Book: Дело «Пестрых». Черная моль



Дело «Пестрых». Черная моль

Аркадий Адамов

Дело «Пестрых». Черная моль

Дело «Пестрых»

ГЛАВА 1

СЕРГЕЙ КОРШУНОВ ПРИНИМАЕТ РЕШЕНИЕ

Дело «Пестрых». Черная моль

Ранней весной демобилизованный офицер комсомолец Сергей Коршунов возвращался домой из Германии.

За окном уже развертывались, сменяя друг друга, знакомые пейзажи Подмосковья.

Сколько раз в эти годы, суровые и грозные, Сергей, засыпая на своей, советской, а потом на чужой земле, представлял себе минуту возвращения в Москву, и какой далекой, порой даже несбыточной, казалась ему тогда эта встреча. И вот она настала, почти настала — поезд подходил к Москве!

Пошли пригородные станции. Около одной из них осторожно ползет по наезженной дороге закрытая машина с яркой надписью наискосок: «Гастроном».

— Смотрите, смотрите! — радостно кричит кто-то из пассажиров.

На высоких воротах вывеска: «Колхозный рынок». За окном проносятся пригородные электрички. Впереди, в голубой морозной дали возникают бесчисленные черточки заводских труб, и над ними клубятся черно-белые дымы.

Но вот колеса застучали на стрелках. Во все стороны разбежались пути. За деревянной оградой, между высокими серыми домами мелькнули красные вагончики трамвая.

Во всех вагонах прозвучал торжественный голос диктора: «Поезд приближается к столице нашей Родины — Москве!» Сергей почувствовал, как заколотилось сердце и вдруг пересохло во рту. Непослушными руками он стал натягивать шинель.

В пестрой и шумной толпе встречающих Сергей не сразу нашел своих. Он минуту стоял один, держа в руке чемодан, и оглядывался по сторонам.

Вдруг Сергей увидел мать. Худенькая, с выбившимися из-под шляпки седыми волосами, она пробиралась сквозь толпу под руку с высокой девушкой в ярко-красной модной шубке. Сзади виднелась черная шапка и круглое, розовое от мороза и волнения лицо отца.

— Мама! — закричал Сергей.

Первые дни дома опьянили Сергея восхитительным бездельем, любовной и трогательной теплотой. Мать готовила все самое вкусное, с детства любимое. Все его вещи несли на себе заботливое прикосновение ее рук. Казалось, что только час назад прибрал он свой письменный стол, возвратившись из школы, и как будто не было после этого голодных и холодных зим во фронтовой Москве, не было трех лет эвакуации в далеком уральском городке, не было и следующих, послевоенных лет, когда это место, где сейчас стоял его стол, было занято тяжелым кованым сундуком. Возвратившись из эвакуации, Павел Афанасьевич попытался было передвинуть его в переднюю, но сундук как будто прирос к полу, и на него махнули рукой. Теперь же, получив телеграмму Сергея, Павел Афанасьевич решил, что к возвращению сына стол непременно должен стоять на старом месте. Дождавшись ухода жены, он с новым ожесточением взялся за сундук. И так ему хотелось что-то немедленно совершить в ожидании сына, что неподъемного веса сундук подался. Долго пришлось повозиться Павлу Афанасьевичу, но зато, когда жена вернулась, он, сильно запыхавшийся и довольный, гордо сказал:

— Ставь, мать, Сережкин стол, место готово.

Мария Игнатьевна всплеснула руками и с укором сказала:

— Не жалеешь ты себя!

И вот теперь Сергей сидит за своим письменным столом, аккуратно застеленным новым листом цветной бумаги, и растроганно смотрит на знакомую стеклянную чернильницу, сейчас необычно чистую, протертую до полной прозрачности, на свою старую ручку с новым, блестящим пером и на старательно, но неумело отточенные карандаши в деревянном стакане. В ящике стола Сергей обнаружил свой аттестат об окончании школы. Он долго и бережно держал его в руках, проглядывал перечень предметов, вглядывался в подписи учителей, с трудом вспоминая их фамилии, и чуть заметно улыбался при мысли о далеком, беззаботном и веселом времени.

Первые дни Сергей выходил из дому, испытывая острую потребность скорее окунуться в полузабытую, кипучую московскую жизнь, выходил с таким волнением, как будто ему предстояла встреча с родным и любимым существом, в котором очень многое переменилось, много появилось нового, и все это надо быстрее увидеть и понять.

Почти каждый вечер он звонил Лене. Встреча с ней на вокзале получилась совсем не такой, как представлял себе Сергей. Он хотел обнять ее так же, как мать и отца. «Ведь невеста же», — говорил он себе. Вероятно, этого же ждали от него и окружающие. Но Лена смущенно протянула руку. Сергей пожал ее — и только. Те слова, с которыми он обращался к ней в письмах, оказалось, очень трудно произнести вслух. Да и первый разговор их, когда они остались в тот вечер вдвоем, получился странным.

— Ты обязательно должен поступить в институт, Сережа, — сказала Лена. — Вот только в какой? Ты решил?

Сергей задумчиво ответил:

— Хочу, Леночка, работать. Да и моим надо помочь. А учиться… учиться тоже, конечно, хочу.

— Нет, нет, только учиться, — горячо возразила Лена. — Надо же иметь высшее образование! Ну, говори, куда тебя тянет?

— Сам еще не решил. Была мысль — на юридический, следователем стать. Работенка по моему характеру. Но в общем шут его знает! Подумать надо.

— Вот ты уже и подумал. Значит, юридический?

— Что же, так прямо и решать? — засмеялся Сергей.

— Ну, конечно.

— Ладно, — весело согласился он. — Тогда я пойду в твой институт. Буду тоже в кино сниматься. Хочу славы!

— Да, но тут дело решает талант, — снисходительным тоном возразила Лена, — и, кроме того, общее развитие и внутренняя культура…

— Ну, знаешь, — вспыхнул Сергей.

— Не сердись, Сереженька! — воскликнула Лена и, проведя рукой по его волосам, прибавила быстро и взволнованно: — Я совсем… совсем не то хотела сказать. Прости меня!

В следующие дни Сергей побывал с Леной в театре, потом на концерте.

Как-то днем он позвонил ей, собираясь пригласить в кино: у Лены в этот день не было занятий.

— Леночка? Она… она у Прасковьи Осиповны, — неуверенно ответила ему Маруся, домашняя работница Осмоловских.

— Это кто же, портниха? — недовольно спросил Сергей.

— Нет, что вы! Портниха-то Прасковья Сергеевна, а это наша соседка, напротив, через площадку, живет. Старенькая такая, все хворает. Леночка часто у нее бывает. Сегодня тоже с утра к ней ушла. Все старые письма ей читает, от сына, еще с войны. Погиб он… Может, позвать? Я мигом.

— Что-то она мне ничего не рассказывала об этой старушке.

— А стесняется, — понизив голос, быстро сказала Маруся. — Когда подружки или там молодые люди спрашивают ее, где была, она им говорит, что у портнихи или там на этой самой… на выставке. И мне так велит отвечать. Это я вам только осмелилась.

— Почему же это мне осмелились? — рассмеялся Сергей.

Маруся на минуту смущенно умолкла, потом в трубке снова прозвучал ее голос, но уже уверенно и чуть смешливо:

— А вы на этих не похожи. С вами запросто можно. Так позвать Леночку?

— Нет, не надо. Я потом позвоню, — задумчиво ответил Сергей и повесил трубку.

В кино пошли вечером.

Выйдя после сеанса на улицу, они некоторое время шли молча, думая каждый о своем. Потом Сергей спросил:

— К какой это больной старушке ты ходишь? Письма читаешь?

— Я? Кто тебе сказал? — покраснела Лена и не очень естественно рассмеялась. — Не думала даже.

— Ну и глупая же ты, Ленка! — засмеялся Сергей. — Точно боишься показаться хорошей.

Лена в ответ молча взглянула на него и неожиданно улыбнулась, совсем по-детски, растерянно и доверчиво. Сергей заметил и этот взгляд и эту улыбку и вдруг ощутил необычайный прилив нежности. Он плотнее прижал руку Лены к себе и почему-то ускорил шаг. В эту минуту у него стало удивительно хорошо на душе.

— Ну, допустим, я и зашла к нашей соседке, — задумчиво произнесла Лена. — Бедная! У нее недавно погиб в Берлине сын. Совсем одна осталась. Подумай, как это ужасно! Война давно кончилась, а он погиб.

— Что же с ним случилось?

— Не знаю. И никто точно не знает. Он служил в наших оккупационных войсках. И вот накануне демобилизации исчез. А потом его нашли убитым. «Подлые происки врагов советского и немецкого народов», как писал Прасковье Осиповне замполит полка.

— Да, там еще остались такие, — согласился Сергей. — Не всех добили. Ну и с Запада, конечно, просачиваются. Но чтобы нашего солдата…

— Расскажи, Сережа, как вы там жили.

Они вышли на улицу Горького, и Лена предложила зайти поужинать в кафе.

Сергею было приятно, что многие мужчины обращают на Лену внимание. Но в кафе он невольно нахмурился, заметив, как ловит она каждый брошенный на нее взгляд, как порой неестественно и невпопад улыбается ему. Лена для чего-то вдруг закурила сигарету. Он даже подумал, что сделала она это для того, чтобы лишний раз показать свою красивую обнаженную руку. От всего этого Сергею стало не по себе, и когда Лена предложила ему пойти на вечер к ним в институт, он неожиданно резко отказался. Лена обиженно поджала губы, но потом, словно спохватившись, опять улыбнулась. Она стала рассказывать, что для съемки новой картины режиссер Баранов отбирает несколько человек с их курса и она очень волнуется, попадет ли в их число.

— Но я все же надеюсь, — вздохнув, заключила Лена. — У меня хорошие внешние данные.

— А внутренние? — буркнул Сергей.

— Ах, как ты еще наивен, Сереженька, — рассмеялась Лена и оглянулась по сторонам.

В эти же дни Сергей побывал в военкомате и райкоме комсомола.

Секретарь райкома, коренастый, крутолобый парень в ковбойке и синем пиджаке, энергично пожал руку Сергею и сказал, как старому знакомому:

— Садись, Коршунов, рассказывай, что и как.

— Да что же рассказывать, — улыбнулся Сергей. — Как воевал? Так это уже давно было. Как в Германии жили? Так это довольно скучно рассказывать.

— Ты в последнее время комсоргом роты был?

— Так точно.

— Слушай, Коршунов, знаешь, что я тебе скажу? — с воодушевлением произнес секретарь. — Иди, брат, на комсомольскую работу, а?

— Об этом надо подумать.

— Думай. Отдыхай пока и думай.

Спустя три дня Сергея неожиданно вызвали к первому секретарю райкома партии.

— Вы не ошибаетесь? — переспросил Сергей, плотнее прижимая к уху телефонную трубку. — Может быть, к секретарю райкома комсомола?

— Нет, нет, товарищ Коршунов, — откликнулся энергичный девичий голос, — именно к первому секретарю райкома партии товарищу Волохову. Значит, завтра, ровно в три часа. Ясно?

— Так точно, — откликнулся Сергей. — Завтра в пятнадцать ноль-ноль буду у товарища Волохова.

Сергей повесил трубку и удивленно поглядел на мать.

— Интересно, что бы это могло значить? Ну, поживем — увидим, — философски заключил он и снова углубился в чтение.

— Что-то Лене ты давно не звонишь, — заметила Мария Игнатьевна. — Поди соскучилась она.

— Вряд ли, мама, — глухо ответил Сергей, не отрывая глаз от книги. — Вокруг нее столько талантливых юношей… и с таким общим развитием и внутренней культурой! Скучать некогда.

— Что ты говоришь? — удивилась Мария Игнатьевна. — И не стыдно тебе?

— Это не я говорю, — раздраженно возразил Сергей. — Это Лена мне на днях сказала.

— А ты не торопись обижаться, сынок. Может, не понял чего? Ждала-то она тебя сколько, а приехал — и сразу обиды.

Сергей ничего не ответил, но вечером все-таки позвонил Лене. У него невольно забилось сердце, когда он услышал ее радостный голос, и сразу вдруг куда-то исчезли горечь и досада от их последнего разговора тогда, в кафе. Сергей уже не вспоминал о нем, весь отдаваясь теплой волне вновь нахлынувших, волнующих чувств, и тут же охотно согласился пойти с Леной в Дом кино на просмотр и обсуждение нового заграничного фильма.

На следующий день, точно в указанное время, Сергей пришел на прием к секретарю райкома партии.

Войдя в кабинет секретаря, Сергей увидел за большим столом полного, чуть лысеющего человека в синем френче с колодкой орденов и депутатским значком над левым карманом. В стороне стоял длинный, покрытый зеленым сукном стол для совещаний.

Человек во френче что-то оживленно говорил собеседнику, сидевшему в кресле напротив. Увидев посетителя, он встал и, подойдя к Сергею, сказал:

— Здравствуйте, товарищ Коршунов. Знакомьтесь, это товарищ Павлов.

Волохов обошел стол, сел и, надев очки, вынул из черной папки исписанные листы.

— Ну что же, давайте побеседуем, — не спеша сказал он, проглядев бумаги и пряча их обратно в папку. — Мы вас вызвали, товарищ Коршунов, по рекомендации райкома комсомола для очень серьезного разговора. Но прежде расскажите, где и как служили, на каких фронтах воевали, где несли гарнизонную службу. Ваша анкета и личное дело сейчас у нас, но там обо всем этом сказано слишком кратко.

Он придвинул Сергею коробку с папиросами, но Сергей, поблагодарив, вынул свои. Закурив, он минуту сосредоточенно смотрел на разгорающийся уголек сигареты, потом начал рассказывать. Сперва он говорил медленно, как бы подбирая слова, но по мере того, как оживали воспоминания, рассказ его становился все красочнее и подробней. Сергей сам постепенно увлекся описанием стран и городов, в которых пришлось побывать, людей, с которыми свела его война, больших и малых событий, в которых пришлось участвовать. Его слушали внимательно, не перебивая вопросами. Когда Сергей кончил, Волохов спросил:

— Хромов, кажется, предлагал вам идти на комсомольскую работу. Вы уже дали ответ?

— Нет, не дал, — признался Сергей. — Я хочу учиться и хочу работать. Но где — еще не решил. Конечно, если надо…

— Речь идет о другом, — перебил его Волохов. — Мы собираемся послать вас на очень важный, трудный и даже опасный участок работы. Туда пошлешь далеко не каждого. Но вам, комсомольцу-активисту, храброму воину и разведчику, кавалеру трех боевых орденов, мы доверяем, товарищ Коршунов.

Волохов на минуту умолк и остро, испытующе посмотрел на Сергея. А Сергей вдруг вспомнил в эту минуту в настороженной, как будто накаленной тишине этого строгого кабинета громовую ночь на Дунае, черное небо в зареве пожаров, чугунные воды реки под мертвенным светом ракет и полутемный блиндаж, где майор Семенов давал задание разведчикам идти в далекий рейд по вражеским тылам. И, охваченный жаркими воспоминаниями тех дней, Сергей встал и твердо сказал:

— Я готов выполнить любое задание, товарищ секретарь райкома.

Волохов внимательно поглядел на Сергея.

— Это не просто задание, Коршунов. Это должно стать делом всей вашей жизни, вашей новой профессией. И помните, там за трусость людей карают, как предателей, но там же люди становятся подчас героями и заслуживают боевые ордена. Там как раз нужны боевые качества разведчика и еще — очень чистое сердце и твердая рука. — Сергей напряженно, с острым интересом слушал, стараясь понять, о какой работе говорит Волохов. — Короче говоря, товарищ Коршунов, партия и комсомол хотят направить вас на оперативную работу в органы милиции, в самое главное, ответственное звено ее — уголовный розыск.

В первый момент слова Волохова ошеломили Сергея. Он ждал чего угодно, но услышанное сейчас было так далеко от всех его мыслей и планов на будущее, так не знакомо и неожиданно, что он с невольным удивлением взглянул на своего собеседника, как бы проверяя, не шутит ли с ним этот человек.

— Мы хотим послать вас, так сказать, на передний край борьбы за торжество советской морали, — продолжал Волохов. — Конечно, такую борьбу так или иначе ведут все советские люди. Но только оперативный работник милиции сталкивается лицом к лицу, в прямом поединке с врагами советского общества — с преступниками. И он обязан всегда выходить победителем из этого поединка.

Слушая Волохова, Сергей вдруг понял, что он не только не может, но и не хочет отказываться от этой неожиданной, опасной работы. Он видел перед собой румяное, добродушное лицо Волохова, которое вдруг неуловимо заострилось, стало решительным и упрямым, а утомленные глаза в сетке морщинок смотрели теперь на Сергея проницательно и остро, и ему казалось, что какая-то большая забота лежала на плечах этого сильного человека, часть которой он готов теперь передать Сергею и только испытывает его, окажется ли тот достойным разделить с ним эту тяжесть. И всем своим существом Сергей стремился стать в один боевой строй с этим человеком, в которого он сейчас верил так же беззаветно, как в тех людей на фронте, которые посылали его в бой.

Сергей чувствовал, как охватывает его знакомое, хотя и полузабытое, чувство предстоящей схватки, волнующее и тревожное чувство, когда дрожит каждый нерв и тело наливается нетерпеливой и дерзкой силой. И он понял, что никогда не захочет уже расстаться с этим чувством.

— Вы должны сделать очень серьезный шаг, товарищ Коршунов, — продолжал Волохов. — Он изменит всю вашу жизнь, наполнит ее необычайными делами, тревогами и опасностями. Поэтому мы не требуем от вас сейчас же ответа. Подумайте.



— Нет, товарищ Волохов! — порывисто воскликнул Сергей. — Я уже решил. Ведь меня же партия посылает. И, кроме того, такая работа по мне, и я не хочу другой.

— Ну что же, быть по сему, — согласился Волохов и, обращаясь к Павлову, спросил: — Как, принимаете к себе этого молодца?

— Принимаем, — улыбнулся Павлов.

Волохов встал, вышел из-за стола, и, крепко пожав руку Сергея, тепло сказал:

— В добрый путь, Коршунов. Желаю больших удач!

— Служу Советскому Союзу, — серьезно ответил Сергей.

— Солдат, — любовно произнес Волохов, обняв Сергея за плечи, — и смена наша.

Сергей возвращался домой возбужденный. Завтра он должен явиться в отдел кадров Управления милиции, послезавтра — медкомиссия, потом, как сказал Павлов, пройдут еще недели две, нужные для оформления, и после этого он сможет приступить к работе.

Дверь отперла Мария Игнатьевна.

— Все решилось, мама, — весело сказал ей Сергей, — меня направили на такую работу, о которой я и не мечтал. Да и ты тоже. В милицию, в уголовный розыск!

— Что ты говоришь? — всплеснула руками Мария Игнатьевна. — И ты согласился?

— Конечно, — рассмеялся Сергей, проходя в комнату.

— Жуликов ловить — нашел себе работу, — укоризненно качала головой Мария Игнатьевна, вынимая из буфета посуду, но вдруг замерла, держа тарелки в руках, и испуганно взглянула на сына. — Сереженька, так это, наверно, очень опасно? Ведь жулики эти проклятые и убить могут, с ними только свяжись.

Сергей в ответ усмехнулся.

— Не таких гадов на фронте бил, мама, и ничего — цел и невредим.

— Ну, а что Лена скажет, не думал?

— Нет, не думал, — с деланным равнодушием ответил Сергей, усаживаясь к своему столу и беря в руки книгу.

Но читать Сергей не мог. Мысли разбегались, и своя собственная судьба застилала перед ним судьбы героев книги. Однако представить себе свою будущую работу Сергей не мог. Что ждет его? Что за люди там? Он никогда не сталкивался с ними, ничего о них не слыхал. Сергей подумал о Лене, и сердце его забилось тяжело и тревожно. Как она воспримет эту перемену в его судьбе? Поймет ли, что двигало Сергеем? А это значит, поймет ли она его самого и… любит ли его.

Он поспешно захлопнул книгу, встал и прошелся по комнате, потом подошел к окну. Он вспомнил свой разговор с Волоховым и снова ощутил уверенность в правильности своего решения и смутную гордость за свою новую профессию.

В передней раздался звонок. Пришел Павел Афанасьевич. Сергей услышал его тихий разговор с матерью в передней.

— Сережа-то наш, знаешь, в милицию на работу поступил, — огорченно сообщила Мария Игнатьевна.

— В милицию? Как так?

Сергей отбросил книгу и выбежал в переднюю. Павел Афанасьевич стоял в расстегнутой шубе, держа в одной руке портфель, в другой шапку. Венчик волос вокруг лысины растрепался, очки запотели, на усах таяли снежинки. Сергей посмотрел на отца и весело рассмеялся.

— Позвольте представиться: знаменитый сыщик Коршунов-младший.

Отец недовольно покачал головой.

За столом во время обеда Сергей подробно передал отцу свой разговор в райкоме партии. Павел Афанасьевич, оказывается, знал Волохова, не раз слышал его выступления и однажды, когда тот знакомился с новым составом парткома их министерства, беседовал с ним. «Первого бухгалтера в парткоме встретил, весьма полезно, — сказал ему тогда с улыбкой Волохов. — Очень рад познакомиться». Павел Афанасьевич был о Волохове очень высокого мнения, и сейчас самые противоречивые чувства боролись в нем: с одной стороны, он мечтал, что сын его, вернувшись из армии, займется серьезной и достойной работой, а с другой стороны, секретарь райкома Волохов, которого он уважал и с мнением которого считался, сам вызвал его сына и говорил с ним о работе в милиции как об очень важном и даже почетном деле.

— Стыдно, конечно… никогда не думал, что милиция такое серьезное и, как бы сказать, тонкое дело и что туда с эдаким отбором берут, — покрутил головой Павел Афанасьевич и, помедлив, спросил: — А как же с учебой будет, сынок?

— Не знаю еще, — пожал плечами Сергей. — Такая работа…

— Ну, нет, — вдруг решительно возразил Павел Афанасьевич. — Это ты брось. Учиться надо. Прежде, конечно, оглядишься, освоишься. Сейчас, брат ты мой, все и всюду учатся, старики даже.

— Переутомится Сереженька, — вздохнула Мария Игнатьевна. — Нельзя ему. В детстве сколько болезней перенес. А потом война. Уж и так работа у него теперь не приведи господи, а тебе еще — учиться.

Сергей весело рассмеялся.

— Ну что ты, мама, какие там болезни! Конечно, буду учиться. Что же я, не понимаю, что ли?

— Ты уж тоже, мать, скажешь, — поддержал сына Павел Афанасьевич. — Да я в его годы знаешь какие горы ворочал? Тоже вот и работал, и учился, и еще, между прочим, за тобой ухаживал, тоже сил положил немало.

— Тебе бы все шутить, — сердито возразила Мария Игнатьевна, но тут же невольно улыбнулась. — Шустрый был, ничего не скажешь.

Вечером позвонила Лена.

— Сережа, был в райкоме?

— Был, а как же.

— И что же, наверно, важное назначение получил, загордишься теперь? — рассмеялась Лена.

— Очень важное. Ты даже и не представляешь. Но вот с учебой придется, видимо, обождать.

— Ах, Сереженька, такое назначение, это не шутка! — озабоченно и радостно воскликнула Лена. — Конечно же, учебу отложи. — И, немного помедлив, спросила: — У тебя, наверное, и машина будет?

— Ну, это вряд ли, — сдержанно ответил Сергей.

— Я понимаю. Тебе неудобно говорить по телефону, — заторопилась Лена. — Знаешь что? Давай погуляем. Приезжай за мной.

— Хорошо, приеду. А если бы не «важное назначение», ты бы меня позвала?

— Как не стыдно, Сережа!

— Ну, стыдно, стыдно. Ты только не сердись. Сейчас приеду.

У Лены Сергей застал высокого худощавого юношу с бледным лицом и зачесанными назад волосами. Сергей обратил внимание на его пестрый галстук и на ухоженные ногти.

— Арнольд, — представился юноша, отвечая Сергею вялым пожатием.

— Это тот самый Арнольд, — сказала Лена, взяв Сергея под руку и вводя в столовую. — Гордость всей группы. Самый талантливый. Баранов увидел его в роли Сатина. Помнишь? «Человек, это звучит гордо!» Чтобы сказать это по-горьковски, как Арнольд, надо много самому пережить.

Арнольд прошел вперед, лениво опустился в кресло и закинул ногу на ногу. Через минуту он небрежно закурил дорогую сигарету с золотым обрезом, обхватил колено тонкими пальцами и стал задумчиво рассматривать картину на стене. Лена восхищенно взглянула на Арнольда, Сергей перехватил ее взгляд.

— Арнольд привез вино и конфеты, — поспешно сказала Лена, — такие вкусные, что я уже половину съела. И вино какое-то особое. Мы сейчас попробуем. Отметим твое назначение. Хорошо?

— Ну что же, согласен. За это действительно стоит выпить, — ответил Сергей, привычным движением расправляя под широким поясом гимнастерку и садясь на предложенный ему стул.

— Вот и чудесно! — захлопала в ладоши Лена.

Она была в модном платье. Сергей обратил внимание на ее новую прическу: коротко подстриженные волосы венчиком охватывали голову, придавая лицу шаловливую игривость подростка.

— Ты изменила прическу, — невольно вырвалось у него.

— Все-таки обратил внимание, — с лукавой улыбкой ответила Лена, не замечая его огорченного тона, и с гордостью добавила: — Это у Поля. Есть такой парикмахер-художник на Арбате. Представь, у него очередь на три месяца. Я только сегодня к нему попала.

— У женщин свои радости в жизни, — снисходительно заметил Арнольд. — Приходится им это прощать.

Сергей промолчал.

Лена расставила на столе хрустальные бокалы, высыпала в вазу конфеты, потом попросила Сергея откупорить бутылку с вином.

Когда все было готово, она сказала торжественным тоном:

— Ну, Сереженька, за что же мы будем пить?

Сергею вдруг стало смешно и больно. Не в такой обстановке мечтал он отметить начало своей новой жизни. Нет, Лена, а тем более этот парень не смогут понять, какие чувства и мысли вызвал у него разговор с Волоховым, да и слова Волохова они поймут совсем не так, как понял их Сергей. Может быть, и не говорить им ничего? Но Сергей не привык отступать.

Он встал, поднял свой бокал и со скрытым вызовом произнес:

— Я буду работать в милиции, рядовым сотрудником уголовного розыска. Это очень важно и почетно. Советую вам выпить за это.

Лена, изумленная и растерянная, застыла с бокалом в руке. Но Арнольд закивал головой и начал небольшими глотками отхлебывать вино.

— В милиции? — недоверчиво переспросила Лена. — Рядовым сотрудником? Но это ужасно.

— Почему же так?

— Это грубая и грязная работа, — ответила Лена, брезгливо передернув плечами. — Она не для интеллигентного человека.

— Каждому свое, Леночка, — заметил Арнольд, — и каждая работа в конце концов полезна для общества.

Внешне Сергей остался совершенно спокойным, только голубые глаза его сузились и потемнели.

— Грубая и грязная работа, говорите? — медленно произнес он. — Добавьте еще — трудная и опасная. Все это было и на фронте, и не вам это понять. Актеры… Я тоже знаю, что такое настоящие артисты. Но вы… Да что говорить!..

Сергей круто повернулся и вышел в переднюю. Он был уже в шинели и шапке, когда появилась Лена.

— Сережа… Ну, куда же ты, Сережа?.. — прерывающимся от волнения голосом сказала она. — Я не хотела тебя обидеть. И ты… ты не прав.

— Я сказал то, что думаю, — сухо ответил Сергей, берясь за ручку двери. — Как, впрочем, и вы. Прощай!

Дверь захлопнулась за ним.

Сергей вышел на улицу и оглянулся. Большой дом с лепными украшениями над входом, балконами и цветной керамикой, раньше казавшийся Сергею таким родным, теперь стоял перед ним холодный и неприступный.

Только в конце месяца Сергей получил, наконец, удостоверение и впервые переступил порог управления Московского уголовного розыска.

Не спеша, внимательно оглядывая широкий, освещенный коридор, стоящие вдоль стен светлые массивные скамьи с гнутыми спинками и ряды обитых кожей дверей, Сергей прошел в указанную ему комнату.

— Коршунов? — переспросил его грузный бритоголовый человек, приподнимаясь над столом и протягивая Сергею руку. — Очень рад! Зотов. Будете работать у меня в отделе. Садитесь. Сейчас я познакомлю вас с товарищем Гараниным.

Он повернулся к маленькому столику, снял трубку одного из телефонов и назвал короткий номер.

— Гаранин? Зайдите, пожалуйста, ко мне.

Высокий, кряжистый, светловолосый, с открытым добродушным лицом, Гаранин запросто, как со старым знакомым, поздоровался с Сергеем и коротко пробасил:

— Вместе, значит, работать придется. Кое-чему друг друга научим. Я в тридцатой комнате.

Когда Гаранин вышел, Зотов сказал:

— Прекрасный оперативный работник. Вам будет чему поучиться у него.

Затем он снова взял телефонную трубку и назвал другой номер.

ГЛАВА 2

ЗАПУТАННОЕ ДЕЛО

Смеркалось. Коридоры МУРа опустели. В открытые окна повеяло прохладой.

Сергей сидел за своим столом и читал книгу. И то ли потому, что книга попалась скучная, то ли от вереницы дневных дел, с непривычки казавшихся очень трудными, но смысл прочитанного ускользал от него.

За столом напротив склонился над шахматной доской Костя Гаранин и, поглядывая в раскрытый учебник, передвигал фигуры.

С Гараниным Сергей уже успел подружиться, несмотря на разницу характеров. Серьезный, скупой на слова Гаранин был всегда невозмутим. С затаенной добродушной усмешкой слушал он горячие суждения порывистого и впечатлительного Сергея.

Гаранин был на четыре года старше Сергея. Он родился на Урале, вечернюю школу окончил уже в Москве, работая у мартена на «Серпе и молоте». Войну Костя провел на бронепоезде, в глубине души полагая, что для него, металлурга, на фронте нет более подходящего места. Возвратившись в Москву через год после победы, он мечтал снова стать к мартену, но райком партии рассудил иначе, и коммунист Гаранин пришел в уголовный розыск.

Костю всегда тянуло к живым и общительным, развитым и начитанным людям. Потому-то он так быстро и подружился с Сергеем Коршуновым. Общая страсть к книгам и шахматам только скрепила их дружбу.

Это было уже третье ночное дежурство, и каждый раз он со смешанным чувством тревоги и азарта ждал необычайного происшествия, чтобы на деле проверить, наконец, свои способности в сыске. И каждый раз Сергей говорил себе, что, конечно же, в таком огромном городе, как Москва, не может не произойти в течение ночи хоть одно серьезное происшествие. Но ночь кончалась, а выезды дежурных сотрудников МУРа ограничивались расследованием какого-нибудь уличного ограбления или допросом преступников, пойманных на мелкой квартирной краже. Такие дела оставались обычно в районном отделе милиции: МУР ими не занимался.

— Лучшего начала для белых, чем ферзевый гамбит, нет, — заявил наконец Костя, откинувшись на спинку стула и с наслаждением потягиваясь. Потом он взглянул на часы, встал и, надев пиджак, сказал: — Схожу в буфет, а то он закроется. Возьму бутылку воды. А ты, может, проголодался? Так захвачу и бутербродов.

Сергей собрался ответить, но зазвонил телефон. «Внутренний», — мелькнуло в голове у обоих. Это означало, что звонит дежурный по МУРу, значит, происшествие.

Гаранин, как старший, снял трубку, и уже через секунду Сергей по выражению его лица понял — происшествие, и серьезное. Не дожидаясь конца разговора, — а он состоял из нескольких фраз, — Сергей вскочил со своего места, накинул пиджак и быстро раскрыл ящик стола. Там лежали наготове фонарик и лупа. Костя уже кончил разговор и устремился к двери, бросив на ходу:

— Убийство с ограблением квартиры. В нашей зоне. Едем…

Большая машина, временами включая сирену, неслась по оживленным, ярко освещенным улицам. На этот раз выехала вся дежурная группа: несколько оперативных работников, врач, эксперт научно-технического отдела, фотограф и проводник со служебной собакой. Все были сосредоточены и молчаливы, в темноте только вспыхивали огоньки папирос да поблескивали стекла очков у врача. «Как на боевое задание на фронте», — мелькнуло в голове у Сергея, и он невольно пощупал кобуру пистолета на поясе под пиджаком.

Оперативная группа МУРа прибыла на место происшествия через двадцать минут после того, как потрясенный хозяин квартиры, вернувшись домой, снял телефонную трубку и сообщил о случившемся.

Оперативные уполномоченные районного отделения милиции уже приняли меры, чтобы сохранить в неприкосновенности всю обстановку происшествия. Кроме них, в квартире находились высокий, широкоплечий старик в очках и темно-синем костюме, с седым бобриком волос на голове, и белокурая, в пестром платьице, девушка. У старика, назвавшегося Амосовым, были красные от слез глаза. Девушка испуганно озиралась по сторонам, щеки ее пылали.

Из прихожей видна была кухня. Открытая дверь вела в столовую. Там среди разбросанных вещей лежала убитая девушка.

Через пять минут приехал Зотов.

Давая Сергею поручение, Зотов отрывисто сказал:

— За дело, Коршунов. Составьте протокол осмотра столовой. Я потом проверю. Помните: мы начинаем вслепую. Каждая мелочь тут может оказаться решающей. Попробуйте увязать между собой детали. Делайте выводы.

И вот Сергей сидит перед чистым бланком, напряженно соображая, как ему последовательно, детально и точно, но в то же время кратко описать весь этот хаос, описать так, чтобы каждый, взяв его протокол, мог легко и правильно восстановить обстановку места происшествия.

Сергею казалось, что в этой чужой, таинственной комнате, которую он только что так внимательно обследовал, все вещи хранили на себе еще неразгаданные следы преступления. Да и само его пребывание здесь, к тому же в такой момент, было настолько ново и необычно, что Сергей то и дело как бы смотрел на себя со стороны и удивлялся. Ему казалась странной спокойная, даже какая-то будничная деловитость фотографа и врача, возившихся тут же.

Он обратил внимание, что девушка была в халатике, а в углу заметил неприбранную постель. «Убийство произошло еще утром», — решил Сергей. Он попытался сопоставить между собой и другие факты, но ничего из этого не получилось. «Оказывается, не так-то просто», — со смешанным чувством досады и уважения подумал Сергей.

В комнату вошел старик Амосов, вошел робко, боком и остановился в дверях, бессильно опустив руки. Сергей заметил его измученный и растерянный взгляд, которым он смотрел на убитую, и догадался: «дочь».

Кто-то тронул Амосова за плечо, сказал «простите» и мягко отстранил с прохода. Это был Костя. Он подошел к Сергею, наклонился и прошептал в самое ухо:

— Сандлер приехал. Допрашивает девушку. А у тебя как?

— Заканчиваю.

В этот момент они увидели, как Амосов вдруг резко повернулся к стене и, прижавшись к ней лицом, глухо зарыдал.



Сергей пристально посмотрел на высокую, чуть сутулую фигуру старика и чувствовал, как дрожит перо в судорожно сжатых пальцах и холодок пробегает по спине. Над головой он слышал прерывистое Костино дыхание. И еще чувствовал Сергей, как забытая уже со времен фронта волна жаркого гнева поднялась у него в душе: «Кто посмел сделать такое?»

В дверь заглянул один из сотрудников.

— Сандлер требует протокол осмотра столовой.

Сергей поспешно закончил работу. Передавая протокол заместителю начальника МУРа, он невольно задержался, слушая допрос девушки. Она отвечала на вопросы преувеличенно искренним, слезливым тоном, и Сергей несколько раз поймал тревожный взгляд ее больших, чуть навыкате голубых глаз. Этот взгляд показался ему настороженным, как будто что-то скрывающим, он, казалось, спрашивал: «Догадываетесь или нет? Только бы не догадались».

В четвертом часу ночи оперативная группа покинула место происшествия. Спустя полчаса в кабинете Сандлера состоялось совещание.

— Итак, товарищи, подведем первые итоги, — негромко произнес Сандлер. — Расследование на месте происшествия дало следующую картину. В десятом часу вечера мастер завода Никанор Иванович Амосов вернулся к себе на квартиру. В подъезде он встретил племянницу Валентину Михайловну Амосову, работницу того же завода, которая еще весной была направлена на лесозаготовки в Загорск. Обычно она приезжает к дяде в субботу, чтобы провести воскресенье в его семье. На этот раз она почему-то приехала в пятницу. Племянница сообщила дяде, что с утра звонит в квартиру, но никто ей не открывает. В течение дня два раза приходила знакомая семьи Амосовых. Как ее зовут, запамятовал.

— Тамара Абрамовна Голикова, — подсказал Зотов.

— Да, верно. Итак, Голикова тоже звонила в квартиру, и ей тоже не открыли. Встревоженный Амосов поднялся домой, открыл своим ключом дверь и обнаружил дочь убитой, квартиру ограбленной. Время, когда было совершено преступление, можно определить довольно точно — утро пятницы. Люба Амосова только встала и еще готовила завтрак в кухне. Время поддается еще большему уточнению: Амосов разговаривал по телефону с дочерью около десяти часов утра, племянница Валя, по ее словам, приехала из Загорска и безрезультатно звонила в квартиру в начале двенадцатого, а Голикова — спустя час. Далее эксперт удостоверяет, что преступники проникли в квартиру через парадную дверь, причем замок не был взломан и не был открыт с помощью отмычки. Верно я говорю?

— Так точно, товарищ полковник, — кивнул головой эксперт. — Рентгеном установлено отсутствие нарушений в расположении внутренних деталей замка. При разборке на них не обнаружено свежих царапин. Протокол экспертизы уже в деле.

— Из этого следует, — продолжал Сандлер, — что дверь была открыта самой хозяйкой. Но Амосова никогда не открывала дверь чужим, когда была дома одна. Отсюда следует первый важный вывод — голос за дверью ей был знаком. Этот вывод подтверждает и следующее соображение. Такой вид преступления редко совершается без подвода. Кто-то должен был знать заранее достояние семьи Амосовых, ее состав, время, когда отсутствует хозяин. Преступники учли также, что жена Амосова уехала на неделю к родным в Киев. Прошу это обстоятельство иметь в виду. Теперь второй момент, на который следует обратить внимание. Убийство сопровождалось ограблением квартиры Амосовых. Взято много дорогих вещей.

— Они даже прихватили новое зимнее пальто племянницы Амосова, которое висело в передней, — заметил кто-то. — Она очень просила вставить в список похищенных вещей.

— Возможно, — согласился Сандлер. — Таким образом, преступники не рискнут среди бела дня тащить чемоданы и тюки по улице. Следовательно, они увезли это все на машине. На машине, — с ударением повторил он и вдруг, повернувшись к Сергею, спросил: — Вам ясен ход моих рассуждений, Коршунов? Не обижайтесь, вы новый сотрудник, и это у вас первое большое дело.

Сергей быстро встал.

— Так точно, товарищ полковник. Все ясно, — и, секунду помедлив, добавил: — Если разрешите, я хотел бы доложить свое мнение, мне оно кажется существенным. — При этих словах многие из присутствующих откровенно заулыбались. Зотов удивленно поднял бровь. Виктор Воронцов, невысокий, щуплый на вид парень, наклонившись к соседу, неприязненно прошептал: «Выскочка. Рисуется перед начальством». Но Сандлер, обычно не терпевший скороспелых догадок, на этот раз добродушно кивнул головой:

— Говорите.

Сергей уже чувствовал, что поступил опрометчиво, но отступать было поздно, да и мелькнувшая мысль беспокоила и требовала проверки. Он как можно спокойнее произнес:

— Валентина Амосова не кажется мне правдивой, ее показания и поступки требуют проверки.

— Твое мнение, Иван Васильевич? — обратился Сандлер к Зотову.

В ответ тот пожал плечами и не спеша ответил:

— Пожалуй, оно так и есть. Но не эта версия должна быть главной.

— За нее только взяться, она принесет успех! — воскликнул Сергей. — Я убежден в этом!

— Ну, тогда все, — тихо, с насмешливой убежденностью произнес Воронцов. — Считай преступление раскрытым.

— Сейчас, Коршунов, опасны догадки, — строго сказал Сандлер. — Проверки требует каждая версия, в том числе и по Валентине Амосовой. — Он повернулся к Зотову. — Поручите ему работу по этой версии. И к одиннадцати часам представьте мне общий план мероприятий по раскрытию этого преступления. Все. Можете быть свободны, товарищи.

На следующий день Сергей вызвал на допрос Валентину Амосову.

Он тщательно готовился к этому своему первому допросу, обдумывал вопросы, которые надо было задать, их последовательность, старался, чтобы один вопрос вытекал из другого, перекрывал его, освещал тот же момент в событии с новой, важной стороны, — словом, чтоб преступнице ничего не удалось скрыть.

В том, что Амосова преступница, Сергей почти не сомневался. Он мечтал сразу же разоблачить ее, поставить в тупик своими вопросами. И все-таки это был первый допрос, первый поединок один на один, где его воля, разум, находчивость должны были пройти серьезное и совсем необычное испытание. Сергей не на шутку волновался.

Амосова вначале вела себя неуверенно, хотя отвечала торопливо и многословно. Наклонив белокурую головку, она поминутно заглядывала в глаза Сергею, как бы проверяя его отношение к своим словам и ища сочувствия.

Сергей задавал вопросы отрывистым тоном и отвечал ей колючим подозрительным взглядом. Он чувствовал скрытую ложь в ее словах, но поймать ее не удавалось. И от этого вся такая стройная, продуманная система вопросов приобретала характер чисто формальный, поверхностный, а надежда разоблачить Амосову с каждой минутой таяла.

Но Сергей не хотел признать себя побежденным. Он готов был сейчас накричать на Амосову, заставить говорить правду. Гнев, охвативший его, мешал думать, мешал уловить и связать между собой факты, которые сообщала Амосова. Сергей терял инициативу, терял нить, идею допроса, его наступательную форму.

И чем больше сердился и нервничал Сергей, тем жалобней и настойчивей звучал голос Амосовой, тем ласковей и как будто даже благодарней пыталась улыбнуться она ему.

Костя Гаранин, сидевший за столом напротив и сосредоточенно что-то писавший, наконец поднял голову, пристально посмотрел на Сергея и сказал:

— Товарищ Коршунов, попросите гражданку подождать в коридоре, у меня тут вопрос к вам есть.

Валентина встала, одернула платьице и, облегченно вздохнув, вышла. Когда дверь за ней закрылась, Гаранин сказал:

— Ты неверно ведешь допрос, Сергей. Заранее видишь в ней преступницу. Так нельзя. И вот еще что. Надо человека расположить к себе, вызвать на откровенность. А ты смотришь на нее рассерженным индюком.

— А если она врет! — запальчиво воскликнул Сергей. — Да еще строит глазки. Цацкаться с ней прикажешь, да?

— Да, прикажу, — твердо произнес Гаранин. — Раньше докажи, что она врет. Кончай допрос. В другой раз будешь умнее.

Костя снова углубился в работу, давая понять, что разговор окончен. Сергей хотел было продолжить спор, но, пересилив себя, сдержался.

Через час Сергей с протоколом допроса вошел в кабинет Зотова. Тот внимательно выслушал его доклад, прочел протокол и задумчиво произнес:

— Так-с. Скажем прямо: допрос не получился. Но кое-какие факты тут есть. Вот что. Составьте план работы по версии. Перечислите мероприятия.

— План составлен, товарищ майор, — быстро ответил Сергей и положил на стол исписанный лист бумаги. — Гаранин помог.

— Гаранин? Очень хорошо, — кивнул головой Зотов. — Давайте поглядим.

Он не спеша вытер платком бритую, блестевшую от пота голову, достал папиросу, дважды смял мундштук и с наслаждением закурил. Потом на листке бумаги он зачеркнул цифру «4» и, вздохнув, написал цифру «5»: начальник отдела вел счет выкуренным за день папиросам.

Подробно обсудив с Сергеем план работы, Зотов с удовлетворением произнес:

— Вот теперь все. Выполняйте. Это ваше первое самостоятельное дело. Старайтесь быть объективным и спокойным. Перепроверяйте показания одних другими. Некоторые могут быть пристрастны. Ну, желаю успеха!

Зотов встал, пожал руку Сергею, и на его широком, тронутом оспой лице появилась удивительно хорошая, почти отцовская улыбка. Сергей знал, что у этого бывшего шахтера во время войны погиб сын, боец ударной армии генерала Катукова. А Зотов, пожимая руку Сергея, подумал: «Вообще парень ничего. Чем-то на моего Лешку смахивает. Вот только голубые глаза, смуглое лицо, черные волосы, это, пожалуй, слишком красиво. И вообще — лишняя примета».

Из Загорска Сергей возвратился поздно вечером в понедельник.

На следующий день Гаранин обратил внимание на сияющее лицо Сергея, хотя тот с подчеркнутой скромностью сидел за столом, листая бумаги. Костя подозрительно взглянул на друга и спросил:

— Ну, как съездил? Что-то вид у тебя слишком довольный.

— Есть от чего, — загадочным тоном произнес Сергей. — Скажи: Зотов у себя?

— Зачем он тебе?

— Буду просить разрешения на арест Валентины Амосовой, — важно объявил Сергей.

— Что? — удивился Костя.

— О, вот это сила! — с хорошо разыгранным восхищением произнес Саша Лобанов, сотрудник того же отдела, весельчак и балагур, бывший старшина первой статьи.

— Просто, как у Шерлока Холмса, — тем же тоном продолжал он. — За два дня, путем чисто логических умозаключений, выкурив десять трубок и совершив таинственную поездку, Сергей Коршунов раскрывает сложнейшее преступление. Это вам, товарищи, урок, как надо…

— Не трепись, Сашка, — оборвал его Гаранин и сердито сказал, обращаясь к Сергею: — Идем к начальству.

Зотов встретил их строго.

— Доложите результаты первых двух дней. Начнем с вас, Гаранин. Как идет работа на месте происшествия?

Хмурое лицо Кости оживилось.

— Кое-что есть, товарищ майор. В субботу нашел первых очевидцев. Исходил из того, что преступники приехали на машине. Час мне был приблизительно известен. Но ни дворник, ни жильцы, которых я расспрашивал, ее не видели. Только мальчишки во дворе…

— Прекрасный источник сведений, — одобрительно заметил Зотов. — Имейте это в виду, Коршунов. Наблюдательны, энергичны, памятливы.

Сергей кивнул головой. Он слушал Костю внимательно и чуть ревниво, предвкушая то впечатление, которое произведет его собственный доклад.

— Так вот, мальчишки, — продолжал Костя, — сообщили мне, что в тот час у подъезда стояла какая-то большая черная машина. Однако номера ее и даже марки они не знают. Не видели и тех, кто в ней сидел.

— Интересно, — проговорил Зотов, раскладывая перед собой кучку остро отточенных карандашей. — У вас все?

— Так точно.

— Немного пока, очень немного. Надо искать эту машину. Слушаю вас, Коршунов.

Гаранин иронически посмотрел на взволнованного Сергея. Тот поймал его взгляд, нахмурился и начал свой доклад.

— Сначала общие сведения о Валентине Амосовой. По общественной и производственной линии ее характеризуют только с плохой стороны. Свободное время проводит на танцах, среди ее знакомых выявлено много лиц, состоящих на учете в милиции, как ранее судившиеся за различные преступления, и ныне ведущих подозрительный образ жизни. Амосова ленива, зарабатывает мало, очень интересуется нарядами и всегда жалуется на недостаток денег. Далее, она очень завидовала, часто вслух, своей двоюродной сестре Любе Амосовой, завидовала ее нарядам, общему достатку ее семьи. Никанор Иванович — знатный мастер завода, старый большевик, побывал несколько раз за границей в составе наших делегаций.

Зотов, откинувшись на спинку кресла, невозмутимо раскладывал свои карандаши.

— Это ведь не все? — поднял он голову, когда Сергей на минуту умолк.

— Так точно, — быстро ответил Сергей. — Показания, данные Амосовой, ложны. Во-первых, она заявила, что приехала в Москву в пятницу, так как выполнила недельную норму. Это ложь. Она просто сбежала с работы, ее никто не отпускал. Во-вторых, она заявила, что ехала в Москву вместе с подругами, Сильченко и Ивановой. Это тоже ложь. Обе они в тот день были на работе и в Москву не уезжали. В-третьих, Амосова скрыла, что она ездила в Москву и накануне, в четверг, и в тот же день вернулась в Загорск. Никанор Иванович этого не знал, так как был на работе. В-четвертых, Амосова заявила, что преступники среди других вещей похитили и ее зимнее пальто. И это ложь. Из первой поездки в Москву она вернулась с этим пальто и, уехав снова в Москву на следующий день, оставила его подругам с запиской. В ней она просила срочно продать это пальто на рынке.

— Черт возьми, — произнес Гаранин.

— Таковы факты, — заключил свой доклад Сергей.

— А каковы ваши выводы? — медленно спросил Зотов, собирая со стола карандаши.

— Вывод один, — уверенным тоном ответил Сергей: — Валентина Амосова является соучастником преступления. Это она дала подвод, и на ее голос открыла дверь Люба Амосова.

— Так, — Зотов повернулся к Гаранину. — Ваше мнение?

Костя минуту подумал, подперев широкой ладонью подбородок. Наконец он сказал:

— Интересные сведения и, по-моему, важные. Но арестовывать Амосову пока нельзя, нет прямых улик и мало косвенных.

— Но, оставшись на свободе, она возвратится в Загорск! — запальчиво возразил Сергей. — Там она узнает о моем приезде, догадается о цели его и предупредит сообщников. Они могут скрыться!

— Погодите, Коршунов, — сказал Зотов, жестом как бы успокаивая Сергея. — Все это мы и сами понимаем. Однако Гаранин прав. Сегодня же вызовите Амосову на новый допрос. Это, знаете, все-таки мутная девчонка. Да, Гаранин! Очень жду новых сведений о машине. Ну, можете идти.

Сергей встал, чуть заметно пожав плечами. Ему было обидно. В самом деле, он привез такие важные сведения. И по существу, только он и дал настоящие улики по делу. «Увидят, они еще увидят, кто прав», — твердил он про себя, уходя из кабинета Зотова.

Новый допрос Амосовой ничего не прибавил, «мутная девчонка» нисколько не стала ясней. Но на следующий день произошло событие, которое заставило и Гаранина и даже Зотова по-иному взглянуть на версию Сергея Коршунова.

Среди дня раздался телефонный звонок. Незнакомый женский голос попросил к телефону товарища Коршунова.

— Это говорит Голикова Тамара Абрамовна. Не помните такую? Мне очень надо поговорить с вами и как можно скорее. Я тут недалеко от вас и звоню по автомату.

Через двадцать минут в комнату Сергея вошла пожилая, очень полная женщина с красным потным лицом и, тяжело дыша, опустилась на стул. В одной руке у нее был зажат скомканный и мокрый носовой платок, в другой она несла тяжелую продуктовую сумку.

— Так что вы собирались мне рассказать, Тамара Абрамовна? — спросил Сергей.

— Я к вам пришла насчет Вали, Валентины Амосовой, — поправилась Голикова. — Но я расскажу все по порядку. Вот слушайте. — Она на минуту умолкла, потом поправила рукой пышные седые волосы и начала рассказывать:

— Вы помните, какой беспорядок царил в столовой, где убили Любочку? Я начала собирать вещи с пола, мне помогала Валентина. И вот, представьте себе, в дальнем углу комнаты я неожиданно нашла, что бы вы думали? Чужой платок. Понимаете — чужой. Он был в крови, и на нем ясно видны были следы пальцев, чужих пальцев! Понимаете? Это был платок тех негодяев, тех убийц. Я была просто потрясена. Я объяснила Валентине, как важно передать вам этот платок. Я была уверена, что он наведет вас на след. Поэтому я осторожно завернула его в газету и отдала Валентине, попросив передать вам, когда она будет у вас на допросе. Она взяла, обещала, но, конечно, не передала. Верно я говорю?

— Совершенно верно, — кивнул головой Сергей.

Он слушал рассказ с возрастающим интересом. При этом два чувства владели им, два очень разных и одинаково сильных чувства. Первое из них был стыд: ведь это он, Сергей, составлял протокол осмотра столовой и должен был найти этот платок. Как же плохо справился он с порученным делом, какую важную улику пропустил! Второе чувство было — гордость: его версия как нельзя лучше подкреплялась очень ценными сведениями, сообщенными Голиковой.

— Через два дня, — продолжала Голикова, нервно теребя свой платочек, — я спросила Валентину, отдала ли она вам находку. Она побледнела — я это потом точно вспомнила, да, да, побледнела, вы понимаете? — и ответила, что вы платок не взяли, сказали: «Пусть лежит пока у вас». Меня это, признаться, очень удивило. Поэтому еще через два дня, то есть сегодня утром, я попросила Валентину позвонить вам и спросить, можно ли стирать вещи, а заодно, мол, и про находку, что с ней делать. Валентина согласилась, а я вышла из комнаты, но, стоя за дверью, стала слушать ее разговор. Вы же понимаете, я ей уже чуть-чуть не доверяла. Я слышала, как она спросила вас про белье, но про платок не сказала ни слова. Когда она кончила говорить, я вошла в комнату. Она передала мне ваше разрешение стирать вещи, а про платок сказала: «Они велели его выбросить». Ну, вы понимаете, что это такое? И как это все объяснить, я вас спрашиваю? Боже, как это все ужасно! Сил нет выдержать такое горе! — воскликнула она, уронив голову на руки, и разрыдалась.

Сергей, охваченный волнением, не мог найти нужных слов, не знал, что сказать, чем утешить эту женщину. Он никогда в жизни не сталкивался с людьми в такой страшный для них момент.

Голикова, наконец, утихла, вытерла платком глаза и попросила пить. Сергей слышал, как стучат ее зубы о край стакана.

В тот же вечер Сергей уже докладывал Сандлеру и Зотову результаты работы по своей версии. Был вызван для доклада и Гаранин. К удивлению Сергея, у него оказались новые данные по черной машине.

Надо сказать, что Костя Гаранин, как успел уже заметить Сергей, отличался необыкновенным упорством. И, конечно, Зотов неспроста поручил именно ему работу на месте происшествия, требовавшую в данном случае, кроме всех прочих качеств, еще и чисто гаранинского упрямства, ибо здесь на первых порах не удалось обнаружить ни прямых улик, ни очевидцев.

Костя оправдал возложенные на него надежды. Сначала он нашел мальчишек. Это было далеко не просто. Только трое из целой оравы видели черную машину, но их не было во дворе, когда туда пришел Костя. Он вытащил ребят из дома, оторвав их от важной и ответственной работы: как оказалось, один уже полчаса отмачивал с конверта ценнейшую корейскую марку, второй, оставшись один, учил своего Рекса приносить различные предметы и извел при этом весь имевшийся в доме запас сахара, а третий пытался универсальным клеем восстановить до прихода матери разбитую тарелку. Но кто же из них мог устоять, если прибежавший со двора приятель задыхающимся голосом сообщил, что туда пришел «довольно чудной дядька», который вчера смотрел игру московского «Динамо» с австрийским «Рапид», знает биографии всех знаменитых советских футболистов, а Дементьева и Хомича даже лично, но который ничего не желает рассказывать, пока не придет он, Витька, и только потому — вот чудак! — что именно Витька гулял вчера утром во дворе!

Так появилось первое упоминание о таинственной черной машине.

Но к кому она приезжала? И Костя предпринял обход всех квартир в подъезде: может быть, какой-нибудь шофер приезжал на этой машине пообедать, или кто-нибудь из жильцов является ее владельцем, или, наконец, кто-то приехал с вокзала или по делу.

Это было очень трудно — всюду застать хоть одну хозяйку, которая в пятницу утром была дома, помочь ей хорошенько вспомнить то утро и внимательно выслушать ее рассказ. При этом каждый раз Костя ловил себя на том, что он больше всего боится услышать в рассказе упоминание о приезде черной машины. Но этого не случилось. Поэтому в каждой квартире он как бы одерживал маленькую победу, важность которой все росла и росла, пока не превратилась, после разговора в последней квартире, в ценнейший факт, в звено особой цепи, но звено еще не очень крепкое и надежное: ведь машину заметили только три мальчика и сведения о ней были очень скудны.

Поэтому Костя прибег еще к одному приему.

В тот день, когда Сергей беседовал с Голиковой, Костя рано утром снова, в который уже раз, подошел к знакомому дому. Игравшие невдалеке ребятишки, заметив высокую, плечистую фигуру в светло-сером костюме и соломенной шляпе, приветствовали Костю, как старого знакомого.

Гаранин остановился около подъезда и стал внимательно оглядывать окружающие корпуса. Потом он сошел с тротуара и даже присел, сделав вид, что рассматривает что-то на земле, но исподлобья вновь внимательно оглядел окна стоявшего напротив корпуса.

Затем Костя выпрямился, сдвинул на затылок шляпу и подозвал к себе одного из своих юных знакомых.

— Слушай, знаменитый дрессировщик. Мне прошлый раз показалось, что ваша резиденция находится в том доме. Верно?

— Так точно, дядя Степа, — в тон ему откликнулся мальчик. — А что такое резиденция? Где собак дрессируют, да?

— Ну, нет, — усмехнулся Костя. — Это где важные люди живут. А почему я дядя Степа? Высокий очень? Ага. Ну, так, скажи, вон те окна, это не твоей квартиры?

— Нет. То квартира семь, а я в девятой.

— А вот те?

— Те — восьмая квартира, соседняя с нашей.

— Здорово разбираешься, — похвалил Костя. — Ну, а кто ж там по утрам дома бывает?

— Да Вера. Она этот месяц во второй смене. Еще тетя Клава, мать ее, та нигде не работает, — охотно ответил мальчик, явно польщенный похвалой.

— А отец этой Веры на работе?

— Отец? Нет, он выбыл в неизвестном направлении.

— Как так?

— А так. Уехал куда-то и не вернулся. Тетя Клава все плачет. И я слыхал, мама говорила: «Подлец, семью бросил». А я думаю, разве можно семью бросить, это же не вещь какая-нибудь. Верно?

— Верно, брат. Это нам с тобой не понять.

— Во-во, так и отец сказал да маму зачем-то поцеловал.

— А Вера, она что — комсомолка?

— А как же? Вполне сознательная, — солидно ответил мальчик. — Второй раз уже голосует на выборах. На заводе у себя она член комитета. Это она Петьке, брату моему старшему, сказала, когда он ее танцевать звал. И не пошла. А между прочим, с Колькой Соловьевым из четырнадцатой пошла. Так что я ее теперь презираю, с пятницы.

Не менее подробно юный дрессировщик обрисовал Косте и жильцов другой заинтересовавшей его квартиры.

Гаранин поблагодарил, попросил передать привет Рексу и, посоветовав в интересах его здоровья экономить сахар, отправился в корпус напротив.

Длительный разговор в седьмой квартире ничего не дал: старушка пенсионерка и молоденькая домашняя работница, как ни старались, не могли вспомнить, что они видели утром в пятницу из окон своих комнат.

Дверь восьмой квартиры открыла высокая худощавая девушка в скромном синем платье и с пестрой косынкой на плечах.

— Вы Вера? — спросил Костя.

— Да. А я вас не знаю. Вы откуда?

Костя протянул ей свое удостоверение.

— Проходите, пожалуйста, товарищ, — торопливо сказала девушка. — Только извините, у нас не прибрано.

Комната оказалась небольшой и очень чистенькой. Над узкой, покрытой белой простыней кроватью висел портрет Ленина, а под ним — карта Европы. Это почему-то очень понравилось Косте, и он открыто и серьезно, без обиняков, спросил:

— Вы, я думаю, догадались, по какому делу я вас беспокою?

— Ну, конечно. Тут все уже об этом говорят. Буду очень рада вам помочь.

— Тогда постарайтесь вспомнить, — внушительно и неторопливо сказал Гаранин, — хорошенько вспомнить, что вы видели утром того дня из вашего окна.

— Сейчас постараюсь, — чуть растерянно ответила Вера, жестом приглашая Костю садиться.

Оба уселись за стол. Гаранин положил на краешек шляпу и вынул записную книжку. Вера задумалась, подперев щеки руками.

— В пятницу… пятницу… Что же я делала?

— В тот день вы ходили на танцы, — подсказал вдруг Костя.

Вера подняла на него удивленные глаза.

— Правда. Откуда вы знаете?

— Это мне рассказал мой приятель из девятой квартиры, Витя, хозяин Рекса.

— Витя? — улыбнулась Вера. — А он вам не говорил, что презирает меня? — И вдруг порывисто схватила Костю за рукав пиджака. — Вспомнила! Ой, как хорошо вспомнила! Слушайте. Всему виной этот самый Витя. В то утро он играл во дворе в мяч и нечаянно попал в наше окно. Я подбежала, но мальчишек уже и след простыл. А напротив, у того самого подъезда, я увидела красивую такую черную машину, большую. Но не «ЗИС», а какой-то, наверно, иностранной марки.

— Вы хорошо это помните? — переспросил Костя, чувствуя, как забилось у него сердце, но стараясь придать голосу самый равнодушный тон, чтобы Вера могла спокойно, не торопясь, припомнить все детали.

— Конечно. В машине сидел шофер. Я его хорошо разглядела — молодой, белобрысый и с таким, знаете, птичьим лицом. Он был в кожаной куртке с молнией. А рядом сидела девушка.

— Девушка? — не выдержал Костя. — Блондинка?

— Да, блондинка.

— А лицо ее разглядели?

— Нет, — огорченно ответила Вера. — Хоть и довольно долго смотрела. Этот шофер был похож на одного парня с нашего завода. Вот я и думала: он это или нет. Потом я отошла от окна, а через несколько минут из магазина пришла мама, и мы сели завтракать. Когда я снова выглянула в окно, машина все еще стояла. А потом из парадного, того самого, — с ударением, нахмурив брови, повторила Вера, — вышел какой-то мужчина, и машина уехала. Вот, пожалуй, и все, — Вера взглянула на Костю. — Скажите, вам это хоть чем-нибудь поможет, а?

И Костя не нашел в себе сил хитрить — таким правдивым был ее взгляд, столько было в нем дружеского участия и доверия.

— Да, вы нам очень помогли, — честно признался Костя и добавил: — Я вас задержу еще немного, чтобы записать ваш рассказ.

Вера кивнула головой. Несколько минут царило молчание. Костя быстро писал. Неожиданно он остановился, что-то обдумывая, потом поднял голову.

— Скажите, Вера. Значит, ваша мама пришла домой как раз в то время, когда стояла эта машина? Она должна была ее видеть. Правда?

— Да, пожалуй, — согласилась Вера.

— Мне хотелось бы с ней поговорить. Это можно?

— Конечно, она у знакомой, в соседней квартире. Я сейчас ее позову, — поспешно сказала Вера, вскочив со стула.

— Только давайте условимся, — предупредил Костя, — вы ни слова не скажете ей о цели моего прихода. Ладно?

— Хорошо, хорошо. Я сейчас.

Вера убежала.

Через пять минут перед Костей сидела пожилая, худенькая женщина с утомленным лицом и беспокойно теребила концы накинутого на плечи платка.

Костя старался как можно спокойнее и мягче задать свой вопрос. Но получилось преувеличенно осторожно и даже боязливо. Женщина вдруг улыбнулась, и от этого все лицо ее озарилось каким-то добрым и мягким светом.

— Что это вы со мной, как с тяжело больной говорите? Так выгляжу небось? Что поделаешь, сынок, — горе у меня. Из-за него я, можно сказать, и с автомобилем этим черным познакомилась. Даже рассказывать совестно, ей-богу. Верочке тогда и то не рассказала… А тебе, кажись, для дела надо. Так уж скажу.

Костя видел, как у Веры заблестели на глазах слезы, и сам почувствовал острую жалость к этим, таким душевно сильным и хорошим людям.

— Иду я, значит, домой из магазина. И вдруг вижу, стоит этот самый автомобиль-то. Никогда к нам в дом такой не приезжал. И тут что-то мне вроде в голову ударило и глупая такая мысль пришла. «Что, — думаю, — а вдруг это мой Митя вернулся?» Я к шоферу-то подбежала и не своим голосом спрашиваю: «Чья машина? Кто приехал?» А шофер зло так глянул на меня, губы скривил и вроде отрезал: «Не вам подано. Идите себе». Ну, я опомнилась и отошла, как оплеванная. Вот тебе и все. Что ж, неужто пригодится вам это?

— Очень, Клавдия Ивановна, — с горячей признательностью ответил Костя, чувствуя, каким нелегким был для нее этот рассказ. — А скажите, вы запомнили этого шофера?

— В лицо-то? Еще как, грубияна такого.

— Ну, а номер машины, наверно, не заметили? — на всякий случай спросил Костя.

— Представь себе — заметила, — усмехнулась Клавдия Ивановна. — И как посмотрела, сама не знаю. Но вот припомнить его — уволь, не могу. Только две цифирки в голове почему-то засели, две восьмерочки, рядышком.

Костя еле успевал записывать, буквы весело плясали по бумаге, и в голове волнами прокатывался какой-то радостный туман. Удача! И откуда только свалилась она на него?

В тот же вечер Гаранин был вызван к Сандлеру и вслед за Коршуновым докладывал о событиях прошедшего дня.

Когда Гаранин упомянул о блондинке, находившейся в машине, Сергей обрадованно воскликнул:

— Вот видите! Это же была Амосова!

Сандлер сердито поднял ладонь.

После Гаранина доложил о своей работе Лобанов, который изучал круг знакомых Любы Амосовой.

— Больше всего она дружила с Борисом Голиковым, они часто переписывались, в общем, надо думать, влюблены были. Установлены еще четыре парня и шесть-семь девушек, с которыми она дружила, все студенты. Пока подозрительны двое — Виктор Спирин и Вячеслав Горелов. Но никаких улик против них еще нет. Сбор материала продолжаю.

«Эх, Саша, — насмешливо подумал про себя Сергей, — и хочется, как всегда, похвастать, да нечем. Просто жалко смотреть на тебя».

У Лобанова, коренастого, рыжеватого парня с веснушчатым вздернутым носом и почти неприметными бровями, лицо действительно было недовольное и чуть обиженное. Всем своим видом он как бы говорил: «Дали такой тухлый участок и еще результатов ждете».

Когда Лобанов кончил, Сандлер поглядел на Зотова и спросил:

— Твое мнение, Иван Васильевич?

— Думаю, вокруг Амосовой замкнулось кольцо косвенных улик. Оставлять ее на свободе, пожалуй, опасно.

— А не спешишь? — прищурился Сандлер и скосил глаза на Сергея.

— Но, товарищ полковник, завралась она! — снова не выдержал Сергей. — И честное слово, неспроста!

— Не спешу, Георгий Владимирович, — ответил Зотов. — Но и по другим версиям работу не прекратим, даже усилим.

Сандлер покачал головой.

— Лживость — этого еще для преступления мало. Алчность, зависть — всего этого мало, чтобы пойти на такое преступление. Здесь еще нужна активная, злобная воля. А этого я в ней пока не почувствовал. На арест сейчас не согласен — рано. Сначала дайте хоть одну прямую улику, добейтесь от нее новых данных. И потом — во что бы то ни стало найдите мне ту машину. И вы, Лобанов, усильте вашу работу, она меня очень интересует. Все. Совещание окончено, товарищи.

Все встали. Сергей подошел к Сандлеру.

— А все-таки мы докажем, товарищ полковник, что не ошиблись, — убежденно и весело сказал он. — Будут и прямые улики.

В ответ Сандлер добродушно усмехнулся.

— У вас, Коршунов, хорошее чутье на неправду. Но надо выработать в себе еще чутье на преступление. Это разные вещи. А насчет Амосовой — что ж, теперь первая же прямая улика решит ее судьбу.

— Но ведь и Зотов согласен со мной, — попробовал возразить Сергей.

— Ну, Зотов, — снова, но уже с оттенком гордости усмехнулся Сандлер. — Он всего лишь очень осторожен. Вам много надо учиться, чтобы стать похожим на Зотова. Между прочим, обратите внимание, какая у него выдержка. А у вас ее маловато.

Однако никаких данных Амосова не сообщила, как ни бился с ней Сергей на допросах, чуть не каждую минуту уличая ее во лжи. Допрашивал ее и Зотов. Валентина плакала, сознавалась или упрямилась, потом выдумывала новую ложь, и Сергей только тратил время, чтобы убедиться в этом. Он нервничал, требовал признания, но Амосова обливалась слезами и… снова лгала.

Утром, на третий день после совещания у Сандлера, Гаранин, как всегда, спросил Сергея:

— Есть что-нибудь новое?

Сергей раздраженно ответил:

— Как всегда, врет — и только. Знаешь, я ее готов иногда задушить.

— Ну-ну, — скупо улыбнулся Костя, — полечи свои нервы. И я тебе сейчас помогу это сделать. Слушай внимательно, — уже серьезно продолжал он, усевшись на край стола и угощая друга сигаретой. — Зотов приказал, чтобы ты помогал мне. Дело вот какое. Мы вместе с сотрудниками из отдела регистрации автомашин отобрали все машины, в номере которых есть две восьмерки, потом из них выбрали только легковые, больших размеров и черного цвета. Таких выявлено около двухсот. Среди них надо установить ту, которая была на преступлении. Ясно?

— Ну и работка, — присвистнул Сергей.

— Да, не простая, — согласился Костя. — Для этого создана целая группа, ты в ее составе. Старшим назначен я. Задание получишь сейчас же.

— А Амосова?

— Дай ей собраться с мыслями, — иронически заметил Костя. — Тогда эта девчонка придумает еще что-нибудь новенькое.

У Сергея наступили хлопотливые дни. Два десятка фамилий шоферов потянули за собой свыше сотни других. С утра до вечера шли к Сергею люди. К концу дня у него немела рука от записей, голова гудела от бесконечных разговоров и все новых и новых сведений.

Постепенно, один за другим, два десятка шоферов с их жизнью, связями, характерами и вкусами прошли перед Сергеем. К каждому из них нужен был особый подход, это были очень разные люди: молодые и старые, прямые и плутоватые, вежливые и раздражительные, были среди них люди замкнутые и общительные, серьезные и легкомысленные, были передовики производства и середнячки, члены партии и беспартийные.

И все это были честные люди. То особое чутье на неправду, которое угадал в нем Сандлер, помогло Сергею быстро и безошибочно разобраться в этой пестрой веренице людей.

Работа оборвалась неожиданно.

Среди дня Костю и Сергея вызвал к себе Зотов. У него в кабинете они застали и Лобанова.

— Серьезное дело, товарищи, — объявил им Зотов, озабоченно потирая бритую голову. — Скажите, Гаранин, вами проверен шофер Зайчиков?

— Нет еще, Иван Васильевич. Вам переданы только его анкетные данные.

— Так, — как будто удовлетворенно констатировал Зотов. — И это, оказывается, не мало. Ну-с, а вы, — он тяжело повернулся к Лобанову, — вы проверили знакомого Любы Амосовой, некоего Горелова?

— Проверил, — ответил Лобанов. — Связи плохие, выпивает, водятся лишние деньги. Но он вроде как бы ухаживал за Любой, влюблен был.

— Долго ухаживал?

— Познакомился за месяц до убийства. Бывал дома. Как, впрочем, и другие знакомые.

— Так вот, — веско сказал Зотов. — Просматривал я ваши материалы. Интересная деталь. Зайчиков и Горелов живут в одном доме, может быть, и знакомы. Понимаете, чем пахнет? С одной стороны, Зайчиков — это машина, с другой — Горелов, — это подвод. Немедленно займитесь этой версией. Вы втроем образуете новую группу. Старшим назначаю Гаранина.

— Надо установить их связь с Валентиной Амосовой, — предложил Сергей.

— Нет, — резко возразил Зотов. — Терпение, Коршунов. Забудьте на время об Амосовой. Прежде всего надо установить их связь между собой. Потом — что они делали в ту пятницу. Это трудно, прошло уже дней десять, но это необходимо.

Через полчаса Гаранин и Коршунов поехали по указанному адресу. С особым заданием уехал Лобанов.

Узенький и кривой переулок в Замоскворечье — точно чудом сохранившийся осколок прошлого века: одноэтажные и двухэтажные деревянные домишки с палисадничками, мезонинами и галерейками, скамейки у ворот и булыжная мостовая. Только антенны телевизоров да стоявшие у тротуара две-три машины нарушали это впечатление.

Сергей и Костя шли рядом, разморенные жарой, и лениво переговаривались.

— Дом четырнадцать, — сказал Костя, — еще четыре дома.

Друзья повернули за угол и внезапно остановились, переглянувшись. Впереди, через два дома от них, около тротуара стояла большая черная машина. Хорошо был виден номер: «МГ-14-88». Около дома на скамейке сидел парень лет двадцати в красной майке и не спеша наигрывал что-то на гармони, то и дело пригибаясь к ней ухом.

— Что ж, начнем, — тихо проговорил Костя.

Они приблизились к парню и, поздоровавшись, сели рядом на скамейку.

— Ну и машинка! — восхищенным тоном произнес Костя. — Это какое же начальство у вас здесь живет?

— Начальство, — презрительно протянул парень. — Тоже мне. Это, видишь, Колька Зайчиков, шофер, домой прикатил.

— Обедать?

— Кто его знает. Он и так раз пять в день приехать может. Начальство, видишь, на заседании сидит, а Колька катается себе. Вчера вон мать на рынок возил. Представляете? Картинка.

— И приятелей, наверно, катает? — вступил в разговор Сергей.

— А как же. И девчонок тоже.

— А ты катался?

— Раньше катался. А теперь нет. Мы с Колькой, считай, уже дней десять как не разговариваем. Да мне плевать. Завтра в деревню, видишь, еду, в отпуск. Вот, — указал он на гармонь, — программу готовлю.

— Отчего же вы с Колькой поссорились? — равнодушно спросил Костя.

— Да как же, — сердито ответил парень. — Обещал в тот день прокатить с утра. Мне аккурат во вторую смену выходить пришлось. Мастер один заболел. Ну, а мне вроде доверяют. Так вот жду я Кольку. Даже костюм выходной надел. И еще того хуже, девушку знакомую пригласил. Наконец смотрим — подкатывает. Вдруг, откуда ни возьмись, дружок его, Славка Горелов выбежал, чтой-то пошептались и вдвоем, видишь, укатили.

— Что ж это он так? — удивился Сергей.

— Смеялся еще потом. Говорил, дело важное было, подзаработал на чем-то. И верно. На другой день они со Славкой здорово гуляли. Известно — шпана, хоть и студент Славка-то.

— А в какой же это день поездка твоя не удалась, можешь вспомнить? — спросил Костя.

— Очень даже могу. В прошлую пятницу. А вам, собственно, зачем это? — насторожился парень.

— Ну, друг, с тобой, видно, хитрить не надо. Человек ты серьезный. На, гляди, — и Костя протянул ему свое удостоверение.

Парень присвистнул от удивления.

— Достукались, значит?

— Вроде да.

— Поделом. Гниды, а не люди.

Петр Гвоздев, несмотря на простоватый вид, оказался человеком толковым, наблюдательным и деятельным. Он не только сам дал весьма точные и подробные показания, но и превратил свою комнату в некую оперативную штаб-квартиру, куда вызывались по его же совету другие очевидцы и свидетели. Вызывал их сам Гвоздев, очень искусно и незаметно для окружающих. Он же начинал разговор одним и тем же, невинным на первый взгляд вопросом:

— Ты помнишь ту пятницу, когда я на Колькиной машине кататься собрался?

— А то как же, — ухмыльнулся в пегую бородку сосед по квартире, — такого форса навел на себя и вдруг — конфуз на весь двор. А поделом, — назидательно прибавил он, — не води компании с этими обормотами. Что Колька, что Славка. А ты токарь большой руки, талант, грамота у тебя, опять же портрет снимали.

Гвоздев покраснел и с независимым видом полез за папиросой.

— А почему вы думаете, что этот случай был именно в ту пятницу, седьмого? — спросил Костя.

— Ну, почему, почему… — смутился старик.

— Да ты ведь, Прокофий Кириллович, в тот день за пенсией ходил, — вмешался Гвоздев. — Неужель забыл?

— Так и есть, — обрадовался Прокофий Кириллович.

Видно было, что полученное оскорбление Гвоздев переживал бурно и широко: весь двор знал об этом, и все симпатии были на стороне Гвоздева.

Под вечер Гаранин и Коршунов возвращались в самом приподнятом настроении.

— Вот парень попался — золото! — восхищенно говорил Сергей. — Но подготовку к концерту мы ему все-таки сорвали.

— За него не беспокойся. Такой лицом в грязь не ударит, — усмехнулся Костя.

Придя в управление, они застали в своей комнате Лобанова. Он сидел за столом Сергея, откинувшись на спинку кресла и жмурясь под лучами заходящего, нежаркого солнца.

— Смотрите, пожалуйста, — заметил Сергей, — как сытый кот на крылечке.

— Хватит шуток, — посерьезнел Гаранин. — Докладывай, Лобанов.

— Сейчас доложим, — не спеша отозвался тот. — Я вас уже часа два поджидаю. Все, Костя, сделано в лучшем виде. Карточку Зайчикова я достал, у нас ее тут же пересняли, увеличили. Я тем временем съездил за Клавдией Ивановной и Верой. Между прочим, очень симпатичная девушка и о тебе спрашивала.

— Это к делу не относится, — оборвал его Костя. — Не тяни, Сашка.

— Короче говоря, — радостно выпалил Лобанов, — и мамаша и дочка, каждая в отдельности, среди предъявленных им фотографий без колебаний опознали Зайчикова.

Гаранин и Коршунов переглянулись.

На следующее утро по приходе в гараж был арестован Зайчиков. Это оказался тщедушный белобрысый парень в розовой перепачканной рубашке с закатанными рукавами и отстегнутым воротничком.

Допрос вел сам Зотов в присутствии Гаранина и Коршунова.

Зайчиков говорил плаксивым, обиженным тоном и вначале пытался все отрицать. Но припертый показаниями очевидцев и свидетелей, запинаясь, он признался, что действительно в тот день отвез своего приятеля Горелова по указанному адресу, получив за это четыреста рублей.

— Что было дальше? — жестко спросил Зотов.

— Дальше он зашел в подъезд и возвратился через полчаса с вещами. А мы в машине сидели.

— Кто мы?

— Да я с девушкой, Славкиной знакомой, он ее прокатить хотел.

— Вы ее знаете?

— Нет, в первый раз видел. Верой или Варей, а может, Валей звать, не помню. Она подсела в машину по дороге.

— В каком месте? Только точно.

— Мы заехали за ней в кафе «Ласточка» около Курского вокзала.

— Ого! Зачем же вы такой крюк дали?

— Я почем знаю? Горелов велел.

— Так. Кого еще встретили там, с кем говорили?

— С официанткой говорили, с кем еще?

— Вам лучше знать.

— Я ни с кем больше не говорил, а за Гореловым не следил.

Зотов внимательно посмотрел на сидевшего перед ним парня, минуту помолчал, перекладывая на столе карандаши, потом задумчиво произнес:

— Ясно. Боитесь договаривать. Может, и о кафе зря сболтнули? И об официантке?

Зайчиков молчал.

— Да, боитесь, — тем же тоном продолжал Зотов. — А мне-то казалось, что человек вы в этом деле случайный.

— Я не боюсь, — сумрачно проговорил Зайчиков. — А звонить зря тоже не хочу. За мной больше вины нет.

— Мы тоже зря ничего не делаем, — ответил Зотов. — Вы замешаны в серьезном деле. Думаете, простая спекуляция, вещички с места на место перевозили? Нет, парень. Здесь убийство произошло.

Зайчиков побледнел, потом судорожно дернул подбородком, проглотив набежавшую слюну.

— Быть этого не может, — прошептал он одеревеневшими губами. — На пушку берете.

— Положим, на меня это не похоже, — спокойно возразил Зотов.

Зайчиков бессильно охватил голову руками, худые плечи его нервно вздрагивали. Так сидел он несколько мгновений, потом поднял голову и внезапно охрипшим голосом произнес:

— Валяйте спрашивайте. Пропал я теперь через Славку. Не думал, что он на такое пойдет, а то бы… Да что теперь говорить!

— Смотри, пожалуйста, ведь не ошибся, — сказал Зотов, как бы сам удивляясь своей проницательности. — Ну-с, так кого встретили в кафе?

— Горелов за один столик подсаживался к старику какому-то. Он потом сказал, что учителя своего встретил. Только факт, что соврал.

— Почему думаете, что соврал?

— Учитель… — с горькой усмешкой протянул Зайчиков. — Какого же это учителя папашей называют? А Горелов его так называл, своими ушами слышал. Но о чем говорили — не знаю. Только…

— Что только?

— Только старикан этот, видать, Славке что-то наказывал и водкой поил. Сначала они вроде спорили, ну, а потом договорились.

— Какой из себя этот старик?

— Да такой невидный, встречу — не узнаю. Ну, высокий, хлипкий, в кепочке.

— Вы правду говорите, Зайчиков? Не вздумайте только нас запутать.

— Вас запутаешь. Сам небось знаю — в МУР попал. Наслышан.

— То-то же. А мы проверим. Ну, хотя бы у официантки. Как ее зовут, какая она из себя?

— Горелов ее Зоей называл. Блондинка. Худая такая, невысокая, красивая.

— Так. Значит, знакомая его. А теперь скажите, куда отвезли награбленные вещи?

Зайчиков наморщил лоб и через минуту назвал улицу и номер дома.

— А квартира какая?

— Никакая. К воротам подъехали. Горелов туда сам все вещи занес. Быстро вернулся. Видать, передал кому-то.

— А все вещи унес?

— Один саквояж оставил. Сначала и его хотел нести, а потом подумал, глазами на ворота зыркнул и припрятал. Все. — Зайчиков тяжело вздохнул. — Больше я, ей-богу, ничего не знаю.

— Хорошо, — согласился Зотов. — А теперь расскажите о себе.

Допрос продолжался.

Вечером того же дня был арестован Горелов, высокий, плечистый парень с наглыми глазами и модной длинноволосой прической.

— Вам что, материал для фельетона нужен? — нахально улыбаясь, спросил он у Зотова. — Так поищите его в коктейль-холле на улице Горького, а не хватайте честных людей, да еще студентов.

— Сейчас разберемся, — спокойно ответил Зотов, просматривая бумаги.

— И разбираться тут нечего! — крикнул Горелов, сверкнув глазами. — Материала не получите.

— Вы обвиняетесь, — поднял голову Зотов, — в убийстве Любы Амосовой.

— Я такой не знаю, — вызывающе ответил Горелов. — Прекратите издеваться над человеком.

— Не знаете? — переспросил Зотов. — Вам нужны очные ставки или достаточно будет почитать допросы свидетелей?

Зотов назвал несколько фамилий.

Горелов беспокойно заерзал на стуле, потом неожиданно схватился за голову.

— Боже, что я говорю! Люба? До меня сразу и не дошло, так далек я был от этой мысли. Моя Люба убита? Этого не может быть. Я так люблю ее. Отпустите меня! — закричал он, вскакивая со стула. — Я сам найду убийц!

— Прекратите комедию, Горелов, — властно сказал Зотов, хлопнув тяжелой ладонью по столу. — Будете отвечать на вопросы?

— Не буду! — завизжал Горелов, растирая по лицу слезы. — О, я отомщу!.. Я докажу!..

Зотов повернулся к Сергею.

— Вызовите конвой. Разговор с ним продолжим завтра. К тому времени одумается.

Но Горелов одумался только на третий день.

— Ничего не поделаешь — погорел, — со знакомой уже Сергею наглой улыбкой сказал он Зотову. — Валяйте пишите. Только сначала скажите, кто меня заложил? — и яростно скрипнул зубами. — Убью падлу.

Зотов в ответ усмехнулся и сурово сказал:

— Вас разоблачило много людей, Горелов. Честных людей. Теперь отвечайте на вопросы. За что судились в тысяча девятьсот сорок четвертом году?

— Докопались? — злобно процедил сквозь зубы Горелов и с деланной небрежностью добавил: — За карманку.

— Так. А теперь, значит, на убийство пошли? Назовите сообщников.

— Один дело сделал, один и пойду, — угрюмо ответил Горелов.

— Нет. Вы не могли сами решиться. Это вам не карманная кража. Зайчиков говорит, что вы были сильно пьяны. Верно это?

— Да!

— Вас кто-то напоил, Горелов. Вас кто-то толкнул на это убийство.

Горелов молчал.

— Вспомните, — продолжал Зотов. — Когда вы садились в машину Зайчикова, вы знали, что Люба Амосова дома?

— Я думал, что квартира пустая.

— Значит, вы затеяли кражу, а не убийство?

— Выходит, что так.

— Значит, решение убить Амосову, если она окажется дома, вы приняли позже?

Горелов молчал.

— Вы боялись уйти из квартиры с пустыми руками. Вы очень боялись, Горелов. Верно я говорю?

Горелов тревожно посмотрел на Зотова и, чуть побледнев, спросил:

— Вы куда клоните?

— Отвечайте на вопрос.

— Не буду отвечать. Не заставите.

— Как хотите. Но, по-моему, это в ваших интересах. Вы ведь поняли, куда я клоню.

Горелов не ответил.

— Ладно, — продолжал Зотов. — Теперь скажите, где и как познакомились с Любой Амосовой?

— На вечере. Сосед познакомил. Петька Гвоздев. Он с ее отцом на одном заводе работает. В их клубе заводском вечер был.

— Так. А кто принял у вас вещи?

— Барыга один залетный. Случайно познакомился с ним на вокзале.

— Скупщик краденого? Случайно? Так, так, — иронически проговорил Зотов. — А у нас есть сведения другого рода.

— Плевал я на ваши сведения, — самоуверенно ответил Горелов. — Я правду говорю.

— Допустим, — невозмутимо продолжал Зотов. — Скажите еще вот что. С вами в машине была девушка. Кто она? Где с вами встретилась? Зачем?

— Она не имеет отношения к делу, — поспешно возразил Горелов. — Она ехала кататься.

— Допустим. Но все-таки где вы с ней встретились?

— На улице. Могу показать место, — не задумываясь, ответил Горелов.

— Это точно?

— Будете приставать, так могу придумать что-нибудь позамысловатей.

— Нет, зачем же, — усмехнулся Зотов. — Придумывать не надо. Мне ваш ответ и так нравится.

Горелов метнул на него тревожный взгляд. Зотов невозмутимо курил и, казалось, ничего не заметил. Потом спокойно произнес:

— Вам привет от Папаши.

— Какого Папаши? — грубо переспросил Горелов. На его лице проступили красные пятна. — Какого Папаши? — крикнул он, подавшись вперед. — Я никого не знаю! Слышите?

— А вот он вас знает, — все так же спокойно заметил Зотов. — Знает даже, что вы обманули его, не все вещи отдали.

— Я его не обманывал!.. Не обманывал!.. Продать меня хотят!.. Да?!

Горелов затравленно озирался по сторонам, руки его дрожали.

— Ну вот. Значит, вам известен этот человек, — сурово произнес Зотов. — Будете давать показания?

— Нет! — закричал Горелов, закрывая руками глаза. — Я его не видел!.. Я его не знаю!.. Прочь!.. А-а!! — вдруг по-звериному завыл он.

Сергея всего передернуло от отвращения и гнева. «Откуда только берутся у нас такие?» — с ожесточением подумал он. И, как бы отвечая на его вопрос, Зотов сказал:

— Успокойтесь, Горелов. Слышите? Сейчас же прекратите истерику. Поговорим о другом. Итак, первый раз вы судились в сорок четвертом году, за карманную кражу. В то время вы учились в седьмом классе, так? Отец был на фронте с первых дней войны. Мать сошлась с другим, уехала из Москвы, а вас оставила у тетки.

— Я ее ненавижу.

— Кого?

— Мать!

— А отца?

— Ну, отец… Если бы он был жив, — с неожиданной тоской вдруг произнес Горелов.

— Если бы он был жив, то проклял бы сейчас своего сына, — убежденно сказал Зотов. — При обыске мы нашли у вас его письма. Это был честный боевой офицер.

— Все было бы по-другому, — покачал головой Горелов.

— Но вы забыли отца.

— Нет!.. — воскликнул Горелов и тут же осекся. — Забыл. Вы верно сказали — забыл…

Зотов внимательно посмотрел на него и продолжал:

— Через два года вы вернулись в Москву. Окончили школу. Поступили в институт. Какой институт?

Горелов ответил.

«И Лена там», — мелькнуло вдруг в голове у Сергея.

— Ваша тетка говорит, что вы неплохо учились. Но потом…

— Тетка, тетка… — с раздражением перебил его Горелов. — Что она понимает! В институте узнали о моей судимости, и все отвернулись от меня, почти все. А я не пошел к ним на поклон! Плевал я на них!

— Нашлись новые друзья?

Горелов в ответ лишь кивнул головой. Он сидел высокий, угловатый, с искаженным лицом, в помятом модном костюме, спутанные волосы падали ему на лоб, в больших черных глазах его давно потух вызывающий блеск.

— Да, рядом с вами не было уже отца, — с неподдельной горечью продолжал Зотов. — Но у вас были его письма, надо сказать, замечательные письма. Я тут обратил внимание на одно место. — Он надел очки и, вынув из пачки исписанную страницу, не спеша прочел отчеркнутые красным карандашом строки: — «…Помни, сынок, мы ведем сейчас страшный, смертельный бой, ведем его за Родину, за светлое будущее, за счастье и свободу. А мое будущее — это ты, ближе и дороже нет у меня теперь человека. Я хочу видеть тебя здоровым и счастливым. Учись, сынок, учись хорошо, будь смелым, правдивым и сильным. Я хочу рассказать тебе…» Дальше идет один поучительный боевой эпизод, — сказал Зотов, откладывая письмо в сторону и снимая очки. — Вот что завещал вам отец.

Он посмотрел на Горелова. Тот сидел сгорбившись, низко опустив голову.

Сергей слушал и думал о том, как сложна жизнь, как порой нелегко выбрать в ней прямой и ясный путь, и еще думал он, как много надо знать, самому пережить и передумать, чтобы вот так, как Зотов, разговаривать с людьми, уметь заглянуть им в душу.

— Нам все-таки необходимо знать, Горелов, что за девушка была с вами в машине, — тихо, но твердо произнес Зотов.

— Она ничего не знает, она не причастна к делу, — ответил Горелов, не поднимая головы.

— Это она? — спросил Зотов, показывая фотографию Амосовой.

Сергей, не дыша, впился глазами в лицо Горелова. Ему казалось, что сейчас решится и его судьба.

Горелов поднял голову, усмехнулся и сказал:

— Ее фото в вашей коллекции нет и не будет. С нами была Варя Белова из моего института. Пригласил покататься на машине, для отвода глаз Кольке.

Допрос продолжался. Горелов отвечал на все вопросы, и чувствовалось, что он говорит правду: злая воля его была сломлена.

Но каждый раз, когда Зотов касался Папаши, лицо Горелова покрывалось красными пятнами, и он грубо, почти истерично отказывался отвечать.

Когда его, наконец, увели, Зотов устало откинулся на спинку кресла и, закурив последнюю за день папиросу (он давно берег ее для этой минуты), сказал:

— Дело закончено, друзья. Преступление раскрыто.

— Но ловок этот барыга, — заметил Сергей усмехаясь. — До чего запугал парня. И вещички получил.

Он был подавлен своей неудачей и не знал, как скрыть это от окружающих.

Зотов исподлобья взглянул на Сергея и резко, с ударением произнес:

— В разговоре с товарищами по работе, Коршунов, а тем более в других местах, не прибегайте к жаргону преступников. Чтобы я больше не слышал от вас этих словечек. Ясно?

— Ясно, товарищ майор, — краснея, ответил Сергей.

— А что касается этого Папаши, — задумчиво продолжал Зотов, — дело тут обстоит не так просто. Как думаете, Гаранин?

— Так и думаю, — пробасил Костя. — Интересный тип.

— Интересный — не то слово, — многозначительным тоном поправил его Зотов.

Поздно вечером Сергей вызвал на последний допрос Валентину Амосову. Он уже собирался приступить к нему, когда в комнату вошел Сандлер. Сергей встал.

— Допрашивайте, Коршунов. Я послушаю, — сказал Сандлер, усаживаясь за стол Гаранина.

Сергей сел, придвинул к себе протокол допроса и строго посмотрел на заплаканное, чуть бледное лицо Валентины.

— Действительные преступники установлены и разоблачены, Амосова, — сказал он. — Объясните, почему вы лгали и мешали следствию.

Валентина в ответ всхлипнула и опустила голову.

— Почему вы солгали, указав мнимых спутников во время поездки в Москву?

— Чтобы вы легче поверили, — тихо ответила Амосова.

— Почему лгали Голиковой насчет ее находки?

— Я этот платок сразу потеряла и боялась признаться.

— Так. А почему лгали насчет вашего зимнего пальто?

— Я его действительно собралась продать. А когда произошло убийство, я подумала, что дяде станет меня жалко и он купит мне новое.

— Вы кругом изолгались, Амосова, — вступил в разговор Сандлер. — Скажите, вы, наверное, и раньше лгали всегда и всем?

Валентина повернулась и вдруг, встретившись с ним глазами, сказала устало и горько:

— Мне всегда казалось, что когда лжешь — легче жить. Я получила хороший урок, на всю жизнь.

— Посмотрим, пойдет ли он вам на пользу, — задумчиво сказал Сандлер и прибавил, обращаясь к Сергею: — Выпишите ей пропуск, Коршунов. Пусть отправляется домой.

Когда Амосова вышла, Сандлер посмотрел на огорченное лицо Сергея и рассмеялся:

— Не унывайте, Коршунов. Вам еще просто недостает опыта. Но у вас есть главное, что нужно людям нашей профессии. И это мне нравится.

Сандлер на минуту умолк, потом уже совсем другим, озабоченным тоном произнес:

— Имейте в виду. Дело это не закончилось арестом Горелова. У нас на горизонте появилась другая, куда более опасная фигура — Папаша. Понимаете? Так запугать этого мерзавца Горелова и толкнуть на убийство — это не шутка. И никаких подходов к нему пока нет. Папаша… — задумчиво повторил он. — Нет, не знаю такой клички. А странно! Ведь преступник он, кажется, старый. Да, очень странно.

ГЛАВА 3

ПЕРВОЕ ЗНАКОМСТВО С СОФРОНОМ ЛОЖКИНЫМ

На следующий день около семи часов вечера дежурный по МУРу доложил Зотову:

— В вашей зоне крупная квартирная кража. Запишите адрес. Машина у подъезда.

…В передней большой, хорошо обставленной квартиры в новом доме на Песчаной улице оперативную группу МУРа встретил сотрудник районного отделения милиции. Он отозвал Зотова в сторону и коротко доложил:

— Обстановка сохранена полностью. Хозяин квартиры — ответственный работник Комитета по делам строительства, крупный инженер Шубинский. Ему сейчас плохо, лежит в столовой на диване. Я вызвал врача. Кроме того, — понизив голос, добавил он, — по его требованию я вызвал сотрудников Комитета госбезопасности. У него, оказывается, какие-то секретные бумаги хранились.

— Из комитета еще не приехали?

— Нет, сейчас будут.

— В каком состоянии Шубинский?

— По-моему, плох.

Зотов приказал своим спутникам приступить к осмотру квартиры, но в столовую пока не заходить, чтобы не тревожить больного.

В этот момент в парадную дверь позвонили. Вошли два незнакомых человека в штатских костюмах и спросили, кто начальник группы. Им указали на Зотова.

— Капитан госбезопасности Фролов, — представился Зотову один из прибывших, протягивая удостоверение. — С кем я говорю?

— Майор милиции Зотов. Прошу вас сюда, в столовую, капитан. Выясним у потерпевшего, что похищено и кому из нас, собственно, придется вести дело.

Войдя в столовую, Зотов увидел лежащего на диване Шубинского — полного человека с седыми волосами и аккуратно подстриженной седой бородкой. Рядом с ним на стуле сидела женщина в белом халате. Она держала его обессиленную руку и следила за часами, как видно, считая пульс. Увидев вошедших, женщина бережно положила руку Шубинского и бодрым тоном сказала:

— Ну вот. Все в порядке, Антон Захарович. Непосредственной опасности больше нет. Но два-три дня надо вылежать. Строгий постельный режим. И без всяких волнений.

— Но это же абсолютно невозможно! Мне на доклад к министру надо, — растерянно произнес Шубинский.

— Ничего знать не хочу. Ваше здоровье дороже.

— Ну, хорошо, хорошо, — морщась от боли, покорно вздохнул Шубинский.

Женщина с озабоченным видом обратилась к вошедшим:

— Прошу вас, товарищи, не утомлять больного. Для него главное сейчас — покой.

— Постараемся, доктор, постараемся, — ответил Зотов, подходя к дивану, и, обращаясь к Шубинскому, сказал: — Моя фамилия Зотов, я из Московского уголовного розыска. А это капитан Фролов, из Комитета госбезопасности. Прошу вас, товарищ Шубинский, скажите нам прежде всего, что взяли преступники.

— Садитесь, друзья мои, — ответил Шубинский.

Слабым движением руки он указал на стулья, потом взглянул на врача. Та поняла значение этого взгляда.

— Только без волнений и лишних разговоров, — внушительно, как заклинание, произнесла она и вышла из комнаты.

Шубинский повернулся на бок, при этом лицо его снова исказилось от боли.

— Вот сердце сдавать стало, — ворчливо пожаловался он. — Поволновался — и на тебе, чуть инфаркта не нажил. Но «чуть», как говорится, не в счет, — слабо улыбнулся он, нервно теребя бородку. — Дело вот в чем. Я, видите ли, только на днях с Урала прилетел. Консультирую там строительство одного… гм… ну, важного, что ли, объекта и привез, видите ли, документы. То есть главные-то отправили без меня, однако кое-что я и сам захватил. А кроме того, я там уже по своей, так сказать, научной линии кое-какие заметки сделал. И вот эти самые заметки для будущих работ в столе у себя и запер. А сегодня вхожу я в квартиру и вижу: буфет — вон тот — открыт, посуда вверх дном. В спальне шкафы открыты, многих вещей нет. Ну, я уже сам не свой — в кабинет. Стол мой взломан, ящики выдвинуты, все перерыто. Вот тут у меня сердце и сдало. Еле дотащился до кресла. Стал смотреть, а перед глазами все плывет, плывет…

Шубинский устало откинул голову на подушку и на секунду закрыл глаза. Фролов и Зотов молча переглянулись.

— Но все-таки собрался с силами, — продолжал Шубинский, — заглянул в ящик. Вижу, целы мои записки. Тут уж я сумел только в милицию позвонить и свалился. А вас, друг мой, — обратился он к Фролову и опустил руку на лежавший рядом портфель, — я хочу попросить: возьмите мои записки и отошлите на сто тринадцатый объект. Я их потом там разберу. Как видно, все происшедшее, слава богу, не по вашей части.

— А где ваша семья, Антон Захарович? — участливо спросил Зотов.

— На даче.

— Какие же вещи у вас украли, можете сейчас сказать?

— Увольте, дружок. Вечером жена приедет, тогда…

— И последний вопрос: можете хотя бы приблизительно определить время, когда произошла кража?

Помолчав, Шубинский неуверенно сказал:

— Соседка наша, — она обед мне эти дни готовила, — говорит, что заходила около часу дня. А я приехал в четыре. Вот, значит, в этот промежуток.

— Как зовут вашу соседку?

— Зовут Варвара Ильинична. Она живет в двадцатой квартире, на нашем этаже.

— Ну, спасибо, Антон Захарович, — сказал Зотов вставая, — простите, что утомили вас. Больше ни о чем спрашивать не буду. Разрешите только нашим сотрудникам осмотреть столовую.

— Да ради бога, — развел руками Шубинский. — В конце концов из-за меня же хлопочете.

Он снова прикрыл глаза.

Зотов и Фролов, стараясь не шуметь, вышли из столовой. Фролов нес под мышкой портфель.

— Итак, — сказал ему в передней Зотов. — Здесь лишь кража, хотя и незаурядная. Придется, как видно, нам попыхтеть.

— Так точно, — ответил Фролов. — Желаю удачи!

Зотов постоял еще минуту в передней, что-то обдумывая и не спеша вытирая цветным платком вспотевшую шею, потом направился в одну из комнат.

— Товарищ майор, — обратился к нему Гаранин, пряча в карман лупу, — кое-какие следы удалось обнаружить. Разрешите показать?

— Хорошо. Сейчас покажете, — отозвался Зотов и сообщил сотрудникам сведения, полученные от Шубинского.

— А теперь продолжим работу, — закончил он. — Гаранин, показывайте, что нашли.

Костя повел Зотова в переднюю, к выходной двери и, указав на проволочную сетку на полу, сказал:

— Преступник или преступники, войдя в квартиру, по-видимому, машинально вытерли ноги. В этой сетке застряли и просыпались на пол мелкие частицы красной глины и извести. Я их собрал.

Он передал Зотову пакетик. Тот бережно развернул его и, вынув лупу, рассмотрел содержимое. Потом спросил:

— Почему вы думаете, что это оставили преступники?

— Полы недавно вымыты. Я проверил обувь Шубинского и всех наших сотрудников, кроме вас. Следов глины и извести нет.

— А сотрудники комитета? Может быть, они?

— Воронцов их догнал. Уже в машину садились, — усмехнулся Костя. — Нет следов.

— Любопытно, — одобрительно произнес Зотов. — Что еще обнаружили?

— Прошу в кабинет.

Подведя Зотова к письменному столу, Костя указал на толстое стекло, лежащее перед чернильным прибором.

— Здесь обнаружены четкие следы пальцев, но в перчатках. Рука преступника сильно вспотела, и пот прошел через тонкую, как видно, перчатку. Мы сняли эти следы на пленку. Желаете взглянуть?

— Потом. Дальше?

— В платяном шкафу преступник зацепился перчаткой за гвоздик. На нем я нашел вырванные из перчатки две нитки и рядом небольшое пятнышко крови. Нитки вот.

Костя вынул из кармана еще один бумажный пакетик, и Зотов снова взялся за лупу.

— Так, прекрасно, — произнес он через минуту. — А пятнышко соскоблите и отправьте в нашу лабораторию для определения группы крови, — и, обернувшись к Сергею, прибавил: — Мне еще Сандлер говорил как-то: «Совершить преступление и не оставить никаких следов невозможно. Все сводится к тому, что в одних случаях следов больше, в других — меньше, в одних — они явные, их легко обнаружить, в других — скрытые, мало заметные». Прав ведь старик, а? Уже первые данные говорят о том, — Зотов многозначительно поднял палец, — что здесь действовал очень опытный преступник. А следы все-таки есть… Но и тут должен быть подвод. Кто-то дал сведения преступникам об этой квартире. — Он снова повернулся к Гаранину. — Ну, ладно. Продолжайте осмотр. Можете зайти в столовую, только тихо. А вы, Коршунов, займитесь выявлением очевидцев. Кстати, проверьте у соседки обувь.

Сергей вышел из квартиры на площадку лестницы, оглянулся и, увидя на одной из дверей цифру «20», позвонил.

Дверь открыла высокая, полная женщина средних лет, в сарафане и переднике. Она окинула Сергея настороженным взглядом и спросила:

— Вам кого?

— Варвару Ильиничну.

— Я самая. Что нужно? — спросила женщина, продолжая стоять в дверях, скрестив на груди руки.

— У вас такой грозный вид, Варвара Ильинична, — рассмеялся Сергей, — что у меня даже слова застревают в горле.

— А что вам все-таки надо?

— Поговорить с вами, и не через порог, а то поссоримся.

— Это прощаться через порог нельзя, — не выдержала и улыбнулась Варвара Ильинична.

Через минуту она уже взволнованно говорила, усадив Сергея на стул в своей маленькой опрятной комнате:

— Ничего, Сергей Павлович, не видела в это время, ей-богу. Вот только часа эдак в два слышу, на лестнице стучат сильно. Я выглянула, — то точильщик стучит к Шубинским. Здорово стучит, как нанялся. Я ему говорю: «Да нет там никого». А он плюнул с досады и отвечает: «А мне сказали, что старуха глухая там, стучи шибче». Повернулся и ушел. Вот и все.

— А точильщик знакомый?

— Знакомый. Он тут рядом, в мясной, ножи точит. Ну, в тот день и к нам заходит.

— Кто ж ему мог про старуху-то сказать?

— Да кто его знает! Он и соврет — не дорого возьмет.

Сергей поблагодарил и спустился во двор. «У кого бы еще спросить? — размышлял он. — Ребятишки? Стоит, конечно. Еще у кого? Дворник. Тоже стоит. Где он?» Сергей обошел двор и, никого не встретив, вышел на улицу. У ворот он остановился и задумчиво огляделся по сторонам.

Да, люди, только они выведут на преступника. Ведь именно так шел прошлый раз Гаранин, разматывая клубок вокруг черной машины. А Сергей тогда смеялся над ним, смеялся и сел в калошу со своей версией. Он вспомнил слова Силантьева: «Преступник живет и действует не в безвоздушном пространстве, за ним всегда, вольно или невольно, наблюдают десятки честных глаз». И надо уметь разыскать этих людей. Как действовал Гаранин? Он зацепился за маленькую, еле заметную, очень туманную деталь и сделал первый верный ход — опросил жильцов. Но сейчас у Сергея нет пока даже такой детали. Разговор с соседкой ничего не дал, она не выходила из дому и ничего не видела. Вот только этот точильщик. И странная подробность: он упомянул о несуществующей старухе в квартире Шубинских… Кто это ему подсказал? Ведь это очевидная ложь. Сергей почувствовал легкий озноб. Так, так. Кому же нужна эта ложь и зачем?

Вот вам тоже деталь, оперативный работник Коршунов, и тоже маленькая, совсем туманная, попробуйте ухватитесь за нее. А как? Разыскивать этого точильщика? Но ведь даже имени его никто здесь не знает. А тут под рукой могут оказаться другие очевидцы — дети, дворники, жильцы.

Наискосок от дома, где стоял Сергей, он заметил освещенные витрины большого «Гастронома», а рядом — мясного магазина. «Ведь точильщик в мясном магазине», — вдруг вспомнил Сергей, и внезапная радость охватила его. Сразу стало ясно: этот точильщик нужен, очень нужен, и его надо найти.

Сергей решительным шагом пересек улицу и вошел в магазин.

Покупателей было много. Протолкавшись к прилавку, Сергей спросил молодого черноглазого продавца в белой шапочке:

— Скажите, пожалуйста, точильщик у вас сегодня был?

— Трофимыч? — быстро откликнулся продавец. — Он и сейчас здесь. Пройдите в подсобку.

Сергей, обрадовавшись, быстро поднял доску прилавка и зашел в подсобное помещение.

— Где Трофимыч?

— Во дворе. Вон в ту дверь пройдите, — ответила ему женщина в белом халате.

Во дворе Сергей увидел низенького усатого человека в сапогах и черном, промасленном пиджаке, который старательно, с видимым удовольствием точил огромный тесак. Несколько длинных ножей торчало под ремнем его станочка, а рядом лежало два топора.

— Здравствуй, Трофимыч, — поздоровался Сергей.

— Будь здрав, мил человек, — не поднимая головы, ответил тот.

— Эх, и знатно точишь! — сказал Сергей, следя, как Трофимыч пробует на ноготь тесак.

— А как же! Сталь — она точку любит, вроде как бы моложе становится, особливо ежели с искоркой, с закальцем.

— Что ж ты, Трофимыч, в дом семнадцать сегодня не зашел?

— Как не зашел? Зашел, — ответил тот, засовывая тесак под ремень, и, добродушно усмехнувшись, добавил: — Я там в одной квартире чуть дверь не сломал.

— Это как же так?

— А так. Иду я по двору. Сидит у подъезда человек, увидел меня и говорит: «Пойди-ка в двадцать вторую квартиру. Там тебе много работы найдется. Только стучи сильнее, бабка там глухая». Ну, пошел, да так начал стучать, что соседка из другой квартиры выскочила. Говорит: «Нет там никого». А я говорю: «Да бабка там глухая». А она и слушать не хочет: «Какой, — говорит, — идол тебе сказал? Я там прибираюсь каждый день и точно знаю — пустая квартира». Ну я, конечно, от ворот поворот и на двор. А гражданин тот сидит, покуривает. «Что, — спрашивает, — достучался?» Я ему в ответ: «Что ж ты попусту человека на пятый этаж гоняешь? Пустая квартира там». А он встал, потянулся и говорит: «Ничего, браток, все в порядке», — и быстро, быстро к воротам пошел, будто только меня и дожидался. Такой неаккуратный человек, — покрутил головой Трофимыч, склонившись над своим станочком.

— Да, — сочувственно заметил Сергей. — И кто же это такой, интересно. Одет-то был как?

— Очень культурно одет. Шелковая такая рубашечка розовая, с коротенькими рукавчиками. Потом, значит, брюки, конечно. Светлые такие, серые. Ну и сандалетики первый сорт, опять же серые.

— Молодой из себя?

— Не сказал бы. Моих вроде лет, вот только усов нету.

— А ты, наверно, сразу же из дома-то и ушел? Рассердился?

— Да нет. Походил по двору, покричал. А потом в воротах с Федором опять же постоял, он свою жинку поджидал. Любит тоже разговоры разговаривать.

— Это кто же такой?

— Да приятель мой, раньше вместе в артели работали.

— Это который теперь водопроводчиком при домоуправлении?

— Во-во, — обрадовался Трофимыч. — Значит, знаешь его?

— Нет, — улыбнулся Сергей. — Только слыхал.

Трофимыч старательно крутил ногой станочек, во все стороны летели искры. Из двери выскочил черноглазый продавец и весело спросил:

— Ножичек мой готов? Нет еще? Ай-ай, — неодобрительно посмотрел на Сергея.

— Ну, до свиданья, Трофимыч, — сказал Сергей.

— Будь здрав, мил человек, — пропел в ответ тот. — А закурить не найдется?

Сергей отдал ему половину своих сигарет и ушел.

Разыскать водопроводчика Федора большого труда не составило.

Федор рассказал, что вскоре после ухода Трофимыча к воротам подъехало такси. Из него вышел человек в розовой рубашке и соломенной шляпе и прошел через двор в парадное, где двадцать вторая квартира. Федор от нечего делать разговорился с шофером. Тот ему, между прочим, сказал, что пассажир, на его взгляд, ненадежный, еще удерет, а на счетчике уже пять рублей, так что надо, пожалуй, въехать за ним во двор. Федор ему сказал, что этот тип сейчас и точильщика надул. Шофер забеспокоился и въехал во двор. Минут через двадцать такси выехало, и пассажир тот сидел. А из спущенного окна торчал свернутый ковер.

— Номера такси не заметил?

— Да ни к чему было, — оправдывался Федор. — Такси как такси. Вот только знаешь что? — оживился он. — Крыло чуть помято. Шофер сказал, что с какой-то машиной сегодня поцеловался и теперь боится, что права отберут.

— А шофер какой из себя?

— Да такой, знаешь, худенький, чернявый, в ковбойке. А чуб мировой, казацкий прямо чуб.

— Скажи, пожалуйста, ты не видел, этот тип один в такси сидел?

— Один, это точно. Я хорошо разглядел.

— Ну, спасибо, Федор. Очень ты нам, друг, помог.

— Да господи! Если бы знать, так я за этим такси бегом бы всю дорогу бежал, — взволнованно ответил тот. — Вот ведь дело-то какое.

У Сергея было такое чувство, будто он напал, наконец, на след зверя, опасного зверя, и с каждым шагом приближается к его логову. Все внутри дрожало от нетерпения, переполнилось счастьем и гордостью. Вот он, Сергей Коршунов, новичок, получив важное задание, своей смекалкой, своим трудом, без посторонней помощи выполнил это задание, и как еще выполнил! «Пока они там в квартире возятся, я уже почти раскрыл преступление», — подумал он.

Первое самостоятельное раскрытие! После этого Сашка Лобанов не будет покровительственным тоном объяснять ему прописные истины, а Воронцов пусть зеленеет от зависти. И Сандлер будет доволен, ведь Сергей теперь тоже его ученик.

Сергей взбежал на пятый этаж, где находилась квартира Шубинского, и тут только взглянул на часы. Было около одиннадцати. Поздно. Сергей вспомнил, что муровской машины у подъезда уже не было. Значит, все откладывается до завтра. Он начал медленно спускаться по лестнице.

И снова пришла мысль о Лене. Как часто, однако, он думает о ней. И почему-то ему все труднее становится убедить себя, что она чужой, далекий ему человек. И вот еще что странно. Теперь Лена представляется ему совсем не такой, как в день ссоры у себя дома, и не такой, как однажды в кафе, когда она вдруг закурила. Все эти образы почти стерлись в его памяти. Зато, прямо как на переводной картинке, из-под этих тусклых, расплывчатых воспоминаний вдруг с необычайной яркостью всплывает в памяти вечер после кино, нет, не весь вечер, а тот миг, когда они говорили о старушке соседке. Лена вдруг повернулась к нему — Сергей помнит взгляд ее больших серых глаз, и в этом взгляде смущение и радость, да, радость оттого, что он рядом с ней. Эх, если бы можно было сейчас снова увидеть ее, рассказать о своем первом и таком большом успехе! Неужели и тогда не поняла бы она, какая у него работа?

Сергей безотчетно вздохнул и прибавил шагу.

На следующее утро состоялось короткое совещание у Сандлера.

Сначала Зотов доложил результаты обследования места происшествия. Потом Сандлер обратился к Зворыкиной, эксперту НТО:

— Ну-с, Галя, каковы данные экспертизы?

Зворыкина вынула из папки, которую держала на коленях, несколько листков, положила их на стол Сандлера и сказала:

— Преступники проникли через дверь, на внутренних частях замка обнаружены следы отмычки. Работа квалифицированная, видна опытная рука, — авторитетно закончила она.

— Ваш доклад не полон, — строго сказал Сандлер. — Каковы результаты исследования ниток, обнаруженных в платяном шкафу?

— Простите, Георгий Владимирович, — вспыхнула Зворыкина. — Исследование показало, что нитки эти от тонких, хлопчатобумажных перчаток, типа дамских.

— Так. Ну-с, Коршунов, что скажете вы?

Сергей с гордостью доложил о своих успехах. При этом он мельком взглянул на Воронцова. Тот сидел с безразличным видом и, казалось, не слушал Сергея, лишь под конец он нагнулся к соседу и довольно явственно прошептал: «Красавчик-то наш опять рисуется». Сергей услышал эти слова, и голубые глаза его сузились.

— Так. Прекрасно, Коршунов. У вас постепенно вырабатывается оперативная хватка, — кивнул головой Сандлер и, хитро прищурившись, спросил: — А ведь это чертовски увлекательно, вот так распутывать нить, а?

— Очень, Георгий Владимирович, кажется, всю ночь бы работал, — улыбнулся Сергей. — Только другие люди почему-то по ночам спят.

— Странная привычка! Не дают людям развернуться, — усмехнулся Воронцов.

Все рассмеялись.

Сандлер взглянул на Сергея, потом попросил доложить Лобанова, который тоже работал по выявлению очевидцев.

С удивлением и даже некоторой досадой Сергей обнаружил, что Лобанов получил сведения о такси гораздо быстрее, чем он.

— Я с самого начала предположил, что у преступников была машина: слишком много похищено вещей. Всего машин за это время во дворе побывало четыре. Три я быстро установил: их владельцы живут в доме. Четвертая машина была такси, — это сообщили две жилички, которые видели машину из окон своих квартир.

— Ну, хорошо. Теперь коротко подведем итоги, — сказал Сандлер. — Преступник попался опытный и дерзкий. Отсюда вывод: надо действовать осторожно и ни в коем случае его не спугнуть. Как только установите шофера такси, — это надо сделать сегодня же, — привезите его сюда. Ты сам с ним займись, Иван Васильевич.

Зотов утвердительно кивнул головой.

— Между прочим, данные Коршунова очень интересны. И не только тем, что ему удалось, кроме примет машины, получить и приметы шофера. И даже не только тем, что известен разговор этого шофера с водопроводчиком, и это даст возможность, в случае чего, напомнить ему эту поездку. Данные ценны и промежуточной, казалось бы, фигурой точильщика. Как ловко использовал его преступник, чтобы еще раз проверить, пуста ли квартира. Это подтверждает мнение, что преступник хитер и опытен. Кстати, эту деталь никто не оценил. А она могла оказаться единственной, говорящей о квалификации преступника. — Сандлер посмотрел на Сергея и добавил: — Все ваши данные, Коршунов, помогут лишь разыскать преступника. А вот доказать его вину могут только улики и следы, найденные на месте происшествия. Так что не переоценивайте ваш успех. Один бы вы тут ничего не сделали.

— Коршунов, кажется, другого мнения, — иронически заметил Воронцов.

Сергей собрался было ответить ему в том же тоне, но в этот момент Сандлер решительно произнес:

— Ну, все. К вечеру жду шофера. Иван Васильевич, задержись на минуту.

После ухода сотрудников Сандлер и Зотов некоторое время молча курили, занятый каждый своими мыслями. Зотов машинально потирал свою до глянца выбритую голову. Сандлер сидел неподвижно, нахохлившись, хмуря лохматые брови.

За многие годы эти два человека научились без слов понимать друг друга. Совместная работа, трудная и опасная, выработала у них много одинаковых качеств и навыков, а кроме того, каждый из них во всех подробностях знал жизнь другого до их встречи в уголовном розыске.

Зотов родился в Донбассе и вместе с отцом и старшими братьями работал на шахте «Наклонная Ольга». В конце двадцатых годов молодого шахтера-коммуниста призвали в армию. На Дальнем Востоке в схватке с беломаньчжурами Зотов получил свой первый орден.

Отслужив положенный срок, он приехал в Москву, к брату. Столица тянула к себе любознательного парня. Спустя несколько месяцев после приезда Зотов по партийной мобилизации пришел в милицию, в уголовный розыск. Здесь и встретил он Сандлера.

Совсем по-другому сложилась жизнь Сандлера. В ноябре тысяча девятьсот семнадцатого года, с первым громом революции пришел этот щуплый, подвижный и задиристый юноша в гимназической шинели и с алой звездой на фуражке в Московский уголовный розыск. Враждебно встретили Сандлера и его товарищей засевшие там полицейские чины. Борьба с ними началась с первого дня и кончилась нелегкой победой. Затем разгул преступлений времен нэпа, разбойные шайки в десятки и даже сотни человек, ожесточенные схватки с ними, нередко переходившие в сражения. Сандлер был членом особой группы по борьбе с бандитизмом. Из тех лихорадочных, неспокойных лет он вынес семь ножевых и пулевых ран. За эти годы Сандлер превратился в одного из самых опытных и знающих оперативных работников милиции в Москве. У него и начал свою учебу Зотов.

Сандлер, хмурясь, молча курил, потом отложил папиросу и повернулся к Зотову.

— Обрати внимание. За короткое время по твоей зоне два дерзких ограбления квартир, и одно из них с убийством. Причем, оба — днем, оба — с машинами, наконец оба — с подводом. Случайность? Допустим. Но первое дело осложнилось: появился Папаша. Второе дело еще не раскрыто. Мы накануне серьезных событий.

Около шести часов вечера шофер такси Василий Чуркин подогнал машину на стоянку к Зубовской площади. Машина его оказалась второй — значит, пассажира ждать недолго. Подошел диспетчер, зачем-то осведомился о номере его машины и, не отвечая на вопросы встревоженного Чуркина, ушел к себе в будку. Чуркин раздраженно пожал плечами и сел поудобнее, собираясь вздремнуть, но мысли его не могли оторваться от событий вчерашнего дня. До сих пор при воспоминании о том, что с ним произошло, у Чуркина холодок пробегал по спине. А тут еще вдобавок с какой-то машиной вчера столкнулся. Ну надо же… Теперь жди объяснения со следователем ОРУДа. «Зачем диспетчеру понадобился мой номер?» — все время жгла беспокойная мысль, и сон окончательно пропал.

Чуркин открыл глаза и неожиданно заметил, как на площадке около министерства остановилась шоколадного цвета «Победа». Из нее вышел светловолосый парень. Чуркин видел, как тот пересек площадку и направился не к его уже первой машине, а в конец образовавшейся очереди из такси. «Порядка не знает, — с неудовольствием подумал Чуркин. — Это мой пассажир». Он выглянул и увидел, что парень, зайдя в хвост очереди, уверенно продвигается вперед, рассматривая номера машин. Чуркин испуганно насторожился: он невольно связал это со странным поведением диспетчера. Наконец парень поравнялся с его машиной и спросил:

— Свободно?

— Прошу, — сумрачно ответил Чуркин и, невольно робея, спросил: — Куда поедем?

Тот очень спокойно назвал адрес Управления ОРУДа. Лицо Чуркина вытянулось. «Накаркал себе пассажира», — растерянно подумал он. Правда, главная опасность отодвинулась куда-то и как бы перестала существовать, но зато другая — столкновение с машиной, — минуту назад казавшаяся сущим пустяком, вдруг предстала перед Чуркиным со всеми неприятными последствиями. «Хоть бы права не отобрали», — со страхом подумал он.

Через двадцать минут он уже входил в кабинет одного из следователей. За столом сидел Зотов.

После обычных анкетных вопросов Зотов, наконец, произнес своим, как всегда, спокойным, чуть флегматичным тоном:

— А теперь, гражданин Чуркин, постарайтесь хорошенько припомнить вчерашний день.

— Товарищ начальник, я, ей-богу, не виноват! — воскликнул Чуркин, нервно теребя в руках измятую кепку. — Он мне тоже крыло помял. Я уж молчу.

— Так, так, — усмехнулся Зотов. — А потом что сделали?

— Нет, не потом, а сначала, — горячо возразил Чуркин. — Ведь он правый поворот из второго ряда начал делать. А мне тормозить было поздно, я же на зеленый свет ехал, скорости не снижал.

— Это на перекрестке-то?

— Ну, конечно, я должен был снизить. Но он-то ведь из второго ряда, товарищ начальник. Хорошо, штрафуйте! — с отчаянием воскликнул он. — Но прав не отбирайте, товарищ начальник.

— Ладно, не отберу, — снова усмехнулся Зотов. — Но почему вы после аварии в парк не вернулись?

Этого вопроса Чуркин опасался больше всего. Конечно, он нарушил еще одно правило. Но разве мог он сказать, какие деньги посулили ему за следующую ездку и, главное, как это все обернулось потом?

— Так ведь вмятина какая была, — упавшим голосом ответил он. — Ее надо в лупу искать.

— В лупу? — строго переспросил Зотов. — И вы с этой вмятиной по всему городу разъезжали?

— Ни боже мой! — воскликнул Чуркин. — Одну ездку только сделали.

— Одну?

— Точно! Провалиться мне на этом месте!

— Куда же это вас носило?

— Не помню… — холодея, ответил Чуркин.

— Не помните? Ложь! Сейчас поедете с нами, — решительным тоном произнес Зотов, вставая со стула.

— Как так сейчас? Куда ехать? — встрепенулся Чуркин, лицо его внезапно побледнело.

— Туда, куда вчера с помятым крылом ездили, — пристально глядя шоферу в глаза, ответил Зотов. — Вставайте.

Чуркин опустил голову и остался сидеть.

— Какой же я дурак, — с отчаянием произнес он, ни к кому не обращаясь. — Я же не у инспектора ОРУДа. Вы из уголовного розыска? Да? Как я сразу не сообразил, — и с неожиданным вызовом воскликнул, подняв глаза на Зотова: — Я не желаю впутываться в ваши дела! Я не помню адреса! И вообще я никого не возил! Оставьте меня в покое!..

Лицо Чуркина покрылось красными пятнами, губы нервно подергивались. В расширенных глазах его были страх и злоба.

Зотов удивленно поднял бровь и снова сел на свое место. Некоторое время он молчал, потом достал папиросу и после минутного колебания закурил.

— Хорошо, Чуркин, — наконец произнес он. — Допустим, что вы все выдумали. Мы вели разговор без свидетелей, и вы не подписали еще протокол допроса. Поэтому вас никто не может обвинить во лжи. Так что успокойтесь.

Зотов умолк и посмотрел на Чуркина. Тот действительно немного успокоился.

— Ответьте мне, Чуркин, честно только, на один вопрос, — продолжал тем же спокойным тоном Зотов. — Я это никуда не запишу, это останется между нами. Но только честно. Вы комсомолец, а я коммунист и в партии состою уже больше двадцати пяти лет, вступил по ленинскому призыву. Вот мой партийный билет, посмотрите.

Зотов достал свой билет и протянул Чуркину.

— Не надо, — слабо отстранил тот.

— Нет, посмотрите, — строго сказал Зотов.

Чуркин взял билет и через минуту с уважением вернул его Зотову.

— Так вот, ответьте мне честно, как комсомолец коммунисту, — продолжал Зотов, — что с вами произошло? Я вижу, вы чем-то сильно напуганы.

— Я вам скажу, — тихо, еле сдерживая волнение, ответил Чуркин. — Они мне угрожали пистолетом, грозили убить, если я проговорюсь. Они списали с паспорта мой адрес. Сказали, что если их арестуют, то меня убьют их приятели. А я не хочу умирать от бандитской пули!

— Да, это серьезно, — задумчиво сказал Зотов, — хотя я работаю в уголовном розыске уже пятнадцать лет и не знаю случая, чтобы преступники привели в исполнение свои угрозы. Это для слабонервных.

Он умолк, минуту о чем-то сосредоточенно думал, глядя в окно, потом внимательно посмотрел на Чуркина и, видно что-то решив для себя, продолжал:

— Другому человеку, Чуркин, я мог бы сказать так. Мы нашли вас не случайно. Есть свидетельские показания. Вас видели в одной машине с преступниками, вы везли краденые вещи. Вы отказываетесь указать этих преступников, помочь раскрыть преступление? Значит, у нас есть все основания подозревать, что вы соучастник преступления. Так я сказал бы человеку лживому, бессовестному. Я мог бы сказать еще вот что. Вы боитесь преступников? Хорошо. У нас достаточно улик против них, нам важно только их задержать. Поэтому мы не будем составлять протокол допроса. Ваше имя не будет фигурировать в деле. Вы только поедете с нами, чтобы указать, где находится это преступное гнездо. Причем мы изменим вам внешность, вас никто не узнает, и вы выполните свой гражданский долг. Так, Чуркин, я сказал бы трусу. Но вам, комсомольцу и боевому танкисту, награжденному за подвиг орденом Отечественной войны, человеку, который столько раз смотрел смерти в глаза и сам нес ее врагу, я не могу сказать всего этого.

Зотов снова умолк и поглядел на Чуркина. Только что пробудившееся в нем чувство гордости и долга придало его худенькому, обострившемуся лицу, казалось бы, не свойственную ему суровость, но в глазах еще где-то прятался страх.

Оба долго молчали.

Наконец Чуркин встал и тихо, очень серьезно произнес:

— Едем. И не надо никаких маскировок.

Две машины мчались по шоссе, разрезая темноту ярким светом фар. По бокам возникали и тонули во мраке силуэты пригородных дач. Вдали изредка мигали красные фонарики впереди идущих машин или вдруг появлялись на мгновение ослепительные огни встречных, но в тот же миг гасли все фары, и машины, как призраки, пролетали мимо друг друга.

Изредка на шоссе появлялись желтые стрелы — указатели с надписями: «Перово», «Вешняки», «Люберцы», «Красково» и, наконец, «Малаховка».

Машины свернули с шоссе и въехали в лабиринт заросших травой улиц. По сторонам светились террасы и окна дач, оттуда доносились оживленные голоса, музыка, смех.

Чуркин ориентировался с поразительной точностью. В передней машине все время раздавался его уверенный голос:

— Прямо… Сейчас направо… Ага, вот трансформаторная будка, теперь снова направо… Так, прямо, прямо… Сейчас будет куча бревен. Вот она! Значит, налево… Прямо… — и настороженным шепотом произнес: — Здесь, товарищ Зотов.

Зотов быстро нагнулся к шоферу:

— Вперед! До второго поворота. Там свернем и остановимся.

Машины, даже не притормозив, проехали дальше. Наконец умолкли моторы, и люди медленно вышли на траву, разминая затекшие ноги.

Зотов приказал:

— Одну машину отгоните на соседнюю улицу, пусть там стоит. А всех прошу в эту, чтобы на виду сборища не устраивать. — Потом обернулся к Чуркину. — Вас мы доставим на станцию. Спасибо, товарищ Чуркин.

— Можно вас на минуту, товарищ Зотов?

Они отошли.

— Я и сам к станции дорогу найду, — сказал Чуркин. — Но я, знаете, остаться хочу. Может, пригожусь. Разрешите?

— Нет, товарищ Чуркин, отправляйтесь, — покачал головой Зотов. — И еще раз спасибо. Я очень рад, что не ошибся в вас.

Чуркин потупил голову.

— Не поминайте лихом, товарищ Зотов. Я не трус. Вот только затмение нашло.

Они простились. Зотов возвратился к машине и еле втиснулся на переднее сиденье, где уже сидели два человека.

— Значит, так, товарищи, — не спеша произнес он. — Дачу заметили? Сразу туда идти нельзя: планировка неизвестна. Преступники могут незаметно скрыться. Кроме того, неизвестно, там ли они. Может быть, придется организовать засаду. План таков. Гаранин, Воронцов, Забелин и Коршунов, осмотрите забор дачи. Всех выходящих задерживайте и доставляйте сюда. Всех входящих впускайте и немедленно докладывайте. Остальные остаются пока в машине. Шоферы тоже. Все. Выполняйте.

Сергей с товарищами первый раз прошли мимо дачи все вместе, смеясь и громко разговаривая. Забор оказался невысоким, плохоньким, но маленькая дачка была почти целиком скрыта за кустами и деревьями. Огни были потушены, — казалось, все обитатели дачи спали.

Дойдя до угла, Воронцов и Забелин повернули назад.

— Погуляли, — иронически проворчал Воронцов. — Воздухом подышали в приятном обществе. Только ни к чему это.

Но Сергей и Гаранин решили осмотреть заднюю часть участка, граничащую с дачей на соседней улице. Не спеша пройдя по этой улице, они обнаружили узкий проход между двумя участками и по нему вышли прямо к забору интересовавшей их дачи.

— Давай здесь подождем, — шепотом сказал Гаранин. — Это лучший подход к участку. Тут и калитка есть. Ты прячься здесь, а я буду в начале этого прохода. Если кто выйдет, брось мне шишку. Задерживать будем с двух сторон.

Сергей кивнул головой и, спрятавшись в кустах, стал чутко прислушиваться.

Вскоре Сергей заметил, как тишина наполнилась множеством самых разнообразных звуков. Над головой пророкотал самолет. Издали то и дело доносились гудки паровозов и электричек, стук вагонов. Где-то залаяла собака, ей ответила вторая, третья. С соседней дачи долетел голос диктора: по радио передавали последние известия. Где-то недалеко на улице послышались звуки шагов, взрывы смеха, потом песня. Совсем рядом в кустах пропиликала незнакомая птичка и чуть зашелестела листва, когда птичка перелетела на другую ветку. У сосны упала шишка. В траве стрекотали кузнечики. Слух легко фильтровал эти звуки, они были понятны и не вызывали тревоги. Сергей сидел настороженный, собранный.

Так же чутко подстерегал он когда-то врага на фронте, а потом охранял тревожный сон чужого, далекого города. И сейчас он ведет борьбу с врагом, но уже на своей родной земле, и она, теплая, живая, тысячами знакомых голосов напоминала ему о себе…

Но вот раздался шорох, который заставил Сергея насторожиться. Хрустнула ветка, и около забора, со стороны дачи, появилась тень. Человек осторожно подошел к калитке, прислушался и с легким скрипом открыл ее. Этот скрип, по-видимому, встревожил его, он опять замер, прислушиваясь, потом вошел в переулочек.

Сергей уже собирался предупредить Гаранина, когда снова услыхал шаги по тропинке. Около забора появился другой человек и тихо, повелительно произнес:

— Я жду тебя через два часа, иначе не успеем. Ежели засну, вернешься — разбудишь. Найди, где хочешь, душа горит. Опоздаешь — доли не получишь. Ну, а если вовсе не придешь — разыщу и пой тогда отходную. — Он грязно выругался и что-то добавил на мало еще понятном Сергею воровском жаргоне.

Первый ответил развязно и хрипло:

— Заткни глотку. Я своего не упущу. Кати домой.

Второй снова выругался и пошел назад, к даче. Оставшийся прислушался к его удаляющимся шагам, затем двинулся по направлению к улице. Сергей пропустил его мимо себя и, размахнувшись, бросил шишку.

Когда человек выходил на улицу, ему в лопатки уперлась теплая сталь пистолета, и Гаранин тихо и угрожающе произнес:

— Молчать!

Подошел Сергей, и они с Костей повели задержанного к машине.

На повороте тот неожиданно пригнулся и прыгнул в сторону. В тот же момент шедший сзади Сергей прыгнул вслед за ним и коротким сильным ударом опрокинул его на землю. Подоспел Гаранин, и через пять минут задержанный со связанными руками был доставлен к машине. Его усадили на заднее сиденье, рядом лежала собака. Зотов приступил к допросу.

Задержанный — молодой, чубатый парень с цыганскими глазами, — увидев, что дело плохо, не стал запираться.

— С меня взятки гладки. Я в этом деле не участвовал. Ту хату брали Софрон и Тит. Меня для продажи сюда зазвали. А я плевал на них. Своя шкура дороже.

— Кто сейчас на даче?

— Софрон. Зоя, сестрица его, на работу уехала.

— Где Тит?

— В городе. Завтра приедет.

— Кто еще есть на даче?

— Хозяйка. Наверху спит.

— Хорошо. Но если что не так… — угрожающе произнес Зотов.

— Все точно. Что ж, я не понимаю? МУР он и есть МУР. Дернула меня нелегкая приехать сюда.

— Как попасть на дачу, чтобы не слышно было? В каких комнатах спят?

— Это пожалуйста. В лучшем виде сейчас опишу.

Через десять минут дача была окружена. Первым в чуть приоткрытое окно кухни неслышно проник щуплый Воронцов. Действовал он быстро, решительно и смело.

В одной из комнат был схвачен спящим Софрон. Под подушкой у него лежали два заряженных пистолета.

Начался обыск.

— Где краденые вещи? — спросил Софрона Зотов. — Советую признаться.

— Можешь советовать другим, которые помоложе, — усмехнулся тот в ответ. — А я уже битый, сам советы давать могу. Нет вещей, хотите — верьте, хотите — нет. Никакой кражи не совершал.

Обыск вели тщательно. Комнаты осветили рефлекторами, простукивали стены, исследовали пол, кое-где разобрали доски, сдвинули с места всю мебель, внимательно осмотрели чердак и погреб.

В ящике письменного стола Сергей обнаружил начатое письмо, написанное округлым, хорошо отработанным почерком. Содержание письма удивило Сергея: «Отец мой, исповедуюсь. Взял на душу грех. Теперь собираюсь замаливать его денно и нощно в вашем приходе. Появлюсь из-под земли. Приберите храм, смахните пыль, готовьте требники, свечи, просфоры и масло для лампад…»

Вскоре были найдены дамские перчатки. Они оказались в печке, под грудой дров, сучьев и бумаг. Как видно, печку собирались затопить. Левая перчатка была слегка порвана, а на одном из пальцев левой руки Софрона еще раньше заметили неглубокую царапину, залитую йодом.

Зотов показал перчатки Софрону.

— Чьи?

— Надо думать, сестрины. По фасону видно.

— Неправда. Вот наденьте эту.

Софрон не пошевелился.

— Плохая тактика, глупая, — заметил презрительно Зотов. — Боитесь?

— Ничего еще не боялся, — со злостью ответил Софрон. — Пожалуйста, любуйтесь.

Он надел перчатку, и порванное место на ней совпало с царапиной на пальце.

— Можете объяснить это совпадение? — спросил Зотов.

— Не собираюсь.

— Тогда я вам объясню. Рукой в этой перчатке вы залезли в платяной шкаф. Там перчатку разорвали о гвоздь и поцарапали палец.

— Это надо еще доказать.

— Докажем, — спокойно ответил Зотов. — Что такое экспертиза, знаете? Так вот. Будет доказано, что нитки, оставленные на гвозде в шкафу, из этой именно перчатки. Это раз. Ваша группа крови совпадет с группой крови пятен, оставленных на шкафу. Ясно?

— Ясно-то ясно. Но главное, это вещички. А их тю-тю, нету, — вызывающе сказал Ложкин.

— Найдем, будьте спокойны.

— Найдете, — решительно объявил Ложкин, — тогда черт с вами, расколюсь до конца. Но сейчас и не подступайте.

Зотов минуту подумал и неожиданно приказал:

— Снимите сандалеты.

— Это чтоб не убежал? — криво усмехнулся Ложкин. — Пожалуйста. Я и босиком смогу, если надо.

Он разулся. Зотов велел унести сандалеты в другую комнату. Там он достал лупу и внимательно осмотрел их подошвы.

— Ищите место с красной глиной и известью. Этот тип недавно опять там бродил, — сказал он сотрудникам.

…Сергей и Саша Лобанов сотый раз обходили с лопатами участок.

— Вот негодяй, задал работу, — возмущался Сергей. — Ну, куда он их мог спрятать?

— Надо поставить себя на его место, — засмеялся Лобанов. — Такое, знаешь, приятное и теплое местечко.

Они медленно продвигались вдоль забора, изучая землю. Неожиданно взгляд Сергея упал на соседний участок. Его внимание привлекла свежевырытая яма и высокая куча вынутой из нее глины.

— Саша, а что там?

— Там? Чужой участок.

— Нет, что это за яма?

— Это надо хозяев спросить.

— А ты знаешь, это странно, — задумчиво произнес Сергей.

— Что странно? Что люди умеют ямы копать?

— Нет. Странно они ее копали. Ты подумай, — загораясь, говорил Сергей, не отрывая глаз от ямы. — Ведь когда копают такую большую яму, то землю из нее выбрасывают во все стороны. Так делали и тут, видишь следы? Но потом всю землю собрали в высокую кучу. Зачем?

— А ведь глина красная! — воскликнул Саша. — И кругом рассыпана известь! А в заборе дырка. Очень удобно, — и он решительно пролез на соседний участок.

Сергей последовал за ним. Десять минут энергичной работы лопатами, и первый шубинский чемодан, аккуратно обернутый в рогожу, был извлечен из-под земли. За ним последовали и другие вещи.

— Кладоискатели, — вытирая пот со лба, усмехнулся Лобанов. — Нашли-таки. Поздравляю, товарищ Коршунов. Ну, иди, докладывай. А я посторожу здесь.

В это время Гаранин в присутствии Зотова вел допрос хозяйки дачи. Это была немолодая, розовощекая женщина в роговых очках на остреньком носике, с седеющими волосами, небрежно собранными в небольшой, как луковица, пучок на затылке. Она куталась в старенький пестрый халат и, рассказывая, непрерывно курила.

Софья Григорьевна Ровинская была врач-терапевт. Муж ее, тоже врач, погиб на войне. Каждое лето на даче жила ее дочь с мужем и ребенком. Но сейчас они уехали к родным на Украину, и Ровинская впервые решила сдать первый этаж дачи. Сама она ночевала на даче редко — в поликлинике было очень много работы. Софья Григорьевна до позднего вечера обходила свой участок. Работала она здесь уже много лет. Ее знали чуть не в каждой семье и ждали ее слова, совета, порой наивно полагая, что, исцеляя недуги телесные, врач может дать средство преодолеть и все другие невзгоды. Как часто после этого приходилось Софье Григорьевне отправлять письма то в собес, то в ЦК профсоюза, то в местком фабрики с жалобой, с гневным протестом против бездушия и волокиты. И, может быть, подпись в конце этих писем — «лечащий врач такая-то» — действительно ускоряла принятие мер.

Да, жильцы ей попались плохие. Собственно, сдавала она дачу только одной Зое Ложкиной. Но потом к ней приехал брат. С той поры начались внизу пьяные крики и песни, начали появляться разные люди.

— Кто же у них бывал, кого запомнили, Софья Григорьевна? — спросил Костя, терпеливо и уважительно выслушав ее сбивчивый и, может быть, излишне подробный рассказ.

— Вы знаете, разные люди бывали. Вот совсем недавно, например, мальчик один меня очень обеспокоил, — нахмурилась Ровинская. — Ему лет шестнадцать. Сначала он как будто стеснялся или робел. Но потом сел с ними в карты играть, водку пил. Конечно, проиграл. Я слышала, как они стали деньги с него требовать, а их, конечно, не было. И все отвратительно ругали его, грозили. Потом кто-то за него заступился. А родители-то и не подозревают, где их сынок время проводит.

— Как же его зовут? С кем он приехал, когда?

— Зовут его, кажется, Игорь. Приехал он в прошлое воскресенье со стариком одним. Он, помнится, и заступился за него.

— А не скажете ли, каков из себя этот Игорь?

— Такой, знаете, типичный астеник — высокий, узкогрудый, с тонкими руками. Блондин. А характер, видно, вспыльчивый, безусловно с повышенной нервной возбудимостью.

— Значит, этот парнишка был, старик. А еще кто?

— Еще? Другой парень, постарше. Они его, кажется, Титом звали. Отвратительный субъект. Знаете, я заметила у него некоторые дегенеративные признаки.

— Какие же? — заинтересовался Зотов.

— Например, уменьшенная нижняя челюсть, узкий лоб. Между прочим, у него значительная диастема.

— Это интересно, — кивнул головой Зотов. — А не скажете ли, каков из себя тот старик, как его они называли?

— Не видела я этого старика. Но слушаются они его. Помню, этот самый Ложкин ему жаловался, — я как раз в кухне возилась и слышала, — что кто-то ему мешает дело на Песчаной закончить и он, мол, не знает, кто именно. Я уж тогда подумала: не спекулянты ли? А этот старик ему и говорит таким, знаете, елейным голосом: «Ничего, уважаемый, иди и делай, как я тебе сказал. Все будет в порядке». Очень хорошо я запомнила это глупое «уважаемый». А-а, позвольте, — оживилась она. — Вспомнила. Ложкин его, в свою очередь, папашей величал.

— Папашей? — невольно вырвалось у Кости, и он посмотрел на Зотова.

Тот, однако, продолжал невозмутимо курить, и Костя, спохватившись, быстро добавил:

— В самом деле глупо. Ну, а кто же там еще был?

— Право, больше не помню, — задумчиво ответила Ровинская.

— У вас есть вопросы, товарищ майор? — обратился Костя к Зотову.

— Только два. И мы вас больше не будем задерживать, Софья Григорьевна.

— Да нет, что вы? Спрашивайте сколько угодно. Дело, я вижу, серьезное.

— Очень, — кивнул головой Зотов. — Так вот. Позавчера они привезли сюда на машине вещи. Вы не заметили, куда они их спрятали?

— Нет, знаете, не видела, — с сожалением покачала головой Ровинская и, подумав, добавила: — Ровным счетом ничего не видела.

— Жаль. И второй вопрос. Вы не слышали, где этот мальчик Игорь живет, хотя бы в каком районе?

Ровинская не спеша загасила окурок, потом вытащила новую папиросу и стала разминать ее пальцами.

— Где он живет? — медленно проговорила она. — К сожалению, никто из них об этом не говорил. А я, скажу честно, прислушивалась. Меня судьба этого мальчика так встревожила, что я даже собиралась сообщить родителям или в школу.

— Откуда вы знаете, что он в школе учится? Может быть, он работает.

— Нет. У них о школе какой-то разговор был.

— Какой же?

— Сейчас вспомню… Ага. Этот Игорь говорил, что ему в тот день в школу обязательно надо. Драмкружок, кажется, собирается, а он староста. Все начали насмехаться над ним: тоже артист нашелся. А этот старик опять заступился и сказал, что это хорошо, надо, мол, чтобы его в школе уважали. Понимаете? Негодяй старый! — вся вспыхнула Софья Григорьевна. — Этого птенца лицемерить учит. Стал даже торопить его, советовал, как с вокзала до школы добраться.

— Вот-вот, — подхватил Зотов. — Это интересно. Как же?

— На метро, говорит, по кольцу гораздо ближе. А там, мол, добежишь.

— И это все?

— К сожалению, все.

— Маловато, — искренне вздохнул Зотов. — Простите еще раз, что потревожили. Что поделаешь, — он с улыбкой развел руками, — дело наше такое беспокойное.

— Понимаю, — кивнула головой Ровинская и огорченным тоном добавила: — Мальчишку бы этого найти. Ведь в вашем деле профилактика так же важна, как в нашем.

В этот момент дверь открылась, и на пороге появился перепачканный, возбужденный Сергей.

…Спустя час первая машина с арестованным ушла в Москву, вскоре за ней — вторая, а потом — и пришедшая ночью по вызову Зотова третья. На даче осталась засада: ждали Тита.

В машинах, где были арестованные, все ехали молча. Разговаривать даже сотрудникам между собой не разрешалось.

Зато в третьей машине операция обсуждалась очень оживленно и, несмотря на бессонную ночь, там всю дорогу спорили и смеялись.

— Да, Иван Васильевич, — вспомнил вдруг Костя, — хотел вас спросить. Что такое… опять забыл это слово. Ну, Ровинская еще про Тита сказала, насчет его зубов.

— Диастема? — усмехнулся Зотов.

— Вот, вот.

— Это, Гаранин, значит большие промежутки между зубами. Очень важная примета. Кстати, товарищи. Вам обязательно надо знать ряд медицинских признаков и терминов.

— О господи, — комично вздохнул Лобанов. — Ну, нельзя же объять необъятное, как сказал один умный человек. Вот я, например, помню интересный случай, когда…

— А ты знаешь, — смеясь, перебил его Сергей, — что еще сказал тот же человек?

— А что? — насторожился Саша, чувствуя подвох.

— Если у тебя есть фонтан, заткни его: дай отдохнуть и фонтану.

Все громко расхохотались.

— Это удивительно, сколько Лобанов знает примеров из нашей практики, — насмешливо сказал Костя. — На все случаи жизни.

— На твоем месте, Саша, я бы давно написал книгу воспоминаний, — шутливо заметил Сергей.

— Так сказать, «Былое и думы», — тем же тоном вставил Костя.

— Смейтесь, смейтесь, — беззлобно ответил Саша. — А вот почему о нашей работе действительно ничего не напишут?

— У нас, между прочим, бывал один писатель, — усмехнулся Зотов. — Собирал, собирал материал, а потом бросил.

— Почему же? — заинтересовался Сергей.

— Говорит, тема оказалась не актуальная и явления не типичные.

— Это как сказать, — проворчал Саша. — Поймать такого, как Ложкин, задача довольно актуальная.

— Но явление, конечно, не типичное, — рассудительно заметил Костя.

— Явление-то, может, и не типичное, но весьма для некоторых поучительное, — передразнил его Саша.

— Дело теперь не в Ложкине, — задумчиво произнес Зотов, — а в тех, кто остался на свободе.

В Москву приехали около двенадцати часов дня, и Зотов разрешил всем участникам операции на два часа съездить домой.

Отдых был необходим, впереди ждала большая работа. Было ясно, что с арестом Ложкина дело далеко не закончено, наоборот, только теперь оно приобрело настоящий размах. И, как всегда в таких случаях, все были так захвачены событиями, что приказ Зотова был выполнен с явной неохотой.

Вечером того же дня Софрон Ложкин сидел на допросе в кабинете Зотова.

После обычных анкетных вопросов Зотов сказал:

— У вас солидный стаж, Ложкин. Первый раз вас судили еще в тридцать втором. За что?

— Мальчишкой был. Взяли одну церквуху под Смоленском и стукнули попика, — охотно ответил Ложкин и усмехнулся. — В порядке борьбы с религиозным дурманом.

— А следующий — в тридцать девятом году, за что?

— Тоже церквуху, под Москвой, давили духовенство.

— Судя по стилю изъятого у вас письма, вы сами принадлежали когда-то к этому сословию?

Ложкин презрительно фыркнул.

— Два года звонарем у себя в деревне был. Духовный слог я изучил позже. Все-таки церквей десять в те годы взяли. Ну, а с кем поведешься, от того и наберешься.

— А ведь вы лжете, — спокойно возразил Зотов. — И насчет первой судимости и насчет звонаря. Первый раз вы судились за поджог, вместе с отцом. Припоминаете? Нет? Хорошо. Напомню. В том году у вас в деревне колхоз создали. Вы убили сторожа и подожгли амбар. Туда со всей деревни колхозники свели лошадей и коров. Подожгли умело. Весь скот погиб. И не звонарем вы были, а кулаком — первая кулацкая семья на деревне. Церквами вы действительно занялись, но позже. Так, что ли?

— Бухгалтерия у вас поставлена, — криво усмехнулся Ложкин. — Ну, допустим так.

— Не допустим, а точно, — поправил Зотов. — Теперь скажите, кому писали это письмо?

— Дружку одному. Я его все равно не заложу. Так что и не допытывайтесь. И вообще зря со мной возитесь, — безмятежным тоном добавил он. — Все равно убегу.

В комнату зашел Сандлер.

— Убежите? — переспросил он, усаживаясь на стул рядом с Зотовым. — Спасибо за предупреждение. Вы в МУРе еще не бывали?

— Не имел счастья, — любезно ответил Ложкин. — Все на периферии работал, там и сажали.

— Так, так, — продолжал допрос Сандлер. — Из родных кто у вас есть?

— Сестра одна, Зоя.

— Кем работает, где?

— Официанткой, в кафе «Ласточка».

— Ну, а Папаша? — равнодушным тоном спросил Зотов. — Он разве не родственник ваш?

— Такого не знаю, — так уверенно и спокойно возразил Ложкин, что если бы Зотов не был твердо уверен в противном, даже его смутил бы этот тон.

— Не знаете? Что ж, мы вас постараемся скоро познакомить, — усмехнулся Сандлер. — А семьи у вас нет?

— К чему она мне, семья? В моей жизни только обуза.

— Жизнь у вас действительно собачья. И хищник вы опасный, — кивнул головой Сандлер. — А играете под культурного человека, папиросы дорогие курите, ноги при входе вытираете.

— Привык иметь дело с культурными и состоятельными людьми, — нахально улыбнулся Ложкин.

— И не надоело, Ложкин? — серьезно спросил Сандлер. — За последние двадцать лет вы были на свободе всего восемь. Да и свобода-то относительная. Тошно от нее должно быть. На слезах других людей жизнь свою строите.

— Поздно уговаривать, — грубо ответил Ложкин. — Я сам теперь кого хочешь уговорю. — Он побагровел, глаза налились кровью и, рванувшись со стула, крикнул: — Грабить буду!.. И убивать буду!.. Воспитатели!.. Ненавижу! Всех ненавижу!..

Сергей еще никогда не видел такого яростного, чисто звериного оскала на человеческом лице и внутренне содрогнулся от отвращения и гнева.

Сандлер спокойно прищурил глаза и тихо произнес:

— Хорош. Ничего не скажешь.

Допрос продолжался около трех часов. Когда Ложкина увели, Сандлер сказал:

— Опасный преступник. Но теперь наша главная и, прямо скажу, нелегкая задача — найти Папашу. Это их наставник и подстрекатель, вожак большой и, как видите, очень разнообразной по составу преступной группы. Он весьма активен и потому особенно опасен. Таких нам давно не попадалось. Можно сказать, последний из могикан. С ним будет не легко справиться. Через кого же можно выйти на него? Ложкин? Не выдаст, это ясно. Остается так называемый Тит. Посмотрим, что даст засада. Иван Васильевич, — обратился он к Зотову, — учти, снова кафе «Ласточка».

…Только через три дня, поздно вечером, из Малаховки возвратились оставшиеся в засаде сотрудники, усталые и встревоженные: сообщник Ложкина, опасный преступник по кличке Тит, не появился на даче, исчез.

ГЛАВА 4

КАФЕ — «ЛОВУШКА»

Утром, придя на работу, Сергей узнал, что его вызывает Сандлер. Когда он вошел, Сандлер отложил газету, легко приподнялся в кресле и, поздоровавшись, сказал:

— Садитесь, сейчас подойдут остальные.

Через минуту в кабинет зашли Зотов, Воронцов, Лобанов и другие сотрудники. Сергей поймал иронический взгляд Воронцова, он как бы говорил: «Первый к начальству прибежал. Так, так». Сергей нахмурился и отвел глаза. «Пусть думает, что хочет», — решил он.

Когда все расселись, Сандлер сказал:

— Итак, товарищи, продолжаем заниматься делом Папаши и других. Оно становится все сложнее. Народ здесь замешан разный, пестрый. Так, кстати, и зашифруем — дело «пестрых», — обратился он к Зотову и добавил: — Новая операция задумана тобой, так что веди совещание. А я, может быть, посоветую кое-что по ходу дела.

Зотов кивнул головой и, оглядев присутствующих, не спеша произнес:

— Нам предстоит заняться кафе «Ласточка». На свободе остался опасный вооруженный преступник, сообщник Ложкина. Он нам важен и сам по себе. А главное — через него мы можем выйти на Папашу. Тит не знает, где находится Ложкин. Он будет обязательно искать связи с ним. На даче Тит не появлялся. Думаю, и не появится. Скорее всего, он будет устанавливать связь через кафе, где работает сестра Ложкина. Там вообще легко встретиться с кем угодно. Я думаю, либо он сам появится, либо подошлет кого-нибудь. Тит должен быть взят в ближайшие дни. Это главная задача операции.

Я вчера побывал в этом кафе, познакомился с обстановкой. План такой. Наш сотрудник должен сидеть за одним из столиков около окон. У него будет зрительная связь с постовым милиционером. Когда подозрительное лицо будет выходить из кафе, сотрудник подаст условный сигнал. С милиционером, в свою очередь, будет держать зрительную связь группа наших оперативных работников. Они поведут дальнейшее наблюдение. В подходящий момент, далеко от кафе, они найдут повод для проверки документов у этого лица. Если надо — задержат его. Вот как будто и все.

Зотов вопросительно поглядел на Сандлера.

— Да, пожалуй, — согласился тот. — Остается только уточнить сигналы и назначить людей. Работу начинайте сегодня же. Есть вопросы, товарищи? Нет? Значит, все.

Сергея всегда радовала и удивляла оперативность совещаний у Сандлера. Это был особый, четкий и деловой стиль, свойственный вообще всем в МУРе.

…Коршунов получил задание в тот же день с двух до четырех часов пробыть в кафе «Ласточка».

Просторный, с лепными украшениями зал был уставлен круглыми столиками. Большое, во всю дальнюю стену, зеркало создавало впечатление еще большей протяженности зала. На белоснежных скатертях стояли цветы, сверкающие рюмки и фужеры. На окнах висели легкие занавески из белого шелка. Между столиками проходили с подносами официантки в синих платьях и крахмальных передниках. Посетителей в этот час было мало.

Сергей выбрал самый дальний столик у окна и сел так, что легко мог просматривать весь зал. У входа видна была полупустая вешалка, возле которой сидел усатый, пожилой швейцар с желтыми галунами и читал газету.

Развернув газету, Сергей ждал заказанный стакан кофе и внимательно наблюдал за официантками, стараясь узнать среди них Зою Ложкину. При этом он не выпускал из поля зрения и вход в кафе. Он увидел, как пожилой швейцар вдруг отложил газету и, вскочив, устремился к дверям. Через минуту около вешалки появился молодой человек в щегольском пыльнике и зеленой велюровой шляпе, с большим свертком в руке. Швейцар с поклоном принял одежду и сверток, а посетитель, поправив перед зеркалом галстук, вошел в зал.

Франтоватый блондин с длинной папиросой в зубах, сидевший за одним из столиков, поднял руку и, щелкнув пальцами, крикнул:

— Хелло, Вова!

Тот в ответ снисходительно улыбнулся и направился к его столику. За спиной Сергея кто-то тихо произнес:

— Опять Олег с Вовкой встретились, часа три сидеть будут.

Сергей чуть скосил глаза и увидел двух официанток, сидевших на узенькой, обитой бархатом скамеечке у стены. В этот момент к ним подошла третья — худенькая, с копной золотистый волос на голове. Ярко подведенные глаза ее оживленно блестели. Сергей догадался, что это Зоя Ложкина.

— Твои клиенты собираются, — сказала ей одна из девушек.

Та, оглянувшись, лукаво усмехнулась и торопливой, чуть развинченной походкой направилась к столику, за которым сидели молодые люди.

— Приваживает тут всяких, — недовольным тоном заметила одна из официанток.

— А сколько она с них имеет, знаешь? — сказала другая. — И, между прочим, она со швейцаром делится, честное слово. Сама видела.

Прошло минут двадцать. Тот, кого назвали Вовой, неожиданно встал и, простившись с приятелем, направился к выходу. Швейцар протянул ему пыльник и шляпу. Сергей заметил, что свертка тот не взял. Отодвинув занавеску на окне, он подал условный знак.

Через час в зале появился Лобанов, и Сергей не спеша поднялся из-за столика.

Прошло несколько дней. За это время было установлено, что подозрительно ведут себя лишь Зоя и швейцар кафе. Они были связаны с заезжими скупщиками краденого, спекулянтами и выполняли их поручения. Но Тит обнаружен не был.

Ежедневно с пяти до семи Сергей теперь обедал в кафе. Подозрений это не вызывало, так как здесь регулярно обедали многие сотрудники расположенного поблизости министерства.

Сергей научился очень внимательно следить за собой. Взгляд его, которым он встречал и провожал посетителей, был то рассеянным, то простодушно-любопытным. Движения его во время еды или когда разворачивал газету были вялыми, неторопливыми, как у человека утомленного, решившего, наконец, отдохнуть. Он вел себя так скромно и незаметно, что не только посетители, но и официантки не обращали на него внимания. Зотов однажды лично удостоверился в этом, побывав в кафе.

Особое внимание Сергея, кроме очередных посетителей кафе, которые вели дела с Зоей или швейцаром, привлекали еще два человека. Это были Олег и Вова. Первый из них оказался Мерцаловым, киномехаником одного из центральных кинотеатров, а второй Зубковым, помощником администратора клуба. Оба были завсегдатаями кафе и спекулянтами, но Зубков казался умнее и изворотливее своего приятеля.

Несколько позже внимание Сергея привлек молодой, рабочего вида паренек. Появился он в кафе совсем недавно и, по-видимому, чувствовал себя там неуютно. Он обычно садился за столик, который обслуживала Зоя, почти ничего не заказывал, но робко пытался заговорить с ней, привлечь ее внимание. Зоя называла паренька Митей, кокетливо улыбалась ему, но явно предпочитала своих обычных клиентов, щедрых и развязных. Когда Митя замечал это, то хмурился и, не допив свой стакан чаю, уходил. «Влюбился, чудак», — сочувственно подумал Сергей, наблюдая за ним. Но парень явно не представлял интереса для МУРа, и Сергей при его уходе ни разу не подал условного сигнала.

Все эти дни Сергей возвращался домой поздно. Мария Игнатьевна, глядя на его утомленное, озабоченное лицо, сокрушенно вздыхала.

Из спальни выходил Павел Афанасьевич. Усевшись за стол напротив Сергея, он следил, как тот ест, и добродушно гудел, выпуская из-под усов струйки дыма:

— Ничего, мать. Когда же работать по-настоящему, как не в его годы, — и, обращаясь к сыну, серьезно и заботливо спрашивал: — Трудно, брат?

Сергей в ответ кивал головой. Мария Игнатьевна садилась рядом с мужем, и оба любовно и молча следили за сыном, подвигая ему то тарелку, то чашку.

Потом все укладывались спать. Сергей, закурив, уже в постели просматривал газеты, через стенку обмениваясь впечатлениями с отцом. Часто он так и засыпал с газетой в руках, и Павел Афанасьевич тушил потом его лампу.

В тот вечер Сергей, как всегда, сидел в кафе, наблюдая за Олегом Мерцаловым, который на этот раз вел себя очень беспокойно, то и дело поглядывая на часы.

Было около девяти часов, и с минуты на минуту должен был появиться Лобанов: их дежурство с Сергеем было вечернее.

Столик, за которым сидел Сергей, обслуживала Зоя, и Сергей уже попросил ее подсчитать, сколько он должен за ужин. Зоя равнодушно кивнула в ответ и, вынув из кармашка беленького в оборочках передника растрепанную записную книжку, стала подсчитывать, шевеля ярко накрашенными губами. Она уже собиралась объявить Сергею сумму, когда в дверях показался Зубков. Он рассеянно оглядывал зал, небрежно сунув руки в карманы длинного рыжего пиджака. Увидев его, Зоя растерянно улыбнулась, зеленоватые глаза ее тревожно блеснули, и она, бросив книжечку на столик Сергея, торопливо сказала:

— Вот счет. А я сейчас…

Она двумя руками поправила пышную прическу и своей обычной развинченной походкой поспешила навстречу Зубкову. Сергей видел, как Зубков решительно направился к столику Мерцалова, а подбежавшая Зоя принялась что-то говорить ему, прижимая руки к груди и как будто оправдываясь. Зубков раздраженно отвечал, поглядывая на притихшего Мерцалова.

Сергей перевел взгляд на лежавшую перед ним книжечку, на верхней странице которой был написан счет. Он уже полез в карман за деньгами, но вдруг заметил торчащий из книжечки уголок бумажки. Загородившись газетой, Сергей осторожно вытащил бумажку и не спеша развернул ее. Это была записка. Сдерживая волнение, Сергей дважды перечитал ее. Записка состояла всего из трех строк: «Олежка! Куда пропал? Чтоб в среду к девяти был в птичке. Есть одно дельце. Приход оказался пустым. Так жду. Зубок».

Сергей сунул записку обратно, убрал газету, закурил и с равнодушным видом откинулся на спинку стула. Но мысль его лихорадочно работала. Как попала эта записка к Зое? Конечно, просил передать Зубков. А она не передала. Вот теперь оправдывается, думает, что потеряла. Что значит «приход»? Приход, приход… Это же выражение Ложкина! Так вот оно что!..

В этот момент в зале появился Лобанов. По инструкции Сергей должен был покинуть кафе. Но на этот раз он остался: надо было немедленно сообщить Лобанову о записке.

Сергей бросил взгляд на столик, где сидели Зубков и Мерцалов. Там уже стояла закуска и большой графин с водкой. Мерцалов с заискивающей улыбкой что-то спросил у Зубкова, но тот лишь презрительно скривил губы и ничего не ответил. Они молча выпили, и Мерцалов вновь спросил о чем-то. Зубков после минутного колебания небрежным жестом вынул деньги и бросил на стол. Мерцалов поспешно сгреб их в карман.

В это время к Сергею подошла Зоя, лицо у нее было расстроенное. Сергей попросил принести стакан чаю и пирожок. Зоя, вздохнув, взяла свою книжечку.

К столику Сергея с отчужденным видом приблизился Лобанов, церемонно осведомился, не занято ли второе место, потом сел, не спеша закурил и стал проглядывать меню. Не поднимая головы, он тихо и строго спросил:

— Почему не уходишь?

Сергей, сделав вид, что читает газету, передал ему содержание записки и свои соображения по этому поводу. Саша внимательно выслушал, затем откинулся на спинку стула, задумчиво жуя мундштук папиросы.

В это время за столиком, где сидели Зубков и Мерцалов, происходил следующий разговор.

— Ты что же это, деньги получать горазд, а работать за тебя дядя будет? — угрожающе спросил Зубков, когда оба уже изрядно выпили.

— Потрудился, вот и получаю, — с пьяной запальчивостью возразил Мерцалов. — Моя фирма работает, как часы. А не приходил эти дни, потому что не мог, — и с тревогой спросил: — Почему приход-то пустой?

— Не твое собачье дело, — грубо ответил Зубков и повелительным тоном добавил: — Мне покупатель нужен.

— Это пожалуйста, — с готовностью отозвался Мерцалов. — У нас клиентура обширная. Недавно, между прочим, парочку цигейковых шубок провернули. Шик модерн! Заграница! А завтра отрезик габардина подбросят. Заодно могу и твое барахло спустить.

— Другого сорта покупатель требуется, — криво усмехнулся Зубков, — а я занят, человека одного разыскиваю, — и, понизив голос, закончил: — Пушку продать надо, понятно?

— Что?! — испуганно переспросил Мерцалов. — Откуда она у тебя?

— Да не у меня. Помнишь, записку носил? Вот он и загоняет. Пустой сидит. А надо будет, так он другую достанет. Так что заруби: сроку тебе дается три дня, понял?

— Ни-ни, я за такое ни за что не возьмусь, — заикаясь от страха ответил Мерцалов. — Моя специальность — мануфактура и галантерея.

— Ах ты, сука! Я тебе дам специальность! — бешено сверкнул глазами Зубков. — Душу вытрясу!

— Убей, связываться не стану… За такое, знаешь, сколько отломится?.. Жизнь дороже, — в панике бормотал Мерцалов.

— Дороже? Ну, погоди. Ты думаешь все на подхвате работать? — трясясь от ярости, шипел Зубков, навалившись грудью на стол. — Погоди. Ты у меня еще и на мокрое дело пойдешь. А нет, так на свете тебе не жить! Попомнишь, падло, мое слово…

Наблюдавший за ними Сергей увидел, как Зубков стукнул кулаком по столу и прибавил такое, от чего Мерцалов побагровел, и до Сергея донеслось злое и визгливое:

— Не нанялся! Понятно? Не нанялся!

Сергей, еле сдерживая нетерпение, прошептал Саше Лобанову:

— Сейчас будет драка. Давай возьмем их за дебош в общественном месте. Потрясем в отделении милиции. Может быть, они приведут нас в этот «приход» или даже к Титу. Если они знают Ложкина, то должны знать и его.

— Так прямо возьмут за ручку и приведут? — насмешливо спросил Саша, не меняя позы и не глядя в сторону Сергея, и уже серьезным тоном закончил: — Кафе находится под наблюдением, мы не имеем права себя расшифровывать.

— Но такого случая больше не представится, — горячо возразил Сергей. — Нельзя же быть формалистом в таком деле.

— Нельзя, — тихо согласился Саша. — Но надо получить разрешение.

— Бюрократ, — раздраженно прошипел Сергей. — У кого ты сейчас будешь получать разрешение? Действовать надо!

— Нельзя, — после минутного колебания ответил Лобанов.

— Слушай, Саша, время идет, — дрожа от нетерпения, прошептал Сергей. — Они уже вылакали весь графин. Смотри, он сейчас ему по морде съездит. Если ты не согласен, я буду действовать один, но этих гадов из рук не выпущу.

В этот момент разъяренный Зубков действительно со всего размаха ударил Мерцалова по лицу, и тот, размазывая кровь, бросился на обидчика.

Сергей порывисто приподнялся со своего места.

— Одного я тебя не пущу, — с ожесточением произнес Лобанов. — Пошли.

Через пятнадцать минут Зубков и Мерцалов были доставлены в отделение милиции.

Лобанов отвел Сергея в сторону и быстро сказал:

— С Зубковым возиться не стоит. Это не такой тип, который так, без улик, расколется. А вот этот щенок Мерцалов — другое дело.

— Трус и подхалим, — заметил Сергей. — На побегушках у них.

— Точно, — подтвердил Лобанов. — Его и возьмем в оборот. Начну я. А ты зайдешь через полчаса.

Сергей заставил себя пройтись по улице. Но нетерпение его было так велико, что, не дождавшись условленного срока, он возвратился в отделение.

— Где ведет допрос Лобанов?

— Третья комната по коридору налево, — ответил дежурный.

Когда Сергей зашел, Лобанов, хмурясь, писал протокол допроса. Напротив него сидел испуганный и жалкий, но совершенно трезвый Мерцалов.

— Повторяю, гражданин Мерцалов, — жестко произнес Лобанов, — у меня есть данные, что вы связаны с преступным миром. Вы будете нести серьезную ответственность.

— Я никого не знаю, клянусь вам, — лепетал Мерцалов.

«Ого, здорово же он его напугал, — подумал Сергей. — Но кажется, ничего не добился. Этот тип от одного страха все перезабыл. И, конечно, озлоблен. Нет, видно, с ним надо по-другому». Неожиданно Сергею пришла в голову новая мысль. Он вспомнил слова Сандлера, сказанные им при разборе одной операции: «Надо всегда учитывать психологию людей и их душевное состояние в момент, когда вы с ними сталкиваетесь». Сейчас Сергей попробует использовать этот совет. Вот только верно ли он разобрался в этом прохвосте?

Сергей нагнулся к Лобанову и нетерпеливо шепнул:

— Дай-ка мне с ним заняться. Я тут кое-что придумал.

— Валяй, а то я, кажется, не тот тон с ним взял, — тоже шепотом ответил Лобанов. И, повысив голос, он строго сказал, обращаясь к Мерцалову: — Вот сотрудник, который будет заниматься с вами. Только не вздумайте вилять!

Когда Лобанов вышел, Сергей добродушно спросил:

— Как это вас угораздило сюда попасть?

— Да за этот несчастный инцидент в кафе, — плаксивым тоном ответил Мерцалов. — К пустяку привязались.

— Действительно, — ворчливо согласился Сергей. — А что это он о ваших связях говорил?

— Да никого я не знаю, кроме Зубкова. И он мне ничего не рассказывает о своих делах, — горячо и обрадованно заговорил Мерцалов, уловив сочувствие в тоне Сергея. — А насчет кафе — что ж, пардон. Так сказать, раскаиваюсь. Больше не повторится. Ну нельзя же, в самом деле, из-за такого пустяка людей хватать.

— Положим, за вами есть еще кое-что, — заметил Сергей. — Спекулируете.

— Галстуками? — запальчиво воскликнул Мерцалов. — Одну шубку вонючую продал, да? И это преступление? И за это брать? А настоящие бандиты на свободе ходят?..

Он вдруг осекся и умолк.

— Это вы для красного словца, чтобы себя выгородить? — спросил Сергей и укоризненно прибавил: — А я думал, вы человек серьезный и со мной говорите честно.

Он закурил и протянул сигареты Мерцалову. Тот поспешно прикурил и с наслаждением затянулся. Но в движениях его была заметна плохо скрытая тревога.

— Нет, нет, я с вами честно, — пробормотал он.

— Ну где же честно? — пожал плечами Сергей. — Вот теперь скажите, о каких бандитах вы упомянули?

— Скажу, скажу, — с тоской произнес Мерцалов, поминутно озираясь, и вдруг спросил: — А Зубкова вы упечь не можете?

— И до него скоро доберемся.

— Во, это мощно! — Он придвинулся к Сергею и лихорадочно зашептал: — Настоящий бандит есть, с пушкой. Берите, ради бога. Я пушку эту проклятую берите. Где он прячется — знаю. Никому бы не сказал, а вот вам скажу, — льстиво закончил он.

— Это точно, насчет бандита? — недоверчиво поглядел на него Сергей.

— Вот, ей-богу, точно, — заволновался Мерцалов. — Меня Зубков часто к нему с записками посылал. А сейчас, между прочим, пушку продать хочет. Покупателя ищет. Деньги до зарезу нужны.

«Надо рискнуть, — с азартом подумал Сергей. — Если не врет, то все-таки одним каким-то гадом меньше у нас в Москве будет».

— Как его зовут? — спросил он.

— Не знаю. Клянусь, не знаю. Но показать могу хоть сейчас. Только выпустите.

— Он пистолет с собой носит?

— Нет. Прячет где-то.

— Ну вот что, Мерцалов, — решительно произнес Сергей. — Вы мне сейчас покажете, где скрывается этот бандит. Идет? И тогда я вас отпущу, если вы никому не скажете о нашем разговоре. Впрочем, — добавил он, — это вам самому не очень выгодно.

— Чудненько! — обрадованно воскликнул Мерцалов. — Покажу. Только издали, ладно?!

На всякий случай Сергей перед уходом вручил дежурному свой пистолет и документы.

— Храни, приятель. Завтра, жив буду, заберу обратно.

Дежурный с уважением посмотрел на Коршунова. «Отчаянный народ, — подумал он. — Что-то уж задумал, и, видно, опасное».

— Желаю успеха! — крикнул он вдогонку Сергею.

Только что прошел сильный и короткий дождь. Мокрые мостовые блестели в отсветах бесчисленных огней. По широкой магистрали двигалась лавина машин.

Выйдя на улицу, Сергей с наслаждением вдохнул сырой, прохладный воздух и поглядел на Мерцалова. Тот шагал рядом, сунув руки в карманы своего светлого пыльника, долговязый, чуть сутулый. Во всей его фигуре, даже в походке чувствовалась какая-то разболтанность, как ни старался он подделываться под быстрый, уверенный шаг своего спутника.

— Как поедем? — спросил Сергей.

— На метро до Сокольников, а там пешком.

— Не трусите, Мерцалов?

— Да за кого вы меня принимаете? На фронте, знаете, и не такое пришлось пережить. Я награды имею, только не ношу по скромности. Вот, помню, был такой мощный случай…

Всю дорогу в метро Мерцалов с упоением рассказывал боевые эпизоды. Сергей не перебивал его, это позволяло без помехи обдумать предстоящее дело. Собственно, он предполагал произвести лишь разведку, а потом, уже совместно с сотрудниками ближайшего отделения милиции, организовать задержание бандита. Но как изъять пистолет? Ведь этот негодяй никогда не покажет, где он спрятан. Здесь нужна какая-то хитрость, какая-то уловка. Надо что-то придумать. И Сергей напряженно искал, перебирая в уме весь еще небогатый запас знаний, полученных в МУРе.

Тем временем они вышли из метро и, обогнув парк, пошли по широкой, ярко освещенной улице. Мимо проносились троллейбусы и машины, сновали прохожие.

Мерцалов продолжал рассказывать, воодушевленный вниманием своего спутника.

— Вам хорошо эти места знакомы? — перебил его Сергей оглядываясь.

— Каждая собака знакома, — самодовольно ответил Мерцалов.

— Ну, а если человека знакомого встретите, как меня отрекомендуете?

— Да приятелем своим — и дело в шляпе.

— Согласен, — усмехнулся Сергей.

Он вспомнил рассказанный недавно Сандлером случай. Ему, тогда еще молодому сыщику, пришлось прибегнуть к подобной маскировке, чтобы не упустить очень опасного преступника. И внезапно в голове у Сергея блеснула новая мысль.

— Вот что, — решительно сказал он. — Ведите меня к этому типу. Скажите, что прислал Зубков. Я сам куплю у него пистолет.

Мерцалов в ответ громко расхохотался.

— Блестящая идея! Очень элегантно может получиться.

Сергей решил обещать деньги и условиться, в какое место принесет тот пистолет. А там ему будет готова встреча. Иначе задержать его с оружием будет невозможно.

Они повернули за угол. Открылся узкий, поросший травой, слабо освещенный переулок с деревянными домишками и длинными изгородями. Прохожих не было видно. Сергей посмотрел на светящийся циферблат часов: половина двенадцатого.

— Далеко еще?

— Да нет, один поворот, — ответил Мерцалов и через минуту добавил: — Сейчас налево.

Он поднял воротник пыльника и надвинул на глаза шляпу.

— Давайте закурим, — предложил он Сергею, — я так и не купил папирос.

Видно было, что Мерцалов нервничает. В этот момент из-за поворота показался какой-то человек и не спеша, вперевалку, двинулся им навстречу. Поравнявшись с Мерцаловым, он негромко, с хрипотцой, окликнул его.

— Олежка, ты?

— Я, — растерявшись от неожиданности, ответил Мерцалов. — Это я самый.

— Зачем пришел?

— Дружка привел вот, — Мерцалов указал на Сергея. — Зубок говорил, тебе деньги нужны.

— А это что же, кассир? — ухмыльнулся незнакомец. — Грабануть его можно?

— Он и сам горазд, — угодливо захихикал Мерцалов.

Во время этого короткого разговора Сергей лихорадочно соображал, как ему вести себя. Наконец он хмуро и деловито бросил:

— Машинка требуется.

— Ишь ты, — без всякого удивления произнес незнакомец. — А на какое дело собрался?

— Это моя забота. А ты за машинку сполна получишь.

Незнакомец помедлил и недоверчиво, исподлобья оглядел Сергея. Сергей, в свою очередь, старался рассмотреть его: высокий, сутулый, голова большая, сплюснутая с боков, узкий лоб, отвислые белые уши. «Как у мертвой собаки», — почему-то подумал Сергей. Одет прилично, даже щеголевато.

— Получу, говоришь? — зловеще проговорил он, как видно уловив что-то враждебное в тоне Сергея, но, тут же передумав, махнул рукой и сказал: — Ладно. Зубок кого-нибудь не пришлет.

Как ни волновался Сергей, как ни кипел ненавистью к этому человеку, все же он заставил себя хладнокровно оценить обстановку.

— Небось деньги после дела отдать хочешь? — ехидным тоном спросил незнакомец.

— Как пожелаешь, — спокойно ответил Сергей. — Могу и раньше.

— Когда же, к примеру?

— Хоть завтра, только скажи, куда принести. И чтобы был пистолет.

Незнакомец нахмурился, потом быстро спросил:

— Как тебя кличут?

Сергей задумался только на секунду и, усмехнувшись мелькнувшему в голове воспоминанию, ответил:

— Красавчик. А тебя?

— Меня? — загадочно переспросил незнакомец. — Вон спроси его.

Он кивнул на Мерцалова.

— Не знаю, — растерянно ответил тот.

— Вот какая моя кличка, понял? — удовлетворенно хмыкнул незнакомец. — Всякий тут еще кличкой интересоваться будет. — И уже другим тоном, повелительно сказал: — Ступай за мной. Машинку достанем сейчас. А ты, — обернулся он к Мерцалову, — топай отсюда. Нечего принюхиваться. Зубку поклон с кисточкой. И чтобы все про кума моего дознался, у меня большой интерес к этому.

Мерцалов обрадованно распрощался и быстро зашагал в сторону парка.

Сергей остался с незнакомцем один на один.

— Пошли, — небрежно бросил тот через плечо и, засунув руки в карманы брюк, двинулся по пустынному переулку. Сергей пошел рядом.

— Куда идем? — спросил он через минуту.

— В хорошее место, — загадочным тоном ответил незнакомец. И, занятый своими мыслями, угрожающе произнес: — Со мной кто пошутит, плохо будет, в два счета порешу. Только бы мне его разыскать. Ишь, схоронился.

— Это кто же такой?

— В чужое дело не суйся, — злобно ответил незнакомец.

Сергея передернуло от его тона, но он сдержался. Нервы были натянуты до предела. «Куда он меня ведет? — думал Сергей. — И зачем? Не доверяет. Как затравленный волк. Никому не доверяет».

Они долго петляли по темным переулкам, пока, наконец, не подошли к калитке в высоком глухом заборе.

— Здесь, — сказал незнакомец и, открыв калитку, приказал: — Топай сюда!

— Ну, нет, — покачал головой Сергей. — В чужую хату заходить не привык.

— Был случай, обжегся?

— Был.

— Ну жди, коль так.

Он вошел в калитку и, оглянувшись, бросил:

— Да ты схоронись, дура.

Сергей остался один и огляделся. Незнакомый переулок, незнакомый, с потушенными окнами дом за забором. Дорогу сюда Сергей, как ни старался, запомнить не смог. «Надо узнать адрес», — решил он. На соседнем доме светился фонарь. Сергей быстро направился к нему и несколько раз перечитал название улицы и номер дома. Затем поспешно вернулся на старое место, прислонился к забору.

Тягуче, изматывающе неторопливо шло время. Десять минут… Двадцать… Полчаса… Сонная тишина стоит в переулке, в редком окошке горит свет, прохожих нет, лишь откуда-то издалека доносятся гудки машин.

С сильно бьющимся сердцем ждал Сергей. Еще и еще раз проверял он свой план. Нет, все правильно, подозрений быть не может. Завтра этот тип будет взят. «Вот он, враг, — подумал Сергей, — опасный враг. Разве можно оставить такого на свободе?» Внезапно новая тревожная мысль пришла ему на ум: «Почему кажется знакомой внешность этого человека? Где он его видел? А если и тот его видел раньше? Тогда плохо. — Сергей напряг память. — Нет, как будто никогда не встречал такого».

Скрипнула калитка, показался незнакомец.

— Эй, Красавчик! А ну, вылазь!

Он подошел к Сергею, резким движением выхватил из кармана пистолет и уперся ему в грудь. От неожиданности Сергей вздрогнул и схватился рукой за теплую сталь.

— Испужался? — хрипло засмеялся незнакомец. — Вот так, в случае чего, и подстрелю, как куропатку. Видал машинку?

Сергей почувствовал, что от незнакомца пахнет водкой. «Налакался, гад», — с ненавистью подумал он и спросил:

— Куда тебе завтра деньги принести?

— Ишь ты какой, — ухмыльнулся тот, — завтра. Сейчас гони, да живо.

— Сейчас? — переспросил Сергей, чувствуя, что план его готов рухнуть. — Да ты что, думаешь, я свою кассу при себе ношу?

— Дело какое. Идем сейчас до твоей кассы.

— Ну, нет. Туда еще никто, кроме меня, не ходил.

— А я вот пойду! — и вцепившись в плечо Сергею, он прохрипел: — Деньги давай, раз пришел, понятно? Сейчас давай.

— Нет, только завтра, — ответил Сергей, стряхивая с плеча его руку.

— Сейчас дашь, — загораясь злостью, угрожающе произнес тот. — Ты меня еще не знаешь, козявка. Я Тит. Не слыхал такого?

— Тит?! — воскликнул пораженный Сергей и, справившись с волнением, прибавил: — Это другое дело. Пошли.

— А-а, то-то же…

Они направились по переулку в сторону парка.

Сергей лихорадочно обдумывал, как ему поступить. Тита нельзя упустить, его надо сейчас же брать. Вот только как и где? Довести до первого милиционера? Опасно. Милиционера надо предупредить, а это вызовет подозрение. Брать самому, среди людей? Тоже нельзя: не поймут, растеряются, могут помешать. Да он и стрелять может. Вот если бы встретить кого-нибудь из своих. Те поймут со взгляда. Может быть, у входа в парк он их встретит?

Вот, наконец, и ограда парка. Там уже погасли огни, умолкла музыка. Парк закрывается. «Надо спешить, пока народ расходится», — подумал Сергей и ускорил шаг.

Тит вперевалку шел рядом, молча, не вынимая руки из кармана, где лежал пистолет. Он был настороже, то и дело испытующе поглядывал на Сергея. Потом сказал глухо, многозначительно, как бы продолжая разговор:

— И маслята есть, вот, — он вытащил из другого кармана горсть патронов. — Если что, один тебе преподнесу, в горячем виде, попомни, Красавчик.

Сергей понял, что ведет себя не так, как надо. Следует быть разговорчивее, дружелюбнее с этим человеком. Но заставить себя так вести у Сергея не было сил, и поэтому у Тита закралось подозрение. Ну, сейчас они уже дойдут, вон виден выход из парка, оттуда идут люди, много людей. Там должны быть свои.

Неожиданно Сергей понял, почему внешность Тита ему показалась знакомой. Ведь его приметы были известны. Эх, плохой еще у Сергея глаз, и не назови себя Тит, он бы так и не знал, с кем имеет дело.

Ближе, ближе выход из парка, ближе люди. Сергей заметил, как настороженно, колюче озирается по сторонам Тит. Это хорошо, значит, и Сергей может, не вызывая подозрений, всматриваться в проходящих людей, искать своих.

Вот, наконец, они в самой гуще людского потока. Кругом голоса, смех, улыбающиеся, беззаботные лица девушек, парней. Сергей невольно замедлил шаг, ему было так приятно оказаться сейчас среди своих. «Все здесь свои», — радостно думал он. Но теперь уже Тит ускорил шаг, рвется вперед, подальше от людей. Ему здесь все чужие, все враги.

Сергей оглядывался все с большей тревогой: не видно ни одного сотрудника, вообще ни одного знакомого лица. А дальше, дальше — снова пустынные, полутемные улицы. «Придется брать на глазах у первого постового милиционера, — подумал Сергей. — Будь что будет».

Они пересекли площадь и углубились в одну из улиц. Впереди них оказалась небольшая группа парней и девушек. Они о чем-то весело переговаривались, то и дело вспыхивал смех. Один из парней наигрывал на гармони, пригнувшись к ней ухом. Что-то знакомое почудилось Сергею в его фигуре, даже в мотиве, который он наигрывал. «Надо проверить, — решил он. — Последний шанс».

— Куда идем? — спросил в этот момент Тит.

— В хорошее место, — его же словами, чуть усмехнувшись, ответил Сергей.

— Шутки шутить вздумал, — недовольно проворчал Тит. — Пошли на ту сторону, там народу нет.

— Пошли, — согласился Сергей, потом остановился, вынул сигарету и, похлопав себя по карманам сказал: — Эх, спички забыл! Погоди, прикурить сбегаю.

— Стой, — грубо оборвал его Тит. — У меня есть.

Он сунул свободную руку в карман и громко выругался:

— Нету. Беги, да живо.

Сергей быстрым шагом догнал впереди идущих людей и, обращаясь к парню с гармошкой, спросил:

— Огонька не найдется у тебя, приятель?

Парень обернулся.

Обрадованный Сергей мгновенно опустил голову, чтобы тот не узнал его раньше времени. Это был Петр Гвоздев. Прикуривая от его папиросы, Сергей быстро сказал:

— Петр, ты меня сейчас узнаешь. Только не подавай виду, за нами следят. Возьми одного хлопца посмелее и идите за мной. Когда будет нужно, я вас позову. А до этого, что бы ни случилось, не подходите, опасно.

Задымив сигаретой, Сергей поднял голову и демонстративно поблагодарил оторопевшего Гвоздева. Краем глаза он заметил, что Тит все еще стоит на прежнем месте и внимательно наблюдает за ним.

Сергей поспешно возвратился. Они с Титом перешли на другую сторону улицы и затем свернули в переулок. При повороте Сергей заметил двух идущих за ними людей. «Все в порядке, — подумал он. — Ну, Тит, теперь держись».

Далеко впереди показались огни широкой улицы. Но сейчас уже в интересах Сергея было держаться подальше от оживленного места. Он незаметно огляделся. Переулок был слабо освещен. Нижние этажи высоких зданий зияли черными глазницами окон. Прохожих не было.

И Сергей решился.

Сделав вид, что завязывает шнурок ботинка, он отстал шага на три и, разбежавшись, неожиданным сильным ударом опрокинул Тита на тротуар. В ту же секунду заученным рывком Сергей выхватил его правую руку из кармана, где лежал пистолет, и, навалившись всем телом, заломил ее назад. Тит глухо завыл от боли. Свободной рукой он оперся о землю, стараясь приподняться. Тогда Сергей ребром ладони изо всех сил ударил по напружинившимся мышцам его руки, и та повисла, как плеть. Однако правая рука Тита на миг оказалась свободной, и этого Сергей не учел. Он лишь успел, не чувствуя боли, прижать коленом пистолет, мешая Титу достать его. Но тот сунул руку под себя, и через секунду в ней сверкнул клинок ножа.

Защищаясь от удара, Сергей инстинктивно вытянул руку и успел перехватить нож. Руки их сцепились и несколько секунд с напряжением ломали друг друга. Пальцы Сергея скользнули чуть ниже — со звоном упал на асфальт нож, а рука Тита снова оказалась заломленной за спину: Сергею удалось нащупать тот самый нерв, о котором столько раз говорил ему инструктор по самбо.

Тит, приподнявшись было, снова упал лицом на мостовую и, не двигаясь, глухо процедил сквозь стиснутые зубы:

— Пусти, падло.

— Ну, нет, — тяжело дыша, ответил Сергей, жмурясь от соленого пота, заливавшего глаза. — Я тебя давно ищу.

— Пусти говорю. Тита еще не знаешь.

— Знаю. Мне тебя Софрон уже обрисовал.

— У-у, — по-звериному заскрежетал зубами Тит.

Он обеими ногами с размаху ударил об асфальт, резко выгнулся всем телом, и Сергей от неожиданности скатился на мостовую. В ту же секунду оба вскочили. Сергей, не давая Титу опомниться, снова бросился на него. Рука его охватила шею бандита, перебросила его через колено и зажала мертвой хваткой. Это был тот самый прием, каким Сергей однажды в шутливой борьбе справился даже с Гараниным. Но на этот раз Сергей не думал об осторожности. Тит придушенно захрипел и на секунду потерял сознание.

Сергей махнул рукой. Подбежал Гвоздев и еще один парень.

— Что делать теперь, товарищ Коршунов?

— Вяжите ему ремнем руки, — распорядился Сергей. — Осторожно, у него в кармане пистолет, наверно, на взводе. И поищите кругом, где-то валяется нож.

Гвоздев быстро вытянул из брюк ремень и ловко скрутил руки не успевшему опомниться Титу.

Сергей устало выпрямился, вытер со лба пот и дрожащими руками вынул из кармана сигареты. В голове шумело, больно ныло ушибленное плечо и горела ссадина на коленке.

В этот момент Тит открыл глаза. Увидев Гвоздева, он сделал судорожное движение, чтобы вырваться.

— Шалишь, голуба, — почти нежно пропел Петр, как тисками сжимая его плечи. — От меня, видишь, не убежишь. Ух и рожа! Почему только вы нас раньше не подозвали, товарищ Коршунов?

— А стрельнул бы? Отвечай потом за вас.

— Сами не маленькие. Как-нибудь ответили бы, — проворчал Гвоздев.

Минут через пятнадцать Тит был приведен в ближайшее отделение милиции. Сергей связался по телефону с дежурным по МУРу, и тот обещал немедленно прислать машину и конвой за арестованным.

— Нет, но я-то? — шутливо сказал Гвоздев, когда они все вместе вышли на улицу. — Во втором, видишь, серьезном деле участие принимаю. Просто новую специальность приобретать стал. Берите в ученики, товарищ Коршунов, ей-богу, стараться буду.

— А что ж? Иди в бригадмил. Там, брат, кое-кто именно в таких делах нам и помогает.

— Хм, стоит. Как считаешь, Вася? — обратился Петр к товарищу.

— Надо с ребятами в цехе потолковать.

— Точно.

— Вот и решайте, — устало посоветовал Сергей.

Вскоре они распрощались.

Шагая один по пустынным, полутемным улицам, Сергей думал о том, что здесь уже не пройдет этот самый Тит, что он уже никого не обидит, никому не причинит зла. И все это потому, что в одну из ночей безвестный рядовой оперативный сотрудник милиции, рискуя жизнью, выполнил свой долг. Сергей без сожаления подумал, что об этом, вероятно, никто из москвичей не узнает, как и о десятках других подобных событиях. Сергей не гордился своим поступком, он только радостно улыбнулся и, чуть прихрамывая, зашатал быстрее.

Утром Сергея вызвал к себе Зотов. В кабинете начальника отдела Сергей застал Лобанова. Вид у Саши был расстроенный.

— Докладывайте, Коршунов, — сумрачно приказал Зотов.

Сергей подробно рассказал о событиях минувшей ночи. Когда он кончил, наступило тягостное молчание. Зотов нарочито медленными движениями смял мундштук папиросы, закурил, потом суровым, даже каким-то отчужденным тоном произнес:

— Вы, Коршунов, проявили незаурядную личную храбрость и находчивость. Вы случайно задержали опасного преступника. Повторяю — случайно. При этом вы грубейшим образом нарушили главный закон нашей работы. Вы самовольно расконспирировали себя и тем самым могли сорвать важную операцию. А это служебное преступление, — с ударением закончил Зотов.

Сергей молчал. Да и что можно было сказать?

— Но иначе мы не взяли бы Тита, — вдруг невольно вырвалось у него.

— Нет, взяли бы, — жестко возразил Зотов. — И без ненужного риска. Он ждал вестей от Зубкова. Вы знаете, что он не мог их дождаться и, значит, пришел бы за ними в кафе. Неминуемо пришел бы. А вы…

Зотов внезапно умолк, что-то обдумывая и потирая ладонью бритую голову. Затем он холодным взглядом окинул Сергея и, тяжело поднявшись со своего места, сказал:

— Одним словом, Коршунов, о вашем проступке я буду сегодня докладывать полковнику Силантьеву, а пока отстраняю вас от работы. Все. Можете идти. Вы, Лобанов, останьтесь.

Сергей медленно вышел из кабинета. Потом так же медленно, ни на кого не глядя и ничего не видя, он прошел по длинному коридору к выходу. Мыслей не было. Только безысходное отчаяние владело всем его существом.

Очутившись на улице, он машинально пересек ее и, дойдя до площади, углубился в тенистую аллею бульвара. В самом глухом ее месте он устало опустился на скамейку. Через минуту, оглянувшись, Сергей даже не смог понять, как он сюда попал.

Преступление, служебное преступление… И это в то время, когда он по-настоящему полюбил эту работу и этих людей. Как же случилось с ним такое? Как мог он так забыться, он, солдат и разведчик, прошедший школу железной армейской дисциплины? Да, он забыл, на какую-то минуту забыл, что он и теперь на фронте, что продолжается борьба с врагом. Пусть и фронт, и враг — все другое, но он остался солдатом. Сергей вдруг вспомнил о своем разговоре с секретарем райкома Волоховым. Нет тебе оправдания, лейтенант Коршунов, и нет прощенья.

Сергей машинально вытер со лба бисеринки пота.

— Мама, смотри, этот дядя плачет? — услышал он вдруг звонкий мальчишеский голос.

— Нет, сынок, дяди не плачут, — ответила женщина.

Сергей, не поднимая головы, горько усмехнулся. Если бы он мог сейчас заплакать…

После ухода Сергея Зотов некоторое время сумрачно молчал. Потом он с расстановкой сказал:

— Оказывается, Тит ничего не знает о Папаше.

Саша вздрогнул от неожиданности.

— Но ведь они вместе были на даче, — неуверенно возразил он.

— Это не меняет дела. Там они встретились впервые. Главное — Тит не знает, где этот Папаша скрывается, не знает ни одной явки, ни одной связи. Понятно, конечно. Он слишком глуп, чтобы Папаша ему доверял.

— А кто дал Ложкину сведения о Шубинском?

— Он ничего не знает! — раздраженно ответил Зотов.

— Вот так штука, — растерялся Саша. — Значит, все концы оборваны?

Зотов не успел ответить. В кабинет неожиданно вошел Сандлер. Зотов и Саша встали. Сандлер махнул рукой и бросил пытливый взгляд на их расстроенные лица.

— Ручаюсь, о Папаше говорили.

— Так точно, — без всякого удивления ответил Зотов.

— Да, неудача. Крупная, надо сказать, неудача. И все же игра стоит свеч. Зверь редкий и опасный. Вот как подумаю, что такой еще на свободе, — задумчиво продолжал Сандлер, опускаясь в кресло, — так злость берет и, знаете, боюсь…

Саша удивленно вскинул на него свои рыжеватые глаза. Сандлер перехватил его взгляд, усмехнулся и с искренней горечью продолжал:

— Да, боюсь, ничего не поделаешь. Только подумайте: он каждую минуту действует, каждую минуту кто-то может быть убит, кто-то ограблен, кто-то из хороших, честных, наших людей. Мало этого. Он еще и кого-то втягивает сейчас в свои преступные дела, калечит жизнь, губит. Тут, знаете, последний покой потеряешь. А добавьте ответственность? Ведь если не мы, то кто обезвредит такого? Только мы, мы и никто другой.

Зотов нахмурился и полез за папиросой. А Саша поймал себя на мысли, что он просто-напросто перестанет себя уважать, если не поймает злобного, неуловимого человека по кличке Папаша. И он озабоченно, с несвойственной ему серьезностью воскликнул:

— Что же делать, товарищ полковник? Ведь надо что-то сейчас же предпринимать!

— Надо искать, — убежденно ответил Сандлер. — Немедленно искать новые пути, новых людей. И во что бы то ни стало найти. Понятно?

ГЛАВА 5

ПО НОВОМУ СЛЕДУ

Большая длинная комната красного уголка наполнялась медленно. Из всех отделов подходили и подходили люди. Пришли не только комсомольцы, но и многие коммунисты.

На повестке дня комсомольского собрания стоял один вопрос: «Персональное дело комсомольцев С. Коршунова и А. Лобанова». Само дело уже не было секретом: со вчерашнего дня по отделам разослали приказ начальника управления Силантьева. За грубое нарушение дисциплины при выполнении важного задания Коршунову и Лобанову объявлялся строгий выговор.

Сергей сидел один в углу, держа перед глазами потрепанный номер «Огонька». Лицо его было чуть бледнее обычного.

Люди кругом стояли, сидели, курили, оживленно переговаривались между собой, смеялись. Но никто не подходил к Сергею, не расспрашивал, не подбадривал, не выражал сочувствия.

Вот сидит за столом Володя Мезенцев, секретарь комсомольского бюро, и что-то говорит Воронцову. «Какие они разные, даже с виду», — думает Сергей. Высокий, светловолосый, гладко расчесанный на пробор, Мезенцев, как всегда медлительный, задумчивый, а рядом — щуплый, подвижный Воронцов с небрежно зачесанными назад черными волосами, прядь которых все время спадает ему на лоб. Он поминутно отбрасывает ее порывистым движением руки, хмуро, резко бросает реплики и стряхивает пепел с папиросы на пол, а Мезенцев пододвигает ему пепельницу. И Сергею кажется, что они нарочно избегают смотреть в его сторону.

Вот Костя Гаранин молча слушает Твердохлебова, проводника служебной собаки. Толстое, обычно как будто сонное лицо Твердохлебова с мясистыми губами и маленькими заплывшими глазками сейчас оживленно; он что-то с увлечением рассказывает, наверное, о своей умнице Флейте. И снова Сергею кажется, что рассказывает он это специально, чтобы отвлечь Костю от разговора о нем, Сергее. А Костя отмалчивается. Что-то он скажет на собрании?!

Сергей видит усевшегося в стороне Зотова; он надел очки и проглядывает какие-то бумаги, неповоротливый, бритая голова блестит, как крокетный шар. В его угрюмой сосредоточенности Сергей чувствует что-то осуждающее.

«Скорей бы уже начинали», — подумал Сергей.

Но вот, наконец, Мезенцев встает.

— Будем начинать, товарищи.

Все стали шумно рассаживаться, гасить папиросы. Из коридора потянулись люди. Постепенно шум стих. Последними вошли Силантьев, Сандлер и Ремнев, секретарь партбюро управления. Они сели за стол президиума.

Мезенцев открыл собрание и предоставил слово Коршунову.

Сергей поспешно встал, привычным движением расправил под ремнем гимнастерку и в полной тишине прошел на кафедру, рядом со столом президиума. Он очень волновался. К своему выступлению он не готовился. Попробовал было, но тут же понял, что это бесполезно: что почувствует, то и скажет, это не доклад.

И вот сейчас он стоит на кафедре и не знает, с чего начать. От смущения он вдруг налил в стакан воду из графина, но, рассердившись на себя, пить не стал. Сергей остановился глазами на толстом добродушном лице Твердохлебова и чистосердечно признался, будто ему одному:

— Я не знаю, как говорить о таком тяжелом деле. В первый раз в жизни приходится так выступать.

— Ближе к делу! — крикнул кто-то.

Сергей вздрогнул. Нет, это не голос Воронцова.

Кругом недовольно зашикали.

— Не мешай человеку…

— Тебя бы туда…

— Тише, товарищи, — постучал карандашом по стакану Мезенцев.

Сергей, наконец, справился с волнением и заговорил твердо, ясно, ничего не скрывая. Всю вину за случившееся он взял на себя, рассказал, как пытался его отговорить Лобанов от этой затеи и как он обозвал Сашу формалистом и бюрократом, как потом уже сам, без Лобанова, пошел еще дальше. Сергей честно, даже с каким-то ожесточением против самого себя оценил свой поступок. Ему не понравилась чуть смущенная, сочувственная улыбка, которая вдруг появилась у Твердохлебова, и Сергей стал смотреть на хмурое сосредоточенное лицо Гаранина.

Под конец Сергей дрогнувшим голосом произнес:

— Верьте мне, товарищи, больше такое не повторится. Я хочу… я полюбил эту работу.

Потом выступил Лобанов. Он очень волновался и, пока говорил, все время теребил лацкан пиджака с комсомольским значком. На красном, необыкновенно серьезном лице его исчезли веснушки. Сашу трудно было узнать.

— Черт меня знает, как это случилось, — сказал он. — Мне это совсем уж непростительно. Все-таки не первый день в МУРе. Я должен был удержать Коршунова, запретить — и точка, а я сам… И если разобраться честно, то моей вины здесь больше. Коршунов хоть взял бандита, а я… эх, да что там говорить, я только намутил — и все.

Саша, вконец расстроенный, с досадой махнул рукой и сел на свое место.

Начались выступления.

Первым слово взял Воронцов.

Выйдя на трибуну, он с усмешкой оглядел собравшихся и сказал:

— Тут вот Коршунов и Лобанов состязались в благородстве. Каждый норовил взять вину на себя. Чудно даже. Оба хороши. И не надо изображать Коршунова младенцем. Он, мол, еще не знал, не привык, не научен. Глупости! Он взрослый человек, фронтовик, разведчик. И в армии он служил хорошо, как надо. А вот у нас сорвался. И я скажу, в чем тут дело. Коршунов с первых дней слишком высоко занесся, возомнил что-то о себе. Хотя первые же его ошибки, грубые ошибки, могли бы его кое-чему научить. Ну, хотя бы скромности. И тут, товарищи, виноваты мы сами и особенно наше руководство. Дали волю Коршунову, слишком много позволяли, даже, я бы сказал, любовались им. Пусть меня простит Георгий Владимирович, — повернулся Воронцов к Сандлеру, — но он бы никому не позволил выскакивать так на совещаниях, оборвал бы, осадил, а вот Коршунову позволял. А тот и рад и думает, что ему все позволено.

— Да брось ты, Воронцов, не язви! — крикнул с места Твердохлебов.

— Бить надо, а не насмешничать, — поддержал его кто-то.

— Да чего уж там, правильно!..

— Нет, не правильно! По-товарищески надо выступать!..

— Тише! — поднялся со своего места Мезенцев. — Никому слова я не давал.

Сандлер сумрачно произнес:

— Воронцов, товарищи, прав, в главном прав. Вообще в нашем деле надо иметь не горячую голову, а горячее сердце.

Сергей сидел, сжав кулаки, в висках больно стучало. «Так, так тебе и надо, — говорил он себе, — правильно». Стыд и горечь переполняли его душу.

Собрание кончилось не скоро. Выступавшие вслед за Воронцовым невольно стремились смягчить резкость его слов, хотя и осуждали поступок Коршунова и Лобанова.

Потом поднялся со своего места Гаранин. Сказал он коротко, словно отрезал, но так, что все стало ясно:

— Анархии не потерпим, товарищи. Пустого героизма и авантюр нам не надо. И вину тут замазывать нечего. Воронцов прав. Надо же понимать, дело у нас нешуточное.

И что-то дрогнуло в Сергее, сжалось сердце, когда он увидел суровое, уверенное выражение на лицах комсомольцев, которые все, как один, голосовали за предложение Гаранина: объявить строгий выговор Коршунову и Лобанову.

В тот дождливый холодный вечер Сергей долго бродил по улицам, погруженный в невеселые мысли. Ему хотелось подольше остаться наедине с самим собой. Опомнился он лишь, когда очутился в знакомом переулке, напротив дома, где жила Лена. Он посмотрел на окна ее квартиры, они были ярко освещены. За занавеской мелькнул чей-то легкий силуэт, и сердце его забилось: показалось, что это Лена. Так Сергей стоял довольно долго, пока, устыдившись своей слабости, не ушел. Он поймал себя на мысли, что больше всего ему хотелось бы сейчас увидеть Лену, рассказать, объяснить ей все. Неужели она не поймет?

И еще Сергей понял, что этот долгий и трудный день не прошел для него даром, что теперь уже никогда не сможет он так просто и почти бездумно, с каким-то лихим задором относиться к своей работе. У него появилась уверенность, что его профессия требует совсем иного. Чего? Да прежде всего точного расчета, хладнокровия и, главное, сознания огромной, особой ответственности за любое порученное ему дело, за любое принятое им решение. И от твердости и ясности этой мысли ему вдруг стало намного легче и спокойней на душе.

Наутро Зотова и его сотрудников вызвал Сандлер.

— Дело, которому мы дали шифр «пестрые», осложнилось, — озабоченно сказал он. — Последняя операция не дала ожидаемых результатов. Главный фигурант по делу — Папаша — остается на свободе, напасть на его след не удалось. А это преступник чрезвычайно опасный и активный. Мы должны его взять. Должны! Надо решить, как действовать дальше. Какие будут соображения? Скажи ты, Иван Васильевич.

Зотов по привычке провел ладонью по бритой голове и не спеша произнес:

— Можно. Я так рассуждаю. На свободе остались Зоя Ложкина и Зубков. Они связаны с Папашей. Но тут — первая трудность.

Зотов умолк, закуривая папиросу. Сергей подумал, что надо бы продолжать наблюдение за Зоей: ведь не только Тита, но и Папашу интересует судьба Ложкина и он тоже, вероятно, попробует связаться с Зоей. Сергей, подумал об этом, как всегда, горячо и взволнованно, но промолчал.

— Да, трудность, — покачал головой Зотов. — И вот какая. С этими двумя Папаша сейчас связываться не будет. Старая лиса. Понимает: раз Ложкин арестован, то его сестра попала к нам на заметку. И все, кто с ней связан, тоже. В том числе и Зубков. Они теперь для него отрезанный ломоть.

Зотов снова замолчал, сосредоточенно покуривая папиросу.

Сергей вынужден был согласиться с его доводами. Да, конечно, наблюдение за Зоей ничего не даст. Но тогда что же делать? Как искать этого неуловимого Папашу? Ведь оборвались последние ниточки, тянувшиеся к нему.

— Долго я себе тут голову ломал, — задумчиво продолжал между тем Зотов. — По-моему, остается только один человек. Надежда тут, конечно, очень слабая. Но попробовать надо.

Все насторожились. По-видимому, не один Сергей начал думать, что дело зашло в безнадежный тупик.

— Это тот самый мальчишка, который был с Папашей на даче у Ложкина, — закончил Зотов. — Они где-то встречаются.

— Точно! — оживился Саша Лобанов. — Совсем забыли этого прохвоста!

— Данные о нем никуда не годные, — покачал головой вечно сомневающийся Воронцов. — Я помню. В жизни не найдешь.

— Данные действительно не того… — подтвердил Зотов.

— Повтори-ка их, Иван Васильевич, — попросил Сандлер. Он раскрыл большой блокнот и взялся за карандаш.

Зотов развязал принесенную папку, вынул несколько листков с допросом Ровинской и, надев очки, прочел нужное место в них.

— Так, — задумчиво произнес Сандлер, сделав быстрые пометки в блокноте. — Астеник, — повторил он с ударением. — А в общем-то, конечно, туман. Но… как полагаете, можно все-таки найти мальчишку?

Вопрос был обращен ко всем собравшимся, но Сергей снова сдержался: пусть говорят другие, а то, что мелькнуло у него сейчас в голове, он скажет, если его спросят.

— Думаю, что можно, — не очень уверенно заметил Лобанов. — В каждой школе в конце концов один драмкружок.

— А школ в Москве, знаешь, сколько? — с усмешкой спросил его Воронцов. — Несколько сотен. Вот сынишка моего соседа учится в семьсот третьей. Чуешь? Тут работы на месяц.

— Надо подключить районы, — не сдавался Лобанов.

Зотов покачал головой.

— Это значит оторвать от дел десятки людей. И все равно потребуется слишком много времени. Конечно, нас интересуют не все школы, — задумчиво добавил он, — а лишь те, которые расположены близко к кольцевым станциям метро. Ведь Папаша советовал по кольцу ехать. А там, мол, добежишь.

— Верно, верно, — с хитрецой улыбнулся Сандлер и посмотрел на Сергея. — У вас есть что предложить, Коршунов?

Сергей кивнул головой.

— Выкладывайте. Если дельно, то даже Воронцов вам спасибо скажет. Он человек принципиальный.

Все засмеялись. Сергей покраснел.

— Мне кажется, есть возможность еще больше сократить район поисков. Папаша советовал ехать по кольцу, так, мол, ближе. Выходит, более дальний путь — с пересадкой, по радиусам. Значит, школа должна находиться близ станции, где пересекается какой-то радиус с кольцом.

Сергей увлекся, заговорил свободно и твердо. Его с интересом слушали.

— Таких станций шесть, на трех радиусах. Но Кировский радиус отпадает. Этот парень сел в метро на Комсомольской площади и до Центрального парка культуры и отдыха ему ближе все-таки не по кольцу. Следовательно, остаются четыре станции: Киевская, Курская, Павелецкая и Белорусская. Вот там и надо искать.

— А ведь верно, — кивнул головой Сандлер. — Ничего не скажешь. Как полагаете, Воронцов?

— Да что вы, Георгий Владимирович, все на меня киваете? — вспыхнул тот.

— Самый строгий судья, — шутливо заметил Сандлер и уже другим тоном продолжал: — Только без обид, товарищи. Я с тобой согласен, — обратился он к Зотову. — Ложкина и Зубков нам сейчас ничего не дадут. Их придется пока оставить, пусть они придут в себя и успокоятся. Да и этот тип Мерцалов тоже. Сейчас надо найти школу. Мальчишка где-то встречается с Папашей. План работы вокруг тех станций метро, которые назвал Коршунов, представьте мне не позже завтрашнего дня. Все. Можете быть свободны, товарищи.

В тот же день началась разработка плана новых мероприятий. В Московском отделе народного образования еще утром была получена схема размещения школ в городе. На ней, после тщательных расчетов и горячих споров, были нанесены четыре волнистых кольца. Внутри каждого из них оказалось до десятка школ.

Вечером Зотов внимательно проверил работу и кое-где изменил кольца. Потом, подумав, снял телефонную трубку и набрал номер.

— Поликлиника? Можно товарища Ровинскую? Больна? Так, так. А дома у нее телефона нет? Спасибо.

Зотов повесил трубку и поглядел на Сергея.

— Завтра с утра поезжайте к Ровинской. Нет ли новостей? Уже конец сентября, но Ложкина продолжает жить на даче.

— Есть, — сдержанно ответил Сергей.

Визит к Ровинской дал совершенно неожиданный результат. Правда, на даче ничего существенного не произошло: никто там больше не появлялся. Но зато незадолго до своей болезни Софья Григорьевна встретила на улице того самого мальчика. Он шел с двумя товарищами. На длинных ремешках, перекинутых через плечо, у них висели туго набитые полевые сумки. Все трое, очевидно, шли из школы.

Сергей нарочито спокойным, почти равнодушным тоном спросим, где же она их встретила. Ровинская ответила, что это произошло недалеко от Смоленской площади. На этот раз Сергею лишь с большим трудом удалось сдержать охватившее его ликование: он оказался прав, а главное, район поисков теперь сократился еще в четыре раза.

Однако Зотову Сергей доложил об этом в той манере, которую теперь упорно старался усвоить: кратко, невозмутимо, без прежней горячности.

Зотов, не подав виду, что заметил эту перемену, сказал:

— Мы сейчас получили ряд сигналов по другим делам. Придется тоже заняться. Вам поручаю довести до конца дело с этим мальчишкой. Действовать осторожно. В школе себя не расшифровывать. О результатах докладывать мне ежедневно. О намерениях тоже. Все ясно?

— Так точно.

— Как собираетесь действовать?

Сергей на минуту задумался и коротко ответил:

— Через райком комсомола.

Зотов одобрительно кивнул головой.

Не теряя времени, Сергей отправился в райком комсомола. После короткой беседы с секретарем он получил удостоверение внештатного инструктора райкома, которому поручено ознакомиться с работой школьных драмкружков.

Неподалеку от райкома находилась первая из интересовавших Сергея школ. Он попал туда, когда там начался очередной урок. Все члены комитета комсомола были на занятиях. Но в учительской случайно оказался преподаватель литературы, высокий, тонкий, поэтического вида молодой человек с пышной шевелюрой. Грустно вздохнув, он сообщил Сергею, что в школе вообще нет драмкружка.

— Нужен квалифицированный руководитель, это раз. Потом очень трудно достать костюмы, а в костюмерной дорого. Это — два. А в-третьих, нет энтузиастов среди учеников, нет огня, вдохновения, что ли. А без этого мертво всякое искусство, в том числе и драма.

— А вы сами взялись бы, — возразил Сергей.

— Что я могу… То есть я, конечно, могу, но… — молодой человек горестно покосился на высокую стопку тетрадей на столе, — и в то же время не могу. Диалектика, — улыбнулся он.

Сергей поборол в себе желание продолжать спор. Но уходил он с чувством огорчения и досады и сам удивился этому. «Да какое мне дело, есть тут драмкружок или нет?» — подумал он.

В следующей школе драмкружок был, но старостой его оказалась девочка. Сергей за каких-нибудь пятнадцать минут успел получить у нее все сведения, которыми, как ему сказали в райкоме, надлежит интересоваться инструктору. Он уже собрался было уходить, но тут девочка, видно поборов какие-то сомнения, торопливо сказала:

— Знаете, мы очень хотим поставить пьесу, просто мечтаем. Вы понимаете? Настоящую пьесу. Но это же так трудно самим. Мы пробовали. Ну, неужели нельзя помочь? Нет, вы послушайте! — взволнованно воскликнула она, хоть Сергей и не думал ее прерывать. — Мы уже сто раз ходили к директору. Мы и в райкоме были. Мы все достанем, сделаем — все, все. Но нам обязательно нужен режиссер.

— Хорошо, разберемся. Еще раз поставим вопрос перед райкомом… — неуверенно ответил Сергей.

И тут ему стало вдруг совестно перед этой ясноглазой девочкой. «Бюрократизм», — со злостью подумал Сергей и, решительно оборвав себя на полуслове, сказал:

— Давай договоримся так: через три-четыре дня к вам придет настоящий специалист и поможет. Честное комсомольское, поможет. Идет?

Девочка радостно закивала головой.

Выйдя на улицу, Сергей облегченно вздохнул и посмотрел на часы. Ого, почти семь! Можно отправляться домой. Но ему неудержимо захотелось побывать еще хотя бы в одной школе.

Моросил дождь. Сумерки опустились на город. Разом, как по волшебству, вспыхнули вдруг высоко над головой фонари и желтыми бусинками убежали вдоль улицы. Рабочий день кончился. Увеличился, занимая теперь всю ширину улицы, поток машин, больше стало прохожих.

В школе кончила занятия вторая смена, и в классах шли родительские собрания. Комитет комсомола заседал на третьем этаже, в пионерской комнате.

Широкий, пустынный коридор неожиданно встретил Сергея нестройными звуками оркестра. Сергей не успел сделать и нескольких шагов, как музыка оборвалась, в репродукторе под потолком что-то затрещало, и вдруг чей-то задорный, срывающийся на дискант голос весело объявил:

— Товарищи, из-за какого-то несчастного куска алюминия наш радиоузел не может работать нормально! Повторяю: не может!..

Его перебил другой, совсем веселый голос:

— Оркестранты просятся погулять!..

Сергей, прислонившись к стене, беззвучно расхохотался.

В это время по коридору деловито пробежал чем-то озабоченный ученик. Сергей остановил его.

— Скажи, что это за передача?

— Это безобразие, а не передача! — сердито откликнулся тот. — Они так наш радиоузел опробовают. Понимаете, вместо того, чтобы как полагается говорить: один, два, три, четыре и так далее, а потом назад — четыре, три, два, — они тут балаган устроили. Вот я сейчас…

Но Сергей его удержал:

— Погоди. Они уже кончили. Ты мне лучше скажи, у вас есть драмкружок?

— Драмкружок? Нет. У нас есть ШТИМ, — с гордостью ответил мальчик и, улыбнувшись, добавил: — Непонятно? Это сначала никому не понятно.

— Что же это такое? — поинтересовался Сергей.

— ШТИМ — это школьный театр интермедий и миниатюр. Здорово? Театр! В прошлом году у нас ничего не ладилось. Но недавно горком комсомола новую руководительницу прислал. Студентка. Мировая девчонка! То есть она уже, конечно, не девчонка. Но ШТИМ придумала она. Сейчас первую программу готовим.

— Действительно, здорово, — подтвердил Сергей. — А скажи, кто у вас староста кружка?

— Да кружка-то у нас нет. У нас театр. А директор его Игорь Пересветов из десятого «Б» — парень, прямо скажем, дрянь.

Сергей насторожился.

— Постой, постой! Я его, кажется, видел. Такой высокий, худой, белобрысый, да?

— Точно. Это он и есть.

— А почему он дрянь?

— Я с ним в одном классе учусь. Подлец и эгоист.

— Ишь ты!

В это время к ним подошел еще один мальчик.

— Валька, это ты о ком так? — с любопытством спросил он.

— О Пересветове, о ком же еще.

— Так ведь он гениальный артист! — с восхищением произнес паренек.

— Ты бы с этим гением за одной партой посидел. Узнал бы.

— Ну, это я не знаю. Но как он играл тогда в спектакле! Зал стонал от оваций.

— Это он любит, овации, — презрительно заметил Валя.

— Но ведь заслуженно. Признайся, заслуженно?

— Допустим.

— То-то. Он рожден для театра. Второй Качалов, честное комсомольское.

— Ну, это ты, положим, загнул.

— Нисколько. Погоди, он себя еще покажет.

— Пророк…

— А с кем он дружит? — спросил Сергей.

— Да ни с кем он не дружит, — возмущенно ответил Валя. — Очень ему нужна наша дружба. Ну и мы об этом не жалеем. Подумаешь!

— Отталкиваете от себя парня?

— Кто его отталкивает? Я, как член комитета, официально могу заявить: он сам оттолкнулся.

— Он комсомолец?

— Горе он, а не комсомолец.

— Так возьмите его в оборот, втяните в работу. Узнайте, чем он дышит.

— Мы не няньки. Кто с ним дружить согласится? Я член комитета, но не могу же я заставить ребят дружить с ним.

— Но артист-то какой, — улыбнулся Сергей. — Так может всякий талант погибнуть.

— Без поддержки коллектива как пить дать погибнет, — снова вмешался второй паренек.

— Ну, вот ты его и спасай, если можешь. А мне к нему подойти и то противно.

В это время в репродукторе снова что-то зашипело, потом раздался знакомый, все такой же веселый голос:

— После короткого отдыха, дорогие товарищи, я с новыми силами вам заявляю: без алюминия — нам гроб. Как сказала одна знаменитая чеховская героиня: «Так жить нельзя, надо удавиться»!

— Это же Каштанка сказала! — снова вскипел Валя. — Безобразие. Нет, мне надо бежать, они еще черт знает что наговорят.

Сергей снова расхохотался, а мальчик, увлекая за собой товарища, ринулся к лестнице, на бегу крикнув Сергею:

— У нас завтра в семь репетиция! Приходите!

Оставшись один, Сергей перестал смеяться, лицо его стало серьезным. Итак, неизвестный мальчик, кажется, установлен. Это Игорь Пересветов. «Гениальный актер» и «подлец». И никто с ним дружить не хочет. Еще бы! Приятного мало. Конечно, тошно возиться с таким типом, что и говорить. Но комсомольская работа — это же нелегкое дело. Об этом стоит потолковать в райкоме. А пока что надо осторожно, очень осторожно собрать о Пересветове самые подробные сведения.

Сергей вспомнил: в школе сегодня «родительский день» — так ему сказала старушка, дежурившая внизу около вешалки. Надо разыскать класс, где занимается десятый «Б».

Когда Сергей подошел к неплотно прикрытой двери с табличкой «10-й Б», он услышал нестройный гул голосов, а в щелку увидел пожилых мужчин и женщин, со смешной неуклюжестью разместившихся за партами. Учительницы видно не было, Сергей только слышал ее голос, молодой и взволнованный.

Сергей не спеша прошелся по коридору раз, другой, третий, потом снова подошел к двери класса и нетерпеливо прислушался. Нет, и не думают кончать. Теперь говорят об успеваемости. Вдруг Сергей насторожился: учительница назвала фамилию Пересветова. Ее немедленно перебил чей-то женский голос:

— Это неправда! Он очень способный. Но мальчик требует особого подхода, он нервный, впечатлительный!

«Мамаша», — подумал Сергей.

Где-то на лестнице раздались шаги, и Сергей поспешно отошел от двери.

Прошло еще не меньше получаса, прежде чем собрание кончилось и родители стали расходиться. Мимо Сергея прошла высокая, полная дама с чернобуркой на плечах. Расстроенное лицо ее было густо напудрено. «Мадам Пересветова», — усмехаясь, подумал Сергей, провожая даму глазами. Потом он зашел в класс.

Учительница, худенькая женщина в скромном черном платье с белым отложным воротничком и гладко зачесанными назад волосами, держа в руках журнал, что-то терпеливо говорила окружившим ее родителям. Она вопросительно поглядела на Сергея.

— Мне надо поговорить с вами, Зинаида Ивановна.

— Одну минуту. Сейчас освобожусь, — охотно отозвалась та.

Наконец ушли последние родители. Учительница жестом пригласила Сергея сесть за одну из парт и сама опустилась рядом.

— Слушаю вас.

— Я из райкома комсомола, — начал Сергей. — Знакомлюсь с работой драмкружковцев. Хочу узнать, кто из учеников вашего класса там работает, не мешает ли это их учебе. Вот я случайно услыхал здесь разговор об Игоре Пересветове. Он, кажется, староста там?

— Староста, — кивнула Зинаида Ивановна и устало добавила: — Трудный мальчик.

— Чем же?

— Родителями. Да, не удивляйтесь, вся трудность в родителях. Отец у него крупный архитектор, человек заносчивый, нетерпимый. Вот вы мать слышали, а послушали бы его. Он даже при сыне спорит со мной, выгораживает его, говорит пренебрежительно. Кажется, интеллигентный человек, а такта и чуткости — ну, ни на грош.

— Да. Тяжело вам с такими, — искренне посочувствовал Сергей. — Ну, а как сам Игорь ведет себя в школе?

— Его не любят. Он заносчив, скрытен, жаден.

— А как учится?

— Неважно. Много троек. Но он уверен, что в институт его папа устроит. Даже хвастает этим.

— Почему же его старостой драмкружка выбрали? То есть извините, — Сергей улыбнулся, — директором театра.

Зинаида Ивановна устало и серьезно ответила:

— Это очень удачная идея, с театром. Прекрасная форма внеклассной работы. Да, так старостой? Только потому, что так посоветовала их руководительница. Ее мальчики очень уважают. Славная девушка. Почему-то уверена, что Игорь талантливый актер. Правда, он умеет хорошо притворяться.

— А где Игорь живет, как зовут его родителей? Признаться, он меня заинтересовал.

— Отца зовут Всеволод Андреевич, а мать — Роза Ивановна. Живут они… одну минуту…

Зинаида Ивановна раскрыла последнюю страницу классного журнала и прочитала адрес и телефон.

— Живет на Песчаной, а учится здесь? — удивился Сергей.

— Они туда прошлой зимой переехали. Ну и решили, чтобы мальчик десятый класс кончил в этой школе. Он на отцовской машине в школу приезжает.

Адрес был знаком Сергею. Он сейчас же вспомнил: в этом доме живет Антон Захарович Шубинский.

Они еще поговорили о других членах кружка, и Сергей стал прощаться.

— Хорошо, что вы зашли. Почаще бы, — сказала Зинаида Ивановна. — Нам одним очень трудно, времени не хватает. Уж директор и так чуть не сама все планы работ для комитета составляет. Мы присутствуем на всех собраниях комсомольских групп. Комсомольцы у нас все-таки еще дети. Приходится следить буквально за каждым их шагом.

— Так, по-моему, тоже нельзя, — не утерпел и возразил Сергей. — Девятый, десятый класс — разве это дети?

— И, однако, все подсказывать приходится, — с легкой ноткой раздражения ответила Зинаида Ивановна. — Ни одного серьезного вопроса сами решить не могут.

— Не приучили, вот и не могут.

— Ну, знаете. Тут вину надо делить, по крайней мере, пополам — вам и нам. Райком комсомола совсем нас забыл. В прошлом году оттуда приходили всего один раз и то лишь на отчетно-выборное собрание. Да и звонят только, если плохо с уплатой членских взносов или кто-нибудь не снялся с учета. И кому звонят? Конечно, директору. Долго это будет продолжаться, я вас спрашиваю?

— Нет, — энергично ответил Сергей. — Теперь они… то есть мы вас не забудем.

«Опять ввязался в спор, — с досадой подумал он. — Что у меня за характер? А впрочем… я это секретарю тоже, черт возьми, выложу. В самом деле, она же права».

Когда Сергей вышел на улицу, дождь лил вовсю. Порывистый встречный ветер бросал в лицо холодные струи воды. Сергей поднял воротник плаща и, сунув руки в карманы, зашагал к остановке троллейбуса. Только теперь он почувствовал, как устал и проголодался.

В полупустом троллейбусе Сергей задремал. Несколько раз он пытался открыть тяжелые веки, но они снова слипались, и Сергей проваливался в какой-то теплый мрак. Усталость брала свое. Было около одиннадцати часов вечера.

Наутро Сергей в положенный час был уже на работе и с нетерпением ждал вызова к Зотову.

В дверь заглянул Лобанов.

— Пионерский привет, геноссе Коршунов! Как поживают московские школьники?

В это время зазвонил внутренний телефон, и Зотов вызвал Сергея к себе.

— Докладывайте, Коршунов.

Сергей, как всегда в последние дни, подчеркнуто скупо, в нескольких словах сообщил о результатах работы и положил перед Зотовым листок с записями.

Услыхав адрес Пересветова, Зотов сказал:

— Адреса-то совпадают. Опять Песчаная. Так, так!

Он не спеша надел очки и хотел было приняться за чтение записей, но передумал, отложил листок в сторону и, посмотрев поверх очков на Сергея, строго сказал:

— Вот что. Расскажите поподробнее. Вы, кажется, умели это делать.

Легкая краска проступила на смуглых щеках Сергея. Он нехотя принялся рассказывать. Говорить он старался только то, что непосредственно относилось к делу. Но потом Сергей не выдержал принятого тона и неожиданно для себя рассказал, как опробовали школьники свой радиоузел.

И Зотов рассмеялся искренне, хорошо и открыто. Хмурое лицо его стало вдруг простым и добрым, ласковые морщинки собрались вокруг глаз.

— Ах, черт, жалко я не слышал, — сказал он, снимая очки и вытирая проступившие на глазах слезы. И уже совсем по-другому, доверительно спросил: — Что думаете предпринять дальше?

— Вызовем Пересветова. Пусть расскажет, что он делал на даче, где встретился с Папашей.

— Рано, — покачал головой Зотов.

— Он все расскажет, ручаюсь!

— Откуда такая уверенность? Вы его даже в глаза не видели. И что вы о нем знаете? — Зотов опять нахмурился. — Мне казалось, что вы решили никогда больше не торопиться.

Раздосадованный Сергей хотел было возразить, даже поспорить. Его возмутило, что начальник отдела и на этот раз недоволен, явно придирается и так грубо напомнил о самой тяжелой минуте, которую Сергей пережил за время работы в МУРе. Усилием воли он, однако, подавил эту вспышку и, ни в чем не убежденный, сухо произнес:

— Жду ваших указаний.

— Сейчас получите. Но сначала хочу предупредить: Пересветова мы арестовывать не будем. Против него нет прямых улик, и думаю, не будет. Поэтому если допрос будет неудачен и мы не получим признания, то плохо. Пересветов, конечно, все передаст Папаше. Оборвутся все связи. Ну, а признание свяжет его. Он ничего и никому не разболтает. Кроме того, правильно проведенный допрос может оказать на него сильное психологическое воздействие, вернуть на правильный путь. Здесь надо все рассчитать и очень точно. Это вам ясно?

— Ясно.

— Раз ясно, то пойдем дальше, — невозмутимо продолжал Зотов, не подавая виду, что с самого начала заметил недовольство Сергея. — Чтобы успешно провести такой трудный допрос, надо знать о человеке гораздо больше, чем мы знаем о Пересветове. Надо найти в этом человеке струнку, на которой можно сыграть, разбудить в нем что-то хорошее. Это раз. Второе. Необходимо больше данных о его поведении вне школы. И это ясно?

— Так точно.

Сергей слушал с возрастающим вниманием. И Зотов с удовлетворением отметил, как логика его рассуждений ломала предубежденность, гасила раздражение, вызывала у Сергея живой интерес.

— Вы, надо сказать, довольно красочно описали свой визит в школу. Но всех выводов из него не сделали. Вам попался там очень полезный человек. А вы не заметили.

— Кто же такой? — невольно вырвалось у Сергея, но он тут же пожалел о своей несдержанности.

Зотов усмехнулся.

— «Мадам Пересветова», как вы изволили выразиться.

В ответ Сергей лишь пожал плечами.

— Не согласны? А между тем по одной ее реплике на собрании, по ее внешности уже можно сделать вывод: не умна, заносчива, наверно, еще и болтлива. Любит, конечно, совать нос в чужие дела, особенно в дела сына. И вообще надо побывать дома у Пересветовых, узнать, какой там, так сказать, климат. Это очень важно. Согласны?

— Так точно.

На этот раз в сдержанном тоне Сергея Зотов уловил искренность.

— Вопросы есть?

— Нет вопросов.

— Действуйте. На все даю два дня. Надо спешить. И помните: если не соберете данных — плохо. Очень осложните работу. И еще помните: лучше не собрать никаких данных, чем поторопиться, сорвать дело. Все. Выполняйте.

Возвратившись к себе, Сергей некоторое время задумчиво курил, потом снял телефонную трубку и набрал номер.

Женский голос ответил:

— Хелло-о?

— Можно Розу Ивановну?

— Это я. Что вам угодно?

— Говорят из райкома комсомола. Мы сейчас обследуем работу школьных драмкружков. Ваш сын староста кружка, и, как сообщила нам руководительница, у него большие способности.

— Да, да. Это абсолютно верно.

— Так вот мне хотелось бы побеседовать с вами, прежде чем…

— О, пожалуйста, очень хорошо, — перебила его Роза Ивановна. — Я лучше всех могу рассказать вам о способностях моего Игоря. Приезжайте сейчас же. Игоря нет дома.

Через двадцать минут Сергей входил в светлый и чистый вестибюль уже знакомого ему дома. Поднявшись на четвертый этаж, он нажал кнопку звонка в квартиру Пересветова.

Сергея встретила миловидная девушка в простеньком платьице и переднике.

— Роза Ивановна, — позвала она. — Это к вам.

Застекленная дверь одной из комнат открылась, и из-за портьеры показалась сама Роза Ивановна в пестром шелковом халате, с легкой косынкой на голове, прикрывающей железные трубочки бигуди.

— Прошу вас, молодой человек, — указала она на дверь соседней комнаты.

Сергей прошел в столовую.

Разговором властно завладела Роза Ивановна. Она с жаром начала описывать достоинства сына, причем выходило, что всем этим он обязан только ее чуткому воспитанию.

— Так трудно угадать большие способности в собственном ребенке, — томно говорила она. — Даже мой муж это не всегда понимает. Иногда он бывает безжалостен к мальчику. А это вырабатывает скрытность. К талантливому ребенку нужно относиться особенно чутко. Не так ли?

— Совершенно верно, — на всякий случай согласился Сергей. — Вы это очень тонко подметили.

— А вот Всеволод Андреевич этого не понимает, — Роза Ивановна сокрушенно вздохнула.

— Не может быть!

— Ах, не верите? Так вот вам пример. Прошлой весной Игорек собрался на день рождения к знакомой девушке. Он решил сделать ей подарок. Отец дал ему пятьдесят рублей. А Игорю нужно было двести, он уже присмотрел какую-то вещь. Это так понятно! Не правда ли? Но отец вспылил и прогнал его. Я хотела их помирить, уговорить отца. Но Игорь упрям и сам где-то достал деньги.

— Что же было потом? — заинтересовался Сергей.

— Вот после того случая Игорь и стал скрытен. Ему звонят какие-то люди. Я не знаю даже кто. А однажды, это еще в начале лета было, он принес какой-то чемодан. Сказал, будто товарищ на три-четыре дня попросил оставить. Но я почувствовала, что он лжет.

— И вы даже не попытались туда заглянуть? — добродушно засмеялся Сергей.

— Он был заперт. Впрочем, это вообще неудобно, — поправилась она и с жаром продолжала: — Но главное, Игорь безумно любит театр. Он вообще такая тонко чувствующая, артистическая натура. А не хотите ли побеседовать со Всеволодом Андреевичем? — вдруг встрепенулась она. — Он вам то же самое скажет.

— Зачем же? Тем более, если то же самое.

— Нет, вам надо с ним побеседовать, — уже решительно объявила Роза Ивановна. — Обязательно.

— Но я к семи должен быть на репетиции в школе.

— Ничего. Сейчас только начало первого. Всеволод Андреевич произведет на вас неизгладимое впечатление. Это такой человек! Я ему сейчас позвоню.

Не дожидаясь согласия Сергея, Роза Ивановна направилась в соседнюю комнату. Вскоре оттуда раздался ее приглушенный голос.

— Всеволод? Это я. Приехал один молодой человек насчет Игоря. Что? Он из райкома. Ну, я не помню какого, не в этом дело. Они узнали, что Игорь — талант. Я сказала все, что могла. Ты должен тоже с ним поговорить. Некогда? Всеволод, ты обязан. Ты слышишь меня? — Роза Ивановна перешла на свистящий шепот. — Дело идет о будущем твоего сына. Знать ничего не желаю! Сегодня же до семи ты должен его принять. Или, или… ты меня уморишь. Ну, то-то же, радость моя. Целую. До свидания.

Роза Ивановна снова появилась в комнате, все такая же величественная и энергичная, только полные щеки ее слегка порозовели.

— Прошу вас, приезжайте в два часа в мастерскую мужа. Он вас примет.

— Я не обещаю, Роза Ивановна… — начал Сергей.

— Нет, нет! Слушать даже не хочу. Вы нас безумно обидите.

Сергей счел, что сейчас самое подходящее время распрощаться.

— Вы очень милы, — жеманно сказала ему на прощанье Роза Ивановна. — Я была так откровенна с вами. Только не говорите Игорю о своем визите. Умоляю.

— Согласен. А вы сами умеете хранить секреты? — улыбнулся Сергей.

— Ах, ради сына я готова на все, — со вздохом ответила Роза Ивановна.

Оказавшись, наконец, на улице, Сергей почувствовал облегчение.

Над городом висели непроницаемые, тяжелые тучи. Дул ветер. Деревья у обочины широкого тротуара уныло шелестели увядшими, жесткими листьями.

Сергей задумчиво брел по улице, провожая взглядом падающие на асфальт листья. Что нового может рассказать о сыне Пересветов? Мамаша уже как будто все выложила. Появились деньги, таинственные знакомые, стал скрытен, приносил ворованные вещи (в том, что вещи в чемодане были ворованные, Сергей не сомневался). Теперь ясно: парень стал участником шайки.

И еще, Сергей уже почти ответил на важный вопрос: почему этот парень сбился с пути? Прав был Сандлер. Сергей хорошо запомнил его слова: «Мне кажется, что очень часто все начинается с семьи…» Но все-таки для полной ясности надо познакомиться и с отцом. Пересветов, конечно, деловой и умный человек. Он тоже может рассказать кое-что о сыне. И тут Сергей честно признался самому себе, что Зотов был прав, во всем прав. И сведений Сергей собрал мало и Розу Ивановну прозевал. Удивительно, как верно Зотов разобрался в ее характере. Она и в самом деле такая, как он сказал. И только поэтому Сергей получил от нее сведения, которые, по существу, вовсе не касались его, как инструктора райкома, и о которых он даже не посмел бы ее спросить.

«Да, Пересветов, очевидно, не похож на жену. Но каков же он, он, так плохо воспитавший своего сына?» — с любопытством подумал Сергей и тут неожиданно сделал в самом себе новое открытие: его стали остро интересовать люди, самые разные, хорошие и плохие — все. Вот и сейчас его неудержимо тянет посмотреть на этого Пересветова, оценить его.

Но больше всего Сергею хотелось познакомиться, наконец, лично с Игорем Пересветовым, о котором он столько узнал теперь и столько думал все эти дни. И Сергей решил побывать на репетиции в школе. На этом окончится первый этап операции, и можно будет идти дальше, к главной цели.

Высокое, светлое, совсем новое здание с очень широкими окнами понравилось Сергею строгой красотой линий. Он прошел через просторный вестибюль и поднялся на второй этаж. В конце коридора, за стеклянной перегородкой, у письменного стола сидела девушка и с кем-то оживленно разговаривала по телефону. Тут же стоял низкий диван и перед ним стол с несколькими пепельницами. Широкая стеклянная дверь вела дальше, в мастерскую, другая дверь, поуже, — в кабинет Пересветова.

Окончив разговор, девушка спросила:

— Вам кого, товарищ?

— Всеволод Андреевич у себя?

— У себя. Я сейчас доложу. Вы откуда?

— Из райкома комсомола.

Девушка метнула на него любопытный взгляд и исчезла за дверью. Через минуту она появилась оттуда и сказала:

— Войдите. Только Всеволод Андреевич очень спешит.

Подойдя к стеклянной, завешенной изнутри двери кабинета Пересветова, Сергей постучал.

— Войдите, — раздался из кабинета чей-то неторопливый голос.

Сергей вошел.

За большим письменным столом сидел моложавый, полный человек с тщательно подбритыми усиками и гладко зачесанными назад волосами. На Пересветове был серый, отличного покроя костюм, черный в серую полоску галстук-бабочка подпирал его холеные, чуть отвислые щеки. Неторопливым движением руки он указал Сергею на кресло перед столом.

— Прошу, молодой человек. Чем могу быть полезен? Ах да! Вы насчет Игоря. Что ж вам сказать? Игорь вообще разносторонне одарен. Он, например, исключительно музыкален. Да, да. Его слушал мой лучший друг, крупнейший музыкант. В восторге был. Кроме того, Игорь великолепно рисует, лепит, пишет стихи. Это, знаете, у него от меня. — Пересветов говорил самоуверенно и небрежно. — Но главные его способности лежат в области архитектуры. Это безусловно. И их надо развивать. Этого в конце концов требуют интересы государства. Советский гражданин должен отдать все силы и в полную меру использовать свои способности для созидательной работы на благо народа. Это его патриотический долг наконец. И наш строй позволяет это сделать. Даже больше — требует этого. Одним словом, Игорь будет архитектором. Здесь я, кстати, могу ему кое-чем помочь, — самодовольно усмехнулся он.

— Но у него, кажется, другое призвание — театр?

— Он и сам толком не знает, какое у него призвание. Театр… А вот с некоторых пор он, оказывается, цирком увлекся. Представляете? Последнюю программу два раза подряд смотрел. Так что же, мне его в клоуны прикажете определить?

Пересветов со вкусом расхохотался.

— Цирк? — удивился Сергей. — Ну, это пройдет…

— Безусловно. Он даже нас стесняется. Не сказал, что был там. Это мать случайно два билета у него нашла. Во внутреннем кармане пальто. Он и забыл о них.

— А не обиделся он на Розу Ивановну?

— Что вы! Она их обратно положила и ему ни слова. Опытный конспиратор!

Пересветов снова засмеялся.

— Может быть, он всего один раз ходил, но с кем-нибудь? — заметил Сергей, уже по привычке делая вывод из любой детали и в то же время своим вопросом стремясь подтвердить этот вывод.

— Нет, — пренебрежительно махнул рукой Пересветов. — Билеты на разные числа. Уж мать, слава богу, все обследовала.

— Значит, приспичило, — улыбнулся Сергей. — Но, может быть, программы были разные?

«До чего нудный парень, — подумал Пересветов. — Конечно, ему хочется со мной поговорить, но не знает о чем». И снисходительным тоном ответил:

— Билеты, видите ли, были, если память мне не изменяет, на третье и пятое сентября. Не меняются же программы так часто? Да и не в этом дело в конце концов. Игорь будет архитектором. Я это вам говорю уже не как отец, а, если хотите, как гражданин, как активный строитель, и не только зданий, но, если смотреть шире, то и самой нашей жизни, нашего социалистического общества. А драмкружок — занятие полезное, развивает, — покровительственно прибавил он, вынимая из кармана необычной формы портсигар и протягивая его Сергею: — Прошу. Мой друг привез мне эту штуку из Китая.

— Спасибо, привык к своим, — сдержанно ответил Сергей, которого уже начали раздражать тон и манеры Пересветова.

Перед тем как проститься, Сергей, между прочим, спросил:

— А вы не видели спектаклей, в которых участвовал ваш сын?

— Некогда, — поморщился Пересветов.

Он встал, давая понять, что разговор окончен.

Пожимая руку Сергею, Пересветов покровительственно произнес:

— Сейте, молодой человек, разумное, доброе, вечное, как сказал старик Некрасов, сейте на благо нашего народа. Это высокая, я бы даже сказал, окрыляющая задача.

«С тобой посеешь», — недобро подумал Сергей.

В самом начале восьмого Сергей приехал в школу. Около учительской он заметил уже знакомого ученика. Вид у того был опять озабоченный.

— Что вас снова волнует, товарищ начальник? — засмеялся Сергей. — Опять недозволенная передача?

— Нет. Просто идет комитет. Принимаем в комсомол двух птенцов из седьмого класса.

— Ну и что же?

— В биографии путаются. Один даже ближайших родственников перезабыл. Например, братишку, который учится у нас же в школе, в четвертом классе. А другой не знал, кто такой Черчилль. То есть он знал, но вот официальное положение, говорит, англичанин.

Сергей не выдержал и засмеялся.

— А ребята-то они хорошие?

— Так в том-то и дело. Это Севка, секретарь наш, их вопросами донимает.

— А вы его одерните, — посоветовал Сергей и спросил: — Где тут ваш ШТИМ репетирует?

— На третьем этаже. Давайте провожу. А вы откуда?

Сергей достал удостоверение райкома, и мальчик внимательно прочел его от начала до конца.

Они отправились на третий этаж. Там из дверей класса с табличкой «10-й Б» доносился шум голосов. Мальчик открыл дверь и громко сказал:

— Елена Анатольевна, к нам пришел инструктор из райкома комсомола.

В наступившей тишине Сергей вошел в класс и увидел… Лену.

За эти полгода Лена очень изменилась. Она была в незнакомом Сергею скромном темно-синем платье с длинными рукавами, ее светлые, в крутых локонах волосы были собраны совсем по-новому, большие серые глаза смотрели необычно строго и сосредоточенно. Лена сидела за партой, окруженная ребятами, в руках у нее был карандаш, которым она делала пометки.

— Сережа, — тихо произнесла она, и на ее оживленном, разрумянившемся лице вдруг появился испуг.

Сергей был поражен не меньше ее.

— Здравствуй, Лена, — чуть дрогнувшим голосом сказал он, неуверенно пожимая ей руку. — Здравствуйте, ребята. Хочу посмотреть на ваш ШТИМ. Можно?

— Пожалуйста!..

— Сколько угодно!..

— Посмотреть есть что!..

— Сережа, но разве ты… — начала Лена.

— Инструктор райкома? Да, — перебил ее Сергей.

— Хорошо, — вдруг решительно тряхнула головой Лена и, обращаясь к ребятам, сказала: — Будем продолжать. Значит, наша первая программа называется «С микрофоном по школе». Что же нам надо осмеять? Ну, во-первых, подсказку. Вова Коровин хорошо придумал эту сцену. Дальше что?

— Дальше, дисциплина на перемене, — сказал один из мальчиков, рыжеватый, с плутовскими глазами. — Ребята прыгают, чтобы достать лампочку. Это у нас всегда. Внизу осыпается штукатурка. Там ученики возмущаются, посылают наверх члена комитета. Есть у нас такой. Тот приходит и спрашивает грозно: «Что вы тут делаете? Безобразие!» Ему объясняют, как всегда: «Спорт, мол. Очень укрепляет организм. Вон в соседней школе даже чемпиона выявили: он не то что до лампочки — до середины абажура достает! А ты просто не патриот школы!» В это время внизу уже радуются: вот что значит авторитетного человека послали, вожака масс — сразу порядок навел. В это время член комитета задумчиво говорит: «Чемпион… патриот…» — и вдруг кричит: «А ну, разойдись!» И прыгает выше всех. Внизу сыплется штукатурка. Ну как, ничего?

Все весело смеялись.

— Хорошо, вылитый наш Гурев Валька, — не утерпел кто-то. — Но как показать сразу два этажа?

— Эх вы! Да очень просто, — вмешался высокий светловолосый юноша и снисходительно постукал пальцем по лбу. — Этим думать надо. Сцену разделим пополам, условно — два этажа. На одной половине — прыжок, на другой сыплется штукатурка.

По его внешнему облику, по вызывающему «Эх, вы!», наконец, по развязной и самоуверенной манере держать себя Сергей сразу предположил, что это и есть Игорь Пересветов.

— Неплохо, — согласилась Лена, что-то записывая в тетрадь, и, подняв голову, оглядела ребят. — Еще что осмеем?

— О культуре поведения надо, — солидно сказал другой мальчик. — Я, например, не видел еще, чтобы в трамвае место старикам уступали.

— Вот, ребята, как мы это сделаем, — предложила Лена. — Двое старшеклассников говорят между собой: «Какая нынче молодежь некультурная!» Один рассказывает: «Вот вчера сижу в трамвае, рядом совсем молодой человек сидит, наверно из пятого или шестого класса. Входит старушка. Как ты думаешь, он ей место уступает? Ничего подобного! А я, значит, сижу возмущенный и жду, когда же он догадается ей место уступить, когда в нем совесть проснется, когда в этом человеке воспитание, наконец, заговорит. Минут пятнадцать ждал. Сидит себе! Так старушка всю дорогу и простояла. Вот воспитание!»

Лена говорила, весело, с задором, очень смешно и точно передавая ломающийся мальчишеский тенорок. Ребята дружно хохотали.

— А я думаю, лучше это все по-другому изобразить, — снова вмешался светловолосый паренек. — Трамвай. Они сидят. Входит старушенция. Живее. Есть что играть.

«Ничего не скажешь, верно», — подумал Сергей.

Лена тоже согласилась и сделала пометку в тетради.

— Еще вот какой случай, — задумчиво сказал невысокий темноглазый мальчик. — У нас в классе Генка Соколов всегда гадает на спичках, вызовут его к доске или нет. И другим тоже гадает. А некоторые отсталые верят. Этот пережиток осмеять надо, — серьезно закончил он.

— А по звездам он не гадает? — смеясь, спросил кто-то.

— О, придумал! — закричал долговязый паренек, в котором Сергей угадал Игоря Пересветова. — Мы его звездочетом выведем, как в старину, с колпаком, мантией и подзорной трубой. К нему ученики обращаются: «Скажи, о мудрый звездочет, что я получу завтра по литературе? Спросят меня завтра по геометрии?» Он в свою трубу посмотрит и отвечает… Как они там говорили?

— Положение Луны относительно восходящего Юпитера предвещает успех, брат мой, — неожиданно нараспев произнес Сергей и засмеялся. — Вот как. Или еще так: кровавая окраска Сатурна грозит тебе опасностью.

— Вот, вот!.. Что надо!.. — завопили ребята.

— Как у тебя замечательно получается, Сережа! — удивилась Лена.

— Старый астролог, — приложив руку к груди, шутливо ответил Сергей, втайне радуясь, что его встреча с Леной произошла именно тут, среди ребят.

— А потом, — с увлечением продолжал паренек, — он важно предвещает успех самому себе. Но тут вбегает кто-то и кричит: «Генка, в журнале около твоей фамилии стоит точка!» И Генка в испуге бросает колпак, мантию, трубу и убегает.

Парень не только придумывал текст номера, он, встав в позу, тут же импровизировал жесты, движения, мимику своих персонажей. И так естественно и смешно выглядел он в роли звездочета, с такой находчивостью и каким-то прирожденным юмором вел диалог сразу за двух или трех персонажей, что смотреть без смеха было невозможно.

— Здорово!.. Мировой номер!.. — закричали вокруг. — Пишите, Елена Анатольевна!..

— Пишу, пишу, — улыбнулась Лена. — Это и правда хорошо придумано. Ну, а что еще?

— Да вроде все.

— Я бы вам посоветовал, ребята, еще вот что, — загоревшись общим энтузиазмом, вмешался Сергей. — Свой комитет комсомола протащить, вернее его секретаря Севу. Как в комсомол принимает! Вот стоит перед ним маленький семиклассник, волнуется, а он ему сурово так говорит: «Расскажите биографию. Только подробно». А у того, бедного, она вся из двух слов. А Сева опять: «Уточните свое социальное происхождение». А тот и слов-то этих как следует не понимает, путается. Тут Севка ваш вспомнил, что у того брат в четвертом классе учится, и очень строго спрашивает: «Близкие родственники с двойками есть?» Ну, мальчишка совсем разволновался, запутался и, например, отвечает: «Честное слово, я ее давно исправил».

Ребята неудержимо хохотали, с наслаждением повторяя придуманные Сергеем вопросы.

— Точно!.. Вылитый Севка!.. Елена Анатольевна, пишите, пока не забыли!..

Сергей мельком посмотрел на Лену. Лицо ее раскраснелось, смеясь, она склонилась над тетрадью и поспешно записывала.

Потом, немного успокоившись, приступили к распределению ролей. Начались споры. Все главные роли хотел исполнять высокий светловолосый парень. Теперь уже, видя, как тот с подлинно отцовской заносчивостью требовал себе главные роли, Сергей окончательно убедился, что это и есть Игорь Пересветов. Вскоре кто-то назвал его по имени. Сергей ждал, что Лена уступит Игорю, но она не уступила, и роли были распределены справедливо.

Следя за Пересветовым, Сергей невольно подумал: «А он, кажется, действительно талантлив. И здорово любит это дело. Но папаша-то каков? Сына не знает. Он, по-моему, прирожденный артист. Зацепить бы за эту струнку и вытянуть парня. Надо в райкоме посоветоваться».

Изредка Сергей ловил на себе радостный и чуть удивленный взгляд Лены. Он как бы говорил: «Хорошо, что ты вдруг появился, но зачем?» И Сергей, забыв обо всем, что было, с замиранием сердца ловил этот взгляд.

Наконец ребята собрались уходить. Класс опустел. Откуда-то издалека, из коридоров и лестниц, доносились теперь удаляющиеся ребячьи голоса.

— Мы так давно не виделись, Сережа, — после минутного молчания печально сказала Лена.

Сергей кивнул головой. Он смотрел на девушку, видел необычную робость и грусть в ее всегда самоуверенном взгляде, и волнение охватило его. А он-то думал, что забыл Лену! Какая красивая она сейчас! И в глазах ее, впервые так смотревших на него, не было ничего наигранного, ничего фальшивого.

— Мне очень хотелось увидеть тебя, Сережа, сказать тебе… — Лена закусила губу и на минуту умолкла, глядя в окно. — Сказать тебе, — упрямо повторила она, — что я была не права тогда… Я… я как будто потеряла что-то. Я сама не знаю что. И так холодно стало, так одиноко…

Сергей не находил слов для ответа. Ему вдруг захотелось взять на руки эту девушку, прижать к груди, защитить, согреть.

— Я тоже рад, что встретил тебя, — с усилием произнес он.

И тут как будто вдруг вспыхнули тлевшие под золой угли. Сергей порывисто поднялся со своего места, подошел к Лене и, взяв ее руку, убежденно, горячо проговорил:

— Ведь ты хорошая, Лена… Ведь ты можешь быть такой простой и хорошей!

Лена метнула на него испуганный взгляд, румянец залил ее щеки и шею, губы задрожали, она вырвала руку и, не оглядываясь, выбежала в коридор.

Сергей остался один. Сердце так билось, что он чувствовал даже боль в груди от его ударов. А руками он как будто еще сжимал ее маленькую загорелую руку. «Что случилось? Как все это произошло?» — в счастливом недоумении спрашивал он себя.

На следующий день Сергей принялся за составление отчета. Туда должен был войти весь материал, собранный за последние два дня. Сергей старался припомнить все самые, казалось бы, незначительные подробности в рассказах и поведении людей, с которыми он за это время сталкивался. Главное внимание он уделил, конечно, Игорю Пересветову.

Сергей понимал: от того, что он сейчас напишет, во многом будет зависеть дальнейшая судьба Пересветова. И хотя юноша не понравился ему, Сергей старался не поддаться этому чувству.

Еще недавно это бы ему не удалось. Сергей всегда был горяч в суждениях и пристрастен к людям. Быстро и безотчетно, по какой-нибудь понравившейся ему черте он проникался симпатией к одним и уже отказывался видеть их недостатки и так же страстно мог вдруг невзлюбить других. Но последние полгода его многому научили.

Сейчас все факты были против Пересветова, все настраивало к нему враждебно, и только каким-то новым чутьем Сергей ощущал в этом юноше что-то хорошее, еще не испорченное и стремился сейчас любой ценой выразить это ощущение на бумаге, обосновать его.

Сергей закончил отчет только к середине дня. Он отнес его Зотову и отправился в райком комсомола.

Около часа ждал Сергей, пока у секретаря шло совещание. Наконец он вошел в кабинет и выложил на стол свое удостоверение. Секретарь удивился:

— Зачем же ты меня ждал, чудак? Вернул бы в отдел — и все тут.

— Ну, нет, я не только за этим пришел. — Сергей упрямо покачал головой. — Должен сообщить тебе кое-что. Слушай.

Сергей подробно рассказал о положении дел в школах, где он побывал. Говорил он горячо и сердито. Секретарь внимательно слушал и, когда Сергей кончил, задумчиво сказал:

— Спасибо, Коршунов. Ты, брат, во многом прав. Чего уж греха таить! Это надо немедленно исправлять, — и энергично добавил: — Немедленно! Все у тебя?

— Нет, не все. Я должен с тобой об одном парне потолковать. Дело серьезное. Я бы даже сказал принципиальное дело.

— Ну, давай, давай.

Они говорили около часа.

На прощанье Сергей еще раз предупредил:

— Пересветовым займетесь только после того, как я тебе позвоню. Договорились? Иначе можете нам дело подпортить.

— Договорились. Молодец ты, Коршунов. Я, оказывается, неплохого инструктора приобрел. Даже жаль, что ты и в других школах не побывал.

Оба рассмеялись.

Вечером Зотов вызвал к себе Гаранина и Коршунова. Он протянул Косте отчет, составленный Сергеем, и сказал:

— Ознакомьтесь. Подробности сообщит Коршунов. Допросом Пересветова займетесь вы.

Зотов помолчал, потер по привычке голову и не спеша продолжал:

— Представьте себе его характер, повадки. Обдумайте план допроса. Рассчитайте каждый шаг. Потом доложите. Ясно?

— Ясно, — ответил Гаранин. — Задача сложная.

— Вам поможет Коршунов, — ответил Зотов и, повернувшись к Сергею, прибавил: — Вы хорошо справились с заданием. Я снова начинаю в вас верить.

Сергей промолчал, но, как ни старался, не в силах был подавить радостную улыбку, осветившую его лицо. В этот момент он почему-то подумал о Лене.

— И нечего напускать на себя. Будьте самим собой, — добродушно проворчал Зотов.

Игорь Пересветов явился в МУР в щегольском сером пальто и ярко-красном кашне. Светлые длинные волосы его были небрежно зачесаны назад, в руках он держал круглую, почти без козырька кепку. Вид у Пересветова был хмурый и гордый.

Лобанов ввел его в комнату Гаранина. Больше там никого не было.

— Присаживайтесь, — сухо бросил Костя, доставая бланк для допроса.

На первые анкетные вопросы Игорь отвечал уверенно, с независимым видом, но Гаранин уловил тревогу в его живых, внимательных глазах.

— Вы, кажется, собираетесь стать архитектором?

Игорь поднял голову.

— Ничего подобного. Я буду артистом.

— А ваш отец говорит: архитектура — это ваше истинное призвание.

— Старик любит говорить красиво, — презрительно передернул плечами Игорь. — Потом он слишком деловой человек.

— Деловой человек не может быть болтуном, — усмехнулся Гаранин.

Игорь самолюбиво возразил:

— Будьте спокойны. Старик именно такой. Я его давно раскусил.

— Зачем наговаривать на отца? — укоризненно покачал головой Костя.

— А я и не наговариваю. Просто жизнь знаю. Так, видно, все умные люди поступают. Если они, конечно, не идеалисты.

Разговор принимал неожиданный характер. Но Гаранин решил его продолжать. Это был подходящий случай получше узнать Пересветова: он, как видно, хотел произвести впечатление.

— Вы что-то путаете, — Костя пожал плечами. — Так в жизни не бывает.

— Не бывает? — иронически переспросил Игорь. — Как ни странно, но вы, кажется, тоже идеалист.

Костя не выдержал и улыбнулся.

— Возможно. Хоть я, признаться, до сих пор этого не подозревал. Но что значит — вы раскусили отца?

— А вот что. К вашему сведению, еще у Тургенева сказано: «Аркадий, не говори красиво». А старик это любит. Знаете, о долге, о призвании, о принципиальности. Как начнет…

— Что ж в этом плохого?

— А я и не говорю, что плохо. Но в делах он не таков. И знает, как выдвинуться. Что ж поделаешь, жизнь — борьба.

— Поэтому вы считаете, что ваш отец слишком деловой человек? — спросил Гаранин.

— Он думает только о себе. Он не хочет меня понять, даже насмехается над моим призванием. В сущности, ему наплевать на меня. А я буду артистом. Я и сам выдвинусь. И искусством еще послужу народу.

Игорь чуть свысока поглядывал на своего собеседника. Он был уверен, что произвел выгодное впечатление. Но Костя уловил другое: скрытую боль и обиду в последних словах юноши. Он невольно вспомнил отчет Сергея и порадовался проницательности своего друга.

— Вы, конечно, будете артистом, — убежденно проговорил он. — Только при одном условии.

— Каком, разрешите спросить?

— Если будете знать, зачем идете в театр.

Перекинув ногу на ногу, Игорь развалился на стуле и снисходительно поглядел на Гаранина.

— Странное условие. Вам, видно, просто не знакома эта область искусства. Талантливого человека театр тянет неудержимо. Есть потребность выразить себя. И потом запах кулис…

— Вы пришли не в гости, гражданин Пересветов, — сдержанно перебил его Костя. — Извольте сесть как следует.

Игорь, покраснев, поспешно переменил позу.

— Артистом быть, конечно, почетно, — неторопливо продолжал Гаранин. — Но только на сцене, а не в жизни. Согласны?

— Это, знаете, элементарно, — пожал плечами Игорь.

— Тогда условимся: притворяться не будете. Тем более, что с нами это бесполезно.

— Понимаю, — не очень твердо ответил Игорь.

— Догадываетесь, зачем я вас вызвал?

— Не имею представления.

— Не имеете? А ведь мы условились не притворяться, — спокойно, чисто по-зотовски сказал Костя, не спуская глаз с юноши. — Ну что ж! Вы заставляете меня разговаривать с вами по-иному. Скажу прямо. Мы знаем о ваших связях, начиная с весны этого года. Приблизительно с того дня, как вы достали деньги на подарок одной девушке. Знаем о чемодане, который вы хранили дома, о новых знакомых, о полученных деньгах, о поездке на дачу, о встречах в цирке — знаем, как видите, много.

Костя заметил, что по мере того, как он говорил, лицо Игоря медленно наливалось краской. Сначала загорелись уши, потом багровые пятна проступили на скулах, разлились по щекам, захватили шею, и только повлажневший лоб стал бледнеть. Игорь сидел неподвижно, вцепившись пальцами в кепку и опустив глаза.

— Выньте-ка из кармана билеты, — неожиданно приказал Гаранин, сделав короткий жест руками.

— Какие еще билеты?

Игорь нервно засунул руку во внутренний карман пальто и вынул оттуда два измятых билета в цирк. На лице его отразилось такое изумление и он так испуганно посмотрел на Костю, что тот невольно усмехнулся, беря билеты и аккуратно прикалывая их к бланку допроса.

— Учтите еще три обстоятельства, — не спеша продолжал Костя, закуривая папиросу. — Первое. Мы ни в коем случае не дадим вам опуститься. Вы должны, мы вас просто заставим честно жить и работать. Хотите стать артистом? Пожалуйста. Но артистом на сцене, а не в жизни. Запомните это. Второе. Все ваши новые знакомые арестованы или скоро будут арестованы. У них один путь — тюрьма. Вам с ними, думаю, не по пути. И третье. Если вам кто-нибудь из них говорил о воровской солидарности, то это чушь. В том мире, куда вы чуть было не попали, царит только один, волчий, закон — страх за собственную шкуру. Вам все ясно?

Игорь молчал.

— Значит, не все. Видно, вам рано думать о театре, рано учить других. Ничему хорошему вы их не научите. А могли бы: говорят, у вас есть способности. И театр вы действительно любите. Так неужели променяете свою мечту на грязную, позорную жизнь? Неужели вместо радости хотите приносить людям горе? Не верю!

Гаранин встал, неторопливо прошелся по комнате и, остановившись перед юношей, сказал:

— А теперь скажите, будете отвечать правду, смело, как мужчина? Или начнете изворачиваться, юлить, лгать, как желторотый слюнтяй, и при этом неизбежно путаться, краснеть и прятать глаза, вот как сейчас?

Он выжидающе умолк. Но Игорь, опустив голову, продолжал молчать. Гаранин обошел стол, сел и, снова поглядев на юношу, спросил:

— Может быть, вы хотите подумать?

— Да! — вдруг оживился тот. — Хочу. Завтра я вам дам ответ.

— Мне нужен ответ сегодня, — покачал головой Гаранин. — Пойдите в коридор, сядьте там на диван и думайте сколько хотите. Только помните, дома и в школе не знают, что вы у нас. Если хотите, они и не узнают, — с ударением добавил он. — Но для этого вам не надо здесь задерживаться.

— Хорошо, — порывисто вскочил со стула Игорь. — Я посижу там.

Гаранин проводил его до двери.

— Заходите ко мне, как только надумаете, — сказал он.

Оставшись один, Костя отпер ящик стола и, достав бумаги, углубился в чтение.

Прошло не меньше получаса. Наконец дверь кабинета медленно отворилась, и появилась голова Игоря.

— Товарищ Гаранин, — неуверенно сказал он, — а если я что-нибудь знаю, — только имейте в виду, я не говорю твердо, что знаю, но если, — то что мне будет, когда я расскажу?

Костя поднял голову и, усмехнувшись, ответил:

— Розги.

— Как так розги? — озадаченно переспросил Игорь. — А, понимаю, это в переносном смысле? Очень хорошо, — и он снова исчез за дверью.

— Не плохо бы и в прямом смысле, — пробормотал Костя, снова принимаясь за работу.

Зазвонил телефон. Говорил Саша Лобанов.

— Твой-то скучает. Я сейчас прошел по коридору, полюбовался. А на лице, знаешь, такие сомнения, просто как у Гамлета: быть или не быть.

— Ничего. Пусть посидит. Я ему покажу Гамлета.

В этот момент дверь отворилась, и вошел Игорь.

— Я согласен все вам рассказать, все, — устало сообщил он. — Только дайте подписку, что об этом никто не узнает.

— Подписок мы не даем, — холодно ответил Костя.

— Но вы обещали…

— Обещал. И этого достаточно. Мы умеем держать слово.

— Что ж, — Игорь развел руками, — рассчитываю на ваше благородство. Если разрешите, я начну с театра.

— Начните с Папаши, — властно перебил его Костя.

Игорь вздрогнул.

— Хорошо, я теперь в вашей власти.

— Скажите за это спасибо. Итак, когда и где познакомились с Папашей?

Костя приготовился записывать.

— Весной прошлой. Случайно. Однажды отец дал мне только пятьдесят рублей на подарок, а мне надо было двести. Ну и поссорились. Я убежал, ходил, ходил по улицам, а потом решил: к черту, пропью эти пятьдесят рублей. Честно говоря, мне казалось, что это, знаете, артистично, по-мужски — взять и пропить. Ну и поехал в «Националь». Там и напился.

Как ни странно, но Игорь во всех деталях запомнил тот вечер. В «Национале» он до этого никогда не был. Смущенно озираясь, он переминался с ноги на ногу, пока официантка не указала ему свободный столик. Скоро перед ним появилась бутылка коньяка и тарелочка с сыром. Игорь, рисуясь, небрежно налил себе рюмку, потом вторую, третью. Хмель ударил в голову, глаза заблестели, Игорь едва не опрокинул бутылку. Он поймал на себе чей-то сочувственный взгляд и, вызывающе улыбнувшись, выпил еще одну рюмку. После этого он бессильно откинулся на спинку стула: все вокруг начало расплываться, подступила тошнота. На секунду мелькнула мысль: «Что делаю?» Но тут же вспомнилась ссора с отцом, его злое лицо и слова: «Ты недостоин общества, в котором живешь». Игоря передернуло. «Все врешь, — с презрением подумал он. — Знаю я тебя».

— С кем встретились в кафе? — резко спросил Гаранин.

— Один парень подсел, хорошо так одетый, веселый. Заговорил. Сказал, что фамилия его Зубков, он администратор в большом клубе, близок к артистическому миру. Предложил оказать протекцию. А я, дурак, поверил. Пьян был сильно.

— Так. Что было дальше?

— Уговорил поехать в другое кафе: там, мол, нужных людей встретим.

— Что за кафе?

— «Ласточка», около Курского вокзала.

— Вот оно что! С кем же он вас там познакомил?

— Сначала с официанткой одной. Зоя зовут. Красивая такая. Зубков потом мне сказал… — Игорь внезапно умолк, пристально разглядывая носки своих ботинок.

— Что сказал?

— Что я ей понравился, — заливаясь краской, ответил Игорь.

— Она что же, вам свидание назначила?

— Виделись один раз. Больше не пошел. Примитивная девчонка. Все «хи-хи-хи», «ой, умираю». В общем дура. И потом… неприятно с ней.

— Так, понятно. А больше Зубков ни с кем вас там не знакомил?

— Знакомил, как же, — Игорь понизил голос: — С Папашей.

— Расскажите подробнее, — насторожился Костя. — Это очень важно.

— Понимаю. Только я здорово выпил в тот вечер.

— Не запомнили?

— Как так не запомнил? Запомнил. Такое, знаете, на всю жизнь запомнишь, — голос Игоря задрожал.

И он рассказал. Поздно вечером к их столику подсел какой-то старик. Он принялся участливо расспрашивать Игоря, сочувствовал и даже уговорил взять триста рублей. Игорь только настоял, чтобы старик принял расписку и, не задумываясь, обещал выполнить его просьбу — узнать, когда переезжают на дачу их соседи по дому Шубинские, остается ли кто-нибудь на лето в их квартире и когда уезжает в командировку сам Антон Захарович.

Через несколько дней Игорь выполнил поручение и, обрадовавшись легкости, с какой ему достались деньги, теперь уже сам предложил свои услуги: он решил больше не брать у отца ни копейки. Конечно, он подозревал что-то неладное, но трусливо гнал от себя эту мысль. Какое ему дело? Он не совершает никаких преступлений. Вскоре Игорь понадобился, чтобы спрятать чемодан. Он сам не знает, что в нем было, но за это он получил от Папаши двести рублей.

— Что было дальше?

— Я уехал с родителями на юг на все лето. Ну и думал, больше Папашу не встречу. Бояться я стал. Чувствовал, в грязное дело влип. Но не тут-то было. Он позвонил и на дачу меня повез.

— Зачем же поехали?

— Грозился. Это, знаете, страшный человек. Убить может. Не сам, конечно. Зубков рассказывал: одного они убили, отделаться от них хотел.

— Зачем ходили в цирк?

— С Папашей там встречался. Он велел сведения об одной семье собрать. Наши знакомые.

— Собрали?

— Нет, не успел, сегодня должен был передать.

— А, черт! Так вы не пошли на свидание? — резко переспросил Костя.

— Не пошел. Вы мне помешали, — растерялся Игорь.

— Скажите адрес, где вас ждал Папаша?

Игорь без запинки назвал адрес.

— Мы там раза три уже встречались, — добавил он.

Гаранин записал.

Игорь не сказал Гаранину, что с тех пор, как встретил Папашу, он потерял всякий покой. Часто просыпался он среди ночи, долго лежал с открытыми, полными ужаса глазами и думал, что же будет с ним. Тяжелые, мрачные мысли приходили ему на ум, и он с тоской мечтал о таком человеке, которому можно было бы все рассказать, который бы все понял и сказал, как жить дальше. И сейчас ему вдруг показалось, что он встретил, наконец, такого человека.

Допрос был окончен. Игорь нервно подписал листы протокола и умоляюще сказал Гаранину:

— Теперь моя судьба в ваших руках. Только не выдавайте меня — убьют.

— Можете быть спокойны, — ответил Костя и скупо улыбнулся. — Вас никто не убьет. И больше не думайте об этом. Становитесь артистом. Только настоящим. Точно говорю — получится.

— Спасибо, товарищ Гаранин. Я стану, — весело откликнулся Игорь. — За все спасибо.

— Но предупреждаю, — снова посуровел Костя, — будьте честны и в большом и в малом. Мы теперь с вас глаз не спустим. И больше ничего не простим.

Игорь чуть заметно побледнел…

В тот вечер сотрудники отдела собрались в кабинете Зотова. Гаранин подробно доложил о результатах допроса. Потом внимательно прочли протокол.

— Так, — с удовлетворением произнес Зотов, снимая очки и по привычке потирая голову. — Операция кончилась успешно. Думаю, и парня вытянем. А теперь пойдем дальше. Займемся явочной квартирой этого Папаши. Дело, друзья мои, становится горячим.

ГЛАВА 6

НЕОБЫЧНЫЙ ЖИЛЕЦ

Саша Лобанов шел по улице Горького. Было начало декабря. В голубом, не по-зимнему ясном небе сияло солнце. Выпавший ночью снег растаял, дворники давно смели его с тротуара и мостовой. Было тепло и сыро.

Саша миновал площадь Маяковского и, не доходя немного до Белорусского вокзала, свернул в один из переулков. Вскоре он остановился перед большим угрюмым зданием, которое было построено, вероятно, еще в начале века и принадлежало к так называемым доходным домам.

Саша толкнул тяжелую темную дверь и вошел в полумрак просторного вестибюля с потускневшими от времени зеркалами на стенах и пустой решеткой лифтовой шахты рядом с широкой темноватой лестницей, ступени которой, неровные, выщербленные, указывали на почтенный возраст постройки. По другую сторону лифта узкая лесенка вела вниз, к двери с надписью «Домоуправление». Саша пошел туда. Он очутился в узком длинном коридоре, по концам которого виднелись две двери. Саша в нерешительности остановился, не зная, куда идти дальше. В этот момент одна из дверей открылась, и оттуда выбежали двое мальчуганов. Пальто и шапки их были в земле, лица довольно сияли. Это были первые люди, которых встретил Саша в этом большом угрюмом доме.

— Ребята, где здесь домоуправление?

— Вот оно, — указал один из них на противоположную дверь.

— А вы откуда появились такие красивые? — полюбопытствовал Саша.

— Из чуланов, — охотно ответил один из мальчиков.

— Мы туда экспедицию снарядили с фонарями, веревками и запасом пищи, — подхватил второй.

— Что же такое эти чуланы?

— У, это целый подземный лабиринт. Один ход ведет чуть не на два километра. А по бокам угольные ямы и еще что-то. Даже довольно страшно для неопытных людей.

— Ну, вы-то, по-моему, люди опытные.

— Еще бы, все лето изучали, даже план составили, — важно объявил один из мальчиков. — Один раз вот он, Володька, в яму сорвался, мы его на веревке вытаскивали.

— А тебя как зовут?

— Меня? Шурик. Мы с ним соседи, из двадцать седьмой квартиры.

— Ох, попадет вам от матерей за такой вид, товарищи исследователи, — покачал головой Саша. — Ну, желаю успеха!

Контора домоуправления помещалась в небольшой комнате. За одним из столов склонилась узколицая, бледная девушка в темном платье, быстро пересчитывая какие-то квитанции. На обтрепанном диване сидели, покуривая, двое мужчин в ватниках. Остальные три стола были свободны.

— Здравствуйте, — сказал Саша и, подойдя к девушке, спросил: — Вы делопроизводитель?

— Да. А вам что угодно?

— Из собеса я к вам, — равнодушным тоном ответил Саша и полез за удостоверением. — Хочу тут кое-кого из наших подопечных проверить. Попрошу домовую книгу.

Девушка проверила удостоверение и кивнула головой на соседний стол, где лежали большие, обернутые в голубую бумагу с белыми этикетками книги.

— Пожалуйста. Вам по какому дому?

— Ну, хотя бы с этого начнем. — Саша указал пальцем на потолок.

Он расположился за одним из свободных столов и, вынув из кармана помятую тетрадку, раскрыл первую страницу книги.

Саша старательно выписывал фамилии пенсионеров, пока, наконец, не дошел до интересовавшей его квартиры. Ха! И тут пенсионеры. Очень интересно. В квартире живут всего четыре человека. Валевская Полина Григорьевна, год рождения 1887, пенсионерка, в этом доме проживает с 1925 года. Она на свою площадь временно прописала Светлову Екатерину Васильевну, год рождения 1932, студентка, учится в Московском авиационном институте. Так. А вот и он, субчик. Фамилия Купцевич, Яков Федорович, год рождения 1914, тоже, оказывается, пенсионер, нигде не работает, проживает в этой квартире с 1949 года. Наконец его жена Сычева Антонина Павловна, год рождения 1912, парикмахерша. Вот и все население квартиры.

Саша кончил писать, возвратил книгу и, простившись, вышел. В подъезде он остановился, закурил и задумчиво поглядел на свое отражение в одном из потемневших зеркал. Подъезд, как и раньше, был пуст. Высоко, у самого потолка, тускло горела единственная лампочка.

Квартира, где жил Купцевич, оказалась на первом этаже. Дверь открыла высокая полная старуха. Правильные, сейчас оплывшие черты лица ее, черные брови и большие выразительные глаза говорили о былой красоте. На плечи ее был накинут старый, красивого рисунка пуховый платок.

— Вы будете Полина Григорьевна? — спросил Саша.

— Я самая и буду, — ответила старуха неожиданно низким голосом. — А вас ко мне кто ж прислал?

— Я из собеса, Полина Григорьевна. Хочу побеседовать с вами, как живете, в чем нуждаетесь?

— Очень тронута, — обрадовалась та. — Проходите, проходите, детка, прямо ко мне. Милости просим.

Валевская занимала две небольшие комнаты, сплошь заставленные старой громоздкой мебелью. На стенах висели цветные платки, фотографии и небольшие картины, писанные маслом. На покрытом клеенкой столе видны были остатки завтрака.

Полина Григорьевна усадила Сашу в глубокое неудобное кресло и, бросив взгляд на стол, сказала, будто оправдываясь:

— Поздно завтракали нынче с Катюшей. Это жиличка моя. Отец-то с матерью и братом в Иркутске, а она, значит, здесь обучается. У нее сегодня занятиев нет, так она днем пошла концерт слушать. Да и я завозилась. Во сне видела, что шея у меня грязная, так я ее сегодня три раза мыла.

Она опустилась в кресло, расправила складки юбки и словоохотливо продолжала:

— И чувства у меня неважные. Простужена я! У меня, детка, должно быть, грипп на ногах.

— А спите как? В квартире у вас не шумно? — заботливо спросил Саша, — он обладал особым искусством разговора со старушками.

— Да мы с Катюшей не шумим. Как в колыбелочки свои ляжем, так и уснем. Вот только ежели барин наш со своей супружницей заведется. Ну, тогда крик такой пойдет да ругань, хоть всех святых выноси.

— Это что ж такой за барин? — уже догадавшись, спросил, однако, Саша.

— Сосед, — вздохнула Полина Григорьевна. — А барин — потому что бездельник. Глазки продирает часов в двенадцать, закусит, посвистит, радио послушает и опять укладывается, ежели визитеров нет. А сам с виду как буйвол откормленный. Летом на дачке у себя нарцызы да пиены разводит. И за что только пенсию ему положили?

— А визитеры-то часто бывают у него? — улыбнулся Саша.

— Вот, детка, не скажу. Последние дни что-то ни один не заглядывал. А раньше-то и приезжали, и ночевали, и ванну принимали, бывало не отмоешь потом за ними. А я страшно обаятельная, все запахи чувствую.

— С вами-то он как, не обижает?

— Поначалу как приехал, то каждый день, почитай, скандалил. На кухне, в коридоре, в ванной все места делил. А последние годы что-то притих, даже на глаза лишний раз показываться не желает.

— Откуда же он взялся?

— Да в сорок девятом на курорте с Антониной-то познакомился, в Сочах там или Гагре, уж не знаю. Ну, в две недели и окрутил ее. Она-то уж в годах была, выбирать не приходилось, какой-никакой, а муж. А, говорят, после, — Полина Григорьевна хитро усмехнулась, — в заявлении каком-то писали, что на фронте встретились, боевая, мол, подруга она ему. Пыль, значит, людям в глаза пускали.

— Ну, а она как себя ведет?

— Глупая и жадная, ух, жадная. Матери родной в помощи отказала. А с нами все на дружбу лезет, свой нос в каждую щелку сует, в каждую кастрюльку. А потом муженьку докладывает. И послал же господь соседей.

Видно было, что Полина Григорьевна обрадована приходом гостя и возможностью поболтать с ним. Она рассказывала о своих болезнях, снах, о неприятных соседях и с какой-то особой нежностью говорила о своей жиличке Катюше. В ее рассказе Саша обратил внимание на одно обстоятельство — «визитеры» исчезли. Это ему не понравилось.

Разговаривая со старушкой, Саша вдруг услыхал, как за стенкой кто-то громко, с подвыванием зевнул, потом стукнула дверь, и по коридору раздались чьи-то тяжелые шаги.

— Барин встал, — поморщилась Полина Григорьевна. — Теперь свистеть начнет.

Спустя еще минут двадцать Саша поднялся и начал прощаться.

— Зайду теперь к вашему барину, — усмехнулся он. — Проведаю.

— Он, между прочим, страсть как посторонних пускать не любит, — заметила Полина Григорьевна. — Каждого сперва через цепочку рассмотрит.

— Ничего, бабуся, нас пустит, — весело ответил Саша. — Мы для него народ нужный.

Он вышел в коридор и постучал в соседнюю комнату, откуда доносились звуки настраиваемого приемника.

— Кто там? — раздался из-за двери грубоватый бас.

— Я к вам, инспектор собеса, — ответил Саша.

Дверь открылась не сразу. Купцевич, видно, раздумывал: пускать неожиданного гостя или нет? Наконец открыл.

Саша увидел перед собой высокого, толстого, еще молодого мужчину в майке и пижамных брюках, из которых вываливался большой, отвислый живот. Толстые и дряблые руки казались двумя немытыми окороками. Круглая голова была покрыта рыжеватым пухом. Настороженные светлые глаза угрюмо ощупывали посетителя.

Узнав, зачем пришел к нему инспектор собеса, Купцевич внезапно переменился в лице, громко расхохотался, приятельски хлопнул Сашу по плечу и объявил:

— Я, брат, тебя черт знает за какую зануду принял. Заходи! Сейчас мы чего-нибудь сообразим закусить и все такое. Можем фартовые пластиночки послушать, а хочешь — в картишки перекинемся. Ты же свой парень, я вижу, и фронтовик небось?

— А как же! — охотно отозвался Саша. — Свой, свой.

Он переступил порог. Спертый, тяжелый воздух ударил в лицо.

Большая полутемная комната была заставлена множеством вещей. Рядом с холодильником разместился громоздкий и неуклюжий сундук, дальше — высокий с зеркалом платяной шкаф, за ним матово поблескивал зеленоватый экран телевизора. На комоде стоял большой приемник с освещенной золотистой шкалой. Посредине над круглым столом висела дорогая люстра.

Прямо на скатерти стояли чайник и открытая консервная банка, валялись распечатанный цибик чая и переломанный пополам батон с изюмом. А около самой двери Саша увидел широкую, неубранную кровать с измятыми нечистыми простынями.

Купцевич, сопя, полез в холодильник и достал недопитую бутылку водки, потом извлек из-под кровати новенький патефон.

От водки Саша отказался, и Купцевич, заведя патефон, стал пить один.

Саша начал расспрашивать его о жизни, о здоровье, о занятиях. Купцевич отвечал возбужденно, то со злостью, то со смехом, сыпал ругательствами. Из его слов выходило, что человек он простой и добрый, очень болен, любит природу и не имеет друзей.

— Значит, ранения получили, — сказал Саша, просматривая пенсионную книжку Купцевича. — А вы у кого служили, в каком соединении?

— В разных. И не запомнишь. Я, брат ты мой, всюду кровь проливал.

— Работали-то вы по финансовой части. А что, на передовой все-таки приходилось бывать?

— А ты думал? Приходилось, все приходилось. Давай лучше закусим.

— Спасибо, сыт. Ну, а до войны вы чем занимались?

— Да что ты, ей-богу, прицепился? У вас там все мои анкетки лежат. В полном порядке. Вот еще бюрократы на мою голову, — вскипел Купцевич.

— Так это ж все для разговора. Должность такая, — примирительно заметил Саша. — А вот выпиваете вы зря. Или приятели такие, уговаривают?

— Какие там приятели! Брехня! Это они тебе небось наговорили? — Купцевич кивнул в сторону соседей. — Так я им… Подумаешь, раз в год кто зайдет.

— Фронтовые друзья?

— Ну, как сказать… ясно… — смешался Купцевич. — А этим я еще дам, — он снова оглянулся на стенку.

— Не советую. Милиция сейчас…

— А я плевал! Фронтовика, инвалида не имеют права… Всех их куплю и… я, может, контужен был? — неожиданно объявил он.

Саша заметил, как уходит Купцевич от вопросов, явно что-то недоговаривает и скрывает. И еще увидел Саша, что Купцевич человек нервный, вспыльчивый и в гневе может обругать, полезть в драку, но в таком состоянии может и сболтнуть лишнее. Саша решил проверить этот вывод, тем более, что дружба с Купцевичем в его планы не входила.

— Гляжу я на тебя и думаю, — вздохнув, сказал он. — Не так уж ты болен, и надо бы тебе работать.

— Ну, знаешь! — вспыхнул Купцевич. — Не тебе судить. У меня бумага.

— Что бумага? Ты у совести своей спроси. Чего на шее у жены сидеть?

В ответ Купцевич сверкнул глазами, с размаху ударил волосатым кулаком по столу и, сыпля ругательствами, глотая слова, закричал, что работать не будет, не желает и никто его не заставит, даже жена.

— Труженик, тоже мне! — издевательски воскликнул он. — Она сама на шее у меня сидит! Шестьсот рублей зарплата! А? Плевал я на них! — Лицо его покрылось испариной, ноздри побелели. — Зарабатывать уметь надо! Учить меня будешь, как жить?.. Да я…

Купцевич внезапно умолк и с опаской взглянул на Лобанова. Но у того на лице было лишь добродушное удивление, и Купцевич торопливо добавил:

— Было время, поднакопил деньжонок. При демобилизации тоже кое-что получил. А теперь вот отдых заслужил, фронтом, кровью пролитой заслужил. Советская власть заботу проявила. Ох, болят раны, болят!..

Саша видел, что Купцевич сам испугался своего гнева — испугался и больше уже ничего не скажет, только постарается оправдаться.

— Ну, шут с тобой, — добродушно прервал он Купцевича, поднимаясь со своего места. — Живи как знаешь.

Купцевич стал его уговаривать посидеть еще, но Саша сослался на свою службу и ушел.

По дороге в Управление Саша перебирал в уме подробности своего трудного визита: этот Купцевич — человек, конечно, не чистый, многое здесь наводит на размышления.

Так Саша прошел весь путь до Управления. Но прежде чем зайти, он по привычке незаметно огляделся и вдруг заметил высокого полного человека в сером пальто, появившегося в конце переулка, с той стороны, откуда пришел он сам.

Саша интуитивно почувствовал что-то неладное. Поэтому он все так же медленно прошел мимо здания Управления и вышел на улицу. Поворачивая за угол, он увидел, что человек в сером пальто тоже очень медленно, будто прогуливаясь, следует за ним. Лица его Саша разобрать не мог, но подозрения его усилились.

«Надо рассмотреть поближе», — решил он и, повернув за угол, не спеша вошел в подъезд какого-то дома. Саша рассчитывал, что неизвестный пройдет мимо. Но он напрасно прождал минут пятнадцать — тот так и не показался. Тогда Саша прошел подъезд насквозь и через маленькую заднюю дверь вышел во двор, пересек его и, уже через другой дом, — Саша превосходно знал этот район, — он попал в соседний переулок. Новый проходной двор вывел его к Управлению, но уже совсем с другой стороны. Теперь Саша вошел безбоязненно, но в душе досадуя на себя, что так и не разгадал, кто же был этот человек в сером пальто.

Под вечер Зотов внимательно ознакомился с докладной запиской Лобанова. Красным карандашом он подчеркнул несколько слов в ней: «чуланы», «визитеры исчезли», «в сером пальто» и, наконец, «Катя Светлова».

Наблюдение за квартирой Купцевича ни к чему не привело: туда никто не заходил, а сам Купцевич выходил всего раза два и то лишь в соседний магазин. И вдруг на второй день наблюдения в окне комнаты Купцевича мелькнула фигура незнакомого человека. Это было, однако, очень странно, ибо к нему никто не мог пройти незамеченным. Новое сообщение встревожило Зотова.

В тот же вечер у него состоялось длительное совещание с Сандлером, на котором присутствовал только Гаранин.

Задание, которое в результате этого совещания получил Костя, было следующее: собрать самые подробные сведения о Кате Светловой.

Одновременно Сергей получил приказ с этого дня не являться в Управление и как можно реже выходить из дому. Было похоже, что его готовят для какой-то сложной операции. Во всяком случае, это тревожное ощущение не покидало Сергея все последующие дни.

На второй день его вынужденного безделья к нему пришла Лена.

Со дня их ссоры прошло несколько месяцев, но они показались Лене годами. Как ни странно, с уходом Сергея для нее перестал существовать и Арнольд. Лена вдруг стала мерить все его дела и поступки новой меркой: «так бы Сережа не сказал», «так бы он ни за что не поступил». И это все больше отдаляло ее от Арнольда. Тот чувствовал это, терялся в догадках, нервничал, не понимая, что происходит с Леной. А она все более подозрительно вглядывалась в него, придирчиво сравнивая его с Сергеем.

Сергей стоял около окна и всматривался в заснеженную даль улицы, полную непрестанного, суетливого движения людей и машин. Тревожное ожидание каких-то новых, неведомых событий неотступно владело им. Томительное безделье последних дней не только не успокаивало, но все больше раздражало его, вселяло беспокойство и неуверенность. И сейчас при встрече с Леной, встрече, которую он так ждал, Сергей выглядел сумрачным и замкнутым. К тому же его угнетала мысль, что даже с Леной он не может, не имеет права поделиться своей тревогой. Поймет ли она его состояние?

Лена по привычке забралась на диван и тонкими пальцами перебирала края подушки, время от времени откидывая со лба прядь белокурых волос. Была она в скромном темно-синем платье с приколотым на груди комсомольским значком.

Настороженно текла их беседа. Они встретились после больших и нелегких испытаний, оба изменившиеся, и теперь будто заново знакомились друг с другом.

Внезапно Лена соскочила с дивана и подошла к Сергею.

— А ты чем-то встревожен, — негромко сказала она и украдкой взглянула на Сергея.

— Не то что встревожен, Ленок, но… — Сергей запнулся.

Лена дотронулась до его руки.

— А я вот уверена: все будет хорошо, ты сделаешь любое дело так, как надо.

Это было сказано с таким искренним убеждением, что Сергей невольно улыбнулся и испытующе посмотрел на Лену. Глаза их встретились, и он вдруг почувствовал, что Лена права, что он действительно как надо выполнит любое задание.

Больше ничего об этом сказано не было, но от былой настороженности не осталось и следа.

А на следующее утро Сергей вдруг исчез из дому.

Катя Светлова, невысокая бойкая девушка с короткими темно-русыми косами и лукавым взглядом живых карих глаз, была душой комсомольской группы. Со всеми одинаково ровная, всегда веселая, энергичная, она была хорошим товарищем, но подружки иной раз не решались делиться с ней своими сердечными тревогами и радостями: «Катя не поймет, будет смеяться».

Так весело и безоблачно жила Катя вплоть до того дня, когда…

Впрочем, все это началось несколько раньше. Да и тот день внешне прошел почти так же, как и остальные.

Вечером Катя спешила домой. «Сегодня все начинается, — думала она, склонившись к замерзшему стеклу троллейбуса. — Сегодня должно прийти письмо. И не надо волноваться».

С сильно бьющимся сердцем открыла Катя дверь своей квартиры и вошла в переднюю. Из кухни доносился чей-то разговор. «Антонина сегодня дома, — мелькнуло у Кати. — Это хорошо». Она поспешно сняла с себя запорошенные снегом пальто и меховую шапку-ушанку.

— Наверно, Катенька пришла, — донесся из кухни голос Полины Григорьевны. — Сейчас я ее обрадую.

Но вместо старушки в коридоре появилась невысокая, коренастая женщина с грубоватым лицом, в темном халате и грязном переднике. Она увидела Катю, и толстые губы ее расплылись в притворной улыбке.

— Письмецо вам от брата. Из Иркутска.

— Где же оно? — поспешно спросила Катя.

— Ваша Полина Григорьевна целый день его из рук не выпускает. Словно украдет кто.

— Вот сейчас и прочтем, — откликнулась Катя.

Полина Григорьевна торжественно вручила ей конверт. Катя разорвала его и стала вслух читать письмо. В конце письма брат сообщал: «Неожиданно дали мне отпуск среди зимы. Хочу побывать в столице, повидать тебя. Перед отъездом дам телеграмму. Думаю, уважаемая Полина Григорьевна не откажет в приюте недельки на две…»

В этом месте Полина Григорьевна в сердцах воскликнула:

— Бесстыдник! Еще спрашивает.

Антонина жадно слушала, спрятав большие, красные руки под передник.

Подготовка к приему гостя началась с генеральной уборки комнат.

А под вечер пришла телеграмма.

Вначале она попала в руки Купцевича, который, озираясь, отнес ее к себе в комнату. Осторожно отгибая заклеенный край бланка, Купцевич прочел:

«Коля выехал сегодня поезд восемь вагон четыре целую отец».

Телеграмма была абсолютно подлинной, и настороженный Купцевич, с недавнего времени во всем подозревавший опасность, окончательно успокоился.

Несмотря на изрядную силу и присущее ему нахальство, Купцевич по натуре был трус, и это наложило отпечаток на всю его деятельность — подлую деятельность, потому что Купцевич был законченный подлец и стяжатель.

Он родился в скромной чиновничьей семье в самый канун первой мировой войны. Семья благополучно пережила все бури и невзгоды войны, революции и гражданских битв, и в годы нэпа отец Купцевича стал весьма преданным служащим одной из многих тогда богатых частных фирм. Имя ее главы было окружено в семье Купцевича величайшим почетом, связанным с жгучей и бессильной завистью. Вскоре, однако, фирма лопнула. После этого печального события Купцевич-отец, подавив отвращение, перешел на работу в одно из советских учреждений. А спустя несколько лет его подросший сынок, мечтавший о богатстве, тоже решил пойти по бухгалтерской линии. Он инстинктивно тянулся к деньгам. Купцевич-младший закончил соответствующие курсы и вскоре устроился на работу, выбрав тем же примитивным чутьем стяжателя место, наиболее уязвимое для различных хапуг — один из московских торгов.

Уже через полгода его заметил главный бухгалтер — величественный, седой с манерами английского лорда, перед которым даже высокий, рано начавший полнеть Купцевич казался цыпленком. Купцевич с готовностью, даже с каким-то упоением делал все, что ему приказывал патрон, и даже чуть-чуть больше — уже на собственный страх и риск. В результате появились деньги. Он ни в чем себе не отказывал, стал франтовато одеваться, посещать рестораны. Дома им восхищались, ибо в их семье деньги были мерилом всех человеческих достоинств. Но внезапно грянул гром, и Купцевич оказался на скамье подсудимых.

Несколько лет, проведенных в исправительно-трудовом лагере, его не исправили. Купцевич лишь пришел к выводу, что действовать так, как он действовал до сих пор, глупо и опасно. Измусолив уголовный кодекс, он выбрал для себя более безопасную, хотя и не менее прибыльную сферу деятельности, обозначенную одним коротким словом: «пособник». В лагере Купцевич свел «полезные» знакомства и, выйдя на свободу, вскоре предстал перед Папашей.

Однако Купцевич, едва успевший путем каких-то темных махинаций избавиться от судимости, был призван в армию — началась война. Зрение у него было плохое, и его определили, учитывая его специальность, по финансовой части. Строгие армейские порядки и природная трусливость заставили его первое время исправно нести службу. Но, попав вслед за наступающими частями Советской Армии в Румынию, Купцевич не утерпел и вступил в короткий «деловой» контакт с румынскими спекулянтами.

По окончании войны Купцевич был демобилизован, женился и на правах законного супруга водворился в квартире Антонины. Он разыгрывал из себя фронтовика, раздобыл где-то справки о ранениях, о болезни сердца и глаз и, пошумев в различных инстанциях, добился перевода на пенсию.

Вскоре Купцевич восстановил старые связи с Папашей. Было решено, используя некоторые особенности его квартиры, основать там явку. Купцевич исправно выполнял свои обязанности. Он принимал и провожал каких-то людей, хранил вещи, передавал распоряжения Папаши. Так продолжалось до того дня, когда к Купцевичу неожиданно явился человек.

— Велено замерзнуть, — хрипло объявил он. — Дело пахнет керосином.

— Это как понимать? — холодея от страха, спросил Купцевич.

Посланец настороженно оглянулся на дверь и, понизив голос, возбужденно зашептал:

— Обкладывают, суки. Со всех сторон обкладывают. Славка сгорел, Софрон тоже, теперь еще тот пацан сгинул куда-то.

— Какой пацан?

— Который к тебе приходил. Папаша тут с ним толковал.

— И потом этот черт из собеса, — упавшим голосом добавил Купцевич.

— Во, во! Это Папаше сильно не по вкусу пришлось.

— Ну, тут еще дело не ясное, — буркнул Купцевич.

— Не гавкай. Папаша на три аршина в глубь земли все видит. Его не проведешь. Так, понял? А маячок оставь на всякий случай. Ну, я потопал…

С этого дня и поселилась тревога в душе Купцевича. А тут еще приезжает этот братец. Купцевич хмуро поглядывал на суетившихся соседок и больше, чем обычно, ссорился с женой. Пить Купцевич тоже стал больше, но, к великой его досаде, в полном одиночестве: к нему теперь никто не приходил. Купцевич инстинктивно ждал каких-то событий, готовый, в зависимости от обстоятельств, или к отчаянной борьбе, или к хитрому маневру.

…В это время Катя с тревогой ждала того часа, когда надо будет ехать на вокзал встречать поезд из Сибири.

Томительно долго тянулись эти последние два дня. Суетилась с озабоченным лицом Полина Григорьевна, на кухне по вечерам вертелась Антонина, принимая горячее участие во всех приготовлениях, изредка вылезал из комнаты мрачный Купцевич.

Наконец день приезда Николая настал. Катя и Полина Григорьевна собрались на вокзал. Перехватив полный жгучего любопытства взгляд Антонины, Катя неожиданно предложила ей ехать с ними. Та в ответ только всплеснула руками и побежала одеваться. Полина Григорьевна с удивлением поглядела на Катю.

На вокзал приехали минут за двадцать до прихода поезда. Занесенный снегом перрон был пуст, встречающие толпились в зале ожидания.

Наконец радио объявило о приближении поезда.

Сквозь пелену снежной метели вскоре проступили желтые огни паровоза, донесся знакомый лязг и шум колес: к перрону подошел сибирский экспресс.

Встречающие устремились к вагонам. Оттуда стали выходить с вещами в руках пассажиры, замелькали белые фартуки носильщиков, кругом послышались радостные возгласы.

На площадке четвертого вагона появился молодой человек в шубе с поднятым воротником, в большой меховой шапке, в валенках, держа в руках чемодан и круглую плетеную корзинку. Он огляделся по сторонам и, увидев Катю, радостно взмахнул корзинкой и стал поспешно спускаться на перрон. Катя устремилась к нему. На глазах у растроганной Полины Григорьевны и Антонины молодые люди горячо обнялись и оживленно, со смехом стали обмениваться первыми, как всегда, не очень связными, взволнованными словами. Катя познакомила брата со своими спутницами. Он сразу непринужденно заговорил с ними, тепло, почтительно обращаясь к Полине Григорьевне и совсем запросто к Антонине, чем обеих окончательно обворожил.

Домой возвращались на такси. Молодой человек всю дорогу жадно разглядывал улицы и площади столицы, засыпая женщин вопросами. Когда приехали, Антонина забежала вперед и своим ключом открыла дверь квартиры. Гость, чуть замешкавшись с вещами, бросил лукавый взгляд на Катю и, вздохнув, решительно переступил порог.

С этого момента Сергей Коршунов и приступил к выполнению нового, необычного и опасного задания.

Дело в том, что неделю назад Катю Светлову неожиданно вызвали в комитет комсомола. В кабинете секретаря сидел незнакомый широкоплечий парень. Катя поймала на себе его внимательный взгляд.

— Вот что, Светлова, этот товарищ должен с тобой поговорить, — строго сказал секретарь комитета. — Ну, не буду вам мешать.

Он вышел, а незнакомый парень встал, спокойно запер за ним дверь и положил ключ на стол.

Катя иронически осведомилась:

— Что это за таинственные приготовления?

— Серьезный разговор будет.

— Скажите, пожалуйста. А зачем же двери запирать?

— Надо.

— Интересно.

Парень вернулся на свое место.

— Давайте прежде всего познакомимся, товарищ Светлова. Вас-то я уже знаю, а вы меня еще нет. Вот, читайте.

Он протянул ей красную книжечку.

Пробежав ее взглядом. Катя с изумлением посмотрела на своего собеседника.

— Уголовный розыск?

— Совершенно верно.

— …И ваша фамилия Гаранин?

— Тоже верно, — усмехнулся Костя.

В глазах Кати неожиданно запрыгали веселые искорки.

— Вы что же, хотите, чтобы я с вами преступников ловила? Но у меня, знаете, другая специальность.

— Нет, мы их сами ловим, — сдержанно ответил Костя. — А вот помочь нам вы должны.

— Я?..

— Да, вы.

— Чем же я могу вам помочь?

— Послушайте, Катя, вам никогда не приходилось выполнять боевые задания? — очень серьезно спросил Костя.

— Нет, — растерялась Катя. — А что?

— Мы хотим вам дать такое задание. Не перебивайте меня, — поднял руку Костя, заметив, что Катя порывается что-то сказать. — Сначала выслушайте. Так вот. Задание, прямо скажу, трудное. Но мы посоветовались с товарищами, подумали и решили, что вы справитесь. Вы, как говорится, девушка с характером. А задание это важное, и выполнить его — ваш комсомольский, гражданский долг.

— Ну хорошо. Ближе к делу, — нетерпеливо сказала Катя.

— Сейчас все узнаете. Но прежде я обязан вас предупредить. Хватит у вас духу выполнить это задание или нет, наш разговор вы не имеете права разглашать никому, ни при каких обстоятельствах. Даете слово?

— Конечно. Честное комсомольское.

— Это очень важно. А теперь слушайте. Мы сейчас заняты разоблачением большой и опасной группы преступников. Следы привели в вашу квартиру.

— Что вы говорите?

— Да. Я имею в виду ваших соседей. И тут у нас произошла заминка. Чтобы разобраться, надо ввести нашего сотрудника к вам в квартиру. Он должен познакомиться с этими людьми, не вызывая никаких подозрений. Пока ясно?

— Ясно… пока.

Катя почувствовала легкий озноб и зябко повела плечами.

Костя уловил тревогу в ясном взгляде этой славной кареглазой девушки, и на минуту в душе его шевельнулась жалость.

— Да вы не бойтесь, — мягко сказал он. — Тут нет ничего страшного. От вас требуется только выдержка и небольшое, как бы сказать… актерское мастерство.

— А я и не боюсь, — самолюбиво возразила Катя и не очень естественно засмеялась. — С чего вы взяли?

— Вот и хорошо. Скажите, ведь ваша семья живет в Иркутске? — неожиданно спросил Костя.

— Да, в Иркутске.

— И есть брат, старше вас, работает техником на заводе, его зовут Николай?

— Да, откуда вы все это знаете?

Костя добродушно усмехнулся.

— Я просто подготовился к разговору. Так вот, Катя. План такой…

Костя говорил спокойно, неторопливо, но Катя чувствовала, как у нее все сильнее колотится сердце, и не могла унять охватившего ее озноба. В голове вихрем проносились какие-то обрывки мыслей. Зачем ее впутывают в такое дело? Что думает о ней этот человек? Какой он спокойный и, наверное, очень смелый. А она? Нет, она тоже смелая. И раз надо… Ну, раз так надо, неужели она не сможет?.. Как он смотрит на нее, как будто все понимает. Хороший у него взгляд, прямой и честный. Ему можно довериться. А что, если прямо сказать, что она не сможет?.. Не сможет? Нет, нет. Ни за что. Она сможет. Это действительно боевое задание. А во время войны комсомольцы шли и не на такие дела. Например, Лиза Чайкина, Зоя… И он очень доверяет ей, Кате, верит в нее. Вот лицо у него строгое, а глаза улыбаются, так хорошо улыбаются. Господи, да что с ней делается, при чем тут его глаза?

— Вы думаете, я не справлюсь, да? — вдруг с вызовом спросила она. — Думаете, струшу?

— Нет, не думаю, — очень просто и серьезно возразил Костя. — Я вас знаю.

— Откуда вы меня знаете?

— Но ведь я не ошибся, правда? — он не смог удержать улыбки.

Костя вдруг почувствовал, что ему нравится эта девушка, просто нравится и ему не хочется кончать разговор, не хочется уходить от нее. Это было так неожиданно, что Костя невольно сбился с ясного, делового тона и сам рассердился на себя за это. Раньше с ним такого никогда не случалось.

— Допустим, что не ошиблись, — сухо сказала Катя. — Это еще ни о чем не говорит. И… и скажите: мне, что же, и обнять его надо будет, да?

— Обязательно, — подтвердил Костя. — Завтра вы познакомитесь с Сергеем. Это очень хороший парень. Между прочим, мой друг.

Катя улыбнулась.

— Это тоже ни о чем не говорит. Но раз надо, значит, надо, — вздохнула она.

— Итак, вы выполните наше задание, да Катя?

Вопрос прозвучал совсем не так, как это требовалось, и Костя снова рассердился.

— Да, товарищ Гаранин. Придется выполнить, — сдержанно ответила Катя.

На этом разговор окончился, и Костя с непонятным сожалением пожал Кате руку.

Первые дни Купцевич старательно избегал встречи с новым жильцом. Когда возвращалась с работы Антонина, то, по безмолвному согласию, супруги переговаривались вполголоса, включив радио. Из их комнаты уже не доносились обычные крики. Присутствие в квартире постороннего человека тяготило обоих. Но если Купцевич старался сделаться незаметным, то Антонина, наоборот, дольше обычного задерживалась на кухне или топталась в коридоре, завязывая разговор с Полиной Григорьевной, Катей, а если удавалось, то и с Сергеем.

Сергей вел себя очень просто, был весел, общителен, охотно и громко болтал с Антониной, но не делал никаких попыток познакомиться с ее мужем. Если разговор происходил в коридоре, то Купцевич подходил к двери и настороженно подслушивал.

Но все-таки случилось так, что они однажды утром столкнулись в коридоре. Купцевич молча отступил на шаг, давая Сергею пройти, но тот, удивленный и обрадованный, остановился и шутливым тоном сказал:

— А я-то уж думал, что в монастырь женский попал. Оказывается, мужчины здесь, слава богу, водятся. Значит, сосед?

— Сосед.

— Вот и хорошо. Будем знакомы. Николай Светлов. Сестренку проведать приехал. Ну и вообще…

Сергей протянул руку, и Купцевич не очень охотно ее пожал.

— Купцевич Яков, инвалид войны и пенсионер.

— Значит, человек свободный. Красота! А что это я вас не видел?

— Врач прописал на воздухе быть, гуляю.

— Ну, а вот этого самого он вам, надеюсь, не запретил? — и Сергей выразительно щелкнул себя по горлу. — Может, все-таки отметим знакомство? А то я прямо-таки истосковался в дамском обществе.

— Нет, отчего же, — оживился Купцевич. — Это от всякой болезни помогает. И опять же приезд как-никак.

— Так прошу в мои хоромы, — Сергей широким жестом указал на дверь комнаты. — Сестра в институте, а наша уважаемая старушка отправилась по магазинам. Самое время нам.

Купцевич решил, что будет не лишним, если он познакомится с приезжим.

За водкой и легкой закуской, «организованной» Сергеем, знакомство завязалось быстро. Через полчаса они уже называли друг друга на «ты» и по имени. Сергей с увлечением рассказывал о Сибири, Купцевич охотно, но в самых общих чертах, вспоминал фронтовую жизнь.

На следующий день с утра Купцевич уже топтался в коридоре, поджидая появления Сергея и не решаясь сам постучать: Полина Григорьевна была дома. Сергей, однако, не спешил.

Когда, наконец, приятели встретились, Купцевич обхватил Сергея за плечи и потащил к себе. На столе опять появилась водка.

Не успели, однако, за нее приняться, как Купцевич неожиданно вскочил, подбежал к окну и без видимой причины переставил большой горшок столетника с подоконника на стол. Сергей сделал вид, что ничего не заметил. Потом Купцевич решил поставить чайник и потащил Сергея с собой на кухню: он явно не хотел оставлять его одного в комнате. Сергей не возражал.

Сели играть в карты. Купцевич довольно быстро выиграл.

— Ох-хо-хо-хо! — победно орал он, хлопая себя по ляжкам.

Потом Сергей объявил, что хочет пойти в Третьяковскую галерею, побродить по Москве, и пригласил Купцевича с собой. Тот отказался.

Вечером, за обедом, Полина Григорьевна недовольным тоном сказала:

— Напрасно ты, Коленька, дружбу с этим завел. Напрасно. Намедни во сне видела, как Гелиотроп-то кричал перед казнью! Не к добру это.

— Это еще кто такой? — удивился Сергей.

Катя весело рассмеялась.

Как ни старались Катя и Сергей, им так и не удалось добиться ответа, кто был этот таинственный Гелиотроп.

— А все-таки не к добру, — упрямо повторила Полина Григорьевна. — И нечего тебе с этим-то связываться.

Сергей добродушно махнул рукой.

— Парень он ничего, только пить любит. Ну, да сибиряка не перепьешь.

Полина Григорьевна в ответ вздохнула и неодобрительно покачала головой.

— Вон мужчина из собеса тоже плохое про него суждение имел. Смотри, детка.

Сергей вдруг вспомнил, что вернул Купцевичу не все проигранные деньги, и постучал к нему в комнату. Разговор через порог длился одну минуту, но Сергей успел заметить, что столетник снова стоит на окне.

В тот вечер Сергей был задумчивее обычного и рано ушел спать.

Что же касается Кати, то она все эти дни ловила себя на том, что почему-то ждет звонка. Она сердилась, гнала от себя эту мысль, доказывая, что, конечно, он ей не позвонит, все уже сказано, обо всем условлено, они больше не увидятся и надо выбросить все это из головы. Но по утрам, еще не открыв глаза, она представляла, как раздастся сейчас телефонный звонок в коридоре, как она вскочит с постели, накинет халат и побежит к двери, как услышит в трубке знакомый голос. Бессознательно Катя с вечера даже клала свой халатик так, чтобы побыстрее можно было его надеть. Она с удивлением и с испугом чувствовала, как тянет ее к этому большому, на вид неуклюжему, очень милому парню.

…На следующий день с утра Сергей ушел прогуляться по городу, а потом они с Купцевичем снова играли в карты и пили, причем Купцевич, как и в прошлый раз, поспешил убрать с окна цветы.

Сергей теперь чувствовал себя у Купцевича свободнее, вставал, разгуливал по комнате, крутил рукоятку приемника, разглядывал телевизор. Над приемником висела полка с книгами. Сергей просмотрел и их. Его внимание привлекла толстая истрепанная книга. Одна из страниц ее была заложена старым письмом. Сергей не позволил себе его взять, но вместо этого порывисто обернулся к Купцевичу с каким-то вопросом, и тот не успел отвести настороженного взгляда. «Следит», — мелькнуло в голове у Сергея.

Игра продолжалась. Через некоторое время Сергей, поеживаясь, сказал:

— А у вас в комнате куда холодней, чем у Полины Григорьевны.

— Это потому, что под ней котельная, а под нами подвал. С пола дует, — пояснил Купцевич, сосредоточенно глядя в карты и обдумывая очередной ход.

Вскоре Купцевич на минуту вышел из комнаты. Сергей быстро встал, подошел к книжной полке и выхватил из толстой книги конверт. Затем он поспешно вынул оттуда письмо, сунул конверт на место, а письмо вложил в другую книгу. На все это потребовалось не больше минуты, после чего Сергей уселся на прежнее место и взял в руки карты.

Через два часа, собравшись уходить, Сергей, между прочим, сказал:

— Дал бы хоть книжонку почитать. Скука!

— А ты у сестры попроси. У нее, небось, книжки умные, ученые, — усмехнулся Купцевич.

— Да ну их, умные! Мне бы чего полегче, покрасивей.

— Бери, жалко, что ли, — равнодушно согласился Купцевич, но когда Сергей направился к полке, озабоченно добавил: — Только ту, большую, не бери, сам почитываю.

Вечером, когда Сергей возился с книгами, разыскивая спрятанное в одной из них письмо, к нему зашла Катя. Роясь в шкафу, она будто невзначай спросила:

— А что, твой товарищ, этот самый… Гаранин не будет мне звонить?

— А что? — невинным тоном переспросил Сергей.

— Так просто.

— Ой, не просто, — засмеялся Сергей, — не просто, дорогая сестренка.

Катя нахмурилась. Сергей встал, дружески обнял ее за плечи и, понизив голос, сказал:

— Ты только не сердись. А звонить ему сюда нельзя. Но скажу тебе честно. Костя много бы дал, чтобы иметь повод позвонить, а еще лучше — увидеть тебя. Но что же поделаешь, коли повода нет, — и Сергей сокрушенно развел руками.

— Сознайся, ты все это выдумал, — смеясь, возразила Катя.

— Клянусь, что нет! — с пафосом воскликнул Сергей, потом наклонился к Кате и многозначительно прибавил: — Зато у тебя скоро такой повод будет.

— А мне он вовсе и не нужен.

— Зато для дела нужен, — серьезно сказал Сергей. — Ты пока иди займи Полину Григорьевну, мне одному надо побыть.

Катя понимающе кивнула головой и, чему-то радуясь, выбежала из комнаты, плотно прикрыв за собой дверь.

Оставшись один, Сергей осторожно, двумя пальцами, извлек из под кровати пустую водочную бутылку, из которой два дня назад он потчевал Купцевича, и внимательно рассмотрел жирные следы пальцев на ее стенках. Потом он достал из чемодана два небольших фанерных квадратика, на один из них поставил бутылку, другой положил на ее горлышко и туго стянул фанерки веревкой, после чего завернул все это в газету, которая уже не касалась теперь стенок бутылки и не могла стереть имевшиеся там следы. Перевязав пакет, Сергей поставил его под кровать и снова взялся за книги, принесенные от Купцевича. В одной из них он нашел интересовавшее его письмо.

Письмо было старое, буквы, написанные мягким карандашом, полустерлись, размазались. Читать было невозможно; Сергей с трудом разбирал лишь отдельные слова. Но само написание букв, особенно заглавных, заставило Сергея задуматься. Необычный и почему-то знакомый почерк. Кто так писал? Кто так тщательно, с завитками выводил отдельно каждую букву? Сергей снова склонился над письмом и еле-еле разобрал несколько слов в нем. Одно из них, последнее, заставило его вздрогнуть. Это было слово «приход».

«Ложкин!» — пронеслось в голове у Сергея. Конечно же, только Софрон Ложкин, старый знакомец, употреблял это слово и так выводил буквы. Сергей вспомнил найденное им у Ложкина письмо. Уж не в этот ли «приход» собирался тогда Ложкин, не Купцевичу ли писал? Это очень важно установить. Для этого надо сравнить тексты обоих писем — это раз. Второе: Сергею надо вспомнить содержание того, первого письма. Значит, придется попросить Гаранина прислать ему копию.

Сергей снова выдвинул свой чемодан, достал оттуда небольшую фотокамеру и принялся за работу. Письмо Ложкина было тщательно переснято, а пленка в особой упаковке вложена в пакет с бутылкой. После этого Сергей принялся за письмо Гаранину, причем писать он старался так, что, попади это письмо в руки постороннего человека, он бы не понял его истинного смысла. Приемам такого письма, как и многому другому, Сергей уже успел научиться, работая в МУРе.

Окончив работу, Сергей запечатал письмо в конверт и позвал Катю.

— Вот что, сестренка, слушай внимательно. Завтра утром из института позвони вот по этому телефону Гаранину. Попроси его немедленно приехать. Пропуск у него есть. Передашь ему сверток и письмо. Пусть он завтра же к вечеру привезет тебе ответ. Ясно?

— Но мне неудобно звонить ему первой, — растерянно ответила Катя.

Сергей хмуро посмотрел на девушку.

— Сейчас, черт возьми, не до церемоний.

— Верно! Глупость я сказала, — спохватилась Катя.

На следующее утро Сергей проснулся рано. Он слышал, как встает Катя, собирается в институт, слышал тихий разговор ее с Полиной Григорьевной. Сергей лежал и думал. Впереди еще много работы. Он вспомнил докладную записку Саши Лобанова и подчеркнутые там Зотовым слова: «чуланы», «визитеры исчезли», «в сером пальто». «И под комнатой Купцевича подвал. Да, это все тоже надо выяснить, это и многое другое».

Сергей встал, открыл форточку и начал утреннюю гимнастику: он и здесь решил не изменять своим привычкам. Потом, перекинув через плечо полотенце, отправился в ванную. Через минуту туда без стука просунулось заспанное лицо Купцевича.

— Колька, давай опохмелимся, — хрипло пробасил он. — Ни одной бабы нет. Фортуна!

Возвратившись к себе в комнату, Сергей положил в карман письмо Ложкина и отправился к Купцевичу. Тот уже ждал его. На столе стояла только что взятая из холодильника запотевшая бутылка водки.

Спустя некоторое время Купцевич, чуть пошатываясь, вышел из комнаты. Сергей мгновенно выпрямился и прислушался. Тяжелые, шаркающие шаги удалились в сторону кухни. Сергей одним движением выхватил из толстой книги конверт, сунул туда письмо и вложил конверт на место. В этот момент послышались торопливые шаги Купцевича. Сергей не успел принять прежнюю позу и поэтому сделал вид, что рассматривает вазочку, стоявшую на приемнике.

Купцевич, порывисто распахнув дверь, окинул гостя подозрительным взглядом.

— Положи назад, слышь? — резко сказал он, увидев вазочку в руках у Сергея. — Это фартовая вещица. Из Венгрии. Трофей, так сказать.

Вазочка из цветного хрусталя была действительно очень красива. Сергея только удивило, что к подставке ее снизу был приклеен кружок из цветной материи. Не удержавшись, Сергей даже потрогал его пальцами.

— А это чтобы не скользила, — пояснил Купцевич, заметив движение Сергея. — В Венгрии так всегда делают. Европа, это тебе не что-нибудь.

Сергей был в Венгрии. В простых домах и замках магнатов он видел много посуды, но никогда не встречал таких наклеек. «Врет, — решил он о Купцевиче и тут же задал себе вопрос: — Почему врет?»

— Вещица ничего себе, — равнодушно сказал он, ставя вазочку на место, и больше ни разу не взглянул на нее.

Купцевич начал сдавать карты…

Вечером, позднее обычного, возвратилась из института Катя.

— Почему задержалась? — нетерпеливо спросил Сергей.

— Я ждала Гаранина, — и, оглянувшись на дверь, Катя быстро прибавила: — Вот ответ.

Она вынула из портфеля запечатанный конверт. От Сергея не ускользнуло смущение девушки, но он промолчал. В соседней комнате он поспешно разорвал конверт. В нем оказалась записка от Гаранина и копия письма Ложкина. «Все в порядке, — писал Костя. — Молодец Катя, все сделала, как надо. Я же знал, что она не подведет. Жду новых сведений». Читая горячие и отнюдь не обязательные здесь похвалы Кате, Сергей не мог сдержать улыбки.

В письме Ложкина Сергей обратил внимание на последнюю фразу: «Появлюсь из-под земли». Что это значит, если это действительно написано Купцевичу? Стоит подумать.

Утром Сергей снова зашел к Купцевичу. Предварительно он осторожно капнул себе на палец немного клея. Лениво потягиваясь, он предложил:

— Перекусим, что ли?

— Ого! Еще как! — шумно обрадовался Купцевич. — Вмиг организуем, и водочка найдется.

— Может, сначала чайку?

— С нашим удовольствием. В один миг. Пошли на кухню.

— Да я пока баночку вскрою, — возразил Сергей, вытаскивая из кармана консервы. — И бутылочку тоже.

— Ладно, валяй. А я мигом, — и, схватив чайник, Купцевич выскочил в коридор.

Как только дверь за ним захлопнулась, Сергей одним прыжком очутился около приемника. Стараясь не смазать с пальца клей, он взял вазочку и отодрал подклейку. Под ней оказалась выгравированная надпись:

«Любочке Амосовой от далекого друга. Помни и жди. Борис. Будапешт. 1952 г.».

«Так вот оно что? Люба Амосова!» — Сергей мгновенно вспомнил свое первое крупное дело. Он быстро подклеил матерчатый кружок и поставил вазочку на место, затем принялся открывать банку с консервами.

Пили молча, беседа в этот день не клеилась. Потом Купцевич объявил, что ему надо сходить в собес, и начал одеваться. Сергей обратил внимание на его серое пальто. О человеке в сером пальто писал и Саша Лобанов в своей докладной записке. «Что же, вполне вероятно, что именно Купцевич „проводил“ тогда Сашу».

Сергей возвратился в комнату и, устроившись около окна, начал писать Гаранину. Сообщения были важные.

Неожиданно внимание Сергея привлекли пронзительные ребячьи возгласы, доносившиеся со двора. Он поднял голову. Несколько мальчиков с увлечением лепили из снега «бабу». Сергей невольно вспомнил место из докладной записки Саши Лобанова: «…встретил Шурика и Володю из двадцать седьмой квартиры, они знатоки чуланов…» «Чуланы». В памяти Сергея снова всплыли последние слова письма Ложкина: «…Появлюсь из-под земли». А может быть, из-под пола? Из чуланов?

Сергей поспешно спрятал в карман недописанное письмо, накинул пальто и вышел во двор.

Ребята, не обращая на него внимания, с криком и смехом продолжали свою работу. Сергей прошелся по двору, потом остановился возле ребят. Сначала он молча наблюдал за ними, затем стал подавать советы и, наконец, сам включился в работу. Ребята с радостью приняли его помощь. Среди них оказался и Шурик. Сергей незаметно свел разговор с ним на чуланы, и мальчик, полный гордости, сам вызвался показать их.

— Только нужны спички, — озабоченно сказал он.

— Найдется кое-что получше, — ответил Сергей, вынимая из кармана электрический фонарик. — На, держи.

— Ого! Здорово!

Черным ходом они прошли в подъезд и оттуда через маленькую дверь проникли в длинный темный коридор. Шурик зажег фонарь.

Неровный земляной пол оказался усыпанным углем, стены коридора были сделаны из старых потемневших досок, кое-где толстые бревна подпирали прогнивший потолок. По сторонам попадались покосившиеся, а то и сорванные с петель двери.

— Чуланы, — пояснил Шурик.

Неожиданно с одной стороны пошла стена из тонких листов ржавой жести.

— Там котельная.

— А рядом что?

— Рядом подвал.

Сергей вспомнил, что подвал, расположенный рядом с котельной, находится под комнатой Купцевича.

— Давай посмотрим, — предложил он.

Шурик охотно согласился и толкнул легкую дверцу. Все помещение подвала, местами до самого потолка, было завалено грудами старых ящиков, досками и мусором. «Тут можно спрятать что хочешь, в жизни не найдешь», — подумал Сергей. Он взял у Шурика фонарик и осветил потолок над собой. Длинные, потемневшие и растрескавшиеся доски уходили в темноту. Сергей мысленно представил себе расположение комнаты Купцевича. Если из подвала есть туда ход, то, скорее всего, он там, где у Купцевича стоит сундук. Он надежно прикрывает люк и в то же время его легко сдвинуть с места в случае надобности. Сергей определил приблизительно направление и сказал Шурику:

— Давай вон туда залезем. Как будто мы разведчики, а?

— Ого, давайте! — воодушевился мальчик. — Я тут еще не бывал.

Они стали, крадучись, пробираться вперед, карабкаясь по доскам и ящикам все ближе и ближе к потолку. Угольная пыль, плотным слоем покрывавшая все предметы, тяжелый, спертый воздух затрудняли движение. Сергей все время освещал потолок, но ничего подозрительного не замечал. Так пробирались они около получаса. Сергей слышал за собой прерывистое дыхание Шурика, и ему стало жаль мальчика. «Надо возвращаться, — подумал он. — Чего парня мучить? Я и сам теперь дорогу сюда найду». Он тихим шепотом, как бы продолжая игру, отдал приказ спускаться. Это оказалось делом не легким, и оба изрядно устали.

— Ух, здорово интересно! — сказал, отдуваясь, Шурик, когда они вышли в коридор. — Ну как, дяденька, дальше пойдем?

— А куда придем?

— Куда хотите. Можно на соседнюю улицу выйти, можно и дальше.

— Ишь ты, — удивился Сергей. — Ладно, давай на соседнюю.

Некоторое время они шли тем же темным и сырым коридором мимо вереницы чуланов, перебирались через поваленные бревна, когда-то подпиравшие потолок, цепляясь за неровности стен, обходили глубокие ямы в полу. Наконец Шурик открыл низенькую дверцу, через несколько шагов другую, и они действительно вышли в незнакомый подъезд какого-то дома и оттуда на улицу. Здесь они старательно отряхнули друг друга. Сергей подарил мальчику электрический фонарик, и они расстались очень довольные друг другом.

Через час, захватив из дому запасной фонарик, Сергей опять был в подвале. Теперь он мысленно разбил весь огромный, заваленный рухлядью потолок на квадраты и принялся за поиски.

Это оказалось нелегким делом. Несколько раз Сергей срывался и падал, больно ударяясь об острые углы ящиков. Руки покрылись ссадинами, в горле першило от пыли, то и дело засорялись глаза. Сергей только успевал тыльной стороной ладони стирать заливавший лицо пот и упорно карабкался дальше.

И вот, наконец, когда Сергей уже решил было возвращаться, он увидел то, что искал: за высоким громоздким ящиком, который он с трудом отодвинул в сторону, в потолке оказался люк. Сергей, тяжело дыша, присел на какую-то доску и, подсвечивая себе фонарем, внимательно исследовал края люка. Да, этот люк открывали, и часто. Ну что ж, все ясно, вот теперь можно и назад.

Так был раскрыт секрет явки у Купцевича.

Вечером Сергей дописывал письмо Гаранину. Он просил дальнейших указаний. Все задания были выполнены. По собранным Сергеем данным, Купцевича теперь легко уличить и заставить все рассказать. Дальнейшая их проверка не требует присутствия Сергея в квартире Купцевича, тем более, что идет уже вторая неделя, его «отпуск» кончается.

В конце письма Сергей высказывал предположение, что явка заморожена и он тут никаких визитеров не дождется. Как видно, Папаша учуял опасность и принимает меры. Узнать, где он скрывается, можно, только арестовав Купцевича. Оснований для этого достаточно, и делать это надо немедленно.

Все это в письме излагалось, конечно, иносказательно, все было понятно только тем, кому оно предназначалось.

Катя унесла письмо в институт.

Но в тот же день произошли сразу два события, которые мгновенно изменили все планы и резко осложнили и без того трудное положение Сергея.

ГЛАВА 7

КУПЦЕВИЧ ПРИНИМАЕТ ГОСТЕЙ

Утро Сергей, как всегда, провел у Купцевича. Это стоило ему теперь немалых усилий. Отвращение душило его. Кроме того, сказывалось постоянное напряжение последних дней, он устал. Часа через два-три Сергей, притворившись больным, ушел к себе. Побродив по комнате, он улегся на диван. Нервы требовали покоя. Так лежал он, закрыв глаза, стараясь ни о чем не думать. От водки, которую ему теперь приходилось пить каждый день, во рту не исчезала отвратительная горечь, все время набегала слюна.

За стеной слышен был храп Купцевича.

Сергей уже давно обратил внимание на прекрасную звукопроницаемость стены. Еще на второй день после своего приезда, исследовав причины этого, он убедился, что звук проходит через дверь, когда-то соединявшую обе комнаты, а теперь с обеих сторон заклеенную обоями. Сергей осторожно разрезал и отвернул кусок обоев в комнате Полины Григорьевны. Под обоями оказалась фанера. Сергей вынул и ее. Вечером, когда возвратилась с работы Антонина и между супругами завязался тихий разговор, Сергей решил проверить свое открытие. Результат оказался прекрасным: весь разговор был слышен от слова до слова, он касался самых безобидных вещей. Больше Сергей не повторял подобных опытов.

Храп Купцевича раздражал Сергея, как, впрочем, и сам этот человек, его наглое самодовольное лицо, белесые, выпученные глаза под стеклами очков, его свист в коридоре, утробный хохот, его толстый, вываливающийся из-за пояса живот. Сергей ловил себя на том, что ненавидит Купцевича, ненавидит так, как если бы тот оскорбил или обокрал его самого. Только усилием воли заставлял он себя спокойно, даже дружески разговаривать с ним, сидеть за одним столом.

Сергей долго лежал на диване, но усталость не проходила.

Неожиданно в коридоре раздался звонок, неуверенный, короткий. Сергей открыл глаза и прислушался. Звонок повторился. Тогда Сергей нехотя встал и пошел открывать дверь. Полины Григорьевны дома не было. «Наверное, счет за электричество принесли или за газ», — решил он. На всякий случай, подойдя к двери, спросил:

— Кто там?

— Мне к товарищу Купцевичу, — послышался глуховатый голос.

Сергей насторожился и открыл дверь. Увидев стоящего на пороге человека, он на секунду опешил: перед ним был парень, которого Сергей заметил еще в кафе «Ласточка», когда тот так неуклюже пытался ухаживать за Зоей. Кажется, она называла его Митей.

Митя сильно изменился с того дня, как Сергей видел его последний раз. Пухлое, розовое лицо его слегка осунулось и пожелтело, под глазами легли синеватые тени, а над верхней губой появилась ниточка усов. Одет Митя был франтовато и крикливо: ворсистое синее пальто с широким поясом, ярко-зеленое клетчатое кашне, из-под которого виднелся пестрый галстук, желтые кожаные перчатки. Глаза Мити, живые, черные, потускнели, на лице застыло брезгливо-усталое выражение.

И все-таки Сергей мгновенно узнал его. Равнодушным тоном он сказал:

— Заходите и стучите вот в эту дверь. Да сильнее, он спит.

Оставив Митю в передней, Сергей ленивой походкой ушел к себе. Закрыв за собой дверь, он бросился во вторую комнату и приник ухом к стене.

Между тем Митя уже в третий раз принялся энергично барабанить в дверь. Наконец из комнаты раздался заспанный, недовольный бас Купцевича:

— Кого там нелегкая принесла?

— Открой. По делу, — ответил Митя.

Купцевич издал удивленный возглас и отомкнул дверь. Узнав Митю, он впустил его, плотно прикрыл дверь и, обернувшись, со злостью прошипел:

— На кой дьявол явился?

— Так маячок-то на месте, — усмехнулся Митя, кивнув головой в сторону окна.

Эти слова привели Купцевича в ярость.

— Да ты что?.. Ты всех нас заложить вздумал, паскуда? Ты позволения спросил сюда топать?

— Заткни хлебало, — спокойно ответил Митя и, не раздеваясь, повалился в кресло. — Я всю твою хату кругом обегал. Мусора нет, никто тебя не караулит. Нужен ты!

— А собесник тот рыжий? Думаешь, зря приходил? Он от меня прямиком в МУР потопал.

— Мимо. Сам говорил, — все так же спокойно возразил Митя. — Мы это дело потом проверили.

— Ладно. Говори, зачем явился, — сказал Купцевич и тяжело опустился на кровать. — Может, выпьем, раз так?

— Нету охоты. И без того тошно. Лучше слушай. Меня сам прислал. Понятно? Велел предупредить. Завтра к тебе явится.

— Да ну? А на кой?

— Хрен его знает, — пожал плечами Митя и добавил: — И еще поклон тебе от дружка.

— Так ведь он сгорел.

— Ан объявился, — криво усмехнулся Митя. — Ох, и битый! Откуда хошь явится.

— Ну и дела, — удовлетворенно вздохнул Купцевич. — Фартово.

— Одним словом, завтра в три часа жди гостей. Все. Наше вам.

Митя не спеша поднялся со своего места.

— Да, это что за тип мне открыл? — неожиданно спросил он.

— К соседке приехал. Братец. Из Сибири он.

— Не брешет? Мне представляется, что я эту рожу где-то недавно встречал. Сам черный, а глаза синие.

— Не-е, — покрутил головой Купцевич. — Моя Антонина сама за ним на вокзал ездила. А еще раньше я телеграмму из Иркутска нюхал.

— Ну, нехай. А все-таки я для верности самого упрежу. Завтра пусть этого братца пощупает. В случае чего перо в бок — и поминай тогда. Он на руку-то скор.

— Парень вроде тихий. Хотя… в тихом омуте… Да я и так с него глаз не свожу. Будь спок.

— Во-во. Ну, я потопал.

Купцевич сам проводил гостя до двери и не закрыл ее, пока не убедился, что тот благополучно вышел из подъезда на улицу. Потом он вернулся в комнату и стал беспокойно шагать из угла в угол.

Как только Митя и Купцевич вышли в переднюю, Сергей поспешно вставил на место фанеру и прикрыл ее обоями. Затем он подсел к столу и быстро записал весь услышанный разговор. Закончив, Сергей приписал несколько слов от себя и устало откинулся на спинку стула.

Итак, кто же придет завтра к Купцевичу? Ну, конечно, Папаша. О ком еще они будут так говорить?.. Значит, сам Папаша идет в западню. Вот это удача, неслыханная удача!.. Завтра в три… Да, но кто же еще появился на горизонте? Что это за «дружок», откуда взялся?.. А Митька-то, Митька… Казался таким простым, честным парнем и как свихнулся… Неужели из-за той девчонки, Зои Ложкиной? Нашел, в кого влюбляться. И Сергей не дал тогда сигнала. Какой промах, черт побери! Как найти теперь этого парня, кто он, где живет, где работает?.. Но главное сейчас не в нем и не в том неизвестном «дружке». Главное сейчас в Папаше. В руки идет самый крупный, самый опасный зверь… Только бы не упустить его… Надо сейчас же предупредить Гаранина. Но как?.. Выйти нельзя. Ведь Сергей сказал, что болен. И вообще подозрительно. А этот, конечно, настороже… Ага… Придумал!..

Сергей вышел в коридор и позвонил по телефону в деканат Катиного факультета. Ответил секретарь.

— Девушка, вы знаете Катю Светлову? — слабым голосом спросил Сергей.

— Конечно, знаю. А в чем дело?

— Очень вас прошу. Передайте ей, чтобы позвонила домой. Брату. Заболел я.

— Заболели? — в голосе девушки послышалось сострадание. — Подождите одну минуту. Сейчас перемена, и Катя, кажется, рядом, в комсомольском бюро. Я посмотрю.

— Ох, посмотрите, пожалуйста, — совсем больным голосом попросил Сергей.

Через минуту он услышал в трубке встревоженный голос Кати.

— Коля, это я. Что с тобой?

— Катенька, я заболел. Приезжай поскорей. За лекарством сходишь. А то Полины Григорьевны все нет да нет. Замучился я.

— Но у меня же лекции, — неуверенно возразила Катя, но тут же, спохватившись, воскликнула: — Что я говорю! Конечно, сейчас же приеду.

Сергей повесил трубку. В тот же момент в коридор вышел Купцевич. Он, как видно, подслушивал.

— Ты что это, болеть вздумал?

— Ох, не говори! Голова горит, всего ломит.

Сергей в изнеможении привалился к стене и вытер лоб.

— Пхе, больной! — презрительно усмехнулся Купцевич и, хлопнув Сергея по плечу, подмигнул. — Пошли, я тебя живо вылечу.

— Не могу. Я лучше лягу. Прямо ноги не ходят.

И Сергей потащился к себе в комнату. Купцевич внимательно посмотрел ему вслед.

Через час прибежала запыхавшаяся Катя.

— Коля, что с тобой?

Сергей, лежа на диване, поманил девушку к себе и шепотом сказал:

— Слушай внимательно. Я ничуть не болен. Но ты все же сбегай в аптеку, принеси каких-нибудь лекарств. Потом возвращайся в институт. Гаранина видела?

Катя кивнула головой.

— Так вот. Позвони ему снова. Скажи, что есть срочное сообщение. Пусть немедленно приедет к тебе. Это очень важно, — он взглянул на часы. — Пятый час. Ты ему сможешь позвонить около шести. Это еще не поздно, но ты все-таки торопись.

— Хорошо, хорошо. Будь спокоен.

Катя вскочила с дивана и, оставив чемоданчик с книгами, убежала. Вскоре она вернулась с целой кучей бумажных пакетиков.

— Вот. Разбирайся. А я пойду. Давай письмо.

Прежде чем запечатать конверт, Сергей еще раз перечитал свою запись разговора. Как будто все точно.

Записано все было действительно точно, все… кроме одного слова. Вместо Митиного «жди гостей» Сергею послышалось «жди гостя».

Как обычно, в конце дня Костя Гаранин был вызван для доклада к Зотову. Он должен был потом в соответствии с указанием начальника отдела составить ответное письмо Сергею и отвезти его в институт, Кате.

Они сидели в кабинете одни. Зотов по привычке потирал свою бритую голову и не спеша, экономно потягивал последнюю за этот день папиросу. Костя говорил медленно, изредка рубя ладонью воздух.

— Получен ответ из центрального архива. По отпечаткам пальцев Купцевича установлено, что он в прошлом был осужден. Значит, скрыл это. Дальше. Был я сегодня в собесе. Познакомился с документами Купцевича. Явная липа. Это два. Считаю, есть основание для ареста. Обыск позволит изъять вазочку. Ее, конечно, опознают старик Амосов и Голикова. Вазочка и письмо Ложкина позволят уличить Купцевича в связях с преступниками. Коршунов прав — Купцевич трус. Сознается на первом допросе.

— А явка?

— Она заморожена. Ждать визитеров бесполезно.

В этот момент зазвонил внутренний телефон. Зотов снял трубку.

— Зотов… Иду.

Он встал, собрал со стола бумаги, запер их в несгораемый шкаф и вышел.

Костя тоже ушел. Он думал о встрече с Катей сегодня вечером, о том, что операция заканчивается и он теперь сможет когда захочет встречаться с этой славной, веселой и красивой девушкой. Как это будет хорошо, если они, наконец, смогут пойти вместе куда-нибудь. Вот только захочет ли она? Да и как предложить? Неловко ведь ни с того, ни с сего позвать ее, например, гулять. Правда, в других случаях Косте это удавалось без особого труда, но сейчас…

Костя смущенно усмехнулся.

…Зотов вошел в кабинет Сандлера. Вид у того был встревоженный.

— Только что получено сообщение, — хмурясь, сказал Сандлер. — Вчера ночью бежал из-под стражи Ложкин. На одной из станций, километрах в двухстах от Москвы.

— Так… Значит, сегодня он уже в Москве.

Некоторое время они сосредоточенно молчали, потом Сандлер сказал:

— Обстановка резко изменилась. Ложкин может сорвать операцию, если вдруг пожалует к Купцевичу. Он видел Коршунова в МУРе и немедленно его расшифрует.

— Да, — кивнул головой Зотов. — Опасное положение. Считаю, надо брать Купцевича сегодня же ночью.

— Согласен. И сейчас же дайте Коршунову телеграмму из Иркутска. Пусть завтра утром уезжает. Надо спешить.

— Слушаюсь.

Зотов снял телефонную трубку и набрал номер.

— Гаранин?.. Ах, уехал. Куда?.. Не знаете. Ну, ладно. Вот что, Воронцов. Немедленно свяжитесь по телефону с Иркутском. Пусть сейчас же дадут Коршунову телеграмму о вылете домой. Ясно?.. Выполняйте.

— И вот еще что, — продолжал Сандлер, когда Зотов окончил разговор. — Надо искать Ложкина. Он очень опасен. Купцевич должен дать кое-какие адреса.

— Даст, конечно.

В этот момент в кабинет вбежал запыхавшийся Гаранин.

— Срочное сообщение Коршунова, товарищ полковник.

Он вручил Сандлеру конверт, и тот вслух прочел донесение Сергея. На секунду в кабинете воцарилась тишина. Потом Зотов рванул трубку телефона.

— Воронцов?.. Отменить телеграмму! Обстановка изменилась.

— Пусть объявит сотрудникам, — добавил Сандлер. — Через десять минут у меня совещание.

Он потер рукой лоб и задумчиво произнес:

— Итак, явка разморожена. Завтра туда явится «гость». Коршунов прав, это, конечно, Папаша.

— Да, могли крепко просчитаться, — покачал бритой головой Зотов и, упершись кулаками в колени, напряженно посмотрел на Сандлера. — Что будем делать, Георгий Владимирович?

Сандлер усмехнулся.

— Как что? Надо готовить встречу…

На следующий день ровно в двенадцать часов от подъезда МУРа отошли две легковые машины. Через десять минут, миновав высокий старый дом с темным фасадом, они остановились за углом, в конце переулка.

Из первой машины вышли Гаранин с двумя сотрудниками и не спеша двинулись к нужному подъезду. Войдя туда, они спустились по узенькой лестнице в коридор, откуда начинались чуланы. Посветив фонариком на листок бумаги, где Сергей изобразил схему этих чуланов. Костя уверенно пошел вперед и вскоре без особого труда обнаружил подвал рядом с котельной. Внимательно обследовав все помещение и не обнаружив ничего подозрительного, он указал товарищам место около люка, где они должны были замаскироваться, и возвратился в подъезд. Там его уже ждали Воронцов и еще один сотрудник их отдела, Забелин. Втроем они подошли к квартире Купцевича. Правая рука каждого лежала в кармане, крепко зажав рукоять пистолета.

Костя позвонил. Дверь открыла Полина Григорьевна.

— Нам к товарищу Купцевичу.

— Пожалуйста, вот его дверь.

Костя постучал осторожно, косточкой пальца. Не получив ответа, он постучал снова. В комнате послышалась торопливая возня.

— Кого там несет? — раздался встревоженный голос Купцевича.

— До вас, товарищ, — чуть дребезжащим, старческим голосом ответил Костя. — До вас, из собеса.

— На кой черт я вам сдался?

— Та квиток принес. Заполнить треба, — тем же тоном продолжал Костя.

Купцевич завозился с замком. Воронцов и Забелин, повинуясь движению Костиной руки, отошли в сторону.

Дверь приоткрылась. Гаранин левой рукой рванул ее к себе и, выхватив правой пистолет, угрожающе произнес:

— Руки вверх. Не шевелиться.

В тот же момент из-за двери появился Воронцов, и на руках Купцевича щелкнули стальные наручники.

Купцевич был настолько потрясен случившимся, что даже не почувствовал в первый момент острой боли в правой руке, — язычок стального браслета случайно защемил кожу на руке, и браслет не закрылся. Немного придя в себя, Купцевич заметил это и слегка приободрился. В комнату вошел проводник служебной собаки Твердохлебов со своей Флейтой.

Купцевича усадили в дальнем от окна углу комнаты.

— Следи, — кивнул Твердохлебов собаке.

Купцевич невольно окаменел под злобно-настороженным взглядом Флейты, караулившей каждое его движение.

Оглядев комнату, Костя прежде всего переставил горшок с цветами со стола на подоконник. При этом Воронцов заметил, как тень пробежала по лицу Купцевича.

Костя сказал, обращаясь к Купцевичу:

— А теперь подождем. Вы, часом, «гостя» не ждете?

— «Гостя»? — хрипло переспросил Купцевич и, бросив испытующий взгляд на Гаранина, нехотя процедил: — Жду… одного.

При звуке его голоса Флейта угрожающе зарычала, шерсть на загривке стала дыбом, и, приподнявшись, она оскалила белые крупные клыки. Купцевич поспешно умолк.

Костя вызвал в коридор Воронцова и Забелина.

— Значит, товарищи, план такой. Забелин, ты стань в подъезде напротив. Если Папаша войдет в дом с улицы, дашь нам сигнал. Мы будем следить за тобой из окна. После этого ты тоже входишь в подъезд и закрываешь Папаше путь к отходу. Дверь ему откроет Полина Григорьевна. Ясно?

— Ясно-то ясно, да вдруг не придет? — как всегда, усомнился Воронцов.

Забелин только усмехнулся и вышел на лестницу. Гаранин и Воронцов возвратились в комнату.

Костя сухо сказал Купцевичу:

— Когда ваш «гость» постучит в дверь, вы ему скажете: «Входи. Открыто». Очень спокойно скажете, если не хотите иметь неприятности. Ясно?

Купцевич нехотя кивнул головой, и снова раздалось сдержанное клокочущее рычание Флейты.

— Если «гость» постучит из подвала, вы громко скажете то же самое. А сундук мы отодвинем сами. И это понятно?

При упоминании о подвале Купцевич вздрогнул.

— Понятно, — еле слышно просипел он, наливаясь краской.

На этот раз Флейта не рычала: Твердохлебов сделал ей предостерегающий жест рукой, он означал: «Ни звука». И собака смолкла. Через час она так же молча выполнила свой последний долг.

Больше никто из присутствующих не проронил ни слова. Костя взглянул на часы: до трех оставалось всего минут двадцать. «Может, и в самом деле не придет?» Костя нахмурился и поспешил прогнать от себя эту мысль.

В наступившей тишине слышно было лишь тиканье часов на стене.

Прислушиваясь к каждому шороху в квартире, замер у своей двери Сергей, зажав в руке пистолет.

Ночь выдалась темная и на редкость холодная. Под свистящими порывами ледяного ветра жутко скрипели и стучали голыми сучьями деревья. Лес был полон звуков, пронзительных, таинственных и пугающих.

Замерзшие прутья кустарников и колючие ветви молодых елей, невидимые во тьме и как будто враждебные, больно хлестали Ложкина по лицу, царапали вытянутые вперед руки, преграждали путь. Ноги то и дело проваливались в пушистый снег, цепляясь за скрытые под ним корни и поваленные стволы деревьев.

Уже больше трех часов прошло с момента его побега, с того жуткого и радостного мига, когда прогрохотал над ним последний вагон и он остался лежать на шпалах, уткнувшись лицом в грязный, облитый маслом и нечистотами снег, все еще не веря, что остался жив, что его не задело, что он на свободе. Поминутно припадая к земле, Ложкин, борясь с метелью, пополз к лесной чаще. Только там он осмелился встать, перевел дыхание и побежал.

Неожиданно откуда-то слева возникли два желтых круглых глаза, послышалось глухое урчание мотора. Через лес по занесенной снегом дороге двигалась грузовая машина.

Ложкин притаился в неглубокой ложбинке. Машина быстро приближалась. Уже смутно вырисовывался ее силуэт, виднелась гора ящиков в кузове.

В нескольких шагах от Ложкина машина внезапно остановилась. Из кабины выскочил человек, проверил груз, стукнул ногой по баллонам колес и крикнул шоферу:

— Порядок! Теперь крой прямо до станции! Поезд через двадцать минут!

И он прыгнул в кабину, с треском захлопнув дверцу.

В ту же минуту Ложкин выскочил на дорогу и ухватился за обледенелый борт машины. Он перевалился в кузов и, больно стукнувшись головой об угол какого-то ящика, на секунду потерял сознание.

…Пока не пришел поезд, Ложкин скрывался за станционными постройками, а потом, уже на ходу, уцепился за поручни последнего вагона.

Проснулся Ложкин, когда поезд уже подходил к Москве и вагон застучал колесами на стрелках. Мелькавшие за окном огни освещали тамбур переменчивым желтоватым светом.

Теперь надо было решать, как поступить дальше. Появиться на улицах Москвы в таком виде — значило вызвать подозрение первого же постового милиционера. Но задерживаться долго на вокзале тоже было опасно: ведь и сюда придет спецтелеграмма о его побеге.

Ложкин задумчиво поскреб ногтями грудь под ватником и вытянул онемевшие ноги. Эх, надо побыстрее раздобыть на вокзале хоть какую-нибудь одежонку.

Через несколько минут, смешавшись с толпой пассажиров, Ложкин очутился под стеклянной крышей перрона и не спеша стал пробираться в зал ожидания.

В громадном зале стояла сонная предутренняя тишина. На скамьях среди вещей сидели и лежали люди. Спали почти все.

Ложкин вразвалочку прошелся по залу, незаметно, но цепко оглядываясь вокруг.

Его внимание привлек мужчина, спавший на крайней скамье, возле которого стоял добротный, туго набитый чемодан. Наметанным глазом Ложкин сразу оценил подходящую ситуацию. Мужчина сидел так, что его могли видеть лишь две женщины, спавшие на противоположной скамье. Лицо он спрятал в поднятый воротник пальто и чуть отвернулся от чемодана.

Решившись, Ложкин с равнодушным видом прошел мимо спавшего, слегка задев его ногой. Тот даже не пошевелился. Ложкин уселся рядом на скамью и прислушался. Человек дышал ровно, с присвистом, и во сне даже причмокивал губами. По всему было видно, что спал он крепко. Тогда Ложкин ногой еле заметно придвинул чемодан к себе, подождал, потом подвинул еще и еще. Затем он снова, уже довольно сильно задел локтем своего соседа, но тот лишь пробормотал что-то во сне и окончательно отвернулся.

Тогда Ложкин неторопливо поднялся со своего места, небрежно взял чемодан и направился к уборной. По пути он незаметно оглянулся: мужчина спал, лишь слегка изменив позу.

Зайдя в уборную, Ложкин заперся в кабине и ловко раскрыл чемодан.

Путь оказался далеким: сначала на метро до Измайловского парка, оттуда еще несколько остановок на трамвае, потом долго петлял по узким переулкам.

Наконец Ложкин толкнул калитку в высоком дощатом заборе с надписью «Злая собака». И оказался в небольшом, засыпанном снегом дворике, в глубине которого стоял бревенчатый, очень старый дом с двумя крылечками по сторонам. Навстречу выскочил, злобно урча, большой лохматый пес, но, узнав Ложкина, он завилял обрубком хвоста и покорно поплелся прочь.

Пройдя двор, он поднялся по скрипучим ступеням крыльца и особым образом постучал в дверь, обитую старой клеенкой, из-под которой торчали серые лохмотья войлока. Подождав немного, Ложкин, не выражая нетерпения, постучал снова. В окне рядом с крыльцом дрогнула занавеска: как видно, хозяин предварительно рассмотрел неожиданного гостя.

Наконец загремели металлические запоры, и дверь медленно открылась. На пороге появился высокий сухой старик с обвислыми седыми усами и немигающим взглядом больших, чуть навыкате, но как будто угасших глаз. На старике была поношенная, из синей байки пижама, тюбетейка и неопределенного цвета помятые брюки.

— Дай бог тебе здоровья и всякого благополучия, Папаша, — заискивающе произнес Ложкин. — Прими-ка, ради Христа.

Старик при виде Ложкина не выказал никакого удивления или радости, он лишь пожевал губами и тихо ответил:

— Милости прошу, почтеннейший.

Затем он повернулся и, предоставив Ложкину запирать дверь, пошел вперед по узкому, длинному коридору, заваленному всякой рухлядью. Ложкин последовал за ним. Они поднялись по расшатанной, скрипучей лестнице и очутились в небольшой комнате. Здесь надо всем царил громадный, во всю стену, старинный буфет с множеством дверок, украшенных замысловатой резьбой. Круглый, покрытый клеенкой стол, несколько простых стульев и узкая складная кровать в углу дополняли обстановку.

Утром состоялось совещание.

— Сделаем так, — наконец объявил Папаша. — Мы с тобой все-таки пойдем туда, но только завтра. А сегодня надо эту квартиру обнюхать со всех сторон, подослать кого-то. Если все в порядке, завтра пойдем мы.

— Ну, раз так, то пошли туда Митьку Плотину, — ответил Софрон. — Парень ловкий, все разнюхает.

На том и порешили.

Потом старик ушел, а Ложкин снова улегся спать.

Проснулся он только к вечеру. Папаша уже был дома. Он передал слова Митьки Плотины: «Все чисто, мусора нет. Яшка ждет гостей завтра в три. Маячок горит. Требуется пощупать соседа».

— Что ж, пощупаем, — многозначительно ухмыльнулся Ложкин.

На следующий день Папаша молча натянул старенькую, на вылезшем меху шубу и взялся рукой за дверь.

В это время в высоком кирпичном доме близ Белорусского вокзала закончились последние приготовления к засаде.

Гаранин неподвижно сидел за столом, не спуская глаз с окна. Из угла в угол нетерпеливо шагал Воронцов, засунув руки в карманы. Все молчали.

Сергей стоял у двери своей комнаты и напряженно прислушивался. Знакомое чувство предстоящей схватки овладело им, дрожал каждый нерв, и в голове вихрем проносились мысли: «Зверь идет в западню… Самый опасный… Только бы не упустить…» Сергей с волнением ждал условного сигнала. Маленькая стрелка часов приближалась к трем.

Папаша замешкался у двери, потом опустил руку и повернулся к Софрону.

— Пожалуй, не стоит мне туда идти, уважаемый, — тихо произнес он. — Пойдешь ты.

— Пожалуйста, не испугался. Мы не из таких, — с вызовом ответил Ложкин.

Папаша кивнул головой.

— Пойдешь. И чтобы все было чисто. Ну, а если заметут…

— Кого? Меня? — злобно ощерился Ложкин. — Ну, нет. Живым больше не дамся. У нас свой планчик есть, — и, застегивая пальто, самоуверенно добавил: — О рабе божьем Софроне поминки справлять не придется. Аминь.

— Нет, еще не аминь, — покачал головой Папаша, — сюда ты больше не вернешься. Здесь буду я. Но завтра где-нибудь надо свидеться. И свидимся мы, уважаемый, в цирке. Хе-хе! И зверушек заодно поглядим. Забавные такие зверушки. Вот я сейчас. — Он шаркающей походкой приблизился к буфету и выдвинул какой-то ящичек. — Вот тебе, Софрон, билетик. На завтра. День воскресный, народу у нас в цирке будет тьма. Весьма удобно.

Ложкин ухмыльнулся и взял билет.

— Ох, и дока же ты, старый хрен! — снисходительно сказал он. — Хитрости в тебе на сто человек припасено, ей-богу. Вот только дрейфить стал.

— Ох, чуть не забыл! — вдруг воскликнул Папаша. — Переложить надо, непременно переложить.

Старик засеменил к буфету и, выдвинув один из ящиков, достал оттуда небольшую коробочку.

— А ну взгляни, почтеннейший, какую я красоту раздобыл, — благоговейно произнес он.

На черном бархате лежал золотой медальон старинной, очень тонкой работы.

— Сто лет ему, — тем же тоном продолжал он, любуясь медальоном. — Графине Уваровой принадлежал. Работа знаменитого месье Дюваля.

Ложкин бросил на медальон равнодушный взгляд и спросил:

— На кой тебе сдалось это барахло? Денег девать некуда?

— Да ему цены нет, почтеннейший! Ведь это же сам Дюваль!

— Ну ладно. Шут с ним, с твоим Дювалем. Прячь скорей, и пошли, — раздраженно сказал Ложкин и направился к двери.

…Спустя некоторое время он, подняв воротник и время от времени незаметно оглядываясь по сторонам, уже быстро шагал по улице. У него действительно был свой план предстоящего визита.

Маленькая стрелка часов приблизилась к трем.

Костя Гаранин сидел за столом посреди комнаты и не спускал глаз с окна. Отсюда ему хорошо был виден подъезд дома на другой стороне переулка, где скрылся Забелин. Купцевич застыл в своем углу, опасливо косясь на лежавшую перед ним Флейту. Тут же сидел Твердохлебов, настороженный, внимательный. Обычное добродушие сошло с его полного лица, маленькие глазки смотрели холодно и зорко, правая рука лежала в кармане. Воронцов разгуливал по комнате пружинящей, легкой походкой, заложив руки за спину. Он меньше других умел скрывать охватившее его возбуждение.

Все молчали.

Часы показывали уже начало четвертого, но Забелин не подавал условного сигнала. Половина четвертого… четыре…

Костя скосил глаза на Воронцова. «Нервничает», — с неудовольствием подумал он. В этот момент Костя увидел сигнал, который подавал ему Забелин, и на секунду опешил. Этот сигнал означал, что идут трое. Трое, а не один! А их здесь сейчас…

Костя встал и, ничем не выдав своего беспокойства, направился к двери, дав знак Воронцову следовать за ним. За их спиной угрожающе зарычала Флейта: как видно, Купцевич сделал какое-то движение.

— Идут трое, — еле сдерживая волнение, сообщил Воронцову Костя, когда они вышли в переднюю и плотно прикрыли за собой дверь. — Ничего не поделаешь, будем брать всех троих. Вызывай Сергея. Купцевич его видеть не будет, а те решат, что он тоже приехал с нами. Иди.

— Вызвать-то могу, — недовольно ответил Воронцов. — Да толку от этого…

Но Сергей уже сам приоткрыл дверь комнаты и выжидающе посмотрел на товарищей. Костя молча указал ему на место за вешалкой. Воронцов стал за шкаф, а Костя подошел к двери: когда она раскроется, то в первый момент загородит его от глаз входящих людей.

— Их трое, — тихо повторил Костя. — Я беру первого, Виктор — второго, ты, Сергей, — третьего. Забелин прикрывает им путь отхода и помогает нам, исходя из обстановки. Сергей, предупреди соседку.

Сергей повернулся и быстро зашел в комнату.

— Полина Григорьевна, сейчас позвонят, так вы откройте дверь, — как можно спокойнее сказал он. — И потом сейчас же уходите. А меня попросили помочь.

— Господь с тобой, Коленька! — всплеснула руками старуха. — Не вмешивайся, детка, неровен час…

Обеспокоенная и растерянная, она сидела на диване, боясь выйти в коридор.

— Я не могу не помочь, — горячо возразил Сергей. — Понимаете, меня попросили. А я комсомолец, фронтовик.

— Да, детка… Да… Господи, что ж это будет… — в полном смятении лепетала Полина Григорьевна.

В этот момент в передней раздался звонок.

Сергей нетерпеливо махнул рукой и выскочил за дверь. Вслед за ним засеменила Полина Григорьевна.

Когда она поднесла руку к замку, Костя шепнул:

— Спокойней, мамаша, спокойней. Спросят вашего соседа, ответьте: «Дома, проходите». Только спокойно говорите, мамаша, очень вас прошу.

Полина Григорьевна кивнула головой и открыла дверь.

Перед ней стоял Ложкин. Не переступая порога, он грубовато спросил:

— Что открывала-то медленно, нога за ногу зацепилась?

Полина Григорьевна сердито поджала губы и строго ответила:

— Спасибо сказал бы, что открыла. А то ишь… Кого надо-то?

— Ну ладно, ладно, раскудахталась, старая, — примирительно сказал Ложкин. — Сосед-то дома?

— Куда ж ему деться? Храпит, поди, — ответила Полина Григорьевна и с поразившим Сергея спокойствием направилась к себе.

— А вот мы его сейчас разбудим, непутевого, — усмехаясь, проговорил Ложкин и вошел в переднюю. За ним последовали два других парня, до этого стоявшие в стороне, на площадке лестницы.

В тот момент, когда все трое переступили порог и Ложкин уже собирался открыть дверь в комнату Купцевича, Костя бросился на него и крепко зажал ему руки ниже локтей. Ложкин рванул их, но освободить не смог. Тогда он упал на пол, увлекая за собой Костю, и зубами вцепился ему в плечо.

Одновременно Воронцов кинулся под ноги одному из парней, сшиб его, мгновенно заломил за спину его правую руку и, приставив пистолет к виску, грозно проговорил:

— Лежи, стрелять буду.

Сергей был дальше всех от места схватки и опоздал на долю секунды. Второй парень успел выхватить нож и бросился на Воронцова. Схватить его Сергей опоздал, поэтому он нанес ему удар в подбородок наотмашь. Парень упал, разрезав пиджак на спине Воронцова. Падая, он свободной рукой схватил Сергея за ногу, и тот, не удержавшись, повалился на него.

В это время озверевший Ложкин по-волчьи рвал зубами плечо Гаранина, и Костя от боли слегка ослабил руки. Ложкин мгновенно воспользовался этим, увернулся и, выхватив нож, нанес Косте удар в грудь. Обливаясь кровью, Гаранин упал, но не выпустил Ложкина, который занес нож для нового удара. В этот момент с лестницы появился Забелин. Но прежде чем он успел прийти на помощь, Костя приподнялся и, навалившись всей тяжестью на Ложкина, опрокинул его на пол. Ложкин попытался оторвать его от себя, но Костя уже обхватил его шею и зажал мертвой хваткой. Ложкин захрипел и потерял сознание. Но и Гаранин от последнего усилия тоже лишился чувств. Тут к нему подскочил Забелин.

Сергей продолжал борьбу. Бандит защищался остервенело. Изловчившись, он отбросил Сергея ногой в сторону, вскочил и, размахивая ножом, не давал Сергею приблизиться. Пистолет валялся на полу между ними. Бандит наступал, явно пытаясь овладеть оружием. Сергей понял его намерение. Этого нельзя было допустить. Он сделал ложный выпад в сторону, потом левой рукой на лету перехватил под локтем руку бандита, в которой он держал нож, еле уловимым движением завел ее ему за спину и нажал на лопатки. Бандит закричал от боли и упал на колени. Теперь Сергей был хозяином положения: самбо, которым он занимался в МУРе, выручило его. Свободной рукой он поднял пистолет и огляделся.

Воронцов продолжал сидеть верхом на своем противнике, держа у его виска пистолет. Забелин хлопотал около раненого Гаранина.

В этот момент раздался оглушительный грохот в комнате Купцевича. Как видно, там опрокинулось что-то тяжелое. Вслед за этим оттуда донеслось яростное рычание Флейты, потом ее короткий визг, возгласы и звуки борьбы.

Все головы обернулись в ту сторону. Этим воспользовался бандит, лежавший под Воронцовым. Он схватил его руку, державшую пистолет, вывернул ее и нажал спусковой крючок. Загремел выстрел. От неожиданности Воронцов выпустил заломленную назад руку своего противника, и тот, перехватив свободной рукой пистолет, нацелился в него. Воронцов побледнел и машинально закрыл грудь рукой.

Но тут выстрелил Сергей, выстрелил с тем ледяным хладнокровием, которое появлялось у него в минуту опасности. После его выстрела рука бандита, державшая оружие, залилась кровью и повисла как плеть. Воронцов опомнился, подхватил свой пистолет, выпавший из раненой руки бандита, и снова повалил его на пол.

Когда загремел первый выстрел, Ложкин открыл глаза и почувствовал, что его никто не держит. В правой руке у него все еще был зажат нож. Рядом в глубоком обмороке лежал Гаранин, и Забелин поспешно стирал кровь с его побелевшего лица. Кругом кипела схватка.

Ложкин подтянулся и пополз к двери. Он был уже у самого порога, когда его заметил Сергей.

— Ложкина держи! — крикнул он Забелину.

Тот мгновенно обернулся. Но Ложкин уже был за дверью и, вскочив на ноги, все еще оглушенный, поспешно спускался по лестнице, опираясь на перила. Забелин выскочил вслед за ним и, не раздумывая, прыгнул через ступеньки на плечи Ложкину. Тот больше не имел сил сопротивляться. Забелин за руки втащил его обратно в квартиру.

В это время Сергей уже успел связать своего противника и помочь Воронцову. Потом он подбежал к Гаранину, который все еще не приходил в сознание, а Воронцов бросился в комнату Купцевича.

Первое, что он там увидел, была туша Купцевича, поваленного навзничь около опрокинутого стола. Руки и ноги его были крепко связаны. На полу в луже крови лежала мертвая Флейта, над ней стоял Твердохлебов с окаменевшим от горя лицом. Здесь тоже произошла схватка: Купцевич, оказывается, освободил руку.

Воронцов вздохнул, обнял Твердохлебова за плечи и, бросив мрачный взгляд на искаженное страхом багровое лицо Купцевича, подбежал к сундуку. С невероятной для него силой он отшвырнул в сторону тяжелый сундук, затем открыл люк и впустил в комнату остальных сотрудников.

Вскоре все было окончено. На одной из машин был отправлен в госпиталь Гаранин, на другой перевезли в МУР преступников.

Незаметно для всех, да и для него самого, все приказания теперь отдавал Сергей. Их выполняли беспрекословно.

В коридоре его остановил Воронцов и взволнованно сказал, впервые, кажется, забыв свой иронический тон:

— Сережка, ты же мне, чучело, жизнь спас. Вот тебе моя рука.

— Да ну тебя, — смущенно ответил Сергей. — Скажешь тоже.

…К вечеру Сергей уничтожил все следы разыгравшихся в квартире событий. Полина Григорьевна помочь ему не могла, она лежала на диване, нервно всхлипывая и держась рукой за сердце. Сергей уже дважды давал ей лекарство, и в комнате теперь стоял резкий запах валериановых капель. Только к самому приходу Кати Полина Григорьевна, наконец, встала и, пугливо озираясь, направилась в кухню.

Когда вернулась с работы Антонина, ей коротко сообщили, что приходили из милиции и мужа ее арестовали. То же самое сказали и Кате.

Весь вечер Сергей не находил себе места: «Жив ли Костя? Как себя чувствует?» Катя сначала с удивлением, потом с тревогой следила за ним, не решаясь ни о чем спрашивать, но, наконец, не выдержала. Улучив момент, когда Полина Григорьевна вышла из комнаты, Катя подошла к Сергею:

— Слушай, что случилось? Только скажи честно или… или вообще не говори.

Сергей посмотрел на ее встревоженное лицо. «Она же любит его», — пронеслось вдруг у него в голове. И Сергей решился. Стараясь говорить как можно спокойнее, он ответил:

— Видишь ли, Катя. Дело в том, что Костя в тяжелом состоянии отправлен сегодня в госпиталь. Если хочешь…

— Что?! — во взгляде девушки отразилось отчаяние. — Костя?.. Не может быть! Постой, постой… — Она судорожно сжала его руку и вдруг решительно сказала: — Я поеду к нему. Где он лежит? Скажи сейчас же!

— Поздно, Катя.

— Как поздно? — оцепенев, она расширенными глазами смотрела на Сергея. — Как так поздно?

— Ты меня не поняла. Просто уже десятый час. Куда ты поедешь? Вот завтра…

— Нет, нет! Сейчас… Только сейчас…

Катя начала лихорадочно одеваться, всхлипывая и поминутно смахивая со щек слезы. Сергей не стал ее отговаривать.

В этот момент в комнату вошла Полина Григорьевна. Катя уже застегивала пальто.

— Катенька, ты куда это собралась на ночь глядя? Да что это с тобой, что ты плачешь?

— Я… я… у меня… друг один заболел, — бормотала Катя. — Я к нему еду в больницу.

— Да поздно уже, детка. О господи, ну перестань плакать! Не умрет, поди, твой друг. Завтра навестишь.

— Что вы говорите, Полина Григорьевна! Как можно ждать до завтра?

— Пусть едет, — поддержал ее Сергей. — Друг ее очень тяжело болен.

— Да темень-то какая! И одна же, — слабо возражала Полина Григорьевна, помогая Кате разыскивать варежки.

В это время Сергей написал на клочке бумаги адрес госпиталя, потом подумал, что у Кати, наверное, мало денег, а ей надо обязательно взять такси, чтобы быстрее. Его самого уже охватило нетерпение. Он побежал к себе в комнату, достал из чемодана деньги и вместе с адресом отдал Кате.

— А деньги зачем? У меня есть.

— Бери. На такси поезжай. И вот еще что, — он понизил голос. — Позвони мне оттуда. Только одно слово скажешь. Хорошо?

— Ладно, ладно. Ну, я побежала. Ох, Сережа, спасибо тебе! — вдруг вырвалось у Кати, и она опрометью бросилась к двери.

— Господи, уж имена путать начала, — тревожно сказала Полина Григорьевна. — Небось друга ее зовут так, что ли? Вот не думала, что есть у нее такой.

Катя позвонила около двенадцати часов ночи.

— Он жив. Страшно бредит, — еле разбирал Сергей захлебывающийся в слезах голос девушки. — Я останусь. Тут еще товарищи.

— Так, понятно. Завтра до института заедешь домой?

— Не знаю я, Сережа. Я в институт не поеду… Я… я… ничего не знаю, — и Катя безудержно разрыдалась.

— Перестань! — сердито крикнул на нее в телефон Сергей. — Слышишь? Тебя такую зареванную в палату не пустят.

В это время в коридор выглянула Антонина. Лицо у нее было встревоженное, нос и глаза красные.

— Куда это Катя уехала? — недоверчиво спросила она.

— Друг какой-то заболел. В больницу поехала. Вот звонит, что дежурить там останется.

— Господи, господи, кругом несчастья, кругом, — запричитала Антонина. — И за что такое наказание, а? И моего тоже… Ну кому он, паразит, нужен? Говорила ему, ироду, работай! А он… Как вы думаете, Коля, за что это? Ничего не говорили?

Сергей подумал, что она рано или поздно узнает обстоятельства ареста мужа и его скрытность только возбудит тогда подозрения. Поэтому он рассказал ей все, но с оговоркой, что слышал это, находясь у себя в комнате. Рассказывал Сергей с таким плохо скрытым испугом, что Антонина поверила каждому его слову.

— Ну что ж теперь будет, Коленька, что будет? И куда его, дьявола, увезли? Куда идти мне завтра? Ведь на что обрек меня, урод такой, подлец проклятый…

Антонина еще долго с озлоблением ругала мужа.

В ту ночь Сергей не мог уснуть.

А на следующий день, рано утром, была получена телеграмма из Иркутска на имя Николая Светлова. Его срочно вызывали на завод. Расстроенный Сергей поделился своим огорчением с Полиной Григорьевной и Антониной: придется уехать, даже не попрощавшись с Катей, — ведь самолет улетает через три часа, и ему забронировано место (они слышали, как Сергей перед этим звонил в кассу аэропорта).

Прощание было таким трогательным, что обе женщины даже всплакнули. Полина Григорьевна не могла оставить квартиру: она ждала Катю. Но Антонина вызвалась проводить его до автобуса, увозившего пассажиров на аэродром: как видно, даже в такой момент она помнила инструкцию мужа.

Сергей это понял и потому, прощаясь с Антониной на автобусной остановке, сказал, что хочет с нею передать записку Кате. В спешке он написал ее на обороте полученной утром телеграммы. Возвратившись домой, Антонина с любопытством прочла не только содержание записки, но, как Сергей и рассчитывал, телеграмму, окончательно убедившись в ее достоверности.

…Через два часа Сергей был уже в кабинете Зотова.

— Ну, здравствуйте, Коршунов, здравствуйте, — тепло приветствовал его тот, грузно приподнимаясь в своем кресле, чтобы пожать Сергею руку. — Значит, вырвались из заточения? А дома были?

— Нет. Я с аэродрома прямо к вам. Как Гаранин?

— Плохо. Задето легкое. Он все еще без сознания. Бредит.

— Катя там?

— Там. Славная девушка. Да, так вот, Коршунов. Прежде всего поздравляю вас с образцовым выполнением задания. Могу сообщить, пока по секрету, — Зотов хитро прищурился, — что приказом полковника с вас будет снято взыскание. Вот. Надо бы вам как следует отдохнуть, — озабоченно продолжал он, — но невозможно. Коротко введу вас в курс дела. Ложкин на допросе, конечно, ничего не сказал. Клял себя только, что прибежал в Москву: МУРа, мол, недооценил. Но при обыске у него нашли… — Зотов достал из несгораемого шкафа сверток и развернул его. — Видите? Вот деньги, вот билет.

Сергей, стараясь сосредоточиться, внимательно рассмотрел билет.

Зотов посмотрел на его усталое лицо и строго сказал:

— А теперь отправляйтесь домой. Приказываю хорошенько выспаться. Завтра вы должны снова действовать. Теперь вам многое доверим.

ГЛАВА 8

СОБЫТИЯ РАЗВИВАЮТСЯ

На столе зазвонил телефон. Кто-то снял трубку.

— Сергей! Сандлер вызывает.

В просторном и строгом кабинете Сандлера за эти дни ничего не изменилось. На аккуратно прибранном столе около массивной чернильницы лежали остро отточенные цветные карандаши и толстая зеленая папка с бумагами. В несгораемом шкафу торчала связка ключей.

Сандлер легко поднялся со своего кресла и пожал руку Сергею.

— Итак, — сказал он, похлопав рукой по лежавшей перед ним папке, — продолжаем операции по делу «пестрых». На время болезни Гаранина старшим опергруппы, занимающейся этим делом, назначаю вас. Предстоит ответственная операция. Для начала хочу обратить ваше внимание вот на что.

Он раскрыл папку, перелистал бумаги и вынул билет в цирк, отобранный при обыске у Ложкина.

— Что вам говорит этот билет, Коршунов?

Сергей не спешил с ответом.

Незаметно для самого себя он теперь приобрел привычку спокойно обдумывать свои слова, неторопливо и тщательно взвешивать обстоятельства дела. Былая порывистость и горячность проявлялись теперь лишь в веселом азарте при спорах с товарищами да быстрой реакции и мгновенной ориентировке в трудных и опасных обстоятельствах. И Сандлер еще раз с удовольствием отметил про себя эти перемены.

— Я думаю, — сдержанно произнес Сергей, — что Ложкин собирался встретиться вчера с кем-то в цирке. Возможно, с Папашей. Ведь и Пересветов с ним там встречался.

— Вот именно. Ну, а еще?

— Пока сказать трудно, — ответил, помолчав, Сергей.

— Вы когда-нибудь были в цирке? — усмехнулся Сандлер.

— Давно. Еще до войны. Но ведь это не относится к делу.

— Ошибаетесь, — Сандлер снял очки. — Вот я тоже много лет уже не был в цирке. Но совсем недавно, представьте, собрался. Внук у меня есть, семи лет, в первый класс ходит. Так вот на воскресенье мы с женой обычно забираем его к себе. Возимся с ним, книжки читаем, из «Конструктора» всякую всячину сооружаем. Между прочим, все эти книжки да «Конструктор» я ему домой уносить не разрешаю. А то, знаете, как унесет, потом его в воскресенье не дозовешься. А нам, старикам, скучно без этого шельмеца.

На лице у Сандлера появилось мягкое и немного сконфуженное выражение. Но, спохватившись, он сердито засопел и уже деловым тоном продолжал:

— Вот и решил я Юрку моего порадовать, купить билеты в цирк. На воскресенье, обратите внимание. А вспомнил я об этом в субботу. Так, поверите, пол-Москвы обзвонил, а билетов достать не смог. Надо было, оказывается, заранее покупать. Ясно?

— Так точно, — Сергей кивнул головой.

— А что ясно?

— У Ложкина билет на воскресенье, а в Москву он прибежал в пятницу. И по городу он, конечно, не шлялся. Значит, сам он билет достать не мог.

— Так, так, — довольно отозвался Сандлер. — Дальше, рассуждайте, дальше.

— Значит, кто-то снабдил его этим билетом, — не спеша продолжал Сергей, вертя в руках билет. — Но этот кто-то не знал, что Ложкин объявится. Следовательно, билет у него был припасен на всякий случай. И купил он его не в какой-нибудь театральной кассе в городе, а в самом цирке. Здесь нет штампа кассы.

— И припомните, — добавил Сандлер, с живым интересом следя за ходом мыслей Сергея. — У Пересветова билеты были тоже куплены в самом цирке. Их ему дал Папаша. Ну, а что еще в этом билете интересного?

Сергей внимательно осмотрел билет. На обороте, в углу, бумага еле заметно ворсилась.

— А здесь кто-то прошелся резинкой.

— Вот именно! Хороший глаз у вас, Коршунов. Я это место только с лупой обнаружил. Итак, делайте выводы.

— Выводы? Сейчас сделаем, — Сергей на минуту задумался. — Этот кто-то скорей всего Папаша. Раз. Дальше. Он имеет связь с цирком. Иначе, зачем бы ему каждый раз ездить туда за билетами? Он бы покупал их где-нибудь по дороге, в метро или в районной кассе. Потом это стертое место. Там, наверное, была какая-то пометка карандашом. Их делают иногда, когда оставляют билеты кому-нибудь из своих, например из сотрудников цирка.

— Очень хорошо! Мне, пожалуй, нечего добавить. Теперь вам ясно новое направление в работе по делу «пестрых»?

— Цирк? — решительно переспросил Сергей.

— Цирк, — кивнул головой Сандлер. — Надо проверить всех там. Очень осторожно, не привлекая ничьего внимания, кроме разве начальника отдела кадров. В цирке много сотрудников. Действуйте методом исключения. Исходите из следующих данных. Первое — приметы Папаши, которые нам известны. Второе — местожительство. Мы имеем дело с опытным преступником. Он выберет себе для жилья тихое, далекое от центра место, чтобы в случае чего там можно было спокойно отсидеться, вовремя скрыться. Третье — может быть, кассирша вспомнит, кому из сотрудников она на воскресенье оставляла билеты. Вот пока и все. К работе приступайте немедленно. Сейчас у нас, — Сандлер взглянул на часы, — половина двенадцатого. Берите двух помощников и отправляйтесь. К вечеру у меня на столе должны лежать все личные дела, вызвавшие у вас хоть малейшие сомнения.

Сергей внимательно слушал. Раньше в таких случаях у него всегда появлялась потребность записать все вопросы, на которые требовалось ответить, и все обстоятельства и детали, от которых следовало отталкиваться в работе. Но Зотов терпеливо отучал его от этой привычки. И теперь Сергей был благодарен ему за это. Он научился легко запоминать все, начиная от длинной беседы вплоть до случайно брошенного кем-то слова.

— Вопросы есть? — спросил Сандлер.

— Все ясно. Думаю только, что надо выяснить, кто из сотрудников цирка сегодня не вышел на работу. С Папашей это может случиться после провала Ложкина.

— Верно. Вы радуете меня, Коршунов, — улыбнулся Сандлер. — Ну, а теперь отправляйтесь.

Сергей взял с собой Лобанова и Воронцова. Через двадцать минут все трое были уже около цирка. Здесь они разделились и поодиночке, под разными предлогами прошли через служебный вход на второй этаж, где помещалась администрация цирка.

В кабинете начальника отдела кадров их встретила высокая полная женщина.

— Я вам сейчас, товарищи, принесу все личные дела, — сказала она вставая. — Можете здесь располагаться как дома. Вот ключ, запритесь, чтобы вам не мешали.

— Я вас попрошу еще вот о чем, — обратился к ней Сергей. — Пусть вам дадут список сотрудников, не явившихся сегодня на работу. И второе. Нельзя ли узнать у вашей кассирши, кому из сотрудников она оставляла билеты на вчерашнее представление. Может быть, она помнит. Все это вам удобнее сделать, чем нам. Под каким-нибудь благовидным предлогом, разумеется.

Толстую кипу папок с личными делами разделили пополам. Первый отсев производили Воронцов и Лобанов. Отобранные дела они передавали Сергею для окончательного решения.

Дело шло быстро и споро. Все трое умели работать. Под потолком наливалось синевой облачко дыма. Тишина прерывалась только редкими замечаниями Сергея или веселыми репликами Лобанова.

Постепенно в окно начали заползать сумерки, в углах комнаты тьма сгущалась. Увлеченные работой друзья ничего не замечали.

Наконец работа была окончена. Воронцов вызвал машину. Сергей тщательно перевязал пачку отобранных дел. Среди них было одно, изучая которое Сергей вдруг почувствовал, как у него забилось сердце. С фотографии на него смотрел худощавый старик с обвислыми усами и большими, чуть навыкате глазами. Его фамилия значилась в обоих списках, которые передала Сергею заведующая отделом кадров.

Было уже около семи часов вечера, когда Сергей вошел для доклада к Сандлеру.

— А, Коршунов! Ну, показывайте вашу добычу.

Они принялись разбирать дела.

Когда очередь дошла до папки с личным делом, на которое обратил внимание Сергей, Сандлер неожиданно нахмурился и, надев очки, стал внимательно разглядывать фотографию. Потом он посмотрел на Сергея.

— Почему вы так насторожились, когда я взял в руки это дело?

— Сам не знаю, — признался Сергей. — Но что-то здесь подозрительно.

Сандлер усмехнулся.

— Это называется интуицией. Ну, а что касается этого гражданина… — он поглядел в анкету, — гражданина Григорьева, то…

Сандлер принялся снова изучать фотографию.

— Нет! Я не ошибаюсь. Это знаменитый Пан. Неужели он переменил кличку? С ворами это случается редко. Да, это Пан! Когда-то он мне стоил многих бессонных ночей. Пан… Опасный и очень опытный преступник… Он родом из Варшавы. Сын акцизного чиновника. Перекочевал к нам в семнадцатом году. А тут революция, буржуи бегут, состояния бросают, новая власть еще не окрепла. Пан в Москве живо освоился, выделился и при нэпе верховодил уже большой бандой. Целые сражения с агентами МУРа закатывал. Много на его совести черных дел, много человеческих жизней. Напал я тогда на его след. Но и он меня узнал, начал ловушки строить. Борьба пошла у нас насмерть. Все-таки однажды перехитрил я его. Схватили мы Пана. К несчастью, я получил тут же другое задание и из Москвы уехал. А этому негодяю попался не очень опытный следователь. Пан прикинулся простачком, в одном преступлении сознался, а главное скрыл. Ну и дали ему всего десять лет. Отсидел, а после этого как в воду канул. А дела-то его и всплыли. Но все эти годы на след его выйти не удавалось. И вот теперь…

Сандлер снова задумался, потом сказал:

— Нельзя терять времени. Сейчас же свяжитесь с центральным архивом. Пусть немедленно разыщут по картотеке кличек все данные о Пане. Эту фотографию увеличить и передать на экспертизу. Пусть установят ее идентичность с фотографией Пана. Прошло все-таки много лет. Выполняйте, Коршунов, и побыстрее возвращайтесь.

Сергей поспешно вышел. Внутри у него все дрожало от радостного нетерпения. Наконец-то они вышли на прямой след этого неуловимого Папаши. Ну, теперь он уже не уйдет. Адрес известен, а Папаша, конечно, ничего не подозревает.

Сергей пересек большой двор и поднялся на второй этаж невысокого желтоватого здания, где размещались лаборатории научно-технического отдела. На дверях, выходивших в широкий длинный коридор, виднелись таблички: «Химический сектор», «Биологический», «Физический», «Баллистический», «Дактилоскопический…» Таблички уходили в даль коридора.

Когда Сергей вернулся в кабинет Сандлера, тот сидел в глубоком раздумье, машинально перебирая карандаши на столе. Увидев Сергея, он не спеша проговорил:

— Я сейчас вспомнил любопытную деталь об этом Пане, то есть Папаше. Он страстный коллекционер, сущий маньяк. И чего бы вы думали? Медальонов. Золотых, серебряных, с драгоценными камнями. Он мне сам однажды признался в этом. Он готов был есть один черный хлеб и все деньги, — а их у него было немало, — вкладывал в свою коллекцию. Он был весь поглощен этой бессмысленной страстью. И разбирался он в медальонах, как редкий специалист, имел связь с продавцами всех антикварных магазинов и не только в Москве. Удивительно? — улыбнулся Сандлер, заметив недоумение на лице Сергея. — Да, редкий экземпляр.

— И еще удивительно, что вы запомнили такую мелочь. Ведь сколько лет прошло!

— Приходится запоминать. Служба требует. В нашем деле может пригодиться и такая мелочь. Между прочим, от такой страсти, как у этого Пана, не излечиваются…

— А когда брать его будем? — нетерпеливо спросил Сергей. — Адрес я выписал.

— Возьмите машину и немедленно отправляйтесь по этому адресу, — распорядился Сандлер. — Осторожно выясните, кто там живет и дома ли хозяин. Очень осторожно, вы понимаете меня?

— Так точно.

…Возвратился Сергей злой и расстроенный.

— Там никого нет, — мрачно доложил он Сандлеру. — Дверь на пудовом замке. Соседи говорят, что хозяин со вчерашнего дня не появлялся.

— Так я и знал, — хладнокровно произнес Сандлер. — И будьте уверены, он там уже не появится. И на работе тоже. Его встревожило исчезновение Ложкина. Сейчас он забился в какую-то новую нору. Ну, ничего. Мы его возьмем в ближайшие дни и совсем другим способом.

Холодное и ясное московское утро. Гудит заводской гудок. И со всех сторон текут к широким воротам люди — рабочие, мастера и инженеры.

Пожилые идут неторопливо, серьезно или со смешком беседуя между собой. А молодежь идет шумной гурьбой, спорят, смеются. Парням словно жарко, пальто — нараспашку, шапки лихо заломлены на затылок, в уголке рта задорно торчат папироски — «гвоздики».

Идут, взявшись под руки, девушки в ярких пальто и косынках. Они то перешептываются, то звонко хохочут, поглядывая на парней.

Митя идет один и рассеянно смотрит по сторонам. Он одет в свое старое, видавшее виды черное пальто, брюки заправлены в сапоги, с голенищами, собранными в гармошку, на голове кепочка с пуговкой и обрезанным козырьком.

У Мити болит голова, а на душе тоскливо и тошно. Эх, зачем только пил он вчера так много с Федькой! Теперь опять будет придираться и ворчать Никанор Иванович. И ребята из бригады поднимут крик, что Митя срывает им план и подводит в соревновании. «Ну и черт с ними», — решает Митя и с независимым видом оглядывается.

Вон идет Петька Гвоздев, обняв за плечи своего дружка. Подумаешь, герой! До сих пор всем рассказывает, как еще летом помог поймать у парка какого-то бандюгу, записался в бригадмил и подбивает ребят записываться. Давно бы проучить стоило. Митя уже не раз собирался сказать о нем Папаше, но удерживался: все-таки свой парень, из их бригады.

Митя старается держаться от него подальше. Но это плохо удается: Петька — парень общительный, а к Мите что-то особенно часто в последнее время стал лезть с разговорами да советами. Даже дома у него побывал, познакомился с матерью и Валеркой. Тот теперь пристает каждый день: «Когда дядя Петя еще придет?» А Митя ревниво отмалчивается или переводит разговор на другое: Валерку он любит, но порой стыдится его голубых, ясных и озорных глаз. За Валерку он в ответе с тех пор, как погиб отец, и особенно с того дня, как у матери началась своя, отдельная от сыновей жизнь.

И чем же был виноват Митя, что не устоял под лукавым и призывным взглядом Зои, их соседки по дому. Вскружила она ему голову, утянула к себе, насмехалась и подзадоривала, играла на гордости и мужском самолюбии. А Митя захлебнулся от неведомых ему до того чувств, от жгучей и трепетной близости с ней.

Но Валерку он не забывал. Это было то особое, дорогое, важное, что хранил от всех. Как только появились новые, нечестные деньги, Митя первым делом истратил их на брата и при этом не старался разобраться в странном, противоречивом чувстве, владевшем им. Гордость и стыд переплелись в его душе, когда он смотрел в радостные и доверчивые глаза Валерки. Но от стыда ему помогла тогда избавиться Зоя.

И только много позже, совсем недавно, Митя стал как бы просыпаться. В этом ему неожиданно помог сам Папаша. Митя хорошо помнит тот вечер, когда старик, любовно уложив в ящик буфета какую-то блестящую безделушку на тонкой цепочке, как бы между прочим сказал ему, что надо будет ограбить заводскую кассу в день получки. «За всю свою бригаду один огребешь», — усмехаясь, посулил он и стал объяснять, что Митя должен делать.

Но Митя плохо слушал. Перед его глазами стояли ребята из бригады, которые две недели «вкалывали» вовсю и должны были получить те деньги. И впервые Митя заколебался. Под холодным и проницательным взглядом Папаши он не осмелился возражать, но стал тянуть, инстинктивно отодвигая от себя решающую минуту. Митя чувствовал недовольство Папаши, опасался каждой новой встречи, однако и порвать с ним не решался. Он знал, что Папаша отомстит, страшно отомстит.

Правда, вчера старик неожиданно подобрел. Но Митя теперь не верил ни единому его слову. Ведь как раз вчера Папаша раскрылся перед ним с новой стороны. Подумать только: убить неизвестную девчонку в угоду каким-то двум парням, а потом забрать и их в свои руки! Сейчас, в ярком утреннем свете, среди людей этот замысел показался Мите особенно страшным. Его даже передернуло всего, и он поспешно оглянулся по сторонам, не заметил ли кто-нибудь этой страдальческой гримасы.

Взгляд Мити опять упал на идущего впереди Гвоздева. Ишь, как хмуро сейчас оглянулся! С чего бы это вдруг? И чего ему, зануде, только надо было? Конечно, член цехового комсомольского бюро, но ведь Митя не комсомолец. В кореши лез. А сам небось каждый раз после смены, если нет собрания, поджидает у формовочной, когда выйдет Валя. Конечно, ей теперь до Мити дела нет, сколько раз она видела его в клубе вместе с Зоей. И разве объяснишь ей, как опостылела ему эта Зоя, размалеванная, лживая и нечистая, как врет она ему на каждом шагу, как тянет деньги, как старается оторвать от Валерки.

У Мити на щеках заиграли желваки: к чертовой матери эту погань вместе с Папашей! Но тут ему опять стало не по себе. Ладно, он пойдет на последнее дело. Последнее! Потом начнет потихоньку завязывать и — баста. А то уже не только ребята на заводе, но и Валерка начинает замечать.

А Валя? Да, здорово она переменилась после той истории. Ведь Митя точно знает, что нравился ей раньше, он даже как-то записочку от нее получил: «Привет от одной блондинки из формовочного. Будете сегодня на вечере в клубе?» Митя тогда расхохотался и стал читать записочку приятелям. Валя узнала об этом, обиделась, но ненадолго. Скоро приветы «от одной блондинки» возобновились. Но Митя продолжал смеяться над ней. Потом кто-то из приятелей сообщил ему, что Валя подговаривает знакомых парней избить Митю. «Ей вся окрестная шпана знакома», — сказал он. Митя вспомнил, как дружно встали за него ребята из его бригады, не дали в обиду.

Вскоре случилась у Никанора Ивановича Амосова та страшная история. После этого Валя словно стала избегать Митю. А месяца через два он познакомился с Зоей.

Как же удивился Митя, когда совсем недавно на вечере в клубе он снова увидел Валю. Она участвовала в концерте самодеятельности. Валя пела! Митя смотрел, слушал и не верил самому себе. Это была, конечно, та же давно знакомая Валя из формовочного цеха, но в то же время это была совсем другая Валя. Румяная от волнения, застенчиво вышла она на сцену в черном длинном платье, с букетиком каких-то цветов, приколотым к груди. Подавив смущенную улыбку, она скромно поклонилась и отошла к роялю, за который сел незнакомый высокий чернобровый парень. Они обменялись взглядами. Валя улыбнулась ему, очень просто и дружески, но Митя почему-то почувствовал легкий укол ревности. Конферансье объявил, что будет исполнен «Жаворонок». Митя забыл имя композитора. Он, не отрываясь, смотрел на Валю. Митя думал, что она сейчас начнет, как всегда, ломаться. Ничуть не бывало! Она даже не подняла глаз, лицо ее стало сосредоточенным, задумчивым. Она запела, и столько радости и задора, столько неожиданной прелести было в ее звонком, красивом голосе, что Митя замер от восхищения.

С того вечера Валя не выходила у него из головы. Он стал искать встречи с ней и как-то во время обеденного перерыва зашел в формовочную. Увидев его, Валя покраснела и под каким-то предлогом убежала. А Митя, скрывая волнение, небрежно спросил знакомого парня:

— Что это Валька-то ваша, в артисточки записалась, фасон давит?

Парень неожиданно насупился и отрезал:

— Растет человек, меняется, так что насмешечки свои брось, пока в морду не получил.

Оказывается, формовщики очень гордились Валей.

Но при следующей встрече краснеть пришлось уже Мите. Он случайно столкнулся с Валей в бухгалтерии. И черт дернул именно в этот вечер приступить к выполнению задания Папаши. А на другой день Митя встретил в формовочном Петьку Гвоздева, он о чем-то оживленно разговаривал с Валей. Увидев Митю, оба смолкли.

Вот и все. И разве кто-нибудь может понять, что творится сейчас в душе у Мити? Кажется, он и сам не может в этом разобраться. Одно ясно: тошно ему стало жить на белом свете, ох, как тошно! Если бы не Валерка, бросил завод, уехал бы, сгинул, а там пропади все пропадом!

Митя тяжело вздохнул и, сунув посиневшие руки в карманы, зашагал быстрее. Он с тоской подумал, что сегодня после работы еще предстоит побегать по городу, выполняя поручение Папаши. Это последнее дело, конечно же, последнее, убеждал он себя, когда шел по заводскому двору, направляясь к табельной.

Петр Гвоздев, задержавшись в проходной, теперь шел сзади и враждебно разглядывал Митину спину. «Что же случилось все-таки с парнем? — размышлял он. — Что это он задумал?»

Давно присматривался Гвоздев к Мите Неверову, еще с того дня, когда тот впервые пришел пьяным в клуб под руку с какой-то накрашенной девчонкой. А потом Митя стал плохо работать, часто выпивать и прогуливать, стал скрытен и груб с товарищами.

Ребята из их бригады любили Митю. Раньше это был общительный, веселый парень, всегда готовый помочь, поделиться последним, и работа хорошо спорилась у него, особенно если при этом требовалось проявить смекалку. Петр хорошо помнил, как здорово, например, изменил Митя приспособление под новую деталь. Конструкторский отдел согласился с ним, внес поправки в чертежи. Митя тогда получил премию, и они всей бригадой отметили это событие. Да уж кто-кто, а Петр понимает толк в настоящей работе. Он тогда не уступил Мите первенства, но хорошо помнит, как нелегко далась ему эта победа.

И вот все изменилось. Сначала Петр вместе с другими ребятами из бригады просто ругал Митю, даже отвернулся от него: мол, черт с ним, нам он больше не друг. Но так продолжалось недолго. Гвоздева охватила тревога, одна мысль не давала покоя: все-таки что же случилось, почему? Ведь так недалеко, чего доброго, и до знакомства с милицией. Петр вспомнил Горелова и Зайчикова. Там тоже все началось с пьянок, а кончилось…

Крепко ругал Митю и мастер Никанор Иванович. Петр решил с ним посоветоваться. Старик молча выслушал его в своей каморке при цехе, потом машинально расправил седые усы и сурово произнес:

— Да, сбился с пути парень. Но косточка в нем рабочая, пролетарская. Одумается, надо полагать. А я его все-таки разряда лишу. Цацкаться не стану.

— Не в том дело, Никанор Иванович. Человека воспитывать надо.

— Вот вы, комсомол, и воспитывайте. Прорабатывайте там у себя как положено. А мне надо план, график выполнять. Вот был бы ему батькой, так ремнем бы поучил.

— Эх, Никанор Иванович! Ведь батьки у него нет. У меня, к примеру, хоть в деревне, а есть. А у него и вовсе нет.

— Оно и видно.

— Вот вы бы с ним заместо отца и поговорили. Уважают вас на заводе, и Митька уважает… А вы почему-то не желаете.

Старик нахмурился, затеребил усы.

— Я, Петя, многих мастерству обучил. Никому не отказывал. Сколько моих птенцов на заводе, знаешь?

— Знаю. И не только у нас… Вас и в Венгрию и в Болгарию посылали. И там учили.

— Ну, а ежели человек совесть рабочую потерял, то и учить его — без толку время тратить. Из-под палки не выучишь.

— Так-то оно так. Но только надо ему помочь, — не сдавался Петр. — Свихнулся парень. До преступлений дойти может. Это точно. У меня, между прочим, знакомые есть в уголовном розыске. Пришлось кое в чем им помочь, знаю характер их работы. Здесь профилактика требуется, — авторитетно закончил он.

Никанор Иванович тяжело вздохнул и промолчал. Петр догадался, о чем подумал старик.

— Надо увязывать личное с общественным, — укоризненно сказал он. — Ежели такого, как Неверов, мы все вместе не переломим, он кому-то личное горе тоже причинить может.

— Молчи, — глухо отозвался Никанор Иванович. — Мое личное горе при мне остается. И не береди его, бога ради, не увязывай.

Он засопел, потом резко поднялся со своего места и вышел в цех, с силой захлопнув за собой тонкую дверь.

Петр досадливо сгреб со стола свою кепку. Не получился разговор, только старика расстроил.

И все же Гвоздев продолжал наблюдать за Неверовым. Он даже пробовал откровенно говорить с Митей, но тот отнесся к этому враждебно. Тогда Петр побывал у него дома, познакомился с матерью и братишкой, а потом разговорился с соседкой. Та под большим секретом рассказала ему, что Митя спутался с Зоей Ложкиной, непутевой и вообще подозрительной девицей, которая работает в каком-то кафе официанткой. Подробно рассказала соседка и об отношениях в семье Мити, о его привязанности к младшему брату.

Петр был очень горд собранными сведениями. При этом он старался во всем подражать Коршунову и Гаранину, вспоминая, как они держали себя во время визита к нему в дом и бесед с жильцами. Но что дальше делать с собранными сведениями, он не знал. Да и никакого повода в чем-либо подозревать Митю у него не было. «Состава преступления налицо не имеется», — сказал он себе, возвращаясь домой.

На следующий день его вызвал к себе Коршунов. Петр ушел от него сосредоточенный и довольный. Полученное задание целиком захватило его. Он полагал, что это потребует от него немало сил и, главное, времени. Но в тот же вечер у него произошел разговор с Валей Амосовой из формовочного цеха, после которого задание оказалось неожиданно выполненным.

Валя рассказала ему, что встретила Неверова в бухгалтерии. Это было вечером, после работы. В пустом коридоре она неожиданно увидела Митю. Воровато озираясь по сторонам, он возился около одной из дверей. Она не могла понять, что он делал, но чувствовала, что делал он там что-то плохое, что-то недозволенное.

— Интересно. Ну, а когда Митька тебя увидел, то что?

— Покраснел, — смущенно ответила Валя и нерешительно добавила: — Мне даже показалось, что испугался. Сразу ушел.

— Так, так… — Петр глубокомысленно наморщил лоб. — И, между прочим, последние дни он какой-то сам не свой ходит. Заметила?

Валя кивнула головой.

— Помяни мое слово, он что-то переживает. Но в то же время он, паскуда такая, что-то замышляет. Это тоже непреложный факт.

Некоторое время они шли молча. Петр о чем-то сосредоточенно думал.

— Вот что, Валя, — с неожиданной решимостью, наконец, объявил он. — Тут дело не чистое. Это я тебе точно говорю. Я кое-что в этих делах смыслю. Но все ж таки требуется авторитетная консультация. У меня есть один знакомый. Мировой парень. Как раз такими делами занимается. Фамилия его Коршунов.

— Коршунов? — изумленно переспросила Валя и даже остановилась. — Из МУРа?

— Точно. Разве ты его знаешь?

В ответ Валя растерянно пролепетала:

— Я… я с ним встречалась… То есть виделась…

— Вот это здорово! — воскликнул Петр, в волнении даже не заметив ее растерянности. — Я ему сейчас же позвоню. Вот, кстати, автомат. Надо нам с ним потолковать.

— Нет, нет, я к нему не пойду, ни за что не пойду!

— Это почему же так? Он, что же, обидел тебя или еще там что? — ревниво покосился на девушку Петр.

— Что ты! Но… но я не могу.

Валя отвернула от него пылающее лицо и смолкла. Петр, теряясь в догадках, напряженно ждал. И тут вдруг, повинуясь желанию все рассказать, чтобы Петр ничего не подумал плохого, чтобы поверил, чтобы узнал все от нее самой, Валя, не поворачивая головы, тихо спросила:

— Хочешь, я тебе все расскажу?

— Ну еще бы.

Это было очень, очень трудно, впервые рассказать о себе всю правду, без утайки. Но Вале казалось, что если она сейчас испугается и солжет, то все рухнет, все такое важное и хорошее, что, наконец, вошло в ее жизнь.

Она торопилась и потому говорила сбивчиво, глотая слова, чувствуя, как спазм сжимает ей горло. Но Петр не перебивал и не переспрашивал ее. Он как будто понимал, что сейчас происходит с этой худенькой белокурой девушкой, и волновался не меньше ее самой.

Когда Валя кончила, Петр взял ее за руку и очень серьезно сказал:

— Знаешь, я никогда не думал, что ты такая… такая… стала.

Валя смущенно освободила руку.

— Идем, уже поздно.

— Ну, нет! — воскликнул сразу повеселевший Петр. — Нет! Вот теперь-то, черт возьми, я позвоню Коршунову. Мы ему все выложим. Одну минуту.

Он распахнул будку телефона-автомата.

Петр говорил очень недолго.

— Он нас будет ждать завтра в двенадцать часов. Я договорюсь с твоим мастером.

Он вдруг решительно и нежно взял девушку под руку.

…А на следующий день, идя вслед за Митей по заводскому двору, Петр поймал на себе его настороженный, враждебный взгляд. «Ладно, — решил он. — Коршунов, тот разберется. Сегодня потолкуем». Петр был почему-то твердо уверен, что уж в МУРе-то сразу поймут, что делал Неверов в заводской бухгалтерии и кто его туда послал.

Днем в кабинете Зотова состоялось короткое совещание. Пришел и Сандлер.

— Только что говорил с дежурным врачом, — сообщил он, здороваясь с собравшимися. — Гаранину лучше. Есть попросил.

— Сегодня пятый день, как он там, — заметил Воронцов.

— Надо бы ему подбросить чего-нибудь для аппетита, — предложил Лобанов.

— Да что вы, — махнул рукой Сандлер. — У него есть все, что надо.

— И вдобавок замечательная сиделка, — улыбнулся Сергей.

— Значит, так, товарищи. Что мы имеем на сегодня по делу «пестрых»? — открыл совещание Зотов. — Во-первых, установлен Папаша. Принимаются меры к его аресту.

— Да, — вздохнул Лобанов. — Папашу надо брать, как только появится. Опасен, сукин сын.

— А может быть, и не брать? — как обычно, усомнился Воронцов. — Пусть сначала приведет нас к себе на новую квартиру.

— Выходит, сидеть сложа руки, пока не появится Папаша? — иронически спросил его Зотов. — А требуются как раз, наоборот, действия самые энергичные. — Он посмотрел на Сергея. — Что молчите, Коршунов?

— Да вот думаю.

— Он же замещает Гаранина, — пошутил Саша.

— Бросьте, Лобанов, — строго сказал Зотов, потом снова обратился к Сергею: — И что придумали?

В ответ Сергей негромко произнес:

— Я бы предложил рискнуть.

— Ишь ты, — усмехнулся Зотов. — А я-то думал, что у вас уже отбило к этому охоту.

— Риск риску рознь, — вмешался Сандлер. — Что вы предлагаете?

— Предлагаю взяться за Неверова, — спокойно сказал Сергей. — Он много знает и в последние дни, как мне сказали, что-то сильно переживает. Мне кажется, его можно отколоть от Папаши.

— Да, это риск, — задумчиво произнес Сандлер.

— А мне предложение Коршунова нравится, черт побери, — неожиданно объявил Зотов.

Когда сотрудники вышли, Сандлер сказал Зотову:

— Надо решить еще одно дело, Иван Васильевич. План ареста Папаши мы с тобой вчера разработали. Начнем с магазина в Столешниковом. Там есть один продавец. Я кое-что знаю о нем. Такого Папаша не упустит. Так что, думаю, план верный. Но кому поручить? Начинать надо сегодня же.

— Ясно. Сейчас подумаем.

— Тут хитрого человека надо, ловкого, находчивого. И не одного. Но кого назначить старшим? Может быть, из другого отдела возьмем?

— Еще чего? — нахмурился Зотов и, помолчав, добавил. — Предлагаю Лобанова.

— Лобанова? — с сомнением переспросил Сандлер. — А подходит? Горяч и, кажется, легкомыслен. Они тогда с Коршуновым какой промах допустили, помнишь?

— Парень изменился. Я за ним наблюдаю. Ты думаешь, Георгий Владимирович, одного Коршунова то собрание перевернуло? Только Лобанов проще, без обид и самолюбий.

— Гм… Возможно. Но какие у тебя факты?

— Есть факты. Очень сложная разведка квартиры Купцевича. Собрал все основные данные. Без них не провели бы операции. Это раз. Потом. Вел дело Горохова по нашей же зоне. Путаное дело, опасное, сам знаешь. Хорошо справился. Парень он сообразительный, цепкий, знает приемы маскировки, наблюдения.

— Так… Ну что ж! На твою ответственность.

— Понятно.

— Итак, решили: задание — арест. Но сначала наблюдение. Чтоб на квартиру привел. Адресок этот надо знать. Лобанова пришли ко мне, я ему кое-что расскажу о характере Пана.

— Добре.

…В тот же вечер, незадолго до конца смены, напротив заводских ворот остановились две легковые машины. В одной сидели Сергей, Забелин и Лобанов, в другой не было никого, кроме водителя.

Вскоре из проходной стали выходить люди. Их становилось все больше. Когда на улице появился Митя, Сергей, обращаясь к товарищам, сказал:

— Ну, хлопцы, за дело. Вот этот, видите? Только дайте ему отойти подальше, чтобы ни одна душа не заметила.

Лобанов и Забелин вышли из машины и направились вслед за Митей.

Сергей возвратился в управление. Через полчаса к нему зашел Лобанов.

— Все, геноссе Коршунов. С завтрашнего дня я вам больше не помощник.

— Что?

— Точно. Думаешь, опять травить начал? Нет, браток. Самостоятельное задание. Ложусь на параллельный курс.

Сергей уже отучился задавать лишние вопросы, хотя и разбирало любопытство: что за задание получил Сашка? «Сам сейчас трепанет», — решил он, хитровато взглянув на приятеля. Саша подмигнул и понимающе хлопнул Сергея по плечу.

— И не рассчитывай. Когда надо, Лобанов — могила. Понятно?

Сергей не выдержал и рассмеялся: «Вот чертяка рыжий, до чего же проницательный». Но тут он вспомнил о Мите и уже другим, озабоченным тоном спросил:

— Ну как, Саша, привезли?

— Что за вопрос? Полный порядок, — весело отозвался тот. — Беседуют.

— До чего только добеседуются, — с тревогой заметил Сергей.

Действительно, в кабинете Зотова происходил трудный разговор.

Когда ввели Митю, Зотов что-то писал. Он мельком взглянул на мрачного, озлобленного парня и сказал:

— Присаживайтесь, Неверов. Я сейчас кончу, тогда поговорим, — и снова углубился в работу.

Зотов решил дать Мите время осмотреться, успокоиться и подумать, главное — подумать.

Несколько минут в кабинете царила тишина. Наконец Зотов поставил точку, перечитал написанное и, сняв очки, откинулся на спинку кресла.

— Ну, так как живешь, Митя? — просто спросил он.

— Живем, как все, — буркнул тот.

— Мать-то здорова?

— Меня сюда не чай пить привезли, чтобы о здоровье спрашивать, — сердито блеснул глазами Митя.

— Это верно, чай пить нам с тобой еще рано, — согласился Зотов и снова спросил: — Братишку твоего, кажись, Валеркой звать?

Митя не ответил.

— Видел я его недавно, — с явным удовольствием продолжал Зотов, игнорируя враждебное настроение Мити. — Добрый паренек. Только, по-моему, плохо за ним мать смотрит. Шубку ты ему купил знатную, а пуговицы оторваны, варежки рваные.

— Мать теперь за другим смотрит, — глухо ответил Митя. — Не до Валерки ей.

— Тоже слыхал, — вздохнул Зотов. — Один ты у него остался. Он тобой здорово гордится. И любит, видать. Я его спрашиваю: «У тебя отец есть?», а он отвечает: «Нет, у меня Митька». — «А мать, — спрашиваю, — есть?» — «Есть, — отвечает, — но заместо нее тоже Митька».

Зотов заметил, как у Мити вдруг потеплели глаза и он, словно испугавшись, поспешно отвернул голову.

— Вот жаль только, — огорченно продолжал Зотов, — если не удастся у парня жизнь, если не отплатит он тебе добром за добро.

— Это почему же?

— Плохой пример перед глазами имеет.

— Чей же такой?

— Да твой, Митя, твой.

Зотов почувствовал, как снова охватила его жалость к этому ершистому, вконец запутавшемуся парню. Первый раз он это ощутил сегодня днем, когда побывал дома у Мити, поговорил с Валеркой и соседями по квартире.

— Будем, Митя, говорить откровенно?

— Думаете, на простачка напали? — криво усмехнулся тот. — Я никого никогда не продавал. И вообще зря прицепились, я ничего не знаю.

— Первому верю, а второму нет, — покачал головой Зотов. — Но сейчас речь не о том. Скажи, правда, что ты с Зойкой порвал?

— Никому до этого дела нет, — отрезал Митя.

— Ты хочешь сказать, что это никого не касается?

— Вот именно.

— То есть никому от этого не стало ни лучше, ни хуже?

— Во-во.

— А это, брат, уже неверно.

— Как так? — Митя не понял и насторожился.

— От того, что ты спутался с Зойкой, стало хуже, по крайней мере, двоим, а лучше — тоже двоим, — убежденно ответил Зотов.

— Загадки загадываете, — не очень уверенно усмехнулся Митя.

Чем дальше продолжался этот странный для него разговор, тем яснее Митя чувствовал, как уплывает у него почва из-под ног. Еще в машине он приготовился к жестокому, злобному отпору и весь внутренне сжался в предчувствии недоброй схватки. Но этот человек сразу сбил его с толку. Митя не чувствовал враждебности в его тоне, а только искреннее участие. Митя убеждал себя, что это хитрая уловка, обычный прием, чтобы задобрить его и обмануть. Но до конца убедить себя в этом ему не удавалось. И еще Митю удивляла и беспокоила осведомленность этого человека. Откуда он все знает? И что еще он знает о Митиных делах?

— Загадки? — переспросил Зотов. — Вот уж нет. От того, что ты спутался с Зойкой, хуже стало двоим: тебе самому и Валерке. Что деньги у тебя появились, так то не большое счастье. А лучше стало тоже двоим: Зойке и… Папаше.

Когда он назвал Папашу, Митя невольно вздрогнул, и это сейчас же подметил Зотов. Если бы Митя даже не вздрогнул, а только собрался это сделать, то, кажется, Зотов уловил бы и это, — так чутко натянут был у него каждый нерв, так стремился он всем существом своим понять малейшее движение в душе этого парня.

— Прав я или нет, — сказал Зотов, — ответь самому себе.

— Вы зачем меня сюда приволокли? — глухо спросил Митя. — Чего вы мне в душу залезаете? Сажайте! — вдруг крикнул он в лицо Зотову и яростно сжал кулаки. — Сажайте — и баста!

— Э, нет, парень, — очень спокойно возразил Зотов. — Не выйдет. От этого разговора тебе никуда не уйти.

— Я ничего не знаю, все равно ничего не знаю, — упрямо бормотал Митя.

— Не в этом дело, — пожал плечами Зотов. — Сейчас главное — чтобы ты сам себе ответил: куда поворачиваешь свою жизнь? И помни, это я тебе точно говорю: за тобой пойдет и Валерка. Пойдет всюду: на честный, славный труд и на преступление, куда поведешь. Ты думаешь, он ничего не видит? Нет, брат, видит. И если покатится за тобой, добра от него не жди ни себе, ни людям.

Митя низко опустил голову, чтобы Зотов не видел, как задрожали его губы. Он не мог не чувствовать правоты услышанных слов. Сердце замирало: Валерка ведь действительно пойдет за ним всюду. Он почувствовал, как снова гордость и стыд переплелись в его душе.

— Я знаю, ты любил Зою, — продолжал Зотов, — но чем она тебе отплатила? Об этом ты мечтал? И Папаше ты теперь цену узнал. Я понимаю, нелегко тебе выполнить его приказ: ограбить заводскую кассу, отнять деньги у своих же ребят.

Митя дико посмотрел на Зотова. Как, и это ему известно? И потому, что все сказанное этим человеком было давно пережито Митей, потому, что все это были и его мысли, его сомнения и муки, Митя почувствовал, как шевелится у него в душе робкая надежда найти в этом большом, спокойном и сильном человеке ту опору, которой так не хватало ему в жизни. Что, если все начистоту рассказать ему? Нет… Это легко сейчас, когда Митя здесь, вдвоем с ним. А что будет потом, когда Митя уйдет, когда останется один, когда придется идти к Папаше? Уж Папаша-то сразу догадается, и тогда… Холодок прошел по спине у Мити, и он невольно поежился. Это не ускользнуло от напряженного внимания Зотова.

— Боишься? — сразу понял он. — Папаши боишься? — И, сжав тяжелый жилистый кулак, он властно произнес: — С этим бандитом мы кончаем. Раз и навсегда. Можешь вычеркнуть его из своей жизни. Вычеркни заодно и Софрона и Купцевича, квартиру которого ты недавно обнюхивал.

Еще один точно рассчитанный удар пришелся в цель. Митя снова опешил. Он видел, что этот человек все знает. Зачем же его, Митю, привезли сюда? Неужели только для того, чтобы поговорить о нем самом, о его жизни, о Валерке?

Митя сидел оглушенный, полный смятения, не зная, что сказать, на что решиться. Воля его была парализована. Он не мог уже найти в себе силы сопротивляться, но не было в нем еще и решимости, той крупицы решимости, которая помогла бы ему сделать последний, решающий шаг. И Зотов это почувствовал.

— Все, — сурово произнес он. — Вот все, что я хотел тебе сказать. Теперь слово за тобой.

— Какое еще слово? — не поднимая головы, еле слышно спросил Митя. — Нет у меня никаких слов. Отговорился.

— Врешь! — вдруг крикнул Зотов и грохнул кулаком по столу.

От неожиданности Митя поднял голову и с изумлением посмотрел на него.

— Врешь, — спокойно и властно повторил Зотов. — Ты просто стал трусом. Трусом! Решил идти на дно? И пальцем не хочешь пошевелить, чтобы выплыть? — Зотов почувствовал, что не может больше говорить спокойно. — Не выйдет! Ты у меня станешь человеком! И Валерку не дам тебе топить! Искупай вину, дуралей. — И он нанес последний удар. — Говори, кто с тобой на последнее дело идет?

— Не идет, а едет, — растерянно поправил его Митя, не сводя с Зотова совершенно ошалевших глаз.

— Это все равно. Папаша идет?

— Да едет, я же вам говорю, едет, — упрямо, с тоской повторил Митя. — Он, Федька, и я.

— На чем едете?

— На машине.

— Когда?

— Завтра.

— Кто водитель?

— Есть один такой. Чуркин фамилия.

— Чуркин?!

— Да.

— Так…

Зотов внезапно улыбнулся, встал, вышел из-за стола и, схватив за плечи вконец растерявшегося Митю, с силой встряхнул его и поставил перед собой.

— Эх, парень, дурья твоя голова! Но недаром сказал про тебя Никанор Иванович: косточка в нем рабочая, пролетарская, одумается. — Он положил на Митино плечо тяжелую руку и, пристально глядя ему в глаза, сказал: — Иди. И делай все, как вы там задумали. Чтоб комар носа не подточил. Остальное я беру на себя.

Митя почувствовал, как страшная тяжесть упала с его плеч. Впервые за много дней он смело взглянул в глаза другому человеку и облегченно улыбнулся в ответ на его слова.

Возвратившись домой, Митя сгреб в охапку удивленного Валерку и, шутливо погрозив ему кулаком, сказал:

— Ты у меня будешь человеком.

Ночью Митя долго не мог уснуть. С тревогой он думал о завтрашнем дне. Вот когда все решится.

Как только закрылась дверь за Митей, Зотов вызвал к себе Коршунова.

— Немедленно доставьте сюда шофера Чуркина. Помните такого?

— Так точно.

— Затевается нешуточное дело. И они втянули его. Надо предупредить. Выполняйте.

— Слушаюсь.

Оставшись один, Зотов нервно закурил. Обычная сдержанность на минуту изменила ему.

Сергей возвратился неожиданно быстро. Голубые глаза его смотрели весело и возбужденно. Зотов недовольно поднял голову.

— Почему задержались?

— Задание выполнено, товарищ майор. Чуркин здесь.

— То есть как здесь?

Сергей не выдержал и улыбнулся.

— Я его встретил в проходной. Добивался пропуска к нам.

— Вот оно что? Ну, тащите его сюда.

Через минуту перед Зотовым уже сидел шофер такси Василий Чуркин. Вся его щуплая, подвижная фигурка выражала крайнее волнение.

— Значит, пришлось-таки нам встретиться, — добродушно усмехнулся Зотов.

— А как же? Я ведь, товарищ Зотов, сдрейфил тогда по глупости, а не от природы.

— Верно, верно. Я это сразу понял.

— То-то и оно. Второй раз такое дело повториться не может. Это я себе точно сказал. И вот тут такой случай. Вчера, значит, является ко мне домой неизвестный парень. Вызывает на лестницу. Так, мол, и так, говорит. «Ты нам летом одну услугу оказал. Изволь теперь вторую оказать. А то плохо будет». — «Что вам, — говорю, — от меня надо?» А у самого страха нет, ей-богу, одна злость. Я, знаете, от такого нахальства завожусь с полоборота. «Надо, — говорит, — чтобы ты свою машину послезавтра в семь часов вечера подал на площадь Свердлова, к закусочной „Метрополя“. Может быть, придется кое-куда съездить. А нет, так мы тебя тут же завернем и проваливай на все четыре стороны до другого случая. И смотри, — говорит, — если нас продашь, то на другой день хана тебе». И давай, значит, грозить, да так, что у кого другого все бы поджилки затряслись. А у меня, верите, товарищ Зотов, одна злость — и все тут. Хотел было я его турнуть, а потом думаю: «Шалишь, брат, здесь военная хитрость нужна, как на фронте». Делаю, значит, вид, что до смерти испугался и соглашаюсь. Он и ушел. Ну, а я, значит, сегодня прямиком к вам, еле с работы отпросился.

Чуркин умолк, беспокойно ерзая на стуле и поминутно откидывая со лба свой непослушный чуб. Видно было, что на душе у него далеко не так спокойно, как он хотел показать.

Зотов минуту сидел молча, барабаня пальцами по столу, потом сказал:

— Смелый вы человек, Чуркин. Спасибо, что снова помочь нам решили. Значит, точно еще неизвестно, поедут они на дело или нет? Это станет вам ясно только в последний момент, в машине? Ну что ж, теперь составим план действий…

Сергей уже складывал в несгораемый шкаф бумаги, собираясь идти домой, когда в его комнату зашел Зотов. Вид у него был утомленный. Он не спеша прикрыл за собой дверь и грузно опустился на диван. Сергей выжидающе молчал.

— Домой? — спросил Зотов.

— Так точно, домой. Но если требуется…

— Требуется только одно: чтобы завтра вы были в полной боевой форме. — Но Сергей почувствовал, что Зотов пришел неспроста. — Завтра у вас большой день, — задумчиво продолжал тот. — Вы впервые назначены руководить очень ответственной операцией.

— Я это понимаю, Иван Васильевич.

— Вы этого заслужили. Вообще скажу прямо, вы сильно изменились за этот год. Как сами-то чувствуете?

— Кажется, да.

Сергей присел на край стола и вытащил из кармана пиджака сигареты.

— Дайте уж и мне, — протянул руку Зотов. — Одну, сверх программы.

Они закурили. Зотов откинулся на спинку дивана и прикрыл глаза. «Устал, а не уходит. Наверно, за меня беспокоится», — подумал Сергей.

— Знаете, вот сколько лет я уже в МУРе, — негромко произнес Зотов, — и представьте: каждый раз перед такой операцией тревожусь.

— Все будет в порядке, Иван Васильевич, — тряхнул головой Сергей, как бы прогоняя последние сомнения.

— Надеюсь. — Зотов помолчал. — Но вот что я вам хотел сказать. Неверов мне сообщил, что завтра в машине, кроме него и какого-то Федьки, будет и Папаша. Очень серьезное сообщение. Это, собственно, то самое, из-за чего мы пошли на рискованный разговор с Неверовым. Вы кого наметили взять на эту операцию?

Сергей ответил.

— И Воронцова? — улыбнулся Зотов. — Что, налаживаются, наконец, отношения?

— Я раньше сильно ошибался в нем, Иван Васильевич.

— Так, так. Значит, люди познаются на деле?

— Вот именно.

— Это хорошо.

Зотов неожиданно умолк и, нахмурившись, потер рукой левую сторону груди под пиджаком, потом с досадой швырнул недокуренную сигарету и буркнул:

— Что-то пошаливать стало… по вечерам. А курить все никак не брошу.

Он с трудом пересилил боль.

— Тревожитесь? — спросил Сергей.

— Да, тревожусь, — покачал головой Зотов. — Особенно если сам не участвую в операции. — Он вздохнул. — Ну, да ладно. Только смотрите. Не прощу ни малейшего промаха.

Они сидели еще около часа, обдумывая план операции, потом вместе вышли на улицу, и Зотов на своей машине отвез Сергея домой.

ГЛАВА 9

КОНЕЦ ДЕЛА «ПЕСТРЫХ»

На следующее утро Сергей приехал на площадь Свердлова и внимательно изучил обстановку, определив удобные пункты для наблюдения. Вслед за ним на площади в течение дня побывали остальные сотрудники. Потом все собрались у Зотова и в последний раз уточнили задачу каждого. Зотов сообщил, что полковник Силантьев утвердил план операции.

Около шести часов вечера первая группа сотрудников МУРа прибыла на площадь Свердлова и взяла под наблюдение всю площадь и особенно место встречи преступников.

Спустя некоторое время на площади, около стоянки такси, появились две новые машины, их зеленые глазки под ветровым стеклом горели, как и у всех остальных машин здесь. В одной из них находились Сергей, Воронцов и Забелин, в другой — еще двое сотрудников. Немедленно по прибытии была установлена зрительная связь с сотрудниками, дежурившими на площади.

Наступило томительное ожидание. Все в машине, включая шофера, непрерывно и молча курили.

Громадная, окутанная сумерками площадь жила обычной, суетливой и напряженной жизнью. Бесчисленные машины, троллейбусы, автобусы, сдержанно сигналя, плавно огибали засыпанный снегом сквер в центре площади. Но вот вспыхнули, наконец, на высоких узорчатых столбах фонари, засветились разноцветные рекламы кинотеатров, вывески магазинов и ресторанов, наполнился светом высокий портал Большого театра.

Ставшее было пасмурным лицо Сергея тоже посветлело: зрительная связь, нарушенная сгустившимися сумерками, теперь снова восстановилась. К машине Сергея подошел один из сотрудников. Он тихо прошептал:

— Пришел Неверов, потом еще один парень. Все выпивают.

В этот момент Сергей увидел, что напротив закусочной остановилась машина Чуркина. Он толкнул шофера:

— Видишь? За ним ехать будем.

— А как же. Он самый. Точно.

Сергей оглянулся на вторую машину. Оттуда подали знак, что Чуркин замечен и ими.

В этот момент Сергей получил новое сообщение:

— В закусочную пришел какой-то старик в старой, на меху шубе. Высокий, худой, глаза навыкате, нос крючком, седые усы.

— Это Папаша! Сам Папаша, черт его побери!

Воронцов тронул Сергея за плечо.

— Ловко, а? Теперь одним ударом всех — хлоп! И полный порядок. Можно сказать, на одну насадку.

Не спуская глаз со стоявшего на углу площади сотрудника, Сергей иронически усмехнулся:

— Эх ты, рыболов! Кто это радуется, пока щуки вокруг живца ходят? Радоваться надо, когда уху из них ешь.

В машину влез Коля Чупров.

— Из таких щук уху варить нельзя, — наставительно произнес Воронцов. — Отравиться можно. Они…

— Внимание, товарищи! — воскликнул Сергей и, поймав условленный сигнал, резко закончил: — Пошли!

В ту же минуту машина сорвалась с места и вылетела на площадь. За ней пошла вторая. Последнее, что видел Сергей, когда его машина пронеслась мимо закусочной, это злое лицо Забелина и непонятный жест, который тот сделал в сторону удалявшейся машины Чуркина. «Это еще что значит? — мелькнула у Сергея тревожная мысль. — Неужели он упустил Папашу?» Но долго раздумывать Сергей не имел времени: все внимание поглощала идущая впереди машина. Специально отобранные и проинструктированные шоферы точно выдерживали интервал — тридцать-сорок метров.

Переезжая площадь, Чуркин дал тормозным фонариком первый сигнал: «Все в порядке, едут на дело», и его машина понеслась по узкой Петровке.

Потом Чуркин вдруг замигал левым фонариком, и все три машины въехали в Столешников переулок. Здесь машина Чуркина неожиданно на секунду притормозила, из нее выскочил высокий человек и мгновенно затерялся в толпе прохожих.

— Ушел, гад! Папаша ушел! — яростно крикнул Воронцов.

— Да, ушел, — сквозь зубы процедил Сергей.

«Неужели эта старая лиса еще на площади почувствовала неладное? — лихорадочно размышлял он. — Нет. Не может быть. Иначе остальные не поехали бы на дело. Скорей всего обычная осторожность».

Машины тронулись дальше. Они ехали сначала по Пушкинской, потом по улице Чехова и через несколько минут выскочили на кольцо «Б». Здесь машины свернули направо и понеслись в сторону вокзалов.

И только тут, наконец, был принят новый сигнал Чуркина. «Внимание, приступаю», — означал он.

— Молодец, — сдержанно заметил Сергей. — Самое удобное место.

— Точно! — подтвердил Воронцов. — Ну, братцы, держись. Вот только машин много кругом, как бы не помешали.

В этот момент они увидели, как Чуркин резко взял влево и стал обгонять поток машин. Это было явное нарушение правил уличного движения. Вслед его машине раздался резкий свисток постового милиционера.

Чуркин остановился не сразу, но тормозной фонарик машины замигал вдруг часто и тревожно, как бы подзывая к себе на помощь. Это был последний сигнал.

Милицейский свисток короткими очередями разрывал воздух. На ближайшем перекрестке постовой перекрыл светофор, чтобы задержать нарушителя. Но Чуркин уже сам медленно тормозил.

В ту же минуту с двух сторон к нему подлетели такси.

Сергей оглянулся на товарищей.

— Оставить оружие! — резко приказал он, увидев пистолет в руке Чупрова. Он схватился за ручку дверцы и еще на ходу рванул ее вниз и от себя.

Почти одновременно и тоже на ходу открылись остальные дверцы обеих машин.

Ни Митя, ни сидевший рядом с ним Федька ничего еще не успели сообразить, как с треском распахнулись дверцы машины и чьи-то руки схватили их. Все произошло так быстро, что подбежавший милиционер только с досадой поглядел вслед удаляющимся машинам и сердито сказал Чуркину:

— Из-за вас еще двух нарушителей упустил. Это ж черт знает что! Предъявляйте права.

Успевший уже прийти в себя Чуркин с готовностью вытащил свою книжечку. Милиционер удивленно посмотрел на его раскрасневшееся, довольное лицо и пожал плечами.

— В первый раз вижу, чтобы водитель радовался в такой момент. Платите штраф.

— Нет, зачем же? — беспечно возразил Чуркин. — Лучше забирайте права.

Он был в полном восторге от возможности хоть раз в жизни говорить в таком тоне со строгим старшиной.

— Ну, знаешь… — возмутился тот. — Хорошо же, давайте ваши права, товарищ водитель.

Тем временем машины свернули с кольца, промчались по узкому длинному переулку и, посигналив около высоких, узорчатых ворот, одна за другой въехали во двор управления милиции.

Через несколько минут Сергей уже входил в просторный кабинет полковника Силантьева. Несмотря на поздний час, там были Сандлер и Зотов.

— Докладывайте, Коршунов, — приказал Силантьев.

Сергей подробно рассказал о всех событиях этого вечера с момента приезда его на площадь Свердлова.

Прежде чем зайти в магазин, Папаша остановился у зеркальной, освещенной неоном витрины. Она прекрасно отражала все, что происходило на улице за его спиной. Папаша отдышался и стал внимательно разглядывать людей вокруг. Ничего подозрительного: люди спешат мимо, занятые своими делами, никто даже не взглянул на человека, остановившегося у витрины. Так. Теперь надо через витрину осмотреть магазин. Вон прилавок, к которому должен подойти Папаша, вон и знакомый продавец, сообщивший о новом поступлении — очень дорогом медальоне. Папаша еще раз огляделся и решительно толкнул зеркальную дверь магазина. Он не заметил, как в этот же момент из подъезда противоположного дома появился мужчина и, перейдя мостовую, вошел следом за ним в магазин. Это был Саша Лобанов. Папаша, оплатив в кассе стоимость своей покупки, приблизился к прилавку. Продавец подал ему футляр с медальоном.

И в ту же минуту Папаша вдруг почувствовал, что за ним наблюдают. Он ощутил это кожей, ощутил тем особым чутьем, которое еще ни разу его не подводило.

Спокойно, неторопливо нагнулся Папаша над прилавком и вдруг резко оглянулся. И тут произошла та самая встреча глаз, которой так опасался Саша Лобанов.

Папаше все стало ясно. Сомнений не было: его «повели». Теперь надо было отрываться и уходить во что бы то ни стало.

Сумерки сгустились, начало подмораживать. Папаша повернул в сторону Петровки.

Его разбирала злость. Все началось с проклятого медальона. Это была ловушка, теперь понятно. Ее мог подстроить только один человек, враг старый и опытный, с мертвой хваткой. Ложкин говорил, что он еще работал в МУРе. Неужели под конец жизни привелось снова схлестнуться с ним? Однажды Папаша ему проиграл, давно это было. Но теперь нет, шалишь.

Папаша, не оглядываясь, шагал по переулку. Он знал, что за ним идут. Но его не берут, а могли бы. Значит, хотят, чтобы он привел на квартиру, указал связи. Связи?.. Он им сейчас покажет связи. Интересно, сколько человек его «ведут»? Двое, трое?..

Первым делом, надо отвлечь, разбросать их по мнимым связям, остаться один на один с кем-нибудь из них. Вот тогда удастся уйти наверняка.

На Петровке, около входа в Пассаж, он задержался, как бы разыскивая кого-то. Потом решительно подошел к незнакомому молодому человеку с папиросой и, вытащив из кармана шубы помятую сигарету, попросил прикурить. Прикуривая, Папаша успел тихо спросить, не нужны ли билеты в Большой театр — их, мол, только сейчас начали продавать в Центральной театральной кассе. Парень обрадовался и торопливо поблагодарил. Папаша, не оглядываясь, пошел дальше. «Так, один отвалился за этим парнем, — подумал он. — Сейчас мы им выдадим еще одну связь».

Очутившись на площади Свердлова, он направился к кинотеатру. В толпе мелькнул юркий парень с вороватыми, настороженными глазами. Папаша поманил его к себе.

— Билетик есть? — тихо спросил он.

После короткого и таинственного разговора парень исчез, зажав в руке десятирублевую бумажку, а Папаша направился дальше, самодовольно подумав: «Теперь потопают за вторым. Значит, за мной остались один-два. Для верности выкинем еще один номер».

В это время за его спиной Саша Лобанов еле слышно шепнул товарищу:

— За тем парнем не ходить: спекулянт билетами. Понимаешь, что выделывает? Зря только Володька ушел за первым.

Между тем Папаша, поглубже засунув в карманы окоченевшие руки, торопливо шагал по улице Кирова. В голове проносились обрывки мыслей: «Ничего, ничего, уже скоро… Оторвусь, почтеннейшие…» Папаша начинал задыхаться от злобы и усталости. «Еще одного бы отколоть, и тогда…»

И вдруг — вот патрафило! — к нему подходит просто одетая пожилая женщина и, наклонившись к уху, громко спрашивает:

— Гражданин, где здесь почтамт центральный, не скажете?

Папаша как бы с опаской оглядывается по сторонам и начинает тихо и подробно объяснять ей дорогу, потом многозначительно кивает на прощанье и идет дальше. Он уверен, если преследователей осталось двое, то один обязательно пойдет за этой женщиной. Вот теперь с оставшимся он посчитается по-своему: тихо, без шума, но так, что тот надолго запомнит.

За его спиной Лобанов тревожно переглядывается с товарищем. Что делать? Идти за женщиной или нет? Их ведь всего двое. Лицо Саши напряжено. Товарищ ждет решения старшего, следя глазами за удаляющейся женской фигурой.

Папаша увидел впереди площадь Кировских ворот. Он знает, что там слева вытянулась шеренга такси. План уже составлен. Папаша резко свернул за угол, в первый переулок. Одновременно он нащупал сигареты и начал лихорадочно рвать их окоченевшими, непослушными пальцами, высыпая табак прямо в карман.

Пройдя по переулку до поворота направо, к площади, Папаша незаметно оглянулся. Прохожих почти нет. Ближе всех человек в темном пальто. «Этот», — безошибочно решил Папаша и свернул за угол. Через минуту он оглянулся опять. Человек шел за ним. «Ну что ж, начнем». Папаша резко повернулся и пошел прямо навстречу своему преследователю.

Когда они поравнялись, Папаша неожиданно швырнул в лицо человеку горсть табаку. Тот вскрикнул от нестерпимой рези и пошатнулся. А Папаша, скользя и размахивая для равновесия руками, побежал к площади. Задыхаясь и чувствуя, что сейчас разорвется сердце, он выскочил на площадь, перебежал дорогу и влетел в самую крайнюю машину такси. Водитель удивленно обернулся.

— Вам куда, гражданин?

Папаша схватился за грудь не в силах произнести ни слова. Но и тут ему не изменила привычная смекалка. Он протянул водителю деньги и задыхающимся, отчаянным голосом произнес:

— Держи, братец, и вали на своей машине вон в тот переулок, там свернешь налево и на углу жди меня. Я жинку приведу. Помирает она, кажись. В больницу поедем. Понял?

— Понял, — растерянно ответил совершенно сбитый с толку водитель, включая мотор. — Буду ждать.

В тот же момент Папаша вывалился из машины, но уже через другую дверцу и, пока такси еще не тронулось и загораживало его, с ходу рванул замерзшую дверцу соседнего такси и юркнул туда.

Расчет у Папаши был простой. Если кто-нибудь и попытался его преследовать, то видел, как он вскочил в первое такси, но не мог видеть, как он оттуда вышел. Сейчас это такси поедет, и преследователь двинется за ним.

Снаружи взревела, удаляясь, соседняя машина. В ту же секунду дверь такси, где сидел Папаша, распахнулась и невидимый человек спокойно, с чуть заметной иронией сказал:

— Так, здесь уже есть пассажир. Простите.

Дверца снова захлопнулась.

Папаша без сил откинулся на спинку сиденья. Он понял, что его замысел сорван.

Не отвечая на вопросы шофера, он вылез из машины и, ежась, побрел прочь.

Ну, хорошо же. Значит, так, насмерть? Ладно. Надо еще что-то придумать. Только бы хватило сил. Тогда уйдет. А если уйдет, то держись — люто отплатит, всем… МУР с ног собьется. Разгоряченный, он прибавил шагу. Сквозь туман яростных мыслей все отчетливей проступал новый план.

В нескольких шагах от Папаши шел Саша Лобанов. Он тихо, не поворачивая головы, сказал догнавшему его товарищу:

— Твое счастье, браток, что сразу зажмурился. Вот ведь что выкидывает, гад. Наперед знать будем. Погоди, мы тут с тобой еще целый университет пройдем. Ишь, мечется по Москве, как затравленный волк, — и уже другим, суровым тоном прибавил: — Ну, иди на ту сторону. И сигналы не забудь. С минуты на минуту опять полундра будет. Не иначе, как о «Ласточке» мечтает. В случае чего встретимся около нее, на старом месте.

Кончилась улица Кирова. Папаша вышел на площадь. Он решил проделать последний трюк, чтобы остаться наконец один на один с кем-нибудь из своих преследователей.

Папаша подошел к остановке троллейбуса и стал в конец короткой очереди. Вскоре за ним пристроилось три или четыре человека.

Подошел троллейбус. В последний момент, перед самой ступенькой входа, Папаша, как бы передумав, неожиданно отошел в сторону. Все люди, стоявшие за ним, сели в троллейбус. Папаша остался на остановке один и, притопывая замерзшими ногами, злорадно поглядел вслед удаляющейся машине. Потом он перебежал на другую сторону широкой магистрали и юркнул в ближайший переулок…

…Два ярких матовых шара освещали вход в кафе «Ласточка». Из-за угла дома показалась высокая сутулая фигура Папаши. Поминутно озираясь, он толкнул покрытую ледяным узором дверь кафе. Как только он скрылся за ней, из переулка вышел Лобанов. На раскрасневшемся лице его возбужденно поблескивали глаза. Не глядя в сторону кафе, он пересек улицу и вошел в подъезд противоположного дома.

— Все, как по нотам. Сила! — радостно сказал он поджидавшему там товарищу.

— У тебя, Сашка, нюх, как у гончей.

— Точно, талантов не скрываю.

Саша был действительно доволен собой. Им владел необычайный душевный подъем. Он сам удивлялся своему вдохновению, точному и умному расчету, который, как ему казалось, неведомо откуда вдруг появился у него. Нелегко было предугадать все хитрости такого матерого волка, как Пан. А вот Саша не дал себя обмануть. Но до конца еще далеко. Сейчас в кафе Пан задумал что-то новое. А это означает, что он чувствует слежку. «Так чего же ты возрадовался?» — язвительно спросил самого себя Саша.

— В кафе заходить не будем, — строго сказал он. — Оттуда только два выхода. Второй, черный, — во двор и в переулок. Ты смотри за главным, а я на углу — за воротами. Не уйдет. Только держи зрительную связь со мной. Понятно?

— Понятно. Который час-то?

— Одиннадцатый. Больше трех часов гоняем. А все потому, что он нас слышит. Учти. Так будем работать, он еще три часа нас водить будет.

— Околеет по дороге.

— Ни, ни. Старичка беречь надо. Он должен привести в свою нору. Ну, точка. Ложусь на курс.

В это время в кафе, к столику, за которым расположился Папаша, подбежала Зоя.

— Погреться, — прохрипел Папаша, ожесточенно растирая красные, закоченевшие от мороза руки. — Водочки, закуски какой-нибудь. Только живо.

Он бросил взгляд на входную дверь. Нет, не заходит, сторожит на улице. Значит, не тревожится. А раз так, то, верно, знает, о втором выходе, во двор. Ну, хорошо же, обведем иначе. «Уйду. Сказано — значит, все», — со злобным упорством подумал он, но тут же с испугом ощутил, что прежней уверенности в нем уже не было.

Зоя принесла заказ. Пока она расставляла тарелки, Папаша тихо сказал:

— Как кончу, проводи в какую-нибудь комнату, чтобы на пять минут одному остаться. А выйду уже сам. И еще булавок штук шесть приготовь, платок или шарф потолще и палку, какую хочешь палку. Поняла?

Зоя испуганно взглянула на него.

— Что случилось?

— Не твоего ума дело. Оторваться требуется. Так есть комнатка? А то в уборную запрусь.

— Есть.

— Ну, то-то. Да не уходи надолго. Я за пять минут управлюсь.

Папаша принялся торопливо есть, оглядывая сидевших вокруг людей. «Подходящего надо выбрать, — решил он. — Непременно».

…Сотрудник, стоявший в подъезде, не спускал глаз со входа в кафе. Если Папаша выйдет, его легче всего засечь в ярком, желтом кругу ламп. Кроме того, каждую минуту можно было ожидать сигнала от Лобанова. Сотрудник прильнул лицом к стеклу. От напряжения слезы поминутно набегали на еще воспаленные от табака глаза.

Из кафе то и дело выходили люди. Вот появилась молодая, оживленная парочка: парень нежно вел девушку под руку. За ними показался мужчина в добротном зимнем пальто с пушистым воротником шалью. Через минуту дверь снова распахнулась. Вышли еще двое — невысокий плотный человек в черном пальто и другой повыше, толстый, в коротком из рыжего меха полушубке, в очках и с палочкой. Простились у выхода и разошлись. Тот, кто был в полушубке, чуть хромая, прошел немного и свернул в переулок. Все это не то. Засиделся, гад. Небось разомлел в тепле.

Зайдя за угол, Папаша, — это был он, — сдернул очки и настороженно оглянулся. Все в порядке, ни одной души кругом, маскарад удался.

Невдалеке, у обочины тротуара, стояли свободные такси, зеленые глазки их ласково светились. Снова — фарт! Папаша отбросил палку, в два прыжка очутился около передней машины и рывком распахнул дверцу.

И все это видел Саша Лобанов.

Такси помчалось по широкой кольцевой магистрали.

Несколько минут Папаша лежал без движения, пока не прошла одышка. Потом он расстегнул пальто, отодрал подогнутые полы, и, стянув его с плеч, вывернул на лицевую сторону, после этого размотал обернутый вокруг живота платок. Сразу стало легче дышать. Усевшись поудобней, Папаша решил оценить обстановку.

От преследователя ему, по-видимому, удалось оторваться. Поэтому сейчас — домой. Там, в надежном месте, можно будет отсидеться, все обдумать и принять решение. Одно ясно: в Москве оставаться больше нельзя, на время надо исчезнуть.

Подъезжая к площади Белорусского вокзала, Папаша решил проверить, нет ли преследования. Но, к великой его досаде, заднее стекло машины оказалось замерзшим. Значит, последние меры предосторожности придется принять уже около дома.

Машина на минуту притормозила у светофора, затем легко взлетела на виадук и понеслась по среднему скоростному проезду широкого и прямого Ленинградского шоссе.

Еще через десять минут такси остановилось на тихой, плохо освещенной улице. Папаша вылез и поспешно огляделся. Как будто никого не видно. Только в начале квартала за угол свернула какая-то машина. Папаша насторожился. Конечно, мало вероятно, что тот единственный человек, который по расчетам Папаши остался от целой группы следивших за ним сотрудников, мог увязаться за ним от кафе. Но все-таки надо проверить. Мало ли что… Папаша вдруг почувствовал, что теряет веру в себя.

Его дом находился совсем недалеко, за ближайшим углом. Но идти туда Папаша не собирался.

Через несколько шагов он осторожно оглянулся. В полумраке улицы виднелись фигуры редких прохожих. Какой-то человек шел за Папашей. Его трудно было различить и запомнить.

Папаша решил на всякий случай дать ему обогнать себя. Он замедлил шаг, потом совсем остановился, делая вид, что поправляет шнурок на ботинке. Но прохожий неожиданно исчез, наверно зашел в дом. Папаша двинулся дальше. Свернув на другую улицу, он оглянулся. Какой-то человек снова шел за ним. Тот ли это самый или другой?

Папашей все больше овладевал безотчетный страх. Ну, хорошо. Сейчас он раз и навсегда отобьет охоту висеть у него на «хвосте».

Проходя мимо каких-то ворот, он неожиданно свернул в незнакомый дворик и спрятался за выступ стены. Невдалеке над низкой дверью горела лампочка. Папаша, почти не целясь, швырнул в нее обломком кирпича. Раздался легкий звон, и двор погрузился во мрак. Папаша затих в своем углу, зажав в руке шершавую рукоятку финки.

В это время человек, следовавший за Папашей, подошел к воротам и остановился. С противоположной улицы к нему перебежал другой.

— Спрячься здесь, — напряженным шепотом сказал Лобанов. — Если он появится, веди наблюдение дальше. Я пошел во двор.

— Сашка, пошли вместе. Мало ли что…

— Молчать, — прошипел в ответ Лобанов, — исполняй приказ, — и он решительно шагнул во двор.

Но тут с Сашей произошла резкая перемена. Он вдруг зашатался и, еле передвигая ноги, совершенно пьяным голосом повел беседу с самим собой:

— Куда это ты зашел, Вася? Вася, это абсолютно не наш двор. Мы с тобой абсолютно несчастные люди.

Картина была настолько точная, что даже Папаша, напряженно вслушивавшийся в каждое слово, невольно усомнился. Но тут снова в душе его поднялась волна страха, тело затряслось, как в ознобе, запрыгал нож в судорожно сжатой руке. «Лучше кончить этого пьяного фрайера, чем оставить в живых того, другого…» — пронеслась лихорадочная мысль.

Когда человек приблизился, Папаша выскочил из-за своего прикрытия и со всего размаха ударил его ножом в спину.

В тот же момент Лобанов повернулся, руки его стиснули горло Папаши, но сейчас же разжались, и, вскрикнув, он повалился на землю.

Не раздумывая, Папаша устремился к воротам и выскочил на улицу. Здесь он пошел уже не спеша, ленивой походкой уставшего за день человека.

Не успел он отойти и на несколько шагов, как во двор вбежал сотрудник.

— Сашка, — нагнувшись, взволнованно прошептал он. — Ты жив?

Лобанов еле слышно застонал и повернулся на бок.

— Жив, — тихо ответил он. — Не так просто меня на тот свет отправить. Веди наблюдение, — неожиданно резко приказал он. — Уйдет, подлец. Его нора где-то здесь.

— А ты-то как?

— Сейчас… за тобой пойду, — с усилением произнес Саша. — Не глубоко задел… Я повернулся вовремя… Чуть не задушил его. Только вспомнил: нельзя… Раз напал — значит, думает, я один… Теперь не таясь пойдет. Ступай, — с силой закончил он, вставая на колени. — Кровь не течет больше, рубашкой залепило. Ну… приказываю.

Сотрудник кивнул головой и побежал к воротам.

Лобанов отдышался, потом медленно поднялся. С каждым шагом прибывали силы, боль в спине утихла, трудно было только шевелить правой рукой.

Сашей владело небывалое нервное напряжение. Все мысли, все желания и силы направлены у него были сейчас на одно: во что бы то ни стало взять Папашу, добраться до него.

Выйдя на улицу, Саша увидел товарища. Тот махнул рукой и исчез за углом. Саша, прячась в тени домов, направился к тому месту. За вторым поворотом он столкнулся с поджидавшим его сотрудником.

— Вон, в калитку зашел, — прошептал тот. — Во дворе домик. Что будем делать?

— Брать. Это его нора… Задание выполнено…

— Но как брать-то? — усомнился сотрудник. — Он же не подпустит. Да и ты…

— Что я? — облизнул пересохшие губы Саша. — Я, браток, уже в полной форме. А как брать, это мы сейчас поразмыслим… Дело не простое.

— Учти, сюда каждую минуту может ввалиться еще кто-нибудь.

— Точно. Здесь засаду надо посадить дня на три. А пока… придется тебе искать телефон.

— Я тебя одного не оставлю. И где еще этот телефон найдешь. А если он в это время уйти вздумает?

— Будь спокоен, не уйдет, — мрачно пообещал Саша. — Левой стрелять буду. Приходилось. Пошли во двор, — резко окончил он. — Я там в снегу, около крылечка замаскируюсь.

Зайдя в дом, Папаша прежде всего тщательно запер за собой дверь. Не раскрывая ставен на окнах, он зажег лампу, потом скинул на стул шубу и возбужденно прошелся по комнате, с ожесточением растирая красные, озябшие руки. Тепло и усталость наконец взяли свое, и Папаша, как был, не раздеваясь, повалился на кровать и закрыл глаза. Но сон не шел. Со всех сторон осаждали тревожные мысли: откуда в МУРе узнали о нем, Папаше? Куда бежать из Москвы? Когда? Папаша беспокойно ворочался на кровати. Внезапно он вспомнил о своей покупке. Ха, он даже не взглянул на нее еще!

Папаша вскочил, подбежал к лежавшей на стуле шубе и вытащил из кармана сверток. Присев к столу, он принялся нетерпеливо разрывать бумагу, в которую был завернут футляр. Наконец он раскрыл его. На черном бархате сиял и переливался золотом инкрустированный медальон необычайно тонкой работы. Папаша впился в него глазами. От волнения задергалась сухая жилка под глазом, взбухли вены на висках. Вот это находка! Он встал, прошелся по комнате и издали снова посмотрел на медальон.

Неожиданно Папаша насторожился. Ему показалось, что во дворе скрипнула калитка, он замер на месте и стал прислушиваться. Нет, это ему просто показалось.

Но возникшая так внезапно тревога не проходила, наоборот, с каждой минутой она становилась острее.

Папаша беспокойно зашагал из угла в угол, время от времени косясь на медальон. Нет, вид его уже не успокаивал. Папаша продолжал метаться по комнате, поминутно озираясь на окна. В чем дело, что случилось, чего он боится? Ведь он ушел, оторвался и ушел. Много раз в его жизни было такое, было и еще хуже, но никогда он не чувствовал такого ужаса. Да стой же! Но и остановиться он уже не мог, все внутри дрожало, в голове лихорадочно, как в тумане, метались мысли. Бежать… Куда угодно, только бежать… Сейчас… Немедленно. Бежать…

Папаша схватил шубу и, натягивая ее на ходу, устремился через темную кухню к двери. О медальоне он уже не думал.

Очутившись на крыльце, Папаша невольно поежился: стало еще холоднее. Небо очистилось от туч, в черной вышине его мерцали крупные, яркие звезды, как далекие драгоценные камни. Папаша захлопнул дверь, настороженно огляделся по сторонам и стал спускаться по неровным, обледенелым ступенькам.

И тут произошло что-то необъяснимое.

Внезапно на Папашу обрушился сокрушительный удар в шею. Он слетел со ступенек и упал в снег. Откуда-то сзади раздался полный сдержанной ярости голос:

— Лежи, гад! Стрелять буду.

И столько было в этом голосе отчаянной решимости, что Папаша ни на минуту не усомнился, что стоит ему только пошевелиться, как раздастся выстрел.

Неожиданно стукнула калитка, кто-то вбежал во двор. Человек, поваливший Папашу, хрипло крикнул:

— Стой!

В ответ послышался спокойный голос:

— Отставить, Лобанов. Это я, Зотов. Все в полном порядке.

Во дворе показались люди. Папаша хотел приподняться, но чьи-то руки крепко схватили его за плечи, и он услышал над собой тот же спокойный голос:

— Доктор, посмотрите Лобанова.

Через минуту другой голос ответил:

— Пустяки, товарищ майор, небольшая потеря крови, нервное перенапряжение…

— Ведите в машину, — и, обращаясь к Папаше, человек сурово произнес: — Ваша карьера кончена, Пан.

В ответ Папаша лишь глухо, по-звериному зарычал и стал ожесточенно вырываться, пытаясь кусать державшие его руки.

Утро субботы выдалось хлопотливое: Сергей спешно готовил дело «пестрых» для передачи в прокуратуру.

Возвратившись в управление, Сергей явился к Сандлеру.

— Теперь, пожалуй, все, — сказал тот. — Дело «пестрых» закончено. Кстати, Коршунов. Вы не думали, что вам пора взяться за учебу?

— Какую учебу? — не понял Сергей.

— Вот тебе раз, — усмехнулся Сандлер. — Вы же имеете среднее образование. А дальше вы собираетесь учиться?

— Была у меня такая мысль, — смущенно признался Сергей. — Но все это время как-то руки не доходили.

— Должны дойти, — строго ответил Сандлер. — Вы обязаны стать образованным юристом. Весной подавайте заявление в юридический институт, на заочное отделение. Удивляюсь, как вы не обратили внимания: ведь у нас в МУРе учатся очень многие. Так договорились?

— Есть подать в институт! — весело отозвался Сергей.

— Ну, то-то же. А теперь перейдем к очередным делам.

Вечером Сергей вышел из управления и направился вниз по Петровке, невольно ускоряя шаг и с трудом сдерживая себя от желания бежать. Ему все время хотелось улыбаться, улыбаться всем людям, которых он встречал на пути.

Вот, наконец, и площадь Свердлова. Сергей невольно поглядел в дальний конец ее, туда, где два дня назад, как раз в это время, он сидел с товарищами в машине, готовясь к операции. Сергей завернул за угол к ярко освещенному подъезду театра. В этот момент к нему подбежала Лена. Она взяла его под руку и взволнованно сказала:

— Наконец-то, Сережа! Я уже боялась, что ты не придешь.

— Ну что ты, разве это возможно? — шутливо возразил Сергей, невольно, однако, заражаясь ее волнением. — Я бы пришел к тебе даже с другого конца света, через все моря и горы.

Лена звонко и радостно рассмеялась.

Вокруг сияла огнями вечерняя Москва. Это был час, когда люди кончают работу, когда открываются двери театров и концертных залов. В это время на улицах Москвы особенно оживленно.

Черная моль

ГЛАВА 1

КОМСОМОЛЬСКИЙ ПАТРУЛЬ

Дело «Пестрых». Черная моль

Нельзя сказать, чтобы Клима Привалова, слесаря отдела главного механика меховой фабрики, очень воодушевило так неожиданно свалившееся на него комсомольское поручение.

Вызов в комитет комсомола ему передали еще днем, когда он возился в своем механическом цехе. Соня Плецкая, технический секретарь комитета, проходя мимо, сказала:

— После смены явись к Кругловой, понятно?

Клим в ответ лишь небрежно кивнул головой. Хлопот в этот день у него было больше, чем обычно. В цехе, к которому он был прикреплен, шел монтаж новых машин, и на первых порах, как водится, то и дело что-то не ладилось. А над душой стоял начальник цеха и, не уставая, честил механиков и слесарей. Ребята лениво и грубовато отругивались. Только Клим молчал. Он был вообще не очень-то разговорчив, этот высокий, кряжистый, с медвежьими ухватками, очень сильный и добродушный парень, которого не так просто было вывести из терпения.

А тут еще забарахлила машина в пятом цехе. Короче говоря, Клим наверняка забыл бы о вызове в комитет, если бы не забежал по делу к главному механику, кабинет которого находился на втором этаже заводоуправления, как раз напротив комитета комсомола. Поэтому, выйдя в коридор и скользнув глазами по табличке напротив, Клим вспомнил о вызове. Почему-то машинально одернув потрепанный черный халат и потерев широкие, перепачканные маслом руки, он толкнул дверь комитета.

За небольшим столиком у следующей двери с табличкой «Секретарь комитета ВЛКСМ» сидела Соня и, подперев руками голову, тоскливо смотрела в лежавшую перед ней книгу. Заметив Клима, она с наслаждением потянулась и ворчливо сказала:

— Умучила проклятая эта алгебра! А ведь сегодня наверняка вызовут, — и уже другим тоном спросила: — Тебе чего?

— Сама же велела зайти к Кругловой!

— Занята сейчас, — ответила Соня. — Инструктор там из райкома. Тебе когда назначено, в три? А сейчас?

— Ну, положим, полвторого.

— То-то и оно!

Но в этот момент дверь кабинета распахнулась, в ней появился невысокий, улыбчивый паренек в очках, он держал в руках желтую, изрядно потрепанную папку на «молнии» и лохматую ушанку. Махнув шапкой, он весело сказал, обращаясь к провожавшей его Кругловой:

— Значит, Верочка, одну линию будем держать в смысле трудностей роста, да? — И, скользнув близоруким взглядом по широченной в плечах, высокой фигуре Клима, он восхищенно воскликнул. — Ого! Вот тебе и отборный кадр! Базис, так сказать! К нему только надстройку надо!

— Для того и вызвала, — довольно улыбнулась Круглова.

На широком, толстогубом лице Клима появилась скупая и чуть смущенная улыбка.

— Заходи, Привалов, — позвала его Круглова.

И Клим, пригладив рукой короткие светлые волосы, перешагнул порог.

В глубине комнаты стоял письменный стол, к нему был приставлен длинный, покрытый зеленой скатертью стол для совещания, на стенах висели грамоты, номер сатирической стенгазеты, выпущенной давным-давно, к перевыборному собранию, фотовитрина с написанным от руки заголовком «На избирательном участке». В шкафу под стеклом поблескивало несколько металлических кубков. Пепельница блестела первозданной чистотой, а на стене висел аккуратно выглаженный черный халатик и над ним затейливая шляпка из серого каракуля.

Вера Круглова, высокая, худая девушка с узким веснушчатым лицом и копной красивых, золотистых волос, опустилась в кресло за столом.

— Ну, садись, Привалов. Есть разговор.

Клим сел на шаткий стул около зеленого стола.

— Решили дать тебе комсомольское поручение, Привалов, — внушительным тоном сказала Круглова. — Пора тебе активней участвовать в общественной жизни организации.

— Опять на баяне играть, что ли? — добродушно усмехнулся Клим.

— Нет. Уже всем нашим девицам голову и так вскружил, — шутливо ответила Круглова и, снова посерьезнев, прежним тоном продолжала: — Решили назначить тебя в комсомольский патруль для поддержания общественного порядка. — И, заметив растерянность на лице Клима, прибавила: — Пойми, Привалов, дело это почетное, важное, и комитет оказывает тебе большое доверие. И потом у тебя все равно нет никакой общественной работы, а ты по уставу обязан. Кроме того, имей в виду, это совсем не так много времени займет. Ну, подумаешь, раз или два в неделю погуляешь вечером по улицам!

— Прогулочка!.. — иронически и не очень обрадованно протянул Клим.

Круглова, как видно, привыкла к тому, что комсомольцы фабрики не приходят в восторг от общественных поручений. Поэтому поведение Клима ее не удивило, и она решительно закончила:

— В общем, сегодня в пять явишься на инструктаж в наше отделение милиции к товарищу… — она заглянула в один из блокнотиков «шестидневки», лежавших на столе, — к старшему лейтенанту Фомину. Ясно? И смотри, не явишься, вызовем на комитет. Уговаривать и упрашивать я тебя не собираюсь.

— Испугался я вашего комитета, — проворчал Клим, подымаясь со стула. — И упрашивать нечего, не девушка.

Из комитета Клим вышел расстроенный. Впрочем, на инструктаж он все-таки явился. По дороге он, как обычно, зашел в булочную и продуктовый магазин, но, подходя уже к отделению милиции, вдруг почувствовал неловкость: туго набитая «авоська», где вперемежку с батонами лежали плоская пачка сахара, кулек конфет для сестренок, сверток с селедкой и другой, побольше, с тресковым филе; «авоська» эта придавала ему до смешного домашний, совершенно несолидный вид, который так резко контрастировал с официальной подтянутостью этого учреждения и той особой ролью, которую должен был теперь играть здесь Клим. Он даже ругнул себя за то, что не догадался сделать эти покупки потом. Подходя к барьеру, за которым сидел дежурный, Клим постарался спрятать «авоську» за спину и солидным тоном спросил:

— Как тут к старшему лейтенанту Фомину пройти?

Дежурный весело оглядел высокого мрачноватого парня.

— А вот кепочку снимешь и по этому коридору вторая дверь направо. Там ваших хлопцев уже порядком набралось.

Так Клим и просидел все полтора часа инструктажа с «авоськой» на коленях и, как ему казалось, с самым дурацким видом. Окончательно испортил Климу настроение какой-то шустрый паренек, который, лукаво подмигнув соседям, заметил:

— Гляньте-ка, братцы, товарищ, кажись, решил, что не иначе, как на отсидку сюда явился! Так, знаете, суток на десять. Вон даже продовольствием запасся.

Среди собравшихся пробежал смешок.

Домой Клим возвращался под вечер. Был тот час, когда сумерки уже опустились на город, но огни на улицах еще не зажглись. Валил липкий, мокрый снег и тут же таял под ногами. Было тепло. И просто не верилось, что сейчас уже середина ноября.

«А дельный, в общем, мужик, этот Фомин!», — подумал Клим. Хулиганов и прочую шпану Клим не уважал, хотя его лично никто из них задевать не осмеливался. Достаточно было одного взгляда на его высокую, с развернутыми широкими плечами фигуру — и у самых отчаянных дебоширов пропадала охота избирать Клима объектом своих «художеств».

Придя домой, Клим отдал матери покупки, сунул сестренке кулек с конфетами и пошел мыться.

— Все балуешь! — притворно проворчала мать, высокая женщина с утомленным, суровым лицом. — А сегодня Татьянка и пол не помыла и на рынок поздно отправилась, картошки уж не застала.

— Да-а, — жалобно протянула худенькая Татьянка, теребя пальцами перекинутую через плечо косицу, — а у меня, может быть, завтра контрольная по геометрии. А Любаша без меня не может, она еще не самостоятельная.

Восьмилетняя Любаша, с точно такой же косичкой, как и у сестры, и в таком же пестром ситцевом платьице, сочувственно вздохнула, не выпуская, однако, из рук бумажный кулек с конфетами, но и не решаясь развернуть его.

Семье Приваловых жилось нелегко. В годы войны Марии Ильиничне пришлось работать на лесозаготовках, куда ее в то время мобилизовали, и там она заболела жесточайшим ревматизмом. Поэтому в первые послевоенные годы, когда был еще жив муж, она уже не работала, и только после его смерти пришлось поступить уборщицей в одно из министерств. Заработка ее даже вместе с пенсией за мужа с трудом хватало на жизнь, но к этому времени, закончив семь классов, поступил на работу Клим. Жили дружно, и Клим постепенно и незаметно стал как бы главой семьи. Мать привыкла во всем советоваться с ним, и Клим решал дела твердо и справедливо.

Дети не сговариваясь и жалея мать, старались перехватить из ее больных, с распухшими суставами рук любую работу. И Клим привык не чураться самых «бабских» дел. Труднее всего приходилось со стиркой, но тут на помощь приходили многочисленные соседки по квартире. Ворча, они отбирали у Клима корыто с мокрым бельем, прогоняли из кухни, ловко и быстро заканчивали стирку без него. А потом подросла Татьянка. Так постепенно и сложилось твердое распределение обязанностей в семье, неписаный закон ее трудовой жизни.

За обедом обычно обменивались новостями.

— Вчера вечером у начальника совещание было, — ворчливо рассказывала Мария Ильинична, — до ночи сидели. Сегодня захожу прибираться в кабинет — матушки! Хаосу-то! Пепельницы с верхом, вокруг бумаг нашвырено, и на столе и на полу — ну, будто снег выпал! Стулья раздвинуты — передвинуты, ктой-то догадался карандаш чинить прямо на ковер. Ваш-то, Свекловишников, тот, конечно, свою пепельницу, отдельную, из бумаги скрутил и непременно, конечно, весь вечер кораблики делал.

— А Антонов с седьмой фабрики, тот опять собачек рисовал? — заинтересованно спросила Любаша, набивая рот хлебом.

— Нет, вчера чегой-то все дома на бумаге строил, высотные, с колоннами.

— С лифтом, да? — спросила Любаша. — Мы сегодня у Вали Самохиной три раза до конца поднимались. Тетя Маруся разрешила.

Обед подходил к концу.

— Мам, а мам, можно мы с Татьянкой сейчас на телевизор пойде-е-ем? — протянула Любаша. — Там будут Карандаша показывать…

— Сперва посуду мыть! — сурово перебила ее Татьянка и, подражая матери, добавила: — Все бы тебе бегать, а тут дел полно!

— Да уж ступайте, — улыбнулась Мария Ильинична, — сама управлюсь.

— Управлюсь! — тем же суровым тоном ответила Татьянка. — А вода? Тебе в воде руки полоскать нельзя.

Клим неторопливо поднялся из-за стола.

— Я, мать, во дворе часок посижу, покурю.

— Тебя уже там небось твой Сенька ждет не дождется, — засмеялась Любаша. — Влюбленный он в тебя, а ты в него.

Клим добродушно шлепнул сестренку, и та с визгом выбежала из комнаты.

У ворот на скамейке Клима действительно дожидался его закадычный друг Сенька Долинин, ученик гравера, невысокий, худенький и подвижной паренек.

— Привет! — коротко кивнул головой Клим, усаживаясь рядом с Сенькой и доставая из кармана мятую пачку «Прибоя». — Как она, жизнь-то?

— Живем, не тужаем, работу уважаем, — беспечно откликнулся Сенька. — Чего это ты сегодня так поздно?

— В милиции был.

— Схватил приводик? — недоверчиво воскликнул Сенька, и рыжие глаза его загорелись нестерпимым любопытством.

— Вроде того, — усмехнулся Клим. — Теперь вот два раза в неделю придется патрулем ходить комсомольским, всякую там шпану подбирать.

— Фюи! — присвистнул Сенька. — Работка! И ты согласился?

— А чего же делать-то?

— Я, между прочим, мировую книжку прочел, — неожиданно сообщил Сенька. — Называется «Капитан Сорви-голова». Этот парень хотя француз, но вроде нашего Павки Корчагина. Против английских империалистов, понимаешь, воевал, за буров. Дело, понимаешь, в Африке происходило. А те, англичане, действовали с позиции силы. Ну, он им и влил! Ох, сильная книга!

— Против нашего Корчагина он слаб, этот капитан, — солидно возразил Клим.

— Ну и что? А книга какая! Я так считаю: если разговорной речи и приключений много — вот интересно. А философия — она, знаешь, для пожилых. Сделаешь себе отчет, что прочел, — и все.

— Одна философия — это, конечно, нуль, — согласился Клим. — Нужна конкретная жизнь.

— Конкретная! — насмешливо повторил Сенька и вдруг, оживившись, спросил: — А что, этого вашего кладовщика нашли или нет?

— Вроде нет.

— Он небось еще и шкурок со склада попер до черта?

— Если так, то далеко не убежит, найдут.

— Как же! Теперь, брат, жулик умный стал.

— Ну, насчет жулика — это пока рано говорить. Человек он вроде был неплохой. Из армии только. И мало что. Может, он от жены сбежал? Ведь еще какая попадется! От другой и на край света подашься! — убежденно, тоном много повидавшего и испытавшего человека возразил Клим.

— Все девки хороши, откуда только ведьмы жены берутся?

— Ну, положим, девушки тоже разные бывают.

— Точно! Вот и я говорю, — подхватил Сенька. — К примеру, заходит к нам сегодня одна мадам. Так уж, немолодая, лет под тридцать. Одета — фу-ты, ну-ты! И лиса на шее чернобурая, и на голове лисий хвост торчит, и шубка вся бутылкой вниз, по последней моде, а рукава такие, весь туда залезешь. Брови — во, ниточка, и губы измазаны. Ей, видите ли, надпись сделать надо на серебряной пластинке к кожаной такой папке.

— Ну и что?

— Что? А надпись знаешь какая? «Дорогому Коленьке в день шестидесятилетия. Твоя Мила». Это как понимать? Факт! Муженька подцепила лет на тридцать постарше себя. Это любовь, я тебя спрашиваю? Нету настоящей любви…

— Скажешь!

— А что? Вон в «Вечерке» одни объявления о разводах печатают.

— Ну, конечно. Сколько в Москве народу живет — и сколько объявлений. Сравнил.

— Не успевают. Постепенно всех перепечатают. Будь спокоен.

— Голову-то не дури.

— Между прочим, — снова перескочил на другое Сенька, — сегодня и ваш заходил. Этот, Рыбья кость.

— Плышевский?

— Он самый. Портсигар принес. Золотой. Михаил Маркович лично ему гравировал.

— Кому это он? — удивился Клим.

— Надпись такая: «Дорогому Тихону Семеновичу в знаменательный день от друга и сподвижника». Вот, слово в слово. По тридцать копеек за букву.

— Это он нашему Свекловишникову преподнес, — заметил Клим. — Золотой говоришь?

— Ага! Тяжелый. Тысячи за три, не меньше. А что за день, а?

— Кто его знает. Может, с благополучной ревизией, — усмехнулся Клим. — Неделю у нас комиссия какая-то сидела.

— И откуда только люди деньги берут? Оклад-то у него какой?

— Почем я знаю? — с неудовольствием пожал плечами Клим.

Главного инженера своей фабрики Олега Георгиевича Плышевского он уважал. Это был знающий, энергичный человек, не то что квашня и перестраховщик Свекловишников, который уже несколько месяцев исполнял обязанности директора. Вот, к примеру, совсем недавно Клим предложил изменить крепление швейной машины десятого класса к рабочему столу. Плышевский сразу подхватил эту идею. А Свекловишников, конечно, возражал: нет, мол, экономической выгоды. Плышевский все же настоял: культура производства, мол, забота о людях. Он помог Климу составить чертежи. Так было и с другими рационализаторскими предложениями Клима, и постепенно он проникся уважением к этому высокому, худому человеку с густыми черными бровями и плотной шапкой седых волос на голове. Он прощал Плышевскому его резкий, не терпящий возражений, напористый тон в разговорах, вызывающий блеск очков в тонкой золотой оправе на хрящеватом носу, щегольской, модный костюм и тонкие, нежные руки, под розовой кожей которых просвечивали синеватые вены. Клим старался пропускать мимо ушей ядовитые замечания кое-кого из рабочих в адрес Плышевского, и сейчас его неприятно поразило в рассказе Сеньки лишь то, что Плышевский назвал толстого, лысого и какого-то сонливого Свекловишникова другом и сподвижником.

— Тоже, друга нашел, — проворчал он.

— Ты за Рыбью кость не волнуйся! — насмешливо посоветовал Сенька. — Он себе дружков подберет каких надо. А вот вообще я так считаю: друг — дело большое, — неожиданно опять изменил он ход беседы — инициатива здесь всегда принадлежала ему. — И еще я считаю, что, к примеру, девушка другом быть парню не может. С ней так: или любовь, или равнодушие.

— Это как сказать.

— А так и сказать. Ну, к примеру, у тебя с Лидочкой Голубковой любви не получается, и уж какая там дружба!

— Ты Лиду не трогай.

— А чего? Другие могут трогать, да еще как…

— Ну!.. — угрожающе произнес Клим.

— Ладно, ладно, — примирительно заметил Сенька. — Тоже мне, Отелло! Он в кино хоть черный, африканец. Потом, когда это дело было. А в нашу эпоху ты это брось…

Так, покуривая, друзья еще долго сидели в темноте на скамейке, пока Клим наконец, взглянув на часы — для чего специально зажег спичку, — не сказал:

— Пора, брат. Вон уже одиннадцатый час.

— Да девчонки твои, наверно, у нас еще телевизор смотрят!

— Вот и пора их в постель загонять. Мать-то небось заждалась. Тоже устала за день.

— Ну, раз так, то пошли, — неохотно согласился Сенька.

Они торопливо докурили, бросили окурки в снег и двинулись в глубь двора.

В первый же воскресный вечер комсомольцы района вышли в поход против хулиганов, воров и спекулянтов.

Штаб рейда обосновался в клубе меховой фабрики. Там находились члены райкома, сотрудники милиции, корреспонденты молодежных газет, фотографы, медицинская сестра, связные. Редколлегия сатирической газеты «Крокодил идет по нашему району» тут же готовилась к выпуску специального номера.

В штаб для инструктажа явились назначенные в рейд комсомольцы. Настроение у всех было приподнятое. Что ни говорите, событие. Шутка ли, первый комсомольский рейд. Это тебе не сбор утиля, не лекции, кружки и беседы. Это — дело серьезное.

Выступая перед собравшимися, Фомин так и сказал:

— Это — дело серьезное, товарищи комсомольцы. Если кто себя чувствует душой слабоватым и нервишки уже играют, то, пока не поздно, ступайте домой. И еще пусть домой идет тот, кто равнодушен, так, знаете, из-под палки сюда пришел. Я уже говорил: это не культпоход. Тут вам такие фрукты попасться могут, что порой и сила, и, знаете, храбрость нужна, а главное, товарищеская спайка. Помните: самый тяжкий проступок на фронте — бежать от врага или бросить в беде товарища. А вы, ребятки, сейчас будете вроде как на фронте. Хулиган, он что? Он, первое дело, нахал. Но и злости в нем может оказаться много, отчаяния. Такого надо брать дружно, чтобы опомниться не успел, сбить гонор-то. А у другого и ножичек оказаться может, глядишь, в дело-то и пустит. Ну, тут уж не теряться, действовать смело, решительно, дружно. А найдутся и такие, что наутек. Догнать! И всех, значит, сюда. Мы уж тут разберемся. Войной пошли мы на хулиганов да воров. Ну, а на войне — так уж как на войне! Теперь так. Пятерки вы свои и старших знаете, маршруты тоже. Сейчас… — Фомин взглянул на часы, — двадцать пятнадцать. Приказываю выступать! Комсомольцы с шумом поднялись со своих мест и устремились к выходу.

Климу понравились ребята из его пятерки: серьезные, подтянутые и, как видно, не из трусливых. Двое — с соседней фабрики, двое других — студенты. Одного из студентов и назначили старшим. Маршрут их пятерки был сложным: мимо кинотеатра, небольшого ресторана, павильона «Пиво — воды» и дома № 6, славившегося, как их предупредил Фомин, огромным и к тому же проходным двором и необычным скоплением хулиганящих подростков.

Около кино сразу же задержали двух спекулянтов билетами. Один из них оказался совсем мальчиком, который тут же расплакался. Второй — худой, заросший, с опухшим лицом мужчина. Он попробовал было убежать, но один из комсомольцев схватил его за рукав пальто. Тогда другой рукой спекулянт со всего размаха ударил его в грудь, сам же грохнулся на землю и дико завыл, закатив глаза. Комсомольцы столпились вокруг него, не зная, на что решиться: человек показался больным, припадочным.

— Берите его, хлопцы, — спокойно сказал подошедший милиционер. — Симулирует. Знаю я его. Хотите, могу помочь, только пост бросать нежелательно.

— Ну, вот еще! — самолюбиво заметил старший пятерки. — Сами справимся — и, обращаясь к товарищам, прибавил: — Взяли, хлопцы.

Но в этот момент спекулянт вскочил и испустил протяжный вопль. В руке у него блеснуло лезвие бритвы. Собравшиеся вокруг люди шарахнулись в сторону.

— Ой, сейчас убьет!.. Убьет!.. — испуганно закричала какая-то женщина.

Клим стоял ближе других к спекулянту, но тот бросился мимо него на одного из студентов. И тогда Клим, не задумываясь, ударил наотмашь по вытянутой грязной руке хулигана. Ударил, но не рассчитал силы. Спекулянт нелепо завертелся на месте и снова, но уже без всякого умысла, грохнулся на землю, судорожно забился и утих, закатив глаза и дергая небритым острым кадыком.

— Ну, вот и убили! — желчно констатировал какой-то мужчина в пыжиковой шапке и пенсне. — Комсомольцы, называется!

— А что, ждать, пока он тебя убьет? — запальчиво спросила какая-то девушка.

— Гражданин, видно, не успел билетик у него приобрести! — ехидно вставил какой-то паренек и весело объявил, сдернув с головы шапку: — Собираю на похороны этого типа! По первому разряду! Кто сколько может!

Клим смущенно посмотрел на своего старшего. Действительно, получилось как-то нехорошо. Но тот очень хладнокровно повторил свой приказ:

— Взяли, хлопцы. В штабе разберемся.

Клим с отвращением поспешно сгреб обмякшее, мерзко пахнущее потом и винным перегаром тело и без всякого усилия понес его сквозь расступившуюся толпу. За ним последовали остальные комсомольцы и притихший испуганный мальчишка с размазанными по лицу слезами.

— Эх, господи, пропадай моя телега! — гнусаво объявил вдруг «убитый», открыв глаза и вполне осмысленно, с откровенной злобой, косясь на Клима.

— Телега ничего, подходящая, — откликнулся все тот же паренек, объявивший о похоронах. — Сбежать не даст. С богом, православный!

Кругом смеялись люди.

Через полчаса патруль уже снова шел по своему маршруту. Около кино было спокойно, и комсомольцы двинулись дальше, оживленно обсуждая свое первое боевое крещение. Наперебой вспоминали, как в отчаянии рыдал мальчишка-спекулянт, умоляя не сообщать о нем в школу и не вызывать отца, как, освободившись из железных объятий Клима, вновь обнаглел «убитый» и с воем метался по комнате, не давая себя фотографировать.

Молчал один лишь Клим. Гадливость и злость переполняли его при мысли о происшедшем.

Патруль миновал ресторан, потом павильон «Пиво — воды» и, наконец, печально знаменитый дом № 6. Повсюду было тихо. Вскоре повернули обратно.

Шел четвертый час их дежурства, время приближалось к двенадцати. Прохожих на улице становилось все меньше. Комсомольцы в четвертый, и последний уже, раз шли по своему маршруту. Все изрядно устали. Откуда-то появилась уверенность, что больше уже ничего не случится и рейд, по существу, можно считать законченным.

Мимо них по опустевшей улице медленно проехало такси; зеленый фонарик ярко горел под ветровым стеклом.

Неожиданно со стороны ресторана донесся истошный, пьяный окрик:

— Эй, извозчик!

Комсомольцы невольно ускорили шаг.

— Последний аккорд! — усмехнулся один из студентов. — Так сказать, под занавес.

Тем временем около ресторана разыгрывался скандал. Какой-то изрядно подвыпивший парень в модном пальто и сдвинутой на затылок шляпе лез в драку с шофером такси, который отказывался везти пьяную компанию за город. Две девицы испуганно жались друг к другу и неуверенно хихикали. Второй парень, выпивший, как видно, еще больше, чем его собутыльник, и по этой причине лишенный возможности активно вмешаться в развертывавшиеся события, привалился к плечу одной из девиц и возбужденно гудел:

— Дай ему, Ромка!.. Ну, дай ты ж ему р-р-раза!..

Из-за стеклянной двери ресторанного подъезда с любопытством наблюдал за скандалом швейцар. По его удовлетворенному виду можно было понять, что он считал свою задачу выполненной: пьяные были удалены с вверенного его попечению «объекта», и теперь он вполне заслуженно мог насладиться созерцанием дальнейшего хода событий.

Подоспевшие комсомольцы не раздумывая и уже вполне уверенно вмешались в инцидент. При их появлении девушки поспешно потянули в сторону стоявшего возле них парня, и тот, как видно, перетрусив, послушно двинулся вслед за ними.

Но второй парень с воинственным видом обернулся к подошедшим и злобно проговорил:

— Что, все на одного, сволочи?

И тут Клим с удивлением узнал в пьяном работника охраны со своей фабрики Перепелкина.

Ростислава Перепелкина Клим знал хорошо, тот уже полгода работал на фабрике. Поступил он туда, как ни странно, на самую низкооплачиваемую должность: вахтером. На этом посту он проявил, однако, высокую бдительность: глазастый, беспокойный, сметливый, он задержал в проходной работницу, пытавшуюся вынести шкурку краденого каракуля. Вслед за тем Перепелкин выступил на общефабричном собрании с громовой речью и очень искренне, просто яростно обрушился на воровку. После этого его назначили начальником второго караула, то есть, по существу, одним из двух помощников начальника охраны. Перепелкин стал популярным человеком на фабрике, членом комитета комсомола. Ему прощали даже излишнюю франтоватость в одежде и хвастливую болтливость. И вот сейчас Клим вдруг столкнулся с ним при таких неожиданных обстоятельствах. Судя по состоянию, в котором он находился, Перепелкин мог наделать много глупостей, и Клим решил прийти ему на помощь: все-таки свой, фабричный парень.

Клим вышел вперед, спокойно подошел к ощетинившемуся, готовому полезть в драку Перепелкину и положил ему руку на плечо.

— Узнаешь?

— П-п-привалов?! — изумленно пробормотал Перепелкин. — К-клим!..

— Он самый. Так что особо не шуми. — И, обращаясь к товарищам, Клим прибавил: — Я его знаю, с нашей фабрики парень.

— Ну и добре, — согласился старший пятерки. — Тогда вот что. Вы, Привалов, ведите его в штаб, а мы закончим обход. Я думаю, всем возвращаться из-за него нет смысла. Как полагаете, товарищи?

— Не убежит? — спросил кто-то из комсомольцев.

— Это от Клима-то? — откликнулся второй. — И потом он же на ногах еле стоит.

И вот они пошли по темным, безлюдным улицам — Клим и рядом пошатывающийся, все так же со сдвинутой на затылок шляпой Перепелкин.

Некоторое время оба молчали. Потом Перепелкин неуверенно спросил:

— Куда ведешь-то?

Клим коротко объяснил.

— И, выходит дело, фотографировать будут, на фабрику сообщат?

— А как же?

Помолчали.

— Клим, а Клим, — понизив голос, снова заговорил Перепелкин. — Ты уж меня, брат, отпусти! Невозможно мне такое стерпеть. Авторитет подорву, понимаешь?

— Ничего. Выправишь потом.

— Слушай, Клим, — лихорадочно зашептал Перепелкин. — Ну, хочешь, я тебе денег отвалю? А?

Клим прищурился и сухо спросил:

— Это сколько же ты, к примеру, отвалишь?

— Ну, хочешь четыре сотни? А? Ну, пять, а?

— Месячную зарплату? — насмешливо осведомился Клим.

— А леший с ней, с зарплатой! — азартно махнул рукой Перепелкин. — Ты говори: согласен?

— Не дури, понял? Не дури! — строго сказал Клим.

— Не хочешь, выходит. Ну, гляди, не пожалел бы! — неожиданно меняя тон, с угрозой произнес Перепелкин.

— Милый, ты что, меня на испуг хочешь взять? — усмехнулся Клим. — Чудно даже.

— Как бы потом чудно не вышло. Как с одним человеком недавно.

— Что же это с ним вышло такое?

— А то, что был человек и нет человека.

Клим невольно насторожился. На ум пришло странное исчезновение кладовщика Климашина с их фабрики.

— Ты это про кого толкуешь?

— Сам знаешь, про кого! — все тем же загадочным и угрожающим тоном ответил Перепелкин. — Лучше со мной не связывайся, понял?

Клим резко остановился и угрюмо окинул с ног до головы Перепелкина.

— Вот что, паря, — тихо сказал он. — Ты чего это несешь? Выкладывай до конца.

— А ты кто такой, чтоб я тебе все выкладывал?

— Ну?.. — угрожающе произнес Клим.

Но тут худое, вытянутое вперед, какое-то рыбье лицо Перепелкина с большими прозрачными глазами внезапно исказилось в жалкой гримасе, длинные, тонкие губы задрожали, и он упавшим голосом произнес:

— Прости, Клим! Это я сдуру все, ей-богу! Сам не знаю, чего плету. Просто страшно мне. Пойми, Клим, страшно позора ждать! Ведь первый раз это со мной. Приятель сбил. Напился. Вот и нес сейчас черт те что…

Клим взглянул в его глаза, полные слез, и внезапно ощутил, что злость уходит, осталось только неприятное чувство досады на себя самого за то, что мог хоть на минуту принять всерьез эту пьяную болтовню.

— Пойми, Клим, — все так же жалобно ныл Перепелкин, — если такое случится, не переживу я это! Ой, господи! — Он схватился за голову и жалобно застонал. — Позор-то какой! И отца опозорил! Память его светлую. Погиб он у меня, Клим, смертью храбрых пал в войну…

При последних словах Перепелкина Климу стало не по себе. Он вдруг вспомнил своего отца, вспомнил горе свое, матери, сестер, что-то защекотало у него в горле, и он смущенно, не глядя на Перепелкина, хрипло бросил:

— Ладно уж. Валяй отсюда. И чтоб больше такого не было. Слыхал?

Перепелкин встрепенулся, обрадованно закивал головой.

— Точно! Слово даю. В жизни никогда не повторится!

Он повернулся было, чтобы уйти, но вдруг на лице его отразилась тревога, и он торопливо прибавил:

— Смотри, Клим, я тебе ничего не говорил, и ты ничего не слышал.

Он быстро зашагал в сторону и скоро исчез за углом. Климу не понравились его последние слова, даже не столько они сами, сколько тон, каким они были сказаны, полный трезвого и жгучего беспокойства. «Баламутный парень, — подумал он, пожав плечами, — сначала несет черт те что, а потом сам же и пугается».

В штабе к сообщению Клима отнеслись неожиданно спокойно.

— Ладно, — махнул рукой секретарь райкома комсомола Кретов. — Раз парень осознал, раскаялся — пусть. В случае чего мы это ему и потом припомним.

Поздно ночью возвращался Клим домой. Из головы не выходил случай с Перепелкиным. И только на углу знакомого переулка мысли неожиданно перескочили на другое. Он вспомнил, что завтра понедельник, с утра на фабрику, вспомнил все дела, которые ждут его там, и среди них новое рационализаторское предложение, которое давно не дает Климу покоя.

Подходя уже к самому делу, Клим решил, что надо будет по этому поводу завтра посоветоваться с Плышевским.

Дома все давно спали. Клим наскоро умылся на кухне, съел, не разогревая, холодную кашу. В квартире было тихо. И только старушка Аннушка, страдавшая бессонницей и отличавшаяся к тому же удивительным слухом, что позволяло ей находиться в курсе дел всех жильцов квартиры, хотя, надо ей отдать справедливость, она никогда не употребляла во зло полученные ею, так сказать, неофициальные сведения, — эта самая Аннушка и приоткрыла дверь своей комнаты, когда Клим, дожевывая на ходу ломоть хлеба, отправился спать.

— Явился, полуночник, — добродушно проворчала она. — Носит тебя нелегкая! Слава тебе, господи, живой вернулся! — И с нескрываемым любопытством спросила: — Знакомых-то кого пьяненьким приметил?

Клим отрицательно мотнул головой и вдруг опять вспомнил Перепелкина.

Сняв в коридоре ботинки, Клим осторожно проскользнул в свою комнату. Очень довольный, что ни мать, ни сестры даже не шелохнулись, когда заскрипела под ним кровать, он невольно подумал: «Ишь, набегались! А ведь воскресенье, могли бы, поди, и отдохнуть». Климу вдруг стало почему-то грустно, с этим настроением он через секунду и уснул.

Рабочий день у Клима начался с неприятного разговора, который завела с ним начальник раскройного цеха Мария Павловна Жерехова.

Это была полная, грубоватая и самоуверенная женщина, работавшая на фабрике уже не первый год, в прошлом лучшая раскройщица-скорнячка, бригадир ударной комсомольской бригады. На должность начальника цеха ее выдвинули сравнительно недавно, как одну из лучших производственниц. Однако в первое время работа у нее не ладилась, цех не выходил из прорыва. Работницы простаивали, теряя заработок, и Жерехова, «снизу» и «сверху» осыпаемая упреками и взысканиями, пришла в отчаяние, похудела и изнервничалась. И только совсем недавно, каких-нибудь два-три месяца назад, положение дел в цехе неожиданно и резко изменилось. Цех быстро выдвинулся в число передовых и стал перевыполнять план. Вот тогда-то и появилась в Жереховой та грубоватая самоуверенность, сквозь которую время от времени вдруг прорывалась почти истерическая раздражительность в отношениях с людьми, и это тем более возмущало всех окружающих, что они знали Жерехову прежде совсем другой: скромной, уравновешенной и душевной.

В этот день Жерехова обрушилась на Клима, как только он появился в ее цехе. Если признаться честно, то особого дела у Клима там не было, он наполовину придумал себе его, придумал только для того, чтобы лишний раз увидеть работавшую там молоденькую закройщицу Лидочку Голубкову, хотя и знал, что на успех ему рассчитывать нечего: успехом у Лидочки пользовался совсем другой человек.

Это была тоненькая черноволосая девушка с большими карими, то очень грустными, то вызывающе-озорными глазами, в которых временами вдруг появлялось какое-то горькое и злое недоумение. Вот таким именно взглядом она и встречала всегда Клима. И все-таки он приходил, пришел и на этот раз.

Он переступил порог и окинул взглядом громадный, освещенный лампами дневного света цех, вдоль которого с легким гудением ползла бесконечная лента конвейера. По сторонам от конвейера разместились девушки-закройщицы в черных халатах и пестрых косынках. Клим сразу нашел среди них Лидочку. Девушка сидела за своим столиком около конвейера и, наложив на очередную шкурку то одно, то другое из лекал, ловкими, заученными движениями вырезала острым ножом детали будущей шапки, потом полный комплект их складывала горкой на конвейер.

Клим еще раздумывал, подойти к Лидочке или нет, как на него обрушилась Жерехова.

— Долго я буду цапаться с вашим начальником?! Опять с утра конвейер стоял! Черта лысого я буду молчать! — кричала она, истерично блестя глазами. — Набрали сопляков-слесаришек! Вам бы только за моими девками бегать! А план — так я! Все я!

Несколько работниц с сочувственными улыбками оглянулись на Клима. Только Лидочка, которая тоже, конечно, все слышала, не подняла головы, и на этот раз Клим был благодарен ей за это.

Он покраснел.

— Я Засухина искал! — сердито буркнул он. — А конвейером вашим не занимаюсь.

Клим повернулся и торопливо вышел из цеха. «Бешеная баба какая-то!» — подумал он.

Только после обеда Климу удалось забежать к Плышевскому. Тот быстро схватил идею его предложения о двухигольной машине. Протерев замшевой тряпочкой очки, он внимательно изучил эскизы, потом как-то особенно пристально посмотрел на Клима и внушительно произнес:

— Ваше предложение, Привалов, безусловно, дельное. У вас неплохо работает голова. Будете вести себя скромно, не задевать других, и с моей помощью многого добьетесь.

«О чем это он?» — невольно насторожился Клим, но промолчал.

— Вчера в комсомольском рейде, говорят, участвовали? — неожиданно спросил Плышевский.

— Пришлось.

— И Перепелкина с нашей фабрики в нетрезвом виде задержали?

«Сообщили все-таки из райкома», — мелькнуло у Клима.

— Было дело, — коротко ответил он.

— Сильно пьян был?

— Крепко.

— Конечно, дрался, ругался, черт знает что молол?

— Да нет, ничего.

— Очень это неприятно для репутации фабрики, — поморщился Плышевский, но в тоне его Климу почудилось удовлетворение.

Впрочем, этот короткий разговор вскоре забылся. Клим вышел от главного инженера довольный, уверенный, что новое его предложение обязательно будет осуществлено.

Вечером Клим, как обычно, сидел на скамейке с Сенькой Долининым и, покуривая, неторопливо и скупо рассказывал другу о событиях вчерашнего вечера.

— Хе, Аника-воин! — насмешливо заметил Сенька. — Значит, так по уху ему и звезданул?

— Не по уху, а по руке.

— Ну и зря. Надо было сразу по мозгам бить. Враз прочистил бы! — со вкусом произнес Сенька. — Эх, меня рядом не было! — И снова спросил: — А уж потом, значит, этого Перепелкина встретили?

— Угу.

Помолчали. Сенька что-то напряженно соображал.

— Слышь, Клим, — многозначительно сказал он наконец, — я так полагаю, он тебе насчет денег лепил всерьез. Понял? И угрожал — тоже. Пьяный, пьяный, а потом сообразил, что лишнее сболтнул, ну и давай темнить.

— Кто его знает, — с сомнением покачал головой Клим. — Все-таки крепко выпивши был.

— Мало что. А денежки у него водятся. Помяни мое слово! — И, как обычно, Сенька вдруг перескочил на другое. — Интересно знать, сообщали Рыбьей кости из райкома об этом Перепелкине или нет?

— А откуда ж ему тогда знать?

— Мало откуда! — уклончиво ответил Сенька и философским тоном добавил: — Я, брат ты мой, не люблю, когда у людей невесть откуда деньги появляются. Страсть как не люблю! Почему? А потому: непонятно. А я люблю, чтоб во всем ясность была.

— Так уж и во всем? — с добродушной улыбкой спросил Клим.

— Ага! Вот, к примеру, жизнь на Марсе. Растительность там есть, каналы даже построены, лето и зима бывают, атмосфера — и та вроде наблюдается. А человек, спрашиваю, есть? Неизвестно. Потому я эту книжечку отложил, пока во всех вопросах ясности не будет. Понял?

— Все тебе сразу выложи. Больно скор.

— Не скор. Я и потерпеть могу. У меня пока на Марсе дел нет.

— Да ты к чему это завелся? — осведомился Клим.

— А все к тому же. Насчет ясности. И, между прочим, насчет денег. Что Рыбья кость, что этот Перепелкин. Сорят денежки-то. А берут откуда? Увязываешь?

— Пхе! — презрительно усмехнулся Клим. — В огороде бузина, в Киеве дядька.

— Ладно, ладно! Может, тот дядька на этой самой бузине как раз и сидит. Почем ты знаешь?

— Чудишь ты, Сенька!

— А я, между прочим, — заговорщически понизив голос, сообщил Сенька, — про Рыбью кость у Михаила Марковича спрашивал. Так, знаешь, мимоходом вроде.

— Ну и что?

— Это, говорит, богатый клиент. Главный, мол, конструктор авиационного завода, лауреат. Видал, куда загнул?

— Брешет твой Михаил Маркович! Я Олега Георгиевича знаю.

Но Клим вдруг заметил, что прежней уверенности в его суждениях о Плышевском уже не было. Вспомнил он вдруг его странный совет не задевать других, удовлетворенную нотку в голосе, когда Клим сказал, что Перепелкин ничего лишнего не молол, и невольное сомнение закралось в душу. Частичка Сенькиной убежденности, как видно, передалась и ему.

— Ты бы узнал в райкоме или там в милиции своей, что ли, — наседал Сенька, — сообщали на фабрику про Перепелкина или как?

— Время будет, так узнаю.

Но про себя Клим твердо решил все досконально выяснить…

На следующий день Клим, мрачный и задумчивый, сидел после работы на скамейке и, куря одну папиросу за другой, с нетерпением поджидал Сеньку. Тот вскоре появился.

— Что соколик, невесел? — осведомился он. — Что буйную головушку повесил? — И тут же восторженно сообщил: — Я, между прочим, знаешь, какую мировую книженцию достал? Во! — Он показал небольшую книжку, обернутую в газету. — Кассирша наша дала. На одну ночь. Про шпионов… — Он вдруг внимательно посмотрел на Клима. — Ты чего это?

— Был в райкоме. Был у Фомина. Никто на фабрику про Перепелкина не сообщал, понял?

Сенька на секунду оторопел. Потом, как бы боясь, что ослышался, переспросил:

— Не сообщал?

— Говорят тебе, что нет!

— Вот видал? — торжественно произнес Сенька и повертел пальцем около лба. — Тут у меня еще, оказывается, кое-что варит. Это дело надо как следует теперь обмозговать.

— Выходит, что так. Только бы ошибки не вышло. Чтобы, значит, зря людей не марать.

— Будьте спокойны. Дело, Клим, и правда серьезное. Давай мозговать.

Друзья сосредоточенно задымили папиросами. В темном дворе было по-прежнему тихо и безлюдно.

ГЛАВА 2

РОСТИСЛАВ ПЕРЕПЕЛКИН — «ЛОВЕЦ ПИАСТРОВ»

Все началось с того вечера, дождливого, ветреного и холодного осеннего вечера, который, однако, как казалось тогда Перепелкину, сулил ему столько удовольствий.

Еще бы! Накануне он познакомился на танцах в клубе с изумительной девушкой. Внешние данные — блеск! Она не уступала, по его мнению, любой «звезде» киноэкрана. В самом деле, высокая, стройная фигурка в модном платье из сиреневого крепа, точеные ножки, высокая, красивая грудь. А лицом — «вылитая молодая Орлова», — так мысленно определил Перепелкин.

Чтобы завоевать такую девушку, он превзошел самого себя. Он ли не был душой компании на танцплощадке, он ли не умел танцевать! То плавно, то неожиданно резко и смело вел он девушку, ближе, чем следует, прижимая ее к себе. Высокий, гибкий, в узких кремовых брюках и длинном голубом пиджаке, с лицом, полным самой вдохновенной мечтательности, он при этом казался самому себе, да и многим из окружающих воплощением гармонии танца. А сколько анекдотов, смешных и страшных историй было рассказано, сколько было упомянуто знаменитых имен в качестве личных знакомых!

Словом, в ход были пущены все самые проверенные средства. И вот девушка согласилась прийти на свидание. В тот самый вечер!

Ростислав Перепелкин, по паспорту значившийся, впрочем, Романом, втайне гордился своей пестрой, беспокойной жизнью. Кем только не успел перебывать Перепелкин после возвращения из армии! Так, некоторое время он работал культорганизатором в доме отдыха. Работа была, как он говорил, «чистой и здоровой», давала возможность на «готовых харчах» заводить интересные знакомства, в основном, конечно, с девушками, и оставляла достаточно времени для того, чтобы в самой поэтической обстановке, на лоне природы, убедить очередной «предмет» в искренности и глубине своих чувств. Чрезвычайно ценным оказалось и то обстоятельство, что по прошествии двадцати шести суток любой, даже самый неотвязный «предмет», неминуемо уезжал, хотя, как правило, в очень раздраженном состоянии, с опухшими от слез глазами и красным носиком. При этом никакие доводы Перепелкина по поводу того, что даже в международных масштабах суверенитет и невмешательство во внутренние дела друг друга являются краеугольным камнем мирной и счастливой жизни, не могли, как правило, изменить драматический характер этих последних встреч накануне отъезда.

Впрочем, недоволен был Перепелкин совсем другим, тем, что он формулировал примерно так: отсутствие «шума городского» и возмутительно малое, на его взгляд, количество причитающегося ему ежемесячно «презренного металла», или «пиастров».

Все это привело в конце концов к тому, что Перепелкин покинул свой пост и перебрался в Москву.

Здесь он одно время работал помощником администратора небольшого клуба, потом комендантом общежития, затем агентом госстраха, наконец, служащим при тотализаторе на ипподроме. Он свел дружбу с подходящими молодыми людьми — «мушкетерами», как они любили себя называть, и с весьма интересными девицами, при разрыве с которыми не только не требовалось прибегать к сложным примерам из области международных отношений, но и просто напускать на себя огорченного вида. Все было бы хорошо, но денег, этих проклятых «пиастров», трагически не хватало.

На робкие упреки матери, встревоженной постоянной сменой профессий и целой вереницей подруг, которых он порой даже представлял ей, Перепелкин отвечал с подобающим этому случаю сокрушенным видом:

— Я искатель, маман. Ловец, так сказать, прекрасного. Мне душно, понимаешь?

И только попав на ипподром, Перепелкин неожиданно почуял, что отнюдь не всех смертных гнетет отсутствие «пиастров». Около тотализатора мелькали люди, которые, не задумываясь, проигрывали за раз по крайней мере годовой заработок Перепелкина. Подобные суммы текли широко, но незаметно для постороннего глаза.

Перепелкин, чья высокая, худая фигура в потрепанном модном пальто и широкополой шляпе не внушала опасений, мог сколько ему было угодно, не отрываясь, жадно следить за этими умопомрачительными пари. Он понимал, что видит только результат, плоды какой-то неведомой ему, скрытой и очень выгодной деятельности. И Перепелкин ломал себе голову: какой? Эти солидные пожилые люди совсем не походили на воров, грабителей или спекулянтов, какими представлял их себе Перепелкин.

Но и на ипподроме, в этой жалкой роли, Перепелкин удержался недолго. Через два или три месяца он вынырнул уже в новом, довольно неожиданном даже для него качестве — заведующим буфетом на киностудии. Приятелям он говорил, что должность эта временная, многозначительно намекая на какие-то важные перемены в будущем. Понимать это надо было в том смысле, что скоро его на студии оценят и тогда карьера «звезды» экрана раскроется перед ним во всем своем ослепительном великолепии.

Пока же Перепелкин купался в лучах славы других «звезд», наблюдая их в бытовой, почти, так сказать, домашней обстановке: за кружкой пива или легким завтраком в перерыве между съемками. Иногда Перепелкин оказывал им мелкие услуги и удостаивался минутного внимания, иногда он пробирался в павильоны, жадно наблюдая за горячечным напряжением съемок, но воспринимал их не как тяжелый, хотя и вдохновенный труд, а как некую блестящую, недоступную простым смертным, увлекательную игру. Один или два раза ему довелось участвовать в массовках, и он умолил подвернувшегося фотографа запечатлеть его в одежде «солдата революции» на фоне павильонного уголка Москвы семнадцатого года.

Этот фотодокумент стал решающим подспорьем в его многочисленных романах и заставлял знакомых девиц смотреть на него с немым обожанием, пока он небрежно рассказывал о «тайнах» кино и своей дружбе с самыми знаменитыми из «звезд» экрана.

Как раз в это время с Перепелкиным случилась неприятность, которую он никак не мог и предвидеть: неожиданно для самого себя он женился. Дело в том, что молоденькая работница из осветительного цеха проявила вдруг необычайную строптивость и упорство в борьбе за свое маленькое счастье, и воспламенившийся Перепелкин, потеряв голову, пошел на «крайнее средство».

Впрочем, счастье молодых супругов длилось недолго. Перепелкин вскоре стал, вполне естественно, тяготиться семейными узами, тем более что молодая жена стала вдруг предъявлять совершенно несуразные, по его мнению, требования. Оказывается, он обязан был появляться всюду только с ней, не приходить поздно домой, приносить деньги, а за каждую ночевку «у приятеля» его дома ждали такие слезы, что у Перепелкина заранее портилось настроение и накипало раздражение. Понятно, что долго все это он терпеть не мог, как, впрочем, и его прозревшая наконец супруга, и через полгода заявление о разводе уже лежало в народном суде.

В первый раз Перепелкин не без некоторого страха переступил порог этого учреждения. Тут он узнал, что дело его «рассмотрением отложено». Потолкавшись без цели по людным мрачноватым комнатам, он собрался уже было уходить, когда внимание его привлекло необычное зрелище: раздвигая толпу, в вестибюле выстроились две цепочки солдат, и по образовавшемуся коридору под конвоем проследовали четверо небритых, угрюмых парней. Их ввели в один из залов заседаний. Подстрекаемый любопытством, Перепелкин проник туда. Слушалось дело о разбойном нападении на граждан.

Процесс подходил к концу, и суд перешел к прениям сторон. С трепетом выслушал Перепелкин гневную и суровую речь прокурора, и невольный холодок пробежал по спине, когда он услышал, какого наказания по справедливости потребовал прокурор для обвиняемых.

Вслед за ним стали выступать адвокаты. С горячностью и профессиональным пафосом, умело вылавливая все недоработки и пробелы следствия, они взывали к гуманности, напоминали о молодости обвиняемых, о горе их близких, и, в конце концов, представив все «дело» почти как шалость невоспитанных юношей (за что, конечно же, ответственны были не они сами, а школа и заводская общественность), настаивали на снисхождении. Слушая речи защитников, восхищенный Перепелкин с облегчением убедился в необъективности прокурора, ничтожности преступления и проникся жалостью и сочувствием к «заблудшим» юношам.

Приговор должны были объявить только на следующий день, и Перепелкин выбрался в коридор необычайно взбудораженный.

Теперь он уже с интересом стал проглядывать списки назначенных к слушанию дел на дверях залов заседаний и неожиданно наткнулся на «дело о хищениях в артели „Красный труженик“». Перепелкин протиснулся в переполненный зал.

Шел допрос свидетелей. Потрясенный Перепелкин услыхал о хищениях на сотни тысяч рублей, о взятках, хитроумных способах маскировки, наконец, о разгульной жизни преступников.

А на скамье подсудимых он увидел солидных, в большинстве пожилых, людей, удивительно напоминавших ему кого-то. Перепелкин напряг память. Ну конечно! Эти люди как две капли воды были похожи на тех, кого он встречал на ипподроме. Так вот где источник, вот где начало богатства, которому так жгуче завидовал Перепелкин!

И конечно же, только каким-то неверным ходом, каким-то просчетом следовало объяснить их появление на скамье подсудимых. Если же умно вести себя, то можно безнаказанно загребать денежки и жить в свое удовольствие.

Перепелкин вышел из здания суда с гудящей головой и дрожью в руках. Перед ним вдруг открылся неведомый мир, страшный и заманчивый одновременно…

С тех пор Перепелкин повадился ходить в суд, как в театр. Он пропадал там все свободное время и был теперь начинен всякими «уголовными» историями, которые потом под уважительный шепот друзей с увлечением и излагал, не очень при этом считаясь с правдой. Здесь были и никогда не происходившие в столице кошмарные убийства и лихие налеты на банки и магазины, были тупые и грубые работники милиции, неуловимые преступники, кровожадные прокуроры, несправедливые и подкупные судьи, симпатичные адвокаты…

Перепелкин в конце концов добился своего: получил развод.

А вскоре он ушел и со студии.

Он устроился на меховую фабрику в должности простого вахтера, рассудив, однако, что на этом незаметном посту он будет «занозой» для всех жуликов и сможет себя дорого продать: блеск «пиастров» не давал ему покоя.

Друзьям Перепелкин сообщил, что работает теперь «техником по охране», сообщил с таким усталым и многозначительным видом, что у этих шкодливых бездельников создалось впечатление, будто именно на его тощих плечах и лежит теперь персональная, грозная и нелегкая обязанность охранять всю фабрику.

Как уже известно читателю, неумный, но хитрый, глазастый Перепелкин на первых же порах заметно преуспел в своей новой должности, получил повышение и был даже избран в комитет комсомола. В вину ему ставились только пижонство, неуемная болтливость и легкомысленное — не более того — отношение к девушкам.

Решено было его «перевоспитать», и Перепелкин в первом же разговоре с Кругловой охотно покаялся в своих недостатках, твердо обещав «поработать над собой в плане их ликвидации в ближайшее же время».

Перепелкину все казалось, что на фабрике творятся какие-то темные дела, творятся хитро и с размахом. Но он никак не мог напасть на след, обнаружить хоть какой-нибудь, самый ничтожный кончик и уцепиться за него, заявить кому-то о себе, заставить выделить ему хоть кроху. Иногда ему вдруг приходила мысль, что все это он выдумал, что просто-напросто ему нестерпимо хочется, чтобы это так было, вот и все.

И Перепелкин терзался сомнениями.

Так было вплоть до того памятного вечера, с которого, собственно, все и началось. В тот вечер он думал только о встрече со своей новой знакомой, «неслыханной красоткой», которую обворожил накануне на танцплощадке в клубе. Но случилось непредвиденное…

Да, конечно же, все началось именно с того вечера.

В условленный час Перепелкин появился на месте свидания, у входа в сквер на площади Свердлова. Моросил нудный, мелкий дождь; порывами задувал то с одной, то с другой стороны холодный ветер. Сквер был пуст; на дорожках темнели рябоватые от дождя лужи. Шумливым потоком пересекали площадь вереницы легковых машин, автобусов, троллейбусов, текла густая толпа прохожих: рабочий день окончился.

Перепелкин поднял воротник пальто, поглубже засунул руки в карманы и, насвистывая модный мотивчик, стал вышагивать журавлиным шагом по дорожкам сквера, старательно обходя лужи и не упуская из вида каменные шары у входа. Он волновался: придет или не придет Эллочка? Заветная сотня, давно припрятанная на экстренный случай, гарантировала уютный и приятный вечер в кафе. Вот только придет Эллочка или нет?

Дождь усиливался.

Наконец у входа в сквер мелькнула стройная фигурка, и Перепелкин, забыв о лужах, устремился навстречу.

— Это жестоко — заставлять себя так долго ждать! — страдальческим тоном сказал он, приподымая в знак приветствия шляпу.

— Ну, что вы! — удивилась Эллочка. — Всего пятнадцать минут.

— О, мне они показались часами!

— Ах, вы промокли, бедняжка? — лукаво спросила Эллочка.

— Нет, нет, я этого дождя просто не замечал! То есть замечал и поэтому безумно боялся, что вы не придете.

— Ну, так теперь ваше безумие кончилось. Куда же мы пойдем?

— Надо перенести свидание с натуры в павильон, — галантно ответил Перепелкин, беря девушку под руку.

Они пересекли площадь и направились по одной из улиц.

— Из наплыва, — торжественно объявил Перепелкин, — аппарат панорамирует на средний план: вход в кафе, светящиеся шары в косых струях дождя… Крупным планом: молодая, красивая и… влюбленная пара.

— Ого! — засмеялась Эллочка. — Однако!.. Стремительность у вас действительно, как в кино, и самонадеянность…

— Я не виноват, — весело оправдывался Перепелкин, — так принято в кинематографе. Штамп! Железный закон!

Они зашли в кафе, разделись и прошли в дальний угол зала, к свободному столику. Официантка положила перед ними продолговатую папку с меню. Но в этот момент заиграл джаз.

— Танго, — мечтательно произнес Перепелкин и положил руку на тонкие пальчики Эллочки. — «Листья падали с клена». Пойдемте?

Он танцевал самозабвенно, нежно прижимая Эллочку к себе, и, погрузив лицо в ее мягкие, душистые волосы, шептал:

— Мы не случайно встретились с вами. Это судьба! Я так долго ждал вас. И тосковал. Я так одинок!

Эллочка молча улыбалась.

Потом джаз умолк, и они вернулись к своему столику.

— Вам приходилось участвовать в съемках? — с интересом спросила Эллочка.

— О, да! — небрежно ответил Перепелкин. — Не раз. Вот кстати…

И на свет появился знаменитый фотодокумент.

— А где вы сейчас работаете? — снова спросила Эллочка, вдоволь налюбовавшись фотографией.

— Сейчас? Временно на одной крупной меховой фабрике. Мне поручили наладить ее охрану. Вооруженную охрану, — уточнил он.

— Ой, как это должно быть страшно!

— Ну, что вы! К свисту пуль можно привыкнуть.

Официантка накрыла на стол. Перепелкин налил Эллочке вина, себе — коньяку и, подняв рюмку, многозначительно произнес:

— Давайте выпьем за этот вечер — вечер, с которого начнется новая, чудесная наша жизнь. Давайте?

— Просто за этот вечер, — благоразумно поправила Эллочка. — А там посмотрим, что начнется.

В это время откуда-то сбоку до Перепелкина донесся удивленный возглас:

— Гляди! Ромка! Ей-богу он, собственной персоной! И, конечно дело, не один!

Перепелкин поднял голову.

Невдалеке за столиком сидел шофер с их фабрики Григорий Карасевич. Это был невысокий крепыш, смуглый, черноволосый, с усиками, одетый, даже на взгляд Перепелкина, с излишней крикливостью. Чего стоил только один галстук — явно заграничный! — где на красном фоне были разбросаны зеленые пальмы с обезьянами и розовыми женскими фигурками.

С Карасевичем была работница их фабрики. Лида Голубкова. Ее Перепелкин узнал тоже не сразу. Ярко накрашенные губы, как-то по-особому уложенные волосы, серьги, пестрое платье с глубоким вырезом у шеи, вызывающая улыбка и дерзкий взгляд — все это так не вязалось с обычным, скромным обликом этой девушки, с обычным выражением робости и тревоги, что сейчас Лидочку действительно трудно было узнать.

— Гуляем, Ромка? — весело подмигнул Карасевич.

— А как же! — охотно отозвался Перепелкин. — Милости прошу к нашему шалашу! Официанточка одна и та же, дозволит.

Карасевич охотно согласился. За ним последовала и Лидочка. Разлили вино, коньяк и чокнулись.

— За веселую жизнь всем вам! — объявил Карасевич.

— Жить надо уметь, — нравоучительно начал захмелевший Перепелкин. — По принципу «всех денег не заработаешь, всех девушек не перецелуешь, но надо к этому стремиться!»

— Ха, ха, ха! — звонко рассмеялась Эллочка. — Прикажете и нам следовать этому принципу?

— Ни в коем случае! — ревниво замотал головой Перепелкин, и, перебив собравшегося было что-то сказать Карасевича, он запальчиво продолжал: — Ведь я это к чему привел? К вопросу о том, что надо уметь жить. А то знаете, как бывает? «Умные на поезде катаются, а дураки под поездом валяются».

— Себя ты, конечно, сажаешь в поезд, и притом в классный вагон! — ехидно заметил Карасевич.

— А то как же! Не в твою же задрипанную «Победку» садиться! — отпарировал Перепелкин. — Вот пусть девушки решат, куда бы они сели, с кем?

— Я с Гришей, хоть в «Победе», хоть так! — горячо и чуть заискивающе ответила Лидочка, и Перепелкин, хоть был уже изрядно пьян, но все же отметил про себя эту странную интонацию: «Боится, что бросит он ее, что ли?».

— А я подумаю еще! — игриво заметила Эллочка.

— Я, брат ты мой, в этой «Победе» самого Свекловишникова вожу! — обиженно произнес Карасевич.

— Подумаешь! Нашел, чем крыть! — вошел в раж Перепелкин. — Да я, может, и его за жабры возьму! Все жулики! У меня на подозрении. Захочу — и посажу. — Он поднял сжатый кулак. — Вот вы все где у меня!

Карасевич даже задохнулся от злости. Ах, так! Этот тип еще насмехается над ним! Ну, ладно! Он ему мину подложит, не обрадуется. Все в удобный момент «самому» передаст. Жуликами обзывает, тюрьмой грозит! Ладно! Попомнит Гришу Карасевича!

Между тем Перепелкин уже рассказывал притихшим и испуганным девушкам жуткую историю с тремя убийствами, случившуюся якобы совсем недавно в Москве.

— Процесс сейчас идет, — важно закончил он. — Я там присутствую.

Девушек развлекал теперь один Перепелкин. Карасевич угрюмо отмалчивался. Когда же Перепелкин и Эллочка ушли танцевать, он подозвал официантку, торопливо рассчитался и грубо бросил через плечо Лидочке:

— Пошли, ты!.. Расселась!..

Так в тот вечер Перепелкин, сам того не подозревая, приобрел опасного врага, и неожиданно пророческим оказался первый его тост за начало новой, не очень, правда, «чудесной» жизни.

В один из дней следующей недели Перепелкину пришлось долго томиться на заседании комитета комсомола.

Обсуждался вопрос о состоянии спортивной работы на фабрике. По этому вопросу ожидали самого Свекловишникова, а также председателя фабкома Волину и заместителя председателя областного совета ДСО Огаркова.

Первым пришел Свекловишников. Это был тучный пожилой человек. Из-под черного халата виднелся неряшливый костюм, плохо завязанный галстук, жирно лоснилась бугристая, совершенно лысая голова, и только из больших, мясистых ушей выбивались густые пучки волос. Свекловишников, сопя, опустился на пододвинутый стул и обвел собравшихся маленькими, заплывшими глазками.

— Шумим, комсомол… — добродушно просипел он. В комнату влетела маленькая энергичная Волина, следом за ней появились Огарков и еще один человек, высокий, подтянутый, в куртке с «молнией».

— Вот, товарищи, тренер нашей борцовской секции, — представил его Огарков, — Василий Федорович Платов.

— Так будем начинать! — решительно сказала Круглова.

Все члены комитета прекрасно понимали, чем вызван этот неожиданный наплыв «начальства».

Полгода назад специальным приказом в отдел главного механика был оформлен на свободную «штатную единицу» новый слесарь Николай Горюнов. Вопрос этот, как оказалось, был предварительно «увязан» с облсоветом ДСО. Дело в том, что Горюнов, ничего не понимая в слесарном деле, имел, однако, первый разряд по классической борьбе. Это сулило фабрике славу передового физкультурного коллектива, первенство на соревнованиях, грамоты, кубки, дополнительные ассигнования на спортивную работу и, конечно, приятно щекотало самолюбие начальства. Но на главном месте стояло соображение, так сказать, общественного, воспитательного порядка: появление чемпиона должно было вдохнуть новую струю энтузиазма и привлечь молодежь к спорту.

Действительно, на первых же областных соревнованиях Горюнов без труда завоевал первенство.

Присутствовавшие в качестве зрителей представители фабрики были искренне захвачены красивым и увлекательным зрелищем, неистово аплодировали, громкими криками подбадривали товарища и были безмерно горды его внушительной победой.

Горюнов оказался парнем общительным, веселым и хотя знал себе цену, но своим положением не козырял и успехами в борьбе не кичился.

На фабрике он появлялся редко и ни с кем особенно не дружил: пропадал на сборах, тренировках, соревнованиях. Был он до самозабвения влюблен в спорт и этой своей влюбленностью сумел заразить кое-кого на фабрике.

С десяток энтузиастов записалось в борцовскую секцию, капитаном которой считался Горюнов, а руководил Василий Федорович Платов.

После первых же месяцев тренировок фабричная команда заняла на первенстве облсовета ДСО третье место. Фабрика была охвачена ликованием, в котором потонули голоса отдельных скептиков, считавших, что Горюнов все же не по праву занимает место и получает зарплату.

Успешно выступал Горюнов и на более ответственных соревнованиях. Ему уже уверенно прочили звание мастера, первого мастера по этому виду спорта в ДСО «Пламя»!

Но вот недавно произошло несчастье: на тренировке Горюнов сломал себе руку. Уже месяц, как он лежит в больнице. Стало окончательно ясно: для спорта он пропал. Был чемпион, да весь вышел!

— А ведь какой был результативный, какой перспективный спортсмен! — горевал Платов.

Но теперь надо было спасать то, что можно было еще спасти: борцовскую команду меховой фабрики.

Первым на заседании комитета комсомола выступил Огарков. Квадратное румяное лицо его выражало суровость и непреклонную решимость.

— Главное, товарищи, не унывать, сохранить среди молодых спортсменов — борцов вашей фабрики — веру в свои силы, так сказать, энтузиазм, боевой, наступательный дух. Мы, дорогие товарищи, марксисты. Герои приходят и уходят, а народ, масса, ясно дело, остается. В данном случае перворазрядники уходят и приходят, а команда ваша должна остаться. Тут мы вправе рассчитывать на общественные организации: комсомол и профсоюз. Так что призываю вас, товарищи. На носу, так сказать, городская олимпиада профсоюзов. Ну, на первое место теперь рассчитывать не приходится, ясно дело, но второе можем занять. Как, Василий Федорович? — обратился он к Платову.

— Второе можем, — откликнулся тот. — Хорошо еще, что Горюнов уже больше ни за кого другого не будет выступать.

— Ну, а как Горюнов-то себя чувствует? — с места спросил Женя Осокин.

— Готовясь к сегодняшнему совещанию, — охотно откликнулся Огарков, — я звонил в больницу, говорил с врачом. Все в полном порядке: Горюнов лежит и уже ни за кого выступать не сможет.

— Порядочек!.. — иронически протянул Женя.

— Это надо понимать в смысле прогнозов олимпиады, — покраснел Огарков. — В другом, так сказать, гуманном смысле порядка, ясно дело, нет. Я хочу, товарищи, — продолжал он, — поставить вопрос ребром. До олимпиады два месяца. Надо вашим борцам создать условия.

— Суммы, выделенные на спортработу, уже освоены полностью, — вмешалась Волина. — У фабкома денег нет.

— Это мы наскребем, — заверил Огарков. — А вот надо путевочки.

— Ну, это, я думаю, осилим. На две недели. Под Москву.

— Вот, вот. Но это перед самой олимпиадой. А пока просьба к дирекции. — Огарков повернулся к хмурому Свекловишникову и указал рукой на собравшихся. — Тихон Семенович, от имени общественности, от имени молодежи: надо помочь.

— Как вам еще прикажете помогать? — резко ответил Свекловишников. — И так слесаря взяли себе на шею, не уволишь теперь: скажут, зачем брал? А мне, между прочим, настоящие слесари требуются, а не мифы, да еще со сломанными руками.

Всех невольно покоробили его последние слова.

— Все-таки руку он сломал, а не голову, — сердито бросил Женя Осокин. — Еще поработает.

Но больше никто ничего не сказал: Горюнов был здесь для всех, по существу, чужим человеком.

— А нам его голова и не требовалась, — проворчал в ответ Свекловишников и повернулся к Огаркову. — Ну, так чего же вы теперь хотите от дирекции? Только быстрее выкладывай.

— Освобождения, Тихон Семенович, — мягко сказал Огарков. — Ну, часика на два-три в день, для усиленной тренировки.

— Чтобы побольше рук и ног переломали? Подумаем еще.

— Вот! — воскликнул Огарков. — Ясно дело, уже начинается паника. Товарищи комсомольцы! Мы специально прибыли к вам, я и вот он. — Огарков показал рукой на невозмутимо курившего Платова. — Надо провести работу среди молодежи, среди способных, перспективных, хотя еще и не очень результативных борцов вашей фабрики…

Свекловишников тяжело поднялся со своего места и направился к двери. Проходя мимо Перепелкина, он, не останавливаясь, сухо буркнул:

— После зайдете ко мне.

Перепелкин только оторопело посмотрел ему вслед: от неожиданности он даже не успел ответить.

Заседание комитета кончилось поздно, и Перепелкин досадливо подумал, что разговор со Свекловишниковым теперь отложится, конечно, до завтра. А его разбирало нестерпимое любопытство, смешанное с какой-то непонятной тревогой: зачем он понадобился — выдвижение, разнос за что-нибудь, личная услуга или…

На всякий случай Перепелкин заглянул в приемную дирекции. Секретарши Зои Ивановны уже давно не было. На ее месте сидел ночной дежурный, с увлечением читавший какой-то пухлый роман.

— Сам-то здесь? — спросил Перепелкин, кивнув на дверь кабинета.

— Ага.

Перепелкин нерешительно приоткрыл дверь.

— К вам можно, Тихон Семенович?

— Прошу.

Свекловишников просматривал какие-то бумаги, машинально помешивая ложечкой в стакане с чаем, рядом на тарелке лежали две витые сдобные булочки.

В большом, просторном кабинете царил полумрак, горела только настольная лампа, бросая яркий пучок света на разложенные по столу бумаги.

— Присаживайтесь, Перепелкин, — добавил Свекловишников, снимая очки и устало откидываясь на спинку кресла. — Побеседуем.

По его тону Перепелкин догадался, что разговор будет мирным, а обстановка придавала ему даже некоторую интимность. Вслед за тем последовало милостивое разрешение курить, и Перепелкин окончательно успокоился.

— Ну-с, так как вам работается на нашей фабрике, Перепелкин? — отеческим тоном спросил Свекловишников. — Довольны?

— Еще бы, Тихон Семенович. Под вашим руководством…

— Ну, ну, — поморщившись, перебил его Свекловишников. — Давайте без этого. Не приучайтесь. Окладом, конечно, не очень довольны?

— Как вам сказать, Тихон Семенович… — насторожился Перепелкин.

— Так и сказать. Сам был молод, знаю, как кровь-то в ваши годы играет. И того хочется и сего…

— Конечно, Тихон Семенович, культурные запросы у меня есть, — скромно подтвердил Перепелкин, внимательно рассматривая свои ногти.

— Однако жуликов ловите усердно, — усмехнулся Свекловишников.

— Приходится, — извиняющимся тоном ответил Перепелкин.

— Так, так. Работой вашей я в общем и целом доволен. Вы, кажется, на своем месте.

— Стараюсь, Тихон Семенович.

«Куда он клонит?» — лихорадочно соображал Перепелкин, но ответа не находил.

— Вот, вот. А потому имею намерение вас поощрить. Есть у меня для такой цели фонд, — доверительно продолжал Свекловишников и с ударением добавил: — Личный фонд. Во избежание кривотолков и прочих лишних разговоров распределяю его сам.

Свекловишников выдвинул ящик стола и достал оттуда тетрадь. Когда он ее раскрыл, Перепелкин увидел вложенные между листами сторублевки. Чистый лист под ними оказался разграфленным, вверху были вписаны названия граф: «Ф. и. о… Должность… Сумма… Подпись». Под ними была заполнена только одна строчка.

— Вот. Извольте здесь расписаться, — придвинул Свекловишников тетрадь к Перепелкину.

«Началось, — с неожиданным страхом подумал Перепелкин, и руки его стали влажными от пота. — Пошли пиастры. Но за что, за что?» Он облизнул сразу вдруг пересохшие губы и не очень твердо расписался. Свекловишников веером выложил перед ним пять сотенных бумажек.

— Прошу.

Перепелкин суетливо подобрал их и, скомкав, неловко сунул в карман.

— Теперь вот что, — наставительно произнес Свекловишников, отхлебнув чай и не спеша, со вкусом разжевывая сдобную булочку. — Первое, об этих премиальных не принято судачить со всяким встречным-поперечным. Ясно? Второе. Будете стараться — через месяц подкину еще. И третье. По судам можете шляться сколько заблагорассудится, по ресторанам да кафе веселиться, танцевать тоже не грех, для того живем. Но с одним надо, Перепелкин, покончить: болтливы и хвастливы не в меру. Да-с! Солидней держитесь. Деньги, они сами за себя что надо вашим девушкам скажут.

«Все, старый черт, знает, — со смешанным чувством восхищения и тревоги подумал Перепелкин, — никуда от него не денешься».

— И последнее, — закончил Свекловишников, жирной рукой стряхивая с пиджака крошки, — положением своим на фабрике, общественным доверием дорожите. Очень дорожите. Бдительность свою удвойте. Понятно?

— Ну, конечно, Тихон Семенович. Вы же меня так стимулировали, так стимулировали, что…

— Но порядочек примем вот какой, — перебил его Свекловишников. — Ежели кого с поличным задержите, то сперва докладывайте мне, лично. А там решим, как поступить. Подход тут нужен индивидуальный, чуткий.

— Слушаюсь, Тихон Семенович. Можете целиком положиться. Муха не пролетит. Я для вас, Тихон Семенович…

Перепелкин даже захлебнулся от избытка чувств.

— Не мое добро бережете, государственное! — многозначительно произнес Свекловишников. — А для меня что. Ну, разве так, помочь в чем…

— Эх, Тихон Семенович, только бы случай представился! На деле бы доказал. Только бы случай…

На глазах у Перепелкина выступили слезы, он не на шутку разволновался и говорил очень искренне.

— Бог даст, будет случай, будет, — покровительственно произнес Свекловишников. — Докажете еще…

Из кабинета Перепелкин вышел уже с сухими глазами, подтянутый и строгий: доверие обязывало ко многому.

Прошел месяц, но случая доказать свою преданность Свекловишникову или хотя бы повышенное служебное рвение так и не представилось. Перепелкин был в отчаянии. Что же делать? Получит ли он снова эту странную, но так пригодившуюся ему премию, о которой, как его ни подмывало, он, однако, никому даже не заикнулся? Перепелкин, конечно, понимал, что дело тут не совсем чистое, ну, а если его болтовня дойдет до Свекловишникова, то что будет тогда — Перепелкину страшно было даже подумать.

Дни тянулись за днями, полные напряженного, щемящего ожидания, но Перепелкина никто не беспокоил. Между тем он с удвоенной энергией выполнял теперь свои служебные обязанности: ведь Свекловишников требовал бдительности! Ночью он тщательно проверял пломбировку цехов, чуть не каждый час обходил территорию фабрики, проверяя во всех зонах наружные посты охраны, лично занимался со сторожевыми собаками.

Но особенно бдителен был Перепелкин в час, когда очередная смена кончала работу. К этому времени он неизменно оказывался в проходной, у дверей своего кабинета, и зорко вглядывался в проходивших мимо людей, следил, как переворачивают они табель, забирают из камеры хранения свои сумки и кошелки и шумно, со смехом переговариваясь между собой, выходят мимо вахтера на улицу. Как назло, никто больше не попадался на краже шкурок.

Внимательно наблюдал Перепелкин и за выезжавшими с территории фабрики машинами, которые развозили по магазинам готовую продукцию — меховые шубы и шапки, доставляли на пошивочные фабрики кипы воротников для будущих пальто. Но и здесь отличиться не удавалось. Иногда, правда, Перепелкину казалось, что груза на них больше, чем значилось в накладных, которые предъявляли вместе с пропуском сопровождавшие машины работники магазинов, люди, как правило, обходительные, веселые и услужливые. Но не разгружать же эти машины в воротах, не пересчитывать каждую шапку?

С особым почтением пропускал Перепелкин синюю «Победу» Свекловишникова. Тот ничем при этом не выказывал своего особого расположения к Перепелкину и равнодушно кивал головой в ответ на его почтительное приветствие. Рядом за рулем сидел самодовольный Карасевич, всегда иронически и в упор смотревший теперь на Перепелкина, и тот, неизвестно почему, ежился под этим враждебным взглядом и отводил глаза.

…До окончания смены оставалось полчаса. Перепелкин сидел у себя в кабинете за обшарпанным столом с отбитым стеклом, под которым лежали списки караулов, выписки из приказов, записки с фамилиями людей, которых в разное время требовалось пропустить на фабрику.

Сквозь давно не мытое окно видна была широкая, обсаженная липами аллея, которая вела к трехэтажному административному корпусу. По сторонам от него вытянулись низкие кирпичные цеха, из широких окон лился голубоватый свет. Перепелкин, закурив, подпер кулаком щеку и задумался. Так удачно начавшийся роман с Эллочкой начинал уже тяготить его. Последние дни он был занят тем, что придумывал способ как-нибудь покончить с этой связью.

Зазвонил телефон.

— Товарищ Перепелкин? В дирекцию немедленно, — услышал он знакомый голос секретарши.

Перепелкин стремительно выскочил из проходной, забыв даже накинуть пальто, и побежал к административному корпусу.

— Вот что, дорогой мой, — просипел Свекловишников, когда запыхавшийся Перепелкин плотно прикрыл за собой дверь его кабинета. — Сейчас смена кончается. Пройдет и кладовщик наш Климашин. Знаете его?

— Ну, конечно, Тихон Семенович.

— Так вот, есть у меня сведения, что вынесет шкурку. Надо задержать.

— Очень сомнительно, Тихон Семенович, — авторитетно покачал головой Перепелкин. — Не такой человек. Уж я-то народ знаю.

— Сомнительно там или нет, а проверить надо, — раздраженно ответил Свекловишников, — раз такой сигнал поступил! Причем, — он многозначительно поднял жирный палец, — сделайте это так. Пусть заберет свою сумку — он сегодня с сумкой пришел, — выйдет на улицу, а вы его потом уже догоните, вернете и проверите. Особенно сумку. Если что-нибудь обнаружите, протокол не составляйте, а ведите его ко мне немедленно. Ясно?

— Так можно ведь гораздо проще, — услужливо начал Перепелкин. — Можно…

— Проще не требуется! — перебил его Свекловишников.

Перепелкин возвращался к себе в полном смятении. Климашина он знал. Этот худощавый жизнерадостный парень с веселыми карими глазами даже у него, у Перепелкина, не вызывал подозрений. А Перепелкин умел безошибочно определять честных и смелых людей, хотя бы по одному уже чувству смущения и опаски, которые они ему всегда внушали. Так неужели?.. Перепелкин терялся в догадках.

Вернувшись к себе, он занял свой пост в дверях кабинета. А через минуту мимо него уже лился говорливый, шумный людской поток.

Вот идет Горюнов. Он уже месяц как из больницы. Пытается слесарить, но, говорят, получается плохо. Ишь как похудел, ходит угрюмый, злой, выпивать начал здорово. А заработок-то стал раза в два меньше: теперь, брат, без дураков, — сколько наработаешь, столько и получай. «Ничего, ничего, — со злорадством подумал Перепелкин, — это тебе не в чемпионах ходить».

Но вот и Климашин в своей неизменной солдатской шинели и ушанке. Он спокойно перевернул табель, получил свою сумку и, весело помахивая ею, вышел на улицу.

Перепелкин дал ему отойти подальше от фабрики и только тогда окликнул:

— Товарищ Климашин! Одну минуту!

Тот с недоумением оглянулся.

— Ба! Перепелкин! Тебе что?

— Прошу вернуться на фабрику, — как можно тверже проговорил запыхавшийся Перепелкин. — У нас сегодня выборочный осмотр сотрудников. Вы назначены, но случайно вас пропустили.

— Так в другой раз, дружище, — беспечно ответил Климашин. — Вот мой трамвай идет. И потом учти, — с шутливой многозначительностью добавил он, — молодая жена ждет. Билеты у нас. Культпоход. Потому спешу. Понял?

— Прошу вернуться. Дисциплина, товарищ Климашин, — настаивал Перепелкин, сам внутренне стыдясь этой глупой сцены. — Очень прошу, не подводите меня. По долгу службы, так сказать.

— Да господи! Ну обыскивай здесь, что ли, — с нетерпением и досадой ответил Климашин. — Сейчас все тебе карманы выверну.

— Нет, нет. Прошу вернуться, — в третий раз повторил Перепелкин. — Надо же сознательность иметь, товарищ Климашин.

— А, черт с тобой, пошли. Вот ведь пристал.

Они молча возвратились в проходную, и Перепелкин прикрыл за собой дверь кабинета. В знакомой обстановке к нему вернулись уверенность и спокойствие.

— Вот теперь показывайте ваши карманы, — сухо произнес он.

— Пожалуйста. Любуйся. Формалист несчастный! — раздраженно ответил Климашин, расстегивая шинель и выворачивая один за другим карманы. — Что, доволен?

— Доволен. Теперь посмотрим сумочку.

— Вот тебе сумочка!

Климашин отдернул замок-«молнию» и неожиданно замер. Трясущимися руками он вынул скомканную шкурку серого каракуля. Несколько мгновений он ошеломленно смотрел на шкурку, потом поднял сразу посеревшее лицо на Перепелкина.

— Это… это… откуда?

— Вам лучше знать, откуда, — строго возразил Перепелкин, сам, однако, пораженный не меньше Климашина.

— Мне? — заливаясь краской, переспросил Климашин, и глаза его сузились от злости. — Да ты знаешь, что это такое? Знаешь, как это называется?

— Знаю, знаю. Я-то знаю, — с неожиданной жесткостью произнес Перепелкин. — Знаете ли вы?

— Ни черта ты не знаешь! Это провокация! Не брал я этой шкурки! — с силой прокричал Климашин.

— Провокаторов у нас на фабрике я что-то не наблюдал. А вот… жуликов случалось, — насмешливо и уже вполне спокойно отпарировал Перепелкин. — Одну минуту.

Он снял трубку и вызвал кабинет дирекции.

— Задержан кладовщик Климашин, — с еле сдерживаемым торжеством доложил он, — у него обнаружена шкурка серого каракуля высокого качества. Как прикажете поступить?.. Слушаюсь.

— Идем, — коротко приказал он.

Доведя Климашина до кабинета директора, Перепелкин вернулся к себе. Он был не на шутку взволнован всем происшедшим, и какое-то неясное сознание своей вины в чем-то не давало ему покоя.

Через полчаса Климашин, бледный, с дрожащими губами, ни на кого не глядя, прошел через проходную. Перепелкин отвернулся.

А на следующий день под вечер он был снова вызван к Свекловишникову и получил на этот раз семьсот рублей, расписавшись все в той же тетради. Деньги были как нельзя более кстати: намечался последний вечер с Эллочкой, и Перепелкин хотел расстаться с ней красиво и ярко, как истинный джентльмен.

— Старайтесь, Перепелкин! — довольно просипел Свекловишников, милостиво пожимая ему руку. — Еще один такой эпизод — и вы можете рассчитывать ежемесячно на эту сумму.

«Ого, вот это я понимаю! — ликовал про себя Перепелкин, выходя из директорского кабинета. — Житуха пошла. Пиастры прут сами в руки. Только не теряться».

Прошла неделя. Климашин продолжал являться на работу. Только на лице его не видно было больше улыбки, а в уголках плотно сжатых губ залегла горькая, упрямая складка.

Как-то, проходя мимо Перепелкина, он остановился и, пристально глядя ему в глаза, глухо сказал:

— Думаешь, я вор, да? Врешь, брат. Я еще докажу, какой я вор, увидишь. Много кое-чего докажу.

«Угрожает, — с непонятным ему самому страхом подумал Перепелкин. — Кому же это он?» И почему-то невольно подумав о Свекловишникове, в тот же день передал ему слова Климашина.

— И это вместо благодарности, что под суд не отдал, — покачал массивной головой Свекловишников, и отвислые, склеротические щеки его еще больше побурели. — Ну да надеюсь, мы скоро от него избавимся. Надеюсь.

После этого разговора прошла еще неделя, и вот Климашин по неизвестной причине не явился на работу. А на следующий день на фабрику пришла заплаканная жена Климашина, совсем еще молоденькая, худенькая, миловидная женщина, с выбившимися из-под пестрого шарфика волосами, в скромном, поношенном пальто. Перепелкин сам проводил ее в кабинет Свекловишникова.

— Откуда я знаю, где ваш муж, — раздраженно, но вполне искренне развел тот руками. — В милицию обращайтесь, уважаемая. А мы в таком случае проверим склад. Он тут успел у нас уже отличиться.

— Он последнюю неделю сам не свой был, — прошептала Климашина. — Боюсь я, товарищ директор… Горячий он.

— Ну, и я боюсь, — отрезал Свекловишников, — за склад боюсь.

— Вы что говорите!.. Вы только подумайте, что вы говорите!.. — заливаясь слезами, пролепетала Климашина. — Да Андрюша разве может…

— Я знаю, что говорю, гражданочка. Слов на ветер не бросаю. А розыском вашего сбежавшего супруга милиция займется. Да-с, милиция.

В продолжение всего этого разговора Перепелкина била какая-то нервная дрожь, которую он не в силах был унять. Жалость переполняла его при взгляде на эту женщину — жалость и невесть откуда взявшийся липкий, отвратительный страх.

— Ну вот, полюбуйтесь! — со злостью произнес Свекловишников, когда они остались одни. — Удрал, подлец. Это же уму непостижимо!

И голос его при этом звучал так искренне, что Перепелкин не знал, что и думать. Впрочем, факт оставался фактом: был человек — и нет человека.

А через два дня, в воскресенье, выходя поздно вечером из ресторана, пьяный Перепелкин был задержан комсомольским патрулем. Вот тогда-то и состоялся его ночной разговор с Климом Приваловым — разговор, припомнив который на следующее утро, Перепелкин в страхе побежал к Свекловишникову.

— Дурак ты! — с неожиданной грубостью крикнул тот. — И дважды к тому же. Во-первых, пьешь, как свинья, и болтаешь лишнее. А во-вторых, что испугался этого молокососа. Ступай, ступай, — уже мягче добавил он. — И на своем посту рот не разевай. Лови птичек, как условились. Скоро еще одна прилетит, — многозначительно произнес он и, усмехнувшись, прибавил: — А насчет Климашина — что ж. Сбежал! Да еще, оказывается, шкурок прихватил тысяч на сорок. А охрана наша проморгала. Только и всего.

Перепелкин ушел из кабинета директора не на шутку встревоженный. «Какая еще прилетит птичка? — думал он. — И что все-таки случилось с этим Климашиным?» В то, что охрана «проморгала», он решительно не верил, а раз так, то что же все это означает?

ГЛАВА 3

ПРИ ЗАКРЫТЫХ ДВЕРЯХ

За окном мягко и беспрерывно уже много часов падали пушистые снежинки. Снег шел густо, крупными хлопьями, и Свекловишникову казалось, что где-то высоко-высоко над землей неожиданно и бесшумно лопнули гигантские снежные облака, не в силах больше сдержать великий напор этих невесомых, но страшных своим множеством снежинок.

«Так и в душе, — скорбно подумал он, прислушиваясь к тихому шороху за окном, — копится что-то невесомое, копится, а потом вдруг и прорвется. Только что это? Может, совесть?» — Он горько усмехнулся.

Была у него совесть, была, когда после гражданской войны он пришел на стройку, где вскоре был выдвинут на хозяйственную работу. Вот тогда была совесть. А потом? Заметил ли он, как затянулась душа болотной, тряской тиной, неприметно, за каждодневными делами и заботами? И когда это началось? Давно. Кажется, после рождения третьего, Вовки, когда его, Свекловишникова, Плышевский познакомил с Нонной, веселой, красивой, с которой легко забывались жалобы раздраженной жены, бесконечные разговоры о детях, очередях и ссорах с соседками, забывались и служебные заботы.

А потом были другие женщины. Он тянулся к ним, он мечтал хоть на время забыться, уйти от трудной, муторной, как ему казалось, жизни, тянулся потому, что уже не мог разглядеть в этой жизни той цели, ради которой дрался когда-то, утерял ее, эту цель, разменял на медные пятаки, соблазнился легким, краденым счастьем, минутной радостью. Тогда-то и потребовались деньги, много денег. Ловко добывать их научил Плышевский…

Да, пятеро детей у него. И все старается убедить себя Свекловишников, что это для них он делает: пусть, мол, растут в довольстве. Ну, а если по чести, то разве для них? И разве скроешь от них все, что удается скрыть от других, посторонних глаз? Вон старший, Виталий, студент, нет-нет, да и спросит вдруг: «А откуда у нас дача, папа, ведь получаешь ты две тысячи, а нас семеро? А раньше, когда строил, так и еще ведь меньше получал?» Да к тому же спросит за обедом, и сразу пять пар ясных, чистых, настороженных глаз обращаются в его сторону. Попробуй, вывернись, скрой.

Жена, та, конечно, давно догадалась, но молчит, не вмешивается, не придет на помощь. Давно у них что-то порвалось, с того, пожалуй, дня, когда вдруг узнала она о Нонне, а потом догадалась и о других. И вот молчит, поджала сухие губы.

«Вообще, папа, часто ты выпиваешь, — рассудительно замечает в другой раз Виталий. — Для этого, знаешь, тоже много денег надо. А у нас их нет, по-моему». Легко ему рассуждать — нет, есть… И Свекловишников в такие минуты вдруг с ужасом ощущает, что в груди у него поднимается волна ненависти к сыну. «Змееныш! Мой кусок ест и еще тут…» Свекловишников с трудом сдерживает себя, бормочет что-то о премиях, сверхурочных, отводит глаза и сердито сопит. И невольно в голову приходит жуткая мысль: ох, когда-нибудь они с него спросят, не госконтроль, не прокурор, а они, дети, самые, кажется, страшные его судьи!

А что делать? Внушить им другие правила жизни, его, теперешние? Пойди внуши, осмелься, попробуй! Нет, страшно, не пускает что-то, не позволяет. Видно, любит он их все-таки, любит и не желает им такой жизни.

«Ох, душно, нечем дышать в этом проклятом кабинете!» — Свекловишников непослушными пальцами расстегнул воротничок и, навалившись животом на подоконник, прижался потным лбом к холодному стеклу.

За спиной на столе зазвонил телефон. Свекловишников вздрогнул, оглянулся, секунду будто соображая что-то, потом тяжело оторвался от окна и шагнул к столу. Прежде чем снять трубку, он плотно уселся в кресло, застегнул воротничок.

— А, Поленька! Ну, здорово, здорово. Соскучилась? Сегодня приеду, — растроганно загудел он в трубку. — Да так часика через два, не раньше. Ну, приготовь, приготовь, в холодильничек поставь.

«Вот это друг, единственный, верный, — с благодарностью подумал он. — Все знает, во всем помогает, и утешит, и не продаст никому. Потом красивая, здоровая. У нее и ночевать останусь, — решил он. — Заодно и насчет магазина ее потолкуем».

В кабинет зашел высокий, худощавый Плышевский, как всегда подтянутый, самоуверенный, под расстегнутым халатом — щеголеватый, черный костюм, красивый светлый галстук. Ослепительно белый воротничок сорочки туго обхватывал его жилистую шею.

— Ты что, никак на свадьбу собрался? — усмехнулся Свекловишников.

— Да нет, прямо отсюда в театр, друзья пригласили на премьеру, — весело блеснул стеклами очков Плышевский. — А потом, естественно, банкет.

— Артисточки все, певички? Меценат, тоже мне.

— Люблю людей искусства, каюсь, — засмеялся Плышевский. — Что поделаешь, народ веселый, беспечный и при всем при том ни гроша в кармане. Приходится поддерживать.

Плышевский небрежно сунул руку в карман и принялся расхаживать по кабинету.

— Слушай, Тихон Семенович, я тут кое-что придумал, — уже другим, озабоченным тоном начал он. — Насчет этого неприятного дела с Климашиным. Давай обсудим. Жена его была у тебя вчера?

— Вчера, — хмуро кивнул головой Свекловишников.

— И прекрасно. Ты еще ничего не знал и потому вел себя вполне естественно. Я вчера советовался с Оскаром Францевичем. И он — светлая голова! — предлагает сделать хитрый и совсем необычный ход. Ты же понимаешь, Тихон Семенович, сейчас начнется шум, и немалый. Это неизбежно. Что ни говори, пропал человек. Так надо не ждать, пока шум начнется. А самим начать, первыми. Понятно?

— Положим, не совсем.

— Эх, и тугодум же ты, дорогуша! Ну, ведь всегда же вор должен громче всех кричать: «Держи вора!»

— Неуместные шутки! — сердито засопел Свекловишников. — Дурак Доброхотов и подлец! Да как он посмел? Положим, ему собственная шкура не дорога, но ведь он и других подводит под монастырь!

— Ты хочешь сказать, под тюрьму? — тонко усмехнулся Плышевский. — Это, дорогуша, тебе только со страху мерещится. Хотя, конечно, он подлец. Грязь и мерзость неслыханная. Но раз случилось, надо использовать.

— Сколько лет работаю, а такого еще не бывало, — обозлился вконец Свекловишников.

— И не будет. Случай беспрецедентный, — спокойно подтвердил Плышевский, продолжая расхаживать по кабинету.

— А все потому, что связались со всякой швалью, с подонками какими-то!

— Тоже верно. Хотя, замечу в скобках, подонок этот очень удобен, просто на редкость. Потому, собственно, и терпим его. — Плышевский достал портсигар и на ходу закурил длинную, дорогую папиросу. — Но ты не отвечаешь на мой вопрос: надо это использовать или нет?

— Ну, предположим, надо. Но как?

— Мы немедленно должны подать заявление в милицию об исчезновении Климашина и крупной краже на складе.

— Постой, постой… — встревожился Свекловишников. — А ты все уже вывез?

— Вопрос! Конечно, все.

— К этому подлецу?

— А куда же еще прикажешь, дорогуша? Так вот, значит, заявление. И не в наше отделение милиции, а сразу в МУР. Дело большое, они ухватятся.

— В МУР?

— А что? Пусть работает. Это значит, что в дело не ввяжется ОБХСС. И это все, что требуется.

— Ну, знаешь, в МУРе тоже дошлый народ сидит. Им только сунь палец — оттяпают всю руку.

— Пусть. Но ведь не голову? К тому же рука не наша, а Доброхотова. Впрочем, и он, кажется, в стороне. Ты только пойми, Тихон Семенович, надо пустить их по другому следу. Оскар Францевич прав, тут это как раз и получится. Да и у нас на фабрике не мешает кое-кого с толку сбить. А то за последнее время этих самых сознательных развелось что-то слишком много.

— Так-то оно так, — неопределенно проворчал Свекловишников, потирая шишковатый лоб.

— А раз так, то завтра с утра и пошлем! — решительно закончил Плышевский. — Текст я набросаю. Вот и все пока. — Он направился к двери, но, взявшись уже за ручку, обернулся и с усмешкой спросил: — Кстати, ты сегодня ночуешь у Полины Осиповны?

— Не знаю еще, — недовольно буркнул Свекловишников. — Почему ты так решил?

— Расстроен. Нуждаешься в утешении. Итак, о ревуар, дорогуша.

Плышевский, махнув рукой, вышел.

Свекловишников поглядел ему вслед. Ох, ловок же, шельма! А ведь как умеет жить! Квартира у него — игрушка, музей, картинная галерея. И знакомых тьма, все артисты, музыканты. Ну, впрочем, и в деловом мире у него знакомых хватает, обижаться не приходится. Откуда это у него все?

И много ли, собственно говоря, знает Свекловишников о своем компаньоне? Положим, кое-что все-таки знает. Не от него самого, конечно, а так, от общих знакомых: Плышевский — фигура среди «дельцов» заметная. Рассказывают, что родом он из богатой семьи крупного петербургского чиновника, учился за границей — Гейдельберг, Сорбонна, Иена. Аристократ, сукин сын, голубая кровь. В годы нэпа — своя меховая фабричонка. А брат его, говорят, вначале пошел по дипломатической линии, революция застала его в Лондоне, там и остался. Потом этот брат стал будто бы заправилой в какой-то меховой компании. Наследственное у них это, что ли?

И тут передают одну темную историю. Зная Плышевского, поверить в это, вообще-то говоря, можно. Каждый год на международные пушные аукционы в Ленинград приезжает представитель этой компании, от брата. И в эти дни Плышевский обязательно оказывается тоже в Ленинграде. И вот этот самый представитель будто бы продает ему доллары во много раз дороже официального курса. На полученные от Плышевского советские деньги иностранец, в свою очередь, закупает в магазинах антикварные вещи и другие ценные товары соответственно во много раз больше, чем мог бы, если бы обменивал доллары в банке.

Словом, бизнес! Но и Плышевский, конечно, в таком случае в накладе не остается. Однако что он делает с этими долларами, никому не известно. Но что-то делает, это уже факт. Валютчик он крупный…

А в тридцатом году фабричонку его все-таки конфисковали, говорят. Вот после этого он и работает на государственных меховых фабриках и в артелях. Ворочал, передают, большими делами. Привлекался по трем процессам. Но из первых двух вышел «сухим, под чистую», а по-третьему получил пустяковый срок. И ворожил ему каждый раз будто бы все тот же Фигурнов, в двадцатые годы у него же на фабрике юрисконсультом служил. Дружба старинная. И до сих пор как что — к Оскару Францевичу, «светлой голове».

Да, за таким, как Плышевский, он, Свекловишников, как за каменной стеной. Вот и сейчас придумал же: самим в МУР сунуться! Что и говорить — нахально. Но уж Фигурнов-то знает, что советует: он на этом «собаку съел»; шутка ли — четверть века, поди, в адвокатуре! Да и сам Плышевский — тоже ловкач первейший. В жизни бы ему, Свекловишникову, не придумать таких махинаций с «отходами», с обменом шкурок в цехе Синицына. Ну, а что выкинул Плышевский с Жереховой? Это уже, так сказать, «высший пилотаж». Конечно, если бы директором оставался Петр Матвеевич, то у Плышевского этот номер никогда не прошел бы. Но прежнего директора выдвинули на ответственную работу в министерство, а Свекловишникова, который был его заместителем по снабжению и сбыту, временно назначили исполняющим обязанности директора. Вот Плышевский и развернулся. Между прочим, он его и с Полей познакомил.

Капитал у Плышевского громадный, это уж точно. Ну, а где хранит, в каком виде, так это разве узнаешь? Глупо даже пытаться.

Интересно, неужели ему никогда не бывает вот так же минутами страшно, как Свекловишникову, нестерпимо страшно и тошно, жить тошно, есть, пить, спать, работать? И ведь тоже дочь есть, хоть одна, а дочь. И неужели она никогда не задает ему тех же вопросов, что и его Виталий: «Откуда, папа?..» Впрочем, кто ж его разберет, этого Плышевского! Снаружи, кажется, обходительный, простой, даже мягкий, а копни — кремень, глыба бесчувственная, весь, как в броне. Да, недаром говорят: чужая душа — потемки, особенно душа такого человека, как Плышевский, темна, ох, темна!

Свекловишников тяжело вздохнул, потом встал, потянулся до хруста в суставах, достал из шкафа пальто, шапку, погасил лампу и вышел из кабинета.

Фабрика начинает работать рано. Еще сумерки стоят над городом, а к проходной уже вереницей тянутся люди.

Ярким голубым сиянием полны широкие окна цехов. Там, внутри, над конвейерами и рабочими столами протянулись кумачовые полотна лозунгов, на подоконниках и специальных полках вдоль стен разместились бесчисленные горшки с цветами, приглушенно играет радио.

Девушки неспеша расходятся по своим местам, весело переговариваются, смеются, шушукаются, пристроив на столиках зеркальца, поправляют прически, кокетливо повязывают пестрые косынки, кое-кто даже подмазывает губы, пудрится — ну, просто как будто на бал собираются, а не работать.

Жерехова наблюдает за ними через открытую дверь своего кабинета, отгороженного от цеха тонкой, фанерной стенкой.

Вот мелькнула перед ней худенькая фигурка в цветной косынке — Лидка Голубкова. Уже много дней приглядывалась к ней Жерехова. Что-то творится с этой девушкой неладное. Еще недавно была тихая, скромная, а сейчас не узнать. На прошлой неделе вдруг нагрубила мастеру, та ее попробовала осадить, так Голубкова такую истерику закатила, что мастер не знала, что и делать, сама перепугалась, ушла, а Голубкова нахально улыбнулась ей вслед как ни в чем не бывало. И еще кое-что поважнее стала замечать за ней Жерехова. Такое уж никак упустить нельзя, надо рассказать Плышевскому.

В кабинет к Жереховой забежала Валя Спиридонова, рыжая, веснушчатая, хитрая, сама широкая и неуклюжая — «кобыла», звала ее про себя Жерехова. Спиридонова плотно прикрыла за собой дверь и вполголоса спросила:

— Мария Павловна, какой товар сегодня работать буду?

— Каракуль, Валечка, как всегда. И по тем же лекалам, — многозначительно добавила Жерехова, доставая из самого дальнего угла кабинета из-под груды какого-то хлама стопку лекал. — Держи вот.

— А все шапки в наряд пойдут, как вчера?

— Нет, Валечка. Сегодня двадцать не пойдут. Я на финише твою карточку заберу, будто для проверки. Потом наряд закроем. А за эти двадцать рассчитаемся, как обычно. Поняла?

— Поняла, Мария Павловна.

Спиридонова хитро улыбнулась и выбежала из кабинета.

Минуту спустя примерно такой же разговор произошел и с Зоей Белкиной, маленькой, вертлявой девушкой с узеньким, плутоватым, как у хорька, личиком.

Тут Жерехова спокойна: эти две не подведут, привязаны самой надежной цепочкой — деньгами. Для них лишняя тысчонка в месяц — не шутка, ради этого будут молчать как рыбы.

Но вот в кабинет зашла Аня Бакланова. Жерехова настороженно, исподлобья взглянула на девушку. От этой ничего хорошего ждать не приходится: комсорг цеха, язва. Она и дверь за собой не прикрыла, говорит громко, уверенно:

— Мария Павловна, девушки опять недовольны. Нет порядка. На последнем комсомольском собрании ведь говорили…

— Ты мне опять работать мешаешь! — взорвалась Жерехова. — Опять! В мои распоряжения вмешиваться не позволю! Слышишь?

— Не кричите на меня, Мария Павловна, — с трудом сдерживаясь, ответила Аня. — Криком рот не заткнете. Я не от своего только имени говорю.

— А, ты еще грозить! Комсорг называется! Да тебе, склочнице, знаешь где место?..

— Почему только Спиридоновой и Белкиной крупный товар идет? — краснея и волнуясь, спешит высказаться Аня. — А другим почти все мелочь, кроить из нее мука одна. Все говорят, любимиц себе завели.

— Ах так, любимиц? Кто говорит? Скажи, кто? Я им дам любимиц!

— Ну, например, я, — неожиданно спокойно ответила Аня. — А если вы не хотите считаться с комсомольским собранием, я в партком пойду, к Тарасу Петровичу. Вот!

— Парткомом пугаешь? Иди! Доноси! Не боюсь — закричала Жерехова.

Аня еще сильней покраснела и выбежала из кабинета, сильно хлопнув дверью.

В этот момент на весь цех зазвенел звонок, и через минуту мерно загудел конвейер. Рабочий день начался.

Жерехова еще долго не могла успокоиться. Потом она зашла в кладовку, просмотрела доставленные из цеха заготовок «паспорта» — кипы подобранных шкурок, отложила самые мелкие и пошла с ними к Синицыну. Там они уже вдвоем осуществили нужную операцию.

В самый разгар их работы зазвонил телефон.

— Никодим Иванович, привет. Говорит Свекловишников. Отбери-ка лучшего товара головок сто, на показ в министерство. Еду к двум часам.

— Слушаюсь, Тихон Семенович, — угодливо ответил Синицын. — Все будет сделано. В лучшем виде. И в машину к вам уложим. Не извольте беспокоиться.

Старик Синицын, худенький, седенькая бородка клинышком, очки на широком красном носу, был человек прежнего закала, еще в двадцатые годы на фабрике Плышевского начинал. Прошел, можно сказать, «огонь, воду и медные трубы». Был он опытнейший меховщик и ловкач «первой руки».

Среди дня Жерехову вызвали в кабинет главного инженера. Там шло совещание. Выступал Плышевский.

— Мы должны, товарищи, приложить все усилия, чтобы фабрика выполнила квартальный план. Продукция наша идет в руки советским людям. Так что наша ответственность огромна, товарищи. Это надо всегда помнить, когда мы решаем мелкие, будничные вопросы нашей борьбы за план. Какие же вопросы являются тут главными, товарищи?

— Главное тут товар, — заметил кто-то. — Будет товар — будет и план.

— Верно, — кивнул головой Плышевский. — Во-первых, товар. По этому вопросу могу сообщить следующее. Я лично договорился с Казанью. Вчера нам отгружено пять контейнеров овчины, завтра — еще шесть. Кроме того, сегодня же московский комбинат дает четыре тысячи головок каракуля и смушки.

— Ого! Вот это да!.. — раздались восхищенные возгласы. — Здорово нажали! Теперь живем!

— Но это, товарищи, еще не все, — продолжал Плышевский. — У нас на фабрике есть внутренние резервы повышения качества, их надо вскрыть. Так учит нас партия. Первое, товарищи, — это рабочее изобретательство. Примером может служить здесь хотя бы молодой наш слесарь Привалов. Но и это еще не все. Нам надо больше заботиться о рабочих. Недавно я побывал в нашем общежитии. Плохо еще там, товарищи. Партия требует от нас чуткости и заботы о людях, и мы, советские руководители…

Плышевский говорил еще долго. Потом коротко обменялись мнениями, и совещание окончилось. Все шумно поднялись со своих мест.

— Жереховой задержаться, — громко объявил Плышевский. — Ну-с, Мария Павловна, — начал он, когда они остались одни. — Так как обстоят наши дела, дорогуша?

— Все ругаюсь, Олег Георгиевич, до хрипоты ругаюсь, — раздраженно ответила Жерехова. — Никаких нервов не хватает.

— Ну, ну, спокойней надо, — усмехнулся Плышевский, тщательно протирая замшей стекла очков. — Две у тебя сейчас «левые» шапки шьют?

— Две. Спиридонова и Белкина. Они у меня вот где, — сжала маленький грязный кулак Жерехова. — А сотня других девок покоя не дает. Глазастые больно… Сегодня эта Анька Бакланова так прицепилась…

— Ай, господи! — брезгливо перебил ее Плышевский. — Я ведь не о том. Мало двоих-то, понимаешь?

— Вот и я говорю. Есть еще одна у меня на примете, — поспешно проговорила Жерехова. — Лидка Голубкова. Точно говорю, тащить она стала шкурки-то. Уж что с девкой стряслось, не знаю, но только стала тащить. Вот ее бы, — она сделала выразительный жест рукой, — и под ноготь!

— Это можно, — задумчиво почесал за ухом Плышевский. — С умом только. Ну-с, а насчет шкурок у Никодима-то была?

— Была. Все сделали, как надо. Штук шестьдесят получилось.

— Маловато.

— Так со вчерашними как раз сто. Тихон Семенович и увез.

— Так, так, знаю. А шапки твои мы сегодня же к Середе забросим, на свободное место.

— Господи, избавиться бы от них поскорее. А то девки мои не ровен час…

— Нервничаешь ты, Мария Павловна, — укоризненно покачал головой Плышевский. — На людей зверем бросаешься. Разве так можно?

— А жизнь-то у меня какая, — неожиданно всхлипнула Жерехова. — Кусок каждый поперек горла становится. Одна в комнате оставаться боюсь. Все жду, вот-вот придут. — И уже сквозь слезы продолжала: — Вчера котенок со стола прыгнул, так у меня сердце аж зашлось. Разве это жизнь?

— Ну все-таки дачу-то строишь?

— Опостылела она мне, эта дача.

— Ничего, лето придет — отдохнешь там в свое удовольствие. На Кавказ съездишь, подлечишься, погуляешь вовсю. Деньги, они, дорогуша, великие лекари и исцелители. Приедешь — не узнаем тебя. Ну, ну, веселей смотри. На людях сейчас появишься.

— Я уж и то, — спохватилась Жерехова, вытирая платком слезы, и громко высморкалась.

— Вот и хорошо. А теперь ступай, дорогуша.

Жерехова тяжело поднялась со своего места.

— Насчет Лидки-то Голубковой не забудь, Олег Георгиевич, — напомнила она, берясь за ручку двери.

— Не беспокойся, — усмехнулся Плышевский. — От нас эта птичка теперь никуда не улетит. Коготок увяз.

Жерехова вышла, плотно прикрыв за собой дверь. Плышевский еще несколько минут задумчиво барабанил по столу, потом вдруг вспомнил что-то, улыбнулся и, сняв телефонную трубку, набрал номер.

— Розик? Здравствуй, кошечка, это я, — нежно проговорил он. — У тебя сегодня спектакль? Чудесно. Да, как условились. Там сейчас цыгане выступают. И среди них одна… Ну, ну, не ревнуй. Помни наше условие. Прощай, дорогуша.

Плышевский повесил трубку и, все еще улыбаясь, энергично потер руки.

Лидочка Голубкова до сих пор не могла понять, почему ей так запал в душу короткий разговор, который был у нее чуть не полгода назад с Климом Приваловым. Всего полгода назад, а можно подумать, что это было давным-давно, в какой-то совсем другой, далекой жизни. Почему же она так часто, особенно теперь, вспоминает этот разговор? И Клим-то ей в общем совсем безразличен — громадный, молчаливый, к тому же плохо одетый, он небось во время танцев все ноги отдавит. И разговор-то этот был, кажется, самый обычный: мало ли парней за ней пыталось ухаживать! Правда, Клим очень настойчивый, постоянный, раз влюбился в нее — и уже год ни на какую другую девчонку не смотрит, это Лидочка знает точно, от подруг, и это, конечно, все равно приятно. Но разве можно было сравнить этого Привалова с Гришей?

Какой он, Гриша, красивый! И как красиво он за ней ухаживал, просто, как в кино. Все цветы дарил, одеколон, а однажды такую косынку принес — все девчата чуть не умерли от зависти. И слова он ей говорил такие необычные и нежные, что голова кружилась, а Гриша при этом улыбался ласково и ослепительно, тоже прямо как в кино Самойлов. Ну, куда Привалову до него! И все-таки этот разговор…

Клим дождался ее тогда на улице, возле проходной. Она вышла с девчатами. Он подошел и сказал:

— Лид, мне поговорить с тобой надо.

Лидочка подмигнула подружкам, те отошли и принялись о чем-то шушукаться, поглядывая на них. А Клим — вот ведь всегда умеет испортить настроение — угрюмо так и брякнул:

— Ты, Лид, почему сегодня такая вроде бледная и плакала с утра чего-то? Тетка, что ли, доняла или мачеха эта самая?

Все ему, видите ли, сказать надо! Это он, конечно, от девчат дознался, что живет Лидочка с теткой, а у отца другая семья, и мачеха видеть ее не хочет, на порог не пускает, да еще отца против нее настраивает, гадости говорит. Отец, конечно, не верит и любит Лидочку, но человек он уж очень какой-то робкий и у жены под каблуком, слово поперек сказать боится. А тетка, она больная и потом жадная, все ворчит, но пока Лидочка ей все деньги отдавала, тетка ее терпела. Но до всего этого Привалову, да и вообще никому дела нет. А Гриша, он ничего про ее жизнь не спрашивал, и это Лидочке было больно. Но Климу она, конечно, ничего тогда не сказала.

— Много будешь знать, скоро состаришься, — ответила она ему с вызовом.

— Ты это, Лид, зря, — серьезно сказал Клим. — Я же все вижу. Нелегко тебе…

Много он видит! Лидочка тогда здорово рассердилась и ядовито, стараясь как можно больнее его уколоть, громко спросила, так, чтобы слышали и девчата:

— А ты что, спасательная команда при фабкоме? Или, может быть, в жены меня хочешь взять, к себе в комнату, вас там, кажется, только четверо?

Ого, как покраснел тогда Клим! Странно только, что не разозлился, а так грустно на нее посмотрел, что у Лидочки на секунду даже что-то защемило в груди. А Клим сухо ответил, глядя уже в сторону:

— Я-то думал, как лучше. Не хочешь говорить — не надо. А насмехаться я тебе права не давал, поняла? Счастливо тебе жить дальше.

Счастливо… Так думала и Лидочка. А счастье-то и не вышло. Даже наоборот.

Она была без ума от Гриши, просто как будто сдурела. Ей так хотелось понравиться ему крепко-крепко. А для этого надо быть красивой, она это твердо знала. И Лидочка просиживала ночи напролет, сама переделывала свои платьица, сверяясь с последним рижским журналом мод, который выпросила у одной из подруг (он стоит тридцать рублей — это ведь немалые деньги). Сама укорачивала подолы, рукавчики, пришивала новые пуговицы, воротнички и легкие капроновые шарфики. Чего она только не придумывала! А кое-что пришлось и покупать. Что же поделаешь? Только очень боялась тетки. А та в первый же месяц, получив на шестьдесят четыре рубля меньше, прямо извела Лидочку упреками и угрозами выгнать из дому.

— Вот увидите, тетя, — вся трепеща от волнения, уверяла ее Лидочка, — скоро женится он на мне. У него денег много (знала, чем взять старуху!). Тогда вместе жить станем, вам будет у нас хорошо.

И уже замки воздушные строила, рисовала, не жалея красок, будущее свое счастье и тетино, конечно.

Теперь они с Гришей гуляли каждый свободный вечер, уходили далеко-далеко по Нескучному саду, где никого не было. Ох, эти душные, жаркие летние вечера! Гриша крепко обнимал ее и целовал прямо в губы. И Лидочка потом уже не отворачивалась…

А Гриша все так и не заговаривал о женитьбе, и она молчала, боялась чего-то и стеснялась. Потом Гриша начал реже приходить на свидания, отговаривался работой. И в это время Лидочка почувствовала, что у нее будет ребенок.

В первую минуту, когда это дошло вдруг до ее сознания, она вся оцепенела от ужаса, сжалась в комочек на кровати — была ночь, которая уже бессонная ночь! — и ей показалось, будто медленно останавливается сердце, голова закружилась, опять подступила тошнота, и Лидочка решила, что сейчас умрет в этой кромешной тьме, под храп тети и равнодушное тикание часов на стене. «Ну и пусть, — в отчаянии подумала она, — пусть, даже лучше».

На следующий день в обеденный перерыв она разыскала Гришу, хотела сказать ему, признаться, но губы вдруг так задрожали, что Лидочка поняла: только произнеси она слово — и сразу заплачет. А кругом люди. И она только подняла на него глаза, жалкая какая-то и самой себе противная.

Гриша взглянул на нее как-то странно, с прищуром и насмешливо сказал:

— Ты бы хоть подкрасилась, что ли. Зеленая вся какая-то стала. Смотреть не хочется.

Подбородок у Лидочки задрожал, и Карасевич, поняв, что она сейчас расплачется, оглянулся по сторонам и раздраженно добавил:

— Сегодня вечером увидимся. Прошвырнемся по центру. А если дождь, то уж в кафушку тебя отведу. Людей пугать там будешь.

И Лидочка, сама себя не узнавая, жалобно и заискивающе пролепетала:

— Куда же мне прийти?

— Куда надо, туда и придешь. Потом скажу, — грубо ответил Карасевич и, засунув руки в карманы, пошел прочь.

Это был тот самый дождливый, холодный вечер, когда они встретили в кафе Перепелкина. Лидочка тогда все-таки сказала Грише, что она беременна, и тот даже изменился в лице.

— Этого еще не хватало! — злобно проговорил он. — Спасибо за подарочек. Дура последняя.

И Лидочке вдруг показалось, что она летит куда-то вниз: так закружилась опять голова. Она закрыла глаза и крепко уцепилась руками за стол.

— Сиди, как люди, ты… — зашипел Карасевич. — Вон Ромка с нашей фабрики. Увидит еще.

И Лидочка заставила себя открыть глаза и даже улыбаться.

А потом они вышли из кафе, прямо под дождь, и Гриша был еще злее, как будто она была виновата, что он поссорился с этим Перепелкиным. Но Гриша сказал, что во всем виновата она, что все несчастья в жизни у него от нее и что она теперь может выпутываться сама как хочет, с него хватит.

Лидочка побрела домой одна, пешком, через весь город и всю дорогу проплакала. А пришла она такая мокрая от дождя, что тетка сначала не заметила ее слез. А когда заметила, стала так ее донимать, что Лидочка не выдержала и в отчаянии все ей рассказала.

С того дня началась у Лидочки страшная жизнь. Тетка превратилась в тирана, мачеха злорадствовала, а отец проклял ее со всей жестокостью тупого и слабого человека.

И тогда в исстрадавшейся душе Лидочки вдруг закипела злость на всех людей без разбора. Ах, так, все против нее? Пусть! Она справится сама, всем им назло! Но на фабрике никто не должен знать об этом — никто. Лидочка отыскала одну старуху, маленькую, седенькую, лукавую, все умевшую, и попросила помочь в своей беде, обещав расплатиться в будущем.

— Ах ты, касаточка, ах ты, несмышленая! — притворно вздыхала старуха. — Ну как не пожалеть-то тебя, как не помочь?

И сделала все, что требовалось.

— Жить уметь надо, милая, — говорила она, склонившись над бледной, без кровинки в лице, Лидочкой. — Отлежись, отлежись, не потревожу, не бойся. Мужики, они что? — продолжала она, усаживаясь возле кровати. — Все как есть подлецы. С ними играть надо, свою выгоду блюсти. Только скажи, я тебе хоть завтра такого богатого дурака найду, не нарадуешься.

Лидочку всю передернуло от этих слов, и она с отвращением и испугом посмотрела на старуху.

— Не по вкусу? — сочувственно откликнулась та. — И ладно, и забудь. Только жить-то, милая, как-то надо. И должок мне вернуть надо, да не малый! Вот и соображай. К примеру, может, с фабрики-то своей какую ни на есть шкурку принесешь! Я тебе ее и зачту. А то и две прихвати.

Лидочка ничего не ответила, только закрыла глаза, ее всю трясло, как в лихорадке.

Поздно вечером она кое-как добралась до дома, за ночь отлежалась и утром пошла на работу.

Подруги встретили ее настороженно, сочувственно, но ни одна не решилась заговорить. А в обеденный перерыв к ней подошла Аня Бакланова.

— Вот что, Лида, — решительно сказала она. — Мы у тебя вчера дома были. Тетка твоя страх один, что на тебя наговорила.

При этих словах Лидочка закусила губу, лицо у нее стало злым и упрямым, но Аня не дала ей ответить.

— Я тебя не собираюсь допрашивать. Что было, чего не было — ладно. Одно тебе скажу: ты с этой старой каргой не живи больше. С завтрашнего дня перебирайся к нам в общежитие. Поняла? Я с Волиной уже договорилась, ордер тебе выписан. А если о чем посоветоваться хочешь, то приходи в комитет. Круглова уже в курсе.

— Это в каком еще курсе? — криво усмехнулась Лидочка.

— Ну, твоих дел, что ли.

— Каких дел?! Что вы знаете о моих делах?! — пронзительно закричала Лидочка. — Чего вы суете нос, куда вас не просят! И никуда я не пойду жить! И отстаньте от меня! Отстаньте! Отстаньте! — в исступлении повторяла она, с ненавистью глядя на Бакланову.

В тот день Лидочка незаметно и вынесла с фабрики первую шкурку, а через два дня — вторую.

Вскоре ее вызвала к себе Круглова. Лидочка, конечно, не пошла бы, но за ней явилась Соня Плецкая, технический секретарь комитета, строгая, решительная, и Лидочка подчинилась. Ей вдруг стало невыносимо жаль себя. Тихая и покорная, побрела она за Соней.

Когда пришли в комитет, Соня сказала:

— Садись. Жди. Сейчас выясню обстановку.

Она скрылась за дверью.

— Велела подождать, — сказала Соня, появляясь через минуту. — С горкомом разговаривает.

Лидочка долго сидела на диване, перебирая в руках косынку, ту самую, что подарил когда-то Карасевич (она теперь даже в мыслях называла его только по фамилии). Темные курчавые волосы ее были небрежно собраны на затылке, уголки губ нервно подергивались.

Неожиданно в комнату зашел Клим Привалов. Он внимательно, серьезно посмотрел на Лидочку и, обращаясь к Соне, спросил:

— Зачем Круглова вызывала?

— Зайди и спроси, — пожала плечами Соня.

— Я потом зайду, раз тут уже ждут.

И вышел. А Лидочка вдруг снова вспомнила свой разговор с ним, и ей впервые стало почему-то совестно перед Климом.

Из двери выглянула Круглова.

— Заходи, Голубкова, — сказала она.

Лидочка вошла. Круглова велела ей сесть около стола, сама опустилась в свое кресло, зачем-то переставила чернильницу, подвинула пресс-папье и, не глядя на Лидочку, сказала:

— Давай, Лида, поговорим откровенно.

Она умолкла, не зная, видно, с чего начать, потом, чуть покраснев, сказала:

— Между прочим, Лида, у тебя большая задолженность по членским взносам. Так нельзя. Это нарушение устава. Надо погасить из первой же зарплаты. Хорошо?

Лидочка безучастно кивнула головой. А Круглова, уже увереннее, продолжала:

— И вообще, ты оторвалась от организации, от коллектива. С этого все начинается, имей в виду. Всякие там… семейные и личные неприятности.

— С чего же они начинаются? — тихо спросила Лидочка, подняв на Круглову свои большие карие глаза, в которых навернулись вдруг слезы.

— Ну, как с чего, — неуверенно ответила Круглова, — с этой… с моральной неустойчивости, с отсутствия правильной перспективы в жизни.

— Перспективы, — горько усмехнулась Лидочка. — С чем ее едят, эту вашу перспективу?

— Я, может быть, не так сказала, — смутилась Круглова. — Но ты же меня понимаешь? Лида, давай говорить начистоту, — решительно произнесла она. — Расскажи, как ты живешь, чем мы тебе помочь можем?

— Ничем мне помогать не надо, — устало возразила Лидочка.

— Нет, надо!

— Нет, не надо!

— Надо. Я же знаю. Ну, чего ты скрываешь?

— Что вы знаете, что? — запальчиво спросила Лидочка. — Откуда вам знать?

— Сигналы получила. От актива.

— Ах, сигналы? Ну и сигнальте, сколько влезет! А мне плевать!

— Ну, Лида, — вдруг как-то жалобно произнесла Круглова. — Ну, ведь мне же надо знать, пойми. Я же секретарь комитета.

— А что мне с твоего секретарства? Я же сказала: членские взносы уплачу. Все! А в душу ко мне не лезь! Ясно? И без тебя тошно!

Лидочка вдруг вскочила, глаза ее смотрели сухо и зло.

— И идите вы все к черту! — крикнула она и выбежала из комнаты.

Круглова ошеломленно смотрела ей вслед.

На следующий день Лидочка решила вынести с фабрики еще одну, третью по счету, шкурку. Надежно запрятав ее в широкий рукав платья, она после окончания смены направилась к проходной.

Лидочка уже перевернула табель, когда перед ней неожиданно выросла тощая фигура Перепелкина. Растянув в улыбке длинные губы, он с изысканной вежливостью произнес:

— Прошу зайти в мои апартаменты.

— Это зачем еще? — испуганно спросила Лидочка.

— Требуется смена декораций. На фоне служебного кабинета крупно: он и она. Драматическое объяснение.

— Никуда я не пойду. Пусти, — попыталась оттолкнуть его Лидочка.

Но Перепелкин уже цепко держал ее за рукав пальто.

— Попрошу без эксцессов. Не создавайте массовок.

Выходившая с фабрики вместе с Лидочкой Аня Бакланова сердито крикнула:

— Эй, кавалер! Чего к девчонке прицепился? А ну, дай проходу!

Перепелкин весело возразил:

— Анечка, мечта моя, вас вызовут. В этой мизансцене вы не участвуете. Пошли, девушка, пошли.

В это время к ним подошел Клим, тяжелым взглядом измерил Перепелкина и коротко спросил:

— Ты чего это?

— Вот, Климушка, — начиная нервничать, пожаловался Перепелкин. — Я же при исполнении служебных обязанностей. Выборочная проверка. А они срывают мероприятие.

Клим как будто и не видел перепуганного, бледного лица Лидочки. Глядя куда-то в сторону, он с усилием проговорил:

— Веди, раз так. И баста.

В проходной уже образовалась пробка.

— Давай, служба, действуй, — поддержал Клима Женя Осокин. — Все законно, и обижать никого не должно.

Довольный Перепелкин провел Лидочку к себе в кабинет. Закрыв плотно дверь, он повернулся к девушке и насмешливо спросил:

— Сама отдашь или обыскивать будем?

— Чего тебе отдавать?

— Ну, ну. Все известно. У меня, знаешь, глаз — алмаз, насквозь все вижу. Так как же?

Лидочка молчала.

— Да ты не бойся, — вдруг заговорщически понизил голос Перепелкин. — Обойдется без суда и следствия. Я даже протокола составлять не буду. Просто отправлю на беседу к Свекловишникову, и все тут.

У Лидочки по впалым щекам потекли слезы, но она продолжала молчать.

— Да я тебе говорю: ничего не будет, — уже искренне стал уверять ее Перепелкин, тронутый немым отчаянием, которое отразилось на лице Лидочки. — Ну, провалиться мне, ничего не будет.

Через несколько минут в кабинет Свекловишникова под конвоем Перепелкина вошла Лидочка. На директорский стол была положена украденная ею шкурка, после чего Перепелкин вышел.

— Садись, голубушка, и рассказывай, как ты дошла до жизни такой, — мягко, по-отечески произнес Свекловишников.

— Нечего мне рассказывать. Что сделала, то сделала. Судите меня теперь, — сквозь слезы ответила Лидочка.

— И не подумаю, — все так же мягко возразил Свекловишников. — Я-то знаю, что тебя на это толкнуло. Знаю. Тяжело тебе живется, Голубкова. А молодость, она свое берет. И то хочется и это. А денежек-то и не хватает. Знаю, как же. Сам молод был. А ты мне, Голубкова, в дочки годишься.

Лидочка, ожидавшая все, что угодно, но только не таких отцовских увещеваний, удивленно подняла на Свекловишникова свои большие, полные слез глаза.

— Ну, чего ты на меня так смотришь? — усмехнулся Свекловишников. — Небось думала, что я зверь? А я, Голубкова, человек. И наказывать тебя, а тем более судить не собираюсь. Наоборот. Я тебе даже помогу. Дадим подработать, чтобы не приходилось эдакими вещами заниматься. Есть у нас такая возможность. Иди-ка сейчас же к начальнику цеха, к Жереховой. Она тебе и скажет, что и как надо делать. Да слушайся ее. И помни, если что не так сделаешь, то уж пеняй на себя, пойдешь под суд — и лет так на десять со свободой прощайся. Понятно? — В голосе Свекловишникова прозвучали жесткие нотки, и Лидочка поняла, что шутить он не собирается.

— Спасибо, Тихон Семенович, — упавшим голосом ответила она, — я буду стараться. — И нерешительно встала. — Так мне идти можно?

— Иди, милая, иди. И наш уговор не забывай.

Опустив голову, Лидочка покорно вышла из кабинета.

…Когда Перепелкин вернулся к себе, его уже поджидал начальник охраны фабрики Дробышев.

Павел Афанасьевич Дробышев, невысокого роста, худенький и подвижный, с непокорным хохолком на затылке, в сапогах и гимнастерке, с которой только недавно снял капитанские погоны, был человеком крутым и прямолинейным. Перепелкин втайне побаивался своего начальника, хотя именно по его предложению он и был назначен начальником второго караула.

Дробышев сидел на диване, перекинув ногу на ногу, и нетерпеливо попыхивал старенькой почерневшей трубкой с изгрызенным мундштуком. Увидев входящего Перепелкина, он сердито проговорил:

— Ага, заявился! А ну, что у тебя тут приключилось, докладывай.

— Ничего особенного, — пожал плечами Перепелкин, — задержал работницу со шкуркой, только и всего.

— Ха, только и всего! Да это же чепе, ты что, не понимаешь? То, что задержал, — молодец. Но вообще я тобой не доволен, имей в виду. Ты что-то странные порядки стал вводить, дорогой мой, — отрывисто продолжал Дробышев. — Почему мне не докладываешь немедленно? Почему не составляешь протоколов? Почему водишь задержанных прямо к директору? Ты что, инструкций не знаешь?

Перепелкин счел за лучшее молча выдержать этот натиск. О личном распоряжении Свекловишникова он предпочитал не рассказывать. Вообще с Дробышевым связываться было опасно.

— И потом, — не унимался Дробышев, — ты зачем народу сказал, что идет выборочная проверка? Я ее объявлял? Зачем же брехать? Не нравится мне все это.

Перепелкин виновато молчал.

Среди дня в кабинете главного инженера зазвонил телефон. Плышевский снял трубку.

— Это меховая фабрика? — услышал он молодой, уверенный голос. — Мне нужен главный инженер товарищ Плышевский.

— Я самый. С кем имею честь?

— С вами говорят из МУРа. Оперативный уполномоченный лейтенант милиции Козин. Мы получили ваше письмо. По этому поводу необходимо встретиться и поговорить.

— С огромным удовольствием. Это нас очень волнует.

— Ну, что касается нас, то мы не такие впечатлительные. Но нас это, не скрою, заинтересовало. Так что, с вашего позволения, я завтра в шестнадцать ноль-ноль приеду к вам на фабрику. Побеседую с вами и, если найду нужным, то и с другими работниками.

— Пожалуйста, пожалуйста.

— Итак, до завтра.

Плышевский медленно повесил трубку, задумался, потом встал, прошелся несколько раз из угла в угол по кабинету и отправился к Свекловишникову.

— Ну-с, Тихон Семенович, — сказал он, заходя и плотно прикрыв за собой дверь. — Мне сейчас звонили из МУРа. Завтра приедут. Итак, начинается. Держись, дорогуша.

ГЛАВА 4

«ВЕРЕВОЧКА» НАЧИНАЕТ ВИТЬСЯ

Михаил Козин выскочил из троллейбуса и по привычке посмотрел на большие электрические часы у входа на бульвар. Было без десяти десять. «Порядок, — подумал он, — явлюсь, как всегда, минута в минуту».

Утро выдалось ясное, морозное, на бледно-голубом небе ни облачка, под лучами солнца нестерпимо ярко, до боли в глазах, искрился снег. Кругом шумели трамваи, автобусы, троллейбусы; они тоже, словно умытые, сверкали на солнце красными, синими, желтыми, зелеными боками.

Михаил весело оглядел полную движения и суеты площадь.

Оттуда, где он стоял, хорошо был виден новый многоэтажный корпус управления. К нему свернул кремовый лимузин. «Начальство прибыло, — отметил Козин, — полковник Зотов». За первой машиной завернула вторая, и Михаил наметанным глазом определил: «Еще начальство, майор Гаранин. Точно сговорились».

Он быстро пересек площадь, вошел в подъезд и в конце короткого коридора первого этажа предъявил постовому удостоверение. Тот с улыбкой козырнул в ответ. «Узнавать стал», — удовлетворенно подумал Михаил, хотя ничего удивительного в этом не было: вот уже полгода, как он работал в МУРе.

У лифта Козин встретил старших оперуполномоченных из своего отдела — Сашу Лобанова и Виктора Воронцова. Они о чем-то оживленно спорили. Увидев подходившего Козина, Лобанов добродушно усмехнулся:

— Ага, слева по борту наш новый кадр, сам товарищ Козин. Гутен морген.

— Положим, не такой уж новый, — солидно возразил Михаил.

— А главное, подающий большие надежды, — насмешливо прибавил Воронцов. — Растущий, так сказать, товарищ.

Все трое поднялись на четвертый этаж и прошли в кабинет начальника отдела майора Гаранина, где, как обычно, должна была состояться оперативная летучка. Там уже собирались сотрудники.

У окна стоял Гаранин высокий, кряжистый, чуть мешковатый с виду, лицо широкое, открытое, добродушное, короткие светлые волосы аккуратно расчесаны на пробор. Гаранин брал одну за другой бумаги, лежавшие на столе, и быстро их просматривал, одновременно разговаривая с капитаном Коршуновым, начальником отделения, в котором служил Михаил.

Когда летучка кончилась, Гаранин приказал Михаилу задержаться.

Остался, конечно, и Коршунов.

Козин уже хорошо изучил обоих: друзья закадычные, хотя и очень разные люди. Гаранин, тот основательный, все решает неторопливо, любит советоваться, «собирать мнения», как говорит Коршунов, но уж когда решит, то все: скала, не сдвинешь! А Коршунов — человек горячий, решительный, очень находчивый, с большой фантазией. У него ладная, подтянутая фигура, даже простой штатский пиджак выглядит на нем, как военный мундир. И лицо у Коршунова живое, подвижное, тонкое и, в общем, красивое: черные волосы, смуглая кожа, а глаза синие.

Жена у Коршунова — артистка, говорят, красавица. Собственно, говорил это один Саша Лобанов, но в таких вопросах ему можно верить. А у Гаранина жена — инженер, работает на авиационном заводе. Об этом Михаилу тоже рассказал Лобанов, по его словам, они познакомились при необычных обстоятельствах года три назад, во время расследования одного сложного дела, которое проходило под шифром «Пестрые». Гаранин тогда был, между прочим, тяжело ранен. Козин еще в оперативной школе читал служебный обзор по этому делу, написанный Сандлером.

О старейшем работнике уголовного розыска полковнике Сандлере Козин слыхал много, но, к сожалению, не застал его: Сандлер вот уже год, как ушел в отставку. Теперь на его месте полковник Зотов.

Козин раньше работал на заводе. Там он принимал активное участие в бригадах содействия милиции, имел за это три благодарности и даже денежную премию.

На работу в милицию Козин пошел охотно еще и потому, что ему очень уж нравилась роль «представителя власти», приятно было ощущать на поясе пистолет, распоряжаться, допрашивать и в какой-то мере даже влиять на судьбы людей. Был он инициативен и общителен, при случае любил выпить, пошиковать красивыми вещами, чуть прихвастнуть и порисоваться.

Уже на первых порах Козин показал себя старательным, энергичным работником и неглупым человеком. Конечно, как, вероятно, и всякий новичок, он мечтал поскорее отличиться на каком-нибудь сложном и трудном деле, но прошло вот уже полгода, а подходящего случая еще не представилось.

Будничная, напряженная работа уголовного розыска, кропотливое, тщательное изучение десятков людей и их связей, ряд сравнительно простых дел, в разбирательстве которых он принимал участие, — все это не приносило Михаилу особого удовлетворения и только разжигало его честолюбие, как и бесконечные, захватывающие рассказы Саши Лобанова.

Хотя Козин и знал, что одна из важнейших задач уголовного розыска — не столько раскрывать преступления, сколько предупреждать их, не столько разыскивать и арестовывать преступников, сколько стараться вовремя удержать людей от совершения преступления, все-таки Михаил с нетерпением и тайной надеждой ждал какого-нибудь необычного и загадочного происшествия.

И вот сейчас наконец вырисовывалось одно сложное дело, связанное с меховой фабрикой. Им, по-видимому, будет заниматься отделение Коршунова, и Михаил решил, что уж тут-то он не упустит случая показать себя. Пусть Коршунов поймет, что он слишком долго приглядывается к своему новому сотруднику и напрасно не допускает его к самостоятельной работе. Козин был почти уверен, что полученное им задание распорядился дать, конечно же, Гаранин, а не Коршунов. Что ж, ладно, он еще докажет!

Гаранин между тем прочитал уже последнюю бумагу, подумав, размашисто ее подписал и по привычке перевернул чистой стороной вверх: на всякий случай, от постороннего глаза. Коршунов все это время молча стоял у окна, дымя сигаретой и нетерпеливо постукивая пальцами по стеклу.

— Значит, так, — неторопливо начал Гаранин. — Теперь давайте решать.

— Ну, слава богу, — облегченно вздохнул Коршунов. — Я думал, ты уж из этих бумаг никогда не вылезешь. Безобразие, вообще-то говоря. Самое оперативное учреждение Москвы, а бумагами заваливают, как какой-нибудь главк.

— Ладно, ладно, Сергей, — добродушно ответил Гаранин, — давай, брат, не философствовать. Что надо, то надо. Так вот. Докладывал я вчера вечером комиссару и Зотову это дело по меховой фабрике. Они полностью утвердили наш оперативный план.

— Ага, это подходяще, — обрадовался Коршунов. — Дело-то вроде перспективное.

— Значит, начнем. Во-первых, объявим розыск на этого Климашина. Во-вторых, соберем о нем подробные сведения. Потом уж будем решать. Я так полагаю. А ты?

— Согласен. Добавлю, что надо познакомиться с людьми на фабрике: побеседовать с каждым, кто представит интерес, так, знаешь, вообще, «за жизнь», как говорят, и, между прочим, о Климашине.

— Это правильно, — кивнул головой Гаранин. — А вы, — он обернулся к молчавшему до сих пор Козину, — уже договорились с главным инженером о встрече?

— С Плышевским? Так точно. На шестнадцать ноль-ноль.

— Только помните, — строго предупредил Коршунов, — никаких наводящих вопросов, никаких там версий, догадок и рассуждений. Ваша задача — выслушать, что вам расскажут, и запомнить все до последнего слова, до интонации. Вопросы могут быть только уточняющие рассказ и вообще самые безобидные.

— Но должны же они понять, что не дурак к ним приехал, — обиженно возразил Козин. — И если начнут явно врать…

— То вы им ни в коем случае не будете мешать, — холодно закончил Коршунов.

— Между прочим, верно, — согласился Гаранин и, скупо улыбнувшись, прибавил: — В этом случае даже неплохо, если за дурака примут. Ясно?

— Конечно, товарищ майор!

— Значит, договорились. А ты, Сергей, что сегодня делаешь?

— Вызвал жену этого Климашина. Интересно, что она расскажет.

— Добре, — согласился Гаранин и добавил, обращаясь к Михаилу: — А вы, Козин, как только вернетесь с фабрики, садитесь и, пока свежо в памяти, все запишите. Поговорим потом.

— Слушаюсь!

— И помните, — все так же строго предупредил Коршунов, — начинаем сложное дело, для вас — первое. Здесь нужны выдержка и дисциплина. Ни в коем случае не нарушать данных инструкций.

— Можешь сослаться хотя бы на свой собственный опыт, — усмехнулся Гаранин. — К примеру, в деле «Пестрых». Помнишь?

— Еще бы, — невольно улыбнулся Сергей.

— Улыбается, — кивнул на него Гаранин. — А тогда так волком выл.

— У меня, товарищи начальники, будет полный порядок, — бодро заверил Козин. — Разрешите выполнять?

— Ну, давайте. Ни пуха ни пера, — напутствовал его Гаранин.

Ехать на фабрику Козин решил на машине: быстрее и, между прочим, внушительнее.

Михаил сидел рядом с водителем против обыкновения молчаливый и сосредоточенный. Он понимал: задание не простое. С чего же начать? Надо осмотреть склад и вообще территорию фабрики, а потом уже — беседа с главным инженером. Ведь во всем случившемся есть и доля его вины, хотя бы за подбор кадров, за состояние охраны. Охрана! С ней надо ознакомиться в первую очередь.

Приняв такое решение, Козин успокоился и повеселел. Но вот и фабрика. В глухой изгороди высокие железные ворота, рядом две голубенькие проходные. Над всем этим длинная, сплетенная из проволоки вывеска с желтыми накладными буквами: «Меховая фабрика» — и мельче название министерства.

— Прибыли, — объявил водитель.

Козин взглянул на часы: без пяти четыре. Вот это точность!

— Давай в ворота въедем. Посигналь, — приказал он и про себя подумал: «Перво-наперво — охрана. Посмотрим, кто тут у них заправляет».

Ворота между тем распахнулись, и машина въехала на заводской двор. Подошел Перепелкин и деловито осведомился:

— Чья машина?

— Из Московского уголовного розыска, — солидно ответил Козин, протягивая удостоверение.

— О, товарищ Козин? — оживился Перепелкин. — Как же, как же, ждем. Пропуск давно заказан. И главный инженер ждет. Вот, прошу вас, прямо к тому корпусу.

— А вы кто будете?

— Я? Начальник караула. Фамилия — Перепелкин. Член комитета комсомола.

— Ага. Прекрасно, — сказал Козин. — Так я бы хотел сначала с вами потолковать. Не возражаете?

— Что за вопрос? Пожалуйста.

Но в тоне Перепелкина Михаил уловил растерянность. Это ему понравилось.

Когда вслед за Перепелкиным он вошел в проходную, его внимание привлек высокий темноволосый парень с бинтом на правой руке. Размахивая здоровой рукой и сильно шатаясь, он лез напролом, отталкивая вахтера, и грязно ругался. Расстегнутое пальто его было в снегу.

Перепелкин подошел к парню и строго сказал:

— Товарищ Горюнов, опять пьяный? Не имеем права пропускать вас на фабрику в таком виде.

— А-а, не имеешь! — злобно воскликнул тот. — Я те дам, шкура!.. Я те морду сейчас разрисую!..

— Но, но! — угрожающе ответил Перепелкин, невольно, однако, отступая. — Без эксцессов. Пока милицию не вызвал.

При этих словах Горюнов внезапно побагровел, глаза его в панике забегали по сторонам.

— Ну, чего, чего… Я… я того, потопаю домой… Не виноват. Ей-богу, только выпил, и все тут, — забормотал он и, пошатываясь, устремился к выходу.

Дежурный вахтер поправил сбитую набок фуражку и облегченно вздохнул.

— Хорошо, вы подоспели, — сказал он Перепелкину. — А то без драки не обошлось бы. Он последние дни словно с цепи сорвался. Ладно бы еще только выпивал…

— Точно. Начисто свихнулся наш экс-чемпион, — беззаботно подтвердил Перепелкин и, обращаясь к Козину, добавил: — То, знаете, гоголем ходил, эдакая «звезда экрана», а на поверку — отсталый, несознательный тип, так сказать, статист для массовки.

— А почему экс-чемпион? — поинтересовался Козин.

— Так он первый разряд имел по классической борьбе. Неслыханный, знаете, фурор, популярность, я вам доложу. Блеск! А потом, значит, руку поломал. Говорят, — Перепелкин многозначительно взглянул на Козина, — что на тренировке. Но сомнительно. И вот опустился, запил горькую. Кстати, — он понизил голос, — и с Климашиным, между прочим, встречался. Кто их знает, какие у них там делишки водились.

— А что это у него рука-то завязана?

— Обжег, говорит, где-то. Из него, знаете, слесарь, как из меня, к примеру, народный артист СССР. Ей-богу!

Они прошли в пустую комнату охраны. Перепелкин облегченно вздохнул: Дробышева там не было. Перепелкина все еще не покидал неприятный осадок от разговора с ним по поводу задержания Голубковой.

— Для начала прошу ознакомить меня с системой охраны фабрики, — решительно сказал Козин, усаживаясь к столу и кивком предлагая Перепелкину сесть.

Тот скромно опустился на стул и, вынув папиросу, осведомился:

— Разрешите?

— Пожалуйста, — снисходительно улыбнулся Михаил. — В конце концов вы же здесь хозяин.

— Да, так вот, — приободрился Перепелкин. — Значит, система охраны у нас такая…

Он принялся подробно рассказывать, чертя на бумаге схему.

— А где здесь склад, в котором работал Климашин? — спросил Козин.

Перепелкин показал.

— Как же мог, по-вашему, преступник вынести с фабрики такое количество шкурок?

— Ума не приложу, — развел руками Перепелкин и самодовольно усмехнулся. — Во всяком случае это удалось ему не сразу и, конечно, не в мои дежурства.

— Так, так. — И Козин с легкой иронией переспросил: — Не сразу и не в ваши дежурства? И вообще ума не приложите? Ну, ничего. Ум приложим мы.

— Это уж конечно, — горячо подхватил Перепелкин. — Хватка у вас — дай боже, — и с готовностью прибавил: — А я вам помогу, чем только способен. В любой роли меня можете испробовать.

«Кажется, парень действительно подходящий, — подумал Козин. — Все-таки начальник караула, член комитета».

— Ну что ж, в таком случае скажите, что за народ у вас на фабрике?

Козин спросил таким тоном, будто он сам наперед все уже знает и только хочет проверить Перепелкина.

— О, типажей много… — охотно начал