жилах кровь. Больные и совсем уставшие отважились лечь рядом с костром, ногами к огню, образовав круг. Им было настолько уютно, насколько мог чувствовать себя человек в землях Диких.

Нэт Тайлер вернулся около полуночи. Костер все еще полыхал, напоминая маяк, и люди по очереди приносили хворост, с шумом углубляясь на сотню или даже больше футов в окружающую тьму.

— Ты будто подаешь знак, — заявил Тайлер, обессиленно скорчившись рядом с Редмидом.

— Добыли что-нибудь? — спросил Билл.

— Олениху с двумя оленятами, — ухмыльнулся Нэт. — Не слишком много, но хоть что-то. Забавно, когда мы ее выслеживали, видели твой костер так же четко, как пальцы на руках, но стоило спуститься с холма, и потеряли вас из виду, даже реку на время потеряли. — Он покачал головой. — Черт побери, заблудиться в кромешной темноте — словно угодить в ад на земле, дружище.

— Они все еще там? — уточнил Редмид, хоть и не особо желал услышать ответ. Ему было тепло и сухо, как два дня назад, и совсем не хотелось куда-то идти.

— Я велел парням сидеть тихо и не рыпаться, и тогда я вернусь за ними, — ответил Тайлер. — Пойду приведу их.

— Лучше пошли вместе, — предложил предводитель повстанцев, надеясь, что Нэт не услышал негодования в его голосе.

Тайлер тяжело вздохнул.

— Жаль, я не могу сказать тебе «сиди и отдыхай», — посетовал он. А после продолжительного молчания добавил: — Но, боюсь, я не смогу вернуться туда в одиночку. Я заснул под каким-то деревом, не знаю на сколько. На минуту? На три? На двадцать? — Он поднялся. — В лесах кто-то есть.

— Кто-то из Диких? — спросил Редмид. — Теперь мы союзники.

Разведчик нахмурился.

— Неужели ты в это веришь, Билл Редмид? Это же чертовы Дикие. Я знаю их, как облупленных. Они даже друг другу никакие не союзники, черт их побери. Это мир крови и когтей, а мы сейчас — легкая добыча.

Предводитель повстанцев поежился. Он наполовину извлек свой фальшион[14] из ножен, но тот застрял — на лезвии виднелась ржавчина, исчезавшая в глубине футляра. Клинок был самым ценным его имуществом, поэтому Редмид рассердился и одновременно опечалился. Проверив кинжал, он покачал головой над луком и колчаном, затем повесил колчан на ель, прислонил огромный лук к стволу между густых высохших веток и растянул на них плащ, прикрыв оружие.

— Пошли, — бросил Билл.

Его решимость испарилась через десять шагов. Потом он осознал всю тщетность блужданий в кромешной тьме, и пронизывающий холод затяжного дождя обрушился на него, словно ушат ледяной воды на голову.

Тайлер что-то бормотал сам себе, и Редмид заволновался, не началась ли у него снова лихорадка. Они с шумом продирались сквозь кусты, то и дело натыкаясь на поросль ольхи и елей. Затем Билл серьезно оступился и съехал с берега, угодив ногой в шерстяном чулке прямо в ледяные воды Кохоктона. Обернувшись, он увидел костер, пылающий, будто огненная глыба, всего на расстоянии полета стрелы у них за спиной. Его сердце упало.

— Я бы ни за что не вернулся назад в этой треклятой темноте, если бы не ты, Билл, — признался Тайлер. — Господи Иисусе, надеюсь, я смогу отыскать этих парней. Они перепугались до усрачки и больше мешали, чем помогали. Надо было оставить их с тобой.

— Надо же им когда-то учиться, — не задумываясь, возразил Редмид.

Всегда ставить одну ногу впереди другой — вот что занимало все его мысли в подобные моменты. К тому же основную работу выполнял Тайлер. Он выискивал следы, гадая, где спрятались беглецы. Биллу лишь оставалось следовать за ним и морально поддерживать.

Они шли и шли, пока все мысли не улетучились из головы Редмида. Ему стало казаться, что он шагает во сне. И все же Билл упорно продолжал брести в бесконечном океане дождя. Ливень заглушал все звуки, тьма была хоть глаз выколи, поэтому он следовал за блеском насквозь промокшей котты своего товарища, за тусклым мерцанием кожаного ремня и подвешенной к нему кожаной же фляжки, за очертаниями головы Тайлера на фоне стены дождя. Они переходили от дерева к дереву, поскольку было слишком темно, чтобы идти прямо. Друзья давно сошли с тропы, поэтому постоянно натыкались на низкие ветки — это сильно изматывало и, казалось, никогда не закончится.

Затем Билла что-то ударило.

За мгновение до этого у него возникло какое-то смутное предчувствие, правда, он не успел полностью его осознать. Но именно оно заставило его пригнуться и чуть развернуться — наконечник копья, нацеленный ему прямо в шею, сильно оцарапал голову и вошел в плечо. Редмид ощутил резкую вспышку боли, но сам удар не был настолько мощным, чтобы остановить опытного воина. Он схватился за древко. Его разум еще не до конца проснулся, однако Билл, крепко сжав копье, резко крутанул его, вырвав из рук нападавшего существа, и с силой обрушил на него. Тварь с диким воем отлетела куда-то в сторону. Папоротники под ногами просто кишели ими...

— Боглины! — крикнул он.

Тайлер, почувствовавший неладное чуть раньше, уже успел обнажить свой клинок. Редмид увидел, как лезвие промелькнуло настолько близко от его щеки, что, если бы не темнота, он мог бы увидеть в нем свое отражение. Затем до него донесся чавкающий глухой удар, и брызнул теплый ихор.

Билл принялся яростно орудовать копьем. Темнота тоже была его врагом, но Редмид никогда не сдавался. Вогнав каменный наконечник в двух или трех чудовищ, он почувствовал острую боль в лодыжке, говорившую о том...

...Тайлер оказался рядом, рубя направо и налево. Он отбросил боглинов от Редмида, и друзья прижались спинами к стволу гигантского дерева.

Противники исчезли.

— Я ранен, Нэт. — Еще никогда в жизни Билл не был настолько испуган. Он чувствовал, как кровоточит его лодыжка, и видел, как шевелятся папоротники вокруг.

Тайлер сплюнул.

— Вот тебе и союзнички, — сказал он.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ЛЮТЕС — КОРОЛЬ ГАЛЛЕ

— Жан де Вральи? — переспросил король, резко и пискляво. — Он сейчас в Новой Земле? Замечательная новость. Для нас всех.

Придворные захихикали. Некоторые нахмурились.

Сенешаль д’Абблемон рассмеялся:

— Он прислал письмо, ваше величество.

Монарх закатил глаза.

— Я даже не знал, обучен ли он грамоте, — заявил он, а дамы прыснули со смеху. — Что ж, читай.


От благородного рыцаря Жана де Вральи его царственному сеньору и господину, сильнейшему и могущественному повелителю Пенсейских гор, защитнику...


— Абблемон, пощади. — Писклявый голос короля резал слух, словно острый нож.

— Понял, ваше величество.


Приветствую Вас. Странствуя по миру, дабы доказать, что я действительно достоин титула «Лучший рыцарь в мире», коим меня наградили многие благородные люди...


— Ваше величество, тут так и написано.

Сенешаль скорее походил на разодетую в шелка гориллу, нежели на человека. На его лице было чересчур много растительности. Вьющаяся борода, выдающиеся вперед челюсти, испещренный морщинами лоб, нависший над почти плоским носом, и пара огромных ноздрей довершали картину. Придворные острословы спорили, на кого он больше похож — на свинью или на собаку, но почему-то к нему прилипло прозвище Жеребец.

Несмотря на столь уродливую наружность, он долгое время оставался фаворитом короля. А может быть, как раз благодаря ей, поскольку на его фоне правитель выглядел красавцем, что придавало ему уверенности в себе. Поговаривали, будто из-за других фаворитов, матери и особенно жены и королевы он то и дело ее терял.

Жеребец глянул на монарха, едва заметно усмехнулся, прочистил горло и продолжил:


Снискав расположение короля Альбы и всех рыцарей при его дворе, я отправился с ним на войну в северной части его королевства, где столкнулся с великим множеством серьезных противников, а именно демонами, вивернами, похожими на небольших драконов, ирками и новым видом чудовищ, которых альбанцы называют боглинами. Сами по себе эти мелкие создания ничтожны, но представляют серьезную опасность, когда их много. Там я сражался с таким бесстрашием и свирепостью, что одержал великую победу над силами зла...


Король зевнул.

— Неужели он в самом деле ожидает, что мы поверим в эти красивые сказки?

Архиепископ Лютеса нахмурился.

— Ирки и демоны всегда были слугами врага рода человеческого, ваше величество.

— Кто-то видел хоть одного из них живьем в этом столетии? — язвительно заметил правитель и обратился к Абблемону: — Там что, всё в том же духе?

Сенешаль пожал плечами.

— И да, и нет, ваше величество. — Он оторвался от пергамента. — Я ему верю.

Король подался вперед, опершись на подлокотники трона.

— Неужели? — В его голосе прозвучали восторженные нотки.

Абблемон снова пожал плечами.

— Во-первых, святая церковь требует, чтобы я верил — это ведь один из ее основных догматов, и поверить в него гораздо проще, чем в ту же троицу.

От его изощренного богохульства присутствовавшие дамы покраснели.

— Во-вторых, де Вральи — безрассудный и опасный глупец, но не хвастун. Вернее, он хвастун, но ему не хватит воображения, чтобы придумать подобное. Более того, ваше величество, если вы учтете доклад заморского сенешаля, представленный вам не далее как сегодня утром...

Король отшатнулся, будто его ударили.

— Замолчи, Жеребец, — приказал он.

Придворные притихли. Дамы больше не улыбались, не говоря уже о смешках или хихиканье. Мужчины стерли ухмылки, лица их застыли. Все ждали, когда наконец упадет топор.

Трудно сказать, был король стар или молод. Одежду он предпочитал из черного бархата с вкраплениями золота: сережки, рукоять меча, кольцо с ониксом на пальце, пряжки на туфлях, стоившие по небольшой деревне каждая, — все было отлито из этого драгоценного металла. На его плечах лежало золотое ожерелье из соединенных между собой солнц. Кожа монарха отличалась белизной, а волосы — таким же невероятно золотистым цветом, как у де Вральи, что вполне логично, поскольку они приходились друг другу кузенами. Однако на этом их сходство заканчивалось. Среди присутствовавших в зале мужчин король не выделялся высоким ростом, скорее наоборот. Лишь немногие женщины, собравшиеся подле сосредоточения власти, были ниже его. Хорошо сложенный, он не особо утруждал себя тренировками с оружием, а худобой был больше обязан аскетической набожности, нежели времени, проведенному на ристалище. Правитель обладал привлекательной наружностью — трубадуры пели о нем как о красивейшем рыцаре королевства.

Как-то герцогиня де Савиньи сказала, что он красив, особенно если вы любите детей, но после этих слов больше при дворе не появлялась.

Король недолго насвистывал, затем повел плечами.

— Что ж, может, эти невероятные чудовища и существуют, — заметил он, посмотрел на Абблемона и, хихикнув, добавил: — А может, еще и ведьмы, творящие заклинания?

Жеребец едва заметно кивнул:

— Может быть, и существуют, как скажете.

Беседа возобновилась.

— Продолжай, — приказал король.

Сенешаль засмеялся.

— Нет, я не стану зачитывать его послание слово в слово. Скажу только, что состоялась великая битва, где они убили тысячи этих чудовищ, и теперь де Вральи называют первым воином короля Альбы.

Монарх потянул себя за бороду.

— Еще он утверждает, что королева Альбы — одна из прекраснейших женщин в мире, — продолжил Абблемон, пробежав взглядом по странице.

— Мог бы упомянуть об этом с самого начала, — оживился правитель. — Он прислал ее портрет?

— Они с королем счастливы в браке и являют собой пример для подражания. — Сенешаль посмотрел на своего господина, сжавшего кулак. — Будущей весной, после Великого поста, они устраивают грандиозный турнир в честь его победы...

— Ты глянь, каков бахвал! А она, полагаю, красива, как шлюха с сифилисом, и такая же верная. — Король посмотрел сверху вниз на Жеребца, уткнувшегося в бумаги едва ли не носом.

— Де Вральи заканчивает письмо заверениями в непоколебимой верности вашему величеству и в открытую заявляет о своем намерении захватить королевство для себя. И для вашей короны. — Сенешаль поднял голову, встретился взглядом с монархом и увидел, как его глаза вспыхнули едва ли не красным, будто освещенные неким внутренним светом. Обдумав последние слова, Абблемон осознал, что допустил ошибку. — Простите, ваше величество.

Ему не следовало упоминать при всем дворе, что де Вральи собирается захватить для короля Альбу.

Однако правитель был великолепным актером и с улыбкой потянулся.

— Может, леди Кларисса будет любезна и сыграет для нас, Абблемон?

Пятнадцатилетняя Кларисса — прекрасная, как дева Мария на картинках в часослове, — почти безукоризненно играла на псалтерии[15]. На голову ниже короля, исполненная тихого и целомудренного достоинства, она вызывала раздражение других придворных дам.

— Королева запретила ей появляться в своих покоях, — прошептала графиня д’Англюлем, многозначительно посмотрев на кузину-видамессу[16].

— Бедняжка выглядит так, будто ее недокармливают. — Видамесса наблюдала, как девушка проходит мимо, прижимая к груди свой инструмент. — Думаю, королева слишком жестока, — заметила она тоном, подразумевающим прямо противоположное.

— Я так не считаю, дорогая. Это создание ведет себя бесстыже, как уличная проститутка. — Графиня наклонилась ближе к своей кузине и что-то зашептала той на ухо.

Видамесса умудрилась приподнять и без того выгнутые дугой брови. Ее носовой платок вылетел из рукава, словно им выстрелили из арбалета, и она тут же поднесла его к губам.

— О нет! — воскликнула она, судя по голосу, вполне удовлетворенная.

Если Кларисса де Сартрес что-то и слышала, то решила не терять достоинства. Ее простое платье из коричневой шерсти бесшумно скользило над черно-белым мраморным полом. Девушка склонила голову, пряча свои истинные чувства. Она носила замысловатую сетку для волос из шелка и бисера, украшенную жемчугом и парой полотняных рогов, поднимавшихся от линии роста темно-рыжих волос. Ее лицо прикрывала настолько плотная вуаль, что можно было разглядеть лишь его очертания, но не выражение, по крайней мере при свете свечей. Кларисса держала инструмент, как гордая мать держит свое дитя. Если первая фаворитка короля и знала о том, что другие дамы ее люто ненавидят, то виду не подавала.

Справедливости ради стоит отметить, что из всех женщин в огромном тронном зале, напоминавшем пещеру, Кларисса де Сартрес меньше всего походила на фаворитку монарха. В то время как наряды остальных дам и большинства мужчин пестрели, словно цветы на лугу, в своем платье девушка выглядела простой и невзрачной, как серая мышка. Если бы не затейливый головной убор и музыкальный инструмент, она бы с легкостью сошла за служанку какой-нибудь знатной особы — этот образ дополняли короткий полотняный фартук, надетый поверх платья, связка ключей и ножницы на поясе.

Толки и пересуды летели впереди нее, словно раздуваемый ветром огонь в сухом лесу.

Она подошла к основанию трона и сделала столь глубокий реверанс, что, казалось, она вот-вот упадет на пол. При этом поклон вышел безупречно грациозным — трудно было поверить, что такое вообще возможно.

— Ваше величество, — промолвила девушка.

Король одарил ее улыбкой, а его лицо цвета золота и слоновой кости оживилось.

— Кларисса! — воскликнул он. — Я тебя и не заметил.

— Это правда, ваше величество, я решила держаться в стороне.

Улыбнулась ли она? Окружающие могли только гадать. Одни разглядели под ее вуалью жеманную улыбку, другие — самодовольную ухмылку, а некоторым показалось, что девушка чем-то встревожена.

— Могу ли я сыграть? — спросила она.

Улыбка короля стала еще теплее.

— Я живу ради этого, — заявил он.

Губы Абблемона тронула едва заметная усмешка.

Правитель дождался, когда польется музыка, и принялся наблюдать за придворными, слишком увлекшимися оживленной беседой — никто не слушал игру Клариссы, кроме него. Потом король обратился к своему сенешалю:

— Ты плохо поступил, Жеребец.

— Прошу прощения, ваше величество.

— Никто из нас не безупречен, но впредь внимательнее следи за своим языком. Грубость может перевесить... Боже милостивый, а ведь она действительно умеет музицировать. — Он снова улыбнулся девушке, которая продолжала играть, растворяясь в музыке.

Некоторое время монарх наблюдал за Клариссой, затем кивнул Абблемону.

— Когда она закончит, очисти зал, — велел он. — Не желаю ни с кем разговаривать. Я дал им подходящую мишень для их мерзких пересудов. Де Вральи что-то нужно?

Сенешаль наслаждался игрой девушки. Он любил музыку и чувствовал страсть, с которой Кларисса перебирала пальцами струны. По сравнению с ней другие придворные дамы выглядели полными дурами.

И даже он сам почувствовал себя дураком.

— Так, кое-что, ваше величество.

— Тогда созовем военный совет, но сперва пусть она играет.

Абблемон присутствовал на всех советах своего господина: военном, гражданском, казначейском и даже церковном. Фаворит короля служил хранителем его времени, а также был самым доверенным лицом.

Большинство собравшихся мужчин — даже закаленные в боях рыцари, вроде маршала де Рибомона — стремились узнать его мнение, прежде чем обращаться к монарху. Все советники облачились в доспехи, поскольку так было заведено в Галле и так гласил военный кодекс. Единственным исключением был сам король. Рибомон носил доспехи искусной работы с подвижными нагрудными пластинами, окаймленными бронзой, с накладками из золота, со стихами из Библии на кованом серебре. Танкред Гисарме, королевский управляющий и самый старший из собравшихся, был облачен в богато украшенную броню своей рыцарской гильдии. Закованный в зеленый металл с отделкой из чистого золота, он напоминал молодого дракона. Наручи и поножи Гисарме состояли из чешуек размером с кончик женского пальца, чередовавшихся рядами, из серебра, золота и медной бронзы. Стелкер, командир арбалетчиков, облачился в черные доспехи с золотыми письменами во славу Господа. Василий, отвечавший за оборонительные сооружения архитектор королевских замков, явился в нагруднике, соединенном с наспинником, и кольчуге. Вряд ли кто-то вызвал бы его на бой насмерть, поскольку он был простолюдином и к тому же чужеземцем, но военный кодекс предписывал и ему облачаться в броню. Сам же Абблемон предпочитал простой белый доспех из превосходного металла, без всяких этрусских украшений.

Хорошенько расспросив королевского фаворита и посчитав его мнение вполне приемлемым, мужчины почувствовали себя намного увереннее. Абблемон, верный своему слову, подробно изложил правителю суть дела — освоение северных пустошей Новой Земли.

— На севере у морейцев налажены торговые связи с пришедшими из-за Стены, — заявил купец.

Это был не просто купец, а крупный судовладелец, корабли которого составляли основу галлейского военно-морского флота. Ему принадлежало двадцать огромных бочкообразных когов[17] с высокими бортами и закругленными носовыми обводами, защищенных от капризов погоды и почти от всех, кроме наиболее мощных, морских орудий. Такие суда считались неприступными для Диких, обитавших в морских пучинах, столь же злобных и опасных, как их сухопутные сородичи. Его звали Оливер де Марш. Подобно Клариссе, он одевался весьма просто — дублет и шляпа из добротной черной шерсти, впрочем, как и чулки. Если кто и знал, что цена за столь качественную валяную шерсть составляла двадцать золотых леопардов за локоть, так только он сам и его портной.

— Несмотря на церковный запрет на любые связи с Дикими, — продолжил де Марш, — у императора имеются чиновники, назначенные для взаимодействия с вождями пришедших из-за Стены, через которых он получает их лучшие товары: паутинный шелк, бобровый мех и мед Диких.

Королю тут же были предъявлены для оценки образцы вышеперечисленных товаров. Он попробовал мед и улыбнулся.

— Восхитительно.

— По всей видимости, в Новой Земле имеются запруды с этим веществом, вытекающим из огромных ульев чудовищных пчел размером с колибри, — заметил де Марш. — Говорят, этот мед обладает волшебными свойствами. — Он пожал плечами, будто отмахиваясь от подобных предрассудков. — Люди в Новой Земле суеверны, ваше величество. — Ледяное королевское молчание. Купец поклонился. — Я видел несколько таких пчел. И... — Он обвел взглядом присутствовавших. — Ирка.

Именно Абблемон предложил торговцу упомянуть об этом. Монарх, собиравшийся снова погрузить свою складную серебряную ложку в мед, поднял глаза и вопросительно изогнул брови.

— Правда видел? — уточнил он.

— Несомненно, ваше величество. И грифона или иное подобное крылатое порождение зла — далеко на юге над одним из внутренних морей, клянусь своей надеждой на царствие небесное, то была не птица. А бобровый...

Король провел по меху большим пальцем. Мех был мягким, как бархат, густым и на удивление теплым.

— Просто великолепен.

— Мы могли бы сами им торговать, — сказал де Марш. — Для императора эти вещи — всего лишь диковинки. А для нас...

Взгляд монарха скользнул к огромному свитку из кожи оленя или лани, тщательно выдубленному и с нарисованной на нем картой.

— Никогда прежде я не видел очертаний Новой Земли, — тихо заметил король. — Выходит, Альба расположена к западу от императора, а земли пришедших из-за Стены — на севере.

— По сути, Альбанское королевство является частью империи, — промолвил Абблемон.

— По сути, Галлейское королевство является частью Румской империи, — парировал король. — И нынешний император в Ливиаполисе из-за какого-то нелепого каприза истории претендует на роль моего сюзерена.

На самом деле этот каприз едва ли имел хоть какое-то отношение к нелепицам или истории — все присутствовавшие прекрасно знали, что притязания императора законны, хотя и только на бумаге, поскольку для претворения их в жизнь требовалась сильная армия, которой он не располагал. Из всех собравшихся лишь Абблемону дозволялось возражать королю, и то не без определенного риска. Правда, на этот раз сенешаль согласился со своим господином, что настало время Галле управлять другими и не позволять управлять собой. Поэтому, вместо того чтобы сказать, что, возможно, император не так уж и неправ в своих притязаниях, и напомнить королю о том, что его родной отец целовал сапоги императора и присягал ему на верность, Абблемон откинулся на спинку стула и заявил:

— Торговля с племенами к северу от Стены дала бы нам возможность облагать налогами новые товары, а также развивать торговлю с югом, что в свою очередь позволит нам... эм, как бы это выразиться... влиять на дикие выходки пришедших из-за Стены язычников.

— Обратить их в истинную веру?

«Если под истинной верой понимать готовность вести торговлю с королем Галле», — подумал Абблемон, но вслух произнес:

— Да, но сделать это с помощью наших священников и наших же солдат, а не патриарха и императора.

Де Рибомон оскалился, словно волк.

— Ах да, — покачал он головой. — Я уже стар и медленно соображаю, но, милорды, если де Вральи хотя бы наполовину преуспел в том, о чем он говорит, и мы сможем хоть как-то влиять на Диких с севера... — Он провел языком по зубам. — Боже милостивый, милорды, мы разделаем императора под орех. Или короля Альбы. И заберем Новую Землю себе.

— Возможно, нам это и не понадобится, — сказал сенешаль, бросив на стол футляр для свитков. — Можете почитать на досуге. Один из моих друзей по переписке.

Он снова откинулся на спинку стула.

Король простер длинную затянутую в черное руку, и его тонкие пальцы уцепились за свиток, будто паучьи лапки.

— Кто он? — спросил правитель, скользя взглядом по выведенным изящным почерком строкам.

— Сам не знаю, а если бы и знал, то не назвал бы его имени даже столь августейшему собранию, — ответил Абблемон. — Вспомните нашу небольшую катастрофу в Арле в прошлом году.

Танкред Гисарме, управляющий, состроил гримасу, будто проглотил что-то горькое.

— Кто-то проболтался.

— Чертов герольд проболтался, — отозвался де Рибомон. — И теперь он корм для свиней, но дело не в этом.

— Вот именно, — кивнул Абблемон. — Известно ли вам, что во времена Архаики глава шпионов давал своим агентам прозвища, используя названия цветов, животных и чего-то еще в том же духе, но никогда не обращался к ним по именам? Никто даже не знал, какого они пола.

— Пола? — переспросил Гисарме. — Мы же не станем использовать женщин в качестве шпионов, не правда ли?

Последовала короткая пауза, какая бывает, когда шестеро вдруг осознают, что один из них — дурак.

— Совсем не по-рыцарски, — пробормотал Гисарме тоном человека, который вдруг узнал, что его соседи поклоняются сатане.

Де Марш откашлялся.

— Если ваше величество хотя бы рассмотрит возможность... — осторожно начал он.

Король никогда не забывал, что среди прочих его обязанностей было не позволять своим лучшим подданным сидеть без дела. Поэтому он улыбнулся и выпрямился.

— Что нужно для того, чтобы наша лошадь приняла участие в этом заезде?

Де Марш ухмыльнулся.

— Ваше величество, я думал отправить торговую экспедицию с большим количеством наших товаров — мечами и доспехами, которые больше всего прочего ценят пришедшие из-за Стены; по словам нашего осведомителя из этрусков, шерсть и льняное полотно, яркие дешевые безделушки, столь любимые сельскими женщинами, бронзовая и медная посуда тоже пользуются спросом на Севере. Но все должно быть хорошего качества. Пришедшим из-за Стены хоть и нравится все, что блестит, но они не дети и не дураки. Так сказал мне этруск.

Монарх потянул себя за бороду и посмотрел на Жеребца.

Абблемон медленно кивнул.

— Я бы тоже так поступил, — осторожно произнес он, — но сначала бы принял кое-какие меры предосторожности — железным кулаком.

Верный выбор темы на военном совете. Де Рибомон, до того скучавший и чувствовавший себя неловко за разговором с купцом, пусть даже заслужившим титул рыцаря за участие в морских сражениях, теперь приосанился и улыбнулся.

— Военная экспедиция? — осведомился он.

Абблемон осклабился, еще больше походя на обезьяну:

— Да, и не только силами отряда рыцарей.

— Разумеется, — согласился маршал.

— Можно привлечь наемников, — предложил сенешаль, будто ему это только что пришло в голову.

На этот раз приосанился король.

— Только не того надменного мальчишку с шайкой отребья, — выпалил он. В прошлом году монарх порядком натерпелся, нарвавшись на войско наемников при попытке с помощью хитрости захватить Арле, и проиграл.

Сенешаль улыбнулся.

«Если бы я только мог нанять именно то войско, я бы так и поступил», — подумал он, но, по-видимому, эти ребята отправились в Новую Землю и сгинули где-то в ее ненасытной утробе.

Де Марш наклонился вперед.

— Ваше величество, у меня есть на примете один человек — весьма успешный искатель приключений и подданный вашего величества. Сэр Хартмут Ли Оргулюз.

— Рыцарь-работорговец? — Правитель поморщился. — Черный Рыцарь? Рыцарь дурной славы?

— Это всего лишь прозвища, ваше величество, — пожал плечами де Марш. — Он верен исключительно вам. К тому же он заплыл далеко на юг, высадился в Ифрикуа и вернулся оттуда победителем.

— В Среднем море он сослужил нам хорошую службу, — добавил Абблемон. — Хотя, признаюсь, на ужин я бы его не пригласил. И не позволил бы ухаживать за своей дочерью, какими бы искренними ни были его намерения.

— На нем черная метка, — не сдавался король. — У него даже имя дьявольское. И в Ифрикуа он сражался на стороне некроманта!

— Ваше величество, — вздохнул купец, — лишь выдающийся человек может отправиться в далекую страну во главе крохотного отряда и воевать там ради нас. Принимать решения...

— Решения, которые свяжут нас навсегда, — задумчиво протянул монарх.

— Решения, которые пришедшие из-за Стены будут уважать, — осторожно добавил Абблемон.

— В Ифрикуа он захватил много рабов, — вставил де Марш.

— Он едва не развязал войну с Дар-ас-Саламом, из-за которой о торговле в Среднем море можно было бы забыть, — прошипел король.

— Справедливости ради стоит отметить, он разбил флот имира при Надиа.

Мужчины обменялись долгими взглядами. Монарх смотрел то на одного своего советника, то на другого.

— Великие планы сопряжены с огромными рисками. Полагаю, сотрудничество этого ужасного человека — не самая большая опасность, с которой мы столкнемся при покорении Новой Земли, — подытожил монарх, покружив вино в золотом кубке, и встал. — Да будет так, — объявил он, и де Марш улыбнулся.

— Ваше величество, — с поклоном обратился к королю купец, — он здесь, ожидает внизу.

Правитель побледнел, его рука взметнулась к груди.

— Я не собирался встречаться с ним лично! — гневно воскликнул он. — Отправьте его воевать с язычниками и дайте мне желаемое, но не ожидайте, что я стану терпеть этого мерзавца в своих покоях.

Торговец сделал шаг назад и низко поклонился, точно следуя правилам этикета. Монарх смягчился и протянул руку для поцелуя, и де Марш отвесил еще один глубокий поклон.

— Я одобряю то, что вы делаете, — тихо произнес король.

Абблемон едва заметно улыбнулся — точно так же, как когда король выказывал свою благосклонность к леди Клариссе.

«Все было бы гораздо проще, — подумал он, — если бы люди просто доверились мне». Для кампании сэра Хартмута у него давно имелся готовый план, завершавшийся завоеванием Альбы и империи, Арле и Этрурии в придачу. Сенешаль сомневался, что доживет до этого, но привлечение Черного Рыцаря было ключевым шагом.

— Ему потребуются осадные орудия, — заметил Абблемон.

— Зачем? — поинтересовался король.

Де Марш уже покинул зал для совещаний.

— У нас уйдут годы на то, чтобы построить в Новой Земле порт, — ответил сенешаль. — Куда проще захватить его.

— Чувствую, ты уже даже выбрал какой, — вздохнул король.

Улыбка тронула губы главного советника:

— Один из величайших замков в мире — Тикондага.

— Никогда о нем не слышал, — пожал плечами монарх и откинулся на спинку стула. — Теперь-то я могу послать за леди Клариссой, Жеребец?

Сенешаль поджал губы.

— И зачем нам нападать на столь мощный замок?

— Это значительно сократит затраты на содержание гарнизона, послужит серьезным предостережением вашим врагам, а еще прославит ваше величество, — поклонился Абблемон.

— А если Черный Рыцарь не справится или же совершит что-то нечестивое?

— Тогда мы отречемся от него и вдоволь наговоримся о жадности купцов и наемников, — сказал сенешаль.

Большим пальцем он потер маленький герметический амулет на поясе, по виду напоминавший заклепку. И он наиграл на ухо Клариссы де Сартрес тихую мелодию, подав знак явиться. Именно таким необычным способом Жеребец обеспечивал то, что она всегда случайно оказывалась где-то поблизости.

Монарх сухо усмехнулся своему придворному и произнес:

— Да будет так.

ДЛИННЫЕ ОЗЕРА — СТРАНА ТЫКВ — НИТА КВАН

Питер, Нита Кван, ни за что бы не вернулся в Ифрикуа, даже если бы ему предложили летучий корабль и компанию гурий в придачу.

Он размышлял об этом, лежа на спине под великолепным кленом и наслаждаясь видом округлого зада своей жены, пропалывавшей тыквы мотыгой с наконечником из бронзы, который он собственноручно отлил из обломка пришедшего в негодность доспеха.

Скорее всего, она носила их дитя, однако это ничуть не уменьшило ее красоту, равно как и не навело Питера на мысль, что ему следует подняться и размахивать мотыгой вместо нее. Это женская работа. Три огромные шкуры, растянутые на рамах за его спиной, свидетельствовали о его непосильном вкладе в благополучие семьи.

Очертания ее ягодиц, прикрытых лишь тонкой оленьей шкурой, их ритмические движения... Жена повернулась и взглянула на него из-под густых ресниц. И залилась громким смехом.

— Я шаман и могу читать твои мысли.

Затем она вернулась к прополке, двигаясь вдоль ровного ряда тыкв. Она рубила сорняки, словно убивающий боглинов воин, — столь же умело и безжалостно. Питер и не представлял, что она настолько хороша в сельском хозяйстве. Правда, убив ее мужа и объявив женщину своей, он не знал о ней ничего, кроме того, что у нее мягко между бедер.

Теперь она двигалась вдоль рядов кукурузы — зрелой, в человеческий рост. После того как матроны собрали первые початки, все девушки подходящего возраста бросились играть среди стеблей в догонялки с парнями. Повсюду слышался громкий смех и лились галлоны доброго сидра, а Ота Кван взял себе молодую жену.

Супруга Питера остановилась и сорвала спелый початок. Медленно очистила его от обертки из листьев и шелка. Их взгляды встретились. Ее губы коснулись верхушки кукурузы...

Нита Кван вскочил и подбежал к ней.

Она отступила в заросли кукурузы, скидывая обернутую вокруг бедер юбку.

— Помни о малыше, — сказала она и рассмеялась ему прямо в рот.

Новая супруга Ота Квана была дочерью верховной матроны Синий Нож. Ее отец — тихий мужчина, одаренный охотник и глубокий мыслитель — совсем не интересовался управлением людьми.

Девушку звали Амийха. И она была совсем юной — едва доросла, чтобы бегать среди кукурузы, как сказали бы сэссаги. Зато отлично смеялась и была готова развлекать своего новоиспеченного супруга, как подобает верной жене. К тому же она происходила из влиятельного рода. Ее многие любили, и для Ота Квана такой брак означал укрепление собственного положения. И он удивил всех, охотясь на оленей, расставляя ловушки и даже работая в полях рядом с новой женой. Свою хижину Ота Кван покрыл сохнущими шкурами, а после войны, пробыв дома целый месяц, предложил возглавить людей и отправиться на поиски меда. Огромные запруды с медом Диких ежегодно смещались на запад, но отряд смельчаков всегда смог бы их отыскать. Когда он выступал с этим предложением перед матронами, правившими людьми в мирные времена, его теща проследила за тем, чтобы зять проявил должное смирение. Жена поддержала Ота Квана, и матроны дали согласие.

Питер успел сменить набедренную повязку и поставил кипятиться воду для чая в отличном медном котелке — едва ли не единственном трофее, доставшемся ему после летней военной кампании. Он продолжал размышлять о своей счастливой жизни, и насколько она лучше той участи, которой он ожидал, попав в рабство, когда тень Ота Квана закрыла дверной проем.

— Мир этому дому! — поздоровался тот. — Привет, брат. Можно войти?

Нита Кван отодвинул оленью шкуру и закрепил ее.

— Жена говорит, что так мы зазываем внутрь мух, — заметил он, — а мне сдается, наоборот.

Ота Кван быстро обнял его.

— Полагаю, королева Альбы приводит тот же довод, но король все равно оставляет окна открытыми, — заявил он, развалившись на груде шкур. — А ты времени даром не терял.

— Я счастлив и не хочу ничего менять, — ответил Питер. — У нас будет мальчик.

Старший сэссаг вскочил и заключил Нита Квана в объятия.

— Отлично! И плевать на все эти охоты.

Питер пожал плечами.

— Я слышал, зимой не поплюешь.

Ота Кван на миг посерьезнел.

— И это правда, брат. — Он состроил гримасу. — Я собираюсь сделать вылазку на запад за медом.

Нита Кван засмеялся.

— Поскольку у меня есть жена, я в курсе. И ты знаешь, что я пойду с тобой. Правда, не уверен, есть ли у меня выбор.

— Мед хорошо продается, когда иноземные гуси поднимаются вверх по Великой реке или когда мы торгуем им через Стену, — сказал Ота Кван. — Просто гуси дают за него значительно больше.

Дикими гусями сэссаги называли огромные округлые корабли этрусков, приплывавшие по реке почти ежегодно в конце осени для торговли. Иногда их было всего несколько, а иногда — целые флотилии. Обычно они швартовались на востоке, но за последнее десятилетие, как заметили матроны, стали заплывать все дальше и дальше вверх по Великой реке.

— Как и бобровый мех, — добавил Питер. — У меня больше тридцати шкур.

Ота Кван махнул рукой. Он считал, что с бобровым мехом слишком много возни.

— Если поспешим, добудем столько меда, сколько сможем унести. Как в прошлом году.

— В прошлом году ты потерял воина.

Лицо Ота Квана омрачилось, но они с братом уже давно установили определенные границы в отношениях, поэтому он лишь пожал плечами.

— Да. В самом деле, это на моей совести.

Питер знал об этом больше, чем ему бы хотелось, поэтому промолчал. Болтовня — женское дело, мужчины должны слушать.

— В любом случае я пойду с тобой, — наконец произнес он. — И ты это знаешь.

Ота Кван поднялся.

— Я был бы благодарен, если бы ты объявил об этом у костра.

Питер кивнул.

— Когда выдвигаемся? — спросил он.

Старший сэссаг посмотрел на дым над очагом.

— Вода кипит. Через два дня, если сумею собрать десять человек.

Нита Кван хлопнул его по плечу, склонился над котелком и заварил чай.

АРФЛЕР И МОРЕЙСКОЕ МОРЕ — СЭР ХАРТМУТ ЛИ ОРГУЛЮЗ, ЧЕРНЫЙ РЫЦАРЬ

Три округлых корабля возвышались над пристанью, словно сторожевые башни над крепостной стеной.

Точно так же Черный Рыцарь возвышался над своими спутниками на причале, а его наручными ремнями можно было опоясать женскую талию. На голову выше любого из окружавших его галлейцев, он был в доспехах и во всеоружии, хотя находился в торговом порту самого защищенного рейда[18] в Галле.

Сэр Хартмут наблюдал, как раскачивается его боевой конь, которого с помощью специального подъемного механизма поднимали все выше и выше вдоль борта судна пятьдесят уголовников. Однако портовые грузчики знали свое дело и, невзирая на проклятья сэра Хартмута, продолжали грузить на корабль его коня и скакунов всех его рыцарей — без малого двадцать огромных животных и еще десять запасных.

Стоявший рядом с ним Оливер де Марш оторвал взгляд от глиняной таблички.

— ...Арбалеты в основном. В Хуране на них есть спрос, так, по крайней мере, сказали мне этруски, — пожал плечами купец. — Они еще ни разу не уронили лошадь, милорд.

Сэр Хартмут недовольно взглянул на Этьена де Вье, своего оруженосца. Тот отвесил поклон капитану торгового судна.

— Вынужден вам напомнить, что сэр Хартмут не разговаривает с представителями третьего сословия.

Де Марш откашлялся.

— Но... Ведь... Это он меня спросил, что мы везем!

Оруженосец едва заметно качнул головой.

— Нет, капитан, осмелюсь с вами не согласиться. Он просто задал риторический вопрос. Если вы соизволите сообщить мне содержимое вашего груза, я передам эти сведения моему рыцарю, если он сочтет, что это ему интересно. В любом случае, вам лучше не обращаться к нему напрямую.

— Что, даже в бою? — не мог поверить де Марш. — А известно ли вашему господину, что меня посвятил в рыцари лорд-адмирал лично?

Сэр Хартмут продолжал следить за погрузкой своего коня.

— Битва облагораживает, — изрек он. — Если мы вступим в бой как союзники, скажи этому человеку, я без колебаний стану разговаривать с ним и даже выслушаю его мнение. — Пожав плечами, гигант добавил: — Я незнаком с лордом-адмиралом. — Его взгляд скользнул по де Вье и остановился на капитане торгового судна. — А еще скажи ему, если он продолжит таращиться на меня, то в конце концов я выйду из себя.

По правде говоря, Черный Рыцарь был одним из самых красивых мужчин, когда-либо встречавшихся на жизненном пути Оливера де Марша. На голову выше всех в доках, с иссиня-черными волосами и гладкой, не покрытой шрамами оливковой кожей, столь характерной для южан, к коим сэр Хартмут и относился. Его усы блестели, словно смазанные маслом. Возможно, так оно и было, подумал де Марш. И синие глаза. Купец никогда не видел человека с синими глазами и такой темной кожей. К тому же столь невероятного оттенка синевы — темно-синие, как лазурит.

«Черт побери, я снова пялюсь на него».

Де Марш поклонился оруженосцу.

— Пожалуйста, месье, передайте своему господину, что его желания будут исполнены, а также заверьте его в том, что эти люди еще ни разу не уронили лошадь.

На мгновение сэр Хартмут посмотрел торговцу прямо в глаза.

— Лучше бы им не начинать с моей, — заметил гигант. Вместо безумия или надменности в его темных очах читалось веселье. — Этьен, спроси еще у нашего капитана, пока он проявляет к нам интерес, насколько хорошо вооружены его матросы?

— Я бы не нанял человека, который не умеет сражаться, — заявил де Марш, отмахнувшись от оруженосца. — С каждым годом этруски становятся все неистовее. Они не хотят, чтобы мы плавали по Великому Хурану. — Он замолчал и снова отвесил поклон де Вье. — А еще передайте своему господину, что все мои люди хорошо вооружены: у каждого имеются кольчуга, шлем, меч и пара копий; у большинства есть нагрудники из новой стали.

Толстые губы сэра Хартмута растянулись в усмешке.

— С тремя округлыми кораблями и моими рыцарями я постараюсь преподать этим этрускам отличный урок. Нас ждет славное приключение, Этьен.

— Да, милорд, — как-то вяло отозвался оруженосец.

ДЛИННЫЕ ОЗЕРА — СТРАНА ТЫКВ — НИТА КВАН

Дни покидали деревню в темноте; на востоке едва забрезжили первые оранжевые всполохи рассвета. У каждого воина было по два ведра из бересты с дужками из еловых корней. Они почти ничего не весили, и мужчины привязали их к своим копьям, перекинули луки и колчаны за спины, насыпали в сумки по пять пригоршней пеммикана[19] и табак, чтобы покурить, когда им приспичит посетовать на своих жен. У каждого имелось по одеялу. Обычно с воинами отправлялись и женщины, но не в этот раз.

Мужчины выбегали из деревни под предводительством Ота Квана, а женщины собрались и голосили или выкрикивали прощальные слова, напоминая ирков погожим летним утром — масса задушевных напутствий, большей частью едких. Жена Питера причитала, что он оставил ее вынашивать ребенка в одиночку, а супруга Се-хум-се кричала, что она уже чувствует себя опустошенной, такой опустошенной...

Под их громкий хохот отряд выбежал из деревни.

Выбежал быстро.

И темпа уже не снизил. Мужчины, отправившиеся с Ота Кваном, знали, кто он и кем хочет стать. Он не скрывал своего желания вновь называться военным вождем. Все эти люди сражались рядом с ним, разукрашенные словно демоны, против погонщиков и толстокожих, и всем было известно, что матроны поговаривают о войне с хуранцами на востоке — еще одним племенем пришедших из-за Стены, обуреваемым опасными идеями и жаждущим новых земель.

За несколько месяцев, проведенных среди сэссагов, Питер понял, что этот народ имеет столь же сложную социальную организацию, как и все остальные. Например, когда его соотечественники готовились к войне, немногочисленная каста воинов в каждом племени усиленно тренировалась. У сэссагов почти все мужчины и немало женщин были воинами, но они никогда не утруждали себя тренировками. Или, вернее, любое их действие было своего рода тренировкой. Они постоянно бегали, а ходили пешком разве что по деревне. Каждая охота представляла собой подготовку к войне, а каждая война помогала отточить навыки охоты. Ведь охота в землях Диких уж очень походила на военные действия. Так же, как и сбор меда.

В первую ночь, будучи полон сил, Питер соорудил из речной глины невысокую печь и испек в ней кукурузный хлеб. Остальные раздобыли кроликов и белок, так что воины отлично поужинали. Никто не стал расходовать пеммикан. Молодой мужчина — кузен его жены по имени Айен-та-нага — склонился над ним и усмехнулся.

— Говорят, твой хлеб стоит того, чтобы прийти и отведать его, — заметил он. — Клянусь задницей Тары, как хорошо называть тебя двоюродным братом!

Айен-та-нага засмеялся. Остальные мужчины закивали. Раньше Питера никто не благодарил за стряпню, но теперь все поменялось. Став полноправным сэссагом, он снискал хоть и странную, но вполне заслуженную славу. Нита Кван, Дающий Жизнь, повар. Чертовски хороший повар.

На второй день пошел дождь, и Питер промок и замерз. Ему не доставляло удовольствия спать вповалку среди других мужчин, но ничего иного не оставалось. С каждым разом он все больше привыкал к этому: Питер выспался лучше, чем ожидал. Когда он встал, все так же моросил дождь. К счастью, небольшой костер, на котором вчера жарили мясо, до конца не потух. Он и двоюродный брат его жены подбросили в огонь хвороста, чтобы остальные могли немного насладиться теплом. Воины заварили и выпили чай, помочились на костер, а Ота Кван велел угрюмому юнцу по имени Гас-а-хо нести котелок, и тот нехотя подчинился.

Питер остановился рядом с парнем и посоветовал:

— Вымой его и положи в свое ведро. Будет намного легче.

Юноша поджал губы, взглянул на Нита Квана и, пожав плечами, бросил:

— Ладно.

Позже, когда бежал рядом с бывшим рабом, юнец заявил:

— Ты прав. Так намного легче. Завтра я сам вызовусь нести его.

Питер знал, что от него ждут веселого смешка, но просто кивнул.

— Хорошо. Знаешь, чем больше ты трудишься, тем меньше дерьма тебе поручат.

Дальше Гас-а-хо мчался в молчании.

Они бежали весь день. К вечеру Питер порядком устал, но все же гордился собой — когда он впервые присоединился к сэссагам, круглосуточные забеги едва не доконали его. Теперь же он понимал их необходимость. И все равно продолжал ненавидеть.

Ночью лило как из ведра, поэтому устраивать кухню не было смысла. Ота Кван отправил двоих самых старших мужчин обследовать горный хребет слева от них, на севере, и они обнаружили пещеру. На самом деле то был скорее скальный грот, нежели пещера, и сначала оттуда пришлось прогнать обитателей — стаю койотов. Пока мышцы остывали после бега, воины собирали хворост, а потом сын шамана одним движением ладони разжег костер. Едой им послужил пеммикан. Питер любил пеммикан, остальные же вздыхали и жаловались.

Утром они снова побежали на запад. Над руслом реки стелился туман, низкие облака проплывали над головами, но дождя не было. Благодаря невероятной удаче Питер подстрелил оленя: прислонившись спиной к дереву, он мочился на склон холма и вдруг увидел вышедшую из укрытия олениху. Ему хватило времени, чтобы завершить начатое, натянуть на лук тетиву, наложить на нее стрелу и наблюдать, как животное простодушно остановилось в неглубоком овраге прямо под ним. Он видел, как олениха нюхает воздух, без сомнения, напуганная запахом его мочи. Стрела воткнулась ей между лопаток. Животное упало замертво, даже не успев отпрыгнуть. Воины похлопали Питера по спине и похвалили.

Небольшой отряд провел там целый день, смастерив укрытие и поедая оленину — Гас-а-хо тоже удалось подстрелить оленя. Оставшееся мясо они засушили и на шестой день отправились в путь. Тропа была сухой, дождь не шел, поэтому воины пробежали больше, чем в предыдущие дни, хотя остановились чуть раньше, разожгли костер и приготовили подобие рагу из высохшего мяса, пеммикана и малины, собранной с кустов, росших вокруг лагеря.

В темноте Ота Кван похлопал Питера по плечу:

— Дежуришь.

Он переходил от воина к воину, назначая ночных дозорных.

Потерянный час сна. Но они зашли далеко в земли Диких, и Нита Кван знал, что Ота Кван прав. Целый час он всматривался в темноту — то было легкое дежурство. Когда оно почти закончилось, к нему с раскуренной трубкой подошел Ота Кван, и они разделили ее, передавая друг другу олений рог с каменным мундштуком.

Мужчины сидели в полной тишине так долго, что Питер смог заметить движение звезд над головой. Он глубоко вздохнул.

Ота Кван сделал то же самое.

— Чувствуешь запах? — вдруг спросил он.

Нита Кван понятия не имел, о чем идет речь.

— Запах чего?

— Меда, — ответил старший сэссаг. — Сладости.

Внезапно Питер осознал: то, что он принимал за послевкусие от табака, на самом деле запах меда Диких.

— Ага.

— Ударим быстро и повернем домой, — сказал Ота Кван. — Здесь кто-то еще. Скорее всего, боглины, тоже за медом. — Он пожал плечами. — Хватит на всех.

И Питер почувствовал, как тело его названого брата сотрясается от смеха.

— В любом случае, будем на это надеяться, — заметил Нита Кван.

К СЕВЕРО-ЗАПАДУ ОТ ЛИССЕН КАРАК — ШИП

Шип расположился у подножия огромного, возможно, четырехсот- или пятисотлетнего клена, ветви которого опускались естественным пологом, ствол служил пристанищем мириадам больших и малых существ, а выступающий нарост размером с человека — укрытием от дождя даже для такого огромного существа, как чародей.

По сути, ему было плевать и на дождь, и на снег, и на солнце. Но это дерево, красивое и исполненное собственной силы, Шипу нравилось, а нарост-укрытие, казалось, образовался специально для него.

Он находился к северу от озер — на расстоянии в двести с чем-то лиг от Лиссен Карак. Темное солнце не смогло бы выследить его здесь. Хотя чародей не боялся Красного Рыцаря.

Все это в прошлом.

Поэтому Шип сидел под дождем, нюхая воздух. Он сразу же почувствовал заклинание Гауз Мурьен и позволил ей обнаружить себя. Она была далеко, а ее призыв лишь напомнил ему, насколько сильную неприязнь он испытывает к ней, ее похоти и глупым страстям. Когда-то давно при дворе Гауз считалась врагом Софии, и, несмотря на то что с тех пор многое изменилось, Шип все еще презирал ее.

«София мертва».

Чародей вздрогнул.

Он не любил Гауз Мурьен. Почти так же, как не любил мотыльков. И бабочек. Колдун взмахнул похожей на толстый сук рукой, сгоняя крупного мотылька со своей окаменевшей кожи.

С самого детства он терпеть не мог мотыльков, а прямо сейчас ему не нравилось абсолютно все вокруг. После бегства с полей Лиссен Карак Шип решил полностью пересмотреть свои взгляды — преданность Диким, теорию, которой он руководствовался при взаимодействии с другими существами. И даже здравость собственного рассудка теперь вызывала у него сомнения.

Чародей понял, что свалял дурака, попытавшись командовать армией. Этот путь вел лишь к пустоте — к бессмысленной власти, а ему хотелось большего — чего-то ощутимого только в эфире.

Он жаждал могущества. И никакая мирская слава не приблизит его к заветной цели. Ему нужно время, чтобы обрести новые знания, восстановить силы и многое переосмыслить. Мир снова оказался сложнее, чем ему представлялось.

Если бы Шип мог улыбнуться, он бы так и сделал. Чародей поднялся, при этом его огромные ноги заскрипели, словно деревья на ветру, и дотронулся закованной в броню рукой до ствола древнего клена.

— Отправлюсь на запад и кое-чему там научусь, — прохрипел он.

«Я выставил себя на посмешище, — подумал Шип. — Пожалуй, стоит оставить этот облик как напоминание о собственных ошибках».

Если чародей и обращался к дереву, то ответа не получил. Только он развернулся, чтобы отправиться на запад, как ударила молния.

И ударила она прямо рядом с ним — демонстрация поистине разрушительной силы. От огромного клена почти ничего не осталось: его сердцевина превратилась в дымящиеся щепки, а могучий ствол раскололся так, будто его разрубили исполинским топором.

Шипа, чье тело было значительно крупнее, чем у рхуков или здоровенных троллей, швырнуло на землю и пригвоздило сучьями древнего дерева. А воздух вокруг него напоминал густую кашу из чистой силы.

Если бы Шип мог кричать, он бы так и сделал.

Он почувствовал, как некая сущность завладела его сознанием, но не стала уничтожать его. В голове чародея появилось нечто, чего он не мог понять, — среди переплетения корней и паутины, где Шип творил свои заклинания и хранил в памяти сотни вариантов использования потенциальной энергии, теперь возникло темное пятно, словно гниль на коре здорового дерева.

Никто не мог выследить его здесь.

Но все же нечто настолько могущественное, не поддающееся описанию, появилось из ниоткуда, пригвоздило чародея к земле, вторглось в его сознание и испарилось.

Слева от него сквозь гору рухнувшей на землю зелени он разглядел какой-то предмет, лежавший на листьях и ветках, будто в огромном птичьем гнезде.

То было черное яйцо размером с голову человека. Правда, не настоящее, поскольку его покрывала чешуя, а с обоих концов имелись странные колпачки, похожие на доспехи.

Закованное в броню яйцо.

В эфире от него исходила сила.

В реальности — жар.

Шип возвел щиты — сверкающие полусферы травянисто-зеленого цвета, выставленные друг за другом, будто слои дамских нижних юбок. Затем он настроил или создал магические инструменты, чтобы тщательнее изучить загадочное яйцо — рассмотреть, пощупать, проверить. После этого чародей воспользовался собственными силами, духовными и физическими, чтобы выбраться из-под упавшего на него клена, и приступил к исследованию.

Но у него ничего не вышло: яйцо, а это было именно оно, не позволило.

Безотлагательных планов у Шипа не имелось, и он подозревал, что до сих пор не до конца пришел в себя. Устроившись под древесным наростом, чародей сначала долго и внимательно рассматривал яйцо, затем прикоснулся к нему, одновременно изучая возникшую в своем сознании темноту.

Он чувствовал себя униженным.

«Что это за сущность? Чего она хочет?»

Прошел час, но она так и не вернулась. Закованное в броню яйцо лежало, излучая тепло, а Шипа постепенно наполняла сила, появилась цель. Впервые с момента его поражения на холмах Лиссен Карак он знал, чего хочет.

К СЕВЕРУ ОТ СТЕНЫ — ЯННИС ТУРКОС

Яннис Туркос не сводил глаз со своей жены-хуранки Кайлин, шившей для него мокасины. Но все его мысли были сосредоточены на грядущем совете, где ему предстояло выступать. Супруга оторвалась от работы и сказала:

— Не беспокойся. Они прислушаются к тебе.

Он покачал головой.

— Все намного сложнее, чем...

За два года, проведенных среди пришедших из-за Стены, он убедился в том, что они отнюдь не дети, которых нужно всему учить. Но кое-какие глубоко укоренившиеся предрассудки у него все же остались. Например, он терпеть не мог делиться своими планами. К тому же пришедшие из-за Стены — не имперцы и даже не альбанцы. Непостоянные и весьма эксцентричные, они позволяли себе то, чего не позволил бы ни один цивилизованный человек.

Яннис любил свою жену, как и ее народ, помешанный на войне, которую он считал бессмысленной и разрушительной.

— Чай готов, — сказала Кайлин. Ее голос прозвучал совсем по-детски из-за сухожилий, которые хуранка держала во рту.

Но Туркос был слишком взволнован, чтобы распивать чаи. Поднявшись, он вышел из хижины и увидел своих многочисленных политических противников, устроившихся на пороге дома на противоположной стороне небольшого пятачка плотно утрамбованной земли, который Туркос про себя именовал площадью. Большая Сосна махнул ему рукой.

На совете Большая Сосна был его заклятым врагом. Несмотря на это, прошлой осенью они вместе охотились на оленей и бобров и неплохо разжились пушниной. Жизнь среди пришедших из-за Стены являла собой странную смесь соперничества и взаимопомощи.

Поэтому Туркос махнул ему в ответ и улыбнулся. Выбор у него был невелик: вернуться к острой на язык супруге, от проницательного взгляда которой ничего не утаить, или же приготовиться отвечать на кучу вопросов двухсот пятидесяти хуранцев. Приняв решение, он скользнул обратно за полог из лосиных шкур и снял с огня медный чайник. Разлив напиток в кружки морейской работы, Яннис передал одну жене и прочитал в ее глазах удовольствие и благодарность. Обычно именно так женщины любого племени смотрят на своих мужей, когда те оправдывают их ожидания. Кайлин выплюнула сухожилия в руку, отложила их и принялась за чай. В свою кружку Туркос добавил мед Диких.

— Ты как ребенок, — с нежностью заметила супруга.

Яннис сел в кресло, сколоченное собственными руками, поскольку пришедшим из-за Стены даже в голову не пришло бы пользоваться подобной вещью. При тусклом свете стоявшей рядом небольшой лампы, наполненной оливковым маслом, он вот уже в который раз перечитал свиток, полученный месяц назад.


Логофет дрома приветствует своих агентов среди лесов и пустошей!

До нас дошли слухи, что враги императора пытаются использовать пришедших из-за Стены в качестве оружия против империи. Еще мы слышали о массовом вторжении пришедших из-за Стены в Альбу этой весной; достоверные источники утверждают, что основу их войска составили сэссаги и абенаки. Любое противостояние между хуранцами и сэссагами может затронуть Фраке. В свою очередь вторжение во Фраке пагубным образом скажется на экономике империи, но по воле Божьей и милости императора мы надеемся предотвратить подобное несчастье. Пусть все агенты логофета примут это во внимание и действуют сообразно. Более того, отдельные лица при дворе уже не столь восторженно относятся к политике императора в отношении земель и пришедших из-за Стены. Посему агентам логофета надлежит с особой тщательностью проверять на подлинность всякое сообщение из дворца, начиная с этого.


Послание было начертано магическими чернилами на пергаментном свитке и зашифровано при помощи буквенно-цифрового кода, менявшегося каждые полгода. Затем этот код был переведен на высокую архаику, использовавшуюся крайне редко во всем мире. Доставил письмо посыльный императора — могучая птица, выращенная специально для этой цели. Но, несмотря на столь многочисленные меры предосторожности, послание главы шпионской сети императора содержало лишь невнятные слухи и недвусмысленный намек на внутреннюю измену.

Туркос вновь перечитал его. Вот уже шестой раз он заново расшифровывал послание в поисках новой подсказки или случайной фразы, которая могла бы помочь ему увидеть скрытое значение. Он опробовал прошлогодний ключ и даже тренировочный, которому его обучили в университете.

Но никакого тайного смысла там не имелось.

Как и других стоящих сведений.

— Говори от сердца, — посоветовала ему жена, — а не от шкуры мертвого животного.

Кайлин была миниатюрной женщиной со стройным мускулистым телом и чуть широковатым строгим лицом. Далеко не красавица по морейским меркам, она не стеснялась проявлять свои чувства — она смеялась от счастья, а когда злилась, хмурила брови. Ему нравилось ее лицо. Раскосые глаза и острые скулы напоминали ему, что далеко не все пришедшие из-за Стены были беглыми крестьянами и на самом деле многие из них являлись представителями другой расы, отличной от его собственной.

Жена подалась вперед и поцеловала его.

— Пахнет сухожилиями, — заметил Туркос, и они рассмеялись.

Он скатал пергамент и убрал в легкий футляр из кости, в котором его доставили. Яннис поцеловал жену и погладил по боку, но она шлепнула его по ладони.

— Одевайся. Пока ты нарядишься в свои пышные одежды, я как раз успею закончить мокасины.

Туркос поднялся и подошел к кровати, на которой они разложили его одежду для выступлений на совете — тщательно подобранные элементы из морейского придворного костюма и хуранского парадного наряда. Там имелся кафтан из оленьей шкуры, скроенный на морейский манер, но отороченный иглами дикобраза. Вместо чулок Туркос носил хуранские леггинсы, каждый шов которых был расшит этрусским бисером. Образ дополняли рубаха морейского кроя и брэ. Натянув леггинсы, Яннис подпоясался морейским солдатским ремнем — от некоторых вещей он так и не смог отказаться.

Его жена наклонилась и надела ему на ноги новые мокасины. Они были великолепны — отвороты, расшитые выкрашенными в багряно-красный иглами дикобраза, с нанизанными на шнуры бусинами из раковин по краям.

Пришедшие из-за Стены любили багряный цвет, а Туркос из-за этого заметно нервничал. В империи считалось преступлением носить багряную одежду без особого разрешения императора.

Что, правда, не помешало Яннису восхититься работой жены:

— Благодаря тебе я выгляжу как король!

— Хуранцам плевать на королей. Ты выглядишь как настоящий герой, коим и являешься. Иди и выступи со своей речью.

Кайлин помогла ему прикрепить к портупее тяжелый чинкуэда[20]. Затем подняла с кровати плащ, который сама же и сделала из сотен шкурок черных белок: соединила их вместе невидимыми швами и расшила ярко-красными шерстяными нитками. Накинув плащ на плечи мужа, она скрепила его двумя морейскими фибулами, указывавшими на воинское звание Туркоса: отлитая из серебра голова бессмертной горгоны Сфейно[21] на правом плече и золотая голова Эвриалы — на левом.

Затем Кайлин подала ему топор — легкое стальное лезвие с курительной трубкой, хитроумно вделанной в обух. Яннис наловчился с подчеркнутым безразличием держать его на изгибе руки на протяжении всего заседания совета, сколько бы часов оно ни длилось.

Супруга встала на цыпочки и еще раз поцеловала его.

— Когда будешь говорить от имени императора, не забывай, что ты — мой муж и хуранский воин и что среди членов совета у тебя нет врагов, ибо все вы стараетесь во благо своего народа.

Он улыбнулся ей.

— Иногда мне кажется, что ты — моя мать, а я просто маленький мальчик.

Кайлин усмехнулась, взяла его за руку и почувствовала, как та дрожит.

— О, мой милый! Моя защита!

Она прижала его ладонь к своей левой груди. И это отвлекло его от тревог. Туркос снова улыбнулся. Его пальцы шевельнулись, как будто по своей воле.

— Я не должна тебе этого говорить, но матроны уже решили сделать так, как ты предлагаешь, — промолвила Кайлин. — Никто не хочет войны с сэссагами, кроме северян, — вздохнула она. — Теперь иди! А то, судя по твоей руке, тебе здесь задерживаться не стоит!

Он постарался выйти из-под полога из оленьей шкуры со всем достоинством, которое оттачивал в течение двух последних лет здесь и еще двадцати предыдущих, проведенных при дворе в Морее.

Большая Сосна в столь же пышном одеянии стоял на улице. Он был на голову выше Туркоса. Мужчины кивнули друг другу, и раз уж волею судеб они вышли из своих хижин одновременно, то были вынуждены идти через деревню вместе.

От каждой двери до них долетали шепотки.

— Все думают, что нам с тобой удалось договориться, — заметил Яннис.

— Может, и следовало бы, — ответил высокий воин. — В нашем распоряжении сотня шагов. Скажи, почему мы должны напасть на северян, а не на сэссагов? Они ведь уже разбили сэссагов и многих захватили в плен. Сожгли их деревни. В ответ северяне ударят по нам.

У Янниса возникло ощущение, будто ангел Господень сошел с небес и прочистил уши его закоренелого противника. Такое случилось с ним впервые за три года, проведенные в деревне. Обычно к его словам никто не прислушивался; на одном из заседаний совета Большая Сосна искусно убедил всех в том, что Яннис недостаточно хорошо говорит на их языке, чтобы изложить собственные доводы, и тогда позвали его жену. Лишь позднее Туркос осознал, что, по сути, вместо него говорила женщина, чьи слова имели вес на совете матрон, но ничего не значили на совете мужчин. Таким образом, его выставили на посмешище. Но стать объектом насмешек оказалось не так ужасно, как он ожидал, — более того, впоследствии выяснилось, что в деревне у него заметно прибавилось друзей.

Все эти мысли и еще сотня им подобных пронеслись у него в голове, пока он молча шел рядом с Большой Сосной.

Десять шагов Туркос потратил на обдумывание.

— Для хуранцев мир лучше, чем война, — наконец высказался он. — Этой весной сэссаги потеряли много воинов, но зато получили много оружия и еще больше доспехов. Ветер шепчет, что они заключили союз с могущественным чародеем.

— Может, и так, — согласился его собеседник.

— Северянам нужна легкая победа. Их водоемы, служившие обиталищем для бобров, пересохли от засухи, а урожай зерна оказался весьма скудным.

Туркос остановился, словно громом пораженный, внезапно осознав кое-что важное: он мог бы спасти хуранцев, по крайней мере, свое поселение и еще шесть подконтрольных ему, от прямого военного столкновения другим способом.

— А что, если мы вовсе не станем отправлять свой военный отряд? — сказал он, шагнув вперед. По лицу Большой Сосны Яннис понял, что его слова нашли отклик в душе высокого хуранца. — Что, если мы направим к сэссагам делегацию и объявим о своем отказе участвовать в войне северян, при этом наши воины... — Он пытался подобрать слова, чтобы объяснить тактическую идею оборонительного патрулирования морейцев. — ...будут следить за происходящим из засады, а мы сами займемся сбором урожая?

Они приближались к костру совета.

— Никаких нападений? Лишь небольшие отряды, вроде охотничьих, чтобы следить за всеми тропами? — Большая Сосна почесал макушку, на которой красовались роскошные перья цапли. — Чем больше мелких военных отрядов, тем больше командиров и практики для молодняка. Если бы ты поделился этой идеей со мной раньше, мы бы давным-давно все решили.

— Мне самому она только что пришла в голову, — признался мореец, отбросив всякую осторожность.

На глазах у всей деревни, прежде чем войти в дом совета, Большая Сосна и Яннис Туркос ударили по рукам. Оба смеялись.

МОРЕЯ — КРАСНЫЙ РЫЦАРЬ

— Он что, всерьез рассчитывает расплатиться с нами, выдав за меня свою дочь? — недоумевал капитан.

Благополучно миновав Миддлбург, они остановились на отдых в далекой морейской глуши — повсюду раскинулись бледно-зеленые холмы и песчаные горные хребты, уходящие в залитую солнцем даль.

Красный Рыцарь рассмеялся, едва не поперхнувшись разбавленным вином, которым его угостил сэр Алкей.

Сэр Гэвин усмехнулся.

— Говорят, она — самая красивая женщина нашей эпохи, — заметил он. — Хотя не уверен, что при перепродаже цена останется такой же.

Мореец, который ежедневно получал донесения прямо из дворца, доставляемые огромными черно-белыми птицами, огрызнулся:

— Крайне неудачная шутка, сэр Гэвин.

Капитан залпом допил остатки вина.

— Давайте уточним. У герцога Фракейского пять тысяч человек, могущественный магистр и изменники в городе, число которых нам неизвестно, а еще наемники из Этрурии, жаждущие свержения императора, чтобы подчистую разграбить оставшуюся часть империи. Все верно?

— Да, милорд, — признал сэр Алкей с нескрываемой горечью.

— У нас сотня копий и собственный обоз, мы не можем рассчитывать на помощь местных крестьян или лордов, а теперь вы говорите мне, что провозгласившая себя императрицей принцесса заявляет, будто она — наша работодательница вместо своего отца, нанявшего нас, и при этом у нее нет денег нам заплатить.

— Они никогда не могли похвастаться богатством, — пожал плечами мореец.

«Воистину так», — пробормотал Гармодий.

— Поэтому ее отец планировал выдать ее за меня вместо того, чтобы заплатить? — спросил капитан, стараясь не обращать внимания на приступ резкой боли. Любая беседа с магом могла вызвать режущую головную боль, не проходящую целый день. — Такой у него был план?

Сэр Алкей состроил гримасу:

— Соглашусь, это кажется странным...

Гэвин разразился раскатистым долгим хохотом. Он покрутил правым плечом, где зажившая рана постепенно покрывалась золотисто-зеленой чешуей. Рыцарь слишком часто почесывал то место, будто убеждая самого себя в реальности происходящего.

— Разве что нам придется пользоваться ею совместно, — начал было он.

Плохиш Том ударил его по закованному в броню бедру рукой в латной рукавице.

Лицо Алкея вспыхнуло, и он потянулся за мечом.

Сэр Гэвин вскинул ладони:

— Сэр рыцарь, у меня грубые шутки. Уверен, леди Ирина прекраснее всех прочих дам, за исключением моей.

Избранницей Гэвина была леди Мэри, фрейлина королевы; именно ее вуаль висела у него на плече.

Сэр Майкл, бывший оруженосец капитана и заблудший сын графа Тоубрея, о чем стало известно всему войску лишь относительно недавно, принял от Красного Рыцаря наполненный разбавленным вином калебас.

— Если мы все начнем сохранять места для своих дам, естественно, это несколько умалит красоту принцессы Ирины. С другой стороны, если мы этого не сделаем, какой угрюмой и неблагородной шайкой будем казаться?

Избранницей сэра Майкла стала простая крестьянская девушка из Кентмира, и все присутствовавшие лицезрели ее каждый день. Несмотря на деятельную натуру, округлившийся живот и красные от стирки руки, Кайтлин Ланторн несомненно была настоящей красавицей. А ее рыцарь с гордостью носил полотняный носовой платок возлюбленной у себя на плече.

Майкл сделал еще один глоток вина и передал калебас Плохишу Тому.

— Не говоря уже о том, что Кайтлин пустит мои кишки на подвязки, случись мне разделить подобный трофей.

Том, запрокинув голову, громко захохотал, капитану пришлось спрятать лицо за длинным свисающим рукавом. Сэр Гэвин отвернулся, его губы искривились в усмешке.

Сэр Алкей сдался и сказал:

— Я убью вас всех чуть позже.

Плохиш Том хлопнул его по спине.

— Ну ты и псих! — заявил он. У него это было наивысшей похвалой.

Капитан вскинул руку, и все замолчали.

— Сейчас деньги у нас есть. Никто не останется без дневного жалованья. Согласитесь, славное приключение — спасти принцессу и империю. — Красный Рыцарь встретился взглядом с братом. — Видимо, император полагал, что я нищий наемник.

«Ты мог бы спасти принцессу, влюбить в себя, затем сжечь ее долговую расписку и романтично ускакать прочь», — шепнул Гармодий.

«Я мог бы спасти принцессу, тайком прикончить ее отца и провозгласить себя императором. А теперь заткнитесь», — ответил капитан. Выносить присутствие могущественного мага, в пять раз старше тебя самого, в собственной голове оказалось куда более тяжким испытанием, чем он себе представлял, когда спас старика от смерти. Вернее, волшебник вправду был мертв. Но сущность Гармодия осталась внутри подсознания Красного Рыцаря, отчего его начали донимать головные боли.

Сэр Йоханнес, до сих пор хранивший молчание и методично поедавший пару связанных между собой колбасок, выплюнул шкурку и покачал головой:

— Только это никак не поможет нам заплатить по счетам.

— Эх, а я так надеялся хотя бы раз превзойти сэра Йоханнеса и показать, что тоже могу быть весьма практичным.

Капитан перевернул калебас вверх тормашками, потряс, заглянул в горлышко и отдал Тоби, своему оруженосцу, который уже держал наготове второй сосуд.

— Но да, вы правы, нам должны заплатить. Естественно, спасение принцессы — неплохая раскрутка, но после Лиссен Карак пройдут годы, прежде чем нам придется... — Он обвел взглядом всех присутствующих и, пожав плечами, добавил: — ...хоть что-то делать.

Сэр Алкей прищурился.

— Мы всего в двух днях пути от города. При всем моем уважении, милорд, такое впечатление, что вы больше торгуетесь, нежели обдумываете ситуацию.

Капитан стряхнул пыль с ярко-красного сюрко, с усилием одернул хауберк, чтобы тот лучше сидел под латаными-перелатаными доспехами, и затряс правой ногой в воздухе, чтобы сапог для верховой езды удобнее устроился внутри саботона. Потом запрыгнул на своего чалого боевого коня. Скакун всхрапнул, когда хозяин оказался у него на спине. Перекинув ногу через высокое седло, Красный Рыцарь вдел сапоги в железные стремена.

— Вы правы, Алкей, но мы ведь не странствующие рыцари, мы наемники. — Он оглядел свой командный состав. — Кроме того, принцессы ценят лишь то, за что им пришлось выложить огромную сумму денег. В этом они как дети.

Мореец покачал головой:

— Тогда что вы хотите?

— Богатства, славы, доблести и победы. Хотя начнем, пожалуй, именно с богатства. — Губы капитана растянулись в улыбке. — Разобьем лагерь вон на том дальнем холме. Гельфред сказал, там есть вода и корм для скота на неделю. Так что разместимся там, пока не закончатся переговоры с принцессой.

С каждой его фразой сэр Алкей злился все больше.

— Мы достаточно близко, чтобы прорвать осаду прямо сейчас... Клянусь ранами Христовыми, милорд, вы до сих пор даже не заикнулись об этой мелочной торговле.

— Всему свое время. Даже мелочной торговле. — Капитан привстал на стременах и принялся наблюдать, как его войско спускается с высокого горного перевала.

Горы в Морее представляли собой огромные бурые холмы с бледно-зеленой растительностью. Внизу вдоль каждого хребта раскинулись оливковые рощи — частью высаженные уступами и ухоженные, частью — дикие. Лоскутное одеяло полей пшеницы, проса и ячменя начиналось от самого подножия и спускалось в долины, где узкие ручейки петляли вдоль извилистых троп.

Лишь невысокие горы, нависшие над каменистыми холмами, отделяли наемников от самого сердца Мореи — богатых сельскохозяйственных угодий и столицы в пятнадцати лигах отсюда.

А за ней море.

Сэр Майкл покачал головой:

— Диких не было здесь вот уже пятьсот лет.

Плохиш Том пожал плечами:

— Неплохое вино.

Сэр Алкей встал у стремени капитана.

— Назовите свою цену, — холодно произнес он.

— Алкей, не принимай все на свой счет. Это исключительно торговая сделка. Я не особо горю желанием жениться на дочери императора. И несмотря на неуместные шуточки, не могу разделить ее на всех в качестве платы. Поэтому, хорошенько взвесив доводы, я решил, что мне нужно более конкретное предложение.

Красный Рыцарь дотронулся до рукояти меча.

— Скажите, что вы хотите, и я немедленно отправлю послание, — прошипел мореец.

Взгляд капитана был прикован к далекому горизонту.

— Хочу новые доспехи — нагрудник и наспинник, по размеру и без вмятин. Слышал, в городе есть превосходные оружейники.

— Да вы издеваетесь надо мной! — воскликнул сэр Алкей.

— Нет, я вполне серьезно. Новые нагрудник и наспинник от хорошего мастера заинтересовали бы меня. Лично. Как и все остальное имущество герцога Фракейского.

Сэр Алкей отступил на шаг.

— Что? Прошу прощения...

— Полагаю, она лишит его всех прав на собственность и титулы и объявит об этом во всеуслышание. Я же заберу их себе. Так же, как и его должность Мегаса Дукаса. Вы ведь так называете своего главнокомандующего? И право взимать налоги на поддержку армии по всей империи. — Он кивнул, будто только что все это придумал.

Сэр Майкл хлопнул себя по бедру и оглянулся в поисках госпожи Элисон, или просто Изюминки, ожидая, что та вместе с ним оценит юмор их командира, но она ускакала с эскортом.

Мореец закусил губу.

— Герцог Фракейский — принц королевской крови, — начал было он.

— Знаете, друг мой, мне кое-что известно о порядках в империи, — перебил капитан. — Понимаю, все эти мелкие родственные неурядицы — дело обычное, и члены семьи давно привыкли к тому, что в случае мятежа их потом никто не накажет. Так давайте же изменим ставки с самого начала.

Сэр Алкей сумел выдавить некое подобие улыбки.

— Несомненно, это разозлит герцога, — заметил он.


Леди Мария, исполнявшая обязанности секретаря императрицы, подошла к трону — на этот раз стулу из слоновой кости в покоях принцессы — с парой донесений, лежавших в корзинке. С удовольствием она отметила, что нордиканцы охраняют ее госпожу в полном составе — двое воинов внутри и шестеро снаружи. Прошло три дня после того, как герцог Фракейский попытался совершить государственный переворот: пятна крови исчезли, дворец вернулся к некоему подобию привычной жизни. Однако нервозность придворной прислуги, которую теперь обыскивали в поисках оружия у всех главных дверей, никуда не исчезла.

— Послание от моего сына, — объявила леди Мария, делая реверанс.

Ирина вытянула руку, во второй она держала маленькую книжицу в пергаментном переплете.

— Неужели? Потребовал ли этот мерзкий тип моей руки? И разобрался ли с этим наш доблестный сэр Алкей?

— Разобрался.

— Что ж, тогда у нас имеются все основания для начала переговоров. Что он предложил?

— Этот капитан-варвар не столько предложил, сколько потребовал, ваше величество. — Она передала императрице футляры для свитков.

Мнения о положении леди Ирины разделились: одни считали ее императрицей, другие — просто регентом, леди Мария же была достаточно сообразительной, чтобы не озвучивать собственные соображения на сей счет.

Имперскими посыльными служили огромные птицы. Их размер влиял лишь на скорость и способность отбиться от перехватчиков, но никак не на силу или выносливость: пернатые не могли доставлять тяжелые свитки. Посему в двух футлярах из птичьей кости находились лишь клочки рисовой бумаги с начертанными на них немногочисленными словами.

— Прошу прощения за дерзость варвара... — мягко промолвила пожилая женщина.

Лицо Ирины застыло. Но ее глаза сверкнули... Она повернулась к Марии и в первый раз за долгие три дня удостоила ту легкой улыбки:

— Герцог Андроник будет невероятно зол.

Леди Мария потупила взор.

— Это отвратительная идея, ваше величество. Позвольте сказать...

Ирина изящно подняла руку.

— Я лишь хотела бы присутствовать, когда ему объявят об этом. Это отродье грязной шлюхи-еретички осмелилось поднять свою мерзкую руку на... — Она замолчала. — На моего отца. Сначала я ему покажу, что такое ад, а затем с помощью этого доброго господина-варвара отправлю его туда.

Во время этой гневной тирады на ее щеках цвета старой слоновой кости появился алый румянец, а глаза заблестели. Императрица огляделась:

— Главного камергера нашли?

Леди Мария позволила себе посмотреть в глаза одному из нордиканцев — Дюрну Черноволосому. Весь в татуировках, мужчина был красив на варварский манер. И она вдруг задумалась, как же будет выглядеть дерзкий наемник.

Гвардеец спокойно выдержал ее взгляд и слегка покачал головой.

— Ваше величество, нам придется добавить главного камергера в список изменников. В его покоях были обнаружены письма с намеками на измену. Спасаясь бегством, он бросил свой дом, жену и детей. — Леди Мария говорила тихо, низко склонив голову. Несмотря на то что из-за разыгравшейся катастрофы от многих церемоний пришлось отказаться, она намеревалась придерживаться этикета времен своего отца.

Ирина выпрямилась.

— Заберите все его имущество, а семью казните, — приказала она. — Всех, включая детей.

— Конечно, ваше величество, — кивнула леди Мария. — И все же...

Принцесса резко перебила ее:

— Мне не нравится эта фраза. Вы не разделяете мой праведный гнев? Их смерть послужит изменникам наглядным уроком. Имперскую печать он забрал с собой?

— Скорее всего. Если она все еще во дворце, то мы не смогли ее отыскать. У вашей матушки был дубликат.

Ирина напряглась.

— У священного артефакта не может быть дубликата!

Пожилая женщина покорно склонила голову:

— Как скажете, ваше величество. И все же...

— Опять эта фраза!

Мария принялась объяснять:

— Я засомневалась в правильности вашего решения лишь потому, что главный камергер десять лет назад открыто завел себе молодую любовницу. Он является отцом ее детей и купил ей дом, так вот эта женщина исчезла вместе с ним и всем их выводком. Камергер решил взять ее с собой, а жену бросил. Ее смерть, готова поспорить, лишь порадует его. Во втором случае, хотя я и согласна, что не должно быть дубликата печати, предлагаю вашему величеству доказательство здравомыслия вашей матушки.

Она протянула принцессе тяжелую золотую цепь с крупным кроваво-красным гранатом размером с детский кулак, на его плоской стороне был вырезан герб империи. Казалось, в самом центре великолепного кристалла полыхает красное пламя.

— Это же сердце Аэтия! — воскликнула молодая императрица.

— Не думаю. Полагаю, ваша матушка, женщина праведная во всех отношениях и с незапятнанной репутацией, сделала дубликат печати на случай, если она будет не согласна с указами вашего отца по вопросам истинной веры, — чтобы иметь возможность без лишнего шума изменять их, — тихо произнесла леди Мария.

Ирина обдумывала услышанное и в тот момент выглядела обычной шестнадцатилетней девушкой, а не языческой богиней неопределенного возраста.

— Прошу прощения, Мария. Приведите во дворец жену и детей камергера и лишите его всех титулов. Багряный пергамент — золотые чернила. Объявите об этом во всеуслышание. И передайте варвару, что мы договорились, я выполню свою часть сделки, как только войска герцога будут разбиты и отброшены от моих стен.

На долю леди Марии выпало немало испытаний. Она играла в жизни разные роли поочередно: была дочерью разорившихся аристократов, девочкой, чересчур рано оказавшейся при дворе, возлюбленной монарха, брошенной любовницей монарха, матерью нежеланного внебрачного ребенка и, самое худшее, стареющей соперницей прежней императрицы.

Теперь же череда неподвластных ей событий вознесла ее и ее сына к таким вершинам власти, о которых она даже не мечтала. Но при таком большом могуществе и влиянии, вместо того чтобы заниматься обогащением своей родни, ей всерьез приходилось задумываться о благе империи. Если, конечно, ей удастся выжить, и если ее сторона победит. Сын утверждал, что варвар-наемник способен творить военные чудеса.

Принцесса прервала ее грезы:

— Леди Мария, от временного главы спатариосов, Черноволосого, я узнала, что во время... — она запнулась, — неприятных событий во дворце был захвачен пленник.

Пожилая советница коснулась распятья и присела в реверансе.

— Насколько мне известно, это правда.

Принцесса Ирина несколько раз кивнула:

— Леди Мария, этот человек должен умереть.

— Считайте, он уже мертв.

Мария решила прогуляться от покоев принцессы до конюшен и птичника — неблизкий путь, — чтобы хорошенько обдумать последствия лишения герцога Фракейского всех его прав, титулов и постов. Все-таки он был самым могущественным полководцем в империи и к тому же самым успешным.

А еще ее давним врагом, к которому она не питала ничего, кроме презрения.

Убийца находился в камере глубоко под дворцовыми конюшнями, и Мария позвала стражника-нордиканца. Они вместе со схолариями несли все военные караулы во дворце.

— Проследи, чтобы этому человеку подали к ужину вино, — приказала она, передав амфору слуге.

Нордиканец поклонился.

— Хорошо, деспина[22].

Затем Мария поднялась по многочисленным ступеням в помещение имперской почтовой службы, которой по праву гордилась увядающая империя. Соколиная охота служила развлечением знати уже тысячу лет. И все это время сокольничие тщательно подбирали птичьи пары и оставляли только самых лучших птенцов. Благодаря этому, а еще герметическим заклинаниям теперь переписка императора была в полной безопасности.

Леди Мария написала ответ молодой императрицы, свернула его в малюсенький свиток и отдала птицеводу. Потом она стояла и наблюдала, как огромную черно-белую птицу достали из специального садка, прицепили к ее лапе футляр с письмом, дали указания и отпустили. При этом адепт низкого уровня сотворил сложное заклинание.

Птица взмыла в воздух, от ее крыльев с размахом в семь футов в переднем дворе пронесся легкий ветерок.


Сэр Алкей отвесил поклон перед распахнутым пологом шатра Красного Рыцаря. Тоби, полировавший сабатон паклей и пеплом, поклонился ему в ответ, кивнул в сторону своего господина и сообщил:

— Он пьет.

Капитан сидел с госпожой Элисон и сэром Томасом за столом, они рассматривали разложенный перед ними пергамент с какими-то каракулями, нарисованными свинцовыми белилами, чернилами и углем.

Красный Рыцарь кивнул морейцу:

— Добрый вечер, Алкей. Не злись.

— Я и не злюсь, милорд, но хотелось бы заметить, что мне не нравится быть верноподданным сразу двух господ, особенно когда каждый из них тянет одеяло в свою сторону.

Плохиш Том вытянул обутые в сапоги ножищи, заполнив все пространство задней комнаты шатра.

— Значит, не надо прислуживать сразу двум господам, — посоветовал он.

Алкей плюхнулся на стул:

— У каждого человека есть два господина... Или три, или четыре. Или десять. Лорды, возлюбленные, церковь, семья, друзья...

— И почему лишь в литературе, посвященной рыцарям, никто не страдает из-за двойных клятв верности? — поинтересовался капитан у Тома. — Хотя тебе это не грозит, потому что ты убиваешь всех, кто с тобой не согласен.

Гигант погладил свою короткую черную бороду:

— Только если я гуртую скот.

— Вот именно, — заметил капитан. — Алкей?

Мореец протянул ему пару почтовых футляров:

— Она согласна, но только при условии, что вы победите.

Капитан поднял глаза. Они блестели.

— Просто замечательно. Как же она отчаялась! И как зла. Нужно было про­сить больше. — Он вскинул руки. — Я согласен на ее условия: оплата, только если мы победим. Тоби, пусть Николас протрубит общий сбор офицеров.

Николас Ганфрой — тощий молодой человек с поддельным пергаментом из харндонских судебных палат, в котором утверждалось, что он прошел необходимое обучение и может при любых обстоятельствах исполнять обязанности герольда, — казался самым младшим в отряде. За три недели, проведенные им с хозяйственным обозом, в войске едва ли осталась хоть одна женщина, за которой он бы не волочился. А его игра на трубе оставляла желать лучшего и не шла ни в какое сравнение с игрой прежнего трубача — Карлуса, кузнеца-гиганта, погибшего в последней битве при Лиссен Карак.

На этот раз Николас был бодр и внимателен. После трех жалких попыток ему все же удалось протрубить общий сбор офицеров достаточно хорошо, чтобы собрать сэра Йоханнеса, сэра Милуса, мастера Гельфреда и новоиспеченных капралов Фрэнсиса Эткорта, Джона Ле Бэйлли и сэра Джорджа Брювса. Сэр Алкей тоже носил звание капрала, как и госпожа Элисон. Именно она подняла полог шатра, чтобы освободить место, а затем на весь лагерь визгливо, на манер уличной проститутки, прокричала: «Томми!»

Ее паж тут же отбросил сапог, который полировал, и сломя голову помчался к командирскому шатру. Оказавшись на месте, он помог Тоби и другим пажам и оруженосцам поднимать навес, раскладывать столы на козлах и расставлять складные, позаимствованные из других шатров табуретки, пока все офицеры не расселись вокруг капитана. Пришли два старших лучника: Калли и Бент. Оба устроились среди рыцарей, словно давние товарищи, — хотя раньше такого они себе не позволяли, — и оруженосцы без лишних разговоров подали им вино. Последним объявился нотариус. Он кивнул капитану и занял место рядом с Плохишом Томом.

Красный Рыцарь вскинул руку, призывая к тишине.

— Сэр Алкей выторговал у нашего нового работодателя отличные условия, — объявил он. — И я прослежу, чтобы в дальнейшем мы получали от заключенной сделки постоянную прибыль. Теперь пора приниматься за дело. Несколько недель мы все маялись от скуки и усиленно тренировались. У новых копий было достаточно времени, чтобы освоиться. У старых воинов — чтобы побороть свои страхи. — Он оглядел подчиненных. — А может, и нет, тогда мы все притворяемся, правда?

Изюминка усмехнулась:

— Все время, малыш.

— Можно сделать это нашим девизом, — предложил Красный Рыцарь. — Гельфред, ты не мог бы подвести итоги?

Егерь поднялся и развернул на столе пергамент, который прежде изучали капитан, Изюминка и Плохиш Том. При свете лампы тщательно обработанная овечья шкура казалась прозрачной.

— У герцога Фракейского около пяти тысяч человек, и они разделены на два основных войска. Одно стоит лагерем на так называемом поле Ареса у юго-западных ворот города. Большую его часть составляют рыцари и тяжеловооруженные всадники, но есть некоторые исключения. Например, морейские кавалеристы снаряжены и вооружены совсем не так, как мы. Они ездят на более легких лошадях и носят кольчуги.

Том ухмыльнулся:

— Так они что, отстали на целый век?

— Ты прав, Том, — сэр Алкей подался вперед, — но стоит отметить, что дисциплинированы они намного лучше большинства альбанских рыцарей, а их маневренность превосходит, скажем, маневренность галлейцев.

— Все равно они — легкие мишени для лучников, — заявил Бент.

Гельфред едва заметно улыбнулся.

— Как скажешь. — Он оглядел собравшихся в ожидании новых замечаний, затем продолжил: — Второе войско состоит из хобиларов[23]-северян, которых называют страдиотами[24]. Их используют в качестве вспомогательных сил для тяжеловооруженной кавалерии и конных лучников. Они расположились на юго-востоке от города и сторожат ворота, за которыми размещаются казармы полка вардариотов. Совершенно очевидно, что герцога больше беспокоят именно они, а не мы, если он вообще знает, что мы здесь. За последние три дня мы перехватили больше его разведчиков, чем вы себе можете представить. — Егерь состроил гримасу. — Однако у него имеется личная гвардия — истриканцы, с которыми стоит считаться. Нам до сих пор не удалось захватить ни одного из них, а им — ни одного из наших, хотя сегодня Эмис Хоб чуть не попался.

Весь лагерь знал о том, что Эмис Хоб прискакал в последних лучах заходящего солнца со стрелой в заднице. Это стало отличным поводом для шуточек.

— В Салмисе, на противоположной стороне залива, расквартирован мощный эскадрон этрусков. — Егерь посмотрел на капитана, и тот кивнул. — Наш источник предполагает, что этруски поддерживают герцога Андроника в обмен на торговые уступки.

— Моя матушка тоже пишет об этом, — добавил Алкей. Если его и заинтересовало, что у Красного Рыцаря есть собственный шпион в стенах города, то он ничего не сказал.

— У этрусков шестнадцать галер и три округлых корабля. Почти тысяча обученных сражаться моряков и триста тяжеловооруженных всадников.

Гельфред обвел взглядом собравшихся офицеров.

Калли присвистнул:

— Лучники, все до одного, вооруженные составными луками с роговыми насадками. Сущие дьяволы. Прямо как мы.

— Лучше сражаться против боглинов и ирков. Их лучники так себе, — согласился Бент.

Капитан откинулся на спинку стула так, что тот заскрипел:

— Останутся ли верны императору вардариоты, Алкей?

— Никто не может быть в этом уверен. Они не вышли на парад в честь изменника, но так и не покинули своих казарм. А истриканцев невозможно понять.

— Когда им платили последний раз? — спросил Красный Рыцарь. Мореец беспокойно заерзал.

— Больше года назад.

Капитан сложил руки домиком:

— Можешь организовать встречу с их предводителями?

— Могу попробовать.

Красный Рыцарь обвел взглядом своих офицеров.

— Предложи им выплатить все долги. Я дам денег. Взамен я хочу, чтобы они рано утром открыто выстроились в парадные шеренги и проехали по улицам города к... — Он замолчал и посмотрел на карту. — К воротам Ареса.

Все дружно подались вперед.

— Мы собираемся сражаться на поле Ареса? — взволнованно спросил Майкл.

— Искренне надеюсь, что скоро уже бывший герцог Фракейский подумает точно так же, — заявил капитан. — Сэр Алкей, мне нужно просто «да» или «нет» от вардариотов в течение часа. У Тоби имеются письменные приказы для каждого офицера. Через час мы выступаем.

Какое-то время они сидели в потрясенном молчании.

Затем Плохиш Том расхохотался.

— А вы думали, он собирается обсуждать с вами стратегию? Пошли, Изюминка.

Госпожа Элисон уже читала свой приказ.

— Что, Том, сам прочитать не можешь?

Больше никто не осмеливался так насмехаться над гигантом. Его рука тут же метнулась к мечу, а голова резко повернулась, но Изюминка лишь осклабилась.

— Мы всю ночь будем маршировать по чужой земле, чтобы сразиться с людьми, которых никогда не встречали, — заметила она.

— Ага, — согласился Том. — Будто сбывается заветная мечта.

КОРОЛЕВСКИЙ ДВОР ГАЛЛЕ — КОРОЛЬ, ЖЕРЕБЕЦ И ЛЕДИ КЛАРИССА

Король, наблюдавший за игрой леди Клариссы, облизнул губы. Она одарила его улыбкой и продолжила музицировать и петь.

Когда девушка закончила песнопение, монарх зааплодировал, а она скромно склонила голову в знак благодарности. Король поднялся со своего места — стула из белоснежной кости амронта из Ифрикуа с прилагающимся столиком из древесины плодовых деревьев со вставками из бивня амронта — и подошел к ней. Положив руку девушке на плечо, он почувствовал ее легкую дрожь и не смог сдержать хищную ухмылку.

— Вы одеваетесь чересчур просто для дамы при моем дворе.

— Милорд, — едва слышно промолвила она.

— Я бы хотел видеть вас в более элегантных платьях. Полагаю, вы прекрасны, а я желаю, чтобы меня окружали лишь красивые вещи. — Его рука начала настойчиво поглаживать ее спину и плечо.

От его прикосновений девушка напряглась.

— Ваше величество? — позвал Абблемон, и король едва не подпрыгнул от неожиданности.

— Да, Жеребец?

Он развернулся, убрав от Клариссы руки и сделав вид, будто вовсе не прикасался к ней.

— Еще один вопрос, не для военного совета.

Мадемуазель де Сартрес подхватила свою лютню и направилась к дверям, ведущим в личные покои короля. Ее дядюшка подал ей едва уловимый знак, она поняла, что свободна, и с облегчением вздохнула. Монарх заметил ее вздох, и тут его вспыльчивость дала о себе знать.

— Я зову, и я же отпускаю, Жеребец.

— Разумеется, ваше величество, — согласился сенешаль. — Но это дело безотлагательной срочности и большой важности и касается нашей политики и всего королевства.

— Я еще не закончил с ней! — вскричал правитель. Равнодушное безразличие Абблемона разозлило его не меньше, чем безучастность матери и изящной супруги. Он схватил первое, что подвернулось под руку, — стул — и запустил его через весь зал. Тот врезался в стену и раскололся; куски кости амронта разлетелись во все стороны.

— Ваше величество, — осторожно обратился сенешаль.

Что-нибудь сломав, король всегда чувствовал себя значительно лучше.

— Мои извинения, Жеребец. Естественно, ты уже можешь отпустить свою племянницу. Так что там за дело?

— Мы хотим отправить де Вральи больше рыцарей и больше тяжеловооруженных всадников. Он возглавит экспедицию от имени короля Альбы, поэтому у нас появилась возможность разместить в его королевстве целую армию и при этом продолжать казаться лучшими друзьями.

Монарх скрестил руки на груди.

— Капталь? Стоит ли? Этот безмозглый хвастун...

— Вашему величеству следует рассматривать его как подручный инструмент, — посоветовал Абблемон. — Мне доложили, что тайный совет короля Альбы открыто обвинил вас в подделке их монет.

Даже он оказался абсолютно не готов услышать столь яростный визг своего господина.

— Да как он смеет! Я ему что, какой-то задрипанный фальшивомонетчик?

Сенешаль развел руками и решил, что сейчас не самое подходящее время напоминать королю, что они действительно подделывают альбанские монеты. Он с трудом сдержал вздох, потому что управлять монархом становилось, мягко говоря, все сложнее.

— Вот ответь мне, Жеребец, четко ответь, почему я должен поддерживать притязания де Вральи? — На этот раз правитель не верещал, казалось, он взял себя в руки.

— Ваше величество, если де Вральи возглавит армию короля Альбы, его королевство упадет нам прямо в руки, когда мы того пожелаем. Судя по всему, король Альбы вот-вот разозлит своих двух главных дворян. Возможно, он поставит их в такое положение, что они сами захотят присоединиться к нам, или же, развязав войну с ними, существенно ослабит свою военную мощь. В сущности, ему придется использовать нашу армию, чтобы разгромить свою собственную. — Абблемон благоразумно не стал добавлять, что именно он с помощью де Вральи расколол альбанский двор и очернил их королеву. Это казалось самым простым способом.

— Хорошо, отправь де Вральи еще людей, — пробурчал правитель тоном надувшегося мальчишки и усугубил впечатление, принявшись грызть ноготь большого пальца.

— Я хотел бы отправить рыцарей на помощь и мессиру де Рохану.

— Этому мерзкому сплетнику? — спросил монарх. Абблемон кивнул. — Замечательно. — Король подошел к стене и уставился на обломки стула. — Пожалуйста, проследи, чтобы это убрали и доставили мне другой — может, из черного дерева. Мне нравится, когда вокруг меня красивые вещи.

Сенешаль потупил взор. «А еще тебе нравится их ломать», — подумал он.

ЛИВИАПОЛИС — ПРИНЦЕССА

Харальд Деркенсан терпеть не мог дежурить в тюрьме. Это было унизительно. В Нордике никого не сажали в тюрьмы. Любой нордиканец предпочел бы умереть.

Наемный убийца оказался образцовым узником. Не ничтожный слюнтяй, но мужчина, что для Деркенсана стало приятным сюрпризом. Заключенный приветливо кивал Харальду, когда тот заступал на дежурство.

Как-то явились два человека от логофета и принялись пытать пленника. Но он ничего не сказал — вообще ничего.

Старший по званию из людей логофета пожал плечами:

— Что ж, еще не вечер. Эй, нордиканец. Не давай ему спать.

Деркенсан помотал головой и ответил:

— Да пошел ты. Я такими делами не занимаюсь.

Подчиненные логофета, похоже, плевать хотели на его гнев, и младший по званию остался. Он распорядился, чтобы убийцу поместили в железную клетку, и периодически стучал древком копья о ее прутья. Единственный, кроме изменника, заключенный — старик, которого схватили за прилюдное богохульство, — принялся жаловаться на шум.

Тогда Деркенсан положил на плечо дознавателя руку:

— Это против закона.

Тот помотал головой.

— Закон не распространяется на таких животных, как это, — заявил истязатель. — Он профессиональный убийца. Наемник. А его главарь ускользнул. Когда он сдаст нам главаря, мы его отпустим. — Он ухмыльнулся. — Когда припугнем тем, что вырвем ему ноги, он заговорит. Сегодня мы просто познакомились. Эй, не будь таким!..

— Возвращайся с ордером, — сказал Деркенсан, выставив дознавателя за огромную обитую железом дверь. — Этот человек, безусловно, преступник. Так что тащи приказ от принцессы и делай, что пожелаешь. А до этого держись от меня подальше.

Он был зол — от того, что невольно стал участником чего-то столь гнусного. По крайней мере, Харальд обеспечил им всем ночь сна.

Через час подали ужин. Двое узников разделили между собой вино.

Сделав глоток, убийца посмотрел наверх и покачал головой.

— Черт, — произнес он. — Отрава.

Старик перекрестился.

— Правда, что ли?

Деркенсан поднялся, но у заключенного в железной клетке уже пошла изо рта пена. Он что-то забормотал, и нордиканец побледнел, услышав его слова.

Затем пленник умер.

И богохульник вместе с ним.


Через час, когда на ночном небе взошла почти полная луна, заливая своим бледным серо-белым светом палатки, отбрасывая черные тени на землю и делая броню похожей на жидкий металл, войско выстроилось в боевом порядке. После целого месяца в пути даже самый зеленый юнец знал свое место в строю. Армия состояла из сотни копий. Другими словами, насчитывала сотню тяжеловооруженных всадников в полных доспехах с сотней почти так же хорошо экипированных оруженосцев; двести лучников-профессионалов — большинство с огромными луками из тиса и вяза, прославившими Альбу. Однако у некоторых имелись восточные составные луки с роговыми насадками или даже арбалеты, в зависимости от вкусов самих стрелков или их рыцарей. А еще двести пажей, большей частью без доспехов, но с легкими копьями, мечами и иногда даже луками или мини-арбалетами. Благодаря недавней победе пажи в летах обзавелись кое-какими доспехами, и почти у каждого имелся добротный шлем с кольчужной бармицей.

В течение последнего часа птицы летали из города и обратно — расстояние до столицы составляло менее пятнадцати миль. Подъехав к капитану, Алкей покачал головой в шлеме.

— Ни слова от вардариотов, — сообщил он. — Императрица отправила к ним своих доверенных лиц, но, возможно, пройдет несколько часов, прежде чем мы узнаем их ответ.

— У меня этих самых часов и нет, — ответил Красный Рыцарь. — Поехали.

— А что, если они откажутся?

В темноте мало что можно было разглядеть, но, судя по лязгу доспехов, капитан пожал плечами.

— Тогда мы потеряем возможность заработать, а легкая победа утечет из наших рук, словно песок сквозь пальцы, и нам придется следовать трудным путем. — Он снова пожал плечами. — А еще этой ночью поспать нам не удастся. Поехали.

ГЛАВА ПЯТАЯ

ДЖАРСЕЙ — ЖАН ДЕ ВРАЛЬИ

Граф Э лицезрел сверкающую, закованную в сталь спину своего кузена — колонна рыцарей и тяжеловооруженных всадников двигалась по королевскому тракту из Харндона в Джарсей. За ним громыхали двадцать новых повозок королевы, охраняемые сотней егерей и гвардейцев в длинных хауберках, с топорами через плечо, распевавших походную песню. Сравнительно небольшая армия под командованием его брата, зато состоящая из отборных альбанских войск, выступавших теперь в качестве сборщиков податей.

Гастон почесал бороду и пожалел, что он не дома, в Галле. Тайком от своего благородного кузена он написал письмо отцу Констанции д’Эво, графу д’Эво, попросив ее руки. Возможно, совсем скоро ему придется вернуться домой, чтобы жениться на ней. А оказавшись как можно дальше от бесконечной погони за славой своего брата, он уложит жену в постель, опустит полог и проведет остаток жизни...

Перед его внутренним взором возник образ Констанции, погружающейся в ледяные воды озера. Недаром все трубадуры пели, что истинная любовь — страстная любовь — делает человека настоящим героем, и Гастон был вынужден признать, что воспоминание о ее обнаженном теле, готовом к прыжку...

— Стоять! — крикнул его кузен.

Выдернутый из грез граф Э увидел, что верховые королевские егеря захватили двух охотников. Молодые люди кипели от негодования за спинами своих пленителей. У старшего на запястье сидел ястреб.

— Кто дал вам право разъезжать вооруженными по Джарсею? — осведомился старший.

Капталь де Рут улыбнулся, словно святой на картине:

— Король.

— Лучше отправьте гонца за разрешением от моего дяди. — С юношеским высокомерием охотник подался вперед. — Вы тот самый чужеземец, да? Де Вральи? Вероятно, вам незнакомы наши порядки...

Лицо Жана де Вральи побагровело.

— Замолкни, мальчишка, — приказал он.

Но в ответ получил лишь смех.

— Это Альба, сэр, а не Галле. Теперь, — произнес юнец, глядя на королевских егерей по обе стороны от себя, — попрошу вас приказать этим замечательным людям отпустить меня, чтобы я смог вернуться к охоте.

— Повесьте его, — велел де Вральи егерям.

Старший из егерей, одетый в королевскую ливрею, заартачился.

— Милорд? — переспросил он.

— Вы меня слышали.

Гастон пришпорил своего коня.

— Троньте хоть один волос на моей голове, и мой дядя зажарит вас живьем, засунув ваш же хрен вам в рот, — огрызнулся парнишка с ястребом. — Кто этот сумасшедший?

— Вот это дерзость! Каков наглец! Повесьте его, — повторил де Вральи.

Егерь в ливрее глубоко вздохнул и выставил руку, сдерживая своих спутников.

— Нет, милорд. Только не без суда и надлежащего разбирательства.

— Я командующий короля в Джарсее! — взревел галлейский рыцарь. Гастон взял коня своего кузена под уздцы. — И он оскорбил меня! Что ж, хорошо, я вижу, куда вы клоните. Вы молоды, и у вас есть меч. Я окажу вам честь, предположив, что вы умеете им пользоваться. Я вызываю вас на дуэль. Вы оскорбили меня и задели мою честь, я не смогу жить дальше, не стерев этого пятна.

Юнец с ястребом вдруг осознал всю опасность сложившейся ситуации, и его лицо покрылось красно-белыми пятнами от страха.

— Я не хочу сражаться с вами. Я хочу домой.

Де Вральи спешился.

— Раз вы настолько глупы, что разъезжаете повсюду без доспехов, я сниму свои. Оруженосец! — позвал он.

На его зов явился Стефан и двое пажей с повозкой, и с капталя начали снимать доспехи: сперва латные рукавицы, затем наплечники, наручи, нагрудник с наспинником, сабатоны и, наконец, двухстворчатые наголенники.

Юнец с ястребом тоже спешился. Его спутник, очевидно, слуга, что-то прошептал ему.

— Да пошел он, — отмахнулся племянник графа. — Я не трус, да и меч у меня не какой-то прутик.

Гастон попытался усмирить своего упрямого и заносчивого брата.

— Кузен, — мягко начал он, — помнишь, сколько было неприятностей, когда ты убил оруженосцев сэра Гэвина?

— Разве? — удивился де Вральи. — Я их не убивал. Одного убил он сам, а второго, полагаю, ты.

Гастон едва сдержался.

— По твоему приказу.

— В любом случае никаких неприятностей не было, — пожал плечами капталь.

Граф Э аж опешил.

— Никаких? Разве ты не видел, в какое положение поставил короля перед его людьми в Лорике?

— То, что он слаб, меня не касается. Сегодня я лишь защищаю собственную честь и ничего более. — Он уже снял гамбезон и чулки, но все равно походил на сошедшего с небес ангела или, скорее, на падшего ангела. — А теперь не мешай. Защитить свою честь — мой священный долг. Ты бы поступил точно так же.

Гастон покачал головой:

— Я бы никогда не поставил себя в такое положение...

— То есть ты считаешь, что я сам виноват? Позволь сказать тебе, дорогой кузен, я так и не дождался от тебя той преданности, на которую имел все основания рассчитывать, будучи твоим сеньором.

— Может, ты и со мной драться пожелаешь?

— Ты сомневаешься, что я лучше тебя? — осведомился де Вральи.

Граф Э стоял неподвижно, прокручивая в уме с дюжину ответов. Наконец он кивнул и очень медленно произнес:

— Да, сомневаюсь.

В ответ де Вральи усмехнулся и положил ладонь на плечо кузена. Гастон вздрогнул. На губах капталя играла улыбка.

— Господь сделал меня лучшим рыцарем в мире. Но я не достойнее всех прочих, поэтому вполне естественно, что даже ты — тот, кто любит меня больше всего, — смею ли я сказать? — завидуешь оказанным мне милостям. Я прощаю тебя.

Гастон поклонился и отодвинулся осторожно, как только мог. Его руки дрожали.

Слуга о чем-то умолял юнца с ястребом, но тот не слушал. Скинув крестьянскую котту — как и большинство аристократов, отправляясь на охоту, он надевал простые неброские вещи, — парень остался в дублете из бумазеи, чулках и высоких сапогах. Племянник графа Тоубрея расстегнул ремень, бросил его на вытянутые руки слуги и обнажил меч.

Егерь в ливрее снова расстроенно покачал головой. В поисках союзника он окинул взглядом отряд чужеземцев, затем королевских гвардейцев и, наконец, остановился на графе Э.

— Милорд, — вежливо обратился он. Руки мужчины тряслись. — Без специального разрешения короля дуэли запрещены.

Гастон поджал губы.

— Как же королю удается предотвращать дуэли? — из чистого любопытства поинтересовался он.

Егерь наблюдал за приготовлениями.

— Они происходят все время, милорд, но я служитель закона и лишусь своей должности, милорд. Этот парнишка — племянник графа Тоубрея. Мои парни сглупили, задержав его, но эта дуэль — чистое безумие.

— Мой кузен отстаивает свою честь. — Гастон тщательно подбирал слова, с трудом разжимая стиснутые зубы. — Я сделал все, что было в моих силах.

Юнец встал правильно: чуть согнул ноги, чтобы центр тяжести приходился на бедра, одной рукой сжал седельный меч и отвел его под углом немного назад. Гастон знал эту защитную стойку — она выглядела неуклюжей, но позволяла физически более слабому человеку отразить почти любой удар более сильного противника.

Де Вральи взял свой седельный меч, обнажил его, отдал оруженосцу ножны, затем направился к вытоптанному пятачку буро-зеленой травы на пересечении дорог. Он приблизился к юнцу, вскинул над головой клинок и, как только парень оказался в пределах досягаемости, обрушил вниз. Племянник графа Тоубрея закрылся, взмахнув мечом снизу вверх. Однако удар де Вральи оказался ложным: его меч сверкнул по дуге и глубоко вонзился в незащищенную шею парня, мгновенно убив его.

Не сбившись с шага, капталь вернулся к оруженосцу и передал ему меч. Стефан тут же достал промасленную полотняную тряпицу и начисто протер лезвие. На его лице не дрогнул ни один мускул — с таким же выражением он мог бы вытирать с мебели пыль.

Слуга покойного упал на колени подле трупа и зарылся в грязь лицом.

Егерь в ливрее покачал головой.

Де Вральи начал облачаться в доспехи.

Королевский егерь последовал за Гастоном в конец колонны.

— Вы понимаете, что это означает, милорд? Вместо того чтобы просто взыскать с графа неуплаченные налоги, которые он бы непременно выплатил, ведь мы действуем от имени закона, он теперь поднимет своих приближенных и будет сражаться, вопрос чести не оставит ему другого выбора.

Гастон вздохнул.

— Полагаю, мой кузен будет только рад. Славная небольшая война, чтобы хоть как-то развлечься под конец лета.

Егерь снова покачал головой.

— Я отправлю к королю гонца.

ХАРНДОН — КОРОЛЕВА

Королева Альбы крутилась перед зеркалом, рассматривала свой живот — не округлился ли уже?

— Я уверена, — заявила она своей няне Диоте.

Но та лишь помотала головой.

— У вас были месячные...

— Сорок один день назад, бесстыжая. Я даже могу тебе сказать, когда это произошло и где. — Дезидерата потянулась. Она обожала свое тело, и ей не терпелось увидеть, как оно изменится при беременности. — Когда можно будет узнать, мальчик ли там?

— Не стоит пренебрегать женским полом, госпожа.

Королева улыбнулась.

— Женщины превосходят мужчин во многих отношениях, но, чтобы в королевстве воцарился мир, нужна рука, способная держать меч, и мозги под шевелюрой. Тем более, король хочет мальчика.

Диота издала звук, напоминающий кудахтанье.

— Как вам удалось заполучить от короля ребеночка, милая?

Дезидерата рассмеялась.

— Если надо, я, пожалуй, расскажу. Видишь ли, когда женщина любит мужчину, она...

Няня ласково шлепнула ее.

— Я знаю, как совокупляться, маленькая проказница. И как отыскать поникший стебелек и поднять его, я тоже знаю. И получше многих!

Диота стояла, уперев руки в бока, — крупная женщина с пышными формами и относительно узкой талией. Когда она смеялась, то заполняла собой всю комнату. В ней было что-то, не поддающееся описанию, отчего многие мужчины находили ее желанной, даже если она не воспринимала их всерьез.

Губы королевы растянулись в улыбке:

— Никогда в этом не сомневалась.

— Но король... — Диота замолчала и нахмурилась. — Извините, госпожа, это не мое дело.

— Э, нет, теперь ты так просто от меня не отделаешься, старая развратница. Что король?

— Об этом судачит половина двора. Что король прогневал какую-то женщину и она наложила на него заклятие бездетности. — Произнося это, Диота перешла на шепот. Говорить о проклятье короля считалось государственной изменой.

Дезидерата засмеялась.

— Няня, ты мелешь чушь. Нет на нем никакого заклятья. Уж в этом-то я могу тебя заверить. — Она лучезарно улыбнулась. — Когда он вернулся с поля боя...

Королева мечтательно предалась воспоминаниям.

Няня шлепнула свою воспитанницу по попе.

— Одевайтесь, болтушка. Даже с приплодом вы сможете вдоволь насладиться летними платьями, поскольку у вас еще плоский животик и грудь как у девушки. — Но она все же сжала руку своей госпожи. — Не хотела вас обидеть.

— Думаешь, я не слышала всех этих сплетен? — спросила Дезидерата. — Конечно, слышала, и еще много чего другого. Два года в постели короля и без детей? — Она резко повернулась к Диоте. — Мерзкая болтовня. Обидные и гнусные сплетни. — Королева отвела взгляд, и ее лицо снова стало довольным. — Даже если заклятие и существует, то моя сила вполне способна его снять. — Королева заговорила чуть тише, и няня поежилась. — Кем она была, Диота? Эта женщина, которая прокляла короля?

Няня покачала головой.

— Я бы вам рассказала, если бы знала, госпожа. Это было давным-давно. Когда он был молод.

— Двадцать лет назад?

— Может быть, милая. Я нянчилась с тобой и не прислушивалась к дворцовым сплетням.

— От кого же ты понесла, раз стала моей няней?

— Уж точно не от короля, — рассмеялась Диота. — Если вы понимаете, о чем я.

Дезидерата залилась громким смехом.

— Прости, я не имела в виду ничего такого. Весьма опрометчиво с моей стороны.

Пожилая женщина обняла свою госпожу.

— Вы напуганы, милая?

Королева поежилась.

— С тех пор как в меня попала стрела, мир кажется более мрачным. — Она встрепенулась. — Но с появлением малыша он вновь станет прежним.

Няня кивнула.

— А как же ваш турнир?

— Ах да, мой турнир! О, пресвятая дева, я про него совсем забыла! Ко дню Святой Троицы я располнею, как свиноматка. Придется кому-то другому быть королевой любви. Я буду матерью.

Диота покачала головой.

— Вы взрослеете, милочка? Рыцари все равно приедут ради вас, а не ради леди Мэри или любой другой из ваших девушек, какими бы хорошенькими они ни были.

— Слышала, дочь императора считается самой красивой женщиной в мире, — заметила королева.

— А я скажу, что ею она станет лишь через несколько месяцев.

— Как тебе не стыдно! — воскликнула Дезидерата и звонко чмокнула ее в щеку.

И они обе громко расхохотались.

ХАРНДОН — ЭДВАРД, ПОДМАСТЕРЬЕ

Подмастерье Эдвард, как его называли приятели, сидел на верстаке и болтал ногами. Перед ним стояли трое более молодых парней, все старшие ученики. Больше всего его беспокоило то, что два года он ел и спал вместе с ними, проказничал, таскал из кухни пироги, боролся, то побеждая, то проигрывая, дрался на палках, купался и трудился...

А теперь они работали под его началом, и он не знал, как преодолеть возникшую между ними пропасть.

— Есть три способа, — заявил он, — мы можем отливать их, как ручные колокольчики, еще можем делать литые заготовки и растачивать их, но это ужасно долго.

Самый младший, белокурый паренек по имени Уот, которого все остальные ученики называли Герцогом из-за аристократической внешности, засмеялся.

— Ты имеешь в виду, мы будем растачивать, а ты — сидеть во дворе и думать о возвышенном?

Эдвард кое-чему да научился у мастера Пиэла: беззлобно посмотрев на Герцога, он промолчал.

— Извините! — полунасмешливо-полужалобно протянул паренек тоном, каким он обычно разговаривал с самим мастером.

— Третий способ — соорудить что-то вроде бочонка из железных прутьев и клепок, затем соединить их при помощи обручей и кузнечной сварки. — Эдвард извлек свой первый удачный образец. — Взгляните-ка сюда.

Сэм Винодел, старший из парней, недолго покрутил восьмигранную трубку в руках.

— Она же развалилась, — без обиняков объявил он.

— Она развалилась после двадцати выстрелов. Швы вышли не ахти.

Сэм скривил губы, кивнул и уточнил:

— Ты же ее с помощью оправки сделал?

Эдварду пришлось проглотить слова, готовые сорваться с языка. Ему не нравилось, когда его работу критиковали, тем более ученики. Но если он сейчас даст затрещину Сэму... Выйдет как-то не по-людски.

— Разумеется, я использовал оправку.

Парень пожал плечами, показывая, что он не хотел никого обидеть.

— Раскаленную оправку? Чтобы удержать тепло?

— Что ты имеешь в виду? — заинтересовался подмастерье.

Сэм усмехнулся.

— Во время работы я поддерживаю определенную температуру. Это ведь вполне очевидно. Тебе нужны прочные и гладкие швы как снаружи, так и изнутри, верно?

Эдвард кивнул, думая о том, как бы поскорее закончить этот разговор.

— Вообще-то швы должны быть прочными и гладкими только изнутри. Средний ученик вытащил из-за спины яблоко и принялся грызть.

— Том? — позвал подмастерье.

— Просто скажи, что нужно сделать, — откликнулся парень.

— Поделись своим мнением. Вот чем мы сейчас заняты. Пока ты простой ученик, мало кого интересует твое мнение; но чем старше становишься, тем чаще мастер советуется с тобой.

Том кивнул и снова укусил яблоко.

— Ясно, командир. Хочешь, чтобы я спросил, я спрошу. Почему нам просто их не отлить?

Эдвард сохранил первую отлитую им форму и теперь передал ее по кругу.

— Бронза, — объявил подмастерье.

Парни охнули. Бронза стоила в двадцать раз дороже железа.

— Отольем их из железа, — предложил Том.

Некоторое время Эдвард обдумывал его идею.

— Я никогда ничего не отливал из железа. А вы?

Ученики дружно помотали головами.

— Слышал, литейный чугун весьма хрупкий, крошится, — заметил подмастерье. — Спрошу у мастера Пиэла.

— Думаю, если отлить их из железа, внутри ствол будет шероховатым, а тебе нужен гладкий, — сказал Герцог.

Том доел яблоко и бросил огрызок в кузнечный горн.

Эдвард неодобрительно покачал головой.

— Давайте начнем с раскаленной оправки, — предложил он.

Парни согласились.

— Том, вы с Герцогом займитесь ею. За образец возьмите мою старую. Диаметром в один дюйм, и чтобы к концу не сужалась. Лучше сделайте сразу три.

— Из стали?

Эдвард раздраженно тряхнул головой:

— Конечно, из стали.

— При избыточном жаре она не держит форму, — не унимался Том. — А если жара будет недостаточно, чтобы поддерживать температуру внутри швов, то закончится все тем, что они приварятся к бочарным клепкам.

Теперь Эдвард начинал понимать, почему мастер Пиэл так страстно желал избавиться от Тома.

— Не закончится, если внимательно следить за температурой и разумно использовать воду или масло.

— Ну, конечно, — согласился Том тоном, говорившим: «Подожди, и увидишь, что я прав».

К концу дня у Эдварда возникло ощущение, что сто золотых леопардов мастера Смита заработать будет куда сложнее, чем он ожидал.

Вечером подмастерье переоделся в добротные вещи из шерсти и льна, прицепил отлитый из стали и сиявший, словно дамское зеркальце, баклер к поясу рядом с мечом, тоже выкованным собственноручно. Недолго покрутившись перед зеркалом госпожи Пиэл, он отправился подышать свежим воздухом. Лето шло на убыль, и темнеть начинало раньше, что немало огорчало ремесленников. Они любили долгими летними вечерами хорошенько отдохнуть, насладиться теплом заходящего солнца и вдоволь посплетничать.

Эдвард пересек площадь и подошел к своей сестре, стоявшей с четырьмя подругами. Стоило ему приблизиться, как девушки замолчали. Анна, его возлюбленная, — хотя вопрос с помолвкой до сих пор не решился, — улыбнулась ему, и он улыбнулся ей в ответ. У нее были пухлые губы и большие глаза. А кертл бордового цвета облегал фигуру плотнее, чем у большинства других девиц. На жизнь она зарабатывала шитьем и никогда не сидела без дела, обшивая через мастера Келлера, портного, рубахами и брэ добрую половину двора. Ворот и рукава ее белой полотняной сорочки украшала ажурная вышивка, однако кропотливые труды Анны ничуть не интересовали подмастерье, другое дело — ее молочно-белая грудь, выдававшаяся из-под кертла, и изгибы бедер.

— Увидел что-нибудь интересное? — спросила сестра, ощутимо ткнув его в бок.

Сестры, как правило, не воспринимают старших братьев героями. Увернувшись от второго тычка, он сделал вид, что раскаивается, и произнес:

— Доброго вам дня, дамы.

— Посмотрите-ка, теперь он прям-таки истинный рыцарь, — заметила Мэри и расхохоталась. — Тебе что, никуда не нужно идти? Мы разговариваем. Девичья болтовня.

— Один из придворных парней пытался залезть Бланш под платье! — заявила Нэнси, слишком юная, чтобы понимать, что при братьях подобных вещей говорить не стоит.

— Какой именно парень? — вскипел Эдвард.

Бланш, сестра его лучшего друга, высокая и элегантная блондинка, работала во дворце, чем безмерно гордилась. Однако сегодня она выглядела менее кичливо и вела себя куда скромнее обычного.

— Я не дала ему ни единого повода, он просто... схватил меня, — оправдывалась Бланш.

Эдварду это совсем не понравилось, особенно учитывая то, что его родная сестра тоже хотела работать во дворце.

— А что именно ты делала?

— Дурень! — воскликнула его сестра. — Это не ее вина, тупой ты осел! Проваливай, иди ткни кого мечом. — Девушка взмахнула рукой, словно отгоняя птицу. — Кыш отсюда!

Произнося последние слова, она едва заметно улыбнулась ему, почти подмигнула. А поскольку они были братом и сестрой, он понял ее намек.

— Всегда к вашим услугам, мадам, — сказал Эдвард, отвесив низкий поклон.

На противоположной стороне площади две дюжины парней поочередно сражались друг с другом на мечах. Состязание было непростым, со множеством неписаных правил. Поскольку молодые люди использовали острые мечи, наносить удары разрешалось только по баклеру. По одним правилам оборонявшийся имел право перемещать щит, а по другим — можно было использовать только определенные типы ударов. Некоторые юноши сочиняли особые боевые песни, помогающие сохранять нужный ритм при атаке или обороне.

Эдвард считал себя искусным бойцом. Он немало упражнялся у столба для отработки ударов во дворе кузницы, к тому же ему не раз доводилось наблюдать, как настоящие рыцари и воины испытывают новое оружие. А иногда мастер Пиэл брал везунчиков из числа учеников и подмастерьев с собой во дворец, чтобы те посмотрели на тренировку королевских гвардейцев или подготовку рыцарей к турниру.

Ему в соперники достался Том. Несмотря на разницу в три года, они были одного роста и веса. Поединок начался неспешно, и Эдвард попросил остановиться, чтобы снять котту и заново подвязать чулки.

— Зачем напяливать котту и тесные чулки, выходя на площадь? — Ученик покачал головой. — Ты как будто в церковь собрался!

Более взрослые парни закатили глаза: большинство юношей старше пятнадцати, собираясь на площадь, надевали свои лучшие наряды.

Эдвард про себя улыбнулся и аккуратно сложил тунику.

У них с Томом вышел отменный поединок — достаточно долгий, чтобы хорошенько вспотеть, и достаточно искусный, чтобы другие молодые люди столпились вокруг, наблюдая за ними. Подмастерье лучше владел мечом, но его противник оказался настолько проворным, что ни одному из них никак не удавалось одержать решительную победу.

Под конец, когда запястье юного ученика начало уставать, Эдвард принялся наносить баклером более быстрые и сильные удары. Том отступил и поднял руку, и подмастерье подумал было, что тот сдается, однако заметил, что его противник и остальные мальчишки смотрят на что-то другое.

Стоило четверым новым парням появиться на площади, как они сразу же привлекли к себе внимание. Разодетые в яркие наряды, в то время как большинство учеников предпочитали серые или черные тона. Их главарь — в том, что это именно он и есть, сомневаться не приходилось — напялил трехцветные чулки, на галлейский манер, подражая чужеземным рыцарям. Правда, с точки зрения Эдварда, он больше походил на шута горохового. Но подмастерье отметил, что все девушки на площади повернулись в сторону незнакомцев.

А еще новые парни говорили слишком громко и важничали. Самый тощий из них — такой худой, что разглядеть его было довольно сложно, — ухитрился занять столько места, что задел плечом одного из юношей, наблюдавших за поединком Тома и Эдварда.

Местный мальчик отступил и по привычке пробормотал:

— Прошу прощения.

Парень в разноцветных одеждах грубо толкнул его и громко сказал:

— Эй, придурок, смотри, куда прешь!

А его дружки расхохотались.

Юноша, которого толкнули, обиделся, но промолчал.

— Гляньте-ка на этих симпатичных потаскух! — воскликнул тощий.

— Они явно нарываются, — вздохнул Том.

Эдвард только что услышал, как его сестру обозвали потаскухой. Еще больше его взбесило то, что некоторые девицы захихикали и продолжали глазеть на расфуфыренных ублюдков. Он посмотрел на сестру, и она не отвела взгляд.

Подмастерью не стоило ввязываться в уличные драки. Но трое его учеников сейчас наблюдали за ним. Сэм улыбнулся, Том нахмурился, а Герцог поднял баклер.

Волосы у главаря незнакомцев были коротко стриженные, опять-таки на галлейский манер, и такие же белокурые, как у Герцога. Еще он отличался острыми чертами лица. Спереди между ног у него болтался длинный баллок[25], а на левом бедре — меч. Парень потер рукоять своего кинжала.

— Кто из вас, сучки, хочет его? — спросил он и загоготал. — Ты, милашка? — Паяц вплотную подступил к Мэри.

Подобное поведение выглядело просто абсурдным. Но Эдварду уже доводилось слышать о них — шайках наглецов, которые вели себя как галлейцы и придерживались правил так называемого Военного кодекса. Некоторые из них действительно служили оруженосцами и пажами у людей де Вральи, а другие просто подражали им.

Тощий фыркнул.

— Они все его хотят. Здесь ведь нет ни одного мужика с яйцами! — выкрикнул он.

Эдвард сделал шаг вперед.

— Проваливайте отсюда, — бросил он. Вышло не так спокойно, сухо или громко, как ему хотелось, а хуже всего, что, пока он говорил, его голос сорвался, а руки задрожали.

Парни в разноцветной одежде внушали страх.

— Что это было, мелкий придурок? — поинтересовался главарь, которого Эдвард прозвал Блондинчиком. — Иди спрячься в свою кроватку; здесь серьезные парни. — Он снова опустил руку на кинжал. — Или хочешь отведать этого?

Будь у него больше времени, Эдвард придумал бы несколько остроумных ответов, но в тот момент он лишь пожал плечами.

— Что это было? — повторил Блондинчик, обнажив оба клинка.

Эдвард родился и вырос в Харндоне, поэтому знал не понаслышке, что парни из более низких сословий были крепкими, как кремень, и дрались не так, как ученики. С другой стороны, он владел оружием с малых лет и никому не давал спуску.

Подмастерье закрепил баклер на кулаке и предусмотрительно объявил столпившимся ученикам:

— Он первый начал.

Несмотря на то что Эдвард находился вне зоны досягаемости, Блондинчик сделал резкий выпад и нанес длинный рубящий удар. Таким приемом обычно завершают поединок, а не начинают его. Еще подобное поведение запросто может закончиться судом по делу об убийстве.

Подмастерью удалось вовремя отразить удар своим баклером, правда, он едва не проиграл поединок, поскольку соперник тут же ударил поверх края щита, целясь Эдварду в плечо. Юноша с трудом верил в реальность происходящего. Этот дурак действительно только что пытался его убить.

И тогда он осознал всю опасность сложившейся ситуации.

Эдвард вовремя обнажил свой клинок, чтобы отразить два мощных удара, нацеленных в его незащищенный бок. Лишь благодаря слепой удаче и долгим тренировкам он успел выставить вперед щит, но все равно острие кинжала, скользнув по краю баклера, укололо его в руку. Подмастерье отступил.

— Я надеру тебе задницу, — заявил Блондинчик, и тут кулак его приятеля обрушился на затылок Эдварда.

Все произошло одновременно.

Внезапный удар в голову стал для подмастерья полной неожиданностью. Юношу развернуло и повело влево, а Блондинчик сделал выпад и яростно обрушил клинок, целясь в открытый бок Эдварда. Пересиливая боль, подмастерье продолжал внимательно следить за действиями противника, и тогда его осенило: Блондинчик знал лишь три базовых приема. К сожалению, харндонец не смог устоять на ногах и упал, однако тут же перекатился, рубанул понизу и попал. Впервые в жизни Эдвард намеренно использовал меч против другого человека. Несмотря на боль и отчаяние, он на миг засомневался, стоит ли бить в полную силу. В любом случае удар вышел довольно сильным, и у Блондинчика перехватило дыхание.

Подмастерье поднялся и увидел, как дюжина учеников избивает кулаками тощего парня.

Чулки его соперника были разодраны, а по голени стекала кровь.

Паяц отступил.

— Я вернусь с двадцатью головорезами, — заявил он. — Меня зовут Джек Дрейк, и эта площадь моя. А также все, что на ней.

При других обстоятельствах Эдвард позволил бы ему уйти, но, услышав угрозу, он последовал за отступающим юнцом.

— Трус, — бросил подмастерье. И в первый раз с начала драки слово прозвучало так, как он того хотел.

Блондинчик остановился и рассмеялся.

— Я вернусь, и тебе конец, — заверил он, и компания начала отступать. Но стоило им выйти из кольца зевак, как Джек Дрейк развернулся и снова бросился на Эдварда.

Он попытался попасть подмастерью в голову, замахнувшись с внешней стороны и рубанув сверху вниз.

На этот раз Эдварда никто не бил; он молниеносно поднял меч, отразил удар и еще быстрее, шагнув вперед, направил его вниз, поперек туловища противника прямо на свой баклер. Как только руки Блондинчика оказались под его щитом, подмастерье ударил навершием меча Джека Дрейка в челюсть, выбив несколько зубов.

Соперник упал на землю. Эдвард с силой пнул его, и парня вырвало.

— Убей его! — раздались возгласы учеников.

Тощий юнец был весь в крови, а его дружки уже перешли площадь.

Все смотрели на Эдварда. А взгляд Анны...

— Сдавайся! — предложил он, приставив лезвие к горлу противника.

— Лучше, черт подери, убей меня, придурок, — прохрипел Блондинчик, выплюнув еще один зуб.

Подмастерье пожал плечами.

— Да ты сумасшедший. Псих!

Джек Дрейк буравил его взглядом.

— Эта площадь моя.

Эдвард не знал, как ему поступить. Он не мог хладнокровно убить истекающего кровью человека, чье упрямство граничило с безумием.

— Вот поэтому я сильнее тебя, придурок. У тебя нет яиц... — заявил Дрейк.

И тут ему на голову обрушилась доска, и он обмяк. Том возвышался над ним, опираясь на деревяшку — дверную перемычку, которую он притащил с ближайшей стройки.

— Мой па говорит, таких надо давить, как вшей.

— А как же закон? — спросил Эдвард, не знавший, жив его противник или уже нет.

— Что-то я не вижу здесь шерифа. Кстати, хороший бой. Отличный прием. — Том залился громким смехом, чуть диковатым, но руки его не дрожали. — Давай отнесем его куда-нибудь, например в монастырь. Монахи всегда знают, что делать. Он не помер. Ты оставишь его в живых?

В отличие от Тома, руки Эдварда сильно дрожали.

— Да, — ответил он, хотя отлично понимал, что потом сильно пожалеет о своей слабости. Но он знал, что не сможет хладнокровно убить Джека Дрейка. И остаться после этого прежним.

АЛЬБИНКИРК — СЭР ДЖОН КРЕЙФОРД

Сэр Джон глянул на себя в отполированное зеркало из бронзы, недавно водруженное на оружейную стену, и расхохотался.

Его новый оруженосец, юный Джейми, недоуменно замер.

— Сэр Джон?

— Джейми, нет ничего глупее, чем молодящийся старик, — пояснил тот.

Джейми Ворвартс был сыном купца из Хоека. Вся его семья погибла при осаде Альбинкирка, и мальчику некуда было идти. Об оружии он знал куда больше, чем о торговле, и полировал сталь лучше любого из предыдущих оруженосцев сэра Джона. Парнишка лет четырнадцати, с измученным лицом, высокий и очень худой из-за скудного питания — едва ли кто-нибудь счел его бы привлекательным.

Юноша вернулся к полировке нового нагрудника своего господина, состоявшего из шести частей и отлитого из дорогой чудо-смеси стали и латуни, со стихами из Библии, начертанными по краям.

— Мог бы, по крайней мере, сказать, что я не старик, — заметил сэр Джон.

Он стоял перед зеркалом, которым обзавелся впервые за последние двадцать лет, примеряя отменного качества зеленый дублет — три слоя плотного полотна, покрытого шелком, и к нему пара зелено-красных чулок, расшитых цветами и осенними листьями. Чулки были стегаными, но с небольшой набивкой, чтобы их можно было надевать под доспехи, впрочем, как и сам дублет. В Альбинкирке подобный наряд вполне мог заменить придворное платье, а еще в нем сэр Джон выглядел стройным и опасным.

И старым.

— Да-с, товар явно не первой свежести, — проворчал он.

Джейми посмотрел на него и с улыбкой заметил:

— Отменно выглядите, милорд. И чертовски хорошо сказано, милорд.

— Не я придумал, юный ты шалопай. Когда я был лет эдак на сорок моложе, так мы называли продажных женщин, слишком старых для постельных забав. — Сэр Джон нахмурился.

— В женщинах постарше есть своя изюминка, — осторожно заметил оруженосец.

— Знаю я местечко, где ты непременно станешь любимчиком.

Через час они прибыли в поместье Мидлхилл с парой навьюченных большими плетеными корзинами ослов. Старый рыцарь воздвигся на своем коне посреди двора, отметив, что новоиспеченная паства подстригла траву, а на земле больше не валялось ни единого клочка одежды. С его предыдущего визита трава чуть пожелтела, зато дом выглядел намного чище и опрятнее. Дверь вернули на место — в чем он принимал непосредственное участие, а на полях шесть женщин по очереди ходили за плугом, распахивая землю для посадки озимой пшеницы. Правда, борозды у них выходили не слишком ровными, но ведь пахота — занятие не из легких даже для привычного к тяжелому физическому труду мужчины.

— Джейми, — окликнул парня сэр Джон, — видишь вон тех прекрасных дам, сражающихся с плугом?

Оруженосец подался вперед и замер.

— Разве рыцарское это дело — пахать?

Сэр Джон нахмурился. Когда речь заходила о рыцарстве, он чувствовал себя настоящим лицемером, поскольку большую часть жизни провел, убивая людей ради денег, хотя и носил доспехи. Однако он пожал плечами и заметил:

— Джейми, по моему разумению, любая помощь нуждающейся в ней женщине и есть рыцарство. В данном случае это пахота.

Оруженосец скинул котту и дублет, чтобы не жариться на солнце, а сэр Джон усмехнулся, подумав, что он бы и сам не прочь произвести должное впечатление на шестерых женщин, которые, едва осознав, что их вот-вот избавят от тяжкого труда, тут же прекратили работу, щадя собственные спины.

Во двор вышла Хелевайз и улыбнулась.

— Я пахала вчера, — сообщила она. — Мой отец говаривал, что женщина может делать все, что делает мужчина. Но, клянусь ранами воскресшего Христа, он был истинным джентльменом и ни разу в жизни не пахал землю. — Про себя женщина неожиданно отметила, что неосознанно встряхнула волосами, совершенно случайно распущенными. И чистыми.

— Я мог бы сделать тебе массаж спины, — предложил сэр Джон. — Он помогает, когда я слишком долго упражняюсь с мечом.

Обрадованная Хелевайз снова улыбнулась.

— Могли бы, сэр рыцарь. Но нет, думаю, не раньше, чем все уснут. — Она направилась к двери и, чуть понизив голос, добавила: — А возможно, даже не сегодня.

Он отвел своего скакуна в конюшню и заметил, что там побывала верховая лошадь монахини — солома сохранила отпечатки ее изящных копыт, а в стойле лежал свежий навоз.

Сэр Джон зашел в дом, и Хелевайз указала ему на деревянную скамью с высокой спинкой, приглашая присесть рядом, и тут же вернулась к перевязыванию бечевкой различных трав.

— Мне удалось спасти большую часть своего сада с целебными травами. Обычно они растут в дикой местности. Наверное, поэтому Дикие их не тронули.

Старый рыцарь решил ей помочь и принялся разрезать пеньковую бечевку на кусочки нужной длины и обвязывать пучки розмарина. Маленький мальчик, лет семи или восьми, брал по одному пучку за раз, забирался на приставную лестницу и прикреплял пучок к стропилам.

— Что привело вас сюда на этот раз? — поинтересовалась Хелевайз, при этом ее глаза засверкали.

— Я запросил у короля новый гарнизон, — ответил сэр Джон. — До того как он прибудет, мы с Джейми остаемся странствующими рыцарями. Так что, возможно, вам придется видеть нас чаще, чем вам бы того хотелось.

— Сомневаюсь, — отозвалась она. На миг их руки соприкоснулись. — Днем здесь была сестра Амиция. К сожалению, вечером она вернется.

— Тебе она не нравится? — поинтересовался старый рыцарь.

— Ни в коем случае. Вот тебе крест, Джон, я восхищаюсь ее верой в наш успех. Она заставляет женщин гордиться тем, что они женщины, а моя дочь так и вовсе в ней души не чает. Я не жалуюсь на дочь, но она была в Лорике, где молодые аристократки ведут себя крайне легкомысленно...

Губы старого рыцаря тронула улыбка.

— Не смейтесь надо мной, сэр! Я слишком стара, чтобы заинтересовать кого-то, и слишком благоразумна, чтобы искать на свою голову приключения. — Хелевайз залилась румянцем.

— Что касается меня, мадам, то я нахожу вас очень красивой. — Он протянул руку и нежно убрал завиток волос с ее лба, затем улыбнулся, заглянув ей прямо в глаза. — Но это все королева. Она совершенно непредсказуема и легкомысленна, и все ее окружение ведет себя точно так же.

— Не желаю слышать о ней больше ни слова.

— А я ничего и не говорю. Просто то, что позволительно королеве, не всегда нравится матерям.

— Где же была ваша мудрость лет эдак двадцать назад, мессир?

Он рассмеялся.

— В те времена я ее еще не обрел, милая.

Женщина покачала головой.

— Мне не хватает Руперта. Странно говорить тебе подобное, но на него всегда можно было положиться. Да и с Ниппой он ладил лучше, чем я.

Джон тоже помотал головой и, прислонившись к углу дымохода, вытянул обутые в сапоги ноги ближе к пламени.

— Никогда ему не завидовал. Однако же я так и не стал кому-либо мужем. А он не стал рыцарем.

— Верно, — согласилась она, а потом внезапно добавила: — Мне прямо не терпится почувствовать твои руки на своем теле.

— И кто же теперь ведет себя чересчур легкомысленно?

Хелевайз снова покачала головой.

— В любом случае, пока монахиня здесь, тебе лучше ко мне не приходить. Он улыбнулся и встал.

— Тогда я не стану увиливать от работы в поле: буду пахать, пока не сойдет семь потов.

— Кстати, ты отлично выглядишь, — заметила Хелевайз.

С быстротой молнии сэр Джон склонился над ней и страстно поцеловал.

Три долгих мгновения спустя она отстранилась от него.

— Как тебе не стыдно! — воскликнула женщина, но быть суровой у нее не получилось. — Прямо средь бела дня!

Чуть позже во дворе появилась монахиня, и сэр Джон, успевший раздеться до чулок, забрал у нее лошадь, затем взял в руки вилы, чтобы вычистить стойло от навоза и подкинуть свежей соломы. Амиция привезла провизию.

— Я захватил с собой вашу посылку. Она должна быть где-то в седельной сумке.

Монахиня улыбнулась.

— Не стоило так утруждаться. Лишние вещи мне ни к чему. — Она улыбнулась ему еще шире. Затем нахмурилась. — Самих Диких я не видела, но около старой переправы заметила следы больших разрушений, будто стадо оэлифантов плясало там до упаду. Деревья вырваны с корнем. А дом, который, насколько я помню, в прошлый раз был цел и невредим, теперь стоит без крыши.

— Около переправы? — переспросил старый рыцарь, роясь в седельной сумке. Ему вдруг начало казаться, что он оставил посылку на своем рабочем столе в Альбинкирке. — Как часто вы бываете у переправы?

— Раз в неделю. Я служу мессу на руинах тамошней часовни, поскольку это единственная церковь на ближайшие семь миль.

Внезапно сэра Джона озарило.

— Постойте-ка. — Он опустил руку в висящий на поясе кошелек. Там и нашелся адресованный Амиции сверток величиной с большой грецкий орех. — Извините, я думал, он в седельной сумке, а оказалось, здесь.

Монахиня взяла сверток и внимательно рассмотрела его. Сэру Джону показалось, что она разочарована.

— Позвольте ваш клинок?

Сэр Джон извлек из ножен рондельный кинжал и передал ей, и она разрезала вощеную обертку. Внутри в самом деле оказался грецкий орех. Монахиня расколола его и охнула.

Чуть помедлив, старый рыцарь спросил:

— С вами все в порядке?

Ее лицо исказилось, будто она беззвучно рыдала. Затем Амиция взяла себя в руки.

— Вот ублюдок! — прошипела она и запустила грецкий орех через всю конюшню. Звонко ударившись о каменную стену, тот отлетел и затерялся в темноте.

Сэр Джон, чье благородство судьба решила испытать еще раз, предпочел потихоньку выскользнуть из конюшни через главный вход. Некоторые вещи слишком опасны для простых смертных. Вокруг Амиции, освещая темные стойла, начало разгораться зеленовато-золотистое пламя, и он не стал раздумывать, что произойдет дальше.

Через несколько ударов сердца свет потух, и старый рыцарь услышал тихий смех. Монахиня выступила из сумрака конюшни под угасающие солнечные лучи; в ее руке что-то блестело.

— Он прислал мне кольцо, предназначенное исключительно для религиозных людей, — объяснила она и раскрыла ладонь, как другая женщина могла бы показывать обручальное кольцо. На перстне красивым готическим шрифтом были выгравированы буквы «IHS»[26].

— Кто прислал? — уточнил сэр Джон, ощущая себя человеком, лезущим в чужую историю.

Амиция нахмурилась:

— Полагаю, вам это известно.

Старый рыцарь отвесил поклон.

— В таком случае, думаю, он и вправду ублюдок.

Весь ужин женщины восхищались кольцом. Оно было серебряным, но очень красивым.

К тому времени сестра Амиция полностью взяла себя в руки и спокойно показывала украшение, с готовностью подтверждая, что его привез сэр Джон.

Филиппа попыталась подразнить ее, заметив:

— Наверное, оно от тайного воздыхателя!

И получила в ответ такой взгляд, что потом минут пять сидела молча.

Хелевайз же ерзала на стуле, разглядывая кольцо под разными углами. В конце концов она подалась вперед и почти неосознанно схватила монахиню за руку.

— Кажется, оно герметическое.

— Так и есть. — Амиция была довольна. — Я смогу хранить в нем свою потенциальную энергию. Это освященная вещица. — Она улыбнулась Хелевайз. — Как ты узнала?

— Кажется, оно меняется.

— Меняется? — удивилась монахиня, усмехнувшись. — Я и не заметила. А как именно оно меняется?

Хелевайз покачала головой.

— Ты — святая, наделенная силой, — приняла этот дар и надела кольцо безо всяких сомнений?

Амиция побледнела. Но ее лицо прояснилось, когда она с легкостью сняла тяжелое и могущественное кольцо с пальца и положила на раскрытую ладонь.

— Ты права, Хелевайз, сестра Мирам за подобное безрассудство наложила бы на меня епитимью. Что было бы вполне справедливо. Кроме всего про­чего, — нахмурившись, заметила она.

— Вот! Снова! — воскликнула Хелевайз. — На твоей ладони оно изменилось. Всего на мгновение.

— Как именно?

— Совсем немного, полагаю. — В поисках поддержки мать Филиппы посмотрела на сэра Джона, но тот ничего не видел.

Неожиданно юный Джейми наклонился вперед и со всей серьезностью юношества заявил:

— Сестра, иногда на нем написано вовсе не «IHS».

Амиция залилась румянцем.

— Разве? И что же там написано?

— По-моему, «G&A»[27].

Монахиня охнула.

— Проклятье, — сказала она и поспешно спрятала кольцо в кошелек на поясе, одарив Филиппу теплой улыбкой. — Пожалуй, ты права. Тайный воздыхатель.

ЗЕМЛИ ДИКИХ К СЕВЕРУ ОТ ВНУТРЕННЕГО МОРЯ — ШИП

Шип подсчитал, что прошел несколько сотен миль. Он перевалил через Эднакрэги, миновал Стену и пересек реку. Сначала чародей двигался на запад, потом повернул на север.

Долгие странствия привели его к великим болотам. Там, где замерзшие верховья полноводных рек соединялись в единую речную систему, обозначавшую границу дальнего запада, плодились боглины. Он направил на них свою волю: не один раз, целых пять. Казалось, в столь обширном и отдаленном месте нет ничего живого — лишь гниющая растительность и липкая грязь простираются на день пути во всех направлениях. Однако, повинуясь чародею, на поверхность всплыли огромные холмы. Очертаниями они напоминали вулканы, но на самом деле в их недрах выращивались боглины.

Затем Шип направился на восток, двигаясь по северному берегу Внутреннего моря. Он никогда здесь не бывал, но шагал уверенно и четко знал, куда поставить ногу, — знания, словно полезный яд, исходили от черноты в его голове.

Где-то на востоке лежали земли сэссагов, а за ними раскинулся Северный Хуран.

Шип осознавал, что не пристало ему, обладая столь великой силой, мелочно мстить сэссагам за отказ помочь ему в час нужды. Не пристало ему опускаться до такого. Тем не менее он не раз ловил себя на мысли, что строит планы отмщения. Служившие ему хуранцы потеряли много воинов. Сэссаги — нет. Они выбрали собственный путь.

К северу от Внутреннего моря раскинулась совершенно другая страна — земли Диких, хотя они оказались густо заселенными пришедшими из-за Стены. Шип понятия не имел, что в Великих северных лесах проживает так много мужчин, женщин и детей, и теперь решил передвигаться с особой осторожностью. Вовсе не из-за того, что ему недоставало сил уничтожить их всех. Чародей слишком хорошо знал человеческую природу и понимал, что для него лучше проскользнуть незаметно. Он неспешно направлялся на запад, обходя поселения гигантских бобров и коварные топи кри, где среди стволов мертвых деревьев и речной форели обитали хейстенохи. Дальше снова на север, минуя отдаленные деревни сэссагов и их северных сородичей — племени мессака. Затем на юг мимо убогих деревушек северных хуранцев, чьи метки он без труда опознал. Были там и более примитивные поселения, принадлежавшие диким иркам, не имевшим правителя. Наконец Шип дошел до озер, прямо посередине которых великаны рхуки возвели островки из огромных бревен и камней.

У черноты в голове Шипа имелись планы насчет рхуков.

Остановившись на берегу озера в выжженных землях, колдун терпеливо ждал, когда великаны выйдут к нему. Вручив им подарки, словно детям на праздник, он быстро склонил гигантов на свою сторону. Рхуки были слишком простодушны, чтобы спорить или рассуждать, поэтому Шип без труда заманил их в свои сети и отправил выполнять поручения, подчинив своей воле с той же легкостью, с какой человек приручает собаку.

Он проделал то же самое у каждого озера, где был хотя бы один такой островок. Пришедшие из-за Стены называли их кранногами.

Другим существам чародей приказал слушать, говорить и собирать сведения. И узнал, что северным хуранцам, понесшим огромные потери в его войнах, угрожают их южные сородичи, проживающие на противоположном берегу Великой реки и чуть дальше на восток. А еще — что в этом году великие этрусские корабли не приплыли. Он отправил шпионов даже к королю Альбы, чтобы заодно взглянуть на пылающий там огонь — на его жену-королеву.

Затем Шип принял еще несколько важных решений. Во-первых, он не станет помогать северным хуранцам лишь потому, что они — его союзники и оставались верны ему до самого конца. В лесах полно потенциальных единомышленников и рабов, и он ничего не должен хуранцам. Во-вторых, теперь у него имеются свои цели, для претворения в жизнь которых требуются другие планы, поэтому так или иначе все племена будут служить ему — добровольно или принудительно.

Целый день чародей провел в лесной глуши, примеряя новую оболочку — тело, в которое он вложил немало мастерства, придавая нужную форму. Теперь Шип с легкостью мог принимать облик провидца, пришедшего из-за Стены, с ясными и честными глазами и телом, покрытым многочисленными шрамами. Старого шамана, о мудрости которого можно было судить по испещренному морщинами лицу, колдун назвал Знатоком Языков. В этом обличье он посетил несколько маленьких городов, где сидел у костров, слушал разговоры матрон, лечил детей и изготовлял снадобья. Его магические силы помогли многим. И весть о нем разнеслась среди кри и северных хуранцев, словно лесной пожар.

В каждой деревне он безошибочно отыскивал обуреваемых жадностью мужчин и женщин и кое-что нашептывал им. Таким образом, чародей оставлял семена, чтобы со временем они взошли и он смог пожинать плоды.

Сорвав личину Знатока, как змея сбрасывает старую кожу, Шип гигантскими шагами направился в бескрайний лес. Он старался как можно реже использовать вновь обретенную силу. Например, чтобы связаться с кем-то в Лорике, или с женщиной в Харндоне, или с мужчиной в глуши земель Диких на юге. Для них у него не было телесного облика — всего лишь голос в голове, мимолетная мысль. Тем не менее подобные сеансы порядком изматывали его. После них он целыми днями стоял открытый всем стихиям, чтобы набраться сил и продолжить путь. Ему предстояло еще столько работы, и новая способность с такой легкостью менять облик до сих пор приводила его в замешательство.

Чародей все не мог вспомнить, как овладел ею. И не был до конца уверен, кто он на самом деле.

Прошло почти семьдесят дней с тех пор, как он столкнулся с Темным солнцем.

Еще Шип понимал, что для следующего шага ему нужно отыскать надежное убежище и место для хранения силы. Без них нет смысла строить какие бы то ни было планы. После уничтожения гигантского клена у подножия Эднакрэгов он многое пересмотрел и пришел к выводу, что перемены эти произошли волею силы, оставившей ему закованное в броню яйцо. Или так, по крайней мере, чародей объяснял произошедшие с ним метаморфозы.

Шагая вдоль северного берега Внутреннего моря в привычном обличье, Шип размышлял о предстоящей войне.

ЗАМОК ТИКОНДАГА — ГРАФ ЗАПАДНОЙ СТЕНЫ

Гауз никогда не колебалась. Но факт беременности королевы был настолько серьезным, что ей пришлось остановиться и подумать. Несколько долгих недель графиня тщательно подбирала заклинания, пока полностью не определилась, как именно ей следует действовать.

Граф устраивал набеги на земли пришедших из-за Стены на противоположном берегу Великой реки. В основном он охотился за рабами и сведениями, но иногда за медом Диких и пушниной. В принадлежавших ему землях недоставало ресурсов, коими были богаты Джарсей или Брогат: овцы, крупный рогатый скот, древесина, остальное, как любили шутить Мурьены, — камни. Именно за счет тщательно продуманных налетов графу удавалось хорошенько подзаработать и разжиться бесплатной рабочей силой.

В этом году в его распоряжении оказалась дюжина рыцарей ордена Святого Фомы, поскольку приор направил своих людей во все командорства вдоль Стены и еще больше — в Харндон. Согласно последним сведениям, ими собирались укомплектовать и новый гарнизон в Лиссен Карак. Благодаря магии и глубоким познаниям о Диких этих необычных воинов графу удалось спланировать крупный налет, таким образом, еще целая неделя у Гауз ушла на то, чтобы помочь супругу рассчитать запасы пищи и снаряжения и должным образом принять гостей: пятьдесят рыцарей с юга — закаленных в боях профессионалов и странствующих воинов, отправившихся на поиски приключений ради того, чтобы произвести впечатление на благородных девиц.

Досконально разработав грядущее вторжение, граф принялся тренировать своих людей на просторных полях к югу от замка. И наконец-то у Гауз появилось свободное время, чтобы хорошенько обдумать возможные варианты и спланировать собственную битву.

Большую часть дня графиня провела за чтением, копаясь в книгах, к которым не прикасалась вот уже несколько десятилетий. Затем с помощью старого заклинания, которое она ласково называла «духом», Гауз обследовала юг. Тогда-то все и пошло наперекосяк.

Графиня всегда колдовала с особой осторожностью, поэтому «дух» полетел на юг, спрятанный в кокон иллюзий и других герметических заклинаний, которые бы сразу уловили малейшую попытку молодой королевы обнаружить ее. И одно из них сработало, когда «дух» скользил внутри эфира к Дезидерате. Гауз подозревала, что магическое пространство устроено иначе, нежели реальность, поэтому скорее чувствовала, чем знала наверняка, что физическое расстояние между Тикондагой и Харндоном не имеет ничего общего с расстоянием между ними в эфире.

И все же ей пришлось проявить себя, едва она сотворила свое бесценное заклинание — плод нескольких недель работы, множества дней изысканий и ночей любовных соитий, дающих силу.

Кончиками пальцев Гауз провела по нитям заклинания, как бард ласкает струны своего прекрасного инструмента.

Она сразу же обнаружила его. И нахмурилась.

— Ричард, — обратилась графиня к чародею, — ты полон сил и даже не скрываешься.

Естественно, Планжере не ответил. Возможно, назови она его Шипом, он бы откликнулся, но тогда бы между ними началась битва.

Она увеличила дальность зрения и последовала за «духом» так далеко, как смогла. В эфире кишела злость. И ее было настолько много, что не спасали даже магические защитные стены, поэтому Гауз отступила.

Графиня накинула на плечи мантию, поскольку всегда колдовала обнаженной, — и поэтому считала зиму не самым подходящим для ворожбы временем года, — и рухнула в свое любимое кресло. Из окна, расположенного на шесть этажей выше замковых стен, она могла разглядывать противоположный берег Великой реки и любоваться чудесным лесом, раскинувшимся в северном направлении до самых льдов. Однажды ей довелось там побывать, и она познала всю силу страны вечного холода.

Леди Мурьен пригубила вино.

— С чего это Дикие вдруг так оживились? — вслух спросила она, окинув взглядом своих котов.

Как все обычные кошки, они вылизывали лапы.

— И почему Ричард Планжере шпионит за королевой? — добавила графиня, про себя назвав чародея его новым именем.

Шип.

СТО ЛИГ К ЗАПАДУ ОТ ЛИССЕН КАРАК — БИЛЛ РЕДМИД

Тайлер нашел своих людей. Отыскал при вспышках молний на берегу реки. Вернее, то, что от них осталось. Их разорвали на части и сожрали: на земле валялись обглоданные кости и окровавленные куски плоти.

Билла Редмида едва не стошнило, а молнии все сверкали и сверкали — чаще и чаще, дождь усиливался, раскаты грома и рев поднявшейся реки заглушали все остальные звуки. Вид трупов, обглоданных до хрящей, никого бы не оставил равнодушным.

Билл прижался спиной к стволу дерева и крепче сжал копье.

Нэт вертелся на месте, отчего в мелькании молний походил на безумца.

— Они окружают нас! — закричал он и принялся рубить невидимых врагов.

Редмид бросился на помощь, но даже в ослепительном свете молний так и не смог разглядеть ни единого врага. А Нэт все размахивал мечом, Биллу пришлось несколько раз пригибаться и подпрыгивать. Наконец, не выдержав, он заорал:

— Нэт! Нэт! Здесь никого нет!

Тайлер развернулся в его сторону. Вдруг раздалось несколько оглушительных раскатов грома, Биллу они показались ударами.

Проплыв над головами, грозовая туча устремилась дальше, а вокруг стало темнее прежнего. Редмид почувствовал, как во мраке Нэт шагнул мимо него, и вытянул руку.

— Боже милостивый, нам конец!

Командир повстанцев отбросил копье и обнял Тайлера:

— Хватит! Они ушли. Давай выбираться отсюда.

Нэт ненадолго замер.

Затем разрыдался.

Когда Редмиду удалось вывести их обратно к лагерю, забрезжил серый дождливый рассвет. Билл вздрагивал от любого шума — боялся, что на лагерь напали и все повстанцы давно мертвы. Страх захлестнул его. Дождь продолжал лить как из ведра. А первые проблески рассвета застали его бредущим, спотыкаясь, будто неопытный беглый слуга, по промокшему лесу, всего в нескольких сотнях шагов от собственного костра.

Скрыть состояние Тайлера было невозможно. Он все время стонал, и Редмид проклинал себя за то, что слишком сильно опирался на больного человека.

Каким-то образом, с помощью ругани, лести и других доступных способов убеждения, ему удалось уговорить повстанцев собрать пожитки, покинуть тепло костра и вновь отправиться в путь.

К полудню ни на ком сухой нитки не осталось. Непрерывно шел дождь, и все вокруг намокло: деревья, трава, папоротники. Никакая шерсть, даже самая лучшая пряжа, не могла защитить от такого количества воды. При ходьбе сапоги Редмида хлюпали, а когда отряду пришлось пересекать вздувшийся из-за ливней ручей, мужчины и женщины попросту перешли его вброд, подняв луки над головами. Никто даже не подумал перепрыгивать с камня на камень.

К середине следующего утра им снова пришлось нести Тайлера. Некоторые повстанцы недовольно заворчали. Однако Бесс быстро положила этому конец: она и еще одна женщина добровольно вызвались нести разведчика и ни разу не пожаловались.

После обеда мальчишка из Харндона уселся посередине тропы и отказался идти дальше.

— Я хочу домой! — заявил он.

Редмид опешил и, покачав головой, сказал:

— Дикие сожрут тебя с потрохами.

— Мне наплевать! — взвыл юнец. — Я больше не могу идти! У меня ноги стерты в кровь. В животе уже который день пусто. И у меня сопли. Пусть сжирают!

Тогда Билл ударил его, и парень в недоумении уставился на него.

— Вставай и иди, иначе я сам тебя убью.

Юнец с трудом поднялся и поковылял прочь. Он рыдал.

Редмид чувствовал себя негодяем.

К нему подошла Бесс:

— Это не дело, Билл Редмид. Ты ведешь себя как господин, а не как товарищ.

— Пошла ты, — огрызнулся разведчик, затем примирительно поднял руку. — Это все от слабости. Прошлой ночью я был с Нэтом. На нас напали боглины.

— Но мы ведь союзники!

Редмид лишь пожал плечами.

И они продолжили двигаться на запад.

Час спустя речной поток в третий раз за день преградил им путь. Авангард зашлепал вброд, а основной отряд следом. На противоположном берегу они наткнулись на еще одно брошенное поселение ирков — на этот раз с нетронутыми крышами. Люди тут же разбрелись по хижинам, впервые за день оказавшись в сухости. Не прошло и часа, как повсюду в очагах запылали огни.

Но еды не было. С большим трудом Редмид набрал горстку добровольцев, согласных покинуть жилища и встать на страже. Он сам тихо стоял в укрытии из листьев, когда уловил движение на другой стороне реки. Ирки продуманно расположили свое поселение — на крутом берегу, обнесенное низким валом из плотно утрамбованной земли и частоколом. Таким образом, подобраться к нему было весьма непросто. На всякий случай Редмид расставил часовых за кукурузными полями — к сожалению, пустыми.

Он внимательно следил за движением. Это точно были не боглины — они слишком осторожные и одновременно довольно неуклюжие. Затем Билл заметил зеленую вспышку, и на открытое место вышел человек. Было достаточно светло, и Редмид тут же его узнал.

У самого брода стоял Кот.

А сразу за ним Серый Кэл.

Редмид едва сдержал восторженный вопль и подал условный сигнал. Серый Кэл выпрямился и просвистел в ответ «Том, Том — сын дудочника». Билл прокричал жаворонком и несколько мгновений спустя заключил в объятия свою заблудшую овцу.

Кэл так же крепко обнял его.

— Эй, потише, приятель! — сказал он. — Все вышло скверно. Этот оболтус спас мне жизнь.

Кот хмыкнул и улыбнулся собственным мыслям.

— Мы раздобыли оленя, но бросили его, когда за нами погнались боглины, — объяснил полукровка. — Эти мелкие твари сейчас повсюду.

— Я потерял своих парней, — сказал старый разведчик. — Нам пришлось удирать. Тех, кто отбежал недостаточно далеко или замешкался, сожрали.

Редмид с сожалением кивнул.

— У нас совсем нет еды, — признался он.

— У нас тоже. И охотиться невозможно. Все равно что угостить боглинов собственным мясцом, — заметил Серый Кэл. — Не говоря про чертов дождь.

Кот где-то достал малины.

— Я поделюсь, — проговорил он своим странным певучим голосом.

Редмид заколебался, но потом решил, что если не поест, то просто помрет. У парня оказался целый медный котелок ягод — какими же вкусными они были. И трое мужчин наелись до отвала.

— Ты что, все это время таскал их с собой? — поинтересовался Кэл. — Не в обиду Биллу, но мы могли в любое время остановиться и перекусить.

Кот загадочно улыбнулся и сказал:

— Нет. Только сейчас.

Утром повстанцы с трудом просыпались и медленно вставали. Более опытные отправились к реке за сассафрасом[28] чтобы заварить чай. Кот, обследуя возвышенность к северу от поселения, наткнулся на ульи и вернулся весь липкий, но довольный собой. Каждый в отряде получил по две чашки горячего чая из сассафраса с медом.

А также по шесть или семь ягод.

— Как раз чтобы разыгрался чертов аппетит, — выразила Бесс то, о чем думали все остальные.

И они снова отправились в путь. На запад.

Небольшие речные потоки стали попадаться все чаще, а пересекать их с каждым разом становилось все мокрее. Сто шагов больше не разделяли основной отряд и авангард, поэтому после полудня при тусклом свете ненастного дня Редмид задержал повстанцев и восстановил промежутки.

Он указал на длинную цепь невысоких холмов на севере.

— Там будут боглины или что похуже, — заявил Билл. — Прекращайте расслабляться, иначе нам всем конец.

— Да нам в любом случае конец! — крикнул кто-то из толпы.

Редмид ничего не ответил и на несколько миль возглавил авангард. Едва наступило время разбивать лагерь, к нему подошел Кот и ткнул пальцем в конец колонны.

— Они отстают. В основном молодняк. Некоторые просто садятся посреди тропы и отказываются идти.

— Иди с Кэлом, разыщите безопасное место для лагеря, — приказал он.

Билл увидел Бесс, несущую Тайлера. Он погладил ее по плечу, сжал руку своего друга и зашагал вдоль колонны в обратном направлении. Сколько бы он ни шел, отстающие заверяли его, что они еще держатся и что за ними следуют другие.

Командир повстанцев как раз наткнулся на того же парня, что и днем раньше, сидящего под деревом, когда услышал крики впереди — где-то поблизости.

Юнец не стал дожидаться ругани или пинка, поднялся и, сыпя проклятьями, заковылял вперед. Он снова рыдал.

— За тобой еще кто-то есть? — спросил Билл, но мальчишка ничего не ответил.

Долгое время Редмид стоял посередине тропы в полной нерешительности, затем снял с плеча лук и медленно извлек его из тяжелой полотняной сумки. Он все сделал неправильно — нужно срочно восстановить походный порядок и сократить расстояние между людьми, а в голове и в хвосте колонны расставить надежных воинов. Билл больше не собирался никого терять. Он отправился дальше, уверенный, что недосчитался шестерых и что кто-то за ним наблюдает. С привычной легкостью Редмид принялся натягивать тетиву: плотно прижав зарубку на нижнем конце лука к мокрой правой ноге, потянул изо всех сил и внезапно осознал, насколько ослаб. Но главное — тетива оставалась сухой, как и сам лук. Наложив стрелу и чуть свободнее вздохнув, он трусцой побежал на восток. Смеркалось.

Свернув за крутой изгиб старой тропы, Редмид увидел боглинов. Их было тридцать или сорок. Двое его людей, спина к спине, отбивались от мелких тварей посохами, а третий орудовал мечом — чересчур неистово, но зато вполне продуктивно.

Билл подстрелил трех боглинов, украсив их перьями. Прежде чем до него дошло, что он видит на самом деле, боглины исчезли, а худощавый мужчина с длинным мечом оступился, очевидно, раненый.

Сумерки сгущались — лучшее время для боглинов и худшее для человека. Редмид бросился вперед. Тогда он увидел, что произошло с еще четырьмя его людьми. И почему боглины там толпятся. От повстанцев осталось лишь кровавое месиво.

Двое с посохами тяжело опустились на землю.

— Нет, глупцы! — заорал Редмид. — Бегите!

Затем повернулся к мечнику.

В тусклом сумеречном свете повстанец не сразу осознал, что фигура с мечом — вовсе не человек, а ирк. Ростом с человека, с коричнево-зеленой кожей, напоминавшей шкуру оленя, вооруженный мечом длиной почти с него самого, выкованным будто из сверкающей молнии. Красивое существо с огромными глазами и выступающими наружу острыми зубами.

Словно подкошенный, ирк рухнул на тропу. По его ногам текла кровь — ихор.

Кусты задрожали. Боглины засели прямо там.

Порой в миг чрезвычайной опасности все внезапно становится совершенно очевидным. Редмид увидел картину целиком.

— Стойте! — заорал он двум своим людям, пока они не убежали.

Резким движением Билл стащил через клыкастую голову ирка плащ, пока тот корчился от боли в израненных ногах. Боглины стремительно приближались. Редмид быстро разложил плащ на земле, кинул на него два посоха, подвернул полы поверх них и поднял ирка, — в приступе боли тот полоснул его когтем по лицу. Вполне ожидаемо. Затем Билл опустил глупое существо на самодельные носилки. Вес ирка прижал материю к посохам, и, когда находившиеся на грани безумия повстанцы резко подняли его, носилки выдержали.

Боглины подобрались совсем близко.

— Теперь бегите, — приказал Редмид.

Ему не пришлось повторять дважды.

Редмид не слишком высоко оценивал свои лидерские качества, но знал, что лучник он отменный. Может быть, даже самый лучший, не считая брата. Он наложил стрелу на лук, вторую зажал между пальцев, еще пяток заткнул за пояс, наконечниками вверх.

Он просто хотел попробовать и тем самым выиграть время. Когда боглины атаковали, семь стрел устремились вперед, точно бурлящий речной поток. Командир повстанцев не чувствовал, как сгибается и разгибается огромный лук, лишь, не задумываясь, выпускал стрелу за стрелой. И едва заметил, как одна из них пригвоздила сразу двух глупых тварей к дереву, а вторая пришпилила пронзительно визжавшего боглина к земле.

Билл выдернул из колчана очередную стрелу, но атака захлебнулась, и противники отступили. Диким хотелось умирать не больше, чем людям. Едва он установил хвостовик восьмой стрелы на тетиву, жилистые твари скрылись за невысокими кедрами и маленькими елями к северу от тропы.

Три долгих вдоха он следил за кустами, затем нагнулся и подхватил сверкающий меч ирка. Тот обжег ладонь, но Редмид был к этому готов и не выпустил оружие из рук.

После этого повстанец побежал.

Случается, твой героизм никто не замечает, а усилия, необходимые, чтобы поступить так, как считаешь правильным, намного превышают твои физические возможности. Редмид сражался, стрелял из огромного лука, преодолевал милю за милей и делал все это, наплевав на недостаток сна и еды. Он знал, что нужен своим людям. Понимал, что пересечь следующий брод будет невыносимо тяжело. А еще боялся, что боглины доберутся до его совсем еще неопытных повстанцев и порвут их на лоскуты.

Он чувствовал, как монстры следуют за ним по тропе.

Рванувшись вперед изо всех сил, Редмид вдруг осознал, что идет шагом, размашисто переставляя длинные ноги, но никак не бежит, пусть даже медленно.

Он приказал самому себе бежать. Но все равно продолжал идти.

— Черт тебя подери, Билл Редмид, — вслух выругался он, затем наклонился вперед, позволив телу самому решать — падать или нет. Тогда на выручку пришли ноги: несмотря на плоскостопие, они подхватили его и пустились в неуклюжий бег. Его выворотные сапоги тяжело шлепали по тропе, производя больше шума, чем ему хотелось бы, но все же он не стоял на месте.

Пробежав расстояние, приблизительно равное дальности полета двух выпущенных из большого лука стрел, Редмид нагнал шестерых повстанцев, тащивших ирка.

— Пошевеливайтесь! — едва завидев их, крикнул он.

И они тоже перешли на тяжелый бег.

Билл оставался позади. Почти сразу его люди сбавили скорость, и он заорал:

— Бегите быстрее! Они прямо за нами!

Повстанцы снова помчались вперед. Один обернулся, в панике взгляд его метался в разные стороны.

Но Редмиду было уже все равно.

Они продолжали двигаться вверх по тропе, когда он начал задыхаться. Проклиная собственную слабость и опрометчивые поступки, Билл твердо решил не отставать от бегущих впереди повстанцев, которым, несмотря на вес раненого ирка, кое-как удавалось выдерживать заданный темп.

Когда они поднимались на небольшой горный хребет, заросший огромными деревьями, Редмид услышал шум боя впереди.

— Стойте! — рявкнул он. — В укрытие... и тихо!

Он обогнал своих изможденных людей, бросил им меч ирка и обнажил собственный.

Взобравшись на невысокий гребень горы, Редмид посмотрел вниз на переправу. Открывшаяся ему картина напоминала ад, каким его рисуют священники.

Боглины напали на повстанцев на переправе. Половина отряда успела перейти реку вброд, и они еще держались, но с большим трудом. Людей, застигнутых врасплох посередине потока, методично убивали и тут же съедали. Боглины облепили берега, вылавливали из воды тела и пожирали их прямо на месте. Многие люди были все еще живы и вопили от ужаса, когда мелкие твари рвали их на части Повстанцы гибли пачками, оступаясь на скользких камнях, где потеря опоры под ногами означала неминуемую смерть. К тому же боглины обстреливали их из боевых луков. Залп за залпом стрелы градом обрушивались на несчастных повстанцев. Слабых луков этих мелких тварей было достаточно, чтобы с расстояния в пятьдесят ярдов ранить или убить жертву.

Редмид несколько раз глубоко вздохнул.

Как правило, боглины не сбивались в группы больше двадцати-тридцати особей. Здесь же собралось не меньше тысячи пожирателей его повстанцев.

Продолжая вглядываться вниз, он достал лук и попытался отыскать в толпе человека — или ирка, поскольку они тоже использовали боглинов в своих целях. Гадая, сможет ли распознать ирка с такого расстояния, Билл на мгновение задумался: а вдруг спасенное им существо и есть повелитель этих монстров...

Но вскоре белая вспышка, мелькнувшая на противоположной стороне реки, указала на то, что ему противостоит вовсе не человек и не ирк, а жрец редкой главенствующей касты боглинов. Облаченные в красные, черные и белые доспехи, с вытянутыми туловищами и головами, они напоминали Редмиду злобных шершней. Он видел, как жрец, орудуя двумя выкованными людьми мечами, зарубил повстанца. Упырь.

Расстояние — двести двадцать ярдов. Легкий ветерок; влажный воздух, холодный лук. К счастью, тетива не промокла. Билл вернул меч в ножны, привычным движением провел рукой по тетиве, вынул из колчана легкую стрелу и еще три заткнул за ремень.

Потом достал из притороченного к поясу кошелька кусочек сахара и засунул его в рот. Еще двое его людей погибли — они непрерывно орали, пока он рассасывал сахар, но ему нужна была энергия. Редмид не мог позволить себе промахнуться. Желание хоть что-нибудь предпринять было настолько сильным, что Билл едва соображал — тело его исполнилось боевого духа, и он рвался в бой.

Сделав большой глоток воды, командир повстанцев закрыл фляжку пробкой, наложил стрелу на тетиву и без дальнейших колебаний потянул — отставленная назад нога чуть согнута, вся сила плеч вложена в натяжение. Наконечник перемещался вслед за мишенью, и, когда внутреннее чувство подсказало, что самое время действовать, его пальцы разжались, плавно отпустив тетиву, и стрела устремилась вперед.

Он не смотрел, куда попала первая стрела, а выпустил все четыре, одну за другой.

Третья угодила прямо в жреца, но расстояние было слишком большим, а стрела такой легкой, что погрузилась в тело боглина недостаточно глубоко. Четвертая попала в лапу с мечом, пробив ее насквозь.

Жрец выбрался из гущи схватки и принялся высматривать его.

«Им не нужно говорить. Они общаются с помощью магии. Или обоняния. Или чего-то там еще», — подумал Редмид, достав из колчана еще четыре стрелы.

На этот раз он выбрал тяжелые боевые стрелы, которые солдаты короля называли четвертьфунтовками. Редмид воткнул в землю под ногами три штуки и до самого уха натянул тетиву, так что напряглись все мышцы спины.

Он стрелял — накладывал стрелу на тетиву, натягивал и отпускал, громко ухая, как человек, поднимающий тяжести; снова и снова и, наконец, делая последний выстрел, едва не разрыдался от того, насколько плохо они получились.

Наблюдая за полетом своих стрел, командир повстанцев только и сказал: «Как я задолбался!»

Чтобы четвертьфунтовка преодолела двести ярдов, нужен большой лук — у Редмида имелся двухметровый. Ему приходилось оттягивать тетиву до самого уха и прицеливаться под углом почти в пятьдесят градусов от земли, что делало саму идею меткости невозможной. Лучник даже не видел свою мишень.

Первая стрела упала у самого края речного потока, не долетев до цели ярдов сорок, зато на одной оси с ней.

Вторая летела в верном направлении, и на мгновение сердце Редмида замерло, и повстанец подумал, что наконец-то ему удалось подстрелить тварь, но существо подпрыгнуло: не вверх, как он рассчитывал, а вперед, прямо в реку. Третья стрела ушла дальше и правее, а жрец тем временем выскочил на берег. И наконец, четвертую занесло вправо, завихляв, она потеряла скорость. Вожак боглинов чуть развернулся и запрыгнул на огромный валун, затем приподнял надкрылья...

«Что это значит? Господи Иисусе, он колдует!»

...из-за них вырвалось сине-белое пламя.

Выпущенная по неправильной траектории стрела, точно подбитая птица, рухнула вниз. Жрец шагнул прямо под нее, и наконечник вонзился в поднятое надкрылье, пробив хитиновую броню и оторвав твари крыло.

Даже с двухсот ярдов Редмид видел, как из раны во все стороны брызнул ихор. Существо споткнулось и упало в воду.

В панике повстанец по имени Билл Алан пригвоздил его мечом к дну реки. Он колол и колол клинком, пока вода вокруг не окрасилась в зелено-бурый цвет. Но жрец все же изловчился и ударил Алана. Тот отшатнулся и, потеряв равновесие, упал. К тому времени Редмид мчался к берегу реки, накладывая на тетиву очередную четвертьфунтовку. У него оставалось еще три.

Алан поднялся, помогая себе одной рукой и не выпуская меч из второй. С большим трудом выбравшись из воды, упырь ринулся на него, разбрызгивая вокруг ихор. Жрец пробил защиту и взмахнул мечом, задев щеку Алана. Но к тому времени повстанец взял себя в руки и нанес ответный удар: удача вновь улыбнулась ему, и он попал твари в ногу. Жрец тут же исчез под водой.

Все боглины на берегу попрыгали в реку и бросились наперерез лучнику.

«Он знает, кто я, — подумал Редмид. — Они охотятся за мной».

Командир повстанцев бежал вдоль берега, словно мальчишка, перепрыгивая с камня на камень, затем чуть замешкался, восстанавливая равновесие на двух огромных валунах.

Упырь взметнулся из-под воды у ног Алана. Его клинок взлетел...

Редмид выстрелил. Расстояние между ними составляло меньше шестидесяти ярдов, и стрела вонзилась в мягкую, как у млекопитающих, кожу под мышкой монстра. Со жрецом было покончено: он буквально рассыпался на части, река тут же унесла их прочь, а меч Алана рассек пустоту.

Узы, которые по воле упыря удерживали боглинов вместе, мгновенно исчезли — Редмид видел, как вражеская свора рассыпалась, как и их повелитель. Полчище существ, подчинявшихся единой воле, за три удара сердца превратилось в сотни отдельных тварей, которые скорее боялись его повстанцев, нежели хотели сражаться с ними. Человек не успел бы и молитву прочитать, как они испарились.

Редмиду тоже хотелось испариться. Он не знал, сколько потерял людей, но понимал, что много. Повстанцы остались одни среди бескрайних земель Диких, изможденные, испуганные и разбитые. И снова начинало смеркаться.

Он протрубил в огромный горн, собирая выживших вместе. Многие разбежались при первом нападении; на ближнем берегу Нэт Тайлер удерживал всех, кто не успел пересечь реку, — мудрое решение, по мнению Редмида; на противоположном командовала Бесс. Она переправилась с авангардом, состоявшим в основном из ветеранов — мужчин и женщин с хорошими мечами и луками. Кот и Кэл тоже были там. Они сумели постоять за себя и отправили на тот свет довольно много боглинов.

Выяснилось, что на этот раз отряд потерял сорок мужчин и двух женщин. От них мало что осталось для захоронения.

Почти все раненые умерли, кроме шестерых, и Тайлер, Бесс и Редмид всю ночь хлопотали вокруг них, используя вместо бинтов обрывки одежды погибших.

Нэт с вечера расставил дозоры, чтобы предупредить возможное нападение.

— Дело дрянь, — заметил он, присев на корточки у костра рядом с Редмидом. — Еще одной такой битвы мы не переживем.

Билл сидел, уставившись на языки пламени. Ему постоянно приходилось действовать и совершенно не оставалось времени обдумать сложившуюся ситуацию. Но теперь...

— Черт подери, это я во всем виноват, — сказал он и сгорбился, уткнувшись лбом в колени. — Нужно было идти на юг в Джарсей.

Тайлер промолчал, но Редмид знал, что он согласен.

— Не смей даже думать об этом, Билл Редмид! — Бесс вынырнула из темноты, ощупью отыскала ведро с водой и принялась отмывать окровавленные руки. — В Джарсее мы бы все погибли. Знать охотилась бы на нас забавы ради. Лучше уж Дикие... Просто жуть как холодно.

Она улыбнулась, забрала горячую воду и снова ушла ухаживать за ранеными. Тайлер проводил ее голодным взглядом.

— Даже измотанная и не мывшаяся десять дней, она все равно красотка, — заметил он.

Билл пожал плечами. Бесс была хорошим боевым товарищем и, возможно, лучшим лидером, чем он сам. По-другому он ее не воспринимал. Вернее, не позволял себе этого.

— Как думаешь, она пойдет за такого старого хрена, как я? — поинтересовался Тайлер.

Редмид о таких вещах даже думать не мог.

— Мне нужно переговорить с ирком, которого мы подобрали. Нам нужен здесь друг.

Нэт ухмыльнулся:

— Тогда я лучше пойду помогу Бесс с ранеными, ладно?

Билл поставил на костер воду в своем маленьком медном котелке. Сегодняшний разгром повлек тысячи последствий. Например, большинство людей побросало лагерное снаряжение, а ведь котелки в землях Диких ценились не меньше стрел. Редмиду удалось сберечь свой. Насколько ему было известно, это последний металлический котелок к западу от Лиссен Карак. Он тяжело вздохнул и принялся ждать, когда закипит вода. А еще у них не осталось ни тонких восковых свечей, ни лучин, ни масляных ламп, поэтому тьма вокруг костра была абсолютной. Заглядывая в маленький котелок, он никак не мог понять, закипела вода или еще нет. Наконец Билл определил это с помощью веточки, положившись на интуицию. Затем добавил туда немного сассафраса, последнего в этом сезоне, и остатки меда — поистине роскошное подношение. Больше у него ничего не осталось, но ему нужно было понравиться ирку.

Редмид принес чай существу, и оно подняло чашку из рога в знак признательности.

— Ты умеешь разговаривать? — спросил Билл.

Ирк вздохнул и ответил:

— Да.

— Как тебя зовут?

— Тапио Халтия, — пропел он. — Я владыка этих лес-с-сов, маленький человек.

Редмид сплюнул.

— У меня нет времени на владык, — заявил он, но малость воспрял духом.

Ирк напрягся и отвел взгляд.

— Пятьс-с-сот лет я повелевал этими лес-с-сами. Не думай, что я нас-с-столько невеж-ж-жлив, чтобы быть неблагодарным, даже с-с-слуге Ш-ш-ши-па. — Он склонил голову. — А твое имя?

Повстанец покачал головой.

— Я не слуга, и уж точно не этому ублюдку. Он бросил нас в беде. — Он слишком устал, чтобы что-то объяснять. — Билл Редмид.

— Ах, человек, твои с-с-слова очень радуют. Дорогой друг, поз-з-зволь мне принять как гос-с-стей тебя и твоих людей. Я не причиню вам з-з-зла, лиш-ш-шь несколько человек удос-с-стоилис-с-сь подобного предлож-ж-жения от меня.

Он улыбнулся, и его клыки влажно блеснули в темноте.

Об ирках Билл знал совсем мало. Его брату они нравились, он пировал в их залах и торговал с самыми смелыми из них в лесах. Однако этот ирк был старым и очень опасным, так, по крайней мере, подсказывала Биллу интуиция. А он только что назвал свое настоящее имя. Как глупо.

— Мои с-с-сородичи уж-ж-же близ-з-зко. Я чувс-сс-твую их через-з-з кровь з-з-земли. Я с-с-счел бы з-з-за з-з-знак ос-с-собой любез-з-знос-с-сти, ес-с-сли бы ты дал мне ещ-щ-ще одну чаш-ш-шку этого чая. И мой меч. Виж-ж-жу, ты с-с-сберег его.

Редмид хотел бы доверять этому существу, но не мог.

— Я перевязал твои лодыжки. Пока ты не можешь ходить. Скоро я верну тебе меч.

Губы ирка растянулись в улыбке, и это выглядело ужасно.

— Когда будеш-ш-шь обедать у меня, ты поймеш-ш-шь, человек, что мне не нуж-ж-жно быть вероломным, чтобы уничтож-ж-жить подобных тебе. Если бы я хотел это с-с-сделать, я бы с-с-сраз-з-зилс-с-ся с тобой мечом к мечу. Я Тапио Халтия. Я не лгу.

Редмид чувствовал, что беседа с существом порядком утомила его. Ему было трудно контролировать свой разум, мысли то и дело путались, когда ирк запинался на шипящих и свистящих звуках.

Проверив раненых, Билл уселся на своем одеяле. Подошла Бесс и опустилась рядом.

— Просто возьми меня за руку и скажи что-нибудь хорошее, потому что сегодня я перепугалась до усрачки, — усмехнувшись, попросила она. — Да и Нэт Тайлер больше пугает, чем успокаивает. Правда?

— Ирк, которого мы спасли, легендарная личность, и он собирается спасти нас всех, — сказал Редмид.

Он взял Бесс за руку, радуясь, что сообщил добрые вести. Все равно что пожать руку Нэта, когда тот болел. Однако ладонь ее была холодной, и вышло, что он продолжал держать ее в своей. Бесс прижалась к нему. В этом не было ничего интимного. Просто женщина сильно замерзла.

— Легендарный ирк? — Бесс нашла в себе силы улыбнуться. — И кто же он? Тапио Халтия? — насмешливо фыркнула она.

— Так он сказал.

Повстанка резко села.

— Этот уродец утверждает, что он сказочный рыцарь? Я грезила о нем, будучи девочкой. Он ездит верхом на единороге и носит копье из чистого золота.

— Прямо сейчас он лежит, искалеченный боглинами, и не может получить даже еще одну чашку чая, — заметил Редмид.

— Не может быть, — отозвалась она. Но ее голос звучал чуть спокойнее и счастливее. — Отличная история, Билл. Последние дни ты держался молодцом. Если мы умрем... Черт подери, ведь сегодня мы выстояли, верно?

Редмид немного развернулся, коснувшись ее плечом.

— Слушай, Бесс, клянусь тебе, это еще не конец. Мы выпутаемся из этой передряги. Я убью чертова короля, и люди станут свободными.

Внезапно он ощутил любовный позыв. Командир повстанцев никогда не воспринимал Бесс как женщину, а теперь она вдруг пахла как женщина и вела себя как женщина. «Я совсем обессилел», — подумалось ему.

— Да, все станут свободными, — повторила она и повернулась к нему лицом.

В свете пламени от костра он заметил блеск ее глаз. Вовсе не сестринский. Редмид насторожился, но Бесс нагнулась вперед и поцеловала его. Поцелуй вышел соленым и крепким, как она сама.

— О, Бесс...

Он хотел сказать ей, что он все еще их командир и должен служить примером. Его тело настолько ослабло, что он практически засыпал... Однако у его рук имелись другие планы — одна скользнула по ее спине, вторая отыскала ее живот, такой же твердый, как у него. Бесс схватила его ладонь и куда-то потащила — и та оказалась у нее на груди. Все мысли о сне тотчас улетучились.

Нэт Тайлер стоял в нескольких ярдах от них, сжимая в руке кинжал.

— Что ж, — пробормотал он.

Тапио Халтия выдохнул и отпустил небольшое любовное заклинание, которое только что применил.

Люди такие простые. И их самки тоже. Множество правил, куча традиций, хочется бросить их прямо здесь. В конце концов, они тоже порождения Диких. Ничем не отличаются от оленей или бобров.

Он призвал свой меч, и тот явился. Затем ирк наложил заклинание исцеления на ступни и лодыжки. Исключительно из-за своего дурацкого высокомерия он подвергся нападению боглинов. Какая ирония, что люди спасли его. Боглины должны были подчиниться ему, но не сделали этого. И все из-за Шипа.

Его ладонь сжала рукоять меча. И тот пропел ему в ответ.

«Я мог бы перебить их всех», — подумал Тапио Халтия.

Ирк откинулся на спину, прислушиваясь к крови земли. К двум совокупляющимся зверушкам. Прошло много лет, когда он в последний раз бывал среди людей. У пришедших из-за Стены совсем другой вкус. Они выбрали Диких. Природу. А эти все еще оставались рабами собственных привычек.

«Я могу перебить их в любое время, — рассуждал Тапио. — А может, оставлю себе в качестве домашних животных. Или охотничьих собак».

Он дотянулся до крови земли и призвал своих рыцарей.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ЛИВИАПОЛИС — МОРГАН МОРТИРМИР

Несколько дней Морган Мортирмир приходил в себя после драки. Сначала он спал сутки напролет, потом проснулся и увидел знатную даму, склонившуюся над ним. Правда, сначала ему пришлось признать, что на самом деле она куртизанка, а может, простая проститутка. Девушка совсем не походила на шлюх, встречавшихся ему в Харндоне: она наносила экстравагантный макияж и складывала бантиком губы. А прямо сейчас меняла ему повязку на голени — рана там разошлась и сильно кровоточила. Морган наблюдал за уверенными движениями ее рук и гадал, где же она научилась так ловко бинтовать.

— Ты собираешься спать здесь целую вечность? — с улыбкой поинтересовалась девушка. У нее были очаровательные раскосые глаза. — Мне уже не терпится вернуть свою кровать.

— Чересчур вежливо попросила, дорогая подруга, — заметил он.

После небольшой паузы до него дошло, что сказал он это по-альбански, пришлось повторить заново, только уже на высокой архаике.

Она снова улыбнулась.

Морган осторожно поднялся — на нем была лишь рубаха, видимо, принадлежавшая нордиканцу, поскольку доходила Мортирмиру до самых колен. Девушка стояла настолько близко, что он чувствовал ее запах — нежный аромат цветов с немного резковатым оттенком. На ней было платье насыщенного бордового цвета, надетое поверх бледно-зеленого облегающего кертла из шелка. По крайней мере, материал выглядел как шелк.

Морган вздохнул.

— Где мессир Деркенсан?

— А ты неплохо соображаешь, сэр варвар. Я не видела его уже три дня. В городе много чего произошло. — Она присела на край кровати. — Я бы хотела поесть, но у меня нет денег. Еще мне бы хотелось, чтобы меня перестали пугать. Я ухаживала за тобой, надеюсь, ты хоть как-то отблагодаришь меня. — Девушка пожала плечами. — Правда, от мужчин этого редко дождешься.

— Как тебя зовут, деспина? — спросил Мортирмир.

Трудно изобразить придворный поклон, когда пытаешься натянуть чулки. Еще повезло, что в Харндоне носили раздельные чулки, а не сшитые вместе, как в Галле. Это значило: натянуть один, разгладить его на бедре, подвязать к поясному ремню брэ, застегнуть пряжкой подвязку...

Он никак не мог найти свои подвязки.

— О, так это твои? — чересчур наигранно заметила она. — А мне они так понравились. — Девушка подняла подол платья и показала ему свои коленки... и его подвязки.

— Они... М-м-м... Они подходят тебе гораздо больше. Чем... — Он покраснел, запнулся и умолк.

Собеседница засмеялась.

— Сколько тебе лет, сэр? Как тебя зовут и какой у тебя титул?

— Мне шестнадцать, деспина. А зовут Морган Мортирмир. — Он осмотрелся. — Нет ли у мессира Деркенсана какого-нибудь кожаного шнурка? Или чего-нибудь, что я мог бы использовать вместо подвязок?

Снова звонкий смех.

— А почему бы тебе просто не попросить назад свои?

— Опыта в подобных вещах у меня не имеется, но я почему-то уверен, что это было бы не слишком галантно с моей стороны.

Вместо того чтобы захихикать, она смерила его суровым взглядом.

— Уж не пытаешься ли ты уложить меня в постель, сэр? Если это деловое предложение, я могла бы его принять, но гарантирую, после этого мой нордиканец сильно разочаруется в нас обоих.

Мортирмир встретился с ней взглядом. Это был самый долгий разговор с женщиной, за исключением матери, в его жизни. И ему показалось, что он справляется неплохо.

— Я думал, что просто флиртую. Говорю же, мне нужна практика.

— Ах, что до флирта, вряд ли из меня выйдет хороший учитель, потому что в конечном счете я всегда говорю «да».

Девушка выжидающе смотрела на него, сидя на краю кровати и болтая ногами, словно маленькая девочка.

Наконец Морган отыскал свой дублет и просунул в него руки.

— Звать-то тебя как, деспина?

— Анна, но знают об этом лишь немногие. — Она поднялась с кровати и расправила юбки. — Так ты купишь мне немного еды, сэр рыцарь?

— Я пока еще не рыцарь, чересчур молод, — поправил ее Мортирмир, а после сообразил, что воспринял ее слова слишком буквально, и улыбнулся. — С радостью накормлю тебя.

— Тогда я расскажу тебе все, что знаю о флирте. Для начала, если захочешь поцеловать девушку, нужно почистить зубы.

Анна одарила его улыбкой, чтобы хоть как-то смягчить колкость, и он отвел взгляд.

— У тебя есть деньги? Заметь, я не стащила твой кошелек и не сбежала с ним.

— И почему же ты этого не сделала?

— Мне нравится Деркенсан. Но он ушел, а я проголодалась. Все время думала о твоем кошельке. Не слишком прямолинейно вышло?

Мортирмир стремительно познавал мир.

По лестнице они спустились в таверну, в которой нордиканец снимал комнату. У входа в общий зал их остановила жена хозяина заведения — симпатичная женщина лет сорока в темной, почти черной, одежде. О ее зажиточности свидетельствовали длинные четки из кораллов с золотым распятием и черная вышивка на рубашке. Она выставила руку, преграждая им проход в общий зал, и вежливо кивнула Мортирмиру.

— И кто же ты будешь такой, кириос[29]?

На мгновение юноша смутился, потом осознал, что он не в своем постоялом дворе, да и спустился из комнат хозяйки с шлюхой, какой бы высококультурной она ни была.

Морган отвесил поклон и объяснился:

— Деспина, мой друг Деркенсан, нордиканец, спас меня, а эта приятная молодая особа ухаживала за мной, пока я три дня приходил в себя на одной из ваших подушек. Я не пытаюсь ускользнуть, не заплатив по счетам, просто хотел перекусить со своей спутницей.

Женщина наклонила голову, глянула на Анну и, презрительно фыркнув, заметила:

— Что ж, могу себе представить, как именно она за вами ухаживала.

— Правда можете? — парировала девушка.

Рука Мортирмира опустилась в кошелек и выудила оттуда серебряную крону — альбанскую монету, ценившуюся в Новой Земле.

— Могу ли я узнать ваше имя, деспина?

Хозяйка еще ниже склонила голову.

— Можете звать меня Стеллой, добрый господин, — ответила она на вполне сносном альбанском. — Идите за мной. Обычно я не разрешаю мужчинам и женщинам обедать вместе, если только они не муж и жена. Это приличное заведение, и мы соблюдаем законы. Однако, поскольку никого в общем зале нет, я позволю вам сесть вместе.

Анна шлепнулась на стул с высокой спинкой и состроила гримасу.

— Теперь мне снова придется лезть в его комнату по водосточной трубе, — возмутилась она. — Ненавижу таких. Жена владельца таверны? Небось, в свое время сама раздвигала ноги перед клиентами, а теперь заказывает мессы и добродетельнее всех святых.

— Я не знаком ни с одним трактирщиком, — пожал плечами Мортирмир.

— Или шлюхой! — добавила Анна, но умолкла, когда к ним подошла хозяйка заведения.

Стелла принесла два кувшина: один с вином, второй с лимонадом.

— Могу пожарить колбаски, а еще у меня есть свежий хлеб.

Мортирмир осознал, что ужасно голоден.

— Превосходно.

Анна жадно отрывала куски хлеба, глотала вино и быстро разделалась с шестью колбасками, затем попыталась изобразить разборчивость над блюдом с инжиром. По мере насыщения Моргану становилось все менее неловко, а ее вопиющее неумение вести себя за столом придало ему уверенности. В конце концов он наклонился вперед и нарезал своим столовым ножом оставшиеся у нее на тарелке колбаски.

Она смотрела, как он ест с кончика ножа. Сама же ела руками.

— У меня был нож, — заявила девушка. — Харальд подарил. Но мне пришлось его продать.

— Сколько дней я был в отключке? Что случилось? — Несмотря на молодость и неопытность, Мортимир понимал, что пустая таверна в самый разгар дня — это по меньшей мере странно, а услужливость хозяйки красноречиво говорила о сильном желании подзаработать.

Анна уставилась на него с набитым инжиром ртом. Она все жевала и жевала, и наконец они оба рассмеялись.

— Вряд ли ты старше меня, — заметил Морган.

— Чушь. Мне почти семнадцать. — Девушка вздохнула. — Скоро моя красота увянет. — Она откинулась на спинку стула. — Итак, вот что я знаю. Три дня назад — утром, когда ты уснул в кровати Харальда, — он отправился дежурить к воротам. А императора взял в плен герцог Фракейский. Знаешь, кто это такой?

— Его сын как-то приходил в университет. Заносчивый щенок. — Мортирмир усмехнулся. — Хуже, чем я.

— Во дворце была бойня. Это все знают. По слухам, Харальду удалось выжить, а принцесса Ирина объявила себя императрицей.

Без всякого предупреждения Анна разрыдалась.

— Прошло целых три дня! Куда он подевался?

Морган почувствовал себя крайне неловко.

— Ты его любишь?

Долгое время — его бы вполне хватило, чтобы раз десять прочесть «Отче наш», — девушка безутешно рыдала. Это смутило и Мортирмира, не знавшего, как вести себя, и хозяйку таверны — та поборола свою неприязнь к проституткам настолько, что принесла юной особе носовой платок.

— Не хочу быть шлюхой! Хочу выйти за него замуж и родить детей! Что, если он погиб? О Господи Иисусе...

— Я могу отвести тебя во дворец, — услышал Мортирмир собственный голос.

Юноша сглотнул, повторив про себя свои же слова. Да, именно это он и сказал.

Девушка уставилась на него.

— Правда? Нас же могут убить. — Она вскочила. — Я расскажу тебе все, что знаю про флирт, если ты отведешь меня во дворец. И давай захватим с собой вина и хлеба.

Услышав их разговор, хозяйка таверны схватилась за крест на пышной груди.

— Взять с собой вино во дворец? Да у них там лучшие вина...

Анна вытерла платком слезы:

— Может, они уже три дня не получали поставок. Дворцовый управляющий мертв; вчера только об этом и твердили. Так ведь?

Стелла неохотно кивнула.

— Да, а еще говорят, главный камергер сбежал из города вместе со своей любовницей, бросив жену. — Она грозно посмотрела на Анну. — Рынки закрыты. Кругом грабежи. Для женщины там небезопасно. — Ее тон смягчился. — Даже для шлюхи.

— Нет, слушайте, — вмешался Мортирмир. — Я схожу. Стелла, вы позволите моей сиделке остаться здесь? Я не буду брать с собой вина. Просто отыщу Деркенсана и вернусь.

На самом деле подобная перспектива представлялась ему весьма пугающей. Но в то же время заманчивой, несмотря на пульсирующую боль в висках, животе и спине — после драки с нордиканцем его тело покрывали синяки и ссадины, ныли растянутые связки.

— Ты хоть знаешь, как отсюда добраться до дворца? — недоверчиво поинтересовалась Анна.

— Да, я же учусь в университете и прекрасно знаю дорогу.

— Он варвар. Они его попросту не впустят, — заметила хозяйка таверны.

— Что поделать? С вами все равно опаснее.

«Что это на меня нашло?»

Женщины согласились — слишком быстро, подумал Мортирмир. Он заплатил за еду, сходил за своим мечом и вышел на пустые, унылые улицы. Высоко в небе за дождевыми облаками пряталось солнце. Таверна располагалась недалеко от той, где он снимал комнату, поэтому Морган подумал было зайти за лошадью, но решил все же отправиться пешком — до дворца оставалось не больше мили.

Ему нужно было пересечь площадь ювелиров, одно из его самых любимых мест в городе, где ремесленники громко расхваливали свои товары, начиная от дешевых подделок придворных драгоценностей и заканчивая их же великолепными копиями, порой стоившими дороже оригинала. Например, за сапфировое колечко один ювелир просил больше тысячи дукатов.

Но сегодня площадь пустовала, лишь какие-то отщепенцы кучковались в палатках, прячась от дождя. К слову, многие палатки были разгромлены, а на булыжной мостовой валялся труп.

Мортирмир собирался незаметно обогнуть площадь по краю, но они увидели его.

Парень в нерешительности застыл. Дурацкая ситуация: мечом он мог бы перебить десяток отщепенцев, но мостовая была влажной, а он никогда не дрался насмерть. Бегство показалось ему самым простым выходом. Но он не мог бежать достаточно быстро — так болело все тело.

Они приближались, рассредоточившись по мостовой и криками подбадривая друг друга. Моргану хватило благоразумия обернуться, и оказалось, двое преследователей почти наступали ему на пятки. Нездоровая краснота их кожи говорила о жизни на улице. Он пробежал еще несколько шагов, при этом едва не поскользнулся на мокрых булыжниках мостовой. В голове неприятно загудело. Мортирмир развернулся и прижался спиной к крохотной каменной церквушке с декоративной кирпичной кладкой и мозаикой.

Он сразу же обнажил меч, крепко сжав рукой. Затем принял защитную стойку — все в точности как его учили делать в подобных ситуациях. Первый из преследователей замедлил бег, но не остановился. Вооруженный тяжелой дубиной, он рванулся вперед и изо всех сил ударил Мортирмира.

Если достаточно часто отрабатывать какие-то приемы, то все происходит само собой, независимо от того, успел ты подумать об этом или нет. Дубина лишь скользнула по стремительно взметнувшемуся клинку — Морган шагнул вперед и свободной левой рукой ударил мужчину в локоть. Затем меч Мортирмира опустился по нисходящей прямо на макушку противника — плашмя, поскольку удар вышел слишком быстрым и немного паническим. Но в результате получилось именно то, на что он рассчитывал: потеряв сознание, нападавший рухнул. Может быть, даже замертво.

Остальные отщепенцы замешкались.

— Мы можем завалить его, — заявил самый низкий из них, бородатый головорез, вооруженный двумя кинжалами.

— Ты первый, идиот, — отозвался другой, отступая назад.

Мортирмир преисполнился боевого духа — других слов, чтобы описать это чувство, у него попросту не нашлось. Он ощущал себя на десять футов выше, сердце бухало в груди, а...

...его левую руку объяло яркое красно-золотистое пламя.

В тот момент Морган едва не лишился разом и кошелька, и жизни — остолбенев от того, что его рука окутана силой, он не заметил приблизившегося слева человека. Лишь благодаря боковому зрению юноша вовремя увидел летящую в него дубину. Мортирмир крутанулся, вскинул клинок, отразив большую часть удара, затем шагнул вперед и ткнул навершием отщепенцу в лицо. Однако негодяй оказался проворнее или лучше тренированным, нежели первый нападавший, поэтому рукоять лишь оцарапала ему нос. Они оба споткнулись, и Мортирмир проскочил мимо своего противника.

Морган вскинул левую руку, чтобы защититься от кинжала, и лишь благодаря удаче и тренировкам смог перехватить запястье нападавшего, но острие кинжала укололо его незащищенное бедро.

Разбойник закричал, выронил клинок и, отскочив назад, принялся размахивать дубиной.

Морган знал заклинание огня — знал назубок, но все же, сражаясь за свою жизнь, никак не мог вспомнить нужных слов, даже тогда, когда на его ладони вспыхнуло ярко-красное пламя.

Человек с двумя кинжалами наступал справа.

И Мортирмиру пришлось восстановить контроль над собственным разумом и вспомнить заклинание, которое он настолько тщательно, но бесцельно заучивал наизусть. Морган направил левую руку на человека с двумя кинжалами и произнес на высокой архаике:

— Пойео!

Его Дворец воспоминаний появился относительно недавно и представлял собой возведенный за стенами города храм Минервы. Все профессора согласились с тем, что строение может олицетворять его любимое место.

Но поскольку сотворенные им заклинания никогда не срабатывали, его желание достраивать и совершенствовать свой дворец постепенно угасло. Посему древняя колонна из безупречного белого мрамора оставалась нечеткой; он не мог сказать наверняка, сколько у нее граней, и не мог прочесть надписи, которые сам же столь тщательно начертал.

Сосредоточившись, Мортирмир сделал глубокий ментальный вдох, и вот оно — изображение двух рыб, символизирующее знак зодиака, орел, обозначающий...

Святого Марка! И Евангелие, и...

В начале было СЛОВО.

И сова...

Боже милостивый, сова олицетворяет мудрость, и...

МИНЕРВА?..

Первый удар кинжалом едва не располосовал его вытянутую вперед руку. Мортирмир успел отскочить, рубанул мечом...

— Афина! — выкрикнул Морган.

Мужчина с двумя кинжалами вспыхнул.

Сила заклинания потрясла Мортирмира, как и мощь пламени. Человек истошно вопил. И никак не умирал, а все продолжал неистово орать.

Морган глубоко вздохнул, заставил себя шагнуть вперед и одним ударом снес отщепенцу голову.

Пламя потухло. Ожоги были ужасными, кожа разбойника почти расплавилась, один глаз лопнул, а другой...

Образ изуродованного человека еще много ночей будет преследовать Мортирмира. Юноша развернулся, готовый отразить атаку следующего головореза, но все разбежались — он видел, как они, словно тараканы, испугавшиеся огонька свечи во тьме, исчезают за углами домов.

У него тряслись руки.

— У меня получилось, — пробормотал Морган.

Он сделал несколько неуверенных шагов, затем бесстрастно продолжил свой путь во дворец.

Пройдя две улицы, Мортирмир заметил, что до сих пор сжимает в руке меч и с него капает кровь. Он остановился и протер лезвие полотняным платком своей матушки. Однако в некоторых местах кровь засохла, словно глазурь, поэтому, чтобы отчистить клинок, ему пришлось использовать собственную слюну. Только тогда до юноши дошло, что он плохо соображает.

Кое-как вычистив меч, он спрятал его в ножны.

Правая перчатка пропиталась кровью, кровь сочилась из раны на правом бедре. Но Морган продолжал двигаться в сторону дворца.

Мортирмир миновал улицу юристов; она была такой же безлюдной, как и площадь ювелиров, затем вышел на улицу оружейников и увидел вооруженных мечами и короткими пиками мастеровых. Остановился у фонтана.

К нему подошел этруск в полудоспехе.

— Что нового, сосед? — вежливо поинтересовался он.

Морган поклонился.

— Я студент из университета. На площади ювелиров на меня напали, — сказал он, почувствовав во рту солоноватый привкус, когда перед его внутренним взором промелькнул образ сожженного мужчины.

Собеседник кивнул.

— По мне, ты не похож на мародера, — заметил он и ткнул пальцем в меч. — Ты варвар?

На этот раз кивнул Мортирмир.

— Из Альбы, — уточнил он, скрыв негодование из-за такого определения.

— Ясно. Из Харндона?

— Имею честь, — подтвердил Мортирмир, при этом его голос звучал как-то непривычно, словно отдавался эхом внутри головы.

— В Харндоне славные оружейники. Можешь назвать хотя бы одного?

Морган заметил, что вокруг него собралось около десятка вооруженных до зубов учеников.

— Мастер Пиэл живет с моей матерью на одной улице, а сам я некогда ходил на рыбалку с его дочерьми.

Атмосфера тут же разрядилась.

— А, мастер Пиэл! — воскликнул мужчина в полудоспехе и отвесил Мортирмиру поклон. — Нынче трудные времена, сэр. Мне нужно было убедиться. Могу я спросить, почему ты не дома? Стражники объявили комендантский час, по идее, мы все должны быть в своих кроватях.

Ненадолго задумавшись, Мортирмир ответил:

— Я иду во дворец. Ради девушки.

Моргану повезло, оружейник знал кое-кого из дворцовой молодежи.

— Во дворце неразбериха. Но мы проводим туда тебя ради мастера Пиэла.

Час спустя Мортирмир в сопровождении четырех вооруженных учеников барабанил в дверь переднего двора. Это были уже четвертые ворота, в которые он стучался, — оружейники наслаждались приключением, но все порядком устали от постоянных неудач.

Здесь решетка оказалась открыта — первый признак жизни, замеченный во дворце.

— Цель вашего визита? — произнес голос.

У Мортирмира был целый час, чтобы отрепетировать свою речь и прийти в себя после драки на площади.

— Кириос, я пришел, чтобы разыскать своего друга Харальда Деркенсана, нордиканца из гвардии. И выяснить, нуждается ли дворец в продуктах питания или напитках — в случае необходимости пропитание могут предоставить городские таверны. Со мной члены городской гильдии оружейников, которые хотели бы узнать...

Двери открылись, и за ними показалось шесть схолариев, довольно измученных на вид.

— Свежий хлеб не помешал бы, — заявил самый высокий из них — молодой человек, одетый в некогда пышные, но теперь изодранные в клочья самнитские одежды из атласа. Еще на нем был чешуйчатый нагрудник, а на лице виднелась трехдневная щетина. — Что касается мастера Деркенсана, то он с императрицей. Можете сделать мне личное одолжение и отнести записку моей невесте. Конечно, если она все еще моя. — Он посмотрел на учеников оружейника. — Она живет в вашем квартале.

— Я бы хотел увидеться с мастером Деркенсаном, — продолжал настаивать Мортирмир, посчитав, что имеет на то полное право.

Ему еще не доводилось чувствовать себя настолько всесильным. В прямом смысле этого слова. Казалось, в его руках и груди того и гляди вспыхнет пламя.

— Если сдадите оружие и пообещаете отнести мое послание, я провожу вас к нему, — предложил разодетый схоларий. — Только если он будет с... императрицей, вас к нему не пустят.

Во дворце было так же безлюдно, как и на улицах города. Дворцовые слуги старались не покидать своих бараков — считаные единицы сновали по коридорам, вжимаясь в стены при приближении гвардейцев.

Они пересекли передний двор и попали во внутренний. В казармах схолариев толпились люди. Симпатичный молодой человек отвел Мортирмира к дежурному писарю, и тот занес его имя в специальный список. Затем они пересекли внутренний двор. У дверей, словно статуи, в длинных хауберках и с огромными топорами возвышались двое нордиканцев.

— Мастер Деркенсан сейчас свободен? — спросил схоларий.

— Деркенсан!!! — проревел светловолосый гигант, стоявший ближе. — Только что вернулся с дежурства после убийства в тюрьме.

У дверей появился заспанный нордиканец. Стоило ему увидеть Мортирмира, как он тотчас схватил юношу за руки.

— Ты! — воскликнул Харальд. — Ведьма сказала, мы с тобой связаны.

При других обстоятельствах Морган непременно рассказал бы о глубоком презрении, которое испытывает к тем, кого называют ведьмами, но час назад он сам заживо сжег человека, и теперь мир казался ему весьма странным местом.

— Анна отправила меня за тобой, — брякнул он и подумал, что прозвучало это крайне глупо.

Но лицо Деркенсана озарила улыбка, словно солнце взошло после долгой темной ночи.

— Клянусь богами! — объявил он. — Ты настоящий друг. Как там снаружи? Хаос?

Гвардеец развернулся и что-то крикнул. Его голос напомнил Мортирмиру рык двух дерущихся собак.

— Боже милостивый, это что, так звучит нордиканская речь? — удивился юноша.

Его провожатый, схоларий, усмехнулся:

— Вот и мы так говорим.

Деркенсан отвел обоих в сторону.

— Я позвал своего капрала. Послушайте. Император взят в...

— Про это знает весь город, — перебил его Морган.

— Слишком много офицеров погибли за него или же переметнулись на сторону герцога. Этот дворец, уж точно, темное местечко.

— Этот молодой человек предложил привезти еду, — заметил схоларий, протягивая юноше руку для пожатия. — Георгий Комнин к вашим услугам, сэр варвар. Вы, так понимаю, студент?

— Мария Екатерина Комнина — ваша сестра? — уточнил Мортирмир.

— Двоюродная, — улыбнулся жених. — Полагаю, вы встречались с ней в университете.

Морган отвел взгляд. Он не стал говорить что-то вроде: «Она придумала мне прозвище», просто ответил:

— О да, мы встречались. Простите меня за грубость, кириос, меня зовут Морган Мортирмир из Харндона.

— Вы говорите на нашем языке так хорошо, никогда бы не подумал, что вы варвар, — заметил Комнин.

Деркенсан положил руки обоим на плечи.

— Послушайте, друзья, довольно любезностей. Мы хорошие парни, так давайте же поможем императрице. Морган, ты сумеешь привезти еду? Кто-нибудь из вас знает, что нужно сделать для возобновления утренних поставок?

— Мажордом моего отца точно должен знать, — сказал Комнин. — Но, если я покину дворец, половина схолариев тоже уйдет и уже не вернется.

Из казармы вышел черноволосый гигант — единственный здесь, кого Мортирмир видел раньше. Они поклонились друг другу. Нордиканца представили как Дюрна Черноволосого, временного главу спатариосов. Титул показался Моргану весьма странным — его педантичный молодой ум старался переводить с архаики любую мелочь. Само название означало «меченосец». На деле вовсе и не титул.

Дюрн опрокинул пинту неразбавленного вина.

— Герцог жаждет боя, — объявил он. — Мне только что доложили, что он переносит свой лагерь ближе к стенам и грозится применить против города осадные орудия. Нам нужен доступ к фермам, иначе начнется голод.

Каждый раз открывая рот, чтобы что-то сказать, Мортирмир чувствовал себя не в своей тарелке, ведь мужчинам рядом с ним было минимум по двадцать пять. Это представлялось ему огромным возрастом.

— Мне кажется... — начал Морган, но тут же осекся, поскольку собеседники воззрились на него. — Мне кажется, в тавернах и гостиницах должны быть запасы еды.

— Хорошая идея, — одобрил Черноволосый, — но весь город этим не накормишь.

— Зато дворец может продержаться лишний день, — заметил Деркенсан.

— Хватит, чтобы... — сказал Комнин. — Сами знаете что. — Они с Деркенсаном переглянулись. — Рынки не работают уже три дня. К вечеру появятся проголодавшиеся и потребуют открыть ворота.

Глава спатариосов тяжело вздохнул.

— Верно. Юный господин, если ты сможешь привезти для нас две подводы с едой, мы потратим ее не зря. Хотелось бы мне сказать, что императрица будет тебе признательна, но вынужден заметить, что расклад сил пока не в ее пользу.

— А сможет ли она заплатить за продукты? — спросил Мортирмир.

— Только если победит. Жребий брошен, — ответил Комнин.

Полностью осознав положение, Морган засмеялся.

— Ладно, я сам заплачу. Все равно вряд ли вернусь в университет.

Черноволосый хлопнул его по плечу, отчего юноша едва не упал.

— Я этого не забуду, — заверил он. — Гвардейцы у тебя в долгу.

— Оставшиеся гвардейцы, — уточнил Деркенсан.

— Подождите, я напишу записку невесте, — попросил схоларий.

Он вытащил из притороченного к поясу кошелька восковую дощечку в красном кожаном чехле и торопливо застрочил. Затем перевернул дощечку, снова что-то написал и прижал к воску кольцо на пальце.

— Зеленая сторона для деспины Елены Дука. Красная — для кириоса Димитрия Комнина, моего отца.

Доставить послания оказалось не сложнее, чем вернуться на улицу оружейников: четыре высокие мраморные башни особняка Комнинов, влажно поблескивавшие под послеполуденным дождем, возвышались над площадью, а прямо напротив них стоял роскошный дом семейства Дуков. Естественно, промокшего и измученного Мортирмира не пригласили воочию увидеть прекрасную деспину, но он услышал радостный крик, донесшийся откуда-то сверху. Затем по лестнице сбежала красивая девушка лет семнадцати или около того с яркими золотистыми волосами. И Моргану пришлось выслушать нескончаемые заверения в благодарности, предложения денег и еще сотню других вопросов вроде: все ли в порядке с ее женихом? не ранен ли он? проявил ли себя как настоящий герой? чем занята императрица?

Он стоически перенес допрос, осушил кубок с вином и с намеком сообщил отцу девушки, что дворец остро нуждается в съестных припасах.

Лорд Андроник Дука слегка поклонился своему забрызганному грязью гостю:

— Разумеется, но, пока не будет законного императора, ничего предпринимать мы не станем.

Мортирмир возразил:

— Кириос, я всего лишь бедный невежественный варвар, но мне кажется, императрица постепенно восстанавливает порядок, из чего можно сделать вывод, что она победит.

Особого действия его слова не возымели, но Мортирмир искренне надеялся, что они хотя бы заставят Дука поволноваться.

Он попрощался с сопровождавшими его учениками и понес второе послание главе дома Комнинов. Старый патриарх встретил его лично и вежливо поклонился — не то что лорд Дука.

— Как там мой юный оболтус? Попал в переделку и как следует позорит имя своей семьи? — поинтересовался он, но, прочитав послание, осклабился. — Полагаю, вы студент, а не просто посыльный. Я подготовлю повозку с продуктами и дюжину тяжеловооруженных всадников, чтобы сопроводить вас. Могу ли я еще как-то помочь?

Морган поклонился:

— Я был бы вам весьма признателен за кольчугу и лошадь.

Два часа спустя деспина Стелла наполнила повозку продуктами и вином. За окорока, колбасы, свежеиспеченный хлеб и чечевицу Мортирмир отдал сумму, равную стоимости четырех семестров обучения в университете. Стелла вместе с мужем, вооружившимся копьем, обшарила все таверны по соседству и нашла телегу, лошадей и копейщиков из местных для сопровождения.

Никто не осмелился напасть на них по пути на встречу с повозкой, собранной кланом Комнинов. В сопровождении тяжеловооруженных верховых страдиотов и десяти арбалетчиков из гильдии оружейников они пересекли главную площадь и подъехали к переднему двору. Тут окончательно выбившийся из сил Морган запаниковал, поскольку огромные ворота оказались закрытыми и никто не спешил их открывать.

А еще он услышал топот копыт. Звук доносился издалека — за десять или двадцать кварталов, — и, судя по всему, лошадей было немало. Город окутали предрассветные сумерки; на улицах караулов не наблюдалось, и огней никто не разжигал. Поэтому топот копыт казался зловещим.

Тяжеловооруженные всадники Комнинов сгруппировались и достали кавалерийские копья из кожаных петель, подвешенных к стременам.

Морган забарабанил кулаком в кожаных перчатках в обшитые бронзой дубовые створки ворот пятнадцати футов высотой. Выходило слишком тихо. Тогда Мортирмир вытащил кинжал и принялся стучать рукоятью.

— Кто там? — тут же спросил стражник.

— Еда! — ответил Мортирмир.

Где-то в темноте приближались всадники: теперь топот копыт напоминал раскаты грома.

Харальд Деркенсан свесился из караулки над воротами.

— Морган! — позвал он.

— Я здесь!

— Я не могу поднять ворота. На улицах полно вооруженных людей — их сотни. Если они застанут ворота открытыми... — Голос нордиканца звучал подавленно.

— Ради бога! — воскликнул Мортирмир. — У нас тут две телеги и двадцать человек. Открой ворота, во имя Господа. Ты и «Аве Мария» не успеешь прочесть, как мы будем уже внутри.

Послышался тяжелый вздох Деркенсана.

— Я не могу рисковать. Прости, Морган. Я серьезно отношусь к клятве, принесенной императору.

Из передней повозки донесся женский голос:

— Иисус и святые угодники, Харальд, открой уже ворота!

Топот конских копыт наполнил ночную тишину.

— Анна! — воскликнул вконец расстроенный Деркенсан.

Послышался глухой удар, и нордиканец приземлился на ноги рядом с Мортирмиром.

— Я не могу открыть ворота, — заявил он, — но умру здесь, рядом с вами.

Главная площадь Ливиаполиса по размеру превосходила многие альбанские городки и располагалась между древней ареной, где до сих пор проводились гонки на колесницах, и дворцом. Со всех сторон ее окружали высаженные в ряд дубы, а сама она была вымощена мраморными плитами с искусно вырезанными глубокими канавками для отвода дождевой воды. Если смотреть сверху, то эти самые канавки сливались в целые главы из Евангелия. В центре главной площади возвышались статуи, большей частью очень древние — великая императрица Ливия, отлитая из яркой позолоченной бронзы, направляющая боевую колесницу на западных ирков; святой Аэтий, стоящий, подобно юному Давиду, с мечом у бедра и, видимо, созерцающий завоеванные им земли; император Юстиниан с супругой Феодорой и множество еще более древних мужчин и женщин. Мортирмир знал их всех, поскольку это входило в обязательную программу вступительных экзаменов.

Всадники выехали на темную площадь с юго-востока. Их было не меньше трехсот. Страдиоты, как подобает истинным храбрецам, приготовились к бою. Деркенсан поцеловал Анну.

Она легонько шлепнула его.

— Ты мог бы просто открыть ворота. Ну и олух же ты! Я ведь приехала ради тебя.

Нордиканец ухмыльнулся. И эту ухмылку увидели все, поскольку Мортирмир только что успешно сотворил еще одно заклинание — первое, которому учат любого студента. Он зажег огонек и поместил его на купол позаимствованного им шлема, таким образом, стоявшие рядом с ним люди оказались освещены отблесками красноватого пламени.

Морган довольно улыбался.

— Может, не стоило делать нас такими заметными? — проворчал Деркенсан, и казалось, остальные бывалые вояки были полностью с ним согласны.

Послышался удаляющийся цокот копыт и звяканье брони — доморощенные караульные скакали прочь, и один из гильдейских арбалетчиков послал проклятья им в спины.

Всадники приближались. Огонек Мортирмира выхватил из темноты лошадей, броню, украшенную золотом или медью, и ярко-красные туники.

— Вардариоты! — воскликнул Деркенсан.

Быстрой рысью они скакали не в боевом построении, пересекая площадь колонной по четыре человека. Впереди колыхался небольшой шелковый вымпел с подвязанным к нему конским хвостом. Предводитель держал булаву, похоже, из чистого золота и отсалютовал ею дворцовым воротам. Подразделение состояло исключительно из варваров-истриканцев обоих полов с черными волосами и раскосыми глазами. Либо лица мужчин были гладко выбриты, либо всклокоченные бороды торчали во все стороны. У каждого воина имелся тяжелый составной лук с роговыми насадками в прикрепленном к поясу налучнике и длинный кривой меч.

Они выехали на главную дорогу, ведущую к воротам Ареса. Длинная колонна постепенно исчезала из виду, словно в раскрытой пасти дракона, проходя под сводчатой аркой главной площади. Через двести ударов сердца от них не осталось и следа, лишь топот копыт эхом разносился через всю площадь и плыл в ночном воздухе, но уже с противоположной стороны.

Когда вардариоты ускакали, голос за стеной приказал открыть ворота переднего двора, и повозки въехали внутрь. Мортирмир, слишком уставший, чтобы бояться, увидел облегчение на лицах спутников.

Пожилая женщина в придворном одеянии вышла из дворца во двор, освещаемый светильниками и факелами, и тихо окликнула Черноволосого. Нордиканец передал повозки дворцовым слугам, но сначала тщательно их обыскал. Тогда Мортирмир оказался около дамы.

— Миледи, — поклонившись, поздоровался он.

Она кивнула, затем спросила:

— Кто это был?

Ее голос ничего не выражал.

— Вардариоты, миледи. Они скакали к воротам Ареса. — Он сплюнул. — Изменники.

— Не судите раньше времени, — сказала леди Мария.

КОРОЛЕВСКИЙ ДВОР ГАЛЛЕ — КОРОЛЬ, ЖЕРЕБЕЦ И ЛЕДИ КЛАРИССА

— Милорд, — выдохнула леди Кларисса де Сартрес, чуть наклонившись вперед и прижав к груди лютню.

Король встал со стула и опустил руку ей на плечо. Затем нагнулся и прикоснулся губами к ее оголенной шее. Сначала Кларисса застыла, затем попыталась выбраться из его объятий, а ее рука потянулась к амулету, который дал ей дядюшка Абблемон. Большой палец прикоснулся к пластине у основания распятия.

Несмотря на тщедушное телосложение, король был сильным и очень проворным: он умудрился перехватить обе ее руки и, прижав девушку к столику для закусок из фруктового дерева, стащил с ее головы вуаль и крепко поцеловал. Де Сартрес споткнулась и использовала это, чтобы незаметно ударить его ногой по колену, и тогда монарх грубо швырнул ее на пол.

Кларисса закричала.

Спустя несколько ударов ее перепуганного сердечка в личные покои короля неспешно вошел Абблемон. Правитель придавил девушку своим телом к полу и уже успел задрать юбки выше колен, а она безутешно рыдала. Сенешаль оставил двери открытыми.

— Сюда идут, ваше величество, — объявил Жеребец. — Пожалуйста, позвольте Клариссе встать.

У девушки хватило духа влепить королю пощечину, едва тот отпустил ее руки, а он в свою очередь ударил ее тыльной стороной ладони по подбородку.

Абблемон без труда оттащил правителя от племянницы. Он был на голову выше, намного тяжелее и постоянно тренировался. Подняв монарха в воздух, сенешаль усадил его на стул, не причинив никакого вреда.

— Поднимайся и уходи, пока не зашла королева, — приказал он через плечо Клариссе.

Король судорожно втянул носом воздух, будто только что очнулся ото сна.

— Она сама виновата! — заявил он.

Абблемон повернулся к племяннице:

— Говорил я тебе, никогда не оставайся с ним наедине.

Всхлипывая, девушка прижала к груди разорванное платье и потянулась за своим инструментом. Но когда попыталась поднять его, обнаружила, что в пылу борьбы они разбили его вдребезги. От вида торчащих в разные стороны струн де Сартрес затихла и выбежала из покоев.

— Она соблазнила меня, — заявил монарх, не сводя глаз с Абблемона. — Эта потаскуха.

Сенешаль всерьез задумался, не убить ли ему короля, но решил подождать и успокоиться.

— Ваше величество, вам письмо от капталя, а еще сюда направляется королева. Вы готовы ее принять? Она поймет, что здесь была Кларисса, — четко и осмотрительно доложил он.

Абблемон был привязан к племяннице, но мир и процветание Галле значили для него намного больше.

Король выпрямился.

Будто по зову, в покои вошла королева.

— Ах, — только и проронила она.

Королева была на десять лет старше своего супруга. Дочь человека, считавшегося самым богатым во всем христианском мире, она носила наряды и драгоценности исключительной красоты, а ее грацию и манеры восхваляли поэты трех разных стран. В пятнадцать лет, будучи королевой цветов, как ее тогда называли, она пела и танцевала перед открытием великого турнира на глазах у огромной толпы, состоявшей из друзей отца, тысячи рыцарей и их дам. Слава о ее невиданном мастерстве не утихла и по сей день.

Выражения, с которым она произнесла свое «ах», оказалось достаточно, чтобы разгневать монарха.

— У тебя нет права здесь находиться, ведьма! — по-мальчишески заорал он.

Королева Галле пересекла покои и остановилась около супруга. На фоне ее роскошного платья из золота и воротника, украшенного изумрудами, король и вправду выглядел сорванцом.

— Абблемон. — Королева слегка наклонила голову.

Сенешаль тут же опустился на одно колено, потупив взор.

— Я полагала, ты будешь лучше присматривать за своей племянницей.

Жеребец не поднимал глаз.

— Она накинулась на меня, словно течная сука! — вскричал король.

— Ну конечно, — тихо промолвила королева, умудрившись вложить в эти два слова как недоверие, так и полное безразличие. — Абблемон, проследи, чтобы я больше никогда не слышала ее имени.

— Как прикажете, мадам.

Кларисса де Сартрес стояла на мосту у подножия женского монастыря и наблюдала за темными водами реки — глубокими и очень холодными.

Девушка раздумывала о самоубийстве. Ее бессмертная душа уничтожена, как и все остальное. Бог мало интересовал ее. А жизнь, посвященная созерцанию и молитвам, ей совсем не подходила. Дверь ее комнаты впервые оказалась не заперта, как и задняя калитка монастыря, будто сам Господь дал ей разрешение. Никто не видел, как она пересекла внутренний двор. А может, всем было просто наплевать.

Вода казалась такой холодной, что воображение Клариссы, ее извечное проклятье, тут же нарисовало, как ее тело погружается в нескончаемую мерзлоту; как течение тянет его ко дну, чтобы оставить там навсегда; как она превращается в Бин Сидхе[30] из сказок ее нянюшки.

Настолько унизительно быть отлученной от двора — навсегда — за то, что на нее набросился король. У девушки начался приступ удушья, руки затряслись, и темнота снова сомкнулась вокруг нее.

«Но ведь не изнасиловал». Тут же перед ее внутренним взором пронеслись картины того, что могло произойти, но, к счастью, не произошло. А еще Кларисса вспомнила про скорость, с которой родной дядя избавился от нее, и безмерную радость придворных дам, прознавших о ее падении.

«Богу наплевать», — подумала де Сартрес. Тогда она вспомнила, как один молодой человек произнес эти самые слова во внутреннем дворе ее отца. Больше года назад, в Арле. И то, как она презирала его за них.

Кларисса посмотрела вверх на стоящий на горе монастырь, затем вниз на стремительные воды Руна. И тут до нее дошло, что она вовсе не сбежала — ей позволили прийти сюда, чтобы неудобная правда утонула вместе с ней. На несколько ударов сердца ненависть всецело поглотила ее — чувство, которое до сей поры девушка испытывала крайне редко.

«Если я покончу жизнь самоубийством, они победят», — подумала Кларисса де Сартрес.

ОКЕАН К ЗАПАДУ ОТ ГАЛЛЕ — СЭР ХАРТМУТ

Морское путешествие не обошлось без приключений. Сэр Хартмут икогда не заходил так далеко на север. При виде огромных глыб льда, дрейфующих в море, словно белоснежные военные корабли, он не мог сдержать восторженных возгласов. Дул попутный ветер, и за десять дней приятного плавания они достигли берегов Кеоса, самого северного острова Мореи. В лучах заходящего солнца корабли держали курс на северо-запад. Приближался конец года, поэтому де Марш предпочитал не рисковать и выбирал маршрут от острова к острову, чтобы не выходить в открытое море. К счастью, штормов им удалось избежать.

К западу от Кеоса моряки заметили треугольный парус, предположительно огромного латинца, скользившего вдоль линии горизонта. Однако на следующий день, едва забрезжил рассвет, они снова оказались одни посреди бескрайнего океана.

За семнадцать дней путешествия им досаждал лишь дождь со шквалистым ветром. Три корабля не теряли друг друга из вида: «Божья благодать» шла впереди, за ней неровной линией следовали два судна сопровождения, расстояние между которыми составляло не меньше мили.

Каждый день от рассвета до заката сэр Хартмут во всеоружии проводил на главной палубе. По его приказу грот-мачту обернули толстым стеганым полотном, и он постоянно упражнялся у этого импровизированного тренировочного столба, нанося топором колющие и режущие удары. Во время продолжительных перерывов Черный Рыцарь сидел на носу корабля, любуясь безмятежной гладью океана. Иногда Этьен де Вье или Луи де Харткорт, второй его оруженосец, подходили и что-то читали ему, а бывало, устраивали дружеские поединки на затупленных мечах или копьях.

Сэр Хартмут никогда не разговаривал с матросами, тем не менее они уважали его за мастерское владение оружием. Достаточно крупный мужчина, он двигался с быстротой молнии и обладал завидной выносливостью, продолжая сражаться даже тогда, когда его оруженосцы начинали бледнеть и признавали свое поражение.

Его рыцари ни в чем ему не уступали, усиленно тренируясь днями напролет, поэтому не обходилось без ушибов, растяжений связок и сломанных костей.

Следуя их примеру, матросы тоже начали упражняться с копьями, но никогда — в присутствии Черного Рыцаря.

Но в тот день все сложилось иначе. Стояла невыносимая жара, и матросы изнывали от зноя — многие просто болтались на такелаже в ожидании легкого ветерка, который хоть немного остудил бы их разгоряченные тела. Лишь после девяти вечера с востока наконец-то подул ветер. Корабли двинулись вперед, и воды океана вспенились вдоль бортов.

Солнце медленно исчезало за горизонтом.

Тогда-то все и случилось. «Божью благодать» окружили киты — огромные левиафаны, поднявшиеся из самых глубин океана.

Де Марш тут же возник на палубе:

— Готовьте сети! К оружию!

Несмотря на усталость и синяк под глазом, Этьен в доспехах проворно взобрался по трапу на ют и, отвесив вполне сносный поклон, сказал:

— Сэр Хартмут желает знать, что происходит.

Де Марш посмотрел за борт. Его слуга, раскрыв нагрудник с наспинником, высоко поднял кольчугу, и купец, не церемонясь, просунул в нее голову, а затем руки. Из-под железного доспеха до Этьена донесся голос:

— Ийаги. Они всегда следуют за китами.

— Ийаги?

— Силки, сэр.

Едва хауберк оказался на нем, де Марш перегнулся через перегородку юта. Его команда подняла абордажные сети. Щелкнули готовые к бою арбалеты, вооруженные воины высыпали на палубу.

— Земля по курсу! — заорал впередсмотрящий. — Земля и три корабля. Уже близко. — Его голос дрогнул, ведь он должен был заметить их намного раньше.

— Мастер Луи, впередсмотрящего наказать, — рявкнул купец. Хватаясь за такелаж, он, несмотря на полный доспех, стал проворно подниматься, пока не оказался на маленькой площадке, расположенной посередине высокой кормовой мачты. — Насколько близко?

— Запад-северо-запад, — махнув рукой, прокричал впередсмотрящий с грот-мачты. — Они без парусов, иначе бы я заметил их раньше, — добавил он, надеясь загладить свою вину.

Де Марш увидел корабли довольно быстро и наблюдал за ними, пока в глазах не зарябило. Затем посмотрел на воду: с высоты ему хорошо были видны огромные темные силуэты китов и более мелких существ, снующих между ними. Кто они? Погонщики китов или их мучители?

Над кормой «Божьей благодати» затрепетал красный флаг. Судно накренилось и, поймав попутный ветер, начало разворачиваться на юг. Округлые суда никогда не отличались маневренностью, поэтому все происходило очень медленно.

Через несколько мгновений на «Святом Дионисии», следовавшем за флагманом на расстоянии двух миль, тоже заалел флаг.

Воины с арбалетами выстроились на верхней палубе. Округлый корабль по форме напоминал разрезанное пополам яйцо. На носу и корме имелись специальные надстройки, чтобы обеспечить лучникам и арбалетчикам необходимое преимущество по высоте — неважно, сражались ли они с людьми или с чудовищами.

Посередине судна, в самой широкой его части, разместились рыцари, оруженосцы и пажи, вооруженные топорами и копьями.

Де Марш схватился за фал, дернул, проверяя надежность, и спустился на палубу, приземлившись прямо за спиной сэра Хартмута. Их разделяло всего два галлейских погонных ярда. Почувствовав дрожь досок под ногами, гигант резко развернулся и увидел купца в хауберке. Тот отвесил ему низкий поклон:

— Мастер Этьен, спросите своего господина, сражался ли он с ийагами?

Закованный в броню Черный Рыцарь поднял забрало.

— Никогда, — ответил оруженосец.

— Я тоже, — сказал де Марш. — Полагал, их выдумали этруски, чтобы держать нас подальше от своих торговых путей. Их ведь нет в Среднем море? И в Ифрикуа?

Де Вье вопросительно посмотрел на своего господина и развел руками.

Сэр Хартмут покрутил боевой топор. Купец заметил, что по размеру он значительно уступает топорам большинства моряков, а в руках великана-рыцаря он и вовсе казался игрушечным.

— Давайте помолимся, братья! — крикнул гигант, и все его люди опустились на колени. — Пусть же милостивый Господь ниспошлет нам хорошее сражение и достойных противников! Аминь!

По трапу де Марш вернулся на ют, где двое его соратников помогли ему надеть нагрудник и наспинник и застегнуть их. Как же долго они возились с пряжками...

— О боже! — воскликнул матрос за его спиной.

Защелкали арбалеты — тяжелые, способные пробить корпус корабля или же человека в доспехах, — звук странно напоминал тот, что получается при попадании мечом по столбу для отработки ударов.

— Боже мой, боже мой, — продолжал причитать матрос.

Наконец язычок последней пряжки скользнул в отверстие, и Люций, один из людей де Марша, хлопнул купца по спине. Мастер Генри приготовил его стальной шлем: бацинет с открытым лицом и козырьком от солнца и отменного качества бармицу. Все это он спокойно водружал на голову торговца, даже когда за их спинами закричали матросы.

Люций вложил в руку своего господина секач, и только тогда де Марш повернулся.

К тому времени матросы у леерного ограждения были мертвы.

Де Марш едва успел заметить тянущееся к нему щупальце и тут же рубанул по нему секачом. Купец с трудом разглядел существо — почти прозрачное, с лоснящейся кожей, покрытой розово-зелеными пятнами.

Удар торговца пришелся прямо в середину туловища монстра — если это было оно, а не очередная длинная конечность — в пылу сражения трудно разобрать, где у него что. Секач глубоко погрузился в тело чудовища и тут же рванулся назад; из открытой раны во все стороны брызнула кровь. Соприкасаясь с металлом, она мгновенно разъедала его. Люций сорвал с головы шлем и выругался.

Едва де Марш атаковал тварь во второй раз, серповидный клинок секача начал ржаветь и крошиться прямо на глазах. Арбалетчики, стоявшие вдоль левого борта, выпускали в чудовище тяжелые болты с расстояния всего в несколько футов. Брызги липкой смертоносной крови, а иногда и сами болты то и дело попадали в их нерасторопных товарищей, при этом почти не причиняя вреда ийагу.

Существо что-то раскрутило — щупальце? оружие? — в сторону де Марша. И он отбил это рукоятью секача: клинок к тому времени полностью исчез. Юнга наполнил шлем морской водой и выплеснул ее на голову Люция, и тот перестал вопить.

Сэр Хартмут проворно поднялся по трапу и оказался прямо напротив ийага, непоколебимый, словно башня из стали.

Гигант обнажил огромный меч, и тот вспыхнул пламенем.

Люди закричали:

— Черный Рыцарь!

Ийаг попытался схватить человека щупальцем, но сэр Хартмут отбил его в сторону и рубанул мечом по той же траектории, но в обратном направлении, попав в тело монстра. Чудовище, которое выдержало более пятидесяти арбалетных болтов и десятки других ударов, на этот раз закричало и скрылось за бортом судна.

Воздух наполнился смрадом тухлой рыбы и разлагающейся плоти. На палубе лежало шесть мертвых моряков, а Люций все еще поливал голову водой. Он был красным как рак и стонал.

Прямо за кормой вынырнул кит, ударил огромным плавником по морской глади и окатил водой находившихся на юте людей. Внезапно он развернулся и открыл свою огромную пасть.

Затем закрыл.

Проплывая мимо, он слегка задел «Божью благодать» — один из самых крупных кораблей, когда-либо построенных в верфях Галле. Огромное судно затрещало; деревянные стержни, вставленные в гнезда на дубовых брусьях, вылетели, и вода брызнула на тюки ярко-красной ткани.

Разворачивать корабль было слишком поздно. Да и кит уплыл, с шумом нырнув на глубину.

Еще никогда многообразие мира не обрушивалось на де Марша столь бесцеремонно. У него даже закружилась голова, когда левиафан исчез из вида прямо под ним.

А потом на носовую часть верхней палубы напали твари со щупальцами.

Во время четвертой атаки чудовищ два матроса оказались за бортом. Оруженосцы принесли с камбуза огонь и, обмотав вокруг абордажных пик вымоченную в масле бечеву, подожгли ее.

Это пришлось весьма кстати, поскольку теперь ийаги действовали согласованно. Сразу шесть чудовищ взбирались по округлым бортам «Божьей благодати». Трое нацелились на мидель — самую широкую и наиболее уязвимую часть корабля. Там их поджидал сэр Хартмут. Под тяжестью немалого веса монстров корабль накренился. В панике некоторые сочли их призраками проклятых или утонувших моряков, что совсем не соответствовало действительности.

Перевалившись через носовую часть судна, одно из чудовищ стало взбираться на бак. Несмотря на дьявольскую силу и скорость, оно так и не смогло преодолеть абордажные сети, и его утыкали огненными копьями. Ийаг вынужден был отступить.

Еще два монстра лезли по юту, завывая словно призраки. Тогда-то и стало понятно, почему этруски назвали их ийагами. При их приближении на людей накатила волна ужаса.

Но де Марш не дрогнул: он вогнал копье в туловище одной из тварей и отрубил полупрозрачное щупальце. Люций тоже не растерялся и бросил в ийага ведро раскаленного песка. Еще один матрос — альбанец по имени Марк — попытался облить чудовище маслом, но промахнулся и погиб.

Монстр перевалился через леер и ринулся в атаку. Де Марш принял удар на себя и едва не потерял сознание от боли: что бы в него ни попало, оно просочилось сквозь кольчугу. Словно вода.

Купец закричал и отшатнулся назад, выронив из рук копье.

Чудовище обхватило юнгу и перевернуло его вверх тормашками. Щупальца раскрылись, как цветок. Под ними обнаружился красно-оранжевый клюв — будто хищная птица устроила засаду в гуще студенистой плоти. И юнга...

Де Марш обнажил меч, наклонился и опустил оружие в разлитое на палубе масло, затем распрямился, отвел клинок назад и, приняв лучшую из своих стоек, изо всех сил рубанул по туловищу ийага.

Меч оказался более действенным — в отличие от топора. Как будто режешь свиное сало. Удар вышел отменным, и купец принялся пилить так быстро, как только мог. Когда кровь чудовища брызнула ему в лицо, де Марш закричал, высвободил клинок и снова атаковал.

Люций облил его водой.

Смрад стоял невыносимый.

Ийаг отступил: он вернулся в море, оставив на палубе огромный кусок желеобразной плоти, которая начала прожигать дыру в досках пола.

Еще одна тварь убила матроса и остановилась, чтобы сожрать его. Обнаженный клюв ярко переливался, омерзительный и готовый к действию. У чудовища не было лица, рук и ног. Оно напоминало кусок мокрого шелка.

Меч де Марша рассыпался прямо на глазах, но купец все же успел трижды ударить им ийага. Люций проорал: «Мечи». Моряки обнажили клинки и с отчаянием обреченных принялись орудовать ими. Один из матросов с криком упал на палубу: щупальце обвилось вокруг него, плоть начала облезать с костей кровавыми кусками, в то время как он безнадежно визжал от ужаса.

Два матроса, то ли более находчивые, то ли меньше подверженные панике, насадили кусок отрубленной плоти чудовища на пики и выбросили за борт.

И снова на выручку пришел сэр Хартмут с пылающим, словно маяк надежды, мечом. Он взбежал по трапу, потом прыгнул прямо на чудовище, обрушивая на него удар за ударом и причиняя немало боли. Пронзительный вой существа походил на птичий крик. Со свойственной ему скоростью ийаг попятился — он скользил, словно по гладкой поверхности. Тогда Черный Рыцарь с силой метнул меч, пришпилив тварь к палубе.

Монстр решил пожертвовать частью туловища и рванулся с корабля, разорвав себя пополам.

И де Марш в свете пылающего клинка сумел рассмотреть внутренности ийага, а еще увидеть, как его туша растягивается, словно огромный переливчатый слизень, и одновременно скользит к борту судна, переваливается через леерное ограждение и опускается в воду.

На расстоянии полета стрелы замаячил кит. Затем над поверхностью показался его хвостовой плавник. Сильно ударив им по воде, животное вплотную приблизилось к «Божьей благодати». Судно содрогнулось, люди попадали на колени. Кит схватил ийага и сорвал с корпуса корабля. Снова сильнейший толчок, и один из матросов, не удержавшись, свалился с марсовой площадки и рухнул в воду, подняв тучу брызг.

Увлекаемый весом кольчуги, он мгновенно пошел ко дну.

Наступила тишина.

Сэр Хартмут отошел от леерного ограждения. Ядовитая плоть ийага прожгла дыры в его шлеме; на доспехах повсюду виднелись пятна ржавчины, но больше всего досталось набедренникам и наголенникам: они были испещрены выжженными отверстиями.

Он снял испорченный шлем и с силой зашвырнул его вместе с бармицей и всем остальным в открытое море. Затем повернулся к де Маршу. Лицо Черного Рыцаря было сильно обожжено, а волосы скукожились и стали похожи на пучок овечьей шерсти. А еще он улыбался.

— Вот такие сражения, сударь, мне по душе!

По привычке купец огляделся в поисках Этьена, но увидел лишь безжизненное тело оруженосца. Клювы ийагов разорвали его нагрудник на части, а внутренности растащили едва ли не по всей палубе. Их вид внушал омерзение.

— Спасибо, милорд, что спасли нас, — почтительно поблагодарил де Марш.

Сэр Хартмут сплюнул за борт.

— Вы сами себя спасли — каждый из вас. Все вы — достойные люди, и для меня большая честь командовать вами.

Перепуганные до смерти моряки, находившиеся на грани отчаяния, но все же не утратившие способность слышать, от его слов воспряли духом.

Черный Рыцарь одарил всех улыбкой и заявил:

— Отличное сражение. Вряд ли в Новой Земле мы столкнемся с чем-то хуже этого!

Купец тоже позволил себе улыбнуться:

— Во имя Христа Спасителя, молюсь, чтоб так оно и было.

— Значит, мы из разного теста, купец. Потому что я молюсь о том, чтобы мы нашли там что-то намного страшнее — больше, быстрее, смертоноснее. Чем ужаснее, тем лучше, больше славы.

Сэр Хартмут спрятал в ножны меч, пылавший, словно факел, в его руке.

Выдавив улыбку, де Марш кивнул — как обычно делают при разговоре с сумасшедшим.

Через два часа все три корабля освещались факелами — безумно опасная затея, но страх сгореть заживо не шел ни в какое сравнение со страхом от мысли о столкновении с ийагами в темноте. Открытые ведра с морской водой стояли во всех уголках судна.

На расстоянии в милю или около того от окруженного скалами побережья они нагнали три корабля со спущенными парусами.

Де Марш лично поднялся на борт первого, сэр Хартмут отправился на второй, а третий они решили оставить до утра.

У купца не было другого выхода. Ему пришлось самому отправиться на этрусский корабль, поскольку, несмотря на ободряющие слова Черного Рыцаря, людей по-прежнему сковывал ужас — ведь теперь все страхи матросов перед морем получили физическое воплощение. В сгущавшихся сумерках де Марш еле уговорил гребцов шлюпки доставить его к галеасу со спущенными парусами. Сидя в лодке, купец сам дрожал от страха: вода казалась чуждой, черной и маслянистой, а взмахи весел — слишком медленными. Гребцы боязливо посматривали за борта. На носу стоял человек с зажженным факелом — огромной сосновой веткой, — который обычно использовали для проведения срочных ремонтных работ ночью.

Де Марш взобрался на борт галеаса: это далось ему нелегко, поскольку сил почти не осталось. Прежде чем шагнуть через фальшборт и осмотреть палубу, ему пришлось остановиться и взять себя в руки. Восходящая луна осветила зловещий кокон из рухнувшего такелажа и спутанной парусины.

Стоило купцу поставить ногу на палубу, как он тут же обнажил рыцарский меч, поскольку боевой полностью пришел в негодность: от него осталась лишь тонкая полоска металла. Клинок оказался совсем легким, поэтому, едва вторая нога де Марша опустилась рядом с первой, торговец, не мешкая, сжал в левом кулаке кожаный баклер. Щит, как и лезвие меча, был смазан китовым жиром.

Оливер де Марш был человеком рассудительным. Ийагов можно ранить, он видел это собственными глазами. Наверное, даже убить. Действие ужасной крови этих тварей ослабляется морской водой, а жир хотя бы немного защищает. А еще чудовища ненавидят огонь.

Правда, сейчас от его рационального военного мышления было мало толку. В лунном свете он стоял на палубе галеаса и так сильно боялся, что рука, сжимавшая меч, ходила ходуном. Через силу купец сделал шаг, затем второй и третий, медленно приближаясь к оборванным парусам — по форме они напоминали обтекаемые и подвижные силуэты ийагов.

Торговец пересек палубу, и его сердце едва не выпрыгнуло из груди, когда он наступил на веревку и та шевельнулась под сапогом. Почувствовав движение у себя за спиной, де Марш резко развернулся, принял высокую стойку, готовый нанести мощный удар...

— Это всего лишь я, кэп, — раздался голос Люция.

В руках он сжимал широкий острый топор с шипом в основании рукояти, которым, как и купец, проходя мимо, тыкал в каждый лежавший на палубе парус.

Никого не обнаружив в средней части галеаса, они осторожно поднялись на ют, держа оружие наготове.

На командной палубе тоже никого. Когда де Марш опустился на одно колено и провел по доскам пальцами, они оказались влажными. А еще он почувствовал странный запах — пахло то ли рыбой, то ли медью, то ли какой-то сладкой промасленной древесиной. Его ум лихорадочно пытался определить, чем же именно. Чем-то знакомым. И даже приятным.

— Ой! — вскрикнул у него за спиной Люций.

Купец резко развернулся.

— Извините. — Люций вытянул руку. — Смотрите!

В лунном свете все выглядело непривычно, и де Маршу потребовалось время, чтобы понять, что в руке у его помощника. Палец, причем в хорошей броне — очень дорогой латной рукавице. Его отрубили одним точным ударом, так что плоть человека до сих пор оставалась внутри.

Спустившись по трапу, они вернулись на главную палубу и на противоположной стороне заметили дверь, ведущую в жилые помещения.

Оттуда доносился шум.

Мужчины прислушались, затем де Марш осторожно встал с правой стороны двери, а Люций — с левой, подняв топор над головой. Помощник купца, хоть и невысокого роста, обладал хорошо развитой мускулатурой, так что на него можно было положиться.

— Что там происходит? — гаркнул дневальный со шлюпки.

Его крик взлетел ввысь и эхом отозвался среди скал, окружавших бухту.

«Что-что там-там происхо-происходит...»

— Мы можем просто уйти, — предложил Люций.

— Там всего-навсего что-то раскачивается в такт с морем, — возразил купец и толкнул обитую бронзой дверь.

Она оказалась заперта на задвижку. Де Марш потянулся к замку.

Начинался прилив, и корабль качнуло. Задвижка отошла, дверь резко распахнулась, и наружу вырвалось нечто. Летающее. За головой, смахивавшей на голову покойника, виднелись распростертые крылья, и...

Топор Люция обрушился на странное существо, словно тесак мясника на тушу для разделки, а рыцарский меч де Марша вошел прямо в лицо.

Внушающие ужас крылья рванулись вперед. И прежде чем они упали на палубу, на купца и его помощника шлепнулось что-то влажное. Оба закричали.

Скоро стало ясно, что произошло на галеасе: этрусков застали врасплох и зверски убили. Но не силки. У того, кто учинил эту бойню, имелись зубы и когти.

А еще пугающее чувство драматизма.

Напавшим на них существом оказался труп матроса, свисавший с крюка для туш в дверном проеме спального помещения. Крылья — вырванными через спину легкими. Умер он ужасной смертью. Лицо было искажено агонией. Глаза выпучены. Рот открыт.

Де Марш не сразу смог взять себя в руки. Кинжалом он соскоблил с плеча омерзительные останки легких мертвеца и выкинул их за борт. Лишь много времени спустя купец заметил, что гребцы отогнали шлюпку почти к самому корпусу «Божьей благодати».

Он окликнул их, но они не горели желанием возвращаться.

На галеасе обнаружилось еще двенадцать тел, подвешенных к реям. Поэтому они с Люцием довольно долго провозились, снимая их. Гребцам де Марш пообещал двойную оплату, и они вернулись — медленно, но все же вернулись.

На следующий день после пережитого ужаса купец сумел прилично заработать. Он забрал с галеаса бортовой журнал капитана, чтобы впоследствии отдать его владельцам кораблей: не стоило портить отношения с людьми в Руме, Генуа и Венике, с которыми он торговал. Они захотят узнать, что случилось с их флотом. С этими кораблями будут потеряны целые состояния, впрочем, как и жизни.

Услышав рассказ о сходном положении дел на двух оставшихся судах, де Марш забрал с них товары и переместил на самый большой. Всех покойников скинули за борт. Его матросы, пережившие столкновение с ийагами, закутались в коконы из собственных страхов, посему погребение мертвецов в море мало их волновало. Зато после подсчета товаров они поняли, что получат значительную прибавку к своему вознаграждению. В трюмах у этрусков оказались тюки с бархатом и изделиями из шерсти, а главное — луки, изготовленные из прекрасного высокогорного тиса со склонов Иберии: древесину сначала бережно расщепили, затем придали нужную форму.

Ни один из товаров с чужих кораблей не совпадал с теми предметами, которые посоветовали взять его осведомители.

С наступлением темноты корабли легли в дрейф на мелководье в небольшой бухте, окруженной скалистым пляжем. Когда полная луна взошла над мутными, поросшими водорослями водами, колыхавшимися, словно нечто живое, де Марш сидел на полуюте, а Люций смазывал его ожоги оливковым маслом.

— Этрусков же убили не чертовы силки, так ведь, кэп?

— Да, Богом клянусь и святыми угодниками, Люций.

Он дернулся, когда грубые пальцы помощника слишком сильно надавили на ожог.

— Как эти твари оказались здесь, а не у себя дома? А?

— Не знаю, Люций. Возможно, магистры короля приложили к этому руку. Или волею императоров. И Бога.

— Считаете, Бог отвернулся от этих мест? И от Новой Земли?

— Не знаю.

Де Марш чувствовал, как, несмотря на страх и боль, его клонит ко сну.

— Но ведь киты на нашей стороне, разве нет?

— С чего ты так решил? Один из них чуть не отправил нас на дно. Плотник до сих пор не может залатать течь. Если мы не найдем хорошее местечко, чтобы бросить якорь...

— Я видел его, — с жаром перебил купца помощник. — Вы выкинули чертову тварь, это сатанинское отродье, за борт, а огромная зверюга схватила его и сожрала. Затем нырнула на глубину. Я видел это собственными глазами.

Де Марш вздохнул:

— Мой друг-этруск говорил, что морские твари гуртуют китов, как погонщики скот.

— А еще он сказал взять с собой дешевую красную ткань и арбалеты, — проворчал Люций.

— Верно подмечено, — согласился купец.

— Так кто же убил этрусков, кэп?

Перед глазами де Марша возник образ человека, легкие которого вырвали через спину.

— Понятия не имею. Интересно, где они сейчас.

— Сюда направляется сэр Хартмут.

По пути Черный Рыцарь остановился, чтобы посмотреть на изуродованные останки мертвого этруска. На его привлекательном лице не дрогнул ни один мускул.

Торговец постарался расправить плечи.

— Силки? — спросил гигант.

Де Марш отрицательно покачал головой.

Сэр Хартмут осмотрелся.

— Из них вышли бы ценные союзники, — заметил он.

Увидев выражение лица купца, Черный Рыцарь зловеще улыбнулся.

БОБРОВЫЕ ОЗЕРА — НИТА КВАН

Полная луна, которая сначала взошла над уединенной скалистой бухтой на северном побережье Новой Земли, чуть позже поднялась и над заросшей травой поляной далеко на западе, где вторую ночь подряд нес дозор Нита Кван. Ему досталась первая половина ночи, потому что у Ота Квана не было любимчиков и все дежурили по очереди, независимо от своих предпочтении.

И снова под конец дежурства они вместе курили трубку — к слову, запах дыма начинал ему нравиться. Когда Питер уснул, Ота Кван продолжил всматриваться в темноту. Его лицо едва освещали тлеющие в трубке угольки.

Утром они оставили оружие, что немало обеспокоило многих из отряда.

— Мы не сможем нести и мед, и оружие через болота, — настоял Забирающий жизнь.

Закинув в рот пригоршню пеммикана, он подвел их к краю огромного болота. Тут и там виднелись хатки бобров, по величине ничуть не уступавшие хижинам людей.

— Тик Чузк, — сказал Ота Кван, ткнув пальцем в ближайшую постройку. — Мы зовем это место бобровым королевством. Иногда они приходят, а иногда нет. Эти бобры раздражительны и очень свирепы. Поэтому не нарывайтесь и меньше шумите.

Воины заворчали. Сэссаги не любили, когда им указывали, что делать, даже если совет был хорошим.

Большой ручей, почти река, пересекал болото, затем исчезал среди густой травы. Несведущий человек мог бы подумать, что это поляна, но, сделав шаг вперед, оказался бы по пояс в воде. Сэссаги стояли на песчаном берегу переправы шириной в два корпуса лодки, которой у них с собой не было.

Стака Гон, один из самых молодых в отряде, рванулся вброд, оступился и с криком начал заваливаться назад.

Ота Кван поймал его, прежде чем он упал.

— Идиот, — проворчал Забирающий жизнь, поднимая юношу, который протяжно застонал.

Острая палка пробила его обутую в мокасин ногу. Ота Кван, не церемонясь, вырвал деревяшку из стопы и перевязал рану собственной рубашкой.

— Любое дерево или куст, обгрызенные бобрами, становятся ловушкой и оружием. Ты должен был знать это, — поучал он.

Нита Кван тоже слышал об этом, но позабыл. Он посмотрел на палку — длиной с ладонь человека, красную от крови, — и отвернулся.

Оставив Стака Гона у переправы, они сняли леггинсы, чтобы не промочить, и пустились в путь через болото, держа ведра над головами. Комары неистовствовали, но сэссаги не обращали на них внимания.

Питер старался не показывать своего раздражения, хотя ненавидел насекомых.

После того как воины пересекли болото — где-то пешком, где-то вплавь, — они взобрались на невысокий, поросший елями горный кряж и разлеглись на огромном валуне из известняка, чтобы обсохнуть. Запах меда был просто невыносим — несло гнилью и приторной сладостью.

Ота Кван, спрятавшийся в кустах, подал знак подойти к нему.

— Проще, чем в прошлом году. Запруда прямо здесь. Как и гвиллчи. Гляньте, там и там. И там.

— Гвиллчи? — устало переспросил Нита Кван.

Гас-а-хо распластался на земле.

— У нас же нет оружия! — тихо воскликнул он.

И действительно, они были полностью безоружны, поскольку оставили копья, мечи и луки в лагере, чтобы ничто не мешало нести наполненные медом ведра.

На что Ота Кван невозмутимо ответил:

— Не беда, мы просто должны быть осторожнее. В любом случае это гораздо мудрее бессмысленного сражения.

Питер едва заметно усмехнулся:

— Кто же перед смертью поделился с тобой этой мудростью?

— Тадайо. Это точно боглины, Нита Кван, брат мой. Видишь их? Он видел. Целая армия оказалась между воинами и их оружием.

Довольно долго сэссаги возились, наполняя ведра. Мед Диких никогда не бывал чистым — иногда огромные пчелы сами застревали в нем и умирали, отчего к приторному запаху сладости примешивался смрад, исходивший от их разлагающихся останков. Животные тоже попадали в ловушку и погибали, не говоря о насекомых, трупы которых исчислялись тысячами. А еще повсюду виднелись гниющая растительность, плесень и упавшие деревья.

Гас-а-хо был настоящим мастером: свесившись с липкой скалы, он зачерпывал мед, заполняя ведра до самых краев, в то время как Ота Кван страховал его, обхватив руками за пояс. Чем чище мед, тем дороже его можно продать; и чем его больше, тем выгоднее для продавца.

Нита Кван услышал звук, напоминавший пение трубы, и все сэссаги замерли.

— Пчелы! — прошептал Гас-а-хо.

Ота Кван посмотрел на небо, вскочил, взобрался обратно на валун из известняка и, прикрыв глаза рукой, уставился на восток.

— Вот дерьмо, — выругался он по-альбански и вернулся к своим встревоженным товарищам. — Пошевеливайтесь, нам нужно забрать юного Гона с переправы, пока он не стал чьим-то обедом.

Нита Кван почувствовал на себе его взгляд и вздохнул:

— Я схожу за ним.

— Хорошо. Зато тебе не придется тащить свои ведра, — горько усмехнулся Забирающий жизнь.

Бегом и вплавь Питер пересек болото, подобрался к переправе и долго всматривался в двигавшихся одной линией боглинов. Их были сотни, и они даже не пытались скрываться, просто шли вдоль восточного края болота.

Твари направлялись к броду. Он даже не сомневался в этом.

Несмотря на то что все лето Нита Кван усиленно тренировался и был в хорошей физической форме, под конец пути у него сбилось дыхание. Гон растянулся на земле, дрожа от страха, но всячески старался не подавать вида.

Питер осмотрел границы болота, затем глянул на восток, где вдалеке начинался лес, потом на север и наконец принял решение:

— Они направляются сюда, а мы пойдем на север и обогнем их. Вставай, я не смогу тебя нести.

Нахмурившись, парень поднялся, и они начали продираться сквозь густые заросли ольхи, окружавшие переправу. Задача не из легких: дальше пяти ярдов ничего не разглядеть. В живом воображении Нита Квана это место представлялось идеальным укрытием для мелких боглинов. Ему повсюду мерещились широко раскрытые жвала, острые зубы и красные глотки...

Но они продолжали ползти и через некоторое время услышали, как идут боглины. Под тяжестью тел монстров ломались ветки, используемые бобрами для строительства плотин, а под жилистыми ногами шелестела трава.

— Быстрее, — прошептал Питер.

До ближайшего боглина было рукой подать.

Они спустились к узкому берегу, снова оказавшись у реки или ее ответвления. Дно покрывал гравий. Здесь им больше не нужно было ползти. Казалось, в ледяной воде Гону идти проще. Парень не жаловался, несмотря на следы крови, остававшиеся за ним на каждом камне.

Русло реки все время петляло, словно извивающийся угорь. Нита Кван почти сразу потерял направление, а любые попытки рассмотреть что-либо на противоположном берегу оставались тщетными, поскольку густо растущие ели, ольшаник и другая болотная растительность полностью перекрывали обзор. Журчание воды под ногами заглушало остальные звуки.

По себя Питер обругал других членов отряда, которые лучше ориентировались на местности, но не вызвались добровольцами. Но продолжал идти, петляя вместе с рекой, поскольку иных планов у него все равно не имелось.

Внезапно почуяв боглинов — тяжелый металлический запах, запомнившийся ему еще со времен осады Лиссен Карак, — Нита Кван замер.

— Ложись! — приказал он.

И они вжались в берег.

Даже сквозь шум потока до них доносилось шуршание чешуи.

Сердце Стака Гона стучало настолько сильно, что Питер чувствовал его биение у себя за спиной. Перепачканные болотной грязью, прижавшись друг к другу, они прятались за елью. При этом руки Нита Квана крепко сжимали вывороченные корни дерева, а ноги упирались в ствол рухнувшей березы. Между тем ступня парня продолжала кровоточить.

Дающий жизнь изо всех сил старался не уронить его, поэтому бедра начали гореть огнем. Он досчитал до ста.

Шуршание слышалось все ближе.

Питер почувствовал едкий запах, какой-то новый. Он обжигал заднюю стенку гортани — металлический, но в то же время органического происхождения, напоминавший резкий запах мускуса. Затем начал накрапывать дождик. Порядком испуганный Нита Кван отчаянно пытался отыскать хоть какое-то убежище посреди открытого пространства, поэтому не заметил, как похолодало и изменился цвет неба. Дождь усиливался. Резкие порывы ветра прижимали к земле высокую траву на западе, и в один из таких моментов Питер ясно увидел длинную линию боглинов, двигавшихся с низко опущенными головами на северо-запад.

Затем разразился ливень, и дальше пятидесяти футов Питер ничего не мог разглядеть. Река и болото начали наполняться дождевой водой, а едкий запах боглинов исчез.

Питер не знал, они до сих пор там или нет. Выжидая, он висел, зацепившись за корни, чувствуя ужас Стака Гона, а вода в реке поднималась все выше. Тогда перед его внутренним взором возник образ жены, пропалывавшей междурядья кукурузы, — точнее, ее задницы. И ему немного полегчало. В конце концов мышцы Нита Квана завизжали, будто человек, которого пожирают заживо. Он выдохнул, и оба рухнули в ледяную воду.

Глубина в реке по-прежнему оставалась небольшой. Если поблизости и бродили боглины, то либо они не заметили двух промокших насквозь людей, либо им не было до них никакого дела. Питер и Стака Гон быстро поднялись вверх по реке, пересекли длинную плотину, возведенную обычными бобрами, и оказались на северной окраине болота.

И тогда их взорам открылось нечто невероятное. Выбившийся из сил и дрожащий от холода, Питер застыл под хлещущим ливнем, уставившись на бобровую плотину, которую он ошибочно принял за край леса. Высотой в сорок футов, а то и больше, она стояла, точно альбанская городская стена. На ее строительство ушли целые деревья, причем немаленькие. Местами откуда-то сверху сквозь нее просачивалась вода. В существование подобного чуда верилось с трудом.

— Пошли, — сказал Нита Кван.

Видно было не дальше, чем на расстояние полета стрелы, а дождь лил как из ведра. Поэтому взобраться на плотину показалось единственным решением: во-первых, боглинам было бы трудно лезть за ними, во-вторых, обзор оттуда лучше. Питер надеялся, что по верху им будет легче идти.

И он не разочаровался. Из-за поврежденной ступни Стака Гона подъем занял у них много времени, зато вершина оказалась шириной с телегу и кое-где даже покрыта травой. На противоположной стороне плотины раскинулся средней величины водоем, утыканный бобровыми хатками и мертвыми деревьями, среди ветвей которых виднелись огромные гнезда.

По плотине они двигались так быстро, как только могли, и спустились всего на милю или около того севернее лагеря. Проходя мимо двух открытых запруд с медом Диких, Нита Кван попытался запомнить их местоположение. Стака Гон все еще таскал с собой ведра, поэтому парни, несмотря на дождь, наполнили их медом и двинулись дальше.

Дважды сэссаги слышали жужжание огромных пчел, но, к счастью, так и не увидели ни одной. Они шли и шли, пока Питер вконец не разуверился в своей способности определять направление и остановился. Справа он заметил свет и решил проверить, что там такое, опасаясь, что это снова окажется болото. Так и произошло, и он вернулся к Стака Гону. Парень полностью ему доверял, и это пугало не меньше боглинов. Затем свет померк, а дождь усилился, и Нита Кван испугался по-настоящему.

Наконец, где-то за час до наступления темноты, Дающий жизнь почувствовал запах дыма и только тогда осознал, что чуял его уже довольно давно. Потом между стволами деревьев замаячил свет, Питер увидел яркую красно-оранжевую вспышку и понял, что лагерь совсем близко. Они шли все быстрее и быстрее, получив за этот короткий отрезок пути больше мелких ран и царапин, чем за все путешествие. Когда они оказались среди своих, юного Гона множество раз похлопали по спине. Нита Кван искренне удивился, как парень молча переносит поддразнивания соплеменников и ничего не рассказывает о своих злоключениях.

Взглянув на два ведра с медом, Ота Кван кивнул и самодовольно заявил:

— Я знал, что ты не подведешь.

— Мы обнаружили плотину размером с город на расстоянии одной лиги на север от нас. Видел ее раньше? — спросил Питер, когда они остались вдвоем и курили трубку.

Все уснули, поэтому Нита Кван решил, что сейчас самое время переговорить с названным братом. Наедине старший сэссаг значительно меньше артачился и обижался. Ота Кван удвоил караулы, чтобы охранять их добычу — двадцать четыре ведра меда Диких, которым провонял весь лагерь. От насекомых не было спасу: они буквально облепили ведра. Тара Гаса-а-хо начала немного протекать, к гладкой березовой коре пристали сосновые иголки.

Ота Кван затянулся.

— Нет, не видел. Все как в прошлом году: когда мед созревает, земли Диких кишат охотниками за ним. Так что нет времени исследовать окрестности.

— Там есть водоем, причем настолько большой, что дальний берег не разглядеть. Повсюду гнезда цапель и еще каких-то более крупных птиц. И огромные хатки бобров.

Старший сэссаг передал Питеру трубку; тот зажал ее между зубами и выпустил в темноту кольцо дыма.

— Хочешь взглянуть сам завтра?

— Не-а, — ответил Ота Кван. — Мы уже и так видели боглинов и золотых медведей, пока что только двух, но их всегда больше.

Они поднялись задолго до рассвета, доели остатки кукурузного хлеба, намазав его тонким слоем меда, подхватили ведра и оружие и отправились обратно. Целый день у них ушел на то, чтобы пересечь лощину и скалистое предгорье у бобрового королевства, как величал его Ота Кван. Поздно вечером, пока разведчики искали место для лагеря, а все остальные — брод, чтобы перейти на другой берег очередной реки, они наткнулись на мертвых боглинов. Шесть обглоданных трупов лежали на камнях на берегу.

Та-се-хо, старший из сэссагов, присел около наименее поврежденного трупа и с помощью копья перевернул его. В воздух тут же взлетело целое облако падальных мух, а сам разведчик сморщил нос. Та-се-хо был высокого роста, с длинными темно-коричневыми волосами, завязанными в конский хвост, и шрамом от правого колена до самого паха. Еще он носил амулет — кусок видавшей виды кожи, украшенной иглами дикобраза. В какой-то момент Питер осознал, что это человеческое ухо.

— Золотые медведи? — предположил Ота Кван.

Несмотря на то что всякий видевший смерть мог с уверенностью сказать, что трупы пролежали здесь уже несколько дней, все воины мгновенно присели и с опаской всмотрелись в деревья.

Разведчик мотнул головой и принялся внимательно изучать валуны, отмечая про себя то, чего не видели остальные.

Нита Кван направился к броду. Боглины погибли, пересекая реку. С тех пор прошло два дня, но все же...

Поставив обутую в кожу ногу на камень, Питер принялся выбираться из глубокого оврага у берега реки. Бедра все еще ныли от усталости. Впрочем, как и все тело. Поэтому ему пришлось усилием воли заставить себя подняться на валун. Оказавшись наверху, Нита Кван охнул.

Он предусмотрительно направил острие копья на найденных им боглинов, но все они тоже оказались мертвы. Их трупы были разбросаны по небольшой поляне. А один разрезан напополам.

Питер тяжело вздохнул; Та-се-хо выбрался из оврага и присоединился к нему.

— Ого! — воскликнул он и побледнел.

Ота Кван тут же оказался рядом:

— Что случилось?

— Кранноги, — простонал разведчик. — Великаны.

Забирающий жизнь посмотрел на юг:

— Кранноги — союзники южных хуранцев.

— И Шипа, — сплюнув, заметил Та-се-хо.

К СЕВЕРО-ЗАПАДУ ОТ БЕСКРАЙНИХ ОЗЕР — ШИП

Шип спешил, крайне взволнованный своими ощущениями. Черное яйцо безмятежно покоилось на его громадном туловище, окутанное

паутиной силы.

Он шел вдоль залива, глубокие кристально чистые воды которого искрились под золотистыми лучами солнца, очерченные едва заметной береговой линией. Постепенно водное пространство сужалось.

Когда оно стало не шире реки, но намного глубже, на противоположной стороне показался остров. И что-то на этом острове источало силу.

Протиснувшись сквозь вьющиеся стебли лиан и переплетенные ветви деревьев своего Дворца воспоминаний, чародей призвал ветер, расправил мощные, при этом легкие крылья и понесся над водой. Он не думал об опасности и не беспокоился о том, что его могут увидеть. Взлетев до самого солнца, Шип повернул на юг.

Остров буквально благоухал силой. Но там никого не было.

Волшебник не задавался вопросом почему.

С высоты птичьего полета Шип видел, что остров — размером с крупное поместье какого-нибудь богатого лорда в мире людей — простирался на десять лиг на юг до самого Внутреннего моря и на столько же лиг на запад. На северной оконечности подымалась огромная гора, возвышаясь более чем на тысячу футов над грядой холмов и лежащими в ее тени лесистыми долинами.

На вершине горы Шип увидел озеро, из которого вытекала река, великолепным водопадом срываясь с отвесного выступа вниз и образуя глубокий пруд у подножия, а затем каскадом спускаясь до самого Внутреннего моря, вливаясь в него.

Посередине горного озера лежал очередной остров, на котором росло одно-единственное дерево. Шип сложил огромные крылья и резко устремился вниз, нацелившись на него. Через некоторое время он снова расправил крылья, наслаждаясь полетом, затем плавно снижался, пока его ступни не коснулись каменистой поверхности острова. Создавалось впечатление, что дерево неимоверно высокое, хотя на самом деле оно было всего в два раза выше самого чародея. Спрятав крылья, он с трепетом прикоснулся к стволу. Дерево оказалось терновником. Шип запрокинул огромную каменную голову и издал звук, похожий на карканье — по-другому смеяться он не мог.

Под ногами волшебник чувствовал силу земли. Линии силы проходили прямо здесь — три пересекались, а четвертая пролегала глубоко под озером и вытекала наружу, словно родник. Или источник. Как под Лиссен Карак.

Сила пробивалась из-под земли и кружилась в водоеме, созданном самой природой. Чародей выронил посох, со скрипом опустился на колени и погрузил длинные тощие руки в золотисто-зеленый водоворот, затем поднял их — по ним стекала чистая, готовая для использования сила.

Если бы Шип мог, он бы заплакал.

Вместо этого чародей заставил себя подняться, воздел мокрые руки и подчинил своей воле сами небеса.

Высоко в бесконечности эфира его сила зацепила нечто среднее между звездой и камнем, и Шип резко дернул его вниз. Небесное тело с шумом летело сверху, сверкая в сгущающейся темноте ярче самой Венеры. С невероятной скоростью оно рассекало воздух, пока не упало где-то далеко во Внутреннем море.

Шип протянул руки к небесам и крикнул своим врагам:

— Маленькая месть? Отведайте это!

Где-то в Эднакрэгах старый золотой медведь вскинул морду и посмотрел на ночное небо. Он видел падение звезды, и ему это не понравилось. Его самка зарычала. Тогда он опустил свою огромную лапу ей на спину, и она почувствовала его дрожь.

Далеко-далеко на западе Моган заметила, как новая звезда на небе зажглась, а затем рухнула вниз. Демоница задрала голову с костяным гребнем и плюнула.

Глубоко в лесу что-то прервало размышления древнего ирка. Он поднял длинный нос и сумел разглядеть между кронами деревьев, как ярко вспыхнула новая звезда, а потом понеслась по направлению к земле. Увидев это, Тапио Халтия облизал зубы и осклабился — скорее хищно, нежели радостно.

На юго-востоке Аэскепилес внезапно очнулся от неглубокого, полного злобных дум сна. Он лежал на полу монастыря на краю поля Ареса, в окружении дружинников герцога Фракейского. Они громко храпели, пердели и шуршали, переворачиваясь с боку на бок, но он проснулся не от этого. На небосводе, высоко над его головой, мерцали звезды, их свет просачивался сквозь верхний ряд окон монастыря. Магистр императора видел, как одна из них разгоралась все ярче и ярче, пока не превратилась в маленькое солнце. Она сияла настолько ослепительно, что витражные стекла часовни заиграли, отбросив едва заметные дрожащие тени на пол и на спящих солдат. Затем звезда начала падать.

— Изыди! — сплюнул Аэскепилес. Бок болел невыносимо.

Какой-то волшебник только что сорвал с небосвода звезду, бросив вызов остальным. Это было столь же очевидно, как если бы он лично ударил перчаткой по лицу каждого, кто обладает силой.

Магистр лежал, закутавшись в одеяла, и пытался представить, насколько могущественным и сильным должен быть колдун, чтобы сорвать звезду с неба.

Затем в часовню вошел гонец и позвал герцога.

— Вардариоты! — спешно прошептал он. — Они надвигаются!

Герцог недовольно заворчал, как поступил бы на его месте любой другой пятидесятилетний мужчина, разбуженный раньше времени. Он дернул себя за бороду и надолго задумался.

— Пусть сэр Димитрий вернется со своими войсками ко мне, — приказал Андроник.

Стратег Димитрий вырос у самой границы Мореи и командовал большей частью тяжеловооруженной кавалерии. С менее чем половиной своих воинов он отправился под стены города следить за вардариотами с расстояния в десять миль.

Герцог поднялся.

— Оденьте меня, — приказал он своим оруженосцам.

Последний из перебежчиков — главный камергер — сел и проговорил:

— Наверняка они просто направляются к вашему превосходительству. Им уже год как не платили.

Андроник помотал головой:

— Я не могу рисковать. Вардариоты — превосходные воины и представляют собой серьезную угрозу, особенно если застигнут нас врасплох, поэтому нам лучше подготовиться. Они могут проделать ложный маневр, а затем пересечь город, пока мы будем объезжать его снаружи. От одной мысли наткнуться за воротами на пятьсот дисциплинированных истриканцев, вооруженных составными луками с роговыми насадками, меня бросает в дрожь, клянусь Христом Вседержителем!

— Мы справимся с ними, — заявил разбуженный разговором сын герцога.

— Справиться-то справимся, — хмуро заметил Андроник, — да лучше не надо. Если мы продемонстрируем им сплоченную и готовую сражаться армию...

— Конечно, милорд, но... — донесся из темноты голос Аэскепилеса, — что насчет альбанского наемника? Разве он уже не среди холмов?

— Слишком далеко, чтобы хоть как-то повлиять на ход событий сегодня или даже завтра. Да и недостаточно у него сил. Мой источник во дворце утверждает, что он разбил лагерь и выторговывает более выгодные условия.

— Трус, — расхохотался деспот.

Герцог грел руки о кружку горячего вина, которую ему подал слуга.

— Давайте разбираться с проблемами по одной за раз и заставим девицу принять наши условия.

— О да, отлично придумано, мой император. — Голос главного камергера прозвучал одновременно раболепно и очень устало.

— Не называй меня так, — огрызнулся герцог.


К югу от Харндона приор ордена Святого Фомы медленно потягивал вино на балконе. Внизу, на расстоянии в пятьсот футов, раскинулись плодородные долины Джарсея. Его взгляд скользнул по сидящему напротив священнику — мужчине средних лет, на лице которого одновременно читались непреклонность и раскаяние, а еще злость — на самого себя и на весь мир.

— Что же мне с вами делать, сэр? — задумчиво протянул приор.

Вот уже целые сутки он не снимал доспехи в знак покаяния, поэтому каждый сустав в его теле изнывал от боли. К тому же прошлой ночью старый рыцарь так и не смог заснуть: его мучила бессонница. Скорее всего, из-за возраста или потому, что голова была забита разными мыслями. Как у любого грешного священника.

— Отправить куда-то, полагаю, — с горечью заметил собеседник. — Где я смогу догнивать.

Вот уже почти сорок лет приор Уишарт был рыцарем и человеком веры. Он прекрасно знал об удивительной способности людей к самовосстановлению и постоянном стремлении к самоуничтожению. Все, что приор ведал об этом человеке, было открыто ему во время исповеди, нарушить тайну которой он не имел права. Откинувшись на спинку стула, сэр Марк пригубил вино.

— Вы не можете остаться в Харндоне, поскольку это лишь усилит искушение и доведет до греха.

— Знаю, — печально согласился сорокалетний святой отец. Несмотря на грубые черты лица, он был не лишен привлекательности. Его темно-русые волосы, коротко стриженные для удобства, выбивались из-под шлема. — Я не хотел причинить вред.

— Но причинили. Вы достаточно опытны, чтобы предвидеть последствия. Вы один из лучших моих рыцарей и отличный философ, но я не могу оставить вас здесь. Другие равняются на вас, но что будет, если вся эта история станет достоянием общественности?

Священник выпрямился:

— Такого никогда не случится.

— Разве от этого ваш проступок менее греховен?

— Я не глупец, спасибо, приор, — сказал святой отец, пристально посмотрев на сэра Марка.

— Правда? Неужели, сидя сейчас здесь, вы на самом деле утверждаете, что не являетесь глупцом?

Собеседник отшатнулся, будто его ударили.

— Я мог бы попросить освободить меня от клятв, тогда вы бы избавились от меня раз и навсегда, — предложил он.

Впервые в его голосе прозвучало больше раскаяния, нежели непокорности.

— Вы хотите, чтобы вас освободили от клятв, отец Арно? — подался вперед приор.

Большинство рыцарей ордена Святого Фомы были простыми братьями: некоторые, например донатисты[31], — келейными, поклявшимися проявлять лишь покорность и повиновение; другие — религиозными, давшими обеты нестяжания, целомудрия и послушания. Еще встречались братья по оружию, которые посвятили жизнь молитвам и служению при лазаретах. И лишь немногие становились священниками.

От сражавшихся монахов орден требовал в основном беспрекословного подчинения, другое дело священники — от них ожидали значительно большего.

Отец Арно поднял голову. По его щекам текли слезы.

— Нет, этого я не хочу. Не могу даже представить.

Какое-то время приор теребил бороду, затем его взгляд скользнул по стопке пергаментов и свитков, лежавших под левой рукой. Отрада жизни и вечное проклятье — бумажная волокита. По правде говоря, Арно был одним из лучших братьев на поле брани и в совете, но он совершил ужасную ошибку. Уишарт не хотел наказывать его. Самое большее — пару раз хорошенько стукнуть за то, что его угораздило по уши влюбиться.

Сэру Марку бросилась в глаза черная печать с тремя золотыми переплетенными восьмерками, очень дорогая и притягивающая взгляд. Он сломал ее большим пальцем и пробежал письмо глазами, не скрывая удовольствия. Однажды даже громко засмеялся.

Закончив чтение, приор ударил свернутым свитком о стол, и хлопок напомнил щелчок арбалетной тетивы.

— Отправлю вас к Красному Рыцарю на место капеллана, — заявил он.

— К тому заносчивому мальчишке? Безбожному наемнику? — Священник откинулся назад, помолчал, затем, глубоко вздохнув, добавил: — Но... ведь это никакое не наказание. Любой рыцарь пожелал бы служить... Только бы его простили!

Приор Уишарт подлил себе вина.

— Задумайтесь о собственных недостатках, когда будете наставлять Красного Рыцаря на путь истинный, Арно. Гордыня и высокомерие. Самоуверенность. И помните о том, что его войско состоит из мужчин и женщин, которые, как и все остальные, нуждаются в пище духовной.

Священник опустился на колени и поцеловал руку приора.

— Я отправлюсь туда всем сердцем моим. Приведу его в орден и нацелю на благочестивые деяния.

Склонившись над святым отцом, Уишарт саркастически улыбнулся:

— Он уже совершает благочестивые деяния, Арно, проклиная Бога. Как ты грешил, восхваляя Бога.

Отец Арно вскинул руку, будто защищаясь от удара.

Когда священник ушел, приор посмотрел с балкона. Недалеко от стен его кельи на полях стояли стога второго кошения — зимний фураж для его боевых коней, нового поколения строевых лошадей, которые смогут противостоять самым крупным существам из земель Диких. Дальше в серебряном лунном свете колосилась пшеница — темные квадраты, огороженные живыми изгородями и заборами, тянущиеся до самого горизонта. Джарсей — самое богатое из графств с лучшими сельскохозяйственными угодьями в Новой Земле.

На севере звезда сверкнула серебристо-белым и внезапно сорвалась вниз.

Он видел вспышку и наблюдал за падением звезды. А еще ощутил чужую силу.

Сэр Марк пригубил вино.

Недавнее перевоплощение Шипа мало волновало его. Более насущной проблемой было то, что первый воин короля отправился с армией в Джарсей собирать подати, а вместо этого собирал только трупы. Теперь приор Уишарт пытался решить, что ему следует предпринять, если война затронет сельскохозяйственные угодья ордена.

Но даже это меркло по сравнению с вероятностью того, что король позволит капталю назначить своего кузена епископом Лорики.

— Довольно для каждого дня своей заботы[32], — тихо произнес приор в темноту ночи.


ГЛАВА СЕДЬМАЯ

К СЕВЕРУ ОТ ЛИВИАПОЛИСА — КРАСНЫЙ РЫЦАРЬ

Переправа через реку — одна из труднейших задач для любой армии и ее командира.

А переправа ночная не описана даже в архаичных книгах, которые мальчишкой Красный Рыцарь читал и перечитывал. Он вспомнил, как изучал военные хитрости, растянувшись у материнского камина, а мать воображала, что он штудирует гримуар.

Он улыбнулся.

Двигаясь быстро, войско покинуло горы и спустилось на берега Вьюна. Проводники стояли всюду: на каждой развилке, на каждом углу, у каждого проема в каменных стенах. Все это были люди Гельфреда: Эмис Хоб, Бородатый Роб, Диккон Кроуфорд и молодой Дэн Фейвор, достаточно рослый, чтобы носить доспехи, и достаточно смышленый, чтобы ходить в разведку. У каждого теперь имелись собственные пажи и лучники. Эмис Хоб сперва посмеялся, мол, какой из него вожак, но он был терпелив, осторожен, и его пажи довольно быстро освоили навыки лазутчиков.

Они направляли колонну к очередной цели и уезжали во тьму, высматривая Гельфреда, который двигался на лигу впереди капитана. На кончике его остроконечного бацинета горела красным светом магическая сфера, заметная лишь тем, на кого Гельфред наложил заклинание ясновидения. Найти его благодаря этому было сравнительно легко — во всяком случае, его же разведчикам, а он мог направлять их, не снижая скорости. После их докладов Гельфред рассылал разведчиков по новым промежуточным пунктам. Сверяясь с картой, развернутой поверх высокой передней луки седла, он применял свое немалое магическое искусство для обработки сведений от сорока человек и заносил их на карту в своем Дворце воспоминаний.

Герметизм, добросовестная разведка и долгое лето, проведенное в доспехах, позволяли отряду двигаться в темноте по незнакомым тропам чужой страны со скоростью шагом идущей лошади. Из-за всего перечисленного казалось, что это легко, а потому пополнение из молодой знати считало, что так оно и есть.

И вот отряд выбрался из горной теснины, миновал оливковые рощи и тем самым шагом добрался до берегов Вьюна. То есть молниеносно.

Колонной по четверо они въехали на переправу: тяжеловооруженные всадники на боевых конях по бокам, а повозки, женщины, лучники и пажи — в середине.

Красный Рыцарь проследовал мимо Ранальда Лаклана и пары его погонщиков, которые закрепляли тяжелый канат. Лаклан помахал рукой. Капитан отсалютовал с улыбкой, отчетливо видной при ярком свете луны. Тучи уносились прочь.

— Гельфред? — окликнул он. — Это и есть переправа?

Гельфред пожал плечами.

— Будь мы вдвое выше Тома — это была бы она. Ею пользуются в засушливые годы, а так даже охрану не выставляют. — Во тьме, освещенной луной, он посмотрел своему капитану в глаза. — Это лучшее, что я смог найти.

«Мы справимся, — произнес Гармодий в голове у Красного Рыцаря. — Самая глубина — на середине пути, там почти пять футов».

Красный Рыцарь кивнул невидимому собеседнику.

— Хорошо. На середине будет глубоко. Мой источник говорит о пяти футах.

— Да в бога-душу-мать! — возопил Майкл. — Прошу прощения, — буркнул он главным образом Гельфреду, который один во всем отряде не ругался.

— Фургоны зальет, — предупредил Гельфред.

Красный Рыцарь грыз яблоко и разглядывал реку.

— И это потребует времени. Если нас побьют, нам не удастся перейти обратно при свете дня с таким-то обозом, — добавил он.

Плохиш Том сплюнул.

— Нас не побьют.

Дюжина мужей сделали пальцами знак отвращения. Уилфул Убийца сплюнул и тронул свой деревянный баклер. Даже сэр Йоханнес выказал недовольство.

— Неплохо было бы, конечно, узнать, приняли ли вардариоты наше предложение и покинули ли они казармы, — сказал капитан.

Сэр Алкей поморщился, но доложить ему было не о чем.

На блестящую броню и вышколенных, спокойно стоявших лошадей ложился белый лунный свет; красные кожаные седла казались бурыми на фоне серой земли и темной зелени оливковых деревьев. Наглухо запертые фермерские постройки безмолвствовали справа от дороги — по сути, это был гравиевый вражек, который вел к заброшенной переправе. И реку тоже заливал лунный свет, отражавшийся в десятке тысяч чешуек, отчего дорога высвечивалась и белела вплоть до дальнего берега. Эффект был настолько мощный, что человеку несведущему могло привидеться мелководье.

«Никто на свете, малец, не обладает подобной силой. Никто не может ходить по воде».

Капитан улыбнулся. Сняв латные перчатки, он покопался в мешочке, нашитом спереди на поясной кошель, — он носил все это, даже будучи в доспехе. Извлек две игральные кости.

— Что, бросать? — изумился Майкл.

— Придурок, — буркнул Том.

Изюминка покачала головой.

Капитан привстал в стременах, встряхнул кости и со всего размаха метнул их в речной поток. Если всплеск и последовал, его не услышали.

— Ступайте, — скомандовал капитан.

Гельфред кивнул и двинул вперед своих разведчиков. Все наблюдали, как они устремляются бродом с конями сначала по щетки, потом — по колени, а дальше кони поплыли и вот уже снова пошли под промокшими ездоками. На середине потока паж Роба, Том Холл, сорвался с лошади, но удержал голову над водой, вцепился в гриву и вернулся в седло, хотя в отряде был меньше всех.

Гельфред трижды мигнул магическим огоньком, и Красный Рыцарь кивнул своим приближенным.

— Они перешли, — сказал он.

Из воинов только ему, Тому, Йоханнесу и Милусу был виден красный огонек на шлеме Гельфреда. Тогда до капитана дошло, что для ночных операций им следовало всем обзавестись опознавательными огнями — разноцветными.

«Держу пари, что древние пользовались магическим светом».

Гармодий буркнул на это невнятно: «Я никогда не утруждался чтением таких книг, но многие из них о войне. Времен Архаики и даже раньше».

«С тобой интересно, старик. — Красный Рыцарь огляделся по сторонам. — Но мне на несколько часов нужен покой».

«Здесь очень скучно, но ладно. Не сомневаюсь, что ты позовешь меня, когда понадобится что-нибудь уничтожить», — ответил старец не без горечи.

В ярком лунном свете Красный Рыцарь видел своих разведчиков, выбиравшихся из воды.

— Спишь, что ли? — спросил Плохиш Том. — Ты в отключке, словно безумный, а губы шевелятся.

Красный Рыцарь выпрямился, свинцовой тяжестью чувствуя на себе бремя командования.

— Как мне не быть безумным? Я еду с сумасшедшим Томом.

Он обвел взглядом свиту, которая умножилась с весны. Все больше рыцарей напрямую подчинялись ему. Это был его резерв — понятие само по себе архаичное. Все уже собрались.

— За дело, — бросил он.

Плохиш Том со смехом пришпорил своего скакуна, который пригнул увенчанную стальными рогами голову и вторгся в реку выше по течению. Преодолевая ленивый, искристый поток, Том взял левее и отделился от основной колонны.

Следом за ним цепочкой потянулись в реку пятьдесят тяжеловооруженных всадников.

А справа, ниже по течению, Изюминка повела еще столько же.

— Что это было? — спросил у Бента Калли.

Бент пожал плечами.

— Капитан совершает странные поступки. Ты и сам знаешь.

Между лучниками вклинился сэр Майкл.

— Вам, джентльмены, недостает классического образования. Метая кости, он как бы говорил: «Жребий брошен». И в нашем случае возврата тоже не будет.

Он посмотрел на старших лучников, которые, в свою очередь, уставились на него. В конце концов он фыркнул, развернул коня и устремился за пересекшим реку отрядом Плохиша Тома.

— Так бы и сказал, — буркнул Калли.

— Щенок спесивый, — согласился Бент.

Переход занял меньше получаса, после чего войско со скоростью подводы тронулось маршем по тракту на другом берегу.

Серьезных неприятностей не было, но разные мелочи замедляли продвижение. У телеги Лизы отлетело колесо, пришлось чинить. А за двумя колесными мастерами, которых нанял отряд, понадобилось посылать в начало колонны; они же сами были вынуждены откатить свою тележку назад и уже на месте призвать двадцать лучников, чтобы подняли сломанную телегу. Работы же было на пару минут, хватило переносной наковальни, однако на все про все времени ушло больше, чем на форсирование реки.

Дважды колонне пришлось останавливаться, так как Гельфред путался в лабиринте безымянных дорог, которые исчертили поля центральной Мореи. Ограды вокруг полей были не меньше шести футов высотой, а зачастую и все двенадцать — точнее, сами дороги, утоптанные за тысячи лет, вдавились в каменистую почву на добрые шесть футов, а потому даже всадник на крупном коне не мог заглянуть за стенки, которые тянулись с боков. Сами дороги были достаточно широки, чтобы проехал полноценный фургон или три всадника рядом; местами — уже, если к ограде примыкало старое дерево, успевшее вырасти на пути. Старые стены кое-где осыпались, и дорогу приходилось расчищать, ради чего капитан переместил в начало колонны отряд первопроходцев из крестьян.

Прокладывать маршрут Красный Рыцарь предоставил Гельфреду. Охотник лучше всех ориентировался на местности, и если он заблудится, то стоит дать ему время нащупать путь. Поэтому Красный Рыцарь сидел в седле, сдерживая свою досаду, как осаживал ратного скакуна — здоровенного жеребца, с которым только начинал налаживать дружеские отношения.

Гельфред поехал вперед, растворяясь в сланцево-сером сумраке. Две минуты, пока его не было, тянулись невыносимо долго.

— Порядок, — доложил он, вернувшись. — Прошу прощения, милорд. При таком свете все выглядит не как обычно.

Лицо у него было откровенно измученное.

Красный Рыцарь хлопнул его по бронированному плечу.

— Веди нас.

Гельфред кликнул Эмиса Хоба и его пажа.

— Ступайте и приведите всех — мы заехали слишком далеко на запад. — Капитану же он сказал: — Нам нужно подождать, пока стрелки не выставят заслон заново.

Капитан взглянул на полоску предрассветного неба, похожую на волчий хвост. Но то был лишь зодиакальный свет, а не истинный восход солнца. Время у них заканчивалось.

— Нам некогда дожидаться ваших людей, — сказал он. — Придется быть самим себе дозорными.

Я поведу, милорд, — кивнул Гельфред. — Вы знаете, чем мы рискуем.

Красный Рыцарь громко рассмеялся:

— Мы можем нарваться на засаду?! В путь! Кто приходит первым, тому и честь!

Гельфред состроил мину.

С охотником поравнялся Ранальд Лаклан.

— Мать его так — с чего он такой жизнерадостный поутру? Впрочем, могло быть и хуже — спасибо, хоть не богохульствует.

— Согласен, — со вздохом буркнул Гельфред и развернул коня.

Увы, их невзгоды не кончились.

Коль скоро не прошли вперед разведчики, согнать с дороги поднявшихся засветло фермеров было некому. И вот за милю до цели отряд достиг большой развилки, которая оказалась забитой овцами от стены до стены. Сотнями овец.

Два пастуха, сидевших на пони, свистом и посохами направляли дюжину собак. Гельфред слишком плохо знал архаику, чтобы вступить в перебранку. Перекресток был закупорен полностью, не хуже, чем отрядом копейщиков, окажись они на том же участке. И самое плохое: ратные кони пришли в ярость из-за овец, которые кучковались в опасной близости от их беззащитных ног.

— Да перебейте их, и делу конец! — крикнул Плохиш Том.

Капитан сунул руку в поясной кошель и устремился вперед.

— Тоби! — крикнул он через плечо. — Деньги!

Пастухи, освещенные луной, мгновенно перешли от трусливой воинственности к охотному сотрудничеству. Защелкали кнуты, залаяли псы, и вот огромная, аморфная отара попятилась и начала отступать на боковую дорогу. Пастухи поклонились, вознесли благодарственные молитвы, и войско наконец смогло двинуться дальше. Небо отчетливо посветлело.

За время простоя подтянулись разведчики Гельфреда. Они вернулись в начало колонны и рассредоточились по всем трем ответвлениям.

— Почти пришли, — сказал Гельфред — серый, как сам рассвет.

— Представляете, что бы случилось, если бы нам пришлось на ходу сражаться? — спросил Майкл.

Никто не ответил.

Теперь, обезопасив фланги, они поехали рысью и достигли главной дороги, когда солнце взошло над раскинувшимся впереди городом. Оно позолотило сотню медных куполов, которые зажглись, как пожары; три тысячи монахов затянули гимны, ознаменовавшие начало нового дня, а четверть миллиона горожан проснулись, в очередной раз не ведая, что он готовит. Дорога была окружной, из тесаного камня, ее построили тысячу лет назад. Достаточно широкая, чтобы проехали шесть повозок, составленных в ряд, она тянулась вдоль стен девять миль от Вардариотских ворот на восточном берегу Морейского моря до Королевских ворот на северо-западной стороне кольца.

Войско прибыло в намеченный пункт, где дорога ныряла в низину. Вокруг на дальность полета стрелы не было ни кустика — лишь вдалеке виднелись одинокий огромный дуб и маленькая вилла.

Красному Рыцарю не понадобилось размещать войска — каждый отряд направился к своему месту, как они отработали за минувшую неделю дважды, и воины спешились.

Взявшись за руки, Красный Рыцарь, швея Мэг и Гельфред навели на войско чары, а после напустили на долину легкий наземный туман. При помощи Гармодия капитан поместил заклинание в темно-зеленый перидот — красивый камень, прихваченный у коробейника. Приличный драгоценный камень позволял сфокусировать сложное заклятие; кристалл вдобавок придавал ему устойчивость и этим продлевал действие.

Спустя полчаса Гельфред вернулся и поднял забрало.

— Милорд, позади никого. Они здесь не проходили.

Еще через двадцать минут над ними закружил черно-белый орел величиной с боевого коня.

Сэр Алкей подъехал к Красному Рыцарю.

— Милорд, эта птичка явилась по нашу душу. Ей ничего не видно сквозь вашу иллюзию, но наше местонахождение она выдаст любому морейцу.

Капитан вздохнул.

Объединившись с Гармодием, он извлек заклинание из камня. Затем осторожно переиначил его так, чтобы верхушка иллюзии приоткрылась.

Птица заметила их и снизилась.

Он замкнул заклинание и вернул его в камень.

— Это отбирает больше сил, чем полдня работы, — угрюмо посетовал он. — Со следующей напастью мы разберемся по старинке.

Пока все лошади шарахались от гигантской птицы, Алкей прочел донесение.

— Вардариоты идут, — сообщил он. — Они выступили прошлой ночью после полуночи. Вооружены и собраны в конный отряд у ворот Ареса.

— Что ж, мы свое дело сделали, — кивнул капитан. — Может быть, чересчур неприметно?

Его люди зашевелились. Взошло солнце, появились мухи. Лошади занервничали. Женщины, ехавшие в обозе, затеяли болтовню, и со стороны солдат до командования донесся негромкий гул.

Дэн Фейвор подъехал, когда городские монахи приступили к заутрене.

— Две тысячи человек, — доложил он радостно. — Меньше чем в миле отсюда.

Капитану не удалось скрыть вздох облегчения. Он печально улыбнулся.

— Конечно, нам все еще предстоит победить в бою, — напомнил он.

Морейские страдиоты прибыли ровным строем с мощным авангардом почти в шестьсот человек и сотней истриканских конных лучников. Они припозднились и двигались быстро. Основное войско держалось в нескольких сотнях ярдов позади: без малого две тысячи лошадей, никакой пехоты и никакого обоза. Не было и знамен, зато в середине войска могучие мужи держали на копьях две огромные иконы.

Капитан спешился и положил на камень свой перидот. Тоби вручил ему боевой молот и встал рядом, держа его шлем и копье.

— Если мы здесь надолго, мне понадобится соломенная шляпа, — сказал тот. Солнце припекало.

Морейцы ехали по дороге рысцой. Небольшие группы истриканцев то и дело отлучались на что-то взглянуть, но колонна спешила и двигалась по безопасной местности.

Когда вражеский авангард приблизился на расстояние полета стрелы, капитан поднял молот и опустил его точнехонько на перидот, который разлетелся на тысячу зеленых кусочков. Камень погиб, замысловатая иллюзия распалась, и те, кто был прикрыт заклинанием, приобрели хороший обзор.

Вокруг засвистали, и лучники натянули тетиву.

Отряд конных лучников, который отъехал от колонны для осмотра фермы, был встречен роем стрел от разведчиков Гельфреда. Уцелевшие выхватили из чехлов свои луки и привстали в стременах; выстрелив, они устремились к основному войску и на скаку продолжали рассылать стрелы назад, через конские крупы.

Бой не продлился и двух минут, когда Красный Рыцарь тоже привстал и взревел:

— По коням!

Большинство лучников уже приготовились встретить врага и сидели в седлах, как все тяжеловооруженные всадники, а пажи, передав первым и вторым лошадей, поспешили на поиск своих. Сказалась неопытность; старшие пажи очутились впереди отряда, новички — позади, а слева от центра. среди копейщиков сэра Алкея, воцарился хаос. Красному Рыцарю не было видно из-за чего. Не мог он и ждать.

— En avant! — крикнул он. — Вперед!

И все его войско тронулось с места тремя конными рядами: тяжеловооруженные всадники — впереди, а пажи — в тылу.

Морейский авангард рассыпался. Треть была выброшена из седла или убита, но дело свое они сделали: засада не затронула основного корпуса.

Войско Красного Рыцаря сомкнулось и двинулось рысцой, растянувшись почти на триста ярдов; воины с оруженосцами ехали впритык, едва не соприкасаясь ногами, закованными в сталь. Охотники и разведчики Гельфреда выстроились цепью справа, под углом к тылу основной колонны.

— Атакуйте меня, что ли, — пробормотал Красный Рыцарь под шлемом. Он получил преимущество неожиданности, но все же числом противник превосходил его втрое, и ему было нужно, чтобы враги потеряли выдержку.

Словно в ответ на этот вызов, иконы в центре вражеской колонны начали взмывать и опускаться, тогда как сама она весьма профессионально развертывалась, превращаясь в шеренгу. Отряды, отделяясь, разъезжались налево и направо.

Красный Рыцарь поднял копье.

— Стой! — гаркнул он.

Трубач выдал звук, подобный реву оленя в пору гона, — дважды, но люди знали, что от него ожидать. Войско остановилось. Воины начали строиться; середина уже спешивалась, фланги развертывались, отставшая левая часть центра подтягивалась.

Неопытному взгляду происходящее могло показаться сумбуром.

Том поднял забрало.

— Мы ж могли просто ударить, — сказал он.

Капитан пожал плечами. На уровне его ног Уилфул Убийца передавал коня сменщице Тоби, Нелл, которая зажимала в костлявом кулачке сразу по пять штук поводьев и выводила скакунов из шеренги. Уилфул взял лук, положил стрелу, огляделся по сторонам и крикнул:

— Готов!

Лошади покидали ряды.

Утренний ветерок разнес аналогичные возгласы.

Неприятельская шеренга почти сформировалась, а иконы двигались к центру.

— Они молодцы, чтоб их черти драли, — заметил Красный Рыцарь.

Уилфул Убийца покачал головой.

— Да, неплохо, но без пластинчатых доспехов и пехоты? Просто мечта лучника.

Его ищущий взгляд нащупал Бента далеко справа, где главный лучник изготовился к стрельбе.

Уилфул вскинул свой лук; глянул на Калли на одном фланге и на Бента — на другом.

— Теперь поживее, ребята, — бросил он.

И они выстрелили.

Бой завершился вопиющим беспорядком.

Тяжелые стрелы поразили морейцев, и их атака захлебнулась, не успев толком начаться. Однако они были искушенными бойцами и, хотя прежде не сталкивались с таким слаженным обстрелом из длинных луков, имели хороших командиров и богатый опыт поражений и побед. Расколотая шеренга вышла из-под обстрела и построилась заново. У некоторых морейских страдиотов были истриканские луки, и они тоже ответили выстрелами.

— По коням! — скомандовал капитан. Сам он так и не спешивался. Он обратился к Плохишу Тому, который держался поблизости: — Теперь мы двинемся в лобовую атаку. Я хочу с этим покончить — ни к чему, чтобы ночью вся орава наступала нам на пятки.

Том осклабился и подал знак Ранальду. Тот выбросил кулак, показывая своим людям: пора.

Уилфул Убийца заколебался:

— Милорд, я бы сперва угостил их еще одной порцией гусиных перышек, а уж потом направил на них коня. Они не сломлены — взгляните сами.

Капитан понаблюдал за перестройкой неприятеля.

— Люди намного сложнее, чем порождения земель Диких, — сказал он. — И я хочу оставить в живых побольше. Мы убиваем солдат и налогоплательщиков наших хозяев.

Коневодам приходилось несладко, и крошка Нелл протиснулась ближе.

— Забери свою гребаную кобылу, — бросила она Уилфулу, который стоял подле коня капитана.

На этот раз подразделение сэра Алкея действовало слаженнее, и они вместе устремились вперед.

За сотню шагов до врага морейцы развернулись и поехали прочь, опасаясь нового ливня стрел.

— В атаку! — крикнул капитан.

После перехода с быстрой рысцы на галоп бывалый конь мог покрыть эту дистанцию в три приема. Тяжеловооруженные всадники сорвались с места. Трубач взял правильный тон, и зов полетел, повторяясь снова и снова, — очевидно, единственный сигнал, которым тот по-настоящему овладел.

Морейцы лишь через пятьдесят шагов поняли, что происходит.

Они были уязвимы для луков, не имели доспехов, а теперь их еще и в скорости превзошли.

Вся их дисциплина рухнула. Войсками, уже показавшими спину врагу, командовать практически невозможно; и втрое труднее — если враг атакует с намерением разить насмерть. В итоге, когда стратег осадил коня, развернул свой отряд и ринулся в контратаку прямо на копья Красного Рыцаря и Плохиша Тома, его облаченные в пурпур и багрянец страдиоты остались одни. Прочие рассеялись и, пригнувшись к холкам коней, помчались в дальние, безопасные холмы, на фермы или в город.

Схватили очень немногих. Через сотню шагов более громоздкие галлейские лошади начали выдыхаться, а через двести почти все перешли на легкий галоп.

Однако в центре рыцари сцепились с охраной вражеского генерала, и грохот поднялся такой, что стало слышно во дворце.

Стратег был коротышка в тяжелых пластинчатых доспехах, его руки и ноги обтягивала дубленая ярко-красная кожа, а лошадь защищали роговые пластины. Держа копье на галлейский манер, он прицелился в Красного Рыцаря, и тот в ответ опустил свое.

Стратег не собирался сходиться в рыцарском поединке: когда до удара осталось два шага, его копье пошло вниз, и он глубоко вонзил острие в жеребца Красного Рыцаря. Огромное создание погибло мгновенно, но не раньше, чем копье Красного Рыцаря поддело морейца за щит и выдернуло из седла. На землю рухнули все: лошади, рыцарь, стратег; вокруг стала шириться свалка, и поднялась пыль.

Плохиш Том сбил наземь трех морейцев подряд, продырявив их кожаные доспехи; на третьей жертве острие его копья увязло в кольчуге и пронзило все слои: кольчугу, кожу, льняной поддоспешник, плоть, ребра и легкие. Противник рухнул, как проткнутый каплун, увлекая за собой копье Тома, которое богатырю пришлось отпустить. Он уже разворачивал коня и обнажал меч, когда осознал, что капитана нигде не видно.

Тогда он снова направил коня в пылевое облако.

Красный Рыцарь медленно поднялся на одно колено и мучительно глотнул воздуха. Падение застало его врасплох, он вскрикнул, когда ударился о камень, и только броня спасла его от перелома таза или хребта. Меч пропал — ремень при падении расстегнулся.

Он сообразил, что кошель у него под ногой, а к нему приторочен круглый кинжал — нож, похожий на короткую железную пику. Красный Рыцарь зажал клинок в правой руке. Потом, оглядевшись через расколотое забрало, поискал меч. Его душила пыль, поднятая конями, которые проносились мимо во всех направлениях. В его распоряжении были считаные секунды: вокруг стучали копыта, и сотня бронированных ратников сражалась на мечах с лязгом, какой издает железная кухонная утварь.

Оттолкнувшись правой ногой, он выпрямился. Бедро пронзила ледяная боль.

Морейский стратег явился из пыли неотвратимо, как романтический злодей. В правой руке он держал тяжелый короткий меч, а в левой — видавший виды щит с красиво выписанной Девой Марией.

— Сдавайся! — крикнул Красный Рыцарь на высокой архаике.

Стратег остановился.

— Что? — опешил он.

— Твое войско разбито. Сдавайся.

Красный Рыцарь осторожно согнул бедро — так пробуют языком больной зуб. Хорошего было мало.

«Нет, я ничего не могу поделать».

«И на том спасибо, старик».

В нескольких шагах от него сэр Йоханнес зарубил одного из тех, кто нес иконы: он без устали размахивал длинным мечом, пока противник не поскользнулся и не получил клинком в незащищенное лицо.

— Ты варвар и еретик! — заорал стратег. — Я Михаил Цукес! Мои предки сражались с ирками и неверными, когда твои еще жили в соломенных хижинах и поклонялись идолам! Кому-кому, а тебе я не сдамся!

Красный Рыцарь вздохнул, шагнул вперед и принял стойку под названием «Все врата — из железа». Он скрестил запястья, правой рукой держа кинжал острием назад, а левой ухватившись за кончик. Клинок был полтора фута длиной, треугольный на срезе, снабженный стальными кольцами, которые аккуратно прикрыли сверху и снизу сомкнутый бронированный кулак, превратив кисть в цельную, без единой щелки стальную поверхность, готовую встретить клинок противника.

Пыль, поднятая бучей, оседала, и видимость улучшалась. Морейцы были разбиты наголову — разогнаны или, в центре, порублены. К стратегу подступало больше дюжины воинов Красного Рыцаря. Ему пришлось крикнуть, не снимая шлема, и получилось глухо:

— Стоять, где стоите!

Стратег огляделся, зарычал и прыгнул. Его увесистый меч пал, как молния...

...на скрещенные кисти Красного Рыцаря с кинжалом в качестве стальной перекладины. Проклиная раненое бедро, Красный Рыцарь с усилием подался вперед, на мгновение выпустил кинжал из левой руки, поймал клинок противника и резко крутанулся на месте. Нечаянно, внезапно хапнув воздух и споткнувшись, из-за чего стало ясно, какую боль причиняет ему бедро, он расцепил кисти и одним плавным движением вырвал у морейца меч, а ему самому сломал локоть.

Не щадя ни бедра, ни противника, Красный Рыцарь сделал очередной шаг. Держа врага за сломанную руку, он раскрутил его — впечатал в землю стопу между его ног и поверг врага наземь к своим, закованным в сталь.

— Сдавайся, — повторил Красный Рыцарь, задыхаясь от боли и всячески ее пряча.

— Сдаюсь, — выдохнул мореец.

Сэр Алкей занялся пленными, а лучники принялись грубо и деловито разорять морейский стан. Капитан дал им на это час, и никто не собирался оставлять после себя ни единого серебряного сольди. Сундуки вытряхнули, одежду распороли, палатки повалили.

Сэр Алкей заблаговременно уведомил капитана, что находившиеся в лагере женщины были, скорее всего, женами страдиотов, а не потаскухами. Ратники, которыми командовала Изюминка, окружили их и свели в загон, где морейцы держали запасных лошадей. Если женщины и расценили это как милосердное избавление от насилия и лютой смерти, то благодарности не выразили. Наоборот: они вопили, галдели и бранились. К счастью, лишь очень немногие воины владели архаикой.

Войско захватило все подводы и вьючных животных.

Капитан оказался едва ли не единственным, кого ранили. Он стиснул зубы, превозмогая боль; впитал яркий солнечный свет и пропустил его через новоприобретенные лекарские заклинания в попытке залечить травму, но либо он делал что-то неправильно, либо его состояние ухудшалось.

— Я-то поверил — вот она, славная битва, хотя и день никудышный, — посетовал Плохиш Том. — А зрелище вышло жалкое. Лучше уж мне вернуться и продолжить воевать с Дикими.

— Том, нас же втрое превосходили числом. Чего тебе надо? Мы застигли их врасплох. Вряд ли нам еще раз так повезет.

Капитан поморщился.

— Он ткнул копьем в твоего коня? Умно, — усмехнулся Том. — А грохнулся ты скверно. Не был к такому готов.

— Это было совершенно не по рыцарскому закону, — сказал Майкл. — Вот, я добыл вина, и оно поистине недурное.

— Да у тебя, мне сдается, законы немного другие, — заметил Том.

— Что, обязательно было нужно ломать ему руку? — спросил Майкл.

— Он собирался меня убить, — сказал капитан.

Том рассмеялся.

Когда час прошел, войско двинулось на запад в обход стен, сопровождаемое сотней пленных и двадцатью новыми подводами. А следом летели только проклятия тысячи вдруг оказавшихся не у дел и обездоленных женщин.

Дорога была превосходная, но еще не закончился день, когда войско увидело основную армию герцога Фракейского, которая выстроилась перед воротами Ареса в боевом порядке. Морейцы ждали чего-то подобного, и, когда в миле от них над невысоким хребтом, что выходил на древнее поле, показался передовой отряд Красного Рыцаря, морейская армия подалась назад, не позволяя обойти себя с флангов.

Ряды морейцев были втрое длиннее и глубже. У герцога Фракейского имелось четыре неплохих пехотных отряда — в доспехах, с длинными копьями, с лучниками в пятом и шестом рядах; все они расположились в центре. Слева у него стояли дюжие тяжеловооруженные воины, похожие на альбанцев, а справа — страдиоты, подпираемые с правого фланга истриканцами.

Истриканский отряд деспота растекался все дальше вправо по траве бескрайнего, как могло показаться, поля Ареса, галопом огибая фланг войска Красного Рыцаря. Оно же в ответ построилось узким прямоугольником с обозом в центре.

— Я чую их магистра, — сказал капитан, ни к кому конкретно не обращаясь.

Подъехал сэр Йоханнес.

— Мы должны отступить и защитить наш фланг, — сказал он.

— Надо угостить их ясеневыми стрелами, а после — атаковать, — возразил сэр Томас.

Капитан поднялся в стременах, и бедро протестующе взвыло. Его уродливый позаимствованный конь вообразил, будто волен избавиться от нежеланного седока, и подскочил на всех четырех, но капитан его свирепо осадил.

Сэр Йоханнес кашлянул.

— Командир, люди устали, у нас сегодня уже был бой, а враг и числом нас превосходит, и обучен, да и вооружен лучше. Я, соответственно, предлагаю...

— К хренам собачьим, — сплюнул Том. — Мы с ними справимся. Йоханнес прищурился.

— Том, ты не настолько умен, как считаешь. Это глупость. Может быть, мы и победим. Положим уйму наших ребят в пыли — и ради чего?

— Вардариоты врежутся в его фланг — и готово, кампания выиграна, — сказал капитан.

— Или не врежутся, и нас выпотрошат. Кому какое дело? Нам заплатят и так, и так. Христос распятый — мы же наемники! Что на вас такое нашло? Сейчас отступим, а завтра прогоним его при подмоге с флангов этих наших как-их-там-звать.

Капитан взглянул на него как на пустое место.

— Мы прикроем фланги фургонами. Выступайте.

— Тебе, спесивый щенок, просто хочется похвастать двумя победами за день. А люди погибнут за твою... твою... — Йоханнеса распирало от праведной ярости профессионала.

— Он недоумок, это правильно сказано! — хохотнул Том. — Но держи свое мнение при себе, малыш. Нам предстоит бой.


— Смотрите! — вскричал деспот. Он вытянулся над холкой коня и показал на врагов. — Он захватил обе наши иконы! Цукес нас предал!

За свою боевую карьеру герцог не выиграл всех битв, но почуял неладное. Он привстал в стременах.

— Вздор! И произносить подобное вслух не делает тебе чести.

Он поднял руку козырьком и посмотрел на сверкающие сталью ряды своих новых противников. Вардариоты покамест оставались надежно укрытыми за городскими воротами.

Магистр начал стягивать силы. Эманации покрылись рябью и напряглись. Он был не единственным магом на поле битвы, а рана, полученная от главного императорского шпиона и телохранителя, отвлекала его и ослабляла чары.

— С ними могучий маг, — процедил он. — Боже, милорд, их двое! — Он запыхтел, как после долгого бега. — Нет, четверо. Может быть, пять! Во имя Парфенос-Девы, милорд!

— Он победил Цукеса, и у него есть другое войско. Это не все его копья, он кое-чего не показывает, — отозвался герцог. — Тем не менее он варвар, а мы — нет. Давайте его подвинем!

Он махнул своим знаменосцам. Трубачи вскинули туровы рога, и раздавшийся звук был подобен реву порождений земель Диких.

Морейская армия двинулась в наступление. Ее состав производил сильное впечатление: наемные рыцари — слева, пять крупных отрядов пехоты — в центре и герцог со страдиотами — справа, а сзади в нескольких сотнях ярдов шла тонкая вторая шеренга: в основном захудалая конница и охрана, но это был какой-никакой, а все-таки второй ряд.

Армия была невелика, и герцог воспользовался возможностью произнести короткую речь, а потому выехал к центру, откинул верхнюю часть стального шлема и приподнялся в стременах.

— Соратники! — прогремел он. — Эти чужеземцы не лучше варваров, которые пришли забрать наше добро и дочерей, а нас превратить в рабов, когда лордами были наши отцы! Этот наемник держится только на своей самоуверенности! С нами Бог! Ступайте же с Богом!

Войско взревело. Копейщики, находившиеся по центру, — ветераны, служившие герцогу с первых дней его правления, — воздели на копьях позолоченные шлемы и проскандировали его имя, величая императором.

Легким галопом герцог Андроник вернулся к своему небольшому штабу и подал знак сыну.

— Мы перекроем ему оба фланга. Позаботься, чтобы твои истриканцы занялись левым, а мои гетайры его прикончат.

Златовласый Деметрий браво отсалютовал.

— Как прикажешь, отец! — вскричал он воодушевленно и поехал направо.

Кронмир удобно устроился на своей лошади и наблюдал за далекими городскими воротами.

— Мне кажется, он ждет подмогу, — сказал он.

— Он просто самонадеян. Галлейцы, альбанцы — я побивал и тех, и других, — мрачно улыбнулся герцог. — Это сильно смахивает на гордыню. Но с Божьей помощью...

Он обратил взор к западу, на своего неприятеля.

Вражеский обоз катил вперед.

По мере наблюдения герцог, пустивший лошадь тем же темпом, в котором его копейщики топтали траву, увидел, как неприятельский обоз разделился надвое. Где-то в середине случилась неразбериха, и он усмехнулся.

Враг спешивался. Однако его трубный зов звучал нестройно, и люди по краям шеренги не понимали, что делать. До них еще оставалось триста шагов, и герцог Андроник смотрел на своих воинов, которые атаковали варваров как по учебнику. Наемные рыцари смещались влево, целенаправленно улучшая свою фланговую позицию и отрезая неприятеля от ворот. Сэр Бесканон знал свое дело.

Справа старательно поддерживал строй сын герцога. Деметрий не собирался его растягивать до начала схватки. Варвары видели не дальше своего носа и замечали только непосредственную угрозу.

Двести семьдесят пять шагов. Захват его вернейшего из приближенных и двух боевых икон раздражал, но Андроник рассчитывал выручить их до заката. Солнце начинало садиться, и если бой продлится дольше часа, оно будет светить его людям в глаза. Мелочь, но из тех, что учитывают имперские военачальники.

Последние варвары спешились. Он поневоле восхитился дисциплинированностью их коневодов и выругался из-за того, что варварам хватило средств посадить в седло каждого, тогда как империя еле наскребла денег на несколько сотен профессиональных кавалеристов.

Неприятельские пехотинцы были лучниками. Он предвидел это, но все же слегка удивился плотности первого залпа, особенно с учетом дистанции.

Люди попадали.

Войско Андроника невозмутимо шагало вперед, а он пытался осознать случившееся. Его бронированная пехота полегла.

Второй, третий и четвертый залпы ударили так дружно, что герцог сбился со счета. Центр поколебался — замедлил шаг, и строй просел.

Сэр Кристос, лучший рыцарь герцога, выбился вперед, заработал две стрелы в тяжелый щит и все же сумел поднять меч.

— Вперед, соратники! — призвал он высоким, певучим голосом, и пехота ринулась в атаку, забыв о минутном замешательстве.


— Вот теперь я вижу армию, — удовлетворенно заметил Плохиш Том. — Правда, здорово, что ирки так не реагируют?

Лучники, стоявшие на три лошадиных корпуса впереди Тома, ворчали и посылали стрелы со всей возможной скоростью, а имперская пехота поглощала их залпы щитами. Некоторые попадали, но огромные круглые щиты были в три доски толщиной и укреплены бронзой и кожей; скрывались же за ними амбалы в тяжелых кольчугах или чешуйчатой броне, и наступать они продолжали — уже приблизились настолько, что лучники различали их лица.

Капитан посмотрел направо, и выяснилось, что никто не прикрыл фургонами его фланг — возницы, ударившись в панику, сбились в клубок.

И не успел он отвести взгляд, как швея Мэг вскочила на фургон и принялась орать на окружавших ее мужчин. Она сотворила нечто герметическое: он ощутил странную пустоту, которую чародеи всегда улавливают перед очередным заклинанием, а после увидел, что фургон застыл на месте, а лошади задрожали, как лютневые струны.

Он пожелал ей удачи, но, что бы она ни делала, уже было поздно, ибо на фланг нацелились пятьсот неприятельских рыцарей.

«Она расходует пропасть энергии и привлекает внимание вражеского магистра».

«Заткнись, Гармодий! — Капитан взялся за голову. — Если мне сделается от тебя дурно, то мы пропали!»

Он повернулся:

— Том, вперед! — И показал копьем.

Плохиш Том оскалился в своей безумной улыбке.

— За мной, ребята! — крикнул он. — И девчата! — добавил, так как увидел, должно быть, Изюминку. — Ха! Живо построились клином!

Вокруг капитана собралась треть его войска: сэр Гэвин, сэр Майкл, сэр Алкей, Ранальд, все горцы.

— Вперед! — гаркнул капитан.

Через мгновение он остался один за строем лучников; клин Тома приобретал очертания, а Мэг все еще кричала на обозников и обозниц.

Бедро болело.

Не обращаясь ни к кому конкретно, он высказался:

— Просрал я это дело.

Сдав назад, он развернул скакуна, чтобы взглянуть налево. Фургоны там худо-бедно построились, и Бент уже прикрыл ими оконечность шеренги, а возничие выпрягали и сковывали лошадей. Было видно, что это занятие им знакомо, но недостаточно.

Он взглянул на морейскую пехоту, которая надвигалась стеной. В ней были бреши, и в целом она чуть смахивала на колышущийся флаг. Будь у него еще сотня воинов, он...

— Гельфред! — позвал он. — Объедь-ка Томов клин и сделай, что сможешь.

Разведчики Гельфреда, стоявшие далеко позади отряда, составляли весь имевшийся у него резерв. Остальные ратники и оруженосцы спешились вместе с лучниками.

Слева же впереди набухали чары. Он чувствовал, что заклинания исходят от кого-то по-настоящему могучего...

«Гармодий...»

«Я знал, что понадоблюсь».

Какие бы чары ни наводил враг, они косили траву, приближаясь к лучникам. Люди дрогнули, а потом огромная коса взмыла вверх, как будто ее и не было. Несколько человек слева почувствовали, как их колени обдало ледяным холодом. Они прицелились и выстрелили.

Гармодий собрал энергию. У них с Красным Рыцарем была общая проблема: они переплелись в причудливом сплаве привычки и эфирной подготовки, который открывал доступ к чарам, и стали не двумя магами с двумя арсеналами чар, а двумя магами, зависящими от энергетических затрат друг друга.

Капитан увидел, как большая часть его чар прошуршала по скошенной траве и врезалась в середину строя вражеских пехотинцев. Людей охватило пламя. Один сбился с пути, крича во весь голос, — жуткая пародия на человека.

Очередной рой стрел со свистом впился в наступающих.

Те не остановились.


Герцог Андроник видел, как его войско обходит вражеское, но от него не укрылась и стена, которую наемники выстроили из фургонов. Он повернулся к своему личному защитнику — сэру Стефаносу:

— Скачи к моему сыну и передай, чтобы объехал их фланг подальше.

Сэр Стефанос отсалютовал и пустил коня галопом.

Вдали, ближе к городу, перешли на рысцу люди сэра Бесканона.

Андроник начал выискивать точку для смертельного удара.

— Гетайры, сомкнуть ряды! — крикнул он.


Капитан спешился подле стоявших со штандартом сэра Милуса и сэра Йоханнеса. Забрало у сэра Йоханнеса оставалось поднятым, хотя неприятель находился уже в пятидесяти шагах.

— Мы чересчур растянулись, и вы были правы, — сказал капитан своему старшему офицеру.

Сэр Йоханнес посмотрел на него с нескрываемым отвращением, на миг напомнив отца с его презрительным отношением.

Капитан был уязвлен этим.

— Еще три разочка! — проревел Калли.

Последние три залпа причинили больший ущерб, чем все предыдущие. Правду сказать, капитан ни разу не видел, как его лучники разят противника буквально в упор.

На таком расстоянии стрелы прошили щиты и тела. Пробили легкие шлемы. Пронзили роговые пластины. И шкуры виверн.

После каждого залпа замертво падала сотня бывалых морейских бойцов-ветеранов, которые прослужили по десять-пятнадцать лет. Герцог Фракейский лишился своих лучших людей.

Два центральных отряда пехоты смешались и были рассеяны.

На флангах копейщики пригнули головы и пробежали несколько оставшихся шагов сквозь колючий шквал стрел.


Герцог Андроник не верил глазам, взирая на разброд в рядах его отборных ветеранов. Он находился на правом крыле и видел не все, а потому не мог оценить плотность обстрела — только результат, развал его центра.

Он командовал этими людьми еще в свою бытность младшим центурионом. Бросив телохранителя, он устремился к ним, въехал в гущу войска.

— Ко мне! Ко мне, мои соратники! — взревел он, и они подчинились. Они развернулись и подняли головы — его люди плакали от стыда. Герцог Андроник взглянул на линию атаки и увидел, как мало их уцелело.

— Христос Пантократор, — проговорил он.

Сэр Кристос, облаченный в галлейскую броню и кольчугу, да на хорошем коне, получил в этого коня шесть стрел и две — в нагрудную пластину. На глазах у Андроника его скакун взбрыкнул, рухнул, и рыцарь поднялся не сразу.

Варвары не замедлили атаковать из своего центра, где так отличились их лучники.


— В атаку! — вскричал капитан.

Он ринулся вперед, вскинув меч. Йоханнес что-то крикнул, но капитан узрел путь к спасению, а лучники побросали луки и обнажили мечи. Спешившиеся тяжеловооруженные всадники пошли в наступление, капитан же побежал налево. Те враги, что мельтешили перед ним, не представляли сиюминутной опасности.

Фланг, сомкнувший щиты, застиг неприятельских пехотинцев врасплох, а потом наступил хаос.

Забыв о болящем бедре, Красный Рыцарь врезался во вражеский отряд сбоку. Он сшиб наземь первого же попавшегося врага, свирепо пнул его бронированной ногой, наступил на щит и сломал воину руку, после чего ткнул мечом следующего. Клинок вонзился между пластин, в обход щита, а Красному Рыцарю помешало развернуться собственное длинное копье. Он получил удар копьем в голову, крутанулся на месте и рухнул.

От шлема пошел звон. Красный Рыцарь начал подниматься. Он ухватился за древко левой рукой, дернул, тупо рубанул, и его клинок соскользнул со шлема противника. Тогда капитан шагнул вперед и раскрошил ему лицо эфесом. Справа сэр Йоханнес расчищал пространство боевым молотом. Длинная Лапища обрубал руки, сжимавшие копья, а сэр Милус орудовал войсковым знаменем, защищаясь от ударов и одновременно разя неприятеля жезлом. Калли блокировал копейщика, а Уилфул Убийца пронзил того поясным мечом. Канни упал после удара копьем в мясистую часть бедра; Большой Пол умер с наконечником в горле, а Джон Ле Бэйлли наступил на труп и погрузил в череп его убийцы лезвие боевого топора... Так они наседали, и вражеская пехота попятилась.

Лучники Бента и ратники сэра Джорджа Брювса атаковали и рассеяли копейщиков.

— Стоять! Стоять! — взревел сэр Йоханнес, когда Красный Рыцарь упал, задыхаясь, на левое колено — бедро ему отказало.

Они изрядно удалились от фургонов и всего в сотне шагов увидели штандарт вражеского полководца. Тот стягивал остатки своего разбитого центра. Красный Рыцарь огляделся по сторонам, но сэр Йоханнес уже гнал победителей обратно на свои позиции, бросая мертвых и раненых вперемешку с неприятельскими.

Капитан кое-как встал, подобрал брошенное копье и, превратив его в костыль, захромал туда же. Оглянувшись, увидел, что вражеские рыцари пошли в атаку на его обнаженный правый фланг.

А Гармодий возобновил ворожбу, и Красный Рыцарь чуть не ослеп от пульсирующей головной боли.


Андроник, видя, что его атака захлебнулась, уподобился фермеру, для которого ненастье — дело знакомое. Понурив голову, он продолжил собирать своих воинов. Справа ему был виден сын, обходивший фургоны по широкой дуге. Слева пошли в наступление его собственные наемники.

Но сын чересчур удалялся. Его истриканцы, которые, должно быть, убоялись стрел, отъехали почти на пол-лиги по высокой траве и только начали делать крюк, обходя врага с фланга.

— Держитесь, друзья мои! — проревел Андроник. — Держитесь! Нас еще не сломили!

Он поискал глазами магистра, но тот остался в сотнях шагов с его страдиотами. «Да сделай же что-нибудь!» — взмолился мысленно Андроник.

В эфирных пределах вечерними светляками носились сгустки энергии. И гасли. Аэскепилес пропустил один удар по драгоценной герцогской пехоте, но он не мог быть всюду, а отводить атаку издалека намного труднее, чем вблизи.

Противник был ловок, коварен, и после многих неудачных попыток врезать ему Аэскепилесу пришлось признать, что он имеет дело с равным себе. Он подготовил многоуровневую атаку, бормоча успокаивающее заклинание и одновременно используя одно из колец на левой руке для удара, как он надеялся, решающего.

И в этот миг между запуском и действием второй неприятельский маг нарисовался опять. Он наложил какое-то сложное заклятие — Аэскепилес не сумел его прочесть, но могущество чародея вынудило его снова изменить тактику.

Самозащита неизменно была для него главным. Аэскепилес поднял слоистый щит и рассеял, обесточил свои же мудреные наступательные чары.

Острием клина был Плохиш Том; позади него поспешно построились почти шестьдесят рыцарей и ратников: двое во втором ряду, трое — в третьем и так далее. Том ухмыльнулся при виде того, как вражеские рыцари опустили копья и двинулись вперед сначала рысцой, а затем легким галопом.

— Уже больше похоже на дело, — сказал он и пришпорил коня.

Клин выдвинулся из-за смешения фургонов, где Мэг старалась навести порядок в толчее лошадей и волов. Плохиш Том повернул на восток, навстречу атакующим рыцарям. Земля задрожала.

Вражеским рыцарям пришлось круто развернуться перед лицом этой нежданной опасности, и их рыхлый строй начал распадаться.

Правофланговые лучники дали по врагу несколько залпов, и тяжелые стрелы, прорвавшись сквозь строй, вонзились в незащищенные конские крупы. Тогда Том опустил копье, пригнул голову, и мир для него сузился до копейного острия и человека в красном и золотом, которого он назначил мишенью. Он взревел, когда копье сразило противника, а конь рухнул на сторону; Том выдернул копье, запутавшееся в кишках, и выхватил боевой топор, уклоняясь от нацеленной пики. Топор ударил, затем взлетел, прикрывая его от очередного древка, и вот уже Том углубился в гущу противников, оказавшись вне досягаемости копий. Топор врубился в толпу, а боевой клич, раздавшийся из-под лицевой пластины, сгустился до осязаемости. Привстав в стременах, Том огорошил рыцаря сокрушительным ударом сверху, от которого шлем раскололся по швам, а мозги брызнули, как сок из спелой дыни. Том ликующе заревел, и его безумный хохот слился со звонким боевым кличем. Позади лучшие соратники из его войска сокрушили неприятельский центр, проделав в нем брешь такую же широкую, как и наступающий клин, а потом клин раскрылся стальным бутоном, и вражеские рыцари, зажатые между стеной из фургонов и сумасшедшим воином с топором, сочли лучшей доблестью отступление.


Мэг, стоявшая на фургоне, следила за неприятельской атакой. Единым заклятием она попыталась подчинить своей воле всех лошадей, но потеряла нить, а потом узрела спасение, ибо конный резерв ее однополчан бросился на превосходящие силы противника. Земля затряслась. Возничие попрятались под фургоны, а лошади стали пятиться, лягаться и кусать друг дружку; фургон перевернулся, вызвав панику с обеих сторон, а где-то закричал мальчишка.

Откуда-то из эфира знакомый голос велел ей канализировать энергию, и она подчинилась еще до того, как сообразила: но ведь Гармодий мертв!


— Выставляй свои условия, — прорычал Йоханнес. — Сейчас, пока мы их жалим.

Доспехи Красного Рыцаря были покрыты пылью, а красное сюрко — грязью, и он получил несколько ощутимых ранений. Бедро, похоже, сломано не было, но с ним творилось что-то очень и очень скверное, и сесть в седло капитан не мог. Он смотрел на герцога Андроника, который терпеливо собирал своих людей.

Зато хорошо справился Том — он не только остановил, но и разбил неприятельских рыцарей.

Красный Рыцарь посмотрел налево и различил среди трав вдали фланговые силы врага.

— В следующий раз он нас выпотрошит. — Сэр Йоханнес поднял забрало, задыхаясь на каждом слове. — Клянусь святым Георгием, капитан. Может быть, он и не сунется. Но нам не остановить еще одну такую атаку.

Красный Рыцарь взглянул на своего наставника в искусстве войны и заставил себя подойти к коню.

— Придется. Тебе и нам. Каких бы я нынче ни наделал ошибок, войско выстояло. Мы обязаны победить. Держитесь.

Йоханнес сплюнул.

Калли рассматривал свой лук.

— Осталось шестнадцать стрел, капитан, — доложил он.

Красный Рыцарь оглядел своего безобразного жеребца, а затем отчаянно, неуклюже оттолкнувшись левой ногой, кое-как ухитрился перебросить через седло правую. Конь не забунтовал. Выждав секунду и перетерпев ужасную боль, капитан устроился удобнее и вставил правую ступню в стремя. Сел.

— Командуй, Йоханнес. Я поеду за вардариотами. Не оплошай! — Он вымученно улыбнулся. — Это все, о чем я прошу.


Герцог заново выстроил пехотинцев, его люди подобрали брошенные щиты и вооружились. Вражеские лучники стояли в грозной тишине с уже наложенными стрелами, но не стреляли.

Герцог смотрел, как выстраиваются остатки наемного рыцарского войска, но знал, что больше они в наступление не пойдут. Им не заплатили, и они были в лучшем случае ненадежны. По истоптанной траве к нему ехал сэр Бесканон.

Взглянув в другую сторону, Андроник увидел Аэскепилеса, который с пепельным лицом занимался чем-то похожим на бой с тенью. Герцог с отвращением отвернулся.

Рядом появился сэр Кристос. Он погрозил городу кулаком.

— Полюбуйтесь! Неблагодарные глупцы!

Ворота Ареса распахнулись.

Из города на гнедых конях, одетые в алое, плотной колонной потянулись вардариоты.

От строя врагов отделился кто-то в красном. В сопровождении единственного соратника он устремился сквозь поздний, иссушенный солнцем день, оставляя за собой полоску пыли. Неизвестный встретился с выходившей из железных ворот колонной, и та поглотила его.

Имея при себе лишь трубача, Красный Рыцарь подъехал к предводителю вардариотов.

Истриканец с глубоко посаженными глазами и задубевшим под степными ветрами и солнцем лицом носил кафтан красного шелка, расшитый золотыми цветами и темно-бурым мехом. В руках он держал великолепно отлакированный роговой лук в футляре, который, казалось, был из чистого золота, и такую же, из золота и эмали, булаву, украшенную двуглавым орлом вороненой стали.

Истриканец улыбнулся, развернул коня, и они с Красным Рыцарем закружили, как две пичуги, затеявшие сложный брачный танец.

— Паршивый у тебя конь, — заметил истриканец. — Деньги есть?

— У тебя конь красивый. А деньги у меня есть. — Красный Рыцарь повернул своего позаимствованного боевого скакуна и поехал на собеседника, который поступил так же, и встретились они точно посередине.

— Ради и Влач наблюдали за вашей войнушкой со стен, — сказал коротышка. — Ты уже несколько часов как побил морейцев. Где ты был?

— Грабил, — ответил Красный Рыцарь. — А как иначе я тебе заплачу?

Истриканец фыркнул. Может быть, это был и смешок, но больше напомнило лай.

— Да будет тебе известно, Стальной Человек, что мы свое слово держим. Среди моих хавильдаров найдутся такие, кто оскорбится, если ты вообразишь, будто мы продаемся.

Красный Рыцарь поднял забрало.

— Я не предложил куплю-продажу. Я предложил покрыть расходы твоих лучников. Может, перейдем к делу? Я хочу вручить герцогу его задницу. А где был ты?

Истриканец ухмыльнулся.

— Сразу за воротами, любовался на вас. Вам нужно поучиться воевать. — Он грубо хохотнул. — Но твои люди охренеть какие смелые, да?

Он протянул руку, и воины обнялись, кистью к локтю. Вардариоты издали вопль, и это было совершенно не по-морейски.

— Зови меня Заком, — сказал истриканец.

— А меня капитаном, — ответил Красный Рыцарь.

Истриканец осклабился.

— Кап-тан? — переспросил он. — Странное имя. Ну ладно. Послушай, кап-тан. Ты хочешь, чтобы мы занялись нашими сородичами, которые увлеченно объезжают ваш фланг?

Красный Рыцарь привстал в стременах, всмотрелся в пыль и коротко кивнул:

— Да.

— Что, убить их? — уточнил истриканец. — Или переманить?

Капитан улыбнулся.

— Лето может выдаться хлопотным, Зак. Лучше перемани.

— Добро, — сказал Зак. — Слушай дальше, кап-тан. Вот мы их уберем — что ты сделаешь? У них могучий колдун.

«С этим не поспоришь», — подал голос Гармодий из Дворца воспоминаний Красного Рыцаря.

«Неужто он сильнее всемогущего Гармодия?»

«Не видел, что ли, как по твоим рыцарям лупила молния? Мне бы понадобились все твои силовые резервы».

— Я собираюсь подъехать на расстояние выстрела, напичкать его лошадей стрелами и вынудить отступить, благо теперь могу положиться на мои фланги. И буду благодарен за поддержку.

Красный Рыцарь отвесил поклон.

— Хорошо! — сказал маленький истриканец. — Я поеду в обход, убью гребаного Круллу, которого ненавижу, а потом обрушусь на северный фланг герцога, и пусть этот гребаный предатель сгниет в древнем ледяном аду моего народа. А ты позаботься о задолженности по нашему жалованью.

Он отсалютовал булавой и удивительно изящным движением коснулся тылом правой кисти лба.

— Круллу? — не понял Красный Рыцарь.

— Это зять моего кузена, строит из себя великого хана. Дело пустячное, не мешки таскать. — Коротышка улыбнулся, и в его глазах заплясали чертики. — Потом мы вернемся в город, и я, возможно, продам тебе коня. Доброго, не какую-нибудь клячу. По рукам?

— Конечно, — кивнул капитан.

Вардариоты снялись с места, как птичья стая, которая разом взлетает с дерева при виде хищника. Но это была стая львов, а не жертв.


Герцог Андроник увидел, как вардариоты сорвались и сперва перешли на галоп, уподобившись бурному речному потоку в тылу неприятеля, а затем полетели, словно стрела, пущенная из гибчайшего лука, на истриканцев его сына. Более легкая истриканская конница развернулась, как рыбий косяк, и задала стрекача, преследуемая по пятам облаченными в красное вардариотами.

— Сын гребаной шлюхи! — выдохнул он. — Маркос! Кристос! Ко мне! Кронмир! Возьмите своих бесполезных трюкачей и разыщите мне дорогу на северо-восток!

Он осадил коня.

Взревели туровы рога.

Кронмир повернул коня мордой в хвост герцогскому.

— Вы еще можете победить, — сказал он. — Если сейчас мы удалимся от города, то лишимся основной поддержки изнутри. И оставим... — Он огляделся. — Она выиграет за наш счет.

— Если я сегодня отступлю и ошибусь, то ничего не потеряю. А если сражусь и ошибусь, то потеряю все. Аэскепилес говорит, что у этого чужеземца есть могучий колдун. Он уже сразил Цукеса. Посмотрим, что принесет нам завтрашний день. — Герцог Андроник пожал плечами. — А что касается этой ведьмы, то пусть сгниет. Она хотела ударить нам в спину? Пусть!

Кронмир потеребил бороду.

— Боюсь, что она так и задумывала. Мы пытались ее убить, — произнес он тихо.

Не получив от герцога никакого ответа, Кронмир отсалютовал хлыстом и повел своих разведчиков на север, подальше от передовой.

До того как солнце просело еще на палец, подъехал Деметрий. Златовласый и в позолоченных доспехах, он прибыл в облаке пыли, окрашенной солнцем в красное.

— Мы отступаем? — выкрикнул он.

Герцог внезапно ощутил сильнейшую усталость.

— Не твоя забота, — сказал он.

Лицо сына исказилось. Кожа пошла красными и белыми пятнами, а челюсть выпятилась, как у малыша, у которого злой родитель отнял деревянную сабельку.

Но он с усилием взял себя в руки.

— Это будет на вашей совести, — только и сказал он.

— Правильно, мальчик. Как станешь герцогом или императором, тогда и будешь решать. А пока решаю я. И я говорю: пора убираться отсюда. — Андроник повернулся в седле. — Аэскепилес! Очнись, старик!

Магистр был сер; его запавшие глаза скрывались под тяжелыми веками, как будто он засыпал.

— Они перекрыли все мои чары, — пробормотал он.

Герцог встряхнул головой.

— Хватит потчевать меня этой чушью, Аэскепилес. Мне нужна мало-мальская помощь. Как насчет тумана?

Аэскепилес вздохнул.

— Это не чушь, милорд. Я сделал три попытки, и все они провалились. Деспот покачал белокурой головой.

— И почему мы никогда не видим этих неимоверных усилий? Аэскепилес поджал губы.

— Туман, — сказал он.

— Пресвятой Василий и вся небесная рать, — проговорил Ликос Дукас, знаменосец герцога и ветеран пятидесяти сражений. Он показал мечом.

Вардариоты ехали на великолепных чистокровных лошадях, а истриканцы герцога — на степных пони. И первые, с лучшей экипировкой, надвигались, как указал Дукас, на врага — смыкались вокруг него, забирали в клещи.

Наступил миг, когда обе силы встретились — взметнулась пыль, и показалось, что кони дружно остановились.

Затем пыль собралась в густое облако и скрыла происходящее.

Герцог Андроник сплюнул.

— У нас пятнадцать минут, потом они обойдут нас с фланга и отрежут от дома! Ликос, отправляй фургоны. Все, что можно спасти. Проклятье, Аэскепилес, дай же мне немного тумана! Убери с неба солнце! Пусть станет темно!

Деспот Деметрий прижал локоть к боку и повернулся в седле. Он был отличным наездником, и его тело, казалось, составляло с конем единое целое.

— Бегство — позор. Давайте сразимся!

Сэр Ликос оставил его слова без внимания и поехал к обозным фургонам.


Аэскепилес вошел в прохладную темноту своей базилики силы и подготовил сложное заклинание, переходя от колонны к колонне и выстраивая далекие звезды в своем тщательно упорядоченном небе. Охлаждение; приворот; увлажнение; сцепление, ослабление и придание сил.

Все это было чрезвычайно сложно, и Аэскепилесу нравилось выстраивать величественную систему поддержки, пока другая часть его деятельного ума вытягивала силу из посоха и лазуритового кольца. Его личный резерв еще оставался нетронутым.


«Сейчас он возобновит ворожбу, — сообщил из эфира Гармодий. — Мне бы не помешала помощь».

Вместо того чтобы отозваться немедленно, капитан пришпорил коня и легким галопом направил его к последнему приземистому холму на границе поля Ареса — настолько округлому, что он казался искусственным. Сэр Йоханнес и сэр Милус последовали за ним, а чуть впереди квадратный строй его воинов разомкнулся и вытянулся в шеренгу, расширив пространство еще на триста шагов. Фургоны, сбившиеся в кучу, остались слева и справа позади.

С этого холмика Красный Рыцарь различил справа городскую стену, а слева увидел поле Ареса целиком — лиги четыре. Он дал себе миг пропитаться благоговением, ибо находился на поле Ареса, а империя некогда была достаточно сильна, чтобы заполнить эту равнину солдатами.

Армия герцога, стоявшая ближе, снова выросла до половины его собственной и растянулась влево так, что неприятельский левый фланг простерся намного дальше его правого, если не принимать в расчет того, что в самой дали вражеского строя смешались истриканцы деспота и вардариоты, окутанные одним пылевым облаком.

«Он напускает туман», — сказал Гармодий.

«Останови его».

«Я могу применить твои небольшие резервы, если поделишься».


Плохиш Том собрал клин и вернулся к переднему строю. Теперь он ехал воплощением самой войны, из пасти огромного черного скакуна рвались клочья пены. Том вскинул окровавленный топор и отсалютовал. Затем указал на морейцев:

— Вот вам славное упражнение! Гляньте на них!

С его топора летели ржавые капли, а благоговейный тон говорил сам за себя. Герцогская кавалерия заезжала флангами и отступала. Это был красивый маневр. В неподвижном дневном воздухе прозвучали далекие трубы.


Красный Рыцарь скользнул в свой Дворец воспоминаний, распахнул дверь, и теплый зеленоватый бриз пронесся по черно-белому мраморному полу, смешиваясь с золотистыми лучами, которые просачивались сквозь галерею дальних окон. Возникла силовая дымка.

«Так-то лучше», — сказал Гармодий.

Дворец воспоминаний Красного Рыцаря был ему ни к чему, ибо он, без сомнения, прочно укоренился на собственном рабочем месте.

«Он сильнее тебя?»

«Нет, — буркнул Гармодий. — Но он осторожен, аккуратен и даровит. А мы с утра израсходовали потенциальную силу, как матрос, который швыряет на ветер золото. Потратили ее на прятки, форсирование реки и десяток других причуд...»

«Избавь меня от этого».


— Они хотят сбежать, — сказал Том.

— Пусть! — Сэр Йоханнес — редкий случай — улыбнулся. — Иисус Спаситель, мы чуть не лишились целого фронта. Всем будет лучше, если они уберутся. Правильно, капитан?

— Посмотрим, не удастся ли придержать их на месте, — ответил капитан. — Бегом — марш! Рысцой! — крикнул он.

Его новый трубач подал неразборчивый сигнал, но капралы услышали крик, и войско, уже снова рассевшееся по коням, рванулось вперед.

Позади Красного Рыцаря его новый паж, четырнадцатилетняя Нелл, вспорхнула на своего рослого пони и выругалась.

— Туды-сюды, туды-сюды! — возопила она с отроческим негодованием.

В пятистах шагах армия герцога разворачивалась в марширующие колонны. Маневр был сложен, выполнялся хорошо и все же проходил медленно. Люди начали оглядываться на катящуюся волну алого цвета и стали.

— Неужели нельзя просто их отпустить? — спросил Йоханнес.

Капитан покачал головой.

— Тогда нам придется воевать с ними всю зиму. А если разобьем их сейчас, то и делу конец. — Он приложил руку козырьком и гаркнул: — Вперед! Легким галопом! Выровнять строй!

И сам устремился вперед.

Герцог Андроник вздохнул так тяжко, что щеки раздулись пузырем и резко опали.

— Что же он такой настырный? — пробормотал он. — Аэскепилес!

— Смотрите, милорд, — отозвался магистр.

Он поднял руки, осторожно выстраивая в голове баланс сил.

От мокрой травы начал подниматься туман — сперва жгутиками, затем щупальцами.

— Я продолжаю говорить, что довольно одной атаки! Надо охватить их с флангов, и тогда они быстро покатятся к своим варварским очагам, — сказал Деметрий. — Отец, послушай Кронмира. Мы лишимся поддержки в городе...

— Христос Пантократор! — вспылил герцог. — Деметрий! Уйдешь последним, коли такой горячий!

Но как только туман начал сгущаться, на севере пришли в движение истриканцы, и под копытами их коней задрожала земля. Они вознамерились отрезать герцогу пути к отступлению. Его же первые обозные фургоны только тронулись с места.

— Маркос! Возьми последние тагмы и убери с дороги вардариотов! — приказал герцог и повернулся к сыну. — Не смей — повторяю, не смей — здесь погибнуть. Все, что я делаю, совершается ради тебя и твоих сыновей. Прикрой нас, а потом уезжай.

Туман курился, как дым.

А затем налетел ветер. Он дунул прямо в лицо со стороны неприятеля, неся с собой пыль и траву. Первый порыв был похож на выдох усталого путника, но второй оказался свирепым, как в зимнюю бурю.

Туман раскололся, словно стекло.

Неприятель спешивался. Деметрий огладил бороду.

— Они же слишком далеко, — проговорил он громко. — Как им удается...

— Посмотри на их коневодов, — сказал отец. — Было время, когда империя давала лошадь или мула каждому — всем пехотинцам, всем лучникам.

Чуть левее отступала колоннами их собственная пехота: плотным строем, со щитами внахлестку и высоко поднятыми копьями; на неожиданном ветру вдруг напряглись небольшие конические, похожие на флюгеры штандарты фракейского приграничья.


— Целься! — взревел Калли.

Лучшие лучники прикинули дистанцию на глаз и глумливо заулыбались.

Канди, самый тучный толстяк в войске, покачал головой.

— Да мне туда ни в жисть не попасть, — пробормотал он.

Однако хрюкнул и натянул тетиву до самого уха.

— Пли! — гаркнул Калли.

Несколько человек уже выстрелили: никто не в состоянии дольше пары секунд удерживать огромный боевой лук с натянутой тетивой.

Капитан, находившийся в двадцати шагах позади строя лучников, ощутил прилив энергии. Странно, даже в чем-то огорчительно быть наблюдателем и в то же время — участником тайной схватки.

Как только взвился рой стрел, порыв ветра, наведенный Гармодием, преодолел герметическую оборону врага.

Несомые мощным воздушным потоком, триста стрел прицельным градом обрушились на ближайший корпус отступавшей пехоты. Тяжелые, в четверть фунта, они пробили чешуйчатую броню и кожаные доспехи горцев. Сорок человек полегло...


Герцог не мог и представить такого ущерба от неприятельского залпа. Очередные потери — погибли его воины, его личные бывалые солдаты, ветераны десятка кампаний. По воплям раненых все, кто находился на поле, поняли, что враг палит с убийственной дистанции, а они со своими щитами показывают спину.

Герцогское воинство ударилось в панику.

Далеко справа, где сэр Бесканон частично собрал латиникон, наемные альбанцы, галлейцы и окситанцы дрогнули и дали деру, приникнув к холкам горемычных тяжеловесов.

Деметрий не стал распекать родителя. Он повернулся к магистру:

— Сделай же что-нибудь!

Аэскепилес глубоко вдохнул и взмахнул рукой.

Тонкий, почти прозрачный огненный ковер растекся от него по полю, покатившись к врагу, и за три удара сердца покрыл четыреста шагов.


Белое пламя нахлынуло на лучников приливной волной со скоростью галопирующей лошади.

— Держаться! Заряжай! — скомандовал Калли.

Большинство лучников подчинилось, но пара-тройка негодных уродов попятилась. Калли смотрел на огонь в надежде, что это иллюзия. И тот, подкатившись ближе и разделившись, будто разрезанный ножом, заструился в стороны вдоль позиций лучников.

Пламя не было полностью безобидно, поскольку напугало лошадей. Одного маленького пажа хватало только на то, чтобы содержать в порядке шестерку кобов, и лошади посильнее или позлее, когда на них покатилась огненная стена, пригнули головы, вырвали из рук пажа поводья и разбежались.

Нелл укусили; она упустила своенравного чалого скакуна капитана и гневно ударила его кулаком. Конь посмотрел удивленно, и она вновь завладела поводьями. Кляча Калли попыталась вырваться, встала на дыбы, и Нелл подбросило. Затем капитанский конь дернул головой, и девочка рухнула лицом в кровавую грязь. Поводьев Нелл не выпустила, и чалый коняга переволок ее через тело фракейца. Она взвизгнула, когда тот — еще не умерший — вскрикнул.

Тогда ее подтащил и поставил на ноги Длинная Лапища, самый приятный субъект среди лучников. Он улыбнулся ей и вернулся на передовую.

— Заряжай! — рявкнул Калли. — Пли! — крикнул он, когда позади них поднялся ветер.

Второй залп рассеялся, и уже больше стрел пропало зря. Лучники были потрясены огнем. Но свыше сотни стрел получили полную поддержку Гармодия, и они пали на центральную тагму страдиотов, морейских рыцарей в кольчугах, с копьями, луками и маленькими стальными щитами. Стреляли издали и сквозь кольчуги сразили немногих, зато их лошади пострадали серьезно, и скромный отряд будто взорвался, когда они бросились врассыпную.

Красный Рыцарь поднял руку и послал в источник вражеской магии плотный луч изумрудного света.

Аэскепилес воздел похожий на зеркало щит величиной с трех конников.

«Очень умно», — признал Гармодий и увернулся от отраженных чар.


Тагма атанатов была разбита, и к панике наемников подключились страдиоты. Андроник наблюдал за герметическим боем, как за детской игрой, где мяч летает туда-сюда, туда-сюда.

— Мои люди гибнут! — проревел он.

Аэскепилес копнул поглубже и навел чары, которые мигом раньше и сотворил. При дворе он устраивал диковинные показы и выставки, благо умел, когда хватало времени, обращаться с неодушевленными предметами. А ткань и дерево когда-то были одушевленными. Сработал он наспех, и колдовство явилось порождением чего-то глубинного, сокрытого внутри. Аэскепилес выпустил свое творение на волю.


Луки полопались со странным звуком, похожим на крик. Со всех сорвалась тетива. Лучникам покалечило лица, Калли едва не лишился глаза. Воины дрогнули. Несколько лучников упало.

— Спаси нас Христос! — вскричал Калли, основательно напуганный. Его лицо заливала кровь.

Гармодий принял власть над телом капитана и сотворил заклинание; перевел дыхание и повторил, безжалостно истощая хозяйские резервы, которые, как он отметил, с каждым днем увеличивались.

Из капитанской десницы вырвалось пламя. То был не луч, а огромный круглый сгусток чистого огня, который соткался в мгновение ока и с глухим ревом.

«Проклятье! — воскликнул капитан. — Уходим! Провались оно все!»

«Либо мы, либо он!» — пролаял Гармодий. Он удержал власть над телом Красного Рыцаря и отправил свое творение в полет.

Ужасный огненный шар поплыл медленно — по герметическим меркам. Заклинание внушало страх, его мощь приводила в оторопь. Аэскепилесу осталось только защищаться: изо всех сил он отбил сферу в северном направлении.

В ту же секунду он ощутил ее нематериальную природу, и волоски у него на шее встали дыбом.

Морок.

— Попался, — пробормотал Гармодий устами Красного Рыцаря и выщелкнул светящуюся горошину.

Аэскепилес сумел прикрыться, опустошив последний амулет и потайное, невидимое кольцо, но из седла его вынесло, а лошадь погибла эффектно. Магистр лишился чувств.

Однако вражеские лучники были спешены, их скакуны бесновались, а тетивы оказались испорчены. Обе армии пребывали в ужасе от обмена энергетическими ударами. Зрелище наполнило людей страхом, и если морейцы бросились к обозу, то воины Красного Рыцаря приросли к месту, не желая стронуться ни на шаг.

Гармодий полностью контролировал тело Красного Рыцаря. Он согнул его пальцы и вздохнул — маг почувствовал, что противник пришел в смятение, а сам он почти лишился потенциальной силы.

Он ощущал себя живым и смаковал это чувство. Дыша всей грудью, он смотрел, как враги обращаются в бегство.

Плохиш Том сверкнул на него глазами.

— Ну же! — сказал он. — Давай, старина! Мы еще их догоним!

Безумный горец хотел преследовать три тысячи морейцев двумя сотнями альбанских рыцарей.

«Не знаю, что будет, если я разобью эту статую, — проговорил Красный Рыцарь из глубины своего Дворца воспоминаний, — но хочется верить, что тебе придет конец и я верну свое тело».

«Неблагодарный щенок, я только что спас твое войско!» — ответил Гармодий, но все-таки вышел вон, вдохнув напоследок запах травы и лошадей.

Красный Рыцарь резко вернулся в чувство и увидел тех, кто собрался вокруг: Ранальда и Плохиша Тома, Майкла, Элисон — все напряглись в седлах и рвались в бой.

— Вперед! — приказал он.

Трубач, который тоже крутился рядом, подал сигнал. Первый звук получился похожим на гусиный гогот. Второй вышел чистым и был повторен.

— Ну ты и болван! — проревел капитан. — Вперед! В атаку! — призвал он и выехал дальше с воздетым копьем, чтобы его увидели все, но вред уже был нанесен. Смятение, наступившее в его рядах, мучительно затянулось.

Ко времени, когда копейщики пришли в движение, отступление начал последний отряд вражеских страдиотов, который находился в тысяче шагов. Вардариоты разгромили неприятельских истриканцев — а может быть, поглотили их; что же касалось корпуса альбанских наемников — латиникона, — то его разметало на все четыре стороны. Воины попросту сдавались.

На капитана обрушилась сильнейшая головная боль, но он сумел обратить на них внимание Плохиша Тома.

— Они похожи на людей, которым нужен новый хозяин.

— А ты похож на собачье дерьмо, — проговорил Ранальд, взяв его за плечо.

Красный Рыцарь позорнейше выругался, заставил себя сесть прямо и возглавить атаку.

Его рыцари со всей посильной скоростью ровным строем устремились вперед и погнали фракейцев по полю Ареса. Через милю езды по траве они соединились с одетыми в красное вардариотами и неспешно поехали плечом к плечу. Лучники позади них ловили разбежавшихся лошадей. Пажей бранили, но не особенно строго.

Калли с улыбкой забрал свою лошадь у Нелл.

— Вы чё, за капитаном не поедете? — спросила она у главного лучника. Калли и Длинная Лапища стояли подле своих скакунов, но в седла не садились.

Калли смерил ее взглядом.

— Слишком молода, чтобы указывать мне.

— Мы свое дело сделали, — кивнул Длинная Лапища.

Позади них над городом, на юго-западе, садилось во всем своем багряном великолепии солнце. Когда его огнем занялись золоченые крыши базилик, фракейской пехоте пришлось выбирать: либо развернуться и угодить в тупик, либо их настигнут при отходе. Пехотинцы находились на северном краю огромного поля. Они остановились между двумя низкими округлыми холмами, которые обозначали границу древнего поля брани.

Фракейцы развернулись, поснимали с плеч аспиды — большие круглые щиты, — надели шлемы, расставили ноги и приготовились дорого продать свою жизнь. Лучники, вставшие в пятом и шестом рядах, перенатянули луки, разошлись по кустам и навели на вардариотов немногочисленные длинные стрелы.

Красный Рыцарь взирал на это с усталой покорностью. Он разделил своих ратников на два отряда под командованием сэра Йоханнеса и сэра Милуса; оба построились широкими и глубокими клиньями.

Когда облаченные в алое истриканцы перешли на галоп, лучники опустошили два их седла. Но остальные доехали почти до самых вражеских копий, после чего выстрелили по их фаланге буквально в упор — и умчались обратно, переменяя ряды с проворством, которое говорило о богатом опыте и безупречной верховой езде. Пыль улеглась, темнота уже опускалась, а две дюжины фракейцев лежали ничком в траве — но неприятель мрачно сомкнул ряды. И отступил.

Красный Рыцарь поманил к себе графа Зака.

— Я могу и повторить, — сказал тот. — Но эти фракейцы — крепкие орешки. Они вряд ли сломаются.

— Днем мы бы их одолели за час, — заметил Красный Рыцарь. — Но сейчас не день, и ничего не получится. Пусть уходят. Я не пожертвую ни одним ратником ради этой победы. И это всего-навсего пехота. Его рыцари ушли.

— Ты говоришь как сэр Йоханнес, — рассмеялась Изюминка.

— Тебе нужно научиться думать как морейцы, — сказал сэр Алкей. — Пехота — костяк его армии. А кавалерия — не «рыцари», а солдаты.

Красный Рыцарь поскреб двухдневную щетину.

— Идемте взглянем, не нашел ли Калли, чем заменить тетиву. — Он обратился к Заку: — По-твоему, лучше их атаковать?

Зак посмотрел вслед пехоте, которая отступала в сгущавшихся сумерках.

— Нет. Это глупо, — ответил он. — Вернемся в город. Ты мне заплатишь, я продам тебе коня. Мы выпьем.

Красный Рыцарь окинул взглядом своих офицеров. Он сохранил легковесный тон, хотя от усталости и тайной войны с Гармодием ему даже думать было трудно.

— По-моему, мы дошли до нужного места, — выдавил он.

Взирая на фракейцев, Плохиш Том потряс топором, а после метнул свое оружие в их сторону и, словно лев, которого лишили добычи, взревел:

— Лакланы за Э!

Он круто развернулся к своему капитану.

— Я хочу драться! Пусть Христос отправит их души в ад...

Капитан отмахнулся от Лаклана сквозь пелену усталости.

— Присмотри за кузеном, — бросил он.

Солнце уже скрылось за горизонтом, когда Красный Рыцарь вошел в ворота Ареса во главе своего войска. Рядом ехал сэр Гэвин, сзади — половина его ратников, дальше все лучники с пажами, а следом остальные воины; шествие замыкали фургоны, где сидели женщины, и, наконец, Длинная Лапища и дюжина ветеранов с Гельфредом и разведчиками. Их приветствовали морейцы, стоявшие у ворот и вдали, на площади.

Вроде как.

Ликование было фальшивым. Многие просто молча наблюдали за их проездом, а когда процессия миновала ворота, зазвучало и недовольство.

Ворота охраняла стража, которая была вооружена топорами с длинными рукоятями и в напряженном молчании следила за продвижением наемников.

— Тебя оценивают, брат, — обронил Гэвин.

— Я знавал лучшие дни. Это бедро меня доконает. Надо было прикончить герцога, будь он трижды проклят. — Красный Рыцарь смерил взглядом пару морейцев, которые смотрели на него с откровенным презрением. — А эти люди не любят нас за то, что мы спасли их от осады и голода.

На самом деле он видел только размытые пятна.

Плохиш Том, который ехал в следующем ряду, харкнул и сплюнул. Сэр Милус пришпорил коня, отделился от колонны и приблизился к тем двоим местным.

— Увидели что-нибудь любопытное, господа? — осведомился он.

Оба смотрели на него как на пустое место.

Сэр Милус тронул мечом одного за плечо:

— Скажи, что смешного ты видишь, и посмеемся вместе.

Красный Рыцарь придержал коня.

— Хватит! — крикнул он.

Милус развернул своего скакуна, выказывая нежелание каждым дюймом шести футов стали, а местные гадко улыбнулись за его спиной.

— Они издеваются, — пожаловался он.

— Да, — вздохнул Красный Рыцарь. — А нам, пока платят, будет начхать на их отношение.

Изюминка, ехавшая во втором ряду второго отряда, при виде очередной базилики не выдержала:

— Святые угодники! Я имею в виду их всех — наверное, тут поставлены церкви для каждого, кто поминается в святцах.

— Я и понятия не имел, — покачал головой сэр Майкл, взирая на бронзовое изваяние какого-то воина. Ему не удавалось определить, какого именно, но качество было высочайшим — статуя казалась живой. Мускулатура... страдальческая напряженность...

— Не глазей, как деревенщина, — буркнул сэр Йоханнес, но потом улыбнулся Майклу. — Я-то думал, что уж ты-то здесь побывал.

— Ни разу не был, — выдохнул сэр Майкл. — Тут даже пахнет замечательно.

— Потому что есть водопровод, — кивнул сэр Йоханнес. — Сохранился с былых времен. Видишь вон те огромные мосты? Я забыл, как они называются, но вода бежит по ним с холмов прямо в город. В иных домах повернешь краник, и потечет питьевая. А дерьмо сливается в трубы — р-раз, и нету. По крайней мере, в домах приличных.

Майкл подался вперед.

— Ты уже здесь бывал, — сказал он.

Йоханнес кивнул на круп своего огромного боевого коня.

— О да. Больше десяти лет тому назад. Я прослужил здесь два года. Платили хорошо. Воевал не особо много. Все больше стоял на сквозняке и слушал песнопения церковников.

Ранальд без устали вертел головой.

— Колоссально!

Сэр Джордж Брювс поймал розу, которую бросила с балкона молодая женщина, и сунул за ухо.

— Так красиво, — пояснил он, запоминая высокий дом с красными дверями.

Улица тянулась и тянулась; когда же рыцари поднялись на центральные холмы, всем стало ясно, что город раскинулся на семь миль и он в пятьдесят раз больше Харндона.

Беседа замедлилась.

«Не злись. Я восстанавливал контроль».

«Ой ли? По-моему, мне пора от вас избавиться, сэр. Вы беспокойный гость».

«Дай мне еще немного времени. Этот город — родина герметизма. Я мог бы кое-чему научиться...»

«Ты завладел моим телом, Гармодий. Как мне теперь тебе верить?»

«Не дури, малец. Я сделал это ради спасения нас обоих».

«Это ты так говоришь. И будешь талдычить свое, пока не окажешься моим господином».

Красный Рыцарь заглушил связь со старым магом и сосредоточился на окружающей действительности. Граф Зак рядом с ним сменил сэра Гэвина.

— Ты разговаривал с духами? — спросил он, не тая любопытства.

— Нет, — ответил Красный Рыцарь. — Или да. Может быть.

Зак склонил голову набок, как заинтересованный пес.

— С какими же?

— Может быть, — повторил Красный Рыцарь.

Истриканец сотворил руками знак.

— Лучше поберегись, — сказал он. — Духи — страшные негодяи, помяни мое слово. — Затем он усмехнулся. — Город знаешь?

— Бывал, — признался Красный Рыцарь.

Граф Зак кивнул.

— Тебя хочет видеть Багрянородная. — Готические наименования давались истриканцу с трудом, но морейский титул он произнес без запинки. — Влахерны знаешь?

— Незнакомый район, — мотнул головой Красный Рыцарь.

— Она разместит твоих людей во дворце, — сказал истриканец. — Это не лучше призраков. Будь осторожен. Когда закончишь дела, приходи за конем. Твой... — Он махнул на капитанского боевого коня, взятого напрокат. Шлепнул его по крупу и рассмеялся. — Послушай, а девочки тебе нравятся?

Капитану было трудно поддерживать разговор сквозь пелену боли.

— Да. Вообще-то я прослыл их любителем, — выдавил он.

— Тогда будь поаккуратнее с принцессой, — посоветовал граф Зак.

Ворота дворца были заперты, и отряд остановился перед ними на большой площади под зорким взором святого Аэтия. Все войско — мужчины и женщины — глазели по сторонам, как оборванцы в зажиточном доме. Лучники переговаривались так зычно, что обрывки их острот долетали от колонны до капитана, который невозмутимо сидел и рассматривал ворота.

«В жизни такого не видел... на деньги пары семей... причиндалы болтаются в воздухе... глянь на ее титьки! Красотища... не иначе, работа богов... Вон тот лук слишком тяжелый, его не натянешь... да нет же, идиот, это колесница... они такие штуки носили... это не цельное золото...»

Глубоко в голове шевельнулся Гармодий.

«Можно сказать?»

Красный Рыцарь еле заметно вздохнул.

«Валяй. Как я тебе помешаю?»

«Это намного опаснее, чем я думал. Здешняя герметическая энергия очень похожа на источник в Лиссен Карак. Я чую университет. В здании через площадь тридцать мужчин и две женщины; все они ровня мне — возможно, не такие сильные, но почти. Во дворце находится могучий маг и больше дюжины других — грамотных, но послабее. Я никогда не встречал такого скопления талантливых герметистов... ну, разве что в молодости».

Чужое мысленное удовольствие Красный Рыцарь ощутил, как свое.

«Где это было, старик?»

Гармодий рассмеялся у него в голове.

«В Ифрикуа, малец. В Дар-ас-Саламе, обители мира. Лучший учебный герметический центр в известной вселенной».

Красный Рыцарь сидел на своем жутком жеребце, рассматривая ворота. Конь перетаптывался, всхрапывал, мотал головой и порывался выплюнуть узду.

Но сплюнул сидевший рядом Ранальд Лаклан, и сделал он это вдумчивее.

— Священное место, по всем статьям. Все равно что увидеть дракона. Или дождь на горном склоне и солнце над озерами. Это статуя леди Тар? Пресвятая Дева, да неужели такое дозволено?

Его кузен хохотнул.

— Я, паря, гляжу на площадь и вижу только покупателей, которые в состоянии заплатить. — Плохиш Том осклабился. — Хотят, подлецы, чтобы мы ждали и проникались зрелищем. Может, собираются поставить нас на место?

Но Том все-таки посмотрел, куда показал Ранальд. Увидев золотую с изумрудными очами статую Тар, он осенил себя знамением.

— Христос на кресте! — воскликнул Ранальд. — Нас сожгут как язычников.

— Ты слишком долго прожил в Харндоне, кузен. — Том встретился с Ранальдом взглядом.

Ни один не дрогнул, но оба машинально взялись за эфесы мечей.

Капитан не повернул головы:

— Джентльмены? Хотя я первым признаю, что дуэль прямо здесь, на имперском форуме, наверняка возбудит местных зевак, мне сдается, что мы добьемся от здешней леди большей любви, если соблюдем приличия.

Плохиш Том осадил скакуна и рассмеялся:

— Мы просто шутим, капитан.

— Он нынче мало повоевал, — сказал Ранальд, и кое-кто из лучников прыснул.

Красный Рыцарь привстал в стременах и гаркнул командным голосом:

— Смирно!

Прекратилось всякое зубоскальство, шуточки, нападки на местное искусство. Войско застыло на вечернем воздухе. Лошади отмахивались хвостами от поздних летних мух. Выпустил газы мул. Вздохнула женщина.

Тишина.

Люди переступили и успокоились; Изюминка ослабила в ножнах меч, а ее новый конь, сбитый с толку изменением веса, шагнул из строя, и она вспыхнула. Уилфул Убийца, возглавлявший отряд лучников, пытался нашептывать им насчет жалованья, и его шепот расплывался над колонной, как жужжание небольшой пилорамы, пока Дубовая Скамья не подалась вперед и не схватила его за ухо с силой и точностью школьного учителя. Тот взвыл и отступил в сторону.

Тишина.

Одинокий стук нетерпеливого копыта прозвучал, как удар молота. Эхо отлетело от статуй. На другом краю площади, перед университетом, высилось огромное бронзовое изваяние языческого бога Цербера — многоглавого пса. Тот словно гавкнул.

Из-за дворцовой стены донесся грохот марширующих ног. Шагали синхронно — искусство, совершенно не известное в Альбе. Над высоченными стенами поплыл тоненький голос флейты.

Неспешно зарокотал огромный бас-барабан. Чужой. В паре с флейтой получалось прекрасно и дико.

Вступили еще два, поменьше, и застучали, как обезумевшие дятлы. «Тр-р-р-бум», — выходило в сочетании с большим.

И колоссальные ворота начали отворяться.

Наружный двор за ними предстал скоплением факелов, они полыхали в сотне крепежных скоб и освещали мозаику, которая украшала все плоские поверхности: фасад имперских конюшен, резиденцию дворцового управляющего, казармы, апартаменты прислуги. Лик Христа Пантократора с благословляющей десницей, одетого в царственный пурпур; изображение ужасов преисподней, где Христос, вооруженный удлиненным мечом, изгоняет с поля сатану; Дева Мария, одетая императрицей или королевой Небес, в лазури и золоте, в сиянии и будто живая. Поражала даже напольная плитка: белый и черный мрамор, уложенный великолепным и нескончаемым геометрическим узором, который замысловатыми лабиринтами растекался от ворот ко входам в здания.

Во дворе выстроились сотни воинов: гвардия. Сто нордиканцев стояли в хауберках по колено длиной, положив на плечи топоры с пятифутовыми рукоятями и держа в руках круглые щиты. На каждом был великолепный шлем старинного образца: высокий, из бронзы и стали, с навесными щечными пластинами и красным гребнем из конского волоса. Слева же, на плече, на длинном плаще цвета имперского пурпура был вышит золотой императорский двуглавый орел.

Через двор, напротив нордиканцев, стояли схоларии, числом почти вдвое больше — с копьями и каплевидными щитами. На них были вороненые и позолоченные бацинеты и одеяния из пластин; чешуйчатые нагрудники покрыты алой кожей, из такой же кожи и достигающие бедер сапоги. И такие же, как у нордиканцев, имперские пурпурные плащи.

В задней части двора стояли слуги в количестве трехсот душ в подобающих красных одеждах с золотыми пряжками и белых кожаных туфлях.

Все это смахивало на особый рай, сотворенный для ратников.

Вперед выступил офицер. Дойдя чеканным шагом до середины ворот, он вскричал на высокой архаике:

— Стой! Кто здесь? Кто смеет приблизиться к вратам божественного императора?

В голове Красного Рыцаря хихикнул Гармодий.

«Ну и древность! Просто поразительно — насколько я знаю, мы больше не считаем императора божественным».

«Может, заткнешься?»

«Да ладно».

— Герцог Фракейский, Мегас Дукас, главнокомандующий имперских армий и его букелларии[33]! — отчеканил Красный Рыцарь.

Двор явственно загудел. Люди зашептались. Офицер, откровенно растерянный, запнулся.

Красный Рыцарь ждал в седле, наслаждаясь произведенной сумятицей.

«Это все равно что хорек в курятнике. Надо же, букелларии — отменная эрудиция!»

«Спасибо, Гармодий. Не скрою, я горд».

«Ты не оставляешь ей выбора».

«Теперь — да. Ее устроит держать меня на коротком поводке и сохранить возможность того, что бывшему герцогу позволят вернуться в лоно. По-моему, я всем сберег время».

«У тебя есть план?»

«Да».

«Я могу быть полезен?»

«Мне хочется выяснить, почему империя настолько беззуба при таких одаренных герметистах и превосходных солдатах».

«Видишь мальчишку, который отделился от слуг?»

«А, послание!»

На мальчике было строгое черно-белое партикулярное платье. Имперский вестник был похож на имперскую же птицу. Он подбежал к стоявшему у ворот офицеру, пал на колени и вручил ему красный слоновой кости футляр.

Офицер глубоко поклонился и футляр поцеловал. Затем открыл. Поклонился еще раз, вернул футляр посыльному и крутанулся на месте.

На той же высокой архаике он скомандовал:

— Общий салют! Победоносный Мегас Дукас вступает во дворец!

Шестьсот пар сапог дружно притопнули. Зарокотали барабаны. Шестьсот рук взвилось в имперском приветствии.

Красный Рыцарь даже не повернул головы.

— Шагом марш! — крикнул он.

Войско: рыцари и оруженосцы, пажи и лучники, седельщики, оружейники, священники, шлюхи, жены, дети, возничие — ровным строем прошло через дворцовые ворота. Возможно, людям Красного Рыцаря недоставало чопорного достоинства нордиканцев и пышности схолариев, зато они так и сверкали до блеска начищенной галлейской и этрусской броней, а красные шерстяные сюрко и белые страусовые перья на каждой шляпе или шлеме превратили их в объекты всеобщей солдатской зависти.

Красивые красные сюрко и черные шерстяные шапки с белыми страусовыми перьями они получили от Мэг и Лизы. Шерсть была не из лучших, а самшитовая краска грозила потечь под дождем, однако ночью, на освещенном факелами дворе, все это выглядело блистательным посольством или даже королевской свитой.

Отряд доехал до середины огромного двора.

— Стой! — скомандовал капитан. — Имперский салют!

Он находился на два лошадиных корпуса впереди сэра Майкла, который выписал огромную восьмерку знаменем с восьмеричным узлом и положил стяг на мраморное покрытие под ноги своему коню. Шестиконечная звезда на конце шеста упокоилась на земле. Все мужчины и женщины войска простерли правую руку параллельно земле и вровень с плечом.

— Аве кесарь! — взревел отряд.

Войско отрабатывало этот возглас в холмах, и сэр Алкей закатывал глаза, внимая их скверной архаике и взирая на грубые жесты. Но сегодня при свете факелов и в двухтысячелетнем дворце все это представилось правильным.

— Спешиться! — приказал капитан, и его распоряжение повторили капралы.

Пять сотен ног перемахнуло через пятьсот седел. Слуги рассеялись и бросились забирать лошадей. Через секунду внешний двор заиграл красками, пришел в движение, но ненадолго. Слуги занимались этим сотни лет, и боевых коней с иноходцами отвели в имперские конюшни быстрее, чем мог предполагать Красный Рыцарь. Говоря откровенно, он счел это ярчайшим на своей памяти выражением голой силы — быть может, и впредь он подобного не увидит: пятьсот лошадей разместили стремительнее, чем произносится «Да здравствует цезарь».

Явился начальник слуг, а также глава нордиканцев — они остановились в воротах с парой имперских вестников, которыми на сей раз были женщины.

— Дюрн Черноволосый, милорд герцог, — представился нордиканец.

Он произнес это на архаике, и все-таки акцент был настолько густ, что впору резать ножом.

Глава слуг отвесил низкий поклон.

— Милорд герцог, мне поручено препроводить вас к трону. Обычно это обязанность дворцового управляющего, но я с сожалением сообщаю, что сейчас такого лица нет. Не сочтите за оскорбление. Я не достоин этой задачи, но приложу все усилия, чтобы соответствовать.

— Вы капитан ординариев? — спросил Красный Рыцарь.

— Имею честь им быть, — ответил имперский служитель. — Могу я добавить, что ваша высокая архаика весьма изысканна? Букелларии, вы сказали? Имперским вестникам придется справиться в книгах.

Он чуть кивнул женщинам, после чего отвесил уже низкий поклон и удалился в зарево факелов.

— Где поселят моих людей? — спросил Красный Рыцарь.

— Атанатские казармы были построены для тысячи солдат и в настоящее время пустуют. Поскольку их бывшие обитатели сделали неразумный выбор, имперской волей они передаются вам. Возможно, будет немного тесно...

Красный Рыцарь перехватил взгляд Изюминки и дал понять, что нуждается в ней. Он повернулся к Тоби, который был уже тут как тут, и, когда оруженосец принял его шлем с латными перчатками и заменил меч, отправил Нелл за сэром Гэвином, сэром Майклом и сэром Томасом.

— Нельзя заставлять трон ждать! — взвился начальник слуг.

— Я и не заставляю. Как можно быстрее разберусь с моими солдатами, а заодно приготовлюсь приветствовать трон — не идти же туда в полном боевом облачении. — Он улыбнулся со всей возможной любезностью. — Изюминка, присмотри, чтобы в атанатских казармах разгрузили фургоны. Ратники отвечают за поведение своих людей. — Он заметил Джона Ле Бэйлли. — Джон! Собери фургоны и составь их вместе, а животину — в стойла. Мэг... Мэг!

Швея держалась скромно, как всегда, но предстала неотразимой, когда шагнула вперед, одетая в красное сюрко поверх черного дорожного платья. Шляпа была лихо заломлена.

— Милорд герцог, — произнесла она и с тончайшей издевкой сделала реверанс.

Начальник слуг побледнел.

Красный Рыцарь невольно рассмеялся, хотя в висках пульсировала боль.

— Мэг, ты в состоянии позаботиться о штатских? Я хотел произвести тебя в капралы — возьмешься?

— За капральское жалованье? — кротко спросила она.

— Разумеется.

— Заместителем у меня будет Кайтлин, — улыбнулась Мэг.

— Посели их всех вместе. Чтобы вели себя лучше некуда.

Его солдаты отсалютовали, а Мэг опять присела в реверансе.

— Еды у нас на три дня, — негромко сообщил начальнику слуг Джон Ле Бэйлли.

Придворный чиновник облегченно выдохнул. Он повернулся к другому слуге, который выделялся белым аксельбантом на правом плече.

— Слышишь, Стефанос?

Тот козырнул.

Кисти Красного Рыцаря были упрятаны в легкие кожаные перчатки, на голове красовалась меховая шапочка с золоченой эмалевой брошью и белым страусовым пером, а в руках он держал командирский жезл. Он поклонился своим офицерам.

— Сэр Гэвин, сэр Томас, сэр Йоханнес, сэр Милус, сэр Алкей — за мной.

Тоби едва успел набросить ему на плечи горностаевый плащ, как Красный Рыцарь уже последовал за начальником слуг. Поножи капитана, его сабатоны и наручи остались лежать на земле, но спинные и нагрудные пластины он снимать не стал.

Они перешли во внутренний двор. Красный Рыцарь обратился к Черноволосому:

— Прошу прощения, капитан. Мне нужно присмотреть за моими людьми.

Черноволосый был человек не старый. Он улыбнулся, и оказалось, что зубов у него раз, два и обчелся. Ростом он был с Плохиша Тома — два великана уже оценивали друг друга. Словно соломинкой, он взмахнул топором — трехфунтовым лезвием и пятифутовым древком — и подал знак шестерым мужчинам из стоявших справа двух крайних отрядов нордиканцев.

— Разойтись! — гаркнул Черноволосый.

Строй нордиканцев растворился, как соль в кипятке, и в освещенной факелами тьме влился в ворота своих казарм по шесть человек в ряд. Красный Рыцарь успел разглядеть дерево, покрытое неясной резьбой, узорный орнамент, исполинских драконов с разинутыми пастями, побелку и бегущих собак, но все это промелькнуло, осталось позади, а по бокам от него по трое мерно шагали шестеро верзил в длинных кольчугах, каждый ростом с Тома, Ранальда или типичного галлейского аристократа.

— Я не капитан, — сказал Черноволосый и опять улыбнулся. — Я исполняю обязанности спатариоса. Это означает...

— Меченосец! — хором перебили его сэр Майкл и Красный Рыцарь.

Они ухмыльнулись друг другу. Сэр Йоханнес закатил глаза.

— Во дворце нет других капитанов, кроме начальника слуг, — продолжил Черноволосый. — Командир нордиканцев называется ярлом. Но его убил предатель.

— Но вас-то ваши люди, конечно, зовут капитаном, — сказал придворный чин. — Не сомневаюсь, что мы придем к какой-нибудь обоюдно приемлемой...

Красный Рыцарь улыбнулся.

— Меня устроит «герцог», — сказал он.

— Герцог, значит, — усмехнулся Плохиш Том.


На троне восседала миниатюрная и ослепительно красивая молодая женщина, одетая в пурпур и золото, а ее волосы так изобиловали жемчугами, что трудно было понять, какого они цвета. Лицо скрывалось за золотистой вуалью, а облачение могло соперничать весом с доспехами Красного Рыцаря.

Он двинулся по багряному ковру, мучительно сознавая, что в его кожаной обуви застряли былинки с поля Ареса. Имперский тронный зал был задуман таким, чтобы повергать варваров в немоту, и Красному Рыцарю оказалось трудно сосредоточить взор на принцессе. Над ним на сотню футов вздымался купол с круглым хрустальным окном точно по центру, в котором сверкали далекие звезды; остальная часть свода представляла собой мозаичную картину сотворения мира — герметический артефакт, способный двигаться по ходу повествования.

Под чудо-куполом стоял имперский трон вдвое выше человеческого роста — из блестящей слоновой кости и золота с одним желто-красным неограненным рубином величиной с кулак. Этот герметический камень, находившийся высоко над балдахином, сиял изнутри и отбрасывал на принцессу яркий золотистый свет.

У подножия — тоже слоновой кости — трона сидела женщина постарше в полуночно-синих одеждах, расшитых звездами, крестами и лунными серпами. Она держала ножницы и вроде как что-то кроила — занятие, казавшееся диким среди такого великолепия.

Исполняющий обязанности камергера воздел жезл.

— Герцог Фракейский! — объявил он. — Мегас Дукас всех имперских армий, адмирал флотов, повелитель гор Красный Рыцарь!

Герцога хорошо просветили, пока он шел по дворцу, и он сегодня не собирался попирать этикет. Отважно, с усилием переставляя ноги, он достиг трона, где опустился на колено, снял меховую шапку и в полный рост простерся у ног принцессы.

Он не увидел, но она, должно быть, улыбнулась и вытянула ногу, обутую в красную туфлю.

Он поцеловал ее пальцы и уткнулся лбом в алый ковер. Даже под таким углом — с головой, почти притиснутой к полу, — он рассмотрел безукоризненно чистый мрамор под троном. Еще дальше, среди портьер, которые частично прикрывали языческую мозаику у небольшой дверцы, он заметил четыре кошачьи лапы.

И мысленно улыбнулся.

Он лежал на толстом ковре, чувствуя боль в бедре, онемение в пояснице, усталость в плечах. Вообще говоря, у подножия трона было очень удобно.

«Молчи», — приказал он своему докучливому гостю.

По дружному лязгу и шороху он понял, что и его рыцари повалились на пол. Кошка снялась с места и припала к мрамору, заглядывая под трон в поисках угрозы, достойной ее внимания.

— Насколько мы понимаем, вы изгнали предателя из моего города и одержали великую победу, — донеслось с трона. — Примите нашу восторженную похвалу. Мы в высшей степени признательны. Для дальнейших переговоров мы проведем с вами и вашими офицерами частную аудиенцию.

Герцог и его рыцари застыли на ковре рельефными изваяниями. Никто не заговаривает с троном при полном зале зрителей.

Принцесса встала, и он уловил аромат ее духов — волшебную смесь кедра, мускуса и лаванды. Изящные ступни с высоким подъемом. Он подумал, что весь сыр-бор, который разгорался по поводу императорских туфель, был вызван тем, что подданные проводили уйму времени за созерцанием их с пола.

Кошка охотилась за крысой. Теперь Красный Рыцарь видел обеих.

Принцесса сошла с трона и выплыла из зала в сопровождении свиты, оставив по себе запах кедра, мускуса и лаванды.

Жезл камергера дробно застучал по полу, и придворные начали подниматься. Герцог скрипнул зубами и медленно встал, хотя бедро рассылало неспешные импульсы тупой боли, которая отдавала в корпус и походила на рокот бас-барабана.

Рядом нарисовался начальник слуг.

— Следуйте за мной. Мои похвалы — весьма элегантно, — сказал он с заученной плавностью, которую новоиспеченный герцог счел подозрительной.

Но подозрения не затянулись. Бедро протестующе щелкнуло, и он упал — нога целиком отказала. Он крепко ударился головой.

Сэр Милус крикнул что-то про кровь.

Новоиспеченного герцога отнесли в его новые апартаменты и положили на кровать столь пышную, что хоть сейчас на театральную сцену. Он залил кровью белоснежные простыни. Дворцовые слуги жужжали вокруг, как пчелы, и сэр Томас схватил спатариоса за плечо.

— Ему нужен лекарь! — сказал сэр Томас, выпучивая безумные глаза.

— Лекарь вызван, — с поклоном ответил начальник слуг.

Тому он не понравился. Было в этом типе что-то фальшивое, насквозь гнилое. Зато Черноволосый годился Тому в близнецы — темные волосы, крутой лоб и голубые глаза, о взгляд которых можно порезаться. Черноволосый был с головы до пят, вплоть до век покрыт татуировками, и Том решил, что это ему по душе. А Том был не из тех, кто колеблется.

— Помирай я от жажды, и воды от него не возьму, — сказал Плохиш Том Черноволосому. — А своего лекаря у вас нет?

Исполняющий обязанности спатариоса покачал головой. Он повернулся и что-то проворчал по-нордикански другому нордиканцу, и тот вышел вперед:

— Харальд Деркенсан. Я говорю по-альбански и на архаике.

Какое-то время Том рассматривал слуг. Затем встряхнулся:

— Пусть эти гребаные рабы выметаются, а лекарь мне нужен тот, которому веришь ты.

Деркенсан кивнул. Он ударил в ладоши, отдал распоряжения, и удивленные слуги выбежали из помещения.

Начальник слуг поклонился.

— Я послал за нашим врачом, — начал он, но Том его оборвал.

— Мы позовем своего, — сказал он. — Свободен!

Тот вздохнул.

— Я пришлю воду и бинты.

Сэр Йоханнес поймал Плохиша Тома за руку:

— Мэг. Я послал за нею. А также за Тоби, Нелл и свежим караулом.

— Ага, спасибо, — кивнул Плохиш Том.

Йоханнес поджал губы.

— Мне тоже не нравится этот напыщенный урод.

Мэг обладала целительной силой, но в этом деле была не особо грамотна. Она снимала боль и ощупывала бедро, пока не вправила треснувшую кость, после чего наложила легкую повязку.

— Пусть не двигается, — сказала она Тоби.

Тот посмотрел на нее взглядом, который мальчишки приберегают для матерей.

— Мэм, как же я ему прикажу? — проскулил он.

Посмотрел на Нелл. Нелл уставилась в пол.

Мэг потянулась и взглянула на Ле Бэйлли, который почесывал подбородок.

— Боже, мне нужно поспать, — пробормотал он.

Мэг повернулась к Плохишу Тому:

— Нам все еще необходим лекарь. Сведущий.

— Один нордиканец утверждает, что знает такого — старого чародея-яхадута. — Плохиш Том оглянулся на дверь, возле которой стояли с топорами два великана. — Мы, горцы, глубоко почитаем яхадутов.

— Ни одного не видела, — сказал Мэг. — Если он врач и ему можно верить, то посылайте за ним. Капитан не особенно плох, но это пока, потому что он хочет встать, а я не уверена, что правильно починила бедро.

Она зевнула.

Деркенсан поклонился Мэг и улыбнулся Плохишу Тому.

— Я могу послать к моему другу гонца. Он найдет старика. Но до утра мы его не увидим. А принцессе захочется побеседовать как можно скорее. — Он посмотрел на Тома, потом на Мэг. — Вы правильно делаете, что соблюдаете осторожность.

Том кивнул и стянул с шеи кожаную бутыль.

— Пока мы не уверимся в безопасности, воду пить будем только свою. Уразумели, ребята?

Остальные кивнули.

Позже вечером Нелл вывела из конюшни пару войсковых дворняг. Лошадей она искала чуть ли не час, а еще дольше — стойло, где разместили собак. Потом она заблудилась в бесконечных коридорах, а дворняги попытались укусить слугу.

Вокруг сплошные приключения, когда ты паж.

Она привела собак к Тоби, и оруженосец налил им в миски воды. Щенок, который был помоложе, так и присосался. Старшая сука понюхала воду и заскулила.

Через час щенок был мертв.

Войско всполошилось и принялось сажать в седла собственную охрану. Измученные мужчины и женщины разработали план обороны атанатских казарм на случай нужды, а сэр Милус выгнал на ночь глядя всех мужчин, женщин и детей, после чего, захватив десять рыцарей при полной амуниции и с факелами, повел их по комнатам. Взопревшие лучники проверили все сундуки и шкафы. Перевернули кровати.

Поймали двоих. Оба оказали сопротивление и были убиты.

На освещенном факелами дворе Плохиш Том казался воплощением дьявола, а его меч был обагрен кровью второго мужчины — одетого в форму слуги.

Призвали начальника слуг, но тот не явился.

Сэр Милус ознакомился с составленным сэром Майклом планом обороны казарм и одобрил его.

— А где караульное помещение? — спросил он.

Как оказалось, они в нем уже находились — длинный открытый коридор вел в само здание. Пол был выложен черным и белым мрамором, а стены расписаны батальными сценами.

— Молодчина, малыш. Твоя первая вахта! — усмехнулся старший рыцарь. — Спасибо, что вызвался добровольцем. — Он кивнул на стило. — Можешь убить время за составлением вахтенного расписания.

Мэг сидела у ложа Красного Рыцаря. Он был бледен, а кожа приобрела странную прозрачность, как у тяжело больного человека, и Мэг не без отчаяния гадала, не ошиблась ли, когда вправляла бедро, — а может быть, каким-то образом истощила своим заклинанием его собственные силы. В этом заключалась одна из серьезнейших опасностей целительства.

Она понимала, что ее упование на лекаря во многом связано с желанием переложить бремя ответственности на другого. Лечение было не ее епархией.

Она сидела и шила. Переживала и дремала.

Но герметическое нападение почуяла. Она успела сделать вдох, прикрыть постель щитом и встать.

Один нордиканец умер: в его жилах вскипела кровь. Второй положил руку на эфес меча, и незримое зло омыло его, как жидкие чернила, а после сгинуло.

Мэг распростерла руки, как научила ее аббатиса, и злые чары рассеялись, а спящая Нелл от энергии, которая ее окатила, лишь с криком очнулась.

— Оно пожирает звезды! — сказала Нелл и закрыла глаза.

Уцелевший нордиканец опустился на колени, прикоснулся ко лбу напарника и встал, качая головой.

— Гребаные трусливые ведьмы, — проговорил он.

Мэг нагнулась. У заклинаний есть источники. Каждый стежок оставляет дырку, пусть даже крохотную. И если вынуть нитки, то швея непременно заметит, где была строчка.

Она подняла руки, заговорила, и нить, которая привязывала противника к его чарам, обозначилась и протянулась в коридор.

Она призвала собаку — мертвого щенка — и пустила ее по запаху. Наполнила собственной потенциальной силой, на несколько минут оживила и отправила, безмозглую, на охоту.

Харальд Деркенсан с негодованием уставился на восставшую дохлую собаку; он даже попятился и наставил меч на красивую, несмотря на возраст, женщину.

— Не бойся, — кивнула ему она. — Не все ведьмы трусливы.

Ее голос звенел от мощи.

С прытью гончей собака бросилась в коридор.

Деркенсан пребывал в потрясении.

— Она же была мертва.

— И остается мертвой, и тем печальнее, потому что это дочкин щенок, — сказала Мэг. — Против рожна не попрешь.

Цель у собаки была одна — идти по запаху. Она устремилась по следу заклинания, и вскоре запах усилился. А потом еще и еще.

Источник! Он вырос над щенком и подтолкнул его.

Тот сделался... легким.

Мэг почувствовала, что может передать импульс. Она прищурилась, и нордиканец на миг узрел коварную старую ведьму из мифов своего народа — угрюмую каргу, которая охраняет ледовую преисподнюю.

— Взять его, — сказала она. И обмякла на стуле.

С рассветом прибыл лекарь.

Он был так стар, что его борода и усы свалялись в колтун. На голове красовалась шапочка, в руке — длинный посох. Он пришел с Деркенсаном, сэром Майклом и юношей, которого не представили. Еще четыре нордиканца положили на щит и унесли мертвого стража.

Яхадут склонился над постелью и возложил руку на чело капитана. И тут же отдернул.

— Бог моих предков! — возопил он. — Что это за кощунство?

Он начал поворачиваться, запнулся и обмер.

Сэр Майкл проигнорировал кривлянье старика.

— Мэг, в кухне убили человека. Убили герметически, кожа сгорела изнутри.

— Он убил стража и нас хотел тоже убить, — устало ответила Мэг.

— Плохиш Том изловил еще парочку, — сообщил Майкл. — Это место кишит изменниками.

Гармодий предпринял новую, отчаянную попытку.

«Премудрый яхадут!»

Тот остался в оцепенении.

«Нам нужна твоя помощь!»

«Двум душам кощунственно занимать одно тело! — сказал старик, но столь редкий случай возбудил его интерес. — О, понимаю. Ясно. Твое тело мертво?»

«Да, — ответил Гармодий. — Мне нужно покинуть моего хозяина. Я убиваю его».

«Вот я и вижу, — поддакнул ученый, теперь уже всецело заинтригованный. — А! Ты Гармодий?»

«Он самый».

«Йозеф бен Мар Чийя, к твоим услугам. Ты знаешь Аль-Рашиди...»

«Знаю. Я у него учился. А ты?»

«Мы переписываемся. Твой хозяин не так уж тяжело ранен. Я с сожалением подтверждаю, что дело в тебе. Ты должен его покинуть».

«Так я и знал. Я захватил власть...»

«Это зло! Ты не должен так поступать!»

«...чтобы спасти его. И себя, разумеется. Я здесь бессилен, Йозеф. Можно переместить меня в артефакт?»

«Ни в коем случае. Душа чересчур сложна. Только в другого хозяина. Ты ведь и сам понимаешь?»

Будь у Гармодия материальное тело, он бы вздохнул и пожал плечами. «Я должен жить, на это масса причин!»

Йозеф бен Мар Чийя открыл глаза и вновь повернулся к телу Красного Рыцаря. Окруженный уютом слегка запущенной гостиной огромной библиотеки-дворца, он рухнул в кресло.

«Я хорошо вооружен против тебя, демон. Выйди и сядь».

«Я не демон».

«Все, что стремится захватить власть над человеческим телом, есть демон. Но меня ты не искусишь. Я слишком стар для соблазна. Что это за женщина горит, как солнце?»

«Это Мэг. Швея. У нее врожденный талант».

«Клянусь рогами и барабанами Иудеи — она похожа на огненного ангела. В отличие от тебя, демон. Ты должен умереть».

«Если должен, то быть по сему. Постой... подожди. А что, если ты одурманишь его зельем? Зелье может помочь?»

«Может, но ты все равно останешься внутри».

«Проклятье! Рашиди нашел бы решение!»

«Рашиди в десять раз сильнее меня и все же сказал бы, что решение простое — но ты с ним не согласишься. Отпусти хозяина. Умри!»

«Нет, не умру».

Яхадут сделал глубокий прерывистый вдох и, держась за нагрудный амулет, пробормотал заклинание. Последовала ослепительная белая вспышка.

Капитан открыл глаза.

Он встретился взглядом со старым ученым. Глубоко вздохнул, а друзья обступили постель.

— Он ушел, — прошептал Красный Рыцарь.

Ученый пожал ему руку.

— Ничего подобного, эта старая гадина никуда не делась. — Он положил ладонь на лоб Красного Рыцаря. — Я только малость его придавил. Послушай, я приготовлю питье. Поссет[34]. На время поможет. — Он нахмурился. — Но правду сказать, ты должен избавиться от этого неприятного гостя.

Мэг подалась вперед.

— О чем это он?

У капитана забегали глаза.

— Он просто болтает, Мэг.

Лекарь встретился со швеей взглядом, и показалось, будто прошла вечность. Они оба знали.

— А, понятно, — сказала Мэг.

Капитан выпил поссет, а через час поднялся, испытывая небывалый прилив сил.

Он проверил, как устроились его люди, выслушал отчет о ночных нападениях. Затем он расхаживал по своей комнате, пока Нелл не принесла ему смену одежды и умывальный таз.

Воды она набрала сама и доставила ее, а Мэг — нагрела, применив герметизм.

Красный Рыцарь послал сэра Майкла, который настолько устал, что еле держался на ногах, доложить начальнику слуг, что он готов встретиться с принцессой, когда ей будет удобно. Затем обменялся рукопожатием с Харальдом Деркенсаном.

— Мэг говорит, что я у вас в долгу за отличного лекаря и предостережение. Соболезную по поводу вашего человека.

Капитан посмотрел нордиканцу в глаза, и тот кивнул.

— Вам предстоит много чего узнать, — сказал он. — Вы — императорский Мегас Дукас. Я вкушал соль императора и другому не присягал. Вне зависимости от кровных уз.

Выслушав нордиканца, капитан молвил:

— Вы дали мне обильную пищу для размышлений.

— Черноволосый знает, — сказал Деркенсан. — И Георгий Комнин из схолариев.

Новый Мегас Дукас прислонился к стене.

— Так, так, — отозвался он. — Благодарю. Предупрежден — значит, вооружен, как говорят у Западной стены. — Казалось, он витал мыслями где-то далеко. Затем собрался. — Что скажете об этом Аэскепилесе? Императорском магистре?

Деркенсан пожал плечами.

— Немного. Кое-кто зовет его Вулканом. До прихода к власти он был то ли кузнецом, то ли ювелиром. Во всяком случае, так я слышал. Откровенно говоря, мы, нордиканцы, на дух не переносим колдунов. — Он чуть улыбнулся. — Мы ненавидим то, чего боимся.

— Похоже, вы неплохо осведомлены, — заметил Мегас Дукас.

— У меня есть друг-чародей, — признался Деркенсан. — Он был бы рад избавиться от кузнеца. От Аэскепилеса то есть. Мы стараемся не произносить его имя.

Через час вся ночная стража залегла спать. Красный Рыцарь покинул дворцовые апартаменты — раньше, конечно, принадлежавшие герцогу Фраке.

За Тоби и Нелл он дошел по лабиринту коридоров до атанатских казарм, где обнаружил, что Мэг с присущей ей дальновидностью приберегла для него трехкомнатные офицерские покои: гостиную, спальню, штабную комнату. Она уже обставила ее лагерной мебелью. И до сих пор не ложилась.

Он взял ее за руки и расцеловал в щеки.

— Ты...

— Я стараюсь думать загодя, — рассмеялась она. — Кто-то же должен. Она подалась к нему и...

Вошла в его Дворец воспоминаний.

«Гармодий жив!» — сказала она.

«Да», — признал он.

Она улыбнулась.

«Это здорово, мне он нравился».

«Он беспокойный спутник — тот же докучливый сосед, только в черепе. Его сдерживают снадобья яхадута».

«Вот как! Если я чем-нибудь могу помочь — скажи».

Ее любовник Джон Ле Бэйлли протянул капитану пару вощеных дощечек.

— Вот план расквартировки, насколько я ее понимаю. В конце начался кавардак, а это место — что-то неописуемое. Над столовой красуется легионерский орел. Должно быть, зданию больше тысячи лет. — Он подал свиток. — Мы поймали двух шпионов, и Том их убил.

— Ну еще бы он не убил, — кивнул капитан.

Вошла Изюминка. Она прислонилась к косяку штабной двери.

— Говорят, что нам отныне положено величать тебя герцогом.

— Мне это нравится, — оскалился он. — Повыше графа.

— Герцог Габриэль? — спросила она, рискуя отчаянно.

Его улыбка увяла.

Она шагнула в штабную комнату, где Тоби развернул свой полевой стол и разогрел сургуч. На одном краю у него лежала стопка пергаментных свитков, а на другом — пара не менее ценных шкур.

— Сейчас не так, как раньше, — сказала Изюминка. — Очень многие знают или подозревают — Алкей, например. А если знает он, то знает и принцесса. — Она повела плечами. — Пока были только ты, я и Жак... все было иначе.

Красный Рыцарь откинулся на спинку.

— Когда-то были только мы с Жаком, — сказал он.

Мэг взяла своего кавалера за локоть и вытащила из комнаты, помахав поверх головы Изюминки.

Та же тем временем подарила новоиспеченному герцогу поцелуй.

— Ты меня не запугаешь. Я рыцарь. Слышала, у тебя выдалась скверная ночь. У нас тоже.

— Вообще-то я выспался, как не случалось две недели. Ступай и приляг, женщина.

Она помотала головой.

— Не могу. Майкл назначил меня на эту вахту, и я дежурный офицер. — Она усмехнулась. — Дежурный офицер! По-твоему, я устану?

— Нет, — согласился капитан. — Как дела с чтением и письмом?

— Не очень, — поморщилась она.

Герцог показал на лежавшие рядом свитки.

— Видишь? Этим должны заниматься дежурный офицер и капралы, а большую часть работы делаем мы с Майклом. Нашим офицерам не обязательно читать и писать. Понятно?

Она отсалютовала:

— Так точно, милорд герцог!

Хихикнув, она вышла за дверь.

Вернулся сэр Майкл. Он повалился на стул.

— Давай, если можешь, — сказал он.

Герцог кивнул.

— Собери офицеров. Оставь Изюминку здесь — на нас могут в любую минуту напасть, и я хочу, чтобы дежурил надежный человек. Я знаю, что ты об этом уже позаботился, мне просто приятно снова напрячь мозги.

Сэр Йоханнес бранился, а сэр Милус выглядел на свои подлинные годы, но оба явились в доспехах. В сопровождении пажей они пересекли внешний и внутренний дворы, поднялись по двум лестницам и с лязгом, шаркая, пошли по коридору, который показался им чуть ли не длиннее, чем путь от Лис