Book: Ухо Ван Гога. Главная тайна Винсента



Ухо Ван Гога. Главная тайна Винсента

Бернадетт Мёрфи

Ухо Ван Гога. Главная тайна Винсента

Посвящается моим родителям, которые, несмотря на то, что у них было восемь детей, дарили мне свое драгоценное время: мать научила меня читать до того, как я пошла в школу, а отец не только отвел меня в библиотеку, но, что более важно, показал, как эффективно пользоваться книгами.

As, painfully to pore upon a book

To seek the light of truth, while truth the while

Doth falsely blind the eyesight of his look.

William Shakespeare, Act 1, scene i, Love’s Labours Lost

Корпит, корпит над книгами иной,

Ища свет правды, правда же сияет

Ему в глаза, а он меж тем, слепой,

Сиянья этого не замечает.

Шекспир. Бесплодные усилия любви, акт i, сцена 1 (перевод М. Кузьмина)

Bernadette Murphy

VAN GOGH’S EAR: THE TRUE STORY


© Bernadette Murphy, 2016

© Андреев Алексей, перевод на русский язык, 2018

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

Пролог

Газета Le Petit Marseillais, среда, 26 декабря 1888 года:

«Местные новости, Арль. В канун Рождества, Сочельник, стояла приятная и мягкая погода. Сильный дождь, который до этого шел не переставая четыре дня, закончился, и жители вышли за покупками к праздничному столу и в церковь, поэтому на улицах и в храмах было много людей. Была атмосфера удивительного спокойствия и умиротворения. Наряды полиции закончили обходить город в 5.00, не зафиксировав ни одного случая пьяного поведения на улицах»1.

Когда утром в понедельник, 24 декабря 1888 года, начальник полиции Жозеф д’Орнано пил свою первую чашку кофе, на улице было еще темно. Это было его любимое время дня. Ранним утром жизнь в полицейском участке уже кипела. Начальник полиции посмотрел в окно и увидел, что во дворе участка конные полицейские наряды готовятся к выезду на патрулирование города2. За день до этого шел сильный дождь, и на улицах было малолюдно, но в то утро перед Рождеством погода была мягкой и светило солнце3. Через несколько часов все полицейские сядут за праздничный стол. Рождественские каникулы начинались самым прекрасным образом.

На сделанном из орехового дерева рабочем столе начальника полиции лежали составленные прошлой ночью протоколы и рапорты, которые он должен был просмотреть. Среди обычных рапортов с перечислением драк и семейных ссор он увидел один протокол с описанием весьма необычного инцидента, который произошел незадолго до полуночи в воскресенье, 23 декабря, на улице Бу Д’Арль. Эта улица располагалась в самом центре района красных фонарей, и практически все двенадцать стоявших на ней зданий были борделями или домами, в которых проживали проститутки4. Начальник полиции начал читать протокол и обратил внимание на то, что рядом с ним лежит неряшливо завернутый в газету небольшой сверток. То, что случилось в ту ночь на улице Бу Д’Арль, оказалось таким неожиданным и странным, что все имевшие отношение к этому событию вспоминали о нем до конца жизни.

Около 23.45 патрульного полицейского вызвали в один из официальных городских борделей под названием «Дом терпимости № 1», расположенный на углу улиц Гласье и Бу Д’Арль. В протоколе сообщалось, что в инциденте был замешан мужчина, и в результате всего произошедшего одна девушка лишилась чувств. Мужчина – виновник произошедшего – жил в доме, расположенном напротив участка, и начальник полиции попросил своего помощника направить кого-нибудь по этому адресу. Приблизительно в 7.15 это задание поручили одному полицейскому5.

Фасад стоявшего на одной из главных площадей города дома был обращен на восток, и его освещали первые лучи зимнего солнца. Окна первого этажа не были закрыты ставнями, и полицейский заглянул внутрь помещения. Казалось, что там никого не было. Комната была обставлена очень скромно: стол, несколько стульев и пара мольбертов. Полицейский не заметил ничего подозрительного. Когда солнце поднялось чуть выше и стало светлее, полицейский обратил внимание на темные пятна и подтеки на стенах и ворох грязных тряпок на полу. Он вернулся в участок и сообщил начальству о том, что увидел в доме.

Начальника полиции перевели в Арль незадолго до этого происшествия. Жозеф д’Орнано родился на Корсике. Он был невысокого роста, тучного телосложения, и ему уже исполнилось сорок пять лет. В Арле корсиканец быстро заслужил репутацию человека честного и справедливого6. Начальник полиции внимательно выслушал своего молодого подчиненного и отпустил его. Жозеф д’Орнано откинулся на спинку стула, посмотрел на лежащий на его рабочем столе пакет и решил, что должен сам заняться расследованием этого странного происшествия. Он надел шляпу-котелок, взял трость, вышел из здания участка в сопровождении двух полицейских и подошел к дому № 2 на площади Ламартин.

Когда начальник полиции подошел к дому, перед ним уже собралась небольшая группа местных жителей, которые увлеченно обсуждали происшествие. Полицейские открыли дверь. Внутри стояла зловещая тишина. Вошедшие почувствовали резкий запах масляных красок и скипидара. Они вошли на кухню, которую художник также использовал в качестве мастерской. Вдоль стены стояли ряды ярких и красочных полотен, рядом с ними – кисточки в банках, наполовину использованные тюбики из-под масляной краски и перепачканная краской ветошь. На одном из мольбертов стояло большое зеркало, с противоположной стороны от него – горелка с эмалированным кофейником, дешевая глиняная посуда, там же лежали трубка и трубочный табак. На подоконнике вошедшие увидели зажженную масляную лампу, словно хозяин дожидался позднего возвращения кого-либо или визита гостя7. Несмотря на то что к тому времени в дома был проведен газ, в том числе и для освещения, его перекрывали по всему городу в полночь. В доме было по-ночному сумеречно, и холсты в подрамниках отбрасывали тень на пол из красной глиняной плитки.

В комнате царил полный беспорядок. На полу были разбросаны тряпки, покрытые темно-коричневыми пятнами. Дорожка из капель засохшей крови на плиточном полу вела к покрашенной синей краской деревянной двери, ведущей в коридор. В этом коридоре за коричневой дверью находилась узкая лестница. Тем ранним утром ее освещали скупые косые солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь ставни на большом окне второго этажа. Придерживаясь рукой за металлические лестничные перила, начальник полиции начал подниматься вверх. На стене лестничного проема засохли коричнево-ржавые капли, словно кто-то случайно уронил на пол смоченную краской большую кисть. На втором этаже с правой стороны располагалась дверь. Начальник полиции потянул на себя ручку двери и вошел в небольшую заставленную вещами, похожую на чердак комнату, в который царил полумрак8.

Начальник полиции приказал жандарму открыть ставни, и в спальне стало светло. Здесь стояла двуспальная кровать, сколоченная из дешевых сосновых досок9. На столе в углу комнаты стоял кувшин для умывания с емкостью для слива воды, а над столом на стене висело зеркало. На стенах полицейские увидели несколько картин – пару портретов и один пейзаж. В отличие от комнаты на первом этаже в спальне был полный порядок. На кровати частично накрытый скомканным одеялом лежал мужчина. Он сжался, словно ребенок в животе матери, и подтянул колени к груди. Мужчина лежал на боку, и его голова была закрыта тряпками. Полицейские увидели, что матрас и подушка перепачканы запекшейся кровью10. Как потом писали в местной газете, мужчина «не подавал признаков жизни».

Жозеф д’Орнано открыл дверь, за которой находилась гостевая спальня. В ней на стуле стоял открытый большой кожаный саквояж. Можно было подумать, что проживавший здесь человек собирал вещи перед отъездом. На стенах висело несколько картин в ярко-желтой гамме, из-за чего комната в тот зимний день казалась светлее11. Кровать в гостевой спальне была аккуратно застелена синим одеялом и подушки взбиты, поэтому начальник полиции понял, что в предыдущую ночь в этой кровати никто не спал12. Жозеф д’Орнано сказал жандармам, что увидел все, что ему было нужно, вернулся в спальню, в которой лежал мужчина, и проследовал по лестнице вниз на первый этаж. В небольшом и тихом городке слухи о странном происшествии очень быстро стали достоянием общественности.

Около 8 часов утра 24 декабря, практически в то же время, когда начальник полиции осматривал Желтый дом, по парку шел импозантного вида господин средних лет. Он был одет в длинное элегантное шерстяное пальто и держался, как истинный джентльмен. Проходя мимо

Кавалерийских ворот и городского парка, он услышал впереди приглушенные звуки возбужденных голосов. По мере движения эти звуки становились все громче. Когда мужчина подошел к площади Ламартин и Желтому дому, в котором жил со своим коллегой-художником, он увидел, что на улице около дома собралась большая толпа.

Начальник полиции сделал выводы из всего того, что увидел внутри Желтого дома. Окровавленные тряпки, капли крови на стенах и на полу, а также отсутствие второго жильца говорили о том, что эксцентричного рыжего художника убили. Жозефу д’Орнано не надо было долго искать убийцу, потому что тот собственной персоной шел к нему через площадь.

Когда в то солнечное утро 24 декабря 1888 года Поль Гоген подошел к Желтому дому, его незамедлительно арестовали по обвинению в убийстве художника Винсента Ван Гога13.

1. Вернемся к нераскрытому делу

Самое приятное в любом новом приключении – это его начало. Ты не знаешь, куда тебя выведет путь, и не представляешь, какие новые горизонты сможешь открыть. Такое положение вещей очень радует. Мое личное путешествие, которое я опишу в этой книге, началось семь лет назад.

Я живу на юге Франции, в 75 километрах от города Арль, известного находящимися в нем руинами римских зданий, а также тем, что в конце 1880-х годов в этом городе жил Винсент Ван Гог. Именно в Арле Ван Гог отрезал себе ухо. Я часто бываю в этом городе с родными и друзьями и много раз наблюдала, как экскурсоводы рассказывали своим группам историю о сумасшедшем голландском художнике. Эта странная история всегда вызывает интерес слушателей. Основываясь на собственном

опыте, могу сказать, что очень немногие местные жители хорошо знают историю уха Ван Гога. Многие детали и подробности этого происшествия приукрашены и преувеличены, а некоторые являются полнейшим плодом фантазии. Впрочем, все это нисколько не мешает местным жителям «присоседиться» к славе художника. Например, на одном из местных баров вот уже более шестидесяти лет висит табличка, извещающая о том, что в свое время «именно это кафе рисовал Ван Гог». В Арле жила женщина, которая была самой старой на земле. В конце своей жизни она заявила, что является последним человеком в мире, который лично знал Винсента Ван Гога. История с ухом Ван Гога «обросла» местным колоритом. Местные жители утверждают, что художник подарил отрезанное ухо девушке, имитируя поведение матадора, который дарит даме из публики отрезанное ухо убитого им на арене быка. В общем, в Арле существует много гипотез и трактовок того, как и почему Ван Гог отрезал себе ухо. Вне всякого сомнения, история с ухом Ван Гога стала одной из самых широко известных в мире «баек» из жизни художников, не говоря уже о том, что считается «ключом», раскрывающим характер голландского живописца и помогающим понять его творческое наследие. Многие, глядя на картины Ван Гога, вспоминают его хорошо описанный и широко известный нервный срыв, который и привел к тому, что художник отрезал себе ухо. Однако многие детали этой истории остаются не совсем понятными.

Вот как описана эта история в документах, выпущенных в музее, в котором находится большая часть картин художника, а также главном центре исследования его творчества – Государственном Фонде Винсента Ван Гога в Амстердаме. «23 декабря 1888 года у Ван Гога случился нервный срыв, в результате которого он отрезал себе часть левого уха и передал ее проститутке. Полиция нашла художника на следующий день и отправила в больницу»1.

В Арле художник не только написал свои лучшие картины, в этом городе с ним произошло что-то, что подтолкнуло его на отчаянный и из ряда вон выходящий шаг членовредительства. Так размышляла я и думала о том, что в один прекрасный день мне захочется узнать, что произошло той декабрьской ночью 1888 года.


Я уже более тридцати лет живу в Провансе, куда переселилась по воле случая. Я навещала старшего брата, да так и осталась жить в этих местах. Я тогда не говорила по-французски и часто переходила с одной работы на другую, постепенно изучая и осваивая язык. Долгое время мое финансовое положение оставалось довольно плачевным, и прошло более десяти лет после переезда во Францию, прежде чем я нашла постоянную работу. Я строила свою новую жизнь медленно и постепенно, переехала в небольшую деревню и со временем купила дом. В один прекрасный день я с удивлением поняла, что провела во Франции больше времени, чем в стране, в которой родилась. Несмотря на то что мое финансовое положение выправилось, я чувствовала себя так, будто мне чего-то не хватает. Как выяснилось, мне не хватало трудностей, а также радости открытий, которые дает жизнь в новой стране. Шли годы, и мне казалось, что моя жизнь стала менее интересной, чем прежде. Потом умерла моя старшая сестра, и у меня самой начались проблемы со здоровьем. Пришлось оставить работу и заняться лечением. У меня оказалось много свободного времени. С детства мне нравилось разгадывать загадки, и я подумала о том, что теперь могу наконец заняться расследованием, чтобы понять, что произошло с Ван Гогом в тот декабрьский день 1888 года.

Первое время я была вынуждена сидеть дома. У меня не было возможности поехать в архив или в библиотеку, поэтому я начала читать книги по истории искусства и изучать биографию художника в Интернете. Я прочитала краткое описание событий того дня, данное Музеем Ван Гога, и у меня возникло несколько вопросов2. «Отрезал себе часть левого уха». Неужели он отрезал только часть уха? Возможно, как и многим другим людям, мне всегда казалось, что художник отрезал ухо целиком. Откуда появилась информация о том, что он отрезал себе лишь его часть? Интересно, какой была та проститутка, которой он сделал такой странный подарок, и почему он с такой надеждой и радостью приехал в Арль в феврале 1888 года, а спустя лишь два с половиной года покончил жизнь самоубийством? Я тщательно изучала хронологию жизни Ван Гога в Арле, и чем больше я изучала информацию о тех годах жизни художника, тем больше вопросов у меня возникало. Сначала в произошедшем мне виделись мелкие нестыковки или что-то нелогичное с точки зрения человека, проживающего в той же местности, где жил Ван Гог. Однако, чем глубже я погружалась в детали жизни художника, тем неувязок и необъяснимых вопросов становилось все больше и больше. Например, когда Ван Гог ехал на поезде из Парижа на юг, он вышел на станции в городе, расположенном в 150 километрах от Арля. Зачем художник с тяжелым багажом из личных вещей, красок, кистей и других предметов, необходимых для создания картин, вышел так рано? Жизнь и творчество Ван Гога изучило не одно поколение искусствоведов и историков, и мне казалось весьма странным, что все они не обратили внимания на эту деталь и многие другие противоречия и странности. Вполне возможно, что кто-то до меня видел эти «нестыковки», но не счел нужным копаться в них. «Если специалисты не удосужились найти объяснения некоторым нестыковкам, то, может быть, они могли просмотреть и что-то еще?» – думала я. Больше всего вопросов у меня возникло по поводу деталей печально известной истории с отрезанным ухом.

Стоит отметить, что Ван Гог писал много писем. Большинство информации о жизни художника историки и биографы почерпнули из его собственной корреспонденции. Любопытно, что в своих письмах Ван Гог не упоминает о том, что произошло с ним той декабрьской ночью. Факты и подробности, касающиеся этого события, произошедшего вечером 23 декабря, весьма туманны. Ситуацию мог бы прояснить Поль Гоген – художника, который в то время проживал с Ван Гогом под одной крышей. Однако не все так просто. Дело в том, что Гоген не прояснил, а еще больше все запутал, потому что привел два противоречащих друг другу объяснения. Первое он дал вскоре после трагического происшествия, а второе – много лет спустя. Я осознавала, что на самом деле у нас нет практически никакого понимания того, что именно произошло в ту ночь. По сути, мы можем судить о событии только на основе двух автопортретов и единственной статьи из местной газеты.

Le Forum Républicain, 30 декабря 1888 года

Местные новости: Арль

В прошлое воскресенье в половине двенадцатого уроженец Голландии художник Винсент Ваугог (именно так. – Авт.) пришел в «дом терпимости № 1», попросил позвать девушку по имени Рашель и передал ей… свое ухо со словами: «Береги этот предмет». После этого он исчез3.

Меня очень удивило то, что эта заметка оказалась единственным упоминанием в газете о данном событии. В XIX веке в газетах печатали массу самой тривиальной информации о жизни простых людей – о потере дамской сумочки, украденных сушащихся на улице простынях, о том, что кто-то нашел сережку, об аресте местного жителя за пьяное дебоширство… Несмотря на то что в 1888 году Ван Гог был относительно малоизвестным художником, мне все же показалось странным, что ни одна другая местная газета не написала об этом любопытном происшествии.



К счастью, начало моей исследовательской работы совпало с новой публикацией личной переписки Ван Гога, которую выложили в сеть. Раньше информацию о некоторых скандальных сторонах жизни художника (например, о его регулярном посещении борделей), в особенности в переводных изданиях его переписки, сокращали или вообще убирали. В общей сложности опубликовано около 800 писем Винсента Ван Гога. Они дают нам возможность понять, как жил и творил этот удивительный художник. Больше всего писем Ван Гог написал своему младшему брату Тео, и именно в них художник оставил информацию наиболее личного характера. Многие из этих писем Ван Гог написал после переезда в Арль в феврале 1888 года. В них можно прочитать о том, как он прибыл в город, с какими его жителями подружился. Я читала эти письма, восхищалась энтузиазмом художника, переживала по поводу его неудач, чувствуя себя так, словно заглядываю ему через плечо в то время, как он пишет свои лучшие работы. По мере написания этой книги, когда у меня возникали сомнения по поводу тех или иных аспектов или событий в жизни Ван Гога, я неизменно возвращалась к его личной переписке.

Я решила начать исследование с чистого листа. Перечитывая работы тех, кто посвятил много лет изучению творчества художника, я чувствовала себя немного странно. Я не знала, смогу ли найти в биографии художника что-либо новое, то, о чем не знали люди, исследовавшие его жизнь до меня. В начальный период работы у меня не было в этом никакой уверенности, но я понимала, что, если хочу найти что-то новое, то мне надо будет искать там, где другие до меня еще не искали. Поэтому я решила в своей работе как можно больше полагаться на первоисточники. Я надеялась на то, что мне удастся воссоздать уникальную картину жизни Ван Гога в Арле и сделать это так, как никто другой до меня не делал. Я решила, что мое исследование станет моим приключением, которое вернет радость в мою жизнь.

Я прекрасно знаю места во Франции, в которых жил художник, а также особенности психологии их жителей. Как и Ван Гог, я выросла в Северной Европе и переехала на юг. Как и он, я была аутсайдером, и мне пришлось столкнуться с предрассудками, непониманием и предвзятым отношением местного населения, то есть с такими же проблемами, с которыми сталкивался художник в 1880-х годах. Я знала эти места, понимала французов и особенности их психологии, что очень сильно помогло в проведении моего расследования. Во Франции существует множество различий между разными районами страны. В зависимости от региона можно заметить особенности не только географического характера, но и разницу в стиле жизни его жителей, кухне, культуре и языке. Эти особенности складывались на протяжении столетий. Прованс – регион со своим уникальным характером. Парижанин совершенно не похож на коренного жителя Арля. Это утверждение было справедливо в 1880-х годах и не потеряло своей актуальности в наши дни. Парижан считают высокомерными и замкнутыми, а жители Прованса славятся своей жизнерадостностью, энергией, своим (внешним или показным) дружелюбием. На собственном опыте я убедилась в том, что если местные жители приняли вас и признали, то они будут готовы во всем вам помочь (правда, пока вы получите это признание, могут пройти годы). У жителей Южной Франции есть еще одна отличительная черта – у них очень сильно развито клановое сознание, и они с большим недоверием относятся к тем, кого по-французски называют estrangers. Буквально это слово переводится как «иностранцы», но в Провансе оно используется в более широком смысле. Местные жители называют так всех тех, кто не является членом их семьи, не исповедует их религию и, вообще, не относится к их кругу. В Провансе слово estranger означает, что человеку нельзя доверять. Именно так и сейчас в Провансе относятся к чужакам, а в 1880-х годах подобное отношение было, пожалуй, еще более распространенным.

В начале моего исследования я решила ознакомиться со всеми официальными документами, имеющими отношение к событиям, произошедшим 23 декабря 1888 года. Я подумала, что было бы логично поставить себя на место Жозефа д’Орнано, служившего в те годы начальником полиции города. Именно наблюдения начальника полиции должны были мне помочь в проведении собственного расследования. Интересно, что у меня с Жозефом д’Орнано нашлись общие черты – его перевели в Арль в начале 1888 года, и ему, как и мне, пришлось изучать географию этих мест, особенности психологии и обычаев местных жителей4. Я написала письмо в местный архив с просьбой разрешить мне ознакомиться с материалами. И вот в один прекрасный, солнечный зимний день я приехала в архив. Забегая вперед, скажу, что, по мере работы над книгой, мне пришлось более ста раз посетить этот архив.

Городской архив находится в здании часовни при бывшей городской больнице. Это единственное сохранившееся во всем городе здание, которое Ван Гог посещал во время своего пребывания в Арле. На территории внутреннего дворика разбиты клумбы с цветами. В свое время Ван Гог писал, что этот дворик «засажен цветами и радует глаз весенней зеленью»5. Я прошла через аскетически облицованный камнем глубокий проход в стене и поразилась буйству и обилию цветов и кустов во внутреннем дворике. Потом я преодолела выходящую на юг террасу и подошла к тяжелой, сделанной из орехового дерева двери муниципального архива.

Много раз ранним утром я проходила этим маршрутом, который со временем стал для меня таким привычным. Каждый раз я приходила в муниципальный архив с надеждой и благоговейным чувством ожидания, что найду сегодня нечто новое и интересное. Я бралась за кованую металлическую дверную ручку и открывала дверь, которая громким щелчком извещала о появлении нового посетителя. Мало кто из работавших в архиве обращал внимание на мое появление. Погруженные в свои собственные исследования посетители сидели, склонившись, каждый за своим столом. В комнате всегда было очень тихо. Тишину нарушали лишь звуки переворачиваемых пыльных страниц.

Несмотря на то что во время моего первого посещения архива его милые сотрудники оказали мне большую помощь, я была разочарована результатами своего визита. Мне показали все имевшиеся в архиве материалы о Ван Гоге. Я почему-то представляла себе, что мне придется осмотреть огромное количество коробок с документами, однако получила всего несколько листков бумаги, датированных началом 1889 года. У меня сложилось ощущение, словно Ван Гог вообще не жил в Арле. В архиве не оказалось ни полицейских протоколов, ни показаний свидетелей, ни записей из медицинской карты Ван Гога в то время, когда он лежал в больнице после того, как отрезал себе ухо. Не было записей из книг регистрации отелей, в которых художник останавливался, и контракта на аренду дома, в котором он жил. Ни один из современников – жителей Арля – не оставил никаких письменных воспоминаний о жизни художника. Отсутствие информации по интересующему меня вопросу показалось мне совершенно поразительным, учитывая то, что я на собственном опыте неоднократно убеждалась в том, что Франция – это страна с огромной и отлаженной бюрократической системой, где все документируется и ничего не пропадает бесследно. В общем, результаты моего первого посещения архива были очень неплодотворными и печальными.


Город Арль основали древние римляне более 2000 лет назад. Это один из старейших городов Франции. Арль – относительно небольшой город, но его архивы я бы назвала монументальными. В них содержатся, кроме прочих, документы, датированные XII веком. Период пребывания Ван Гога в Арле можно назвать секундой в общей истории этого города. Архивы Арля так велики, что их до сих пор не оцифровали, поэтому во время своего первого посещения я копалась в бумажной картотеке, пытаясь понять, как она устроена. Результаты моих поисков в архивах по имени «Ван Гог» были мизерными, и я поняла, что мне придется копать гораздо глубже и находить интересующую меня информацию окольными, а не прямыми путями. Ван Гог жил в Арле с 20 февраля 1888-го до 8 мая 1889 года, и я решила запросить записи ближайшей к этому периоду времени переписи населения. Переписи населения проводились в 1886 и 1889 годах, но в архивах сохранились только результаты переписи 1886 года. Я поинтересовалась, где могу ознакомиться с результатами переписи 1889 года, на что старший архивариус Сильвия Ребуттини ответила, что никогда не видела интересующих меня документов в архиве Арля. Во время своего первого посещения архива я нашла много разной любопытной информации, но не могла до конца понять, какое отношение она может иметь к моему расследованию. В условиях отсутствия интересующих меня документов важными могут оказаться любые косвенные свидетельства. Я просмотрела списки имен зарегистрированных проституток, работавших в городе в 1880-х годах. Профессия девушек была обозначена сокращением FS, то есть fille soumise, что буквально переводится как «девушка под большим пальцем». Ван Гог передал отрезанное ухо проститутке по имени Рашель – очевидно, девушки этой профессии имели большое значение в жизни художника. Я надеялась, что информация о Рашель сможет прояснить некоторые обстоятельства происшествия с отрезанным ухом Ван Гога. Я выписала несколько имен проституток, а также владельцев борделей, профессия которых в списках описи населения была обозначена как limonadiers — «продавщицы лимонада». Помню, что меня удивил такой неожиданный эвфемизм.

Одно дело – хихикать над эвфемизмами, а совсем другое – понимать, что в исследовании я сталкиваюсь с серьезными проблемами. Одной из таких проблем оказалась следующая – я не представляла, как выглядел Арль в 1888 году. В наши дни район города, в котором жил Ван Гог, выглядит совершенно иначе, чем в те годы. После войны город перестроили. Изменились названия улиц, что тоже усложняло мое расследование. Я оказалась далеко не первым исследователем, столкнувшимся с этой проблемой. В 2001 году нарисовали карту центра города в том виде, в котором он был во времена проживания в нем Ван Гога, однако на этой карте оказалось много «белых пятен»6. Если я решила воссоздать картину города в том виде, в котором его увидел сошедший с поезда Ван Гог, мне определенно было необходимо больше информации. В первую очередь я попыталась понять, почему центр города так сильно изменился.


В 5.20 утра 25 июня 1944 года с аэродрома в Сан-Джованни рядом с городом Фоджа на юге Италии поднялись в воздух самолеты 455-й бомбовой группы ВВС США. Тридцать восемь бомбардировщиков «В-24», входивших в состав этой группы, должны были уничтожить мосты через Рону для того, чтобы осложнить переброску немецких войск в Нормандию, в которой к тому времени уже высадились союзники. Цель рейда 455-й бомбовой группы находилась довольно далеко от аэродрома. В общей сложности в тот день бомбардировщики должны были проделать путь длиной 1100 километров. Это был шестьдесят седьмой вылет бомбовой группы на боевое задание. Как я уже упоминала, главной целью бомбардировщиков был железнодорожный мост в Арле7.

К концу июня 1944 года французы уже успели привыкнуть к тому, что сирены, возвещавшие о налете авиации союзников, звучали очень часто, однако до этого времени Арль еще ни разу не подвергался бомбардировке. Сирены воздушной тревоги звучали и в Арле, но бомбардировок города пока еще не происходило, поэтому местные жители немного «расслабились».

Солнечным утром в воскресенье 25 июня большинство жителей города возвращалось из церкви. Бомбоубежища были расположены в центре города, в местах, которые, по мнению немцев, были в состоянии выдержать бомбардировку, а именно под римским форумом и амфитеатром. Первая сирена воздушной тревоги прозвучала в 9.25, и жители бросились к бомбоубежищам8.

Бомбардировка началась в 9.55. В течение десяти минут самолеты сбросили 112 (по другим сведениям – 110) тонн бомб с высоты 4500 метров на склады и расположенные вокруг них заболоченные участки территории по обеим берегам реки9. С такой безопасной для бомбардировщиков высоты точность бомбометания была крайне низкой, и американские летчики не сообщали о том, что зафиксировали прямое попадание в железнодорожный мост. Самолеты развернулись и полетели назад, в Италию. Улетая, пилоты сообщили на базу, что наблюдают пожары поблизости от главной цели бомбардировки.

После окончания авианалета сирены, которые должны были возвестить об окончании бомбардировки, не сработали, поэтому никто из жителей не осмеливался выходить из бомбоубежищ. На поверхность вышли только команды «скорой помощи», чтобы оценить степень нанесенного ущерба и начать вытаскивать раненых и убитых из-под завалов. В тот летний день погибли сорок три человека. Город был так сильно разрушен, что некоторых жертв бомбардировки откопали только через месяц10.

Сильнее всего пострадала северная часть города в районе железнодорожного вокзала, то есть район, расположенный сразу за старыми городскими стенами под названием La Cavalerie, происходящим от названия старых, в то время еще существовавших городских ворот. Именно в этих местах стоял дом, в котором жил Ван Гог. Буквально в течение нескольких минут 25 июня 1944 года район города, хорошо знакомый художнику (кафе, в которых он сидел, бордели, которые посещал, первый отель, в котором он остановился сразу после приезда в Арль, и сам Желтый дом, в котором он жил), исчез с лица земли.

Изучая последствия бомбардировки, я нашла никогда ранее не публиковавшуюся фотографию Желтого дома. Несмотря на то что еще в 1922 году нарисовали план интерьера Желтого дома, на той фотографии я смогла впервые частично увидеть его изнутри11. Потом совершенно случайно я наткнулась на две потрясающие фотографии города, снятые с воздуха в 1919 году. Эти фотографии помогли мне лучше понять город, в котором жил художник. Наконец я смогла увидеть, как выглядел Арль через тридцать лет после того, как в нем жил Ван Гог.

Работая в паре с архитектором и основываясь на этих фотографиях, старых картах, планах общественных садов и парков, а также записях учета земельных участков, я смогла воссоздать не только интересующую меня часть города, но и интерьер Желтого дома12. Эта кропотливая часть работы очень помогла мне, потому что именно в данной части города большая часть героев моего повествования жила и работала и именно в ней Ван Гог отрезал себе ухо.

Проведение расследования задуманного мной масштаба можно сравнить с решением огромного кроссворда или собиранием пазла. После первых удачных находок и открытий эйфория проходит, и перед тобой остается несобранный пазл. В процессе исследования я редко испытывала ощущение, что в моей работе произошел грандиозный прорыв. Это был долгий, кропотливый и медленный труд. Иногда найденные мной кусочки пазла вставали на свое место только через долгое время после того, как я их нашла. Я работала над несколькими проектами одновременно, ни на секунду не забывая о главной загадке, ответ на которую хотела найти. Со стороны могло показаться, что я занимаюсь совершенно не связанными между собой вещами, но хаос рано или поздно заканчивается, и все встает на свои места.

Мне всю жизнь нравилось заниматься исследованиями. После смерти родителей, как и многие другие люди, я заинтересовалась историей своей семьи и жизнью своих ушедших родственников. Оказалось, что очень сложно узнать судьбу моих ирландских предков до 1864 года, когда в стране началась регистрация населения. Но мне все же удалось воссоздать свое семейное древо посредством изучения налоговых деклараций, договоров о купле-продаже земли, нотариальных документов и старых газет. Это была долгая и кропотливая работа, в результате которой я поняла, как люди живут и сосуществуют в сельской местности. В деревне все друг друга поддерживают. Люди создают прочную систему взаимовыручки, которая помогает им находить работу, а также супруга или супругу. Тех, кто иммигрировал в Америку, спонсировали и поддерживали родственники на родине, а свою жизнь в Новом Свете люди строили вокруг знакомых или, по крайней мере, людей из страны, в которой они родились. Чтобы прийти к этому выводу и понять межчеловеческие отношения и связи, мне пришлось создать компьютерную базу всех жителей церковного прихода, в котором жили мои родители.

Благодаря этому опыту я поняла, что кажущаяся на первый взгляд совершенно излишней и неважной такая основательная подготовительная работа имеет на самом деле огромное значение. Поэтому на начальной стадии исследования жизни Ван Гога в Арле я немного самонадеянно решила создать базу данных, в которую должны были войти все люди, проживавшие в Арле в 1888 году. Мне казалось, что, несмотря на то что составить проверенный и точный список с именами всех жителей города и установить профессию каждого из них (мясник, владелец кафе, почтальон и т. д.) – дело умопомрачительно скучное, оно необходимо, чтобы знать современников и соседей художника, что, в свою очередь, поможет мне понять жизнь Ван Гога в Арле. В начале работы я предполагала, что будет вполне достаточно узнать имена, профессии и другую полезную информацию о 700, максимум 1000 человек. Через семь лет работы над этим проектом в моем компьютере содержатся файлы на 15 000 человек. Каждый раз, узнавая имя человека, его профессию и вообще какую-то конкретную и новую для меня деталь его биографии, я аккуратно заношу информацию в базу данных. Со временем все эти люди стали для меня практически живыми, словно превратились в героев длинного романа XIX века. Этот подход помог мне лучше узнать Ван Гога, его окружение и город, в котором он жил. Сведения из личной переписки Ван Гога, то, что изображено на его картинах, а также информация из моей базы данных о жителях города помогли мне понять, как жил художник, а также составить уникальную летопись жизни всего города в те далекие годы. Я узнала много нового о людях, портреты которых писал Ван Гог. Мне кажется, что я лично знаю этих людей, их привычки, их детей; глядя на их портреты, я по мелким деталям узнаю об их жизни и особенностях их характера. Для меня это уже не просто лица на картине, а друзья художника, его коллеги и местные жители, с которыми он ежедневно сталкивался и которые сыграли определенную роль в его жизни.



Начиная работу над этим проектом, я ставила перед собой (возможно, слегка размытую и туманную) цель – понять, как произошедшее 125 лет назад в глухой провинции событие стало определяющим фактором всей творческой биографии Ван Гога. Тогда я даже не представляла себе, что мне придется потратить тысячи часов на то, чтобы понять и восстановить эту историю во всей ее последовательности. Я не представляла себе, сколько «тупиковых» и ложных ответвлений сюжета мне придется отбросить, сколько разочарований ждет меня на моем пути и сколько радости мне дадут открытия, которые я сделаю.

Так что ухо оказалось всего лишь только началом.

2. Удручающая темнота

Брат Тео приехал сюда надолго. Он, по крайней мере, три года будет учиться живописи у Кормона. Если не ошибаюсь, то прошлым летом я уже писал тебе о том, что его брат – человек очень странный. Это совершенно невоспитанный человек. Он со всеми поссорился, поругался и ни с кем не помирился. Тео совсем непросто поддерживать и содержать такого человека.

Андриес Бонгер в письме своим родителям, Париж, приблизительно 12 апреля 1886 года1

В конце февраля 1886 года привлеченный бурлящей художественной жизнью и активным развитием современного искусства в Париже в столицу Франции прибыл Винсент Ван Гог, планировавший остановиться у своего брата Тео, который работал арт-дилером. Ван Гог заранее не сообщил брату о своих планах и, появившись в городе, отправил в контору брата письмо, начинавшееся словами: «Не сердись за то, что я приехал так неожиданно»2. Появление Ван Гога в Париже, являвшемся в те годы мировым центром живописи, было совершенно логичным и понятным шагом, потому что за шесть лет до этого он принял решение посвятить свою жизнь искусству3.

Винсент Виллем Ван Гог родился 30 марта 1853 года в семье протестантского пастора Теодора ван Гога и Анны Корнелии ван Гог (в девичестве Карбентус) в деревне Зюндерт в Нидерландах. Будущий художник появился на свет ровно через год после того, как его мать разрешилась от бремени мертворожденным мальчиком, которого также назвали Винсентом Виллемом4. Обоих братьев назвали так в честь их деда по отцовской линии5.

Дед Винсента также был пастором, а трое дядей Винсента работали арт-дилерами. Семья будущего художника активно общалась с родственниками, но необходимо отметить, что шестеро детей ван Гогов жили гораздо более скромно и бедно, чем их двоюродные братья и сестры. Отец будущего художника стремился сделать все возможное, чтобы его дети получили хорошее образование, и, чтобы улучшить свое финансовое положение, в 1871 году семья переехала в другую деревню. Жизнь в деревне Зюндерт оставила глубокий след в душе Винсента, которому тот период запомнился своим спокойным течением жизни и семейной идиллией. Спустя много лет, когда Винсент Ван Гог приходил в себя после первого нервного срыва, он вспоминал свое детство в доме, в котором он родился: «Я снова увидел одну за другой все комнаты в доме в Зюндерте, увидел каждую дорожку в саду, каждое растение и виды вокруг участка»6.

Теодор ван Гог и его братья были очень близки, что помогало их детям встретить будущих супругов и найти работу. Семья Ван Гога имела особенно задушевные отношения с дядей будущего художника, тоже Винсентом, у которого не было своих собственных детей и который с большой симпатией относился к будущему художнику, его братьям и сестрам. Дядя Винсент был партнером в Галерее Goupil & Cie – одной из крупнейших парижских галерей, продававших работы Коро и других художников барбизонской школы живописи наиболее обеспеченным представителям среднего класса. Этот дядя похлопотал за племянника, и шестнадцатилетний Винсент начал работать учеником в Гаагском филиале фирмы. Через четыре года Винсента отправили на повышение в лондонский офис компании. В тот же 1873 год младший брат Винсента Тео начал работать в брюссельском филиале Goupil & Cie. Братья были очень близки и страстно любили искусство. Казалось, что и Тео, и Винсент станут успешными артдилерами. Однако на этом поприще преуспел только Тео, который стал менеджером одного из парижских филиалов компании, а вот Винсент не смог добиться успеха в деловом мире.

Современники описывали Винсента Ван Гога как человека импульсивного, напряженного, раздражительного, нетерпеливого, который может быстро разозлиться и впасть в ярость. Приятели часто шутили над Винсентом. «Поведение и отношение Ван Гога к окружающим вызывали постоянный смех… Смеялись надо всем, что бы он ни делал, думал или чувствовал… Когда он смеялся, он смеялся искренне, заразительно и все его лицо становилось светлее»7. При этом Винсент отличался щедростью, был крайне добр по отношению к окружающим, но зачастую впадал в крайности. Во время работы в лондонском филиале Goupil & Cie он увлекся одной из евангелических форм протестантизма. Вскоре он ни о чем, кроме религии, не мог думать. В 1875 году его перевели в парижское отделение компании, а в апреле 1876 года уволили. Вот как Винсент описывал это в письме брату Тео:

«Когда яблоко созрело, достаточно легкого ветерка для того, чтобы оно упало с дерева. То, что произошло со мной, можно сравнить с тем, как падает яблоко. Я, бесспорно, поступал неправильно, а зачастую очень неправильно и оправдываться не буду… Пока я совершенно не понимаю, чем мне заняться»8.

Он вернулся в Лондон и начал работать помощником директора школы, а по выходным – проповедовать. Приехав домой к родителям на рождественские каникулы, Винсент заявил, что собирается стать пастором, и утверждал, что нашел свое призвание в церковной деятельности. Однако родители убедили его остаться в Голландии и нашли ему место работы в книжном магазине. Ему предлагали получить образование, но не смогли его переубедить. В мае 1877 года Винсент отправился в Амстердам и начал готовиться к университетским экзаменам по теологии, но через некоторое время бросил учебу. Летом следующего года он прошел трехмесячный курс обучения в протестантской миссионерской школе, после окончания которого, к его большому разочарованию, ему не предложили работу. В январе 1879 года благодаря семейным связям он получил место пастора-практи-канта и в качестве миссионера-стажера без зарплаты его отправили в бедный шахтерский район Боринаж на юге Бельгии.

В Боринаже он развернул активную проповедническую деятельность. Винсент очень серьезно относился к своим обязанностям духовного пастыря, неустанно занимаясь теологией и помогая больным и бедным прихожанам. Пытась имитировать поведение Христа и стараясь своим примером изменить мир к лучшему, он раздал нуждающимся всю свою лишнюю одежду и личные вещи, отказался спать в кровати и неустанно работал над текстами своих проповедей. Однако старейшин религиозной общины отпугнуло его эксцентричное поведение и то, что он постоянно впадал в крайности. Было решено, что он не может быть пастором, и в июле, сразу после окончания шестимесячного испытательного срока, его уволили.

Не сложилась не только карьера Ван Гога – его личная жизнь никак не складывалась. Все его любовные романы были один хуже другого. У Винсента совершенно не было ни чувства такта, ни чувства меры, поэтому он настойчиво ухаживал за объектом своей страсти, не будучи в состоянии понять, что его внимание не только не радует, но расстраивает и обременяет женщину, у которой нет ни малейшего желания его видеть.

В 1881 году Винсент решил, что влюблен в свою двоюродную сестру, незадолго до этого овдовевшую Ки Вое, и предложил ей руку и сердце. Все были против брака близких родственников, вдова не любила его и не испытывала никакого желания выходить за него замуж. Однажды поздним вечером Винсент появился в доме своей тети в Амстердаме во время ужина и попросил разрешения увидеться со своей пассией. Его не пустили за порог, и тогда Ван Гог занес ладонь над огнем лампы и отказался убрать ее, если тетя и ее муж не разрешат ему поговорить с их дочерью. Не будем комментировать театральность этой его выходки, но после произошедшего большинство членов клана ван Гогов пришло к выводу, что Винсент – не просто странный, а сумасшедший.

Когда Винсент вырос и стал тем, что в наши дни часто называет термином «молодой взрослый», его родители очень волновались по поводу состояния его психического здоровья и часто обсуждали этот вопрос в переписке. После того как ему исполнилось двадцать лет, члены его семьи сделали все, что было в их силах, чтобы помочь ему наити свои жизненный путь, но чудачества и эксцентричное поведение Винсента продолжались с еще большей силой. Вот что писал в 1880 году отец своему любимому сыну Тео: «Винсент все еще здесь. Все это одна борьба и ничего больше… О, Тео, я молюсь о том, чтобы Винсент увидел в своей темноте хотя бы луч света»9.

В конце XIX века психиатрия и медицинские познания в области психики были в зачаточном состоянии. В то время существовали частные сумасшедшие дома, в которых содержали пациентов, однако обходились в них с больными скорее не как с людьми, а как со скотом10. Психически нестабильных и больных детей можно было поместить в государственные сумасшедшие дома, но жизнь пациентов в этих учреждениях была короткой. В 1880 году после ряда неприятных инцидентов отец и мать художника сделали все возможное, чтобы поместить двадцатисемилетнего Винсента в психиатрическую лечебницу в Бельгии, но Винсент был против и в конечном счете так в нее и не лег11. В 1881 году в письме своему брату Тео будущий художник так описывал эти события:

«Мне это доставляет много горечи и отчаяния, но я категорически отказываюсь принимать ситуацию, в которой отец, проклинающий своего сына, оказывается прав (вспомни, что происходило в прошлом году) и стремится упечь его в дурдом (против чего я возражал, как только мог)»12.

После событий в Арле, произошедших в 1888 году, вспоминая заключения докторов, сделанные в лечебнице, мать художника Анна писала Тео: «С его бедной головой что-то не так или в ней чего-то не хватает… Мне кажется, что бедняжка был болен с самого начала»13. Можно привести массу примеров, свидетельствующих о том, что Винсент был психически болен. Кроме того, среди его ближайших родственников были люди, закончившие свои дни в психиатрических лечебницах. Мы точно не знаем, объяснялись ли психические болезни Винсента дурной наследственностью, но художник однажды признался одному из докторов в том, что у него в семье были люди, страдавшие психическими заболеваниями14. Из шести детей, рожденных у пастора ван Гога и его жены, двое покончили жизнь самоубийством, а двое умерли в психиатрических лечебницах. Одним из умерших в лечебнице был Тео, которому поставили диагноз сифилис мозга15.

На протяжении всей жизни Винсента непреодолимо влекло к людям, находящимся в отчаянном положении, и художник был совершенно уверен в том, что он – единственный человек, способный этим несчастным помочь. В январе 1882 года он познакомился с бывшей проституткой Сии Хурник, которая была на три года старше его и в то время была беременной16. В июле эта женщина вместе с младенцем и пятилетней дочерью переехала к Винсенту. Впервые в жизни Ван Гог начал жить с женщиной, и некоторое время все шло хорошо. Винсент был счастлив выдуманной семейной идиллией, и женщина выступала его моделью. Они расстались в сентябре 1883 года. Вот как Винсент писал об этом своему брату Тео:

«С самого начала наших отношений у меня была позиция “Все или ничего”. Я очень хотел ей помочь. Я не мог дать ей денег, чтобы она жила сама по себе, я должен был взять ее в свой дом, чтобы ей помочь. Я считаю, что было бы правильно жениться на ней и взять ее с собой в Дренте[1]. Но должен признаться в том, что она этого не желала, да и обстоятельства этому не способствовали»17.

На протяжении первой половины 1880-х годов родители художника пребывали в отчаянии по поводу эксцентричного поведения сына. Винсент начал ощущать отторжение от семьи. Как и многим другим молодым людям, ему очень хотелось жить независимо, но он был не в состоянии обеспечить себя и существовать без финансовой помощи родителей и Тео, поэтому периодически был вынужден возвращаться в родительский дом.

Летом 1884 года Винсент познакомился с Марго Бегеманн – соседкой, жившей рядом с домом его родителей в Нюнене. В июле Марго стала вести курс обучения шитью, который вела мать художника, но некоторое время не могла это делать, потому что сломала ногу. Между художником и Марго началась любовная связь. Семьи Ван Гога и Марго возражали против их связи. Вот что писал об этом Винсент своему брату Тео 16 сентября:

«Марго Бегеманн приняла яд в момент отчаяния, после того как члены ее семьи и окружающие дурно обо мне отзывались. Она настолько расстроилась, что решилась на это, как мне думается, в момент маниакального помрачения рассудка»18.

Бегеманн совершила попытку самоубийства, и Винсент считал, что должен на ней жениться, однако в процитированном выше письме брату он писал о том, что ее родители потребовали от него, чтобы он отложил свадьбу на два года.

За четыре дня до того, как Винсенту должно было исполниться тридцать два года, скоропостижно скончался его отец. Несмотря на то что отношения Винсента с отцом были сложными, художник оплакивал потерю вместе с остальными членами семьи. Впрочем, семейное перемирие оказалось недолгим, Винсент поругался со своей сестрой Анной и в мае 1885 года уехал из дома родителей, чтобы уже никогда в него не вернуться.

Винсент увлекался рисованием и писал красками с детства и с середины 1880-х годов относился к своему хобби все более серьезно. Приблизительно в этот период времени он написал картину «Едоки картофеля», изображавшую суровые будни голландских крестьян. Выбор приглушенных красок подчеркивает мрачные условия жизни людей, собравшихся на трапезу из самых простых и дешевых продуктов. На картине изображен темный интерьер дома. Эта картина изображала бедное и суровое существование крестьянства, и выбор этой темы был актуальным для современного искусства того периода времени. Несмотря на то что Винсент не был полностью доволен результатом своей работы, он понимал, что может достичь в живописи неплохих результатов. Когда Винсент с гордостью показал эту картину в Париже Эмилю Бернару, последний счел ее «пугающей»19.

Несмотря на то что братья уже давно обсуждали возможность проживания Винсента в квартире Тео, появление его в Париже оказалось для младшего брата полной неожиданностью. Поведение Винсента всегда было непредсказуемым, и это уже давно не являлось для Тео новостью. В то время двадцативосьмилетний младший брат Винсента работал менеджером в компании Boussod, Valadon et Cie (такое название получила фирма Goupil & Cie после реорганизации), в офисе, расположенном на бульваре Монмартр, 19.

В конце февраля 1886 года одержимый страстью к перемене мест Винсент уехал из Бельгии, даже не заплатив долги по счетам. Позже, в июне 1888 года, он писал:

«Разве я не был вынужден сделать то же самое для того, чтобы приехать в Париж? Я потерял много вещей, но по-другому в подобных ситуациях не может получиться. Лучше двигаться вперед, чем впадать в депрессию»20.

Винсент начал изучать рисунок и живопись в студии Фернана Кормона и познакомился с такими живописцами, как Эмиль Бернар, австралиец Джон Питер Расселл и Анри Тулуз-Лотрек21. Однако в студии Кормона Ван Гог проучился недолго:

«Я ходил в студию Кормона три или четыре месяца, но обучение оказалось не таким полезным, как я предполагал. Может быть, в этом виноват я сам, но, так или иначе, я ушел из его студии… С тех пор я рисую в одиночестве, и мне кажется, что так я чувствую себя лучше… Я не ищу приключений по собственному выбору, а скорее по воле судьбы и чувствую себя самим собой, когда становлюсь незнакомцем среди членов собственной семьи и в стране»22.

С начала 1880-х годов Тео ежемесячно перечислял Винсенту деньги из своей зарплаты. Кроме того, Винсенту деньгами помогали родители. Тео горячо любил своего брата и хотел помочь ему жить той жизнью, которую тот для себя выбрал, он чувствовал себя морально обязанным помочь Винсенту реализовать свой потенциал и стать художником23 Тео аккуратно вел записи своих расходов и доходов, согласно которым он щедро отдавал своему брату 14,5 % своей зарплаты24. После переезда Винсента в Арль размер финансовой помощи Тео значительно увеличился.

Войти в мир искусства Винсенту помогли не только его новые знакомые и друзья-художники, но и Тео, который был известным арт-дилером. Винсент обменялся картинами с рядом своих новых знакомых. Братья считали, что политика обмена картинами между художниками является вложением в будущее современного искусства, поэтому Винсент с радостью шел на обмен своих полотен. Некоторое время процесс обмена работами шел успешно, и братьям удалось собрать значительную коллекцию работ современных художников, а также японских гравюр, которые вместе с работами Винсента легли в основу коллекции, находящейся сейчас в Музее Ван Гога в Амстердаме.

Братья были очень близки. Тео не только материально помогал своему старшему брату, но и неоднократно его защищал. Без финансовой и моральной поддержки брата Винсент вряд ли стал бы известным художником.

Полотна и письма Винсента сохранились благодаря стараниям Тео (а также его вдовы Йоханны Бонгер), которые сохранили наследие художника для будущих поколений. Отношения братьев – крайне важный аспект биографии Винсента, гений которого расцвел благодаря щедрой помощи и поддержке младшего брата. Несмотря на это, не стоит обольщаться, идеализировать отношения братьев и думать, что они были совершенно безоблачными. Жить в Париже в одной квартире оказалось непростым делом. Братья часто спорили и ссорились, зачастую очень серьезно. В начале 1887 года их отношения стали из рук вон плохими:

«Винсент продолжает заниматься и прилежно работает, развивая свой талант. Как жаль, что у него такой плохой характер, потому что с ним совершенно невозможно ладить и находить общий язык. Признаюсь, что, когда он приехал ко мне в прошлом году, мне было непросто, но при этом казалось, что положение все же может улучшиться. Но сейчас он стал таким же, как и прежде, и совсем не прислушивается к голосу разума. Ситуация сложилась не самая приятная, но я надеюсь, что она улучшится. Она должна улучшиться, но мне крайне горько, потому что, если бы мы могли вместе работать, то нам обоим было бы от этого легче»25.

Через несколько дней после написания письма, в котором содержатся приведенные выше строки, Тео начал серьезно сомневаться в том, что его отношения с братом могут улучшиться. Вот что он написал своей сестре Виллемине:

«Я часто задавал себе вопрос о том, правильно ли поступаю, помогая ему, и часто был близок к тому, чтобы перестать его поддерживать и дать возможность тащиться по жизни так, как ему вздумается. Я прочитал твое письмо и серьезно задумался о том, чтобы перестать его поддерживать, но хочу сказать тебе, что в сложившейся ситуации у меня нет выбора, и я должен продолжать оказывать ему поддержку… Не думай, что денежная сторона вопроса волнует меня больше всего. Я считаю, что мы уже редко относимся к человеку с симпатией. Было время, когда я любил Винсента, и он был моим лучшим другом, но это время прошло»26.

Винсент со всем своим скарбом переехал в квартиру Тео, превратив ее в мастерскую художника. Вспыльчивость и его совершенно непредсказуемое поведение только осложняли ситуацию. Представление о том, что отношения братьев были идеальными, складывалось в течение многих лет после того, как вдова Тео сознательно отредактировала первый выпуск их переписки, вышедший в свет в 1914 году, убрав из текста многие «шероховатости». С Йоханны Бонгер началась идеализация жизни Винсента Ван Гога.

Винсент приехал в Париж для того, чтобы учиться у современных мастеров, в особенности импрессионистов. В то время импрессионизм было передовым направлением в современном искусстве. Но нет ничего вечного, и в 1886 году прошла восьмая, последняя выставка представителей этого течения. Стиль импрессионистов и использование ими ярких красок были серьезным отступлением от принятых норм академизма, который в 1880-е годы оставался самым популярным и востребованным среди покупателей стилем живописи. Некоторые молодые художники увлеклись новыми идеями, в том числе символизмом. На символистов огромное влияние оказали японские гравюры, и художники этого направления смело использовали цветовую палитру для создания новых, ярких, немного брутальных и дышащих жизнью образов новых героев и героинь, появившихся в искусстве конца XIX века: прачек, проституток и крестьян, то есть простых людей, которых рисовал также и Винсент.

В Париже Винсент попытался найти новые места, в которых мог бы показывать публике свои картины, и выставил в кафе Le Tambourin27 несколько работ, включая «Подсолнухи». У художника был короткий роман с владелицей ресторана, и в 1887 году он написал картину «Агостина Сегатори в кафе «Тамбурин», изобразив женщину сидящей за одним из столиков ее ресторана.

В ноябре или декабре 1887 года удрученный тем, что лишь немногие галереи готовы показывать публике современное искусство, Винсент организовал групповую выставку в ресторане под названием Le Petit Chalet28. Среди художников, посетивших эту выставку, оказался Поль Гоген, который незадолго до этого вернулся с Мартиники.

Групповая выставка не имела такого успеха, на который надеялся Ван Гог. Было продано всего две картины, а мечты Винсента о том, что он сможет создать новое братство столичных художников, коллеги сочли глупыми. Ван Гогу казалось, что все парижские художники процветают, а он за два года продал всего несколько работ. Он разочаровался жизнью в Париже, начал впадать в депрессию, захотел уехать куда-нибудь, чтобы начать все сначала, и вспомнил о том, что в 1886 году собирался ехать на Юг Франции.

Через несколько дней после приезда в Арль художник написал брату о том, что от жизни в метрополисе Париже ему стало физически больно. «Иногда мне кажется, что моя кровь более или менее готова начать снова циркулировать, что точно нельзя сказать о том, как я чувствовал себя в Париже в последнее время. Я уже не мог выносить этот город»29. Столица Франции с бесконечной суетой и ее утонченная и рафинированная публика оказались совсем не тем, к чему стремился Винсент. Парижский период жизни научил его важности использования контрастных цветов, а изучение японской гравюры, которую они собирали вместе с Тео, – созданию неожиданных перспективы и композиции. С багажом новых знаний и умений художник решил вернуться к темам и сюжетам, которые разрабатывал в своих ранних работах времен жизни в Голландии, а именно: ландшафты и портреты простых людей из рабочей среды. Для этого ему надо было уехать из Парижа.


Никто точно не знает, почему Винсент выбрал именно Арль. Казалось бы, что городом, в который художник с большей вероятностью мог переехать, был Марсель. В Марселе жил Адольф Монтичелли, творчество которого Винсент очень любил, и к тому же именно из порта этого города отплывали корабли в Японию, которую он мечтал посетить30. Хотя в письмах Винсент писал о том, что собирается поехать в Марсель, он так никогда и не побывал там. Может быть, он решил, что этот портовый город слишком шумный и большой для него, то есть имеет особенности, которые отпугивали Винсента. Никто не может точно сказать, почему художник выбрал именно Арль, поэтому нам остается теряться в догадках и строить предположения. Возможно, его привлекал знаменитый южный свет? Или он стремился найти новые сюжеты? А может, он просто хотел уехать из столицы? Часто в качестве аргумента в пользу Арля многие высказывают предположение, что его привлекала красота местных женщин, которой они славились на всю Францию31. В Арле рисовал Дега в годы молодости, и, кроме того, поехать в этот относительно дешевый для жизни город Винсенту мог посоветовать Тулуз-Лотрек, ходивший одновременно с художником в студию Кормона32. Несмотря на то что Винсент уже в 1886 году обсуждал возможность переезда в места с более теплым климатом, складывается ощущение, что отъезд 19 февраля 1888 года в Арль оказался мероприятием достаточно спонтанным.

Тео приехал на вокзал, чтобы проводить брата. Винсент отбывал на поезде № 13 в 21.40 и должен был прибыть в Прованс через сутки33. Поезд тронулся, и Тео вернулся в свою квартиру, в которой они жили вместе с Винсентом, расположенную по адресу: улица Лепик, 54. Тео открыл дверь, включил газовое освещение и увидел, что комната, словно солнцем, осветилась десятками ярких полотен, которые его брат повесил на стены за несколько часов перед своим отъездом. От обилия картин казалось, что Винсент присутствует в квартире духом и телом34.

3. Разочарования и открытия

Через несколько месяцев работы над проектом во Франции я подготовила (как мне тогда казалось) подробную хронологию пребывания Винсента в Арле и решила, что настала пора посетить архивы художника в Музее Ван Гога в Амстердаме. В то время я самоуверенно считала, что уже достаточно много знаю о Ван Гоге, и надеялась на то, что смогу найти в архивах Музея ответ на вопрос, который, пожалуй, волновал меня больше всех остальных: что именно отрезал себе Ван Гог? За исключением двух автопортретов, на которых художник изобразил себя с повязкой на ухе, и одной газетной вырезки, мне пока еще не удалось найти какой-либо информации того периода о ставшем всемирно известным акте членовредительства.

Во время пребывания в Музее Ван Гога в Амстердаме я рассчитывала прояснить ряд непонятных моментов и в глубине души надеялась на то, что мой проект «Ухо Ван Гога» выльется в газетную статью или даже документальный фильм. Я знала, что в Музее над творчеством Ван Гога работают специалисты с мировым именем и знатоки биографии художника, которые наверняка досконально изучили жизнь Винсента, поэтому ничего принципиально нового такой любитель, как я, открыть просто не в состоянии. Перед отъездом в Амстердам я прочитала написанную в 1930-х годах статью двух французских психиатров, исследовавших психическое состояние художника. Поблизости от места, где я жила, не было крупных архивов, но мне повезло, и Роберт Леруа, сын одного из двух докторов – авторов статьи, жил поблизости и выслал мне ее скан1. В этой статье я обнаружила для себя кое-что новое, а именно – в ней приводились воспоминания полицейского, которого вызвали ночью 23 декабря 1888 года в один из борделей города.

Прилетев в Амстердам в конце ноября, я попала в самую настоящую зиму. Отъезжая от здания аэропорта, я увидела, что начал падать снег. Многие считают, что в Провансе, на юге Франции, всегда жарко, но это совсем не так. Зимой в Провансе может быть очень холодно. При безоблачном небе ночью температура может упасть до минус 10 градусов по Цельсию. Но даже зимой прованское небо всегда ярко-синее. Даже еще более синее, чем летом, потому что сильный ветер уносит всю пыль.

Словно придавленная низким депрессивно-серым северным небом, я подошла к зданию рядом с Музеем Ван Гога, в котором находится его исследовательская библиотека. Я заранее списалась с сотрудницей библиотеки Фике Пабст, которая оказалась милой и улыбающейся женщиной – такой я впервые увидела ее тем холодным зимним утром. Мое время пребывания в Амстердаме было ограничено, поэтому я заказала все документы, которые, по моему мнению, помогли бы мне понять причины первого нервного срыва Ван Гога в 1888 году, и разложенные в коробки некоторые из этих документов уже ждали меня на столе в читальном зале. Я получила список всех имеющихся в библиотеке материалов и с радостью заказала огромное количество документов. Фике подносила к моему столу новые документы, и мы начали говорить о моем исследовательском проекте. Потом Фике поинтересовалась, почему я решила заняться Ван Гогом, и в ответ я пробормотала что-то нечленораздельное по поводу смерти своей сестры. Фике кивнула. «Рак?» – прошептала она. Я кивнула в ответ. «Моя сестра тоже умерла от него в прошлом году, – сказала она и добавила: – Давайте сходим вместе на ланч». В этот момент она стала моей подругой.

Все четыре дня моего пребывания в Амстердаме стояла холодная и влажная погода. День заканчивался так быстро, что я практически не видела дневного света. Я пребывала в меланхолии. Мое настроение не улучшалось от вида коробок с документами, которые ждали меня в библиотеке каждое утро. В начале работы над проектом мне казалось, что передо мной стоит относительно несложная задача – понять, что произошло той ночью в 1888 году, когда Винсент Ван Гог отрезал себе ухо. Читая документ за документом, я пришла к выводу, что никогда не смогу понять событий той ночи, поскольку очень мало знаю о художнике и его современниках.

Вчитываясь в документы, я начала понимать всю эту историю немного по-другому. В 1970 году в издававшемся Музеем академическом журнале Vincent напечатали статью, в которой описывались события с конца 1888-го до начала 1889 года. В этой статье без купюр приводились тексты писем, написанных Тео друзьями художника, а также доктором, который лечил Ван Гога в Арле. Письма друга Винсента Жозефа Рулена, работавшего в почтовом отделении города, лечащего доктора художника Феликса Рея, а также протестантского пастора Салля извещали Тео о том, что происходило с Винсентом в реальном времени, то есть по мере развития событий. Раньше я читала только отрывки из этих писем. Перечитав полный текст посланий на французском языке, я смогла совершенно по-новому оценить последствия нервного срыва художника.

К концу первого проведенного в Амстердаме дня я открыла файл под названием «Ухо» и быстро пробежала глазами первые несколько станиц. Тут я почувствовала себя дурно, так, словно земля уходит из-под ног. Это была статья, написанная журналистом Мартином Бейли и напечатанная в одном очень уважаемом журнале по искусству2. На обложке журнала красовалась репродукция автопортрета Винсента Ван Гога с забинтованным ухом, а сама статья называлась «Ухо Ван Гога». У меня не хватает слов, чтобы описать, как я тогда расстроилась. В статье упоминались все детали, которые были к тому времени мне известны. Как и я сама, автор задавался вопросом о том, какую часть уха отрезал себе художник, писал о девушке, которой художник подарил ухо, и обсуждал противоречащие друг другу показания Гогена. Более того, эту статью уже давно напечатали. Получалось, что мое расследование оказалось совершенно излишним и ненужным. Некоторое время я сидела, ничего не видя и не слыша. Я наткнулась на эту статью в первый день пребывания в Амстердаме и представить себе не могла, что делать дальше.

Незадолго до закрытия библиотеки в 17.00 к моему столу подошла Фике. Мы коротко поговорили о статье, которую я нашла, и по моей просьбе она дала мне адрес электронной почты Мартина Бейли. Фике спросила меня, была ли я в Музее Ван Гога, на что я ответила отрицательно, после чего она выдала мне билет в расположенный в соседнем здании Музей. Раньше мне доводилось видеть некоторые работы Ван Гога, но я никогда не была на большой выставке его работ. Я открыла двери большого и современного здания музея, кто-то рядом невнятно пробормотал приветствие на голландском, и я вошла в зал. До закрытия музея оставался час, и я быстро прошла по залам с ранними работами художника, написанными в Голландии и Бельгии. Мрачные картины в темной гамме как нельзя лучше отражали мое собственное настроение. Я повернула за угол в следующий зал и остановилась. Над рядом висящих на стене картин виднелась надпись:

Я чувствую себя неудачником.

Винсент Ван Гог3

В течение нескольких минут я неотрывно смотрела на эту фразу. Я перестала верить в себя и не чувствовала, что в состоянии привнести новое понимание в историю художника. Последние десять месяцев я работала над проектом, который уже сделал кто-то другой. Неожиданно я начала глубоко сочувствовать человеку сложной судьбы, которого никогда в жизни не встречала. В эти мгновения я вдруг поняла, что один из самых известных и уважаемых в мире художников чувствовал себя полным неудачником. В эти минуты мое собственное отношение к Ван Гогу кардинально изменилось. Художник перестал быть объектом моего исследования и стал для меня живым.

Повернув еще раз за угол, я оказалась дома, на юге Франции, окруженная солнечными, прекрасно знакомыми пейзажами. Картины были яркими и дышали жизнью.

Я медленно ходила по залу, наслаждаясь каждой работой. Они воздействовали на меня гораздо сильнее, чем я когда-либо могла предположить. Находясь в чужой для меня стране, я была тронута, удивлена и поражена работами художника. Я почувствовала себя так, словно оказалась в теплом и солнечном Провансе, и неожиданно для себя расплакалась.

В тот вечер, сидя в съемной квартире, я по электронной почте отправила письмо Мартину Бейли, в котором объяснила суть моего проекта и предложила предоставить весь собранный мной материал. Мартин ответил, что признателен за щедрое предложение, но не собирается в обозримом будущем возвращаться к проекту «Ухо Ван Гога». В моей душе забрезжила надежда. Весь вечер я внимательно читала написанную Мартином статью и нашла в ней упоминание о второй, неизвестной мне газетной статье, вышедшей сразу после происшествия. Это была малюсенькая вырезка из газеты, которую отправили по почте одному из друзей Винсента, бельгийскому художнику Эжену Боху4. Мартин Бейли нашел эту статью в бельгийских королевских архивах. С первого взгляда могло показаться, что в короткой статье не содержится никакой новой информации:

«Арль. “Чокнутый”: под таким заголовком в нашей газете в прошлую среду была напечатана история польского художника, который бритвой отрезал себе ухо и подарил его работавшей в кафе девушке. Сегодня мы получили информацию о том, что этот художник лежит в больнице и жестоко страдает от нанесенных себе увечий. Мы надеемся, что его жизнь удастся спасти»5.

То, что в статье говорилось о польском художнике, меня совершенно не смутило. По-французски голландец – hollandaise, а поляк – polonaise. В разговорной речи эти слова звучат похоже. На вырезке не было даты публикации и названия газеты, однако упоминание нанесенного увечья позволяло сделать вывод о том, что информация может быть только о Ван Гоге. В статье упоминалось о том, что газета незадолго до этого публиковала материал о Ван Гоге. Меня порадовало то, что где-то, вполне возможно, существует эта первая статья. Я всегда склонялась к мысли, что газеты просто не могли игнорировать такой сенсационный и «сочный» материал, и эта информация свидетельствовала о том, что о происшествии в Арле действительно писали в разных газетах. В статье Бейли упоминал о том, что безрезультатно пытался найти название газеты, из которой была сделана эта вырезка. Я решила, что после возвращения во Францию попытаюсь найти эту первую статью о Ван Гоге6.

В статье Бейли меня удивили две вещи. Первая: по словам Тео, Винсент отрезал себе ухо ножом, но, согласно статье, упоминаемой в вырезке из газеты, художник использовал «бритву»7. Так кто же на самом деле прав – Тео или газетный репортер? Второе: в статье сказано, что Ван Гог подарил ухо «девушке, работавшей в кафе», что противоречит информации из всех остальных письменных источников, с которыми я была знакома. Все считали, что таинственная Рашель была проституткой. Или, может быть, выражение «девушка, работавшая в кафе» является очередным эвфемизмом?

Под конец моего пребывания в Амстердаме в читальный зал вошел высокий и худой голландец, которого Фике представила мне как старшего исследователя Музея доктора Луиса ван Тилборга. Луис уже много лет работает в Музее и является одним из ведущих специалистов по всем вопросам, касающимся Ван Гога. Я слышала и читала множество противоречивой информации об ухе художника – одни считали, что он отрезал себе все ухо, другие придерживались мнения, что только мочку, и вот наконец мне представилась возможность спросить об этом эксперта. Если художник отрезал только мочку уха, упала ли бы Рашель в обморок от ее вида? «Ну, – ответил Луис, – некоторые падают в обморок при виде крови».

Во время нашего разговора Луис спросил, читала ли я биографию художника, написанную Густавом Кокио. Я ответила, что только слышала, что такая книга существует. Это была первая биография Ван Гога, написанная французом. До разговора с Луисом я и не подозревала о том, что Кокио был в Арле в 1922 году и встречался с людьми, которые знали Ван Гога в конце 1880-х. Кроме того, Луис сообщил, что Кокио был первым современником художника, опубликовавшим информацию о ране Ван Гога, что меня крайне заинтересовало.

Луис порекомендовал мне прочитать книгу Кокио и сказал, что она поможет мне понять, каким был Арль в конце XIX века. Книга содержала фотографии, снятые автором во время посещения города, а он в тот период мало отличался от того, в котором жил Ван Гог. На одном из снимков был изображен Желтый дом таким, каким его видел Ван Гог. Глядя на эту фотографию, я чувствовала себя так, словно заглядываю в таинственное прошлое. Я обратила внимание на скошенный фасад здания, а также на то, что спальня художника не была квадратной, как я ранее предполагала8.

Пребывание в Амстердаме ассоциируется у меня с бесконечной чередой коробок с документами, которые постоянно подносили к моему рабочему столу. Я внимательно рассматривала каждый документ, размышляя о том, нужна мне его копия или нет. Все документы казались мне чрезвычайно интересными. Однажды передо мной на столе оказалась коробка с надписью «Неожиданное и любопытное», в которой были собраны разные предметы, так сказать, по мотивам драмы в Арле: резиновые уши, комиксы, обложки музыкальных альбомов и даже термическая кружка, на которой после наливания в нее горячей жидкости появлялось изображение отрезанного уха. Я обожаю китч, поэтому долго рассматривала эти странные объекты. Потом меня охватила паника – я подумала о том, что за короткое время не успею отсмотреть весь материал. И тогда я начала фотографировать все, что, по моему мнению, могло представлять хоть какой-то интерес. Я сделала сотни снимков на цифровой фотоаппарат и отксерокопировала тонну документов.

Луис сообщил мне, что в 1960-х музей приобрел записную книжку Кокио, оригинал которой находится в хранилище, расположенном не в Музее, а в другом месте. Он заметил, что, если у меня есть желание ознакомиться с этими записями, мне придется еще раз приехать в Амстердам.

* * *

Весной 1889 года Винсент Ван Гог несколько раз лежал в арльской больнице. Тео попросил отправляющегося из Парижа к средиземноморскому побережью художника Поля Синьяка остановиться в Арле и навестить Винсента. Кокио написал Синьяку письмо с просьбой рассказать о том, что тот помнит о посещении Ван Гога в больнице. 6 декабря 1921 года Синьяк написал ответ. В нем была общепринятая версия о том, какую рану нанес себе Ван Гог. Оригинал письма утерян, однако Кокио переписал текст Синьяка в записную книжку. Вот три предложения из этого письма, которые цитируют практически все авторы биографий Винсента Ван Гога:

«В последний раз я видел его весной 1889 года. Он все еще лежал в больнице. За несколько дней до этого он отрезал себе мочку (а не все ухо) при обстоятельствах, о которых Вы уже знаете»9.

Существует рисунок с изображением Винсента на смертном одре, сделанный в июле 1890 года доктором Гаше, который общался с художником в последние недели его жизни. Этот рисунок подтверждает слова Синьяка. За два года, прошедшие с того дня, когда художник отрезал себе ухо, рана зажила. На рисунке Гаше, который

можно назвать быстрым наброском, изображена левая сторона лица Ван Гога, включая ухо. Глядя на рисунок, можно подумать, что информация из двух газетных статей была неправильной или репортеры преувеличили размеры трагедии, чтобы сделать историю более драматичной, и на самом деле Ван Гог отрезал мочку, а не целое ухо.

Несмотря на то что я исследовала самые разные стороны жизни Ван Гога в Арле, история с ухом никак не выходила у меня из головы. Через некоторое время после возвращения в Прованс я получила письмо от Луиса, который написал мне о том, что вдова Тео упоминала об отрезанном ухе. Йоханна Бонгер встречалась с Винсентом в 1889 году, после того как художник уехал из Арля. Винсент останавливался в ее доме в Париже, и позже всего за несколько недель до его смерти она посещала его в Овер-сюр-Уаз, где жил и умер художник. Можно предположить, что Бонгер видела незакрытым ухо (или то, что от него осталось) и точно могла оценить степень нанесенного ущерба. Йоханна Бонгер писала, что Винсент отрезал «еen stuk van het oor» (часть уха). Эта строчка совершенно не сделала мою жизнь проще. Что значит «часть уха»? Это слишком размыто и неконкретно.

Вдова Тео сохранила для нас картины и переписку Ван Гога, которые завещала своему сыну Винсенту Виллему ван Гогу. В 1962 году тот передал коллекцию на вечное хранение государству, и она легла в основу Музея Ван Гога в Амстердаме. Возвращаясь к комментарию Йоханны об ухе, повторю, что реальной картины ее слова не прояснили. Я по-прежнему не понимала, какую часть уха отрезал себе Ван Гог, и вообще, история с ухом становилась для меня все более запутанной.


Я вернулась в Прованс, нагруженная массой ксерокопий, которые, как жадная сорока-воровка, нахватала, особо не задумываясь о том, насколько эти документы мне нужны. В декабре я начала заниматься разбором и сортировкой привезенных документов. Рождество в Провансе – семейный праздник, и его отмечяают совсем не так, как у меня на родине. Подарки дарят только членам семьи, практически никто не устраивает вечеринок и не зовет гостей. Люди проводят время в кругу семьи. Перед многими домами появляются фигурки, которые в Провансе называют santons, изображающие рождение Христа. В полночь 24 декабря в ясли кладут фигурку младенца Христа, это является сигналом того, что Рождество пришло. В некоторых деревнях Прованса во время рождественской службы в церкви появляется местная пара, одетая как Мария и Иосиф, с младенцем на руках. Самое интересное и непредсказуемое начинается, когда в церковь заходят пастухи с овцами и ослами.

Французы помешаны на еде, и Рождество для них – это кроме всего прочего праздник живота. Вечером 24 декабря устраивают торжественный ужин, который может длиться несколько часов. В качестве главного блюда подают рыбу, а в конце ужина ставят на стол тринадцать десертов, называемых по-французски treize desserts. Звучит заманчиво, но это угощение на самом деле гораздо проще, чем можно было бы себе представить. На стол ставят, кроме прочего, сухофрукты, орехи и нугу, что свидетельствует о том, что много веков назад люди жили бедно и сохраняли с лета сухофрукты и орехи, чтобы съесть их во время торжества. Жители Прованса редко приглашают к себе домой на празднование Рождества не членов своих семей, хотя мне неоднократно приходилось бывать на этих торжествах в компании близких друзей. Но в то Рождество я сидела дома и разбирала бумаги из Амстердама. К началу января 2010 года я просмотрела практически все копии и фото документов, относящихся к XIX веку, и нашла-таки кое-что интересное.

В письмах, написанных в 1950-х годах, я несколько раз встречала имя писателя Ирвинга Стоуна10. В 1934 году, в разгар Великой депрессии, Стоун написал книгу «Жажда жизни» (Lust for Life) – авторскую биографию Ван Гога с большой долей фантазии. История о не признанном при жизни художнике, который перенес много невзгод ради своего искусства, должна была поддержать дух американцев в период экономического кризиса. Это была первая книга Стоуна, и она оказалась очень успешной. Она сделала своего автора богатым человеком и возродила интерес публики к жизни и творчеству Ван Гога. Стоун не скрывал, что в его трактовке биографии Ван Гога очень много вымысла. Идею переработки биографии художника Стоун заимствовал у одного немецкого писателя, который дал жизнеописание Ван Гога в стиле фикшн. Тем не менее о жизни Винсента Ван Гога многие люди знают исключительно из этой книги, а также из снятого по ее мотивам одноименного фильма. История жизни Ван Гога превратилась в цветной фильм, снятый режиссером Винсентом Миннелли с Кирком Дугласом в главной роли11.

Я уже написала письма в две библиотеки в США с просьбой переслать мне документы, имеющие отношение к этой кинокартине. Я понимала, что мои шансы найти в них что-то интересное невелики, однако всегда стоит поискать среди нестандартных источников, в них можно неожиданно найти что-нибудь стоящее. Впервые я услышала имя Ван Гог и увидела, как выглядит Прованс, когда в детстве смотрела эту картину. Меня поразили яркие краски и красота пейзажей, помню, что мне захотелось увидеть Прованс собственными глазами. Через много лет по французскому телевидению я смотрела документальный фильм о том, как снимали эту кинокартину. В нем Кирк Дуглас на прекрасном французском говорил, кроме прочего, об одной даме, которая снималась в массовке и в свое время встречалась с Ван Гогом. Я подумала о том, что если эта дама знала Ван Гога, то она могла быть знакома и с Рашель. Именно поэтому я хотела посмотреть документы из архива режиссера фильма Винсента Миннелли. Оказалось, что архив этого режиссера хранится в Академии кинематографических искусств и наук в Лос-Анджелесе12. Из архива мне прислали копии нескольких документов: фотографии людей, участвовавших в массовке, а также записи, имевшие отношение к кинопроизводству, или, говоря современным языком, продакшену картины. Кроме того, я написала в библиотеку Калифорнийского университета в Беркли, где хранится архив Ирвинга Стоуна. Из Беркли мне ответил архивариус Дэвид Кесслер. Он написал, что архив Стоуна очень большой, но предупредил меня, что его содержимое может меня разочаровать:

«Большая часть его переписки на французском, а также на другом языке – фламандском, или голландском. Среди файлов и папок нет ничего с надписью «Арль», есть одна папка с надписью «Марсель». Все документы не разобраны… Я не могу определить, есть ли в них описания или переводы каких-либо оригинальных документов. Если вы хотите узнать, содержится ли в документах что-либо об ухе, вам придется самой все это перечитать. Предполагаю, что во всем этом материале вы не найдете ответа на интересующие вас вопросы.

Я сделал все, что мог.

С приветом,Дэвид».

В одном из документов, которые я отксерокопировала в Амстердаме13, упоминалось о том, что Стоун не только приезжал в Арль, но и встречался с доктором Феликсом Реем, одной из ключевых фигур истории, случившейся с Винсентом в Арле. Рей начал работать в арльской больнице незадолго до того, как в нее попал Ван Гог после происшествия с ухом. Рей переписывался с Тео и информировал последнего о состоянии здоровья его брата. Со временем Рей и Винсент стали друзьями, и художник нарисовал прекрасный портрет врача.

Рей продолжал работать в государственной больнице Арля до своей смерти в 1932 году. Любой интересующийся жизнью Ван Гога в Арле мог достаточно легко найти доктора и поговорить с ним. Несмотря на мнение архивариуса из Беркли о том, что в архиве нет ничего для меня интересного, я не теряла надежды, потому что Стоун бывал в Арле. И вот однажды холодным январским днем я включила компьютер и начала писать электронное письмо. Тогда я даже не подозревала, каким важным оно окажется.

4. Божественно красиво

В поезде Ван Гог проспал всю ночь. В те годы путешествие из Парижа на Юг занимало целые сутки. В 9.301 поезд сделал остановку в Лионе. Винсент проснулся и через окно купе наблюдал, как изменился окружающий пейзаж. Местность стала пересеченной и гористой, а на домах вместо шиферных крыш постепенно появлялись крыши из красной черепицы. В первой половине дня на подъезде к Авиньону Ван Гог увидел возвышающуюся над Провансом гору Ванту. В феврале на вершине горы лежал снег, отчего Ванту напоминала Фудзияму. Ван Гогу казалось, что он попал в Японию. Вот как Винсент описывал поездку в письме своему брату:

«До того как мы доехали до Тараскона, я заметил, как сильно изменился ландшафт. Появились скопления огромных желтых камней, создававших нагромождения самых причудливых форм… участки красной земли, на которой росли виноградники, и вдалеке горы, окрашенные в нежный лиловый цвет. Горы с покрытыми снегом вершинами на фоне яркого неба напомнили мне японские гравюры с изображением зимних пейзажей»2.

Поезд прибыл в Арль в понедельник 20 февраля 1888 года в 16.493. Юг Франции славится солнцем и теплом, и, вероятно, Ван Гог ожидал, что попадет именно в такую погоду, но, к его удивлению, в городе было довольно холодно. На протяжении всего дня температура была ниже нуля4.

Солнце садилось, и Винсент вошел в город через развалины старых Кавалерийских ворот. Пройдя по улице, по обеим сторонам которой были кафе, он дошел до красивого фонтана Пишо, строительство которого закончили всего за несколько месяцев до этого, и назвали в честь писателя, который родился в Арле.

Утомленный долгим путешествием, приблизительно в 17.305, Винсент пришел в отель-ресторан Карреля, расположенный по адресу улица Амедея Пишо, дом 30. Можно предположить, что Ван Гог слышал об этом месте в Париже, поэтому с вокзала направился прямо туда6. Он заселился в комнату, оставил в ней свои вещи и отправился на короткую прогулку. Винсент зашел в антикварный магазин и поговорил с его владельцем о том, где можно купить картины Адольфа Монтичелли, о чем потом написал в письме Тео7. Монтичелли за девятнадцать месяцев до этого умер в Марселе, и братья планировали инвестировать в покупку его картин. В те годы в Арле было четыре антикварных магазина, и, скорее всего, Ван Гог зашел в большой магазин месье Берте, расположенный на улице Пишо, которую незадолго до этого замостили камнем8.

Здание отеля-ресторана Карреля было уничтожено во время авианалета в 1944 году. Это было двухэтажное строение, расположенное на одной из центральных улиц внутри старых городских стен. На первом этаже заведения располагался ресторан для гостей отеля и всех желающих. На втором этаже находились спальни гостей, а на третьем – наполовину закрытая крышей терраса. Именно с этой террасы в конце апреля Винсент нарисовал вид на крыши и церковь Сен-Жюльен.

В тот год Альберу Каррелю исполнился сорок один год. Он унаследовал ресторан от своего отца, который умер, когда мальчику было пять лет. Мать Карреля умерла, когда ему исполнилось двадцать, и через несколько месяцев он женился на семнадцатилетней Катрин Гарсен. Каррель был небедным человеком, покупал недвижимость и имел деловые отношения со многими людьми, с которыми Винсент познакомился в городе.

Как и в большинстве других отелей Арля в те годы, в его заведении останавливались холостяки: пастухи и редкие туристы9.

Город удивил художника. Внутри средневековых городских стен, которые в те годы находились еще в хорошем состоянии, стояло много старых домов. Однако город оказался гораздо меньше, чем Ван Гог представлял себе ранее. В 1888 году в нем проживало приблизительно 13 300 человек, что значительно меньше, чем специалисты указывали до недавнего времени10. Стоит учесть эту относительно небольшую численность населения города, чтобы оценить реакцию местных жителей на поведение Ван Гога по мере того, как его психическое состояние ухудшалось.

Первый день пребывания Винсента в Арле закончился совершенно неожиданно. Приблизительно в 20 часов, когда Ван Гог ужинал в отеле, пошел снег. Согласно официальным метеорологическим данным, в тот вечер выпало более 20 сантиметров снега, и снегопад продолжился на следующий день11. Для жителей города такой снегопад был запоминающимся событием. В местной газете писали о том, что внутри городских стен снежные заносы достигли высоты 40–45 сантиметров, а сам город «казался вымершим, потому что снег приглушал все звуки». На открытом воздухе играли и резвились дети, «на улицах появились снеговики и в прохожих кидались снежками»12. Вот что написал Винсент в письме брату Тео: «Был снегопад, навалило 60 сантиметров снега, и снег все еще идет»13.

В Провансе редко выпадает снег, а когда это происходит, жизнь останавливается. Во время снегопада местные жители не высовывают и носа на улицу. Только я могу выйти на прогулку, во время которой мне встречаются исключительно сумасшедшие, которые выросли в далеких северных краях. Снег окутывает город пушистым одеялом, отчего все кругом кажется волшебным и фантастическим. Из-за снегопада Ван Гог не мог отойти далеко от гостиницы, поэтому нарисовал вид из ресторана отеля на магазин мясника, который был расположен прямо напротив.

Чтобы понять жизнь Ван Гога в Арле, нужно внимательно рассматривать его картины. Они передают настроение художника, дают представление о его стиле жизни и людях, с которыми он общался. Я анализировала все его картины, пытаясь понять, когда, где и при каких обстоятельствах была написана каждая из работ этого периода его жизни, как получилось, что этот плодотворный год в жизни художника начался на такой оптимистической, мажорной ноте, а закончился трагично и безрадостно.

Владельцем расположенной в доме 61 по улице Пишо лавки мясника были Антуан Ребул и его сын Поль14. К моменту появления Ван Гога в Арле, в 1888 году, мясная лавка Ребула было хорошо известным заведением. На протяжении предыдущих двадцати лет это была не просто лавка мясника, но и так называемая charcuterie, то есть место, где изготовляли колбасы, солили и коптили мясо15. На картине мы видим, что в правом углу витрины висят колбасы и видна часть слова charcutier. В позапрошлом веке на юге Франции свежее мясо для еды использовали нечасто, потому что не могли его долго хранить. Солонину и копченое мясо готовили в лавках мясников, это мясо было доступным по цене и могло долго храниться. Практически все лавки мясников в Арле располагались внутри старых городских стен, поблизости от холодильника, где хранились огромные глыбы льда, который использовали мясники. Улица, на которой находился холодильник, называлась Glacieres, то есть «улица, на которой делают лед».

На переднем плане картины мы видим кованые решетки на окнах ресторана. Декоративный завиток в левом углу свидетельствует о том, что это не дверной проем, а именно окно. С правой стороны видна Х-образная металлическая кованая конструкция. Такие конструкции и по сей день используются в Провансе, для того чтобы оконное стекло не разбилось в случае, если порыв ветра захлопнет створку. В Провансе бывает сильный ветер, так что эта мера предосторожности совсем не лишняя. На картине изображена всего одна человеческая фигура, это фигура женщины, входящей в лавку мясника. На плечи женщины накинута зеленая шаль, и она приподняла подол, чтобы не испачкать платье брызгами жижи тающего снега. На тротуаре видны пятна тающего снега. Метеорологические сводки свидетельствуют о том, что снег шел не переставая четыре дня, а 25 февраля начался дождь. Сразу после приезда

Ван Гога погода оказалась совсем не южной. Я установила, что витрина лавки мясника выходила на запад, следовательно, зимнее солнце должно было ее освещать во второй половине дня, поэтому, учитывая снег и слякоть на улице и частично опущенные шторы, можно довольно точно сказать, когда именно и откуда художник написал эту картину. Полотно было написано 24 февраля 1888 года после обеда из ресторана отеля.

Приблизительно в то же время Ван Гог нарисовал свой первой портрет местной женщины – престарелой дамы. На картине изображена сидящая рядом с кроватью женщина, одетая в традиционное платье и с черным шарфом вдовы на волосах. Эту женщину Ван Гог встретил, скорее всего, в отеле. С большой вероятностью на полотне изображена Элизабет Гарсен (в девичестве По) – овдовевшая теща владельца отеля Альбера Корреля, которой в то время было шестьдесят восемь лет16.

Не будем забывать, что в наше время, пролистывая журналы, разглядывая картинки в Интернете и смотря телевизор и кинофильмы, мы видим гораздо более широкий видеоряд, чем люди, жившие в 1880-х годах. В нескольких магазинах Арля можно было посмотреть картины, но большинство из них было написано в классической манере. Выбор тем работ ограничивался главным образом изображением природы, историческими сюжетами, портретами и религиозной тематикой. Для жителей Арля сюжеты первых картин Ван Гога – вид из окна отеля и пожилая местная женщина – наверняка показались ультрасовременными. Население Арля было небольшим, и новость о том, что в городе поселился художник, быстро облетела город. Всего через несколько дней после приезда Ван Гога познакомиться с ним пришли первые местные жители. «Вечером в субботу ко мне пришли два художника-любителя. Один из них – бакалейщик, который торгует еще и материалами для художников, а второй – мировой судья, который произвел на меня впечатление человека умного и интеллигентного»17. Бакалейщика звали Жюль Арман, и в его магазине, расположенном в одном из соседних с отелем домов, продавался весьма ограниченный набор материалов для живописи. Судя по всему, месье Арман увидел, как Ван Гог рисует, сидя в ресторане отеля после обеда. Весной того года Ван Гог попросил содействия мирового судьи по имени Эжен Жиро для того, чтобы уладить один спор.

Несмотря на то что стояла не лучшая погода, снег постепенно начал таять, и Ван Гог стал выходить в близлежащие поля на пленэр. В марте задул сильный ветер, мистраль, отчего писать на природе стало очень непросто.

«Наконец сегодня утром погода улучшилась, но до этого мне все же привелось испытать, что такое мистраль. Я несколько раз выходил гулять по окрестностям, но ветер был такой силы, что не давал мне возможности работать. Небо было темно-синего цвета, и под яркими солнечными лучами растаял практически весь снег, однако ветер был таким холодным, что у меня все тело покрылось мурашками. Тем не менее я увидел много удивительно красивой натуры – руины аббатства на горе, поросшей оливковыми деревьями, сосной и падубом… Пока мне так и не удалось поработать в тепле и комфорте»18.

Художнику было непросто найти новых друзей и почувствовать, что местные жители его приняли. Ван Гог выделялся среди жителей Арля рыжими волосами, а также высоким ростом по сравнению с большинством прованских мужчин. Он был иностранцем, жившим в бедной

части города, населенной главным образом железнодорожными рабочими и крестьянами. Всего через несколько дней после приезда жители города начали узнавать его. Впрочем, это совершенно не значит, что общение с местным населением выходило за рамки обычных вежливых фраз, но появление Ван Гога в Арле коренные жители, бесспорно, заметили. Французам было сложно произносить его фамилию, и вскоре после прибытия в Арль художник писал своему брату в Париж: «В будущем в каталогах надо меня обозначать так, как я подписываю свои работы, а именно Vincent, а не Ван Гог, по той простой причине, чтобы люди были в состоянии произнести имя художника»19. Вскоре в Арле к нему стали обращаться не иначе, как «месье Винсент».

Одиночество Ван Гога в новом городе продолжалось недолго. В первых числах марта он познакомился с датским художником Кристианом Муриер-Петерсеном20. Они разговорились, у них обнаружились общие парижские знакомые, и вскоре они начали вместе ходить на плеэры.

Датчанин жил всего в нескольких минутах ходьбы от Hotel Carrel в Cafe du Forum, расположенном на одной из главных площадей города21. Он бросил изучение медицины, решил стать художником и приехал в Прованс. Винсент писал брату Тео, что Муриер-Петерсен бросил учебу после нервного срыва: «Даже после приезда сюда он страдал от последствий нервного перенапряжения, которое было вызвано стрессом во время подготовки к экзаменам»22. Ван Гогу вообще нравилось, когда у его друзей обнаруживались «психические расстройства». Чуть позже он советовал Гогену обратиться к специалистам, потому что, по его мнению, Поль был «сумасшедшим»23. Однако Кристиан совсем не был сумасшедшим. Он просто располагал достаточными материальными возможностями, чтобы попробовать себя как художник.

Вот как Кристиан описывал свою первую встречу с Ван Гогом в письме своему другу в Дании: «Я работаю над парой картин и общаюсь с очень интересным голландцем-импрессионистом, который поселился в городе. Сперва я подумал, что он просто сумасшедший, но сейчас мне кажется, что в его поведении и работе есть какой-то метод… Точно не помню его фамилии, кажется фон Прут или что-то типа этого»24. Винсент написал брату в тот же день, что и датчанин своему приятелю: «Вечерами я общаюсь с одним милым молодым датским художником. Его работы сухие, корректные и робкие, но, поскольку при этом он человек молодой и умный, меня это нисколько не смущает»25.

К сожалению, датчанин не объяснил, почему он сначала счел Ван Гога «просто сумасшедшим», но он оказался не единственным человеком, который придерживался по поводу Винсента подобного мнения. Ваг Гог мог производить странное впечатление по нескольким причинам – его поведение, манера говорить и одеваться были действительно эксцентричными. Судя по всему, датчанин, несмотря на то что «взбунтовался» против медицины, был человеком весьма консервативным. Ван Гог же был по своей природе свободным художником и как человек, недавно приехавший из Парижа, вел себя раскованно и одевался по столичной моде. На протяжении всей жизни Ван Гога одним из показателей приближающегося нервного срыва было постепенно возрастающее пренебрежение к своему внешнему виду. Иногда ему было совершенно безразлично, как он одет. Подобное поведение довольно часто встречается у душевнобольных. Многие неправильно считают, что Винсент одевался в плохую и изношенную одежду. Представление о том, что «сумасшедший» Ван Гог одевался, держался и вел себя, как бомж, появилось в 1910-1920-х годах26. На самом деле все обстояло совсем не так. На автопортретах парижского периода Ван Гог хорошо и аккуратно одет. На юге Ван Гог зачастую выглядел, как настоящий денди. Он ходил в белом костюме и соломенной шляпе, а потом, подражая своему кумиру – художнику Адольфу Монтичелли, купил себе черный бархатный пиджак27. Постепенно он начал одеваться, как жители Прованса, невзирая на то, что жителям города это могло показаться странным. Он стал носить одежду местных крестьян и на автопортрете с забинтованным ухом изобразил себя в пастушьей накидке.

Большая часть воспоминаний о Ван Гоге написаны после его смерти людьми, которые прекрасно знали о том, что у художника было психическое расстройство, поэтому сложно сказать, как его воспринимали современники. Очень часто его описывали как человека немного странного и склонного к необоснованной эйфории. Гоген упоминал о том, что у Ван Гога была необычная, индивидуальная и узнаваемая походка с очень быстрыми шагами. Ван Гог говорил быстро и с голландским акцентом. В 1886 году он потерял десять зубов, в результате чего его речь была невнятной, отчего, вполне вероятно, окружающим было сложно его понять28. У него была странная привычка вплетать в речь отдельные предложения на английском, голландском и французском, после чего оборачиваться через плечо и шипеть сквозь зубы. В возбужденном состоянии Ван Гог мог, по словам одного современника, показаться «более, чем немного сумасшедшим»29.

Несмотря на то что у Муриер-Петерсена изначально были некоторые сомнения по поводу Ван Гога, они подружились. Датчанин уже знал окрестности города, потому что ранее бывал и рисовал в этих местах, и они вдвоем стали выходить на длительные прогулки по окрестностям30. В середине марта стало теплее, и появились первые признаки весны. Весна в Провансе – это постоянно меняющийся калейдоскоп самых разных цветов. В этих местах растет дикий миндаль, который начинает цвести в конце февраля. Кажется, что по мановению волшебной палочки за одну ночь деревья покрываются цветами. С каждым днем появляются все новые цветы – белые лепестки миндаля, розовеющие цветы персиковых деревьев, а потом белоснежные цветки абрикоса и груши, которые всегда цветут последними31. Весна нагрянула неожиданно, и Винсент пребывал в прекрасном расположении духа:

«Сегодня утром я писал рощу цветущих сливовых деревьев. Неожиданно подул сильный ветер, который вскоре стих, а потом снова усилился. Такое зрелище я наблюдал только в этих местах. В промежутках между порывами ветра маленькие белые цветы блестели в лучах солнца. Как это было прекрасно!»32

В Париже у Винсента было не так много возможностей рисовать на природе, а техника импрессионистов, целью которой было поймать скоротечный момент и которой Ван Гог научился в столице, как нельзя лучше подходила для того, чтобы рисовать с натуры многочисленные сады вокруг Арля. Той весной Винсент написал семнадцать полотен с изображением цветущих деревьев. Сохранилась одна работа, принадлежащая кисти Муриер-Петерсена, которая была написана в тот же период времени. Художники, как писал датчанин, «начали работать вместе». Они встречались в их любимом кафе, после чего шли, «бросая вызов мистралю, чтобы рисовать сады»33. Они работали, стоя рядом: Винсент сидел, а Муриер-Петерсен стоял перед мольбертом34. Впрочем, это было далеко не единственным различием в их подходе к работе. Винсент использовал рамку кадрирования перспективы и, вполне возможно, пользовался ей во время работы в Провансе, а датчанин использовал самый современный прибор – фотокамеру. В то время фотографировали главным образом в студии, и только богатые люди могли себе позволить купить фотоаппарат.

Существует очень немного фотографий Винсента Ван Гога, и я втайне надеялась на то, что Муриер-Петерсен во время их совместных пленэров сделал снимок художника. В датском телефонном каталоге я нашла четырех людей с такой фамилией и написала им. Трое из них оказались потомками художника и ответили мне. Они сообщили, что после смерти Муриера-Петерсена фотографии продала на аукционе его невестка. Кто знает, может быть, мы когда-нибудь увидим новые фотографии Ван Гога35.

Март 1888 года выдался ветреным. В том месяце было зафиксировано десять дней, во время которых дул сильный мистраль36. Но Винсент приехал на юг, чтобы рисовать, и его ничто не могло остановить. Он нашел способ закрепить мольберт: «Я привязываю ножки мольберта к вбитым в землю колышкам и работаю. Здесь слишком красиво, чтобы этого не делать»37. Ван Гог находился в дружеской компании, настроение у него было хорошим, и работа ладилась. «Повсюду начинают цвести миндальные деревья, – писал он Тео. – Дорогой брат, чувствую себя, словно я в Японии. Ничего более не скажу, только повторю, что я еще не видел всю красоту, которая здесь есть». Сестре Винсент писал так: «Я не жалею о том, что сюда приехал, потому что природа здесь божественно красива»38. В первые девять недель пребывания в Провансе Ван Гог в бешеном ритме написал более тридцати работ.

Пасху в 1888 году отмечали 1 апреля. День выдался прекрасным и солнечным, и в городе было много приезжих. За два года до этого Пасха была объявлена государственным праздником, и люди со всех окрестностей собирались в Арле в приподнятом настроении. По всему городу для широкой публики были организованы аттракционы и концерты на открытом воздухе, и празднично одетый народ гулял в парках и на бульварах. Одним из аттракционов была первая в том сезоне коррида на римской арене. Винсент никогда раньше не видел корриды и решил ее посмотреть. «Пять человек с бандерильями и плащами бегали вокруг быка… Освещенная солнцем арена со зрителями выглядит удивительно красиво»39. Впрочем, финал корриды оказался не самым захватывающим: перепрыгивая через барьер, матадор получил травму, и бой быков прекратили40.

В испанской традиции корриды матадор отрезает ухо быка и дарит его самой красивой даме на трибунах. В 1938 году писатель Жан де Бекен высказал предположение, что ухо Ван Гога было «рождественским подарком» даме – «она попросила такой подарок и получила его. На аренах отрезанные уши быков дарят дамам в виде знака поклонения и внимания»41. В Провансе многие считают, что Ван Гог именно поэтому и отрезал себе ухо. Однако в письме Эмилю Бернару художник писал, что он «видел много быков, но никто с ними не сражался»42. Меня несколько удивили эти слова, которые я истолковала в том смысле, что Ван Гог наблюдал несколько прованских, или камаргских коррид, во время которых быка не убивают и не калечат. Я тщательно проверила информацию в архивах и обнаружила, что действительно во время пребывания Ван Гога в Арле проводились только прованские корриды. Получается, что Ван Гог лично не видел испанской корриды, следовательно, объяснение, что он отрезал себе ухо, имитируя поведение испанского матадора, не выдерживает критики43.

На следующие выходные в Арль из находящейся поблизости коммуны Фонвьей приехал американский художник Уильям Додж Макнайт44. Во время прогулки по городу он столкнулся с Ван Гогом и Муриером-Петер-сеном. У американца и Ван Гога был один общий знакомый – австралийский художник Джон Расселл, который и свел их в Париже. Муриер-Петерсен жил в 1887 году в коммуне Фонвьей, где и познакомился с Макнайтом45. Вот что Ван Гог писал на не самом хорошем английском об этой встрече Расселу: «В прошлое воскресенье я встретился с Макнайтом и датским художником. В следующий понедельник планирую навестить Макнайта в Фонвьее. Наверняка его работы понравятся мне больше, чем его критические высказывания и взгляды, настолько узкие и отсталые, что вызывают у меня улыбку»46. Если мы вспомним мнение Ван Гога о работах Муриера-Петерсена,

то сможем сделать вывод о том, что Винсент считал себя гораздо более актуальным, зрелым и самобытным художником, чем американец и датчанин. Вполне возможно, что эта точка зрения была основана на том, что Ван Гог был на несколько лет старше американца и датчанина, но мне кажется, что Винсент имел в виду свое мастерство и силу своего характера. Эти замечания свидетельствуют о высокой самооценке Ван Гога и его нежелании прислушиваться к взглядам окружающих. Эти особенности и черты характера со временем стали усиливаться. В последующие месяцы по мере ухудшения своего психического состояния Ван Гог перестал терпеть критику в свой адрес и вообще не выносил возражений.

23 апреля Винсент и Муриер-Петерсен отправились на один день в Фонвьей. В следующие выходные американец снова приехал в Арль, чтобы навестить коллег. Потом Макнайт написал письмо бельгийскому художнику Эжену Боху с предложением присоединиться к ним для того, чтобы создать небольшую художественную группу единомышленников47.

Расхожее мнение о том, что Ван Гог чувствовал себя на юге Франции одиноко, ошибочно. Вокруг него были художники, и он находился в компании образованных и интеллигентных людей. Эжен Бох, который был наследником основателя существующей по сей день компании Villeroy & Boch, занимающейся производством керамических изделий, был типичным представителем окружения Ван Гога в тот период. Бох был образованным выходцем из верхнего эшелона среднего класса, независимым человеком, располагавшим собственными средствами. Через некоторое время Макнайт и Муриер-Петерсен уехали из Прованса, а Бох остался в Арле с Ван Гогом, который считал этого художника более талантливым и тонко чувствующим, чем остальные его новые друзья.

В июне Муриер-Петерсен решил вернуться на родину, и Винсент попросил Тео предоставить тому возможность пожить в квартире брата по пути в Данию. «Я все еще плотно общаюсь с датским художником, который в скором времени собирается домой. Он умный парень, верный друг, у него хорошие манеры, но вот работы у него очень слабые»48. Датчанин был всего на пять лет младше Ван Гога, которому вскоре после их встречи должно было исполниться тридцать пять. Несмотря на снисходительное отношение Винсента к Муриеру-Петерсену, оба они занимались живописью приблизительно одинаковый период времени. Несмотря на то что Ван Гог при жизни не добился признания своего таланта, он критиковал всех художников, с которыми повстречался в Арле. Он был гораздо более талантливым, чем окружавшие его, и прекрасно это чувствовал.

5. Мир Винсента

Как я уже писала, в наши дни Арль значительно отличается от того, который знал Ван Гог. Части города, в которой он жил, так и не вернули изначальный вид после бомбежки в 1944 году. Поля и луга вокруг Арля, на которые художник ходил на пленэры, застроили жилыми районами. Но, к счастью, исчезло не все. Сохранились больница, в которой лежал Винсент, мост Ланглуа через канал Арль-Бук, и для привлечения туристов восстановили в старом виде фасад кафе, которое в свое время изобразил Ван Гог (стоит отметить, что мост сейчас перенесли, и он находится не в том месте, где был ранее).

Несмотря на внешние изменения города, стиль жизни его обитателей мало переменился. В Провансе люди живут просто и незатейливо, все подчинено смене времен года. Весной и летом воздух наполнен ароматом розмарина, тмина и фенхеля. Солнце светит практически каждый день, и люди живут, работают и едят на открытом воздухе. Здесь свежая и вкусная пища. В Провансе очень интересный свет – по утрам и вечерам кажется, что небо светится теплым, золотым сиянием, создавая удивительный визуальный эффект и усиливая краски и цвета. Я не видела ничего подобного в других странах и регионах, в которых мне доводилось бывать. А еще здесь потрясающие темнокрасные закаты.

Винсента очаровали эти края. Даже в наши дни жизнь в Провансе неспешная, а более ста лет назад ритм жизни был, скорее всего, еще более медленным. Арль – это полная противоположность Парижу. На узких улицах Арля плотными рядами стоят дома, люди знают своих соседей и с ними общаются. В Арле Ван Гог нашел тишину и спокойствие, о которых мечтал. В отличие от Парижа движение на дорогах было неплотное, и транспорт на улицах появлялся главным образом в ярмарочные дни. В то время добраться до близлежащих деревень можно было на дилижансах, которые ходили не очень часто, поэтому большинство людей передвигалось на лошадях, в повозках, а чаще всего пешком1.

В полях стояла тишина, изредка нарушаемая на много километров разносящимися по равнине звуками паровозных свистков и перезвоном церковных колоколов, звавших к молитве. Трудовой день начинался с рассветом и заканчивался с заходом солнца молитвой «Ангел Господень»[2]. Увидеть молящихся на закате крестьян было делом совершенно обычным. В Провансе и по сей день сохранилось много так называемых oratoires — небольших алтарей или крестов, около которых молились. Мужчины уходили на работу в поля и на фабрики, а женщины занимались домашним хозяйством или работали прачками. Приличные женщины не уходили далеко от дома. Тем не менее уклад жизни постепенно менялся, и Прованс медленно, но верно оставлял в прошлом древние традиции аграрного общества.

В конце 1880-х годов в городе появился гарнизон зуавов[3]. Город все еще переживал последствия изменений после того, как через него прошла железнодорожная ветка Париж – Лион – Лазурный берег (PLM), строительство которой было окончено в 1844 году. С появлением этой трассы в город приехало много так называемых estrangers — чужаков. Вокруг вокзала и около депо выросли дома железнодорожных рабочих. Часть недавно приехавших людей осела за пределами старых городских стен и за Кавалерийскими воротами. В районе железнодорожного вокзала располагался Желтый дом, который снял Винсент.

Несмотря на то что в целом жизнь в те годы была непростой, в Арле можно было устроиться вполне прилично. Железнодорожные рабочие, которых называли Cheminots, передавали профессию от отца к сыну и поколениями работали, обслуживая железнодорожную ветку Париж – Лион – Лазурный берег. Многие из перебравшихся в Арль семей приехали из одной и той же деревни или одного района. В городе находились депо, в которых строили и ремонтировали поезда и вагоны.

Большая часть железнодорожных рабочих приехала в Арль из Севенн – горного района на юго-востоке Франции. Эти люди были протестантами2. Протестантов в Арле стало так много, что они пригласили в свою церковь пастора Фредерика Салля, который подружился с Ван Гогом и оказывал ему помощь и поддержку после нервного срыва художника. Протестанты по своему внешнему виду сильно отличались от местного католического населения. Протестанты не одевались в традиционную одежду жителей Прованса и не говорили на местном провансальском диалекте. Несмотря на то что образование в школах Арля велось на французском языке, местные жители общались между собой на провансальском диалекте. Языковой барьер только подчеркивал разделение обитателей города на два лагеря.

В 1854 году в Провансе появилось поэтическое и литературное объединение под названием Felibrige. Входившие в это объединение деятели культуры были озабочены изменениями, которые несла селу индустриальная революция, и ратовали за сохранение региональных особенностей. Шла индустриализация Европы, и во многих европейских странах появились националистические движения. Впервые за всю историю существования местного диалекта в тот период начали печатать стихи и прозу на провансальском, а президент этого общества Фредерик Мистраль разделил с другим писателем Нобелевскую премию по литературе 1904 года[3]. Ван Гогу нравился неспешный и обстоятельный ритм жизни жителей Прованса, однако проявления национализма наверняка способствовали тому, что он начал все больше чувствовать себя чужаком.

Кроме языковых и культурных различий необходимо отметить тот факт, что католики и протестанты жили в разных частях города. Ван Гог был сыном протестантского пастора и в немалой степени поэтому поселился среди протестантов. Тем не менее для жителей своего района, по-французски quartier, Ван Гог, любивший Арль и не придававший большого значения классовым и религиозным различиям, был все же аутсайдером.

Необходимо отметить, что во многих смыслах общество Арля было самодостаточным и закрытым для чужаков. Многие пытались сохранить традиционный стиль жизни своих предков. В римском амфитеатре по выходным с Пасхи до конца октября проходили бои быков4. Быков пригоняли в город местные пастухи и хорошие наездники, и вход быков в город назывался Abrivado. Это было красочное зрелище, во время которого молодые люди стремились впечатлить девушек. Из других местных развлечений можно отметить концерты на открытом воздухе, театр и мюзик-холл под названием Les Folies Arlesiennes, бал, которым ежегодно отмечали День взятия Бастилии (14 июля), а также летом прогулки по паркам в выходные дни5. В общем, жизнь и атмосфера в Арле отличались от парижских, и это Ван Гогу очень нравилось.

В то время, когда художник не рисовал картины, он исследовал город и его окрестности, а также описывал в письмах Тео и сестре свои впечатления о том, что происходит в городе. Ван Гог очень любил читать газеты и в письмах неоднократно упоминал слегка левацкую газету L’Intransigeant. По воскресеньям он, скорее всего, сидел в своем любимом кафе и читал одну, а может быть, и все три выходящих в городе газеты. Ван Гог также очень любил книги. После переезда в Прованс он начал читать и перечитывать местных авторов, в особенности произведения Альфонса Доде, создателя ряда комических прованских персонажей, прототипы которых художник встречал на улицах города. В 1869 году Доде написал рассказ «Арлезианка»*, на основе которого Бизе создал оперу. Благодаря этим произведениям арлезианки прославились во всей Франции своей несравненной и таинственной красотой. В те годы многие арлезианки носили традиционную одежду. Даже в наши дни по торжественным случаям женщины одеваются в такие стилизованные наряды. Наиболее узнаваемой чертой традиционного облика является укладка волос, которые собирают на макушке и перевязывают вельветовой лентой. Широкий воротник платья шьют из плиссированного белого кружева или хлопка. Юбка – длинная с коротким шлейфом сзади. Этот костюм – не просто деревенская традиция, а то, что отличает католичек-арлезианок от чужаков – estrangers.

Ван Гог наслаждался свежим и чистым воздухом. Он признавался Тео, что деревня пошла на пользу его здоровью:

«Воздух здесь определенно прекрасный и идет мне на пользу. Я хотел бы, чтобы ты имел возможность продышаться здесь полной грудью. Местный воздух так хорош, что от одного небольшого бокала коньяка начинает кружиться голова. У меня нет средств на приобретение препаратов, стимулирующих кровообращение, к тому же алкоголь не так отрицательно влияет на здоровье»[4].

Ему нравились природа и воздух, а вот с питанием возникли некоторые проблемы. В конце XIX века в Провансе ели главным образом злаковые, а также местные овощи и фрукты. Как вы понимаете, такое питание сильно отличается от тушеного мяса с картошкой, распространенных в голландской кухне, или того, что художник ел в Париже. В Провансе употребляют в пищу много хлеба, бобов и чечевицы с большим количеством оливкового масла, отжатого из местного сырья. У Винсента и ранее случались проблемы с пищеварением, и они обострились сразу после переезда в Прованс:

«Если бы у меня был крепкий (мясной) бульон, я бы моментально почувствовал себя лучше. Это ужасно, я вообще не могу получить от этих людей самые простые блюда, которые прошу приготовить для меня. Во всех маленьких ресторанах одна и та же песня. Ну, разве так сложно сварить картошку? Но – нет, это невозможно. Здесь даже нет риса и макарон, а если они их готовят, то кладут туда слишком много масла, и получается ужасно. Если же они отказываются их готовить, то у них всегда есть на это оправдания: это блюдо будем готовить завтра, нет места на плите и так далее»7.

У меня ирландские корни, и я часто ем картошку. Прочитав строчки из этого письма, я подумала, что Ван Гог преувеличивал, и решила проверить его слова по записям продуктовых закупок городской больницы, чтобы понять, что ел Ван Гог, когда в ней лежал. В записях закупок больницы содержится четкая информация о том, какие продукты закупали и сколько на них тратили. Для нужд больницы регулярно покупали нут, бобы и рис, но картофель действительно ни разу не был упомянут8. Потом местные жители мне объяснили: в XIX веке картофель в Провансе выращивали, но до Второй мировой войны он шел главным образом на корм скоту.

Впрочем, неудобства и проблемы Ван Гога были связаны не только с питанием. Поль Гоген в своей автобиографии назвал Арль «самым грязным городом Юга». Вокруг города был прорыт соединенный с Роной канал под названием La Roubine du Roi, в который жители сливали отходы. Во времена Ван Гога существовал средневековый обычай выбрасывать все на улицу, по-французски tout а la rue, его запретили в 1905 году. В городских архивах сохранились жалобы ответственных за гигиену инстанций на то, что крестьяне используют воду из канала, «включая экскременты», для полива своих полей, на которых растят сельскохозяйственную продукцию для продажи9. Большинство жителей имело возможность пользоваться чистой водой (если водопроводные трубы не были подведены к дому, то воду можно было взять в ближайшем фонтане), но в 1888 году воду, взятую из Роны, никак не очищали. В Арле работали две общественные купальни, и по всему городу были установлены писсуары, так как в те годы туалет был далеко не в каждом доме10. Вот как писал об этом Винсент своему брату:

«Ты можешь смеяться, но туалет, в который я хожу, находится у соседа, в большом расположенном рядом доме, принадлежащем тому же владельцу, что и снятое мной жилье. Не знаю, стоит ли мне жаловаться на такое положение вещей в этом южном городе, но туалеты расположены друг от друга не так близко, этих туалетов не очень много, и, конечно, все они являются рассадниками бактерий и заразы»11.

В 1888 году далеко не все улицы города, в особенности в той его части, где жил Ван Гог, были вымощены камнем. Летом местные жители поливали улицы водой. Это помогало избавиться от пыли при сильном ветре и немного снижало температуру воздуха12. С середины июня в 6 и 17 часов бил колокол на здании мэрии, напоминая жителям о том, что настала пора поливать улицу. 5 июля 1888 года местная газета писала, что излишнее рвение, проявленное жителями при поливе улиц, превратило их в настоящее болото, и напоминала о том, что избыточное количество грязной воды может вызвать в городе эпидемию холеры, которую жители пережили всего за четыре года до этого13. Антисанитарные (по современным меркам) условия жизни представляли определенную опасность, однако не стоит забывать, что условия жизни и уровень гигиены в Арле в конце 1880-х годов мало отличались от ситуации в других французских городах сравнимого с Арлем размера.

Несмотря ни на что, местные жители в своем большинстве были здоровыми и продолжительность жизни населения Арля была выше, чем в других городах. Люди практически жили и работали на открытом воздухе, южная еда была здоровой, солнечного света было достаточно, и поэтому болели они нечасто. Удивительно то, что у жителей Арля были (по тем временам) небольшие семьи. В среднем в семье было четыре или пять детей. Если ребенок не умирал в первые годы жизни, то имел хорошие шансы дожить до шестидесяти лет и более. В 1888 году семь процентов населения Арля было старше восьмидесяти лет14.

Рисовать на пленэре Ван Гогу мешал знаменитый мистраль. Арль расположен неподалеку от дельты Роны на широкой равнине, на которой веками выращивали домашний скот. К северо-востоку от города находится горный массив Альпиль. Мистраль дует с севера, и нет никакой преграды, которая могла бы защищать город от ветра. Наиболее сильно ветер ощущается на берегах Роны. Уже много сотен лет крестьяне высаживали под городом ряды кипарисов для заграждения от ветра и защиты плодовых деревьев. В сельской местности встречается очень много рядов кипарисовых ограждений, которые Ван Гог часто изображал на своих полотнах. Вот как описывал Ван Гог коллеге-художнику свою технику, помогающую работать на улице во время мистраля:

«Я работаю даже тогда, когда дует мистраль. Привязываю ножки мольберта к воткнутым в землю железным штырям – очень рекомендую тебе такую технику. Засовываешь ножки мольберта поглубже в землю, потом втыкаешь рядом с ними пятидесятисантиметровые железные штыри и веревкой привязываешь к ним ножки мольберта. Вот так я и справляюсь с этим ветром»15.

Никогда не забуду, как в первый раз в жизни ощутила силу мистраля. Казалось, что ветер бил по каждой клетке моего тела. Я уже долго живу в Провансе, но, кажется, никогда не привыкну к этой мощнейшей силе природы. Ветры дуют здесь приблизительно сто дней в году. Мистраль обязательно дует непрерывно на протяжении определенных периодов времени продолжительностью в один, три, шесть или девять дней16. Зимой мистраль особенно неприятен, и, когда ночью происходят заморозки или ударяет мороз, ветер пробирает до самых костей. Во время мистраля температура может упасть на десять градусов Цельсия всего за несколько часов. Когда скорость ветра достигает отметки девяносто километров в час, ходить по улице практически невозможно. Пыль летит столбом, попадая в глаза, нос и рот. Однако летом мистраль освежает. При сильном ветре легче переносить жару и влажность, воздух становится чистым, а небо приобретает темно-синий оттенок, который Ван Гогу так удачно удалось передать.

Мистраль – далеко не единственное неудобство, с которым сталкивается приехавший на Юг северянин. Здесь досаждают мухи, комары и испепеляющее солнце. Мистраль охлаждает разгоряченное тело, и во время работы на улице надо обязательно закрывать голову, но удержать соломенную шляпу на голове Ван Гогу было не так-то просто:

«Я сейчас выгляжу по-другому. Я не ношу длинной бороды и волос, потому что коротко их брею. Изменился цвет лица. Раньше он был серо-зеленый, а сейчас серо-оранжевый. Вместо синего костюма у меня теперь белый. Я всегда в пыли и, как дикобраз, нагружен палками, мольбертами, холстом и другими причиндалами. А вот глаза, как и раньше, остались зелеными. У меня есть желтая соломенная шляпа, похожая на газонокосилку, которая получается, естественно, другого цвета, чем на портрете, и черная-пречерная трубка»17.

Загорелый и обветренный Ван Гог, казалось, чувствовал себя на Юге прекрасно. В первые месяцы пребывания в Арле он завтракал в отеле-ресторане Карреля, после чего весь день проводил на ногах, рисуя карандашом и маслом пейзажи18. Обычно Ван Гог работал севернее города, на берегах Роны, где располагались дома крестьян и расстилались кукурузные поля19. Вечерами он ужинал в отеле, после чего шел в номер, писал письма, читал и курил трубку. Ван Гог никогда не умел экономить, но если у него к концу недели оставались свободные деньги, то зачастую он выходил в узкие, плохо освещенные, расположенные за отелем переулки, в ту часть города, где мужчина мог найти себе женщину.

6. Ночные совы

Вечерами одинокому мужчине в Арле было нечем себя занять. После ужина Винсент выходил прогуляться у реки или сидел, разглядывая прохожих, в кафе на одной из близлежащих площадей. Возможно, самым людным и интересным, с точки зрения праздного наблюдателя, местом была площадь Форума, на которой можно было видеть, как люди входят в дорогие расположенные на площади отели и выходят из них (в одном из таких отелей останавливался Муриер-Петерсен).

После закрытия кафе многие одинокие мужчины заканчивали вечер в районе красных фонарей. Вечером 23 декабря 1888 года Ван Гог пришел именно в бордель, в котором попросил увидеться с Рашель.

Во Франции в конце XIX века посещение борделей было частью жизни многих неженатых мужчин. Бордели «в целях поддержания гигиены» контролировали городские советы, и дома терпимости во Франции запретили лишь в 1946 году. В Англии проституция всегда была вне закона, поэтому я не без некоторого любопытства стала изучать вопрос легальной и организованной проституции. Странно, что в архивах Арля сохранилось так мало документов, имеющих отношение к проституции. Во время первого посещения архива я нашла имена проституток и владельцев борделей в списках переписи населения города и внесла их в мою базу данных. Несмотря на то что в результатах переписи не было никакой лишней информации (не значились даже адреса домов терпимости), мне в конце концов удалось понять, в каких районах были расположены бордели. Кто ищет, тот всегда найдет. Я покопалась в архивах, соединила на первый взгляд, не связанные между собой обрывки информации из других архивов и воссоздала картину того, как жила проститутка в Арле в 1888 году.

Во время пребывания Ван Гога в Арле вокруг Кавалерийских ворот, в шаговой доступности от отеля, в котором жил художник, находилось восемь официальных домов терпимости (по-французски Maisons de Tolerance1). Наибольшее число проституток наблюдалось на небольшой темной улице Бу дАрль и вокруг нее. Ван Гог упоминал в своих письмах, что на этой улице располагалось три борделя. Имея на руках только результаты переписи населения 1886 года, я смогла найти лишь два2. В 1886 году дома № 1 и 16 по улице Бу дАрль являлись официальными борделями, в которых, согласно переписи, работали десять проституток. Во всех остальных домах, по крайней мере по документам, жили обычные семьи.

По мере того как улица Бу дАрль постепенно становилась центром торговли женским телом, не имеющие отношения к этому занятию люди начали съезжать с этой улицы. Всего через пять лет, в 1891 году, на этой улице проживали уже тридцать две женщины, которые занимали девять стоящих на улице домов (четыре дома были борделями, а пять – домами, в которых проживали проститутки)3. В архиве в бумагах мэра города я нашла огромное количество жалоб на происходившие на улице пьяные дебоши, драки, а также на то, что проститутки демонстрировали любым проходящим мужчинам свое голое тело. В центре этого района находился монастырь кармелиток, и многие жалобы были написаны именно монахинями этого монастыря, которые слезно умоляли власти перевести бордели в другую часть города. В конце 1880-х годов во Франции происходили серьезные социальные изменения. Религия теряла свое былое значение в умах людей, и общество становилось все более светским. Через двадцать лет, а именно в 1905 году, произошло полное отделение церкви от государства. У кармелиток отняли их монастырь, в который перевели школу для мальчиков. А вот район красных фонарей никуда не делся и оставался по старому адресу. В конце концов было принято решение «защитить молодежь города», и бордели перенесли в другой район. Именно перенос района красных фонарей и последовавшее за этим переименование улиц стало причиной того, что мне и многим другим было так сложно воссоздать старый план города с названиями улиц.

Через много лет, когда широкая публика заинтересовалась жизнью Ван Гога, в Арль неоднократно направляли журналистов, чтобы запечатлеть и описать «Арль Ван Гога». Журналисты фотографировали проституток и улицы, на которых были расположены бордели (одной из подобных статей была публикация в американском журнале Life в 1937 году4). Журналисты в то время предполагали, что Ван Гог посещал дома терпимости в районе пристани, которые существовали там до 1946 года. Я читала подобные статьи и ничего не могла понять. Мартин Бейли в свое время установил, в какой бордель приходил Ван Гог 23 декабря 1888 года, но для того, чтобы воссоздать карту всех домов терпимости того периода, мне потребовалась масса времени. Одна из главных проблем заключалась в том, что нумерация домов терпимости шла не порядку, а, как мне казалось, в полном смысле «от балды». Например, могли существовать дома терпимости № 1 и 9, но не было борделей № 2 и 8. Через некоторое время я поняла, что нумерация борделей зависела от номера дома, в котором он был расположен, а не была связана с порядковым номером борделя. И эта была далеко не единственная сложность, с которой мне пришлось столкнуться. Я хотела понять, как относились к проституции простые люди, жившие во времена Ван Гога, и как бордели функционировали. Судя по скудной информации из архивов, проституция мало отличалась от любой другой предпринимательской деятельности. Потом в архивах Марселя я нашла файл, содержимое которого помогло мне понять, как местные жители в те годы относились к проституции. Этот файл назывался «Скандал в Арле» и представлял собой написанный в 1884 году конфиденциальный отчет для префекта5. «Скандал» заключался в преступлениях сексуального характера против несовершеннолетних. По окончании двух судебных процессов обвиняемые получили тюремные сроки. Среди них были известные в округе люди, и для присутствия на судебных заседаниях в коммуну Тараскон съездили 400 жителей Арля. Следовательно, несмотря на то что проституция была разрешена, развращение малолетних считалось серьезным преступлением, которое преследовалось по закону.

Потом я почитала уставные документы местных борделей и поняла, как они функционировали. Проститутки должны были быть не младше двадцати одного года, и власти со всей строгостью обеспечивали соблюдение этого правила. Не без некоторого удивления я узнала, что средний возраст проституток составлял, по крайней мере, тридцать лет. Девушки должны были регистрироваться в полиции, предоставляя документы, подтверждающие личность, возраст, место рождения и фамилии обоих родителей. Такая же информация должна была быть передана владелице заведения6. Полиция регулярно проводила инспекции домов терпимости, проверяла условия работы и состояние здоровья проституток. Девушкам было необходимо предоставить отдельную комнату, доступ к водопроводной воде для питья и мытья, а также обеспечить регулярное питание. Девушкам воспрещалось покидать дом терпимости, гулять по улицам и посещать бары, но при этом разрешалось посещать театр, в котором они сидели на специально отведенных местах7. Раньше я искренне считала, что проститутки в позапрошлом веке жили в условиях нищеты, пьянства, психологического давления и отчаяния, поэтому прочитанное меня немного удивило.

Войти в бордель можно было через двойную дверь, которую необходимо было всегда держать закрытой. Все окна на первом этаже должны были быть закрашены краской или закрыты ставнями, чтобы прохожие не видели, что происходит внутри. Все внутренние двери тоже должны были быть закрыты, хотя на практике это правило мало кто соблюдал8. Впрочем, для живших неподалеку от борделей местных жителей этих правил и ограничений было недостаточно. Во Франции конца XIX века жители часто писали мэру города письма и петиции с жалобами. В 1878 году городской совет Арля получил петицию, касающуюся состояния дел в районе красных фонарей:

«Ежедневно наши дети, дочери и жены становятся свидетелями неописуемо скандальных сцен, ругани, вульгарности и бесстыдного крика… Вечерами стоит невыносимый шум, постоянно возникают споры и завязываются драки, что мешает спокойному отдыху законопослушных людей, утомленных долгим и трудным рабочим днем»9.

Однако аргументы местных жителей не смогли убедить отцов города. Проституция приносила хорошую прибыль. В ситуации, когда оплата снимающих дом жильцов была вне всякого сомнения гарантирована, один из членов городского совета сдал принадлежащий ему дом владелице борделя10.

Вполне возможно, что Ван Гог поинтересовался у владельца отеля, где можно встретить женщин «легкого поведения», и Каррель дал ему адрес одного из борделей, который держали его знакомые. В непосредственной близости от отеля-ресторана проживали две владелицы борделей – Исидора Бенсон и Виржини Шабо, с которыми у Карреля были деловые отношения11. 23 декабря 1888 года Ван Гог направился в дом терпимости № 1, принадлежавший Шабо12. Вот цитата из письма Винсента своему брату, подтверждающая тот факт, что художник познакомился с этой дамой вскоре после приезда в Арль, приблизительно 16 марта:

«Я присутствовал на публичном разбирательстве преступления, произошедшего на пороге борделя, в результате которого два итальянца убили двух зуавов. Воспользовавшись случаем, я зашел в один из борделей, расположенных на маленькой улице под названием Реколле. На этом пока и закончилось мое знакомство с прелестями арлезианок»13.

Судя по информации одной из местных газет, полицейское разбирательство проходило утром 12 марта14. В предыдущий вечер на пороге дома терпимости № 1 на улице Бу д’Арль появились три зуава в сопровождении еще одного человека. Одновременно с ними в заведение хотели войти несколько приехавших в город на заработки итальянцев15. Зуавы и итальянцы о чем-то поспорили. Зуавы вместе со своим другом оттолкнули итальянцев и вошли внутрь. Итальянцы остались дожидаться зуавов на улице и, когда трое солдат вышли из заведения, зарезали двух из них на пороге соседнего дома в нише дверного проема. Несмотря на то что в город приезжали люди из других районов Франции и даже Италии, в Арле крайне редко случались убийства. Но в тот раз убили французских солдат, и местные жители жаждали крови итальянцев.

В Арле проживало небольшое количество итальянцев, диаспора которых была самой многочисленной среди всех иностранцев, живших в городе. Несмотря на стабильность экономической ситуации в то время, местные жители были недовольны появлением иностранцев, которые, по их мнению, отнимали у них работу. Местные газеты подлили масла в огонь и принялись трубить о том, что рабочие-иммигранты – нахлебники: «сидят за нашим столом, отнимают хлеб у наших рабочих, а в ответ на наше гостеприимство совершают страшные преступления»16. Обвиняемых допрашивали в здании мэрии, перед которым собралась толпа местных жителей, не выпускавших итальянцев из здания. Только ночью арестантов удалось вывезти в тюрьму в коммуне Тараскон. Через несколько дней после этого во время похорон зуавов в городе начались беспорядки. Кортеж с гробами солдат медленно двигался через толпу, скандировавшую «Да здравствует Франция!» и «Смерть итальянцам!»17. На кладбище звучали призывы: «Изгнать подлых убийц из нашего города!.. Да здравствует армия! Да здравствует республика!»18. Газеты писали о «кровопийцах-итальянцах», и группы возмущенных граждан старались изгнать итальянцев из города. Винсент наверняка почувствовал эту атмосферу ненависти к иностранцам и, будучи сам таковым, старался вести себя тихо и незаметно.

Согласно письмам Винсента, опубликованным Музеем Ван Гога в Амстердаме, в начале своего пребывания в городе он зашел в бордель в доме 30 по улице Реколле, расположенный в сотне метров от своего отеля. Несмотря на то что у меня не было никаких причин сомневаться в достоверности этой информации, мне не удалось обнаружить по этому адресу бордель. Я долго искала его на картах и в архиве, перечитывала письма Ван Гога и опубликованную в газетах информацию об убийствах. Наконец я смогла решить эту загадку при помощи информации из местных газет. Зуавов зарезали перед входом в дом 30, где и происходило полицейское разбирательство, на котором присутствовал Ван Гог, а заходил художник в бордель, расположенный на той же улице, но в другом доме поблизости. Следовательно, единственным борделем, который тогда Ван Гог посетил, был дом терпимости № 14, расположенный на углу улиц Реколле и Бу д’Арль19.

Большинство проституток на Бу д’Арль работало в борделях, принадлежавших мадам Шабо. Периодически ее старшая сестра по имени Мари помогала «присматривать» за тем или иным борделем, чтобы мадам Шабо могла сконцентрировать свое внимание на другом принадлежавшем ей заведении. Мадам Шабо владела борделем, рядом с которым были убиты зуавы. По закону мужчинам было запрещено владеть борделями, так как считалось, что они могут начать пользоваться своим «служебным положением». По закону владелицей борделя могла быть женщина старше двадцати пяти лет. Зачастую женщины владели борделями в качестве подставных лиц, а настоящими владельцами были мужчины. Бордель, в который заходил тогда Ван Гог, является в настоящее время частным жилым домом, и сохранился он без архитектурных изменений. В этом доме действительно есть глубокий дверной проем выхода на улицу Реколле, как и было описано в письме Ван Гога. Провинциальные бордели не были эксклюзивными заведениями, которые можно было посетить в Париже и которые изображали на своих картинах Дега и Тулуз-Лотрек. Это были небольшие дома, не блещущие излишней роскошью. В таких борделях работали от трех до пяти женщин, клиентами которых были пастухи, солдаты местного гарнизона и одинокие мужчины, остановившиеся в городе, наподобие Ван Гога20.

Когда в 1888 году Ван Гог познакомился с Виржини Шабо, последней было сорок пять лет. Мадам уже много лет являлась владелицей и управляющей нескольких борделей. Она родилась в 1843 году в расположенном недалеко от Арля городе Кабанне. Впервые ее имя встречается в архивах Арля в 1881 году, когда она работала на некого месье Луиса Фарса21. Через десять лет после этого мадам продала права на управление борделем по адресу Бу дАрль, дом 1 за вполне приличные деньги – 5000 франков, сохранив при этом право собственности на эту недвижимость22. Мадам Шабо была успешным предпринимателем и умерла в 1915 году в возрасте семидесяти одного года23. В начале прошлого века мадам Шабо практически стала монополисткой в сфере проституции во всем районе красных фонарей в Арле24. Если в конце XIX века мужчина хотел снять проститутку, ему было сложно обойтись без услуг, которые предоставляли девушки мадам Шабо.

Винсент относился к посещению борделей, как к неотъемлемой части своего стиля жизни:

«Я пообедал в полдень, но вечером мне придется довольствоваться коркой хлеба. Все деньги уходят на съем дома и материалы для работы. Последние три недели средств было так мало, что не нашлось и трех франков, чтобы пойти и перепихнуться»25.

Посещение проститутки было недешевым (для сравнения на эти деньги можно было на сутки снять комнату и питаться). Цена варьировалась, и в некоторых письмах Ван Гог упоминал, что покупал секс всего за два франка. Я предполагала, что причиной разницы в цене может быть набор услуг, однако никак не могла найти своему предположению веских доказательств.

Ответ на мой вопрос о прейскуранте, как выражался художник, на «гигиенические визиты», я получила совершенно неожиданным образом. Однажды моя приятельница из Милана пригласила меня посмотреть великолепный картезианский монастырь Павийская Чертоза. Мы осмотрели монастырь и решили пообедать в старой части города. Интерьер ресторана был в сельском стиле. На стенах зала впритык друг к другу висели и стояли сельскохозяйственные инструменты, радиоприемники 1930-х годов, старые фотографии и плакаты. Меню было написано мелом на черной доске, и в самых разных местах зала располагались «горки» бутылок с вином. В общем, все было так, как мне нравится. Я съела прекрасную пасту и, разглядывая интерьер, обнаружила плакат с изображением кистью художника-любителя голой девушки. На плакате имелась надпись: «До оплаты мадам девушек руками не трогать». Оказалось, что рядом с нашим столиком висит прейскурант итальянского casa di tolleranza. Несмотря на то что плакат был выпущен в 1927 году, по напечатанной на нем информации можно было легко представить систему ценообразования в борделях. Дополнительная плата взымалась за двуспальную кровать, время, проведенное с девушкой, и даже за предоставление мыла и полотенца. Подозреваю, что в борделях Арля существовала схожая система ценообразования.

Было, конечно, любопытно узнать новое о борделях, но полученная мной информация пока никак не помогала найти девушку, которую в декабре 1888 года видел Винсент. Еще на ранней стадии работы я завела файл, в котором собирала обрывки информации об этой таинственной особе. Надо сказать, что женское имя Рашель встречается в наши дни в Провансе крайне редко. Думаю, что в конце XIX века оно было еще менее популярно среди местных жителей, чем в наши дни. Рашель – женское имя, которое дают почти исключительно в еврейских семьях. В Провансе существует еврейская диаспора, хоть и немногочисленная, но в Арле евреев очень мало. В конце XIX века в городе проживало менее ста евреев, и среди евреек я не нашла ни одной женщины по имени Рашель26. Я в очередной раз безрезультатно проверила перепись населения27. За все время, потраченное на поиски Рашель, я не продвинулась ни на сантиметр. Может быть, Рашель переехала из Арля? Но переехать в другой город проститутке было не так-то просто, потому что для этого девушке надо было получать специальный «паспорт». Я «просканировала» подшивку местных газет за десять лет, предшествовавших периоду проживания в городе Ван Гога. В прессе периодически упоминались имена проституток, но ни одной Рашель среди них не было. Я начала создавать список имен и фамилий всех женщин в Арле в возрасте от пятнадцати до сорока пяти, с которыми художник мог быть знаком, но вскоре поняла, что женщин слишком много, и таким путем Рашель я точно не найду.

Потом я решила расширить территорию поиска и внимательно изучить всех проституток Арля. Даже если я не обнаружу среди них Рашель, возможно, найду информацию, которая постепенно меня к ней приведет. Согласно переписи населения 1886 года в Арле проживали двадцать восемь девушек – «рабынь любви». Кроме них в секс-индустрии работали несколько незарегистрированных проституток-индивидуалок. Супрефект предполагал, что во времена Ван Гога в городе было приблизительно пятьдесят проституток28. Большинство работавших проститутками женщин родилось в близлежащих деревнях. Было также несколько проституток из Италии и Испании, но они надолго в городе не задерживались.

Неожиданно мне улыбнулась удача. В документах за 1860-1870-е годы о прохождении проститутками медосмотров я нашла девушку с «рабочим псевдонимом» Рашель. Ее имя упоминалось в течение этого периода времени несколько раз, из чего я могла сделать вывод, что это были разные женщины с подобным псевдонимом. Среди проституток было принято брать себе «рабочие» имена, которое печатали на визитках, которые они приобретали у владелицы борделя. Таким образом я поняла, что на протяжении определенного периода времени в борделях практически всегда была девушка с псевдонимом Рашель. Это, конечно, было просто прекрасно, но я все равно не могла понять, как найти нужную мне Рашель, если это не настоящее, а «рабочее» имя девушки.

Однажды в архивах Арля я нашла книгу, на обложке которой старомодным шрифтом с засечками было написано «Проступки и преступления» (Crimes et Delits)29. Это был полицейский реестр с перечнем всех лиц, совершивших самые разные проступки и преступления в период с 12 июля 1886 года до 10 ноября 1890-го, то есть в то время, когда в городе жил Ван Гог. Среди прочих нарушителей было несколько проституток, арестованных в связи с драками и потасовками. В этом реестре нарушительницы порядка шли под своими настоящими именами, при этом иногда упоминался и их псевдоним. Я добавила имена этих проституток в мой общий файл со сведениями о женщинах этой профессии, долго проверяла и перепроверяла, но не нашла никакой Рашель.

Жизнь многих женщин, имена которых содержались в том файле, была не самой простой и сладкой. По обрывкам собранной в разных местах информации я знала, что часть из них сильно пила, однако главной причиной, по которой они занимались своей профессией, была бедность. Многие из них в раннем возрасте потеряли родителей или остались вдовами, у части из них были дети, которых надо было кормить. В то время не существовало системы государственного социального обеспечения, поэтому вариантов у таких женщин было немного. После того как женщины становились проститутками, им было практически невозможно изменить свою судьбу, и многие из них продолжали работать в секс-индустрии, а некоторые становилась владелицами борделей30.


Не помню, что именно я тогда искала в архиве, но неожиданно наткнулась на список людей, которых лечили от венерических заболеваний в больнице Арля. Этот список был составлен за период времени с 1 января до 31 декабря 1889 года, то есть в период, когда Ван Гог лежал в больнице31. Этот список был составлен на четырех листах пожелтевшей бумаги и оказался единственным аутентичным списком больных, лечившихся в местной больнице в XIX веке, который сохранился до наших дней. В нем были перечислены имена как мужчин, так и женщин. Судя по многим мужским фамилиям, я поняла, что часть людей не была местными жителями. Это были, скорее всего, солдаты местного гарнизона. Я сравнила фамилии и имена женщин из этого списка с именами проституток в моем файле и нашла шестнадцать совпадений. Теперь я знала имена шестнадцати женщин, которых лечили от венерических заболеваний во время пребывания Ван Гога в Арле. Я была уверена, что большая часть этих женщин занималась проституцией. Несмотря на то что среди них не было ни одной Рашель, я подозревала, что те женщины могли лично знать ту, которую я ищу.

Я надеялась, что настоящая Рашель значится в моих списках. Я в очередной раз безрезультатно проверила списки из переписи населения 1886 года. Может быть, она уехала из Арля после 1886 года? Результаты переписи населения Арля в 1891 году находились в архиве в Марселе, и, когда я связалась с архивом, мне сообщили, что эта информация выложена в Интернет. Проверив то, что они выложили в Сеть, я поняла, что работники архива ошиблись и вместо результатов переписи 1891 года два раза выложили результаты переписи населения 1886-го. Я попыталась объяснить это сотрудникам архива, ответственным за онлайн-версию информации, на что мне ответили, что все правильно выложили в Сеть. Я начала вежливую, но настойчивую кампанию по убеждению руководства архива в Марселе в том, что ошибаются они, а не я. Через восемнадцать месяцев после того, как я начала «доставать» их своими письмами и звонками, кто-то удосужился дойти до полки, взять с нее материалы и проверить, что именно архив выложил в Сеть. Только тогда они поняли, что продублировали документы 1886 года, а результатов переписи 1891 года в Интернете не было.

Мне предложили лично ознакомиться с оригиналом переписи населения Арля 1891 года. Я подозревала, что являюсь первым исследователем жизни Ван Гога, который удостоился такой чести, и мне было приятно.

Документы оказались беспорядочным ворохом грязных и пыльных страниц. Я отфотографировала все страницы, бегло просматривая их содержимое для того, чтобы найти нужное мне имя. Имена всех тех, кто жил рядом с Ван Гогом в те годы, были на пожелтевших листах бумаги, которые я держала в своих руках. Однако и в этих документах мне не встретилось имя Рашель. Я понимала, что имя нужной мне особы фигурирует на этих страницах, но только не как псевдоним, а в виде настоящих имени и фамилии. Я очень расстроилась, но не в силах была изменить сложившееся положение вещей.

Тогда я начала расспрашивать людей, чьи предки жили в Арле в течение поколений, о том, слышали ли они что-нибудь о проститутке по имени этой Рашель. И мне сообщили интересную информацию. Оказывается, в начале 1980-х годов местный историк взял несколько интервью у престарелых жителей Арля32. Никто из старожилов не знал женщину по имени Рашель, но кто-то вспомнил, что ее семья владела гаражом около вокзала. Я принялась искать в газетах и справочниках по коммерческой недвижимости, но поняла, что в 1920-х и 1930-х годах, в период расцвета автомобилизации, в городе было слишком много бензоколонок и гаражей, у которых были самые разные владельцы. В общем, найти что-либо путное оказалось трудно. Я вернулась к первоисточникам, пытаясь найти то, что могло пролить свет на мою проблему, и обнаружила воспоминания Альфонса Робера – того самого полицейского, которого вызвали в бордель на улице Бу дАрль после того, как Ван Гог передал девушке свой странный подарок. Как же я могла такое пропустить?!

23 декабря 1888 года Альфонс Робер вышел из дома на ночное дежурство. То, что случилось в тот вечер, он помнил до самой смерти. За год до этого Робера с женой и маленьким сыном перевели в Арль33. Через два года после того, как его вызывали в бордель, где он увидел отрезанное ухо Ван Гога, в 1891-м он ушел со своей должности постового, так как серьезно повредил себе колено во время преследования подозреваемого, и начал работать смотрителем местной тюрьмы. Робер вышел на пенсию в 1929 году. Сразу после его выхода на пенсию в местной газете появилась о нем статья, в которой упоминалось, что он был тем самым полицейским, которого вызвали в бордель в ту ночь, когда Ван Гог отрезал себе ухо. Эту статью прочитал доктор Эдгар Леруа, который к тому времени был главным врачом больницы в Сен-Реми, где Ван Гог лежал после того, как в мае 1889 года уехал из Арля34. Эдгар Леруа вместе с коллегой – психиатром Виктором Дойто писал статью о сумасшествии Ван Гога35. Так как материалов о психическом состоянии Ван Гога было немного, Леруа связался с Робером и попросил того написать то, что он помнит о той ночи 1888 года.

Вот ответное письмо Робера:

«Арль, И сентября 1929 года

Месье,

Отвечаю на ваше любезное письмо от 06.09 с просьбой написать вам, что я помню о том инциденте.

Тогда я работал полицейским. В тот день я должен был обходить закрытую зону (район, в котором были расположены бордели. – Авт.). Я проходил мимо дома терпимости № 1, который в то время располагался на улице Бу д Арль и владелицей которого была Виржиния. Имени проститутки я не помню, но ее рабочее имя было Габи… Послали за начальником полиции д’Орнано и направили полицейского в дом этого человека»36.

Мне несказанно повезло – Робер не только подтвердил, что владелицей отеля была Виржини Шабо, но и сообщил, что проститутку звали Габи. Я была очень рада этому открытию. В отличие от редкого в этих местах имени Рашель, имя Габи (Габриэль) в конце позапрошлого века было достаточно распространенным. Вполне возможно, что в 1929 году эта женщина была еще жива, и, учитывая, что Арль – город маленький, Робер вполне мог ее знать. В общем, мое расследование сдвинулось с мертвой точки, и я понимала, что Габи могло быть настоящим именем девушки, сведения о которой я искала.

Я продолжала искать Габи/Рашель и одновременно разрабатывать версию о том, что у ее семьи был гараж. В архивах Арля была папка под названием «Гаражи, Арль, 1957–1959», и я поехала в архив для того, чтобы с ней ознакомиться.

– О, нет, заказать этот ящик не получится, – сказали мне в архиве.

– Почему?

– Лифт в здании, где находится коробка, сломан, а по лестнице я не могу донести, у меня больная спина.

Недели шли, а лифт никак не чинили. Я написала письмо мэру. В конце концов лифт починили. Я приехала в Арль и запросила интересующие меня документы.

– О, нет, не получится.

– Почему?

– Лифт снова сломался, а у меня больная спина…

Я снова написала мэру, на этот раз не в такой вежливой форме, как ранее. Архивы находятся под управлением мэрии, и, чтобы довести до конца любой проект, связанный со строительством, требуется много времени. Проект обсуждают в городском совете, голосуют, объявляют тендер для поиска подрядчика, выбирают подрядчика и назначают время проведения работ. Через несколько месяцев было принято решение полностью перестроить лифт. На время проведения работ любые документы из архивов вообще перестали выдавать. Вся эта эпопея заняла чуть более года. Мне уже казалось, что я никогда не смогу довести это дело до конца.

В это время я сделала одно небольшое открытие. В конце биографии Ван Гога, написанной в начале 1970-х годов французом Пьером Лепрооном, есть короткое примечание с биографиями людей, с которыми сталкивался художник37. Среди прочих там есть упоминание о девушке, которой Ван Гог подарил свое ухо: «Рашель, известная под рабочим именем Габи[5] умерла в возрасте восьмидесяти лет». В 1952 году Лепроон писал, что после событий 23 декабря 1888 года она начала работать «в борделе месье Луиса»38. До этого я не слышала о том, что Рашель/Габи работала у кого-то еще, и я сверила эту информацию с собранной мной базой данных. В городе был только один «месье Луис», который действительно владел борделем, и фамилия его была Фарс. По данным из списков избирателей 1886 и 1891 годов он был зарегистрирован по адресу улица Бу д’Арль, дом 5, то есть буквально через два строения от дома терпимости № 1.

В моей базе данных было тридцать девушек по имени Габриэль, и я точно знала, что одна из них должна быть Рашелью, которую я ищу. Я начала методом исключения отбрасывать тех, которые были слишком молоды или умерли в детском возрасте. Потом я стала искать среди записей и свидетельств о смерти женщин, которые умерли в возрасте приблизительно восьмидесяти лет и были молоды в то время, когда в Арле жил Ван Гог, и нашла две подходящие кандидатуры. В Сети я отследила их родовое древо, но не нашла ничего, что могло бы их связывать с местными гаражами. Вскоре я отбросила одну кандидатуру, потому что Габриэль было вторым именем женщины, а также потому, что она всю жизнь прожила в деревне под Арлем. Кандидатура второй женщины показалась мне более обещающей – ее первое имя было Габриэль, и жила она в Арле. Она вышла замуж за мясника, и, узнав фамилию Габриэль после замужества, я смогла найти ее потомков, которые по сей день жили в городе. Однако я не стала связываться с ними, так как не была до конца уверена в том, что нашла мою Рашель/Габи.

Спустя несколько месяцев мне сообщили, что лифт в архиве наконец починили, и на следующий день я поехала в Арль. Я заказала информацию о местных гаражах, и к моему столу принесли коробку с документами. Я нашла папку с заголовком «Гаражи, Арль, 1957–1959», открыла ее и увидела, что внутри ничего нет. Я поискала на дне коробки, но там тоже ничего не оказалось.

В расстроенных чувствах я решила сделать перерыв и пошла на обед с подругой Мишель. Мишель держит дизайнерский бутик и происходит из семьи, которая уже много поколений живет в Арле, поэтому знает про жителей этого города все. Во время обеда я спросила ее, знает ли она что-нибудь о семье с фамилией, которая, судя по моим данным, была у Габи.

– Конечно, – ответила подруга, – у этой семьи был гараж около вокзала во времена, когда мои родители были молодыми.

Ура!

Я нашла интересующую меня фамилию в телефонном справочнике, сделала глубокий вдох и набрала номер. Ответившей мне женщине я сказала, что провожу исследование истории Арля и ищу членов семьи, которая владела гаражом. Женщина ответила, что гаражом владела другая ветвь семьи и мне стоит поговорить с ее отцом, который оказался внуком Габриэль. Ее отцу было уже за девяносто, и жил он в доме престарелых под городом. В письме мне не хотелось напрямую заявлять, что мне нужно, поэтому я написала, что провожу исследование переписки Ван Гога, в которой несколько раз встречается имя его бабушки, и попросила его со мной встретиться. Не получив никакого ответа, я расстроилась. Мне показалось, что мое расследование зашло в тупик.

7. Месье Винсент

Простое существование в Арле Ван Гог считал идеальной формой жизни. Выбор сюжетов его картин и сами картины являются доказательством того, что художника очаровала сельская идиллия. Сначала, вдохновленный весенним цветением, широкими равнинами и высоким небом, он писал большие холсты с ландшафтами. Потом он начал рисовать город, стирающих в реке белье женщин и виды моста Ланглуа. С момента приезда в город в феврале до конца апреля 1888 года он постоянно писал маслом и рисовал, в результате чего у него скопилось огромное количество холстов, которые он не без неудобства для себя хранил и сушил в своем номере в отеле Карреля. Места в номере явно не хватало, и работы Ван Гога «выплескивались» на территорию отеля, что совершенно не радовало его владельца. Холсты сохли не только в номере постояльца, но и на террасе и в коридорах, распространяя вокруг неприятный запах масла и скипидара1.

Несмотря на то что в отеле существовали фиксированные расценки за услуги, стоимость услуг, как и многое другое в Провансе, определялась принципом à iа têtе du client, то есть отношением хозяина к клиенту и его мнением о том, сколько каждый из постояльцев должен ему заплатить. Винсенту удалось договориться и сбить цену сначала до четырех, а потом и до трех франков за день пребывания. Несмотря на то что Ван Гог не роскошествовал и запросы у него были не самыми экстравагантными (табак, кофе, посещение района красных фонарей), он не умел разумно распоряжаться деньгами, и ему их постоянно не хватало2. У Ван Гога не было никаких доходов, кроме пособия, которое ему регулярно выплачивал брат Тео.

В апреле руководство галереи Boussod, Valadon et Cie выговорило Тео за то, что тот игнорирует художников, работающих в традиционной манере, то есть тех, чьи холсты приносили галереи хорошие прибыли. Тео продвигал работы импрессионистов, которые продавались не так успешно. Это сейчас работы импрессионистов вызывают у нас чувство радости и восторга, а в те годы их холсты широкую публику шокировали, пугали, а коллекционеры не вкладывали в них деньги. Судя по письмам Тео, он подумывал об увольнении. Если бы Тео ушел с работы, то все существование Ван Гога стало бы очень проблематичным, потому что без финансовой помощи брата ему пришлось бы забыть о своих великих планах и уехать с Юга.

Холсты Ван Гога расползались по всему отелю, и его хозяин начал угрожать художнику тем, что будет брать с него дополнительную плату. Винсент перешел на режим строгой экономии, перестал писать маслом и начал работать тушью и карандашом. Вот что он сообщал Тео:

«У меня возникли небольшие проблемы. Мне кажется, что мне невыгодно оставаться там, где я сейчас живу. Я бы лучше снял одну или две комнаты, в одной можно спать, а в другой работать. Владельцы хотят, чтобы я платил больше за ВСЕ, и слишком часто говорят о том, что я занимаю чуть больше места со своими картинами, чем остальные постояльцы, художниками не являющимися. Со своей стороны, я им говорю, что живу дольше и трачу на еду больше, чем трудяги, которые останавливаются на короткое время. Больше они от меня так просто не получат ни единого су. Но таскать на себе картины и все оборудование непросто, да и входить и выходить из комнаты становится сложнее»3.

Неурядицы с деньгами отразились на его здоровье. В письмах, написанных в апреле, неоднократно упоминается, что у него «ужасно слабый живот». Ван Гог жалуется на зубную боль и пишет, что его «волнуют приступы слабости». «В некоторые дни я очень страдаю», – пишет он. Он уже не может оставаться в отеле-ресторане Карреля: «Мне здесь неуютно»4. И еще: «Я хочу, чтобы мое нервное состояние прошло»5.

В конце апреля владельцы отеля решили конфисковать личные вещи художника, чтобы заставить его оплатить счет, однако Ван Гог дал им достойный отпор. В течение всего нескольких дней он подал на владельцев отеля в суд и возвратил свои вещи. Даже через тридцать лет после этих событий мадам Каррель жаловалась на поведение художника: «Он был капризным и неуравновешенным, ел, когда ему вздумается. Однажды он даже потребовал, чтобы мы пришли к мировому судье по поводу оплаты»6.

Недавно приехавшему в город человеку без связей было крайне сложно найти съемное жилье. В небольших провинциальных городах, в особенности в Провансе, все зависит от того, кого ты знаешь. Сейчас ситуация такая же, какой была раньше, в этом смысле за почти 150 лет ничего не изменилось. Ван Гогу была нужна достаточно большая квартира, в которой он мог бы спать, рисовать и хранить свои работы. Найти такую квартиру быстро было бы необыкновенной удачей.

1 мая Винсент сообщил Тео хорошие новости:

«Только что отправил тебе рулон небольших рисунков ручкой, думаю, около дюжины. Хочу, чтобы ты убедился в том, что от того, что я перестал писать маслом, я не перестал работать. О рисунках, которые я тебе отправил: среди них есть быстро написанные крокус на желтой бумаге и лужайка в парке при въезде в город. На заднем плане – дом, более или менее похожий на этот».

Далее с большим энтузиазмом он продолжает:

«Сегодня я снял правое крыло этого здания, в котором четыре комнаты, точнее, две и еще две маленькие. Снаружи дом желтый, внутри беленые стены. Дом залит солнцем. Я снял его за пятнадцать франков в месяц. Сейчас хочу обставить комнату на первом этаже, чтобы сделать из нее спальню. На протяжении всей южной кампании в этом доме будут моя студия и хранилище. С этим домом я перестану зависеть от мелких и пустячных ссор в отелях, от которых впадаю в депрессию и которые выбивают у меня землю из-под ног»7.

Винсент никогда не смог бы снять дом без рекомендации местного жителя. Так кто же за него поручился, кто рекомендовал его? Кто помог ему снять Желтый дом?

Можно было бы подумать, что это второстепенный вопрос по сравнению с тем, что произошло ночью 23 декабря. Однако любое исследование представляет собой ряд маленьких шагов, в результате которых узнаешь что-то, кажущееся второстепенным и не очень важным, но помогающее найти ответ на ключевые интересующие тебя вопросы.

По пути из города для того, чтобы нарисовать первые картины с изображением садов, Ван Гог проходил мимо небольшого кафе. «Это, как здесь говорят, “ночное кафе”, которых в городе достаточно много и которое открыто всю ночь, – писал он Тео. – В нем сидят полуночники, те, у кого нет денег заплатить за ночлег или они слишком пьяны для того, чтобы их пустили в гостиницу»8.

Вскоре Ван Гог стал завсегдатаем привокзального кафе – Cafe de la Gare. Здесь надо учитывать следующее. Во Франции в кафе собираются не только для того, чтобы пить. Кафе – это важнейший центр социальной жизни, особенно в сельской местности. В кафе люди знакомятся, становятся друзьями, играют в разные игры и заключают сделки. Выбор кафе определяет то, как воспринимают человека, его посещающего, а от времени посещения кафе зависит то, кого вы там встретите.

Весной 1888 года Винсент, вполне возможно, жаловался постоянным посетителям кафе на проблемы, которые у него возникли в отеле Карреля. К концу апреля Ван Гог был наверняка в отчаянии от сложившейся ситуации. По данным из справочника компаний и предпринимателей Арля 1888 года, Cafe de la Gare, расположенным по адресу площадь Ламартин, дом 30, владел некий месье Николя9. Однако из писем Ван Гога известно, что владельцами кафе были Жозеф Жино с супругой. Разночтения в вопросе о том, кто владел кафе на самом деле, исчезли, когда я во время одного из визитов в Амстердам увидела ксерокопию некой газетной статьи. В ней писалось о том, что супруги Жино приобрели право на ведение бизнеса, то есть управление заведением, у Пьера Николя10. Несмотря на то что Ваг Гог позже жил с супругами Жино целых пять месяцев, в архивах не было об этих людях практически никакой информации. Однако в статье упоминалась фамилия нотариуса, который занимался документальным оформлением покупки. Я решила специально съездить в Марсель, где хранились эти документы, чтобы их посмотреть. К счастью, в тот раз я не потеряла времени зря. Документы купли-продажи во Франции, как правило, содержат массу дополнительной информации, и я смогла многое узнать о супружеской паре Жино11.

Супруги Жино приобрели дом, в котором находилось кафе, за несколько лет до этого, но до 1888 года они не обладали правом вести предпринимательскую деятельность в этом кафе и перепродавали право на ведение бизнеса другим людям, среди которых был Николя12. Будущий владелец кафе Жозеф Мишель Жино родился неподалеку от Арля, в коммуне Тараскон. В трехлетием возрасте он потерял своего отца. В молодости Жозеф освоил профессию бондаря у своего дяди Жозефа, и, когда дядя перевел свой бизнес в Арль, тоже переехал в этот город. Ван Гог был регулярным посетителем Cafe de la Gare. Художник выделялся среди посетителей своим высоким ростом, рыжими волосами, профессией, а также акцентом. Ван Гог подружился с супругами Жино и поддерживал с ними связь даже после того, как уехал из Арля. У Винсента были очень близкие отношения с Мари Жино, которую он увековечил на одной из своих самых известных работ – «Арлезианка». Мари родилась в Арле. Ее дядя по матери – Жозеф Алле – жил на площади Ламартин в недавно построенном изящном просторном и выходящем фасадом на юг доме. После смерти дяди в 1854 году в этот дом переехала мать Мари со всей своей семьей13. Родители Мари прожили здесь тридцать лет, и оба в нем умерли14. Этот дом располагался по адресу: площадь Ламартин, дом 2, и именно о нем идет речь, когда говорят о Желтом доме, в котором проживал Ван Гог.

В Cafe de la Gare Винсент познакомился еще с одним человеком – шестидесятидвухлетним Бернаром, пенсионером, который раньше работал кондуктором поезда15. После выхода на пенсию Сули стал членом городского совета и агентом, представляющим права отсутствующих владельцев недвижимости и присматривающим за ней16. В качестве такого агента Сули присматривал и за домом 2 на площади Ламартин, который был расположен на другой стороне площади напротив его собственного дома17. Наконец мне удалось понять, как Винсент нашел Желтый дом. Мари Жино, познакомившаяся с Ван Гогом в кафе, порекомендовала художника Суле в качестве арендатора дома.

Винсент не забывал о том, что Тео может в любой момент потерять работу, и, понимая, что обстановка и меблировка снятого дома стоит денег, сначала согласился снять только первый этаж. Родители Мари умерли за два года до этих событий, все это время дом стоял пустой. Надо было сделать в нем косметический ремонт и докупить мебель. «Я убедил их в необходимости покрасить дом: снаружи, внутри, а также все двери, – писал Ван Гог брату. – За это я должен заплатить им десять франков, но мне кажется, что это того стоит»18. С мая до середины сентября Ван Гог использовал дом в качестве мастерской или студии художника. «Мне нравится здесь работать», – писал он. Винсент спал в Cafe de la Gare и ел в расположенном по соседству постоялом дворе Venissac. В среднем расходы Ван Гога составляли в месяц девяносто франков19. Во время проживания в отеле Карреля он тратил значительно больше. Официально по документам у супругов Жино не было в Арле недвижимости, которую они могли бы сдать Ван Гогу, поэтому, судя по всему, они сделали для художника исключение.

Справа от Желтого дома (по сути, в том же здании) располагалась продуктовая лавка Франсуа Дамаса Креволена, жена которого по имени Маргарит приходилась племянницей Мари Жино20. Супруги Креволен жили в доме, расположенном непосредственно за их лавкой по адресу21: улица Монмажур, дом 68. Все перечисленные выше местные жители – супруги Жино и Креволен, вдова Венессак, на постоялом дворе которой художник питался, а также Бернар Сули, который в качестве агента сдал Ван Гогу Желтый дом, могут показаться нам незначительными персонажами, однако они сыграли большую роль в жизни Ван Гога.

Непосредственно перед переездом в Желтый дом в середине сентября, надеясь, что этот переезд откроет новую страницу его жизни, Ван Гог решил написать интерьер своего излюбленного ночного кафе. В результате получилась прекрасная, насыщенная цветом работа. На ней мы видим, что стены кафе выкрашены краской коричнево-красного цвета, а потолок насыщенного бирюзового цвета. На картине изображены несколько общающихся между собой посетителей, а на столах на переднем плане и с левой стороны стоят пустые стаканы и бутылки, свидетельствующие о том, что они весело и с удовольствием провели время. Наше воображение рисует Ван Гога, который несколько часов в этом кафе общался с соседями и друзьями.

Искусствоведы неоднократно говорили о том, что на картине «Ночное кафе» Ван Гог изобразил интерьер именно Cafe de la Gare. Однако в книгах, журналах и других СМИ писали, что ночным кафе Ван Гога было Cafe de FAlcazar, здание которого пошло на снос в 1960-х годах22. В отличие от Cafe de la Gare в заведении Alcazar можно было снять комнату. В Cafe de FAlcazar были бильярдный стол и настенные часы, очень похожие на изображенные на картине Ван Гога. В 1920-х годах практически не осталось людей, которые могли бы сказать, как оно было на самом деле, но владелец Cafe de FAlcazar гордо заявил, что именно его заведение изображено на известной картине, и на козырьке кафе появилась гордая надпись: «Кафе, которое рисовал Ван Гог»23. Такой PR-ход привлекал в кафе посетителей, в том числе любителей творчества художника и искусствоведов. Все настолько поверили, будто Ван Гог изобразил на картине «Ночное кафе» именно Cafe de FAlcazar, что в конце 1950-х годов два американских искусствоведа специально приехали в Арль в поисках неоткрытого наследия художника. Владелец кафе разрешил американцам снять побелку со стен одной из спален над кафе, чтобы посмотреть, нет ли там рисунков Ван Гога24. Как вы понимаете, ничего подобного американцы не нашли.

После переезда в Желтый дом Ван Гог в конце сентября написал Тео о находящихся поблизости достопримечательностях и сделал рисунок своего нового жилища:

«Слева от меня стоит розовый дом с зелеными ставнями. Здание в тени дерева – ресторан, в котором я каждый вечер ужинаю. Вниз по улице и слева, между двумя железнодорожными мостами, живет мой приятель-почтальон. Ночного кафе, которое я изобразил, на рисунке нет, оно расположено слева от ресторана»25.

Я долго и упорно пыталась себе представить, как Ван Гог сидит за столом в Желтом доме и пишет это письмо. Я хотела понять, где именно он сидел и в какую сторону смотрел, чтобы увидеть картинку, соответствующую описаниям к рисунку, но эта картинка упорно не складывалась. Относительно Желтого дома Cafe de PAlcazar находится не слева, а справа – по адресу: площадь Ламартин, дом 17, рядом со зданием жандармерии, расположенным прямо напротив Желтого дома на другой стороне площади. После войны оба кафе снесли, и на протяжении нескольких десятилетий большинство искусствоведов склонялось к тому, что на картине «Ночное кафе» изображен интерьер Cafe de la Gare, о чем недвусмысленно Ван Гог напишет в своем письме. Не существовало фотографий интерьера обоих кафе, поэтому было сложно с полной определенностью утверждать, интерьер какого именно кафе изобразил Ван Гог.

Я изучила документы купли-продажи кафе и могу констатировать, что в инвентаризационной описи Cafe de la Gare 1888 года подробно описано все, начиная с интерьера и заканчивая количеством ложек. Глядя на картину Ван Гога, я начала сверять изображенные на ней предметы с подробной инвентаризационной описью, в которой было упомянуто даже число ламп на потолке и количество бутылок на стойке. Сравнивая предметы из инвентаризационного списка с тем, что изображено на картине, можно не только представить себе место, в котором художник жил летом 1888 года, но и без тени малейшего сомнения констатировать, что Ван Гог на картине «Ночное кафе» изобразил Cafe de la Gare.

Несмотря на то что посетителями этого кафе были простые рабочие и служащие, над его фасадом были богато украшенные точеные каменные шпили. Под маркизой по обеим сторонам от входной двери стояли две большие вазы. Войдя, посетители поворачивали направо и через дверной проем, завешенный портьерой, чтобы в помещении было теплее в зимние месяцы, входили в зал. С левой стороны от входа на стене зала висело большое зеркало, а на противоположной – стенные часы в деревянном футляре. Из небольшого коридора сразу после входа с улицы была лестница, ведущая на второй этаж. Кафе было небольшим. За столиками с мраморными столешницами на плетеных стульях могло разместиться тридцать восемь человек. Зал освещался лампами на потолке и естественным светом из окон в дальнем конце комнаты, выходящих на сад на площади Ламартин. В зале был камин для отопления в холодное время года. На стойке бара мы видим множество бутылок, обозначенных в инвентаризационном листе как «100 пустых бутылок». Занятно, что в инвентаризационном листе перечислены неоткрытые бутылки с напитками, но в нем нет ни слова об абсенте, который, как многие считают, во многом являлся причиной нестабильного психического состояния художника. В углу зала стоял покрытый сукном ломберный стол для игры в бостон – игру наподобие виста. В центре зала был бильярдный стол с шарами из слоновой кости.

Кроме знакомств, которые Ван Гог завел в этом кафе, в Арле у него было несколько других друзей. В мае 1888 года, после того как он устроил в Желтом доме мастерскую, и когда ему стало казаться, что он наконец нашел свое место в городе, с художником познакомился протестантский пастор Луис Фредерик Салль26. В письмах Ван Гог не упоминает имя пастора до попадания в больницу после инцидента 23 декабря, поэтому искусствоведы и биографы художника предполагали, что они познакомились в то время, когда Винсент лежал в больнице. Однако обе дочери пастора во время проведенных отдельно друг от друга интервью утверждали, что их отец познакомился с месье Винсентом до нервного срыва художника, и встретились они после того, как Ван Гог опустил записку в ящик для корреспонденции пастора в больнице, в которой тот служил капелланом27. Пастор с семьей жили напротив протестантской церкви на улице Ротонд в доме 9. Несмотря на то что храм, как принято называть церковь у французских протестантов, был расположен в другом конце города, Салль часто появлялся в районе площади Ламартин, навещая своих прихожан. Как и Ван Гог, пастор был человеком интеллигентным и начитанным, говорил на нескольких языках и был добрым и сострадательным церковнослужителем, компанию которого художник очень ценил28. По словам детей пастора, Ван Гог часто ходил с ним на прогулки и неоднократно обедал у них в доме. Пастор оказался единственным из близких друзей Ван Гога, портрет которого художник не написал. Он неоднократно просил пастора позировать ему, но тот, будучи человеком скромным, неизменно отказывался29. Перед отъездом из Прованса Ван Гог подарил семье священника картину с изображением вазы с цветами, которая много лет висела в пресвитерии. «Я подарил Саллю небольшое полотно с изображением розовых и красных гераней на глухом черном фоне»30. Эта картина до 1920-х годов находилась во владении семьи священника, до тех пор, пока дочь Салля за смешные деньги не продала ее старьевщику в городе Ниме на Юге Франции, после чего полотно больше никто не видел31.

Самым близким другом художника в Арле был почтовый служащий Жозеф Рулен, ответственный за погрузку и разгрузку мешков с почтой с поездов на железнодорожном вокзале города32. Скорее всего, Ван Гог заметил Рулена вскоре после своего приезда в город, потому что он с семьей жил на той же улице, где находился отель-ресторан Карреля. В сентябре 1888 года семья Рулена переехала в район улицы Монмажур, в место, расположенное под железнодорожным мостом в непосредственной близости от Желтого дома33. В конце июля 1888 года, когда Винсент начал работать над портретом Жозефа Рулена, его жена Августина вернулась в свою родную деревню, чтобы родить их четвертого ребенка. С собой в ту поездку в деревню она забрала всех детей на летние каникулы34. У почтальона появилось свободное время, он начал позировать Винсенту, и они подружились. Винсент следил за новостями в стране и в мире, которые живо обсуждал с Руленом35.

«Сейчас я работаю с другой моделью. Это почтальон в синей форме с золотым кантом. У него большое лицо, борода, и выглядит он, как Сократ. Ярый республиканец, как отец Танги. Гораздо интереснее многих других людей»36.

Потом Винсент добавил:

«На прошлой неделе я нарисовал не один, а целых два портрета моего почтальона, один поясной, с руками, и второй – одну голову, в масштабе 1:1. Он не взял с меня денег за то, что позировал, но при этом обошелся мне еще дороже, потому что я его поил и кормил…»37

После того как жена и дети Рулена в начале сентября вернулись в Арль, художник стал часто заходить к ним в гости. Винсенту очень нравились теплая атмосфера в семье Руленов и простота их жизни. Постепенно он подружился со всеми членами этой семьи и нарисовал их портреты маслом:

«Я написал портреты всех членов семьи почтальона, того самого, чью голову рисовал раньше. Я нарисовал главу семьи, его жену, дитя, мальчика и шестнадцатилетнего сына. Все они очень характерные, настоящие французы, но при этом вид у них немного русский».

О том, какие близкие отношения сложились у Винсента с этой семьей, можно судить по его следующему комментарию:

«Если у меня получится нарисовать всю его семью еще лучше, то можно считать, что я сделал, по крайней мере, одну вещь так, как мне нравится, и при этом мне удалось сделать очень личную работу»38.

В общей сложности Ван Гог рисовал Жозефа Рулена, его жену и детей более двадцати раз, то есть гораздо больше, чем кого-либо другого.

На протяжении всей своей взрослой жизни Ван Гог завязывал дружбу с женщинами старше себя и при этом недостижимыми для него в смысле сексуальных отношений. Судя по всему, художник не мечтал о сексе с этими женщинами, а сближался потому, что ощущал с ними определенное духовное родство и близость. Они были рядом с ним в самые сложные периоды его жизни, как его тень. Он написал много портретов Августины Рулен и Мари Жино, словно пытаясь поймать что-то неуловимое. С мая 1888 года его жизнь стала более стабильной – у него появились мастерская и друзья. Именно в этот период он создал свои лучшие работы: «Желтый дом», «Мусме», «Звездная ночь над Роной», «Подсолнухи» и пейзаж «Мост Ланглуа». Он работал, и постепенно в его голове зрела мысль о том, что «двое могут жить так же дешево, как один человек». Он начал размышлять о том, чтобы пригласить к себе в Арль другого художника.

8. Друг в беде

Я хочу нарисовать портрет друга-художника, который строит великие планы и работает в то время, когда поет соловей, потому что это заложено в его природе.

Винсент Ван Гог в письме Тео, 18 августа 1888 года

Несмотря на то что Винсент дружил с пастором Саллем и семьей почтальона Рулена, он жаждал общения с художниками, с которыми познакомился в Париже. Он поддерживал связь с несколькими из них, однако, если не считать активный обмен письмами с братом Тео, переписывался главным образом с Эмилем Бернаром1.

Ван Гог познакомился с восемнадцатилетним Бернаром зимой 1886 года в студии Кормона в Париже, в которой сам учился чуть ранее в том же году. По словам Бернара, Ван Гог был «человеком самого благородного характера, которого только можно встретить, честным, открытым, приятным в общении, не без некоторой озлобленности, смешным, хорошим другом, неумолимым судьей, у которого отсутствуют эгоизм и амбиции»2. После окончания обучения у Кормона Бернар отправился в пешее путешествие по Бретани и Нормандии, во время которого повстречался с художником-любителем Эмилем Шуффенекером, который дал ему рекомендательное письмо для своего близкого друга Поля Гогена3. В 1887 году Бернар вернулся в Бретань, где несколько художников поселилось в пансионе Глоанек в Понт-Авене. Гоген присоединился к этой группе в начале 1888 года.


Эжен Анри Поль Гоген родился в Париже в 1848 году. Его отец умер, когда Поль был во младенческом возрасте, и будущий художник провел детские годы в Перу под неусыпным контролем двух сильных женщин – матери и бабушки. Его мать была из Перу, где выросла в богатой семье с обширными связями. После окончания школы Гоген пошел служить в торговый флот и пять лет провел в море. Он вернулся в Париж в 1871 году в возрасте двадцати трех лет, а до этого он путешествовал по всему свету. После смерти матери ему досталась большая часть наследства. Его мать была любовницей богатого предпринимателя испанского происхождения по имени Гюстав Ароза, благодаря протекции которого Гоген получил работу биржевого маклера, а также познакомился со своей будущей женой – датчанкой Метте-Софи Гад4.

Гоген начал рисовать до своей свадьбы в 1873 году, но семейные обязательства, рождение детей, а также обстоятельства на работе не давали ему возможности посвящать живописи столько времени, сколько ему хотелось. Гоген начал коллекционировать искусство. Через Арозу он познакомился, а потом и подружился с импрессионистом Камилем Писсарро и стал регулярно по воскресеньям навещать художника и рисовать в его саду. Благодаря Писсарро Гоген получил приглашение участвовать в четвертой выставке импрессионистов 1879 года, которое без содействия своего ментора вряд ли получил бы. Постепенно желание рисовать оттеснило на второй план все остальные заботы и обязательства, что негативным образом сказалось на его семейной жизни.

В 1882 году котировки на французской бирже резко упали, в том числе и из-за недоверия рынка к проекту строительства Панамского канала. В результате падения акций Гоген потерял много денег и предпринял несколько неудачных попыток поправить свои дела. Он рисовал, безрезультатно пытался выправить свое финансовое положение и манкировал обязанностями мужа по содержанию жены и пятерых детей.

В 1883 году его жена вернулась в Копенгаген и забрала с собой детей. Она пошла работать учительницей и переводчиком и начала сама зарабатывать. В 1885 году Гоген убедил жену вернуться в Париж, чтобы начать все с начала. Семья переехала в новый дом, но приоритеты Гогена не изменились, он не собирался искать работу и думал только об искусстве. Расстроенная таким положением дел, его жена окончательно вернулась к родителям в Данию.

После отъезда семьи Гоген полностью посвятил себя живописи. Его имя было известно только в узком кругу художников и богемы, широкое признание пришло к Гогену только после его смерти. Впрочем, при жизни его уважали и ценили художники молодого поколения за смелое использование цвета, а также за то, что кроме живописи маслом он занимался керамикой и ксилографией. Гоген продвигал африканское и азиатское искусство, а также работы в стиле примитивизма, которые в то время начали выставлять в Европе. На протяжении второй половины XIX века в Европе было популярно японское искусство, но Гоген стал одним из первых пропагандистов африканского искусства, предметы которого вывозили из французских колоний. Постепенно работы Гогена начали покупать такие коллеги-художники, как Камиль Писсарро и Эдгар Дега, который приобретал холсты Гогена у артдилера Альфонса Портье, жившего в одном доме с Тео ван Гогом5.

Сложно сказать, когда именно Ван Гог познакомился с Гогеном. Предположительно это могло произойти в конце ноября – начале декабря 1887 года на выставке, которую Винсент организовал в ресторане Le Chalet и которая проходила вскоре после возвращения Гогена из шестимесячного путешествия в Панаму и на острова Карибского бассейна6. Потом художники обменялись картинами7. Винсент получил предложение на обмен работами в декабре 1887 года, и, судя по официальному тону письма, в то время художники еще не были близки:

«Месье,

Вы можете забрать мою работу, предназначенную для нашего обмена, в багетной мастерской Клюзеля на улице Фонтан. Если вас этот холст не устроит, дайте мне знать, после чего придите ко мне и выберите то, что вам нравится. Простите, что я лично не приеду для того, чтобы забрать вашу работу, так как редко бываю в ваших краях. Я заберу вашу картину по адресу бульвар Монмартр, дом 19, если вас не затруднит ее туда доставить.

С уважением,Поль Гоген»8

В начале следующего года братья Ван Гог навестили Гогена, который в то время жил у Эмиля Шуффенекера. В то время Гогену было уже почти сорок лет, он открывал новую страницу своей жизни и в январе 1888 года уехал из Парижа, чтобы присоединиться к группе художников в Порт-Авене, в Бретани.

Практически сразу после прибытия в Бретань Гоген оказался в тяжелой ситуации. Он страдал от приступов дизентерии, гепатита и малярии, то есть от болезней, которыми заразился во время своего последнего заграничного путешествия. До отъезда из Парижа продажи его картин шли плохо, и сэкономленные деньги быстро таяли. Уже с февраля 1888 года Гоген начал просить деньги у друзей и покровителей. Отметим, что среди последних был и Тео ван Гог, который выбрал и купил в студии художника одно полотно в январе9. Гоген не обратился к Винсенту с просьбой одолжить ему денег как к человеку, с которым они незадолго до этого познакомились, а написал ему письмо с этой просьбой как коллеге-художнику и брату арт-дилера Тео. Но к тому времени Ван Гог уже уехал в Арль, и туда переправили письмо Гогена10.

Винсент тут же озаботился проблемами Гогена и начал думать о том, как помочь коллеге по цеху. Винсент написал Тео о финансовых затруднениях Гогена и спросил о возможности покупки каким-нибудь клиентом картины Поля для того, чтобы тот мог оплатить свои долги. Ван Гог написал также богатому австралийскому художнику Джону Расселу, который, как и Винсент, посещал студию Кормона, однако к тому времени, когда австралиец получил это письмо, он уже уехал из Парижа, чтобы проследить за строительством своего нового дома в Бретани. Потом Винсент написал своему другу Эмилю Бернару с просьбой помочь Гогену в тяжелой ситуации.

Реакция Ван Гога на проблемы Гогена отражала то, как Винсент в целом относился к людям и как воспринимал сложные ситуации, в которые они попадали. Не будем забывать, что Винсент был воспитан в семье пастора, и, следовательно, ему было не чуждо желание помогать окружающим, однако художник стремился сделать гораздо больше и идти гораздо дальше, чем практически любой другой человек, который старается помочь знакомому. Ван Гог хотел не просто помогать людям, попавшим в тяжелую ситуацию, а стать их спасителем.


В конце мая 1888 года Ван Гог решил ненадолго уехать из Арля. Рано утром в последний день месяца он сел в дилижанс и поехал в небольшой приморский городок Сент-Мари-де-ла-Мер11. Он пересек Камарг – обширную равнинную территорию, на которой обитали быки и «полудикие и очень красивые белые лошади»12. Художник был в восторге от этих мест. Сент-Мари-де-ла-Мер считается местом, связанным со святой Сарой, покровительницей цыган, и начиная со Средних веков в этот город со всей Европы приезжают цыгане, чтобы поклониться ей. В то время, когда в городе стоит табор, проходит очень красочный фестиваль. Кроме экзотически одетых цыган на фестиваль съезжаются провансальские ковбои, так называемые Gardians, а жители города наряжаются в лучшую одежду[6]. Чуть позже тем же летом Ван Гог рисовал цыганские таборы на аллее де Форк под Арлем13.

Художник опасался того, что на пленэре окажется слишком ветрено, поэтому взял с собой всего три холста. В общей сложности за неделю пребывания в городе он написал три картины и сделал девять рисунков. Он рисовал рыбаков, рано утром отплывающих в море, и экспериментировал с изображением эффекта дующего над морем ветра. Больше всего его впечатлил цвет воды. Он писал Тео:

«Цвет Средиземного моря кажется мне цветом макрели и постоянно меняется. Непонятно, зеленое оно, синее или пурпурное. Каждую секунду на нем появляются блики розового или серого»14.

После поездки в Сент-Мари-де-ла-Мер Ван Гог еще больше укрепился во мнении, что ему надо постоянно жить на Юге Франции. Он был совершенно очарован этим краем и считал, что и другие художники полюбят эти места так, как полюбил их он. Он решил создать в Арле братство художников по аналогии с местечком в Бретани, в которое съезжались парижские художники-импрессионисты15. По мнению Ван Гога, Арль очень подходил для создания художественной коммуны: в нем относительно дешевая жизнь, а поля и луга, которые можно рисовать с натуры, находятся в шаговой доступности. Главными причинами, по которым он считал, что художникам понравится Арль, были удивительный свет и южное солнце, с которыми не могла тягаться дождливая Бретань.

Эмиль Бернар по просьбе Винсента приехал в Порт-Авен, встретился с Гогеном, и они подружились. Когда Гоген поправился, они стали вместе ходить на пленэры, где рисовали и обсуждали письма Ван Гога. Можно сказать, что возник своего рода художественный триумвират, состоявший из Ван Гога в Арле, а также Гогена и Бернара в Бретани.

Несмотря на то что эта переписка занимала мысли Винсента, он чувствовал себя одиноко после отъезда Муриера-Петерсена в июне. Ван Гогу хотелось, чтобы рядом с ним находился художник, в паре с которым он мог бы работать, а также обсуждать разные идеи.

Сложно сказать, почему Ван Гог остановил свой выбор на Гогене. Несмотря на то что они с братом восхищались работами Гогена, самому Винсенту Эмиль Бернар был намного ближе. Однако молодой друг не мог поехать к Ван Гогу, потому что против этой затеи выступала семья Бернара. Хотя у Гогена перманентно не было денег и его здоровье находилось не в лучшем состоянии, постепенно в уме Винсента именно кандидатура Поля вышла на первый план. К тому времени среди художников и коллекционеров у Гогена сложилась хорошая репутация. Он не только участвовал в выставках импрессионистов, но и был другом Эдгара Дега, сотрудничал с Камилем Писсарро. Он был весельчаком и кутилой – тем, кого французы называют бонвиван (bon vivant), легендой художественного сообщества, человеком, объездившим весь мир, и бросившим жену и детей ради искусства.

Как я уже упоминала, в 1888 году у Тео возникли проблемы на работе. Винсент предлагал брату стать независимым арт-дилером и продавать работы импрессионистов. Винсент считал, что на Юге Франции вокруг него может сложиться новый центр притяжения для художников, которые будут создавать картины, а брат будет продавать их. По мнению Ван Гога, они с Гогеном смогли бы жить относительно недорого:

«Гоген был моряком, поэтому, скорее всего, мы сможем готовить еду дома. В этом случае мы вдвоем сможем прожить на те деньги, которые я трачу на себя одного. Ты сам знаешь, что мне никогда не нравилось представление о том, что художник должен жить в одиночестве и так далее. Когда человек находится в изоляции, он всегда теряет»16.

В июне 1888 года Тео наконец отправил Гогену официальное предложение выплачивать ему стипендию в обмен на один холст за месяц пребывания в Арле. Для Гогена это предложение было выгодным, потому что приносило доход, предоставляло возможность начать все сначала на Юге страны и укрепляло отношения с арт-дилером, которого он очень уважал и ценил. Когда Гоген получил от Тео письмо с этим предложением, он уже задолжал за три месяца, и никаких источников поступления денег в ближайшем будущем у него не предвиделось. Однако, несмотря на то что Тео давал ему разумный выход из тяжелого положения, Гоген не торопился принимать его предложение. Начиналось лето, в Бретани должны были появиться туристы, которые могли купить картины Гогена и спасти его от долговой ямы. Он решил, что на некоторое время останется в Порт-Авене.

В тот момент Гоген не мог себе позволить вернуться в Париж, потому что жизнь в столице была слишком дорогой, а также потому, что стал художником уже в зрелые годы и часть столичного авангарда воспринимала его как дилетанта. В 1887 году Писсарро написал своему сыну письмо, которое просил после прочтения уничтожить.

В этом письме он повторял обвинения в адрес Гогена части художников, считавших его работы «мазней моряка, который где ни попадя нахватался искусства»17. Здоровье Гогена снова ухудшилось, и в конце июля он писал, что хотел бы перебраться на Юг Франции18, но, несмотря на это, оставался в Бретани.

Винсент боялся жить в одиночестве продолжительные периоды времени: «Живя по отдельности, каждый из нас становится похожим на сумасшедшего или преступника, по крайней мере внешне, да в некоторой степени и в реальности». Он ждал Гогена, как манны небесной: «Я думаю, что моя жизнь после приезда Гогена переменится, потому что сейчас я целыми днями не произношу ни слова». В оценке Винсентом Гогена появляется даже определенная доля преклонения. В письме своей сестре Ван Гог называл Гогена «очень одухотворенным художником». Далее в том же письме мы читаем: «Он работает, как одержимый»19. Тем не менее в тех же письмах он вспоминает о трудностях сосуществования двух людей в одном доме, а именно о разногласиях, которые возникли у них с братом в то время, когда он у него жил. Ван Гог говорил о важности гармоничного сосуществования с Гогеном и о том, что им не надо ссориться, потому что знал репутацию Гогена, который постоянно спорил и пререкался с художниками и арт-дилерами.

В середине августа Ван Гог получил письмо от Эмиля Бернара, который в то время регулярно общался с Гогеном. В этом письме Бернар ни словом не упомянул о планируемом переезде Гогена в Арль. Более того, сам Винсент уже более месяца не получал от Гогена писем. Ван Гог в свое время свел Гогена с Бернаром, поэтому почувствовал себя совсем брошенным и начал размышлять о том, не перебраться ли ему самому в Бретань, поближе к другим художникам.

В тот период Винсенту надо было принимать важные решения по поводу своей жизни в Арле. 29 сентября истекал срок аренды Желтого дома, и первого числа следующего месяца ему надо было сообщить агенту по сдаче дома, хочет ли он продлевать контракт.

«Я сказал ему, что сниму дом еще на три месяца, а лучше на один. Если наш друг Гоген приедет и ему не понравится дом, то контракт на аренду помещения будет не таким долгосрочным»20.

Надеясь на то, что Гоген скоро приедет, Ван Гог занялся подготовкой дома к приему нового жильца. Однако в конце лета художник начал сомневаться в том, что Гоген появится:

«Мне кажется, что Гогену вообще наплевать… Я начинаю сомневаться в острой необходимости выручать его и приходить ему на помощь. Надо вести себя осмотрительней. Если ему что-нибудь не понравится, он будет меня упрекать тем, что я его затащил в эту грязную часть страны. Я не хочу, чтобы это произошло. Я понимаю, что мы с Гогеном можем оставаться друзьями, но в то же время прекрасно вижу, что его внимание сконцентрировано на чем-то другом»21.

После того как Гоген несколько недель игнорировал Винсента, он отправил ему письмо с новыми требованиями. Гоген хотел, чтобы Тео не только выплачивал ему ежемесячное пособие, но и оплатил все его долги, а также дорогу до Арля. Винсент моментально отписал Тео, кипя негодованием по поводу того, что братьев «имеют».

«Внутреннее чувство подсказывает мне, что Гоген – очень расчетливый человек. Он понимает, что находится в самом низу социальной лестницы, и хочет снова подняться вверх честным, но, на мой взгляд, хитрым и пронырливым способом»22.

Ван Гог был очень расстроен тем, что Гоген постоянно находит причины, не позволяющие ему выехать в Арль, и решил с головой уйти в работу. До этого он планировал написать несколько картин с фоном из звездного неба. Он хотел написать триптих, в центре которого будет портрет Гогена, художника, «который работает тогда, когда поет соловей»23. Но Гоген не приезжал, и Ван Гог написал вместо него портрет бельгийского художника Эжена Боха, который провел лето в Арле. На портрете Эжена Боха, как и на второй картине триптиха, называющейся «Звездная ночь над Роной», а также на других изображающих ночь работах Ван Гога мы видим однотипный фон в виде темного неба с россыпью напоминающих ромашки звезд.

Чтобы написать третью картину триптиха, Ван Гог вышел с мольбертом и красками на площадь в центре города. Впервые в жизни он работал в общественном месте, где его могло видеть много людей. На картине изображено кафе, в меблированных комнатах которого той весной останавливался Муриер-Петерсен и в котором Ван Гог позже часто сидел с Бохом24. Вид художника, рисующего ночью на улице, привлек внимание людей, и о Ван Гоге даже написали в газете: «Художник-импрессионист месье Винсент рисует ночью при свете газовых фонарей на одной из площадей города»25. «Терраса кафе ночью» со звездным небом и ярким серно-желтым цветом стала одной из самых известных работ художника.

К концу сентября положение Гогена в Порт-Авене стало критическим. Хозяйка дома, в котором он жил, конфисковала его картины до тех пор, пока он ей не заплатит. Гогену была срочно нужна помощь братьев Ван Гог, и он написал Винсенту письмо:

«Дорогой Винсент,

Я затянул с ответом. Что я могу сказать? Когда я болен и очень волнуюсь, то часто впадаю в состояние прострации и бездействия… Когда ты делаешь все возможное, чтобы доказать мне, что я должен поехать на Юг, ты поворачиваешь кинжал в ране, потому что я и так страдаю оттого, что там сейчас не нахожусь»26.

Винсент воспрял духом и предложил Бернару и Гогену нарисовать портреты друг друга, чтобы ими обменяться, как делали японские художники-ксилографы, работающие в технике суримоно21. Гоген и Бернар написали портреты, на каждом из которых были изображены рядом оба художника, и результаты получились абсолютно разные. Картина Бернара кажется нарочито простой. На заднем плане нарисовано почти карикатурное изображение Гогена, напоминающее изображение на плакате «Разыскивается живым или мертвым» из вестерна. На картине Гогена Бернар изображен в профиль на заднем плане. В центре картины – бледное лицо Гогена. Выражение лица утомленное, видно, что он недавно перенес болезнь. Вид у него истощенный, под глазами темные круги. Кажется, что Гоген задумчиво и угрожающе смотрит на зрителя. Рисунок обоев на заднем плане создает контраст с мрачным выражением его лица. Гоген писал, что этот автопортрет – «маска вора, плохо одетого и сильного… человека благородного и ранимого»28. Художник назвал эту работу Les Miserables («Отверженные»). По комментарию Винсента мы можем судить о его вкусе и личных предпочтениях:

«Гоген получился выдающийся, но мне лично очень нравится Бернар. Его изображение – это общее представление о художнике, несколько темных линий, но получилось очень стильно, как настоящий Мане. Образ Гогена более проработан, носит законченный характер… Я вижу в нем изображение узника. Ни намека на жизнерадостность. Такое ощущение, что он рисовал даже не плоть. Мы понимаем, что он хотел показать меланхолию, тени на лице мрачно подчеркнуты синим цветом»29.

Нездоровый вид Гогена еще больше убедил Винсента в том, что Поль должен переехать на Юг. Винсент и Тео в письмах обсудили план дальнейших действий. Было решено, что Гоген будет получать от Тео 150 франков в месяц в обмен на картину. Братья считали такие договоренности обоюдовыгодными. В те осенние дни братьям казалось, что они пришли к идеальному соглашению с Гогеном.

В переписке братья активно обсуждали вопрос о том, когда Гоген прибудет в Арли. Они не понимали, почему он тянет. Винсент занимался подготовкой дома к приему второго жильца, но тут произошли новые неприятности:

«Письмо от Гогена с сообщением о том, что… он не приедет до конца месяца. Он был болен… он боится путешествовать… Что делать? Не может быть, чтобы это путешествие настолько утомительно, если его проделывают даже больные чахоткой!.. Разве непонятно или, скорее, разве не должно быть понятно, что он едет сюда именно для того, чтобы ему стало легче? А он почему-то утверждает, что ему нужно остаться там, чтобы выздороветь! Это же глупости, честное слово!»30

Через пять месяцев после зарождения идеи создания на Юге Франции коммуны художников, после месяцев планирования, активной переписки между Тео, Винсентом и Гогеном, после долгого периода времени, когда Ван Гог работал в одиночестве, чувствуя, как сгущаются тучи меланхолии, 17 октября он с энтузиазмом ответил Гогену:

«Спасибо за твое письмо и отдельное спасибо за обещание приехать двадцатого… Я с завистью думаю о предстоящем тебе путешествии, во время которого ты во время движения поезда насладишься бесконечными километрами сельской местности, раскрашенной осенними красотами. Я помню, что чувствовал, когда ехал на поезде из Парижа в Арль прошлой зимой. Помню, как я выглядывал в окно и думал: “Что ж, теперь здесь уже совсем, как в Японии” Ребячество, согласен?»31

21 октября, получив от Тео 500 франков, чтобы заплатить по долгам и купить билет, Поль Гоген отправился на Юг, куда должен был прибыть через двое суток.

Художники строили планы о том, как они будут вместе жить, работать, общаться в Желтом доме, упустив из виду весьма важное обстоятельство: Гоген и Ван Гог были знакомы шапочно и практически не знали друг друга.

9. Дом, милый дом

Из окна спальни Ван Гога в Желтом доме открывался вид на сад, разбитый на площади Ламартин в 1875 году, стоящие по соседству дома и просторную площадь – центр этого микрорайона. В 1920-х годах, когда первые историки искусства и биографы художника1 прибыли в Арль в поисках информации о Ван Гоге, площадь Ламартин выглядела совсем по-другому и не была такой, какой ее рисовал Ван Гог. На ней уже не было цветочных клумб и мощенных досками дорожек. К тому времени площадь превратилась в пыльную поросшую сорняками площадку, на которой играли местные ребятишки2.

Несмотря на разрушения района вокруг площади Ламартин в результате бомбардировки 1944 года, мы можем воссоздать внешний вид и интерьер Желтого дома на основе писем, зарисовок и полотен Ван Гога, фотографий, поэтажного плана дома, составленного в 1920-х годах, а также описаний дома, сделанных перед тем, как его переоборудовали под кафе. Желтый дом стал пристанищем, о котором мечтал художник. Он окончательно переехал в него в сентябре 1888-го, а до этого использовал дом в качестве мастерской. Вот как описывал он свое новое жилище в письме своей сестре: «Небольшой желтый дом с зелеными дверями и ставнями, беленными внутри стенами, на которых я повесил яркие японские гравюры, на полу – красная плитка. Дом наполнен солнцем, над ним ярко-синее небо, и тень в полдень здесь гораздо короче, чем дома»3.

Снаружи дом смотрелся удивительно ярко и колоритно: оконные рамы, ставни и дверь кухни были покрашены в ярко-зеленый цвет, а фасад был желтым, как масло. В дом можно было войти с двух сторон: справа была небольшая дверь, ведущая на кухню, а через дверь главного входа можно было попасть в коридор. Внутри стены были белеными, а пол сделан из красной неглазурованной керамической плитки4. Узкая лестница с коваными железными перилами вела на второй этаж, на котором располагались спальни. С мая до середины сентября 1888 года Ван Гог использовал первый этаж в качестве мастерской. Художники зачастую предпочитают работать в помещении с нейтральным северным светом, но окна комнаты первого этажа выходили на юг, и днем пространство было залито ярким и теплым солнечным светом. Под окнами проходила дорога, по которой сновали люди. Для мастерской это было не самое удобное место, здесь художнику трудно работать, не отвлекаясь. В своем первом письме Тео после того, как Ван Гог полностью переселился в Желтый дом, он писал: «Мастерская представляет собой слишком открытое пространство, в котором сложно себе представить, что “женский эпизод” может привести к сожительству»5. Братья часто обсуждали женский вопрос, и оба надеялись на то, что женятся6. В случае с Винсентом «божественный союз» так и остался неосуществленной мечтой – во многом из-за того, что он очень неблагоразумно относился к выбору партнерши: «У меня завязываются исключительно самые неподходящие любовные связи, которые заканчиваются для меня стыдом и позором»7.

В Желтом доме был камин, а на кухне – водопровод, но не было туалета. Ван Гог мог пользоваться ночным горшком или, как он называется по-французски pot de chambre, опорожнять содержимое которого можно было в цистерну, которую каждый день с июля по август возили по городу в повозке, или мог ходить в туалет на улице во внутреннем дворе. Во дворе был оборудован так называемый toilettes turcs, что можно перевести как нужник или сортир. Такие туалеты существовали во Франции тридцать лет назад, когда я впервые сюда приехала, и представляли собой дырку в земле над выгребной ямой. Ван Гог ходил мыться в одну из двух городских бань, ближайшая из которых находилась всего в нескольких минутах ходьбы от его дома, непосредственно за городской стеной8. Ван Гог был маниакальным чистюлей, и полицейские часто видели, как он идет в баню с перекинутым через руку полотенцем9.

Немощеные улицы были пыльными, и, чтобы бороться с пылью, неизбежно попадающей в дом, Винсент нанял за двадцать франков в месяц уборщицу. «Мне очень повезло, моя уборщица – женщина, которой можно доверять. Без ее услуг я бы не смог жить в этом доме. Она уже достаточно старая, у нее много детей, но она дочиста моет мой красный плиточный пол»10.

Винсент никогда в письмах не называл свою уборщицу по имени и фамилии, и их не смог установить ни один из биографов художника. Мне это показалось слегка странным, учитывая то, какую роль эта женщина сыграла в жизни художника в Арле, и я решила узнать, кто она такая. Эта женщина должна была входить в ближайшее окружение художника. Из писем Ван Гога мы знаем, что она была в преклонном возрасте и у нее было много детей. Еще одно упоминание об этой женщине я нашла в письме пастора Салля брату Ван Гога. Пастор упоминал, что муж этой женщины работал на железнодорожной станции. Больше никакой информации о ней я не нашла.

Я решила поработать с моей базой данных жителей Арля. Я знала, что в отличие от больших городов в арлезианских семьях было меньше детей. По словам Ван Гога, у его уборщицы было много детей, поэтому я составила список всех женщин, у которых было четыре ребенка и более, проверила их возраст и профессию их мужей11. В результате у меня появилось две кандидатуры. Первая женщина показалась мне слишком молодой (в 1888 году ей было сорок лет), к тому же в октябре того года она родила. Винсент писал, что уборщица начала работать у него с сентября, поэтому я решила, что женщина вряд ли взялась бы за работу уборщицы, находясь на такой поздней стадии беременности.

Второй женщине по имени Терезе Бальмосьер в 1888 году было сорок девять лет, у нее было восемь детей и много внуков и внучек, а ее муж работал на железнодорожном вокзале Арля12. В возрасте сорока девяти лет она могла показаться тридцатипятилетнему Ван Гогу гораздо старше своих лет.

Я еще раз внимательно просмотрела свою базу данных, чтобы убедиться в том, что сделала правильный выбор. Муж Терезе Жозеф Бальмосьер работал кондуктором поезда точно так же, как в свое время Бернар Сули – агент, сдавший художнику Желтый дом. Сосед Ван Гога и двоюродная сестра Терезе Маргарит Креволен (племянница Мари Жино) работала в бакалейной лавке, расположенной практически в Желтом доме13. Судя по всему, агент, сдававший дом, или соседка Ван Гога и порекомендовала художнику мадам Бальмосьер в качестве уборщицы.

Я обнаружила, что между Терезе и одной из моделей, нарисованной художником, скорее всего, существует некоторая связь. В июле 1888 года Ван Гог нарисовал портрет молодой девушки, который назвал «Мусме». Вот что Винсент писал об этой картине в письме Эмилю Бернару: «Только что закончил портрет двенадцатилетней девочки»14. В письме Тео от того же числа мы читаем: «Мусме – японочка, в моем случае жительница Прованса, ей от 12 до 14 лет». Никто из специалистов не назвал имени модели. Так кто же она? В тот период времени у Ван Гога было не так много друзей в Арле, и я понимала, что мать девочки вряд ли разрешила бы своей дочери позировать художнику, если бы ему не доверяла.

Практически с первого взгляда на картину и наброски к ней становятся понятными две вещи. Во-первых, девочка не одета в традиционное платье арлезианки. Местные девушки ежедневно ходили в традиционных нарядах, следовательно, можно сделать вывод, что девушка или не из этих мест, или не католичка. Во-вторых, судя по линии талии, девушка в корсете, хотя для корсета кажется слишком молодой. Специалист по костюмам объяснила мне, что в конце 1880-х годов корсеты носили девочки и даже дети. Специалист по костюмам посмотрела на портрет, увидела появляющуюся у девочки грудь и сказала, что модели двенадцать-тринадцать лет, и в те годы именно в этом возрасте, то есть до достижения пубертата, девочки начинали носить корсет15. Обнадеженная мнением эксперта в этом вопросе, я принялась изучать детей и родственниц Терезе и нашла две возможных кандидатуры: одну из ее дочерей и ее племянницу16. В конце июля 1888 года, когда Ван Гог писал этот портрет, ее дочери Терезе Антуанетте вскоре должно было исполниться четырнадцать лет, а ее племяннице в конце июля было двенадцать с половиной. Я подумала, что именно племянница выступила моделью для портрета. Девочку звали Терезе Катрин Мистраль, жила она на улице Монмажур, в пяти минутах ходьбы от Желтого дома, а ее семья была дружна с Бернаром Сули. Это всего лишь гипотеза, однако мне было приятно, что я могла узнать имя девочки, выступившей моделью для Винсента, одетой в красивое полосатое платье и сжимающей цветок олеандра17.

Ван Гог работал непрерывно, и к концу июля 1888 года вымотался: «Я не могу ничего другого делать, чувствую себя последнее время не очень хорошо… Чтобы закончить портрет мусме, мне надо экономно расходовать свои силы»18. Рисуя портрет, Ван Гог выкладывался полностью, тратил массу эмоциональной энергии, да и физически сильно уставал. Он полностью погрузился в работу над картиной. Сохранились воспоминания очевидцев, свидетельствующие о том, что во время работы Ван Гог очень часто моргал, непрестанно курил трубку и практически не общался со своей моделью19. Чем больше эмоциональных сил он вкладывал в работу, тем лучше был результат. На протяжении лета 1888 года он почти маниакально пытался достичь в своих работах эффекта «высокой ноты желтого». Все его эмоциональные и физические силы были максимально напряжены: он вкладывался в свои работы и обставлял Желтый дом, с нетерпением готовясь к приезду Гогена. Такое напряжение точно должно прорваться.

Погода в Провансе меняется неожиданно. Жара приходит в одночасье, и ты понимаешь, что настало лето, от которого спасает только мистраль, уносящий пыль, увлажняющий и охлаждающий воздух и очищающий небо. Практически во всех своих письмах Ван Гог упоминает о чистоте света и дивной красоте природы.

4 июня 1888 года температура поднялась до 28 градусов Цельсия. С приходом жары на деревьях на площади Ламартин зазвенели цикады. Звон цикад – это аккомпанемент лета, и по мере повышения температуры насекомые начинают петь все громче, постепенно их гомон становится просто оглушительным. Окна мастерской Ван Гога выходили на юг, а тень от деревьев в парке на площади находилась довольно далеко, поэтому жара в доме была наверняка просто испепеляющей. Однако погодные условия не останавливали Винсента. Для работы ему был нужен свет, поэтому в то время, когда соседи предусмотрительно летними днями закрывали ставни, на изображениях Желтого дома ставни широко открыты20.

Для человека, выросшего в северной части Европы, климат Прованса – просто сказка. Меня всегда удивляло, что местные постоянно ноют по поводу погоды – им то слишком жарко, то слишком холодно, то слишком ветрено. Они никогда не видели свинцового февральского неба, серости и холода Северной Европы и даже не подозревают, как им повезло. Винсент тоже обратил внимание на это ворчание. Вот что он писал в июле своей сестре:

«Мне очень нравится местное лето, оно красивее любого другого лета, которое я пережил на Севере [Европы]. Однако люди постоянно жалуются и говорят, что раньше было лучше. Иногда днем или утром идет дождь, но гораздо реже, чем дома»21.

Ван Гог рисовал в одиночестве, не отвлекаясь и при любой погоде, хотя я уверена, что днем из-за жары ему было сложно работать на улице. Во второй половине июля он начал писать серию портретов у себя в мастерской в Желтом доме. На некоторых полотнах изображены его новые друзья – например, Эжен Бох, Поль Эжен Милле, служивший офицером военного формирования зуавов, размещенных в гарнизоне города. Заставить остальных тратить свое время и позировать ему он не смог22. Местным было некогда, или их совершенно не привлекала перспектива, что странный рыжий человек нарисует их портрет. Мимолетом Ван Гог упоминает в своих письмах, по каким критериям выбирает свои модели и что считает в них интересным. Одна женщина привлекла его «выражением лица, как с картины Делакруа» и «странным, примитивным способом держать себя». Но эта женщина не захотела стать его моделью. Вот что написал Винсент об этом своему брату: «Она зарабатывала пару су своим бунтарским образом жизни, и ей было чем себя занять»23.

В другом письме Винсент описывал брату, как гонялся по местности за старым пастухом, которого хотел нарисовать. Существуют два прекрасных портрета этого старика по имени Пасьянс Эскалье, на которых мы видим опирающегося на пастуший посох человека с обветренным лицом и мягкими глазами. Я попыталась узнать о нем побольше. В газетах и в списках переписи населения такого имени и фамилии не встречалось, я вообще впервые за все время жизни в Провансе услышала имя Пасьянс. Скорее всего, Пасьянс была его кличка (чтобы пасти овец, нужно много терпения, а с французского и английского языков слово patience переводится как «терпение»). В этих местах есть несколько семей с фамилией Эскалье, большинство из них проживало в коммуне Эраг. Из всех кандидатов наиболее вероятным мне показался Франсуа Казимир Эскалье из Эрага, который умер в больнице Арля в 1889 году.

В документах написано, что у него не было постоянного места жительства, и по профессии он был journalier, то есть батрак по найму на ферме или бродяга24. Чтобы передать на портрете «пекло во время сбора урожая», Винсент сознательно изменил цвет на заднем плане одной из картин и поместил Эскалье на ярко-оранжевом фоне – «цвета раскаленной сковороды»25. Винсент писал Тео: «Я не стремлюсь передать то, что вижу, я подхожу к использованию цвета произвольно, чтобы выразить себя с большей силой»26. Ван Гог использовал цвет в экспрессионистской манере, полностью игнорируя естественные и природные цвета. Это видно по красным, больным глазам старика, желтой полосе вдоль носа крестьянина, ярко-красному цвету кожи и бирюзовым вкраплениям в бороде. В витрине местного магазина Bompard & Fils, уже появлялось большинство картин, которые видели обитатели Арля, выставляли невинные пейзажи и портреты, написанные в классическом стиле, поэтому многие местные жители могли счесть портреты Пасьянса Эскалье изображением существа с другой планеты чужой галактики27.

Ван Гог не мог убедить многих моделей позировать ему бесплатно, и оплата такой натуры выбивала очередную брешь в его бюджете. Но даже деньги не всегда помогали. Он заплатил вперед одной арлезианке за то, что она будет ему позировать, а она исчезла с деньгами и больше не появилась. «Эта ситуация с моделями меня ужасно раздражает», – писал он Тео28.

Проблемы с моделями продолжались до тех пор, пока в жизни художника не появился Жозеф Рулен. Даже по портерам Рулена, которые он нарисовал тем летом, видно, как развивалась их дружба. На первых портретах Рулен кажется нервным. Он сидит на стуле прямо, как столб. Постепенно, по мере того, как Рулен начинает чувствовать себя спокойнее и увереннее, выражение его лица меняется, и мы видим лицо человека, которого описывал в своих посланиях Ван Гог – веселого, компанейского, любителя поспорить и порассуждать, который всегда был не прочь выпить.

Сразу после того, как Винсент заселился в Желтый дом, его расходы сильно увеличились. В письмах Тео он много пишет о том, как обставит комнаты, и многословно распространяется о том, что собирается купить29. Винсенту хотелось, чтобы его брат мог себе отчетливо представить все то, что появится в доме, чтобы оправдать новые затраты. Тео выслал брату дополнительные деньги. 8 сентября Винсент написал брату письмо с благодарностью за дополнительные 300 франков30. Ван Гогу, как ребенку, хотелось тут же потратить деньги, и уже на следующий день он шел за покупками:

«Я хочу сделать так, чтобы в доме мог кто-нибудь остановиться… Естественно, я почти все потратил. На оставшиеся деньги я купил двенадцать стульев, зеркало и еще некоторые необходимые вещи, без которых нельзя обойтись. Если короче, то все это значит, что на следующей неделе я могу туда переселиться»31.

Винсент решил взять себе в качестве спальни большую по площади комнату на втором этаже. Оттуда «утром виден восход», – писал он своей сестре. В спальне стояли узкая двуспальная кровать и туалетный столик, которые он незадолго до этого приобрел32. Картина с изображением его спальни – одна из самых известных и любимых его работ. В контексте этой книги изображение интересно еще и тем, что именно в спальне полиция нашла художника 24 декабря 1888 года.

То, что форма его спальни была ромбовидной, заметно по полу под тумбочкой с кувшином для умывания в углу и по углу над его кроватью, которая не стоит вплотную к стене. На крючках на стене за кроватью висят пиджаки, пальто и соломенная шляпа, которые мы можем видеть на автопортретах. Винсент сделал эту зарисовку, скорее всего, сидя на или около небольшой печи, которая выпирала из стены с левой стороны комнаты. Искажения пространства только подчеркивают близость и некую интимность всей этой заставленной предметами тесной сцены, в которую наблюдатель попал благодаря таланту художника.

Рядом со спальней художника находилась гостевая спальня. Окна гостевой спальни выходили на шумную улицу Монмажур. С лестницы в эту спальню можно было попасть только через спальню самого Ван Гога. «Для гостей я оборудую самую красивую комнату наверху. Я обставлю ее, как женский будуар, все должно быть очень красиво. Рядом с гостевой спальней будет моя собственная, которую я хочу обставить крайне просто – квадратной и широкой мебелью»33. В каждой из этих спален площадью около десяти квадратных метров предположительно был встроенный клозет или кладовка34. Ван Гог изо всех сил старался, чтобы Гоген, который был на пять лет его старше и был более известен, остался доволен. Ван Гог писал о том, как планировал обставить предназначавшуюся Гогену комнату. В ней должны были стоять кровать из орехового дерева, накрытая синим одеялом, ночной столик и комод, тоже из орехового дерева. Винсент планировал украсить комнату своими полотнами: «Я хочу повесить на стенах этой малюсенькой комнаты, по крайней мере, шесть больших работ, как это делают японцы. В комнате обязательно должна висеть картина с изображением огромного букета подсолнухов»35.

Желтый дом явно не был предназначен для проведения больших вечеринок, поэтому мне показалось немного странным, что Ван Гог приобрел дюжину стульев36. В доме уже был стул, в котором сидели его модели: Жозеф Рулен и мусме. Некоторые искусствоведы высказывали предположение, что Ван Гог лелеял мысль о создании в Арле братства двенадцати художников37. Несмотря на то что это предположение может показаться надуманным, оно имеет под собой определенные основания. В принципе, человеку, который за несколько лет до этого хотел посвятить себя служению церкви, такие мысли могут быть совсем не чужды. Ван Гог любил религиозные метафоры и часто использовал их в своих письмах. Вполне возможно, что подсознательно он ставил знак равенства между коммуной художников на Юге и идеалом монашеского братства. Очевидно, что, переехав в Желтый дом, он немного успокоился. Впервые за несколько месяцев он чувствовал себя счастливым. Тео он писал так: «Я уже вижу свою цель – иметь средства, чтобы иметь крышу над головой на протяжении долгого времени. Ты не представляешь, как меня эта мысль успокаивает». Далее он писал о своих планах и о том, каким видел судьбу дома в будущем:

«Я страстно хочу основать дом художников, но исключительно такой дом, который предназначен для практического проживания, а не мастерскую, заставленную безделушками… Идея такого дома дарит мне спокойствие, и теперь я чувствую, что работаю на будущее, после меня в этом доме будет жить новый художник, который будет писать свои картины»38.

17 сентября Ван Гог впервые переночевал под крышей Желтого дома:

«Вчера вечером я лег спать в доме, и, хотя здесь еще много надо сделать, я в нем чувствую себя счастливым… С его красной плиткой, белыми стенами и мебелью из сосны или ореха, виднеющейся из окна зеленью и синим небом интенсивно синего цвета. Поблизости расположены сад, ночные кафе, бакалейная лавка, вид, конечно, не как на картинах Милле[7], а прямо настоящий Домье[8], чистый Золя»39.

Художник наконец успокоился: он почувствовал себя расслабленно в своем районе, у него появились в городе друзья, и впереди его ждал интересный художественный проект. Всего через несколько месяцев все это пойдет прахом.


С начала лета 1888 года в его работах мы видим глубокий серно-желтый цвет. К сентябрю этот цвет становится доминирующим, и его можно назвать определяющим для того периода творчества художника. В конце сентября он поставил мольберт на тротуар напротив здания жандармерии и нарисовал свой дом. Желтый цвет дома, в котором жил художник, цвет подсолнухов, а также светящаяся терраса кафе ночью свидетельствуют о доминирующем значении этого цвета.

Картины «Желтый дом» («Улица») не было в экспозиции, когда я в первый раз попала в Музей Ван Гога в Амстердаме. Когда я через несколько лет увидела эту картину, я уже многое знала о площади Ламартин. Этот желтый цвет крайне трудно передать в репродукциях, поэтому меня поразил оригинал. Холст был такого интенсивно-желтого, ослепительного света, который, словно исходя от картины, создавал ощущение измененной реальности. Мне показалось, что я посмотрела на дом Ван Гога глазами художника, который летом 1888 года был полон надежд и оптимизма. Я увидела ярко-зеленые ставни, идущих по улице прохожих, сидящих в кафе людей, фонарь перед его домом. Я практически услышала свисток паровоза и почувствовала запах дыма в воздухе. Я видела кафе, в котором он каждый день ел, и представляла себе, как он после обеда сидит во дворике и курит трубку. Розовая маркиза на фасаде магазина Креволенов была низко опущена, и я подумала о том, как жарко было в то время дня в конце лета. На заднем плане картины видно, что раскопали дорогу, и я представила себе пыль и неудобство, которые вызывал этот ремонт. Несмотря на то что я, вне всякого сомнения, находилась в современном здании Музея, я почувствовала, что стою напротив жандармерии и смотрю через дорогу на Желтый дом, а солнце печет мне спину. Я буквально перенеслась в Арль 1888 года.

В амстердамских архивах я нашла один документ, который имел отношение к Желтому дому и относительно которого у меня возникло непонимание. Я не могла взять в толк, зачем Ван Гог получил этот документ и зачем его все эти годы хранили сначала в семье художника, а потом в Музее. Это было свидетельство о регистрации. На нем было написано полное имя художника, место рождения, имена его родителей и стоял адрес проживания в Арле. До этого я не могла понять, откуда журналисту, писавшему о событиях 23 декабря, стала известна фамилия художника, потому что все в Арле называли его просто «месье Винсент». Видимо, благодаря этому документу журналист из Le Forum Republicain узнал фамилию художника, хотя трудно сказать, насколько в те годы информация о регистрации посторонних людей была доступна представителям прессы и общественности.

Винсент приехал в Арль в феврале 1888 года, а документ, удостоверяющий его регистрацию, выдали 16 октября. Если бы иностранцы должны были получать документ, удостоверяющий их регистрацию, то эту бумагу надо было бы получить гораздо раньше. Скорее всего, Ван Гог должен был получить эту бумагу в мае, когда снял Желтый дом. Так зачем же Ван Гогу понадобилось свидетельство о регистрации и почему этот документ выписали так поздно? Франция, конечно, славится своей бюрократией, но в архивах Прованса я не нашла других подобных документов. Потом я задумалась над одной строчкой из написанного в октябре письма художника брату: «В мастерскую и на кухню мне проводят газ, что будет стоить двадцать пять франков»40. На картине с изображением Желтого дома мы видим, что улица Монмажур разрыта. Судя по всему, ее разрыли для прокладки газовых труб. Если бы в доме не было газа, то Гоген (и другие художники) могли бы работать только в светлое время суток. Ван Гог помнил, что зимой световой день очень короткий, поэтому решил провести в дом газ для освещения41. (Обратите внимание, что на картине «Кресло Гогена» изображен рожок газового освещения на стене.) Для того чтобы к дому могли подвести газ, Ван Гог должен был получить свидетельство о регистрации в доме 2 на площади Ламартин. Мне казалось, что я нашла разгадку того, почему Ван Гог получил свидетельство о регистрации. Но я ошибалась.

Этот странный документ не имел никакого отношения к подводке газа, и узнала я об этом совершенно случайно. Мне надо было найти кое-какую информацию за 1888 год, я начала просматривать архивы газеты L’Homme de Bronze, которые незадолго до этого выложили в Сеть, и обратила внимание на заголовок статьи, обращенной ко всем проживавшим в Арле иностранцам.

После убийства двух зуавов в начале года отношения между коренными жителями и приезжими оставались напряженными. В воскресенье, 14 октября 1888 года, в газетной статье писали, что в соответствии с приказом президента страны все иностранцы должны в течение месяца получить свидетельство о регистрации42. Вполне возможно, что эта статья привела к усилению напряжения между местными жителями и приезжими, и, наверное, Ван Гог это почувствовал.

С 1917 года все проживающие во Франции иностранцы должны регистрироваться в течение трех месяцев со дня прибытия в страну. Это правило распространялось и на граждан Европейского Союза, для которых его отменили всего несколько лет назад. За шесть лет я двадцать шесть раз ездила в Бюро по делам иностранцев, и только потом мне выдали карточку удостоверения иностранца, действительную в течение одного года. Помню, что для обоснования своего пребывания в стране, надо было предоставить кучу документов, помню, как я часами ждала в очередях, чувствуя себя совершенно лишней в этой стране. Потом чиновник ставил мне в паспорте печать, и я была свободна еще на три месяца. В 1888 году в Арле проживало 296 иностранцев43. Для получения свидетельства о регистрации Ван Гог вместе со всеми остальными иностранцами пришел в мэрию с паспортом, свидетельством о рождении и документом, удостоверяющим последнее место проживания в Голландии. После этого он и получил бумагу, которую я нашла в архиве44.


Тем летом Ван Гог много и плодотворно работал. Ему уже не надо было постоянно переставлять сохнущие холсты. Если погодные условия не позволяли работать на улице, он писал в мастерской: «Знаешь, приятно приходить в свой дом, в котором можно спокойно обдумывать новые идеи для картин»45. Он набил руку, стал рисовать более уверенно, развивал свой собственный стиль и освобождался от влияния парижского стиля живописи. Его первые после приезда в Арль работы, изображающие цветущие сады, были выполнены в стиле импрессионизма, а летом он начал по-другому использовать цвет, и мазки стали более уверенными. Винсент прекрасно понимал, что его картины не вызовут восторга у всех и каждого. Вот что он писал своей сестре:

«Я написал картину с изображением сада. Это полотно почти метр в длину… Прекрасно осознаю, что в деталях не нарисовал ни одного цветка. Цветы выполнены в виде небольшого мазка красного, желтого, зеленого, оранжевого, синего или фиолетового цветов. Но благодаря всем этим цветам складывается общее впечатление, что смотришь на картину с изображением природы. Я понимаю, что если ты увидишь эту картину, то она тебе не понравится и покажется некрасивой»46.

Представления о красоте меняются. В наши дни мы часто видим яркие и сочные цвета на огромных рекламных щитах, в кино и на страницах журналов. Когда мы смотрим на картину Ван Гога «Цветущий сад», нам трудно себе представить, что в свое время этот холст выглядел для современников художника слишком смелым. Когда я впервые увидела много картин художника в Музее Ван Гога в Амстердаме, они произвели на меня сильное впечатление. Мне сложно представить, какую реакцию вызывали его холсты у жителей Арля, привыкших к картинам, покрытым многочисленными слоями коричневого лака.

Современники вполне могли подумать, что Ван Гог – просто сумасшедший.

В письме, написанном Полем Синьяком через много лет после смерти Ван Гога, художник вспоминает свои ощущения, когда он впервые увидел работы Винсента в Желтом доме, и называет их «удивительными… шедеврами»47. За полгода пребывания на Юге Франции, вдохновленный красотой Прованса, обдуваемый ветром, обжигаемый солнцем и ощущающий приближение нервного срыва, Ван Гог превратился в великого живописца.

10. Дом художника

Гоген сошел с поезда в Арле около 4 часов утра 23 октября 1888 года1. Солнце еще не встало, но утро выдалось теплым, и казалось, что погода в этот осенний день будет прекрасной. После восьми месяцев, проведенных в дождливой Бретани, Гогену было приятно оказаться в более теплых краях. Несмотря на то что художник устал после двух дней, проведенных в дороге, он решил подождать и не будить Ван Гога в такую рань. В те часы было открыто всего лишь одно расположенное около вокзала кафе – Cafe de la Gare, куда и двинулся нагруженный вещами Гоген. Как позже писал Гоген, ему показалось, что человек за стойкой бара сперва внимательно его рассматривал, а потом сказал: «Так вы и есть друг. Я вас узнал»2.

Арль – небольшой город. Местные жители обязательно обратят внимание на любого нового человека, в особенности если тот появится в городе в четыре часа утра. Вне всякого сомнения, Гоген, одетый по парижской моде и обвешенный этюдниками и прочим реквизитом художника, выделялся на общем фоне. Завсегдатаи кафе слышали, как рыжий художник говорил, что в ближайшее время к нему в гости приедет другой художник. По словам бармена, сказавшего «Я вас узнал», можно сделать вывод, что он видел автопортрет Гогена с Эмилем Бернаром, который в то время висел в Желтом доме.

Когда долгожданное солнце осветило нежным провансальским светом крыши домов, Гоген направился к Желтому дому. В тот день Ван Гог показывал Гогену город и знакомил со своими друзьями. Через два дня после приезда Винсент описал в письме Тео свои первые впечатления о госте: «Он очень, очень интересный человек, и я уверен, что мы вместе с ним совершим много великих дел»3.

Однако на самом деле все было не так гладко, как описывал Ван Гог. Он физически и морально устал, потратив много сил на подготовку дома к приезду гостя. Трудно сказать, насколько хорошо Ван Гог в то время понимал, каким слабым стало его здоровье. Понимал ли он, что его не лучшее состояние объясняется не местной диетой, а волнением и нервным стрессом? Мы этого не знаем. Однако Тео прекрасно осознавал, что у брата слабая психика, и со своей свойственной ему прозорливостью и заботой писал Винсенту, что ему стоит получить кредит в заведении Вениссака, чтобы не думать о том, как он будет питаться, а также выслал ему денег:

«Я очень, очень рад тому, что Гоген до тебя доехал. Я боялся, что он найдет еще какой-нибудь предлог, чтобы этого не делать. Из текста твоего письма я понял, что ты болен и много волнуешься. Пожалуйста, запомни раз и навсегда следующее: для меня вопрос денег, продажи картин и вся финансовая сторона вопроса вообще не существуют»4.

В первом письме Тео, написанном Гогеном после приезда в Арль, художник подтверждает факт того, что Винсент немного не в себе: «Я приехал в Арль утром во вторник… Ваш брат находится в слегка возбужденном состоянии, и я надеюсь, что постепенно удастся его успокоить»5. Гоген не проясняет, насколько «в возбужденном состоянии» находится Ван Гог, но то, что он упомянул об этом в письме, свидетельствует о том, что состояние Винсента было достаточно серьезным. Винсент испугался, что Гоген мог написать о его состоянии Тео, и тут же сам написал брату письмо: «Чувствую, что мой мозг снова иссох и устал, но по сравнению с тем, что было две недели назад, сейчас мне лучше»6. Винсент объяснял свое состояние усталостью. К счастью, писал Винсент брату, Гоген очень правильно ведет себя в сложившейся ситуации:

«Гоген – потрясающий человек. Он не “заводится”, напряженно работает и очень спокойно ждет подходящего момента, чтобы сделать огромный шаг вперед. Ему отдых нужен не меньше, чем мне»7.

Последняя строчка свидетельствует о том, что Ван Гог считал неуравновешенное психическое состояние неотъемлемой частью творческого процесса, а не болезнью, от которой он страдал. Далее в письме Винсент старается успокоить и приободрить брата:

«По поводу того, что я болен, повторюсь и скажу тебе так: я не считаю, что болен, но я бы точно заболел, если бы мои расходы продолжали увеличиваться. Я очень переживал из-за того, что ты прикладываешь усилия, которые выше твоих возможностей и сил… Я действительно очень за тебя волновался»8.

В качестве первой написанной в Арле работы Гоген решил сделать интерпретацию сюжета картины, ранее нарисованной Ван Гогом:

«Сейчас Гоген работает над картиной ночного кафе, которое я рисовал раньше, но он решил написать в нем людей, которых можно встретить в борделе. Мне кажется, что это будет прекрасная работа»9.

В конце октября 1888 года Винсент написал несколько писем, в которых выражал уважение к своему новому другу и видел будущее весьма оптимистичным и радостным. Гоген писал кафе с другого ракурса по сравнению с тем, что выбрал для своей картины Винсент. На переднем плане изображена мадам Жино, на заднем – несколько «ночных гуляк»: зуав, «отключившийся» человек, положивший голову на столик, четыре персонажа, разговаривающие за столом, среди которых мы видим бородатого человека в униформе (вполне возможно, что это Рулен), а также девушку с папильотками в волосах, которая, судя по всему, готовится ко сну10. На столике перед мадам Жино стоит синий сифон, стакан с коричневатой жидкостью и ложкой, а также лежат кусочки сахара. Многие считают, что на столе перед мадам Жино художник изобразил все необходимое для питья абсента, во время приготовления которого лили воду на лежащий в ложечке с дырочками сахар. Абсент считается напитком гедонистов и представителей богемы, алкоголем, от которого люди сходили с ума, страдали галлюцинациями и который вызывал привыкание. Несмотря на то что в те годы абсент был очень популярен в Париже, я не нашла документальных подтверждений тому, что он свободно продавался в Арле. Вполне возможно, что абсент в Арле производили или его можно было купить на черном рынке11, но мадам Жино управляла уважаемым местным питейным заведением, и мне кажется, что она вряд ли согласилась бы позировать Гогену со стаканом такого неоднозначного и имеющего дурную славу алкогольного напитка. Вполне возможно, что Гоген «выдумал» эту бутылку или дописал ее позже, судя по тому, что сифон частично закрывает ладонь мадам Жино. Гоген часто писал по памяти или выдумывал сюжеты и их детали и призывал Ван Гога следовать его примеру. Происходил обмен творческими идеями, то есть то, о чем Ван Гог мечтал первые восемь месяцев пребывания в Провансе.

Гоген внес некоторый элемент организованности и порядка в привычки и стиль жизни Ван Гога. Винсент практически не умел готовить и, как он сам признавался в своих письмах, питался беспорядочно, в самое разное и непредсказуемое время. Сохранились свидетельства о том, как однажды Ван Гог поставил на плиту кастрюлю с нутом и ушел рисовать. Когда он через несколько часов вернулся, нут был уже сухим и переваренным. Обычно Винсент ел в заведении Вениссака, расположенным рядом с Cafe de la Gare. После приезда Гогена Винсент стал лучше питаться: «Должен тебе сказать, что он отлично готовит. Думаю, что мне надо у него поучиться, это действительно очень удобно»12. Гоген действительно достаточно хорошо готовил. Кроме того, он начал организовывать быт Ван Гога. Гоген дал деньги на покупку шкафа и кухонных принадлежностей, в результате чего они начали питаться дома и экономить. Помимо этого

Гоген купил двадцать метров хорошего и крепкого холста для картин13. Вот как гораздо позже он писал о том периоде жизни в своей биографии:

«С самого первого месяца я понял, что наши общие финансы находятся в беспорядке. Что делать? Ситуация была деликатная… Мне пришлось высказаться и столкнуться с очень чувствительной натурой. Поэтому с огромной осторожностью и в несколько подходов, то есть через все то, что противоречит моей натуре, я подошел к этому вопросу. Должен признаться, что мне все удалось, причем гораздо легче, чем я представлял. Мы завели банку, в которую кладем деньги для ночных экскурсий гигиенического толка, табака, аренды квартиры и непредвиденных расходов. Сверху лежат лист бумаги и карандаш, которым мы честно записываем, сколько взяли из банки. В другой банке – деньги на еду, разделенные на четыре части по неделям»14.

Новый подход к учету расходов устроил обоих художников: Винсент ответственно подошел к покупке продуктов, а Гоген начал вкусно готовить. Жизнь в Желтом доме значительно улучшилась. «С домом все идет очень, очень хорошо. Здесь становится не только удобно, но он превращается в дом творчества художников», – писал Винсент15. Ван Гог показал Гогену свои любимые места в городе, и жители Арля стали привыкать к виду странной пары – парижского денди и рыжего художника.

Погода поздней осенью того года стояла теплая, и Ван Гог работал практически непрерывно. Первая любовь к городу еще не прошла, он находил все новые и новые виды в Арле и за городом и рисовал их вместе с Гогеном. Тео он писал, что «сделал два наброска тополиной аллеи, и еще набросок общего вида улицы, совсем желтый»16. Гоген тоже написал этот вид. Они зарисовали аллею тополей в Аликампе[9] и надгробия вдоль нее. Перспектива у Ван Гога на одной из картин[10] получилась наклоненная, словно мы смотрим на сцену сверху вниз сквозь лиловые стволы деревьев. В целом все еще чувствуется сильное влияние японских художников. В Париже Ван Гог пользовался кусками шерсти, которую скручивал для того, чтобы понять, как смотрятся вместе и «работают» разные цвета и их комбинации, например сине-лиловые деревья с выжженно-оранжевым фоном.

Гоген был очарован Арлем в гораздо меньшей степени, чем Ван Гог. Арль не мешал ему писать, но Ван Гог чувствовал, что Гоген думает о чем-то другом:

«Он рассказывает мне удивительные вещи о Бретани и Понт-Авене, которые наверняка интересны. Понятное дело, что все там больше, лучше и красивее, чем здесь. Все более торжественное и, главное, более целостное и более определенное, чем небольшой, прибитый к земле и утомленный солнцем провинциальный городок в Провансе. Как бы там ни было, точно так же, как и мне, ему нравится то, что он видит, в особенности его заинтриговали арлезианки»17.

В начале ноября Винсент написал Тео, что они с Гогеном ходили посмотреть на девушек в районе красных фонарей. Гоген вырос в окружении одних женщин и вообще имел репутацию дамского угодника. Поведение Гогена удивляло и даже иногда шокировало Винсента. Ван Гог писал Эмилю Бернару, который хорошо узнал Гогена по Бретани:

«Гоген вызывает во мне интерес как мужчина… Без тени сомнения, это неиспорченный человек с инстинктами дикого зверя. Для Гогена кровь и секс представляют больший интерес и более важны, чем амбиции»18.

Памятуя о том, что обычно эмоции захлестывали ранимую душу Ван Гога, не удивительно, что он сравнил более общительного и «стадного» Гогена с «диким зверем». В этой оценке чувствуется не только удивление и уважение, но и некоторая доля сдержанности и опаски.

До этого на Юге Ван Гог не чувствовал, что ему как художнику бросают вызов. Он никогда не воспринимал Муриера-Петерсена в качестве соперника, потому что чувствовал свое превосходство. С Гогеном все обстояло по-другому. Он как бы «затмевал» Ван Гога силой своего характера и физической мощью. Он был очень общительным и компанейским человеком и живописно и красиво рассказывал фантастические истории о своих приключениях. Гогену было сорок лет (то есть он был старше Винсента на пять лет), он повидал мир, был женат, имел пятерых детей и оставил семью, чтобы путешествовать и заниматься живописью. Винсент считал семью идеалом существования, был одинок и бездетен, и его удивляло эгоистичное поведение Гогена:

«Он женат, но совершенно не производит впечатление такового, и мне кажется, что у них с женой совершенно несовместимые характеры. Он, естественно, привязан к детям, которые, судя по их портретам, очень красивые. Мы с этой точки зрения не выглядим такими одаренными»19.

Об отношениях Гогена и Ван Гога дает представление тон переписки художников. Они уважали друг друга, но никогда не были настоящими друзьями. Ван Гог в письмах всегда называл Гогена на «вы» (vous), а не на «ты» (tu) [на «ты» он был с Эмилем Бернаром]. Даже после того, как он два месяца прожил с Гогеном бок о бок в одном доме и уехал из Арля, он продолжал обращаться к нему в официальной манере20.

Они работали вместе, и опыт совместного творчества пошел им обоим на пользу, однако не стоит преувеличивать значение влияния Гогена на Ван Гога. Бесспорно, происходил обмен идеями, но не стоит забывать, что летом 1888 года, когда творческий потенциал Ван Гога достиг апогея, художник работал в одиночестве. В своей автобиографии, написанной через пятнадцать лет после смерти Ван Гога, Гоген намекал на то, что научил Ван Гога практически всему, что тот умел, и Винсент относился к нему как к учителю. Невестка художника Йоханна ван Гог была вне себя от негодования от слов Гогена:

«[Не стоит]… в неправильном свете выставлять наследие Винсента для будущих поколений… Никогда, никогда я не слышала, чтобы Винсент называл Гогена мастером и учителем. Он никогда перед ним не преклонялся, [и утверждать это], зная характер Винсента, было бы неправильно. Все это – история, выдуманная Гогеном много лет спустя. Все, знавшие Гогена, подтвердят, что он не отличался излишней щепетильностью и был очень тщеславным, всегда ставил себя выше других. Я повторю, что [подобное представление] дает искаженную картину характера Винсента и представляет его в роли человека, преклоняющегося перед другом, чего никогда не было. Кроме всего прочего, Винсент никогда не извинялся и не просил прощения, потому что он не был неправ. Я перечитала все письма, написанные Винсентом в тот период, и нигде не нашла и намека на то, что он считал себя более посредственным художником, чем Гоген. У меня есть сорок писем от Гогена, включая несколько написанных в период проживания в Арле, и эти письма, а также письма самого Ван Гога показывают, что они уважали друг друга, но никто из них не чувствовал своего превосходства над коллегой»21.

Тем не менее благодаря Гогену Винсент начал работать несколько иначе, чем ранее. В письмах, написанных до приезда в Арль, Гоген призывал Винсента рисовать, используя воображение. До этого Ван Гог всегда писал с натуры, и предложение Гогена было для него новым, означало изменение методов работы и позволяло работать у себя в мастерской без модели. Это был новый для Винсента подход, и художник был искренне благодарен Гогену за то, что тот ему его показал:

«Гоген помог мне найти смелость для полета фантазии, а все, что порождает воображение, действительно имеет более таинственный характер»22.

В конце ноября работа шла хорошо, и Винсент начал писать серию портретов. Гоген тоже решил написать несколько портретов, например портрет Ван Гога, на котором художник будет изображен в процессе работы над картиной с вазой подсолнухов (заметим, что в то время подсолнухи уже давно отцвели). Винсент украсил спальню Гогена картинами с изображением подсолнухов – цветов, которые стали символом его жизни и творчества. К концу ноября отношения художников стали натянутыми. Винсент в письме брату от 1 декабря упомянул о том, что портрет Гогена пока не закончен. Гоген описывает реакцию Винсента после того, как он увидел себя на его картине: «Это действительно я, но совершенно сумасшедший»23. Винсент признавался в том, что сразу после приезда Гогена в Арль был в «возбужденном состоянии», однако вскоре успокоился и чувствовал себя нормально, поэтому слова о том, что он был «совершенно сумасшедшим», являются, скорее всего, домыслом Гогена, а не цитатой из того, что сказал Винсент, увидев свой портрет. Наступил декабрь, и поведение Ван Гога изменилось. Исчез оптимистический настрой, который был у Винсента в ноябре, и он превратился в непредсказуемого и постоянно вступающего в споры человека, с которым было крайне сложно жить под одной крышей.

Поль Гоген прибыл в Арль с надеждой на плодотворное творческое сотрудничество, улучшение своего финансового положения, налаживание добрых отношений с уважаемым арт-дилером и с желанием увидеть и написать новые пейзажи. Эмиль Бернар очень хорошо отзывался о Ван Гоге, и Гоген рассчитывал на то, что на Юге он наладит рабочие отношения с коллегой, а не станет нянькой и сиделкой для человека, находящегося на грани нервного срыва.

11. Перед штормом

Зима в Провансе – это тихое и спокойное время года. Яркие краски природы тухнут, исчезают, и дни становятся короткими. После захода солнца делать совершенно нечего. Первая проведенная в Провансе зима была для меня настоящим шоком. Телевизора у меня не было, поэтому я читала и писала письма, чем в длинные зимние вечера 1888 года занимал себя и Ван Гог. Через несколько лет я полюбила зимы за солнечные, чистые дни, когда туристы уезжают и в нашей деревне становится тихо и спокойно.

Последний месяц 1888 года оказался особенно трудным для обитателей Желтого дома. Стало холодно, ночью были заморозки. Художники были вынуждены сидеть дома. Вдохновляющая атмосфера совместного творчества сменилась негативом почти постоянных пререканий. Гоген жаловался их общему другу Эмилю Бернару:

«Чувствую себя в Арле, как выброшенная из воды рыба. Пейзажи, люди и все здесь кажется мне мелким и ничтожным. Мы с Винсентом редко в чем приходим к общему мнению, особенно в том, что касается живописи»1.

Настроение и состояние Ван Гога непредсказуемо и стремительно менялось. Он чувствовал себя психически истощенным. Вечерами художники ужинали дома, писали письма друзьям и членам своих семей, читали книги и газеты, а потом выходили выпить в один из баров, которые поздно вечером открывались вокруг площади Ламартин: Cafe de la Gare, Cafe de FAlcazar или Bar du Prado. Иногда они наносили визит проституткам в расположенном поблизости районе красных фонарей.

Большую часть декабря Ван Гог писал членов семьи Рулен. Он сделал серию портретов Августины Рулен, нянчившей новорожденную дочь Марсель. Эти работы отражали представление об идеале, которое художник видел в отношениях матери и ребенка. В то время Ван Гог читал написанный Пьером Лоти роман «Исландский рыбак» (Pierre Loti. Pecheur d’Islande), в котором море становится метафорой матери, нежно убаюкивающей дитя, и на картине «Колыбельная» Августина Рулен держит веревку, при помощи которой качают люльку. Винсент обычно очень часто писал брату, но в начале декабря прошло десять дней, прежде чем он отправил брату письмо. Вот что писал озабоченный и расстроенный Ван Гог:

«Мне кажется, что Гоген немного разочаровался добрым старым Арлем, Желтым домом, в котором мы работаем, и в первую очередь мной. И мне, и ему предстоит пережить большие трудности».

В первую очередь Винсент переживал по поводу того, что «причина этих трудностей кроется внутри нас самих, а не в чем-то еще»:

«В общем, он совершенно определенно уедет или совершенно определенно останется. Я сказал ему, чтобы перед тем, как что-то сделать, он все обдумал и взвесил…

Гоген – человек очень сильный, творческий и именно поэтому должен жить в тишине и спокойствии. Найдет ли он тишину и спокойствие в другом месте? Я абсолютно спокойно жду того, какое он примет решение»2.

Я очень сильно сомневаюсь в том, что Винсент ждал «абсолютно спокойно». Если бы Гоген уехал, то планы основания коммуны художников, которые лелеял Ван Гог, никогда бы не осуществились. Возможно, Винсент считал, что сможет урезонить Гогена и убедить его остаться. Однако к тому времени Гоген уже принял решение. Он твердо решил уехать, о чем в официальной и жесткой форме известил Тео в письме, написанном в один день с посланием Ван Гога, цитаты из которого приведены выше, а именно 11 декабря:

«Буду признателен, если вы вышлете мне часть денег за проданные картины. В сложившийся ситуации я вынужден вернуться в Париж. В результате несовместимости наших характеров и темпераментов мы с Винсентом не можем жить вместе без проблем. Для работы и ему, и мне необходимо спокойствие. Он – человек выдающегося интеллекта, которого я очень уважаю, и я покину его с уважением и, повторяю, с сожалением ввиду сложившейся необходимости»3.

По тону письма и выбору слов ясно, что Гогену было неприятно это писать, и он описал проблему максимально тактично. В декабре 1888 года он уже ничем не мог помочь Ван Гогу, у которого начиналось обострение психического расстройства.

В 1880-х годах во французской провинции доктора очень мало знали о психических заболеваниях, которые они описывали общими, «зонтичными» терминами, наподобие «ментальное отчуждение» или «эпилепсии». Доктора не только не могли толком описать проблему, но и не были в состоянии лечить пациентов с симптомами психического заболевания, от которого периодически страдал Ван Гог. У Гогена на Юге было мало друзей и знакомых, он не представлял, чем болен Ван Гог, поэтому у художника не было никакого выбора. Однако, тщательно взвесив сложившуюся ситуацию, Гоген решил, что, если оставит Винсента в таком плачевном состоянии, многие сочтут его бессердечным и бездушным, поэтому 14 декабря он пошел на попятную и написал Тео, что остается, а планы уехать из Арля назвал «дурным сном»4. Если бы Гоген тогда уехал из Прованса, то ему пришлось бы вернуть деньги, которые Тео дал ему на дорогу, на оплату его долгов, а также возместить расходы на жизнь. У Гогена была семья – жена и пятеро детей, которых он, по идее, должен был содержать. Кроме того, Гогену не хотелось портить отношения с арт-дилером, которому нравились работы художника и который их продавал. В Арле у Гогена были бесплатное жилье и питание, поэтому он выбрал самый легкий выход из ситуации – решил вообще ничего не предпринимать.

15 декабря 1888 года начался проливной дождь, который не прекратился и на следующий день. Художники, у которых было мало общего, кроме искусства, оказались запертыми в доме и из-за этого чувствовали себя по меньшей мере некомфортно. Чтобы выбраться из дома, Гоген предложил съездить в Музей Фабра в Монпелье, в котором он бывал в молодости5. Однако это путешествие не принесло желаемого результата, а только подлило масла в огонь. Мнения художников о коллекции диаметрально разошлись: Гоген счел экспозицию третьесортной, а Винсенту она очень понравилась. Различия в предпочтениях и вкусах были для Гогена всего лишь поводом для дискуссии, а вот Винсент был не в состоянии отличить расхождение во мнениях и вкусах от разногласий на личном уровне. Винсент был глубоко потрясен и взбудоражен, и в результате произошедшего спора его душевная чувствительность обострилась и психический баланс еще больше нарушился.

Наступило 17 декабря. Впереди была последняя неделя, которую художникам было суждено провести вместе. Гоген так описывал Эмилю Бернару сложности совместного приживания с Ван Гогом: «Ему очень нравятся мои картины, но, когда я их заканчиваю, он всегда находит, что в них что-то не так. Он – настоящий романтик, а я в большей степени человек простой и примитивный»6. Как и раньше, конфликт объяснялся гиперчувствительностью Ван Гога и более инстинктивным и интуитивным складом ума Гогена. В письме брату Винсент поторопился найти причину нагнетания напряженности между ним и Гогеном тем, что Гоген перенапрягся и устал:

«“Скоро я почувствую, что снова стал самим собой”, – ответил мне сегодня утром Гоген, когда я поинтересовался его самочувствием. Меня очень обрадовал его ответ. Я помню, как приехал сюда прошлой зимой, помню, каким усталым себя чувствовал и в каком обморочном состоянии находился. Я тоже страдал, а потом смог измениться».

Это письмо Ван Гог заканчивает загадочной сентенцией:

«Касательно совместной жизни и дружбы с художниками могу сказать, что тут происходит много странного, и в конечном счете, как ты всегда говоришь, время покажет… Я бы тебе уже написал… если бы не чувствовал необходимой электрической силы»7.

Обратите внимание на выражение «необходимая электрическая сила». Винсент находился в лихорадочном состоянии, и в течение той недели это состояние усилилось.

Отношения художников становились все хуже, и Гоген начал делать заметки в своем блокноте для рисования. В автобиографии он писал:

«Под конец нашей жизни под одной крышей поведение Винсента стало периодически бесцеремонным и шумным, а периодически он замолкал. Несколько ночей подряд я просыпался и видел, что Винсент стоит над моей кроватью и смотрит на меня. От чего же еще я просыпался, как не от его взгляда? Я серьезным тоном спрашивал его: “В чем дело, Винсент?”, после чего он, не произнося ни слова, ложился в свою кровать и глубоко засыпал»8.

На следующее утро Ван Гог не мог вспомнить свое сомнамбулическое поведение, что Гогена очень взволновало и встревожило9. В медицине подобные симптомы носят название amnesia ictus (временная потеря памяти, амнезия) и являются последствиями пережитого нервного срыва или кризиса. В записях в блокноте Гогена того периода встречается слово ictus. Кроме этого возникли другие серьезные проблемы. Гоген писал в своей биографии, что незадолго до его отъезда из Арля Ван Гог написал мелом на стене комнаты фразу: «Я здоров духом. Я – Святой Дух» (Je suis sain d’espritje suis le Saint-Esprit). Многие исследователи долго считали этот эпизод выдумкой Гогена, однако позже эту фразу обнаружили в блокноте для рисования художника, который был у него в Арле. После смерти Ван Гога Эмиль Бернар писал, что художник «находился в глубоком мистическом состоянии… Винсент считал себя Христом»10.

Довольно сложно с уверенностью сказать, каким было поведение Ван Гога за неделю до Рождества, по письмам судить нельзя, к тому же стоит учитывать, что Винсент всегда описывал своему многострадальному брату ситуацию не такой серьезной, чтобы не расстраивать его. У нас нет веских оснований верить и тому, что писал на эту тему Гоген. Поль Гоген написал свои воспоминания через десять лет после смерти Винсента, и все последующие действия Ван Гога могли в голове Гогена смешаться с событиями конца декабря 1888 года. Так или иначе, столкновение казалось неизбежным. По последнему письму, написанному Винсентом брату до 23 декабря, чувствуется, что обстановка накалилась:

«Мы с Гогеном много говорили о Делакруа, Рембрандте и так далее. Обсуждение было излишне электрическим. После этих разговоров умы устают, словно электрическая батарея села»11.

В данном случае слово «электрический» не передает значение слова electric во французском языке. Во французском это слово несет негативный оттенок и означает «очень напряженный» или «на грани разрыва/срыва», и именно такой перевод лучше описывает ситуацию. Эти слова выделены в письме Ван Гога, что свидетельствует о напряженной ситуации, сложившейся в Желтом доме.

Отношения художников стали взрывоопасными, а погода ухудшилась. Несколько дней лил дождь, и они оказались запертыми в доме. За три дня, с 21 по 23 декабря, выпало 35 сантиметров осадков, то есть 150 % месячной нормы12. Поверьте, что Юг Франции не приспособлен для большого количества осадков: вода переполняет сточные канавы и по мощенным камнем узким улицам текут потоки воды. В Провансе даже одного дня непрерывного дождя вполне достаточно для того, чтобы у жителей возникла масса проблем. В общем, затяжной дождь создавал хаос на улицах и дома.

Гоген упоминает, что в «день драмы» Винсент выпил «небольшое количество разбавленного абсента», и продолжает следующим образом:

«Неожиданно он бросил мне в голову стакан со всем его содержимым. Я отклонился, после чего, крепко его обняв, вывел из кафе. Мы пересекли площадь Виктора Гюго, и через несколько минут Винсент уже лежал в кровати. Он заснул мгновенно и до утра не просыпался»13.

Гоген в своих воспоминаниях описывал события десятилетней давности, о которых уже многое подзабыл. В Арли не было площади Виктора Гюго (Гоген имел в виду площадь Ламартин, возможно, потому, что и Гюго, и Ламартин были литераторами). Кроме того, Гоген ошибся в том, когда написал, что метание стакана в голову произошло «в день драмы». Это случилось днем ранее, в субботу, 22 декабря, скорее всего, в Cafe de l’Alcazar на площади Ламартин, дом 17, потому что это единственное питейное заведение, из которого можно пересечь площадь и дойти до Желтого дома. Гоген продолжает:

«Проснувшись, он спокойным тоном сказал мне: “Мой дорогой Гоген, у меня есть смутное воспоминание о том, что я вчера вечером с вами плохо обошелся”»14.

У Гогена не было никакой уверенности в том, что Винсент будет оставаться в спокойном состоянии. Он сказал ему: «Я тебя с радостью прощаю, но если вчерашняя сцена еще раз повторится и если ты попадешь мне в голову, то я потеряю самоконтроль и задушу тебя. Поэтому позволь мне написать твоему брату и сообщить ему, что я уезжаю»15.

Гоген написал брату Тео утром следующего дня, 23 декабря. Вечером в субботу 22 декабря он написал письмо своему старому другу Эмилю Шуффенекеру, у которого жил в Париже:

«Мой дорогой Шуф,

Ты ждешь меня с распростертыми объятиями, за что я тебе крайне благодарен, но, к сожалению, я пока не приезжаю. Я здесь попал в сложную ситуацию: я должен многим ван Гогу [Тео] и Винсенту, которому нездоровится. У Винсента чудесное сердце, ему нехорошо, он страдает, и я ему нужен. Ты помнишь, что нервы Эдгара По привели к тому, что он после нескольких срывов стал алкоголиком? Когда-нибудь я это все до конца объясню. В любом случае я остаюсь здесь, но то, что уеду, – вопрос уже решенный… Никому ничего об этом не говори, я буду особо признателен за то, что ты и словом не обмолвишься с [Тео] Ван Гогом [обратите внимание], даже если он будет с тобой об этом говорить»16.

В этом письме Гоген строит планы возвращения на Мартинику после того, как заработает в Париже деньги. Гоген не думал о коммуне художников в Арле, у него были гораздо более далекие планы. Гоген с письмом Шуффенекеру в кармане прошелся по освещенным газовыми горелками улицам до железнодорожного вокзала, но выяснилось, что он опоздал к отходу последнего в тот день поезда с почтовым вагоном в Париж, который отбывал в 22.00 часа17. Гоген принял решение, обдумал планы и вернулся в дом спать. Его письмо погасили штемпелем Gare d’Arles, 1-23 dec 1888 (вокзал Арля, 23 декабря 1888 года). Это письмо должно было уйти с утренней почтой и в тот же день оказаться в Париже.

12

Очень темный день

В моем состоянии умственной или нервной горячки либо сумасшествия даже и не знаю, как лучше его назвать, мои мысли уплыли за много морей.

Винсент Ван Гог – Полю Гогену, 21 января 1889 года

Утром 23 декабря 1888 года, когда художники проснулись, погода была опять дождливой, и им предстоял еще один день заключения в Желтом доме, в котором установилось временное перемирие. Гоген не мог оставить больного человека, поэтому решил на некоторое время задержаться в Арле, попридержать язык и стараться поддерживать хрупкое равновесие. К концу того дня Гоген решит уехать из Арля, а Винсент окажется в больнице. О том, что произошло в тот день, существует много версий и велось много споров. С полной очевидностью сказать можно лишь то, что к концу дня рассудок Винсента окончательно помутился.

По воскресеньям истово верующее население Арля отдыхало и проводило время с семьей. Практически все заведения в городе были закрыты, включая точки общепита для рабочего люда. Посещаемость рождественской ярмарки на площади Республики, на которой покупали мясо для праздничного стола, была слабой из-за ужасной погоды. Дождь лил, не переставая, и не оставалось ничего другого, как читать и писать письма.

С момента приезда Гогена в город художники неоднократно вели дискуссии по поводу книг, которые читали. В начале того года Винсент прочитал два романа классика провансальской литературы Альфонса Доде «Необычайные приключения Тартарена из Тараскона» и «Тартарен в Альпах». Через несколько месяцев после отъезда Гогена из Арля Винсент написал брату письмо, в котором сравнивал поведение парижан и парижские манеры с поведением одного из персонажей писателя – хвастуна и вруна Бомпара.

Тартарен – милый шутовской персонаж, считающий, что он может все. В романе «Тартарен в Альпах» главный герой с другом Бомпаром, который до этого никогда не ходил в горы, собираются взобраться на Альпы. Перед началом восхождения они дают друг другу торжественное обещание, что не оставят друга в беде, что бы ни случилось. Во время восхождения они приходят к узкому и опасному проходу, настоящей западне. Они не видят друг друга и связаны между собой длинной веревкой. Каждый боится, что напарник может утянуть его в пропасть, и они обрезают соединяющую их веревку. Спустившись с горы, Бомпар, который, как и Гоген, был большим любителем рассказывать небылицы, хвастается тем, что отрезал веревку, чтобы спасти друга. В конце главы мы видим картинку с изображением обрезанной веревки. Тартарен, веревка и трусливое предательство Бомпара будут еще долго преследовать Ван Гога.

Вскоре после выписки из больницы в 1889 году Ван Гог написал Тео:

«Читал ли Гоген роман “Тартарен в Альпах”? Помнит ли он узел на веревке, который нашли высоко в горах после падения? И ты, который хочет знать, как все это произошло, читал до конца эту книгу? Если бы ты это сделал, то ты бы многое узнал о Гогене»1.

Винсент (как и Тартарен) чувствовал, что его предал друг, и в своем первом письме Гогену после событий 23 декабря он спрашивает: «А сейчас вы дочитали до конца «Тартарена»?2

В блокноте Гогена напротив эскиза под названием «Портрет Винсента Ван Гога, рисующего подсолнухи» написаны слова «преступление, наказание»3. «Преступление и наказание» – роман Достоевского, вышедший в 1866 году. Винсент знал о существовании этого романа и упоминает о нем в письме Тео 11 сентября. В этом романе желтый цвет используется в качестве символа страдания и психической болезни. В России желтый цвет символизирует сумасшествие, а психиатрическую лечебницу иногда называют «желтым домом».

В течение дня 23 декабря один из художников вышел на улицу, чтобы купить газету в киоске напротив Кавалерийских ворот. Винсент каждый день читал газету Le Figaro или газету социалистов L’Intransigeant. В тот день Винсент, сидя на стуле, прочитал газету. Гоген сидел в более удобном кресле (эти стул и кресло Винсент нарисовал вскоре после прибытия Гогена)4.

Несмотря на то что было воскресенье, почту доставляли, как в обычные дни. Обитатели Желтого дома писали и получали много писем. Самой ожидаемой была почта из Парижа, которую доставляли в город в И часов. В то утро Винсент получил письмо, после прочтения которого его настроение ухудшилось. Он очень расстроился и разволновался, и позднее в тот же день, по словам Гогена из письма Эмилю Бернару, художники сильно повздорили:

«После того, как затронули вопрос о моем отъезде из Арля, он стал так странно себя вести, что я уже не знал, куда мне деться. Он спросил меня: “Ты уезжаешь?”, я ответил “Да”. Тогда он оторвал кусочек газеты и резко передал мне. На клочке бумаги было написано: “Убийца скрылся”»5.

Специалисты долго считали, что этот анекдот с газетой – очередная выдумка Гогена. Однако в этом случае художник сказал чистую правду. Предложение «Убийца скрылся» оказалось последним в одной статье, напечатанной в тот день в газете L’Intransigeant6. Винсент передал Гогену клочок газеты с предложением из статьи о молодом человеке, которого зарезали в Париже. Заголовок статьи гласил «Парижский головорез»7.

В блокноте Гогена на той же странице, где мы видим предложение «Я здоров духом. Я Святой Дух» (то есть слов, написанных Ван Гогом на стене)8, приведен список на первый взгляд из не связанных между собой слов. Гоген писал с ошибками. Вот эти слова: «отвержение», неприятие», «неверие» или «змея», «муха на собаке», «черный лев», «убегающий убийца», «Saul Paul Ictus»9, «спасти честь», «деньги на стол», «Орля»10 (Мопассан). Вполне возможно, что эти слова могут стать ключом к пониманию того, что произошло 23 декабря. Мне кажется, что Гоген записывал то, что приходило в голову Винсента, и то, что он ему говорил непосредственно перед нервным срывом.

Мне кажется, что у Винсента начались галлюцинации, в которых Гоген представлялся ему перуанским индейцем инком. Сам Ван Гог был «змеей». Винсент начал размахивать руками, словно пытаясь отогнать назойливую муху («муха на собаке»). Ван Гог оторвал клочок газеты, который передал Гогену, для того чтобы показать ему, что тот – «убийца», убегающий от последствий своих действий. Ван Гог чувствовал себя обманутым точно так же, как Тартарен, обманутый Бомпаром. Ван Гог чувствовал, что его преследуют, как преследовали и свели с ума главного героя романа Мопассана «Орля». Он был «Саулом», впервые узревшим Христа (Ictus) по дороге в Дамаск. Он представлялся себе «святым Павлом», которого преследовали римляне11.

Гоген пришел в отчаяние и решил покинуть Желтый дом и уехать из Арля. Он начал собирать свои вещи, несколько раз поднимался по лестнице и спускался. Ван Гог смотрел, как Гоген собирается. Потом Гоген, видимо, спросил Ван Гога, может ли он взять из коробки деньги на билет до Парижа. Винсент, видимо, пришел в ярость, прокричал Гогену: «Спасай свою честь!» и бросил деньги на стол.

День постепенно подходил к концу. К вечеру Ван Гог, видимо, успокоился, но это было затишье перед бурей. Заведение Вениссака было закрыто, потому что владельцы-протестанты не работали по воскресеньям. В конце декабря рестораны рано закрывались, поэтому Гоген поел приблизительно в 19.30, после чего немного прогулялся. Было уже около девяти часов. Вот как описывает Гоген дальнейшие события того дня:

«Бог ты мой, ну и денек! Пришел вечер, и я быстро поужинал. Я чувствовал, что мне надо побыть одному, пройтись и подышать воздухом, пахнувшим цветущим лавром. Я уже почти пересек площадь Виктора Гюго [обратите внимание на неверное название площади], как услышал позади звук знакомых быстрых шагов. Я обернулся и увидел, как ко мне приближается Винсент с открытой опасной бритвой в руке. Видимо, у меня было такое выражение лица, что он остановился, опустил голову и потом бросился назад по направлению к дому»12.

После такой сцены Гоген побоялся ночевать в Желтом доме и решил отправиться в отель. Вот что он писал через пятнадцать лет после этих событий: «Мне никогда не удавалось разобраться в том, что правда, а что вымысел, поэтому судите сами, я рассказал все как есть»13. Когда он писал эти строки, он находился на другом конце земли и забыл одну важную деталь. Через четыре дня после этих событий, вернувшись в Париж, он подробно описал другу все то, что произошло в тот день в Арле. И этот друг записал все то, что поведал ему Гоген.

13

Недосказанности и мифы

Чтобы понять правду, надо поставить под сомнение все, что только возможно.

Рене Декарт1

Не существует никаких сомнений в том, что в конце 1888 года у Винсента Ван Гога произошел нервный срыв. Многие преумаляют или стараются сгладить тот факт, что в декабре того года он сошел с ума, потому что он не вяжется с общепринятым мифом о страсти, непонятом художнике и жарком Провансе. Помрачение Ван Гога объясняют тем, что он пил, и пил не просто алкоголь, а абсент. Многие журналисты писали, что причиной нервного срыва стало то, что Винсент много работал под палящим солнцем и много пил: «Скорее всего, он подорвал здоровье и нервную систему потому, что много часов писал на улице под палящим средиземноморским солнцем, – писал один журналист в 1971 году, – а потом шел в кафе и пил абсент и коньяк практически на пустой желудок»2. Так появилось простое объяснение того, что произошло с Ван Гогом, – он слишком много пил, поэтому тронулся умом.

Я прочитала все письма Ван Гога и не нашла в них подтверждения тому, что он сильно пил. Скорее наоборот – в начале апреля 1888 года он писал о том, что на него сильно действует всего лишь один небольшой бокал коньяка (я уже приводила эту цитату)3. Ван Гог пил вино, но в то время все в Провансе это делали, потому что питьевая вода была далеко не лучшего качества. Сначала я никак не могла понять, почему Ван Гогу так навязчиво приписывают употребление абсента, но потом поняла: миф о том, что Винсент очень любит абсент, принадлежит человеку, который лично видел, что и как много пьет Ван Гог, а именно Полю Гогену.

Однажды в архивах Арля я нашла жалобу на местного полицейского4. В этой жалобе был приведен впечатляюще длинный список горячительных напитков, которые выпил полицейский. В списке значилось много названий странных и уже давно забытых напитков, но среди них не был упомянут абсент. Вполне возможно, что любившему выпить полицейскому просто были по вкусу другие напитки, тем не менее отсутствие абсента слегка настораживает. Я вспомнила опись предметов в Cafe de la Gare при покупке заведения в 1888 году месье и мадам Жино и констатировала, что и среди перечисленных видов алкоголя не было абсента. Даже если бы абсент продавался в Арле, в кафе, в котором часто сидел Ван Гог, по крайней мере в начале 1888 года, абсента не было. Я задалась вопросами: насколько распространенным был в те годы абсент в Арле и пил ли его Винсент?

Существует известный портрет Ван Гога, сидящего в кафе, со стоящим перед ним огромным стаканом абсента, написанный Тулуз-Лотреком. То, что Ван Гог пил с друзьями абсент в Париже, еще не доказывает, что он злоупотреблял им в Арле. Я внимательно перечитала более 800 писем Ван Гога и насчитала всего семь случаев упоминания в них абсента. Два раза Ван Гог упоминает абсент, говоря о цвете реки, которую рисовал, два раза – в связи с посетителями кафе, написанными на его картине, и три раза – в связи с художником Адольфом Монтичелли, творчество которого очень любил5. Любопытно, что Ван Гог ни разу не упомянул о том, что сам пил абсент.

В 1850-х годах абсент использовали для лечения от малярии и дизентерии среди служивших в колониях солдат. К концу XIX века абсент приобрел репутацию излюбленного напитка художников и богемы. В 1900 году он стал самым популярным во Франции аперитивом. В абсенте 70 градусов, для сравнения – в большинстве брендов водки, джина и виски всего 40 % спирта. Абсент готовят из полыни, аниса, мяты, кориандра и фенхеля. Абсент с добавлением сахара считается не ликером, а крепким алкоголем. Существует определенный ритуал приготовления абсента перед его употреблением. Для этого абсент проливают через ложку с дырочками с лежащим в ней кусочком сахара, потом добавляют в стакан воды, отчего цвет напитка превращается из зеленого в бледно-опаловый. Эта процедура придумана не для красоты, а из-за того, что сахар усиливает опьяняющий эффект и меняет вкус напитка. Причина дурной славы абсента – это наличие в нем туйона. Туйон – токсичное вещество, однако его содержание в абсенте составляет менее 1 %. Сторонники движения за трезвость долго выступали за запрет абсента, и полный запрет на его продажу и производство2 произошел в 1915 году. Позже повторили тесты, результаты которых в свое время использовали для обоснования требования запрета абсента, и обнаружили, что их сильно «подкрутили». Подопытным крысам вкалывали дозу туйона, содержащегося в нескольких сотнях стаканах абсента, поэтому совершенно не удивительно, что у животных начинались спазмы, на пасти появлялась пена, и они умирали6. Абсент сам по себе не вызывает галлюцинаций, их вызывает только чистый туйон.

Я приехала в Музей абсента в городе Овер-сюр-Уаз, в котором умер Винсент Ван Гог. Это частный музей, экспозиция которого рассказывает об истории абсента, а также о том, как его употребляли. Естественно, здесь подчеркивают связь абсента и самого известного человека, который проживал в этом городе. Когда я высказала мои сомнения, куратор Музея пришла в негодование и заявила: «Конечно, абсент можно было купить в Арле, когда там жил Ван Гог», а также добавила, что влияние абсента четко прослеживается в картинах художника. Потом куратор связалась со мной и сообщила, что в городе Ниме был в свое время производитель абсента. Я продолжала искать доказательства того, что в то время в Арле продавали абсент, и нашла, что рядом с городом Бокером еще одна компания производила абсент, однако эта информация сама по себе еще ничего доказывала.

Я поехала в марсельские архивы и прочитала огромное количество файлов с описаниями приобретений и банкротств баров, читала списки закупок барами алкогольной продукции, изучала, какой алкоголь подавали в барах, и нашла, что за интересующий меня период во всем городе была продана всего одна бутылка абсента. Поэтому мне кажется крайне маловероятным, что, по некоторым сообщениям, Винсент пил абсент «в больших количествах»7. На основе этого я могу прийти к выводу, что употребление абсента и его влияние на психическое расстройство Винсента – частично миф, частично – преувеличение.

К информации о том, что произошло в тот день, я относилась с большой настороженностью. Несмотря на то что о событиях того дня писало много историков и искусствоведов, все подробности остаются очень туманными. Роль Гогена в этой драме всегда была двусмысленной. Гоген уехал практически сразу после этих событий и больше никогда не видел Винсента. Все, что произошло в Арле, стало для него большим ударом, и, вернувшись в Париж, он много чего рассказывал о своем пребывании на Юге и художнике, который «сошел с ума».

Когда я только познакомилась с материалами о пребывании Гогена в Арле, первое, что мне, как и многим другим исследователям, бросилось в глаза, были противоречия и несоответствия в описаниях того периода самим художником. Автобиография Гогена была напечатана в 1903 году, то есть через пятнадцать лет после событий в Арле, к тому времени драма 23 декабря обросла мифическими подробностями. Гоген прекрасно понимал, что описывает эти события для будущих поколений, поэтому в его цели не входило быть предельно правдивым. Его цель была другой – ему надо было найти оправдания своим действиям, потому что он бросил Винсента в очень тяжелый для того момент, и переписать историю так, как это его устраивает.

Свои мемуары Гоген писал на Маркизских островах. К тому времени события казались художнику настолько туманными, что он попросил прислать ему старые записные книжки времен Арля и Бретани. Однако Гоген совершенно позабыл о другом источнике информации – своем добром друге Эмиле Бернаре. Через четыре дня после возвращения из Арля в Париж, в декабре 1888 года, Гоген подробно поведал всю историю своему другу. Встревоженный Бернар сразу после этого разговора написал критику и поэту Альберу Орье письмо, в котором описал подробности нервного срыва Ван Гога. Несмотря на то что сам Бернар не был в день драмы в Арле, то, что письмо было написано через несколько дней после этих событий, дает основания верить ему больше, чем информации в автобиографии Гогена.

Гоген рассказал Бернару, что после неудачной попытки напасть на него в парке Ван Гог убежал в направлении Желтого дома. В автобиографии Гоген утверждает, что в руке голландца была опасная бритва. Однако в письме Бернара нет ни слова о бритве. Если бы Бернар знал, что Ван Гог угрожал Гогену опасной бритвой, то наверняка сообщил бы об этом Орье. В январе 1889 года Гоген написал письмо человеку, имя которого историкам не удалось установить. В нем он дал следующее резюме своего пребывания в Арле: «Я планировал пробыть год на Юге, работая с другом-художником, но, к сожалению, он совершенно сошел с ума, и целый месяц я боялся трагического смертельного исхода»8.

В этом послании мы также не встречаем упоминания бритвы, которая появляется в трактовке событий Гогеном лишь через пятнадцать лет после драмы. Если Винсент сошел с ума и напал на Гогена, то переселение последнего в отель было совершенно обоснованным, а если этого нападения не произошло, то Гоген был просто трусом. Вполне возможно, что точно так же, как и Бомпару из романа Доде, Гогену хотелось, чтобы будущие поколения были о нем лучшего мнения, чем он заслуживал на самом деле. По версии, в которой Ван Гог хотел на него напасть и чуть не убил, получается, что Гогену посчастливилось остаться в живых.

В статье из местной газеты Le Forum Republicain за 30 декабря 1889 года я нашла частичное подтверждение этой истории: в промежутке между ужином и 23.20 Винсент отрезал себе ухо, остановил кровь, забинтовал голову и отправился из Желтого дома в район красных фонарей. По сообщениям газеты, он появился на улице Бу д’Арль приблизительно в 23.30, во всяком случае, именно такое время зафиксировали в полиции. От площади Ламартин до района красных фонарей пять минут ходьбы. Винсент должен был пройти через парк, Кавалерийские ворота, повернуть направо и пройти по улице Гласьес до дома терпимости № 1. В дверях борделя Ван Гог попросил увидеть Рашель. В руках у него был сверток, который он и передал девушке со словами о том, чтобы она берегла этот предмет, после чего он исчез в ночи. Вот версия событий по информации из письма Эмиля Бернара, адресованного Орье:

«Слова Гогена: “…Я отправился ночевать в отель, а когда вернулся, все население Арля стояло около нашего дома. Потом меня арестовала полиция, потому что дом был залит кровью”. Вот что произошло: Винсент после того, как ушел [из парка], вернулся домой, взял бритву и отрезал себе ухо. Он надел на голову большой берет и пошел в бордель… Тут же девушка лишилась чувств. В дом вызвали полицию. Винсента отвезли в больницу. Гогену, естественно, не предъявили никаких обвинений»9.

Сам Гоген описывает эти события по-другому:

«Я был очень возбужден, не мог уснуть [в отеле] до трех утра и проснулся достаточно поздно, в семь тридцать. Я пришел на площадь и увидел, что там собралась толпа. Около нашего дома стояли жандармы и господин невысокого роста в шляпе-котелке… это был начальник полиции… Чтобы остановить кровотечение, потребовалось много времени, и на следующий день на плиточном полу двух комнат на первом этаже было разбросано много окровавленных полотенец. Две комнаты и узкая лестница, ведущая в наши спальни, были залиты кровью.

Когда ему стало легче, он надел на голову баскский берет и пошел в дом [терпимости]… Передал охраннику тщательно вымытое и завернутое в конверт свое ухо. «Вот, это на память обо мне», – сказал он. Потом он вернулся домой и сразу лег спать. Перед сном он закрыл ставни и зажег лампу на столе около окна».

«Охранник» – это вышибала у дверей борделя. Любопытно то, что Винсент не только хорошо вымыл свой подарок и завернул его, но и то, что он предусмотрительно зажег масляную лампу, чтобы Гоген мог взять ее и пройти через его спальню в свою. Получается, что Ван Гог не понимал, что в тот вечер сильно испугал Гогена, и ждал его возвращения в Желтый дом.

Гоген продолжает:

«Через десять минут все жившие на улице filles аи joie [попросту говоря, проститутки. – Ред.\ знали о произошедшем событии и активно его обсуждали. Я обо всем этом не имел тогда никакого понятия, и, когда появился на пороге нашего дома, господин в котелке спросил меня суровым тоном: “Месье, что вы сделали со своим товарищем?”

– Я не знаю.

– Не знаете? Нет, вы прекрасно знаете. Он мертв.

Никому не желаю пережить то, что я тогда переживал в течение нескольких минут до тех пор, когда смог ему ответить… Запинаясь, я произнес: “Хорошо, месье, давайте поднимемся наверх и там поговорим”. Винсент лежал на кровати, поджав колени к подбородку. Он был завернут в простыни, и казалось, что жизнь покинула его. Я легко прикоснулся к нему и почувствовал тепло его тела. Тут же ко мне вернулся дар мысли и речи.

Очень тихо, почти шепотом я сказал начальнику полиции: “Месье, будьте так любезны и осторожно разбудите этого человека. Если он обо мне спросит, скажите ему, что я уехал в Париж. Даже мой вид может оказаться для него смертельным”»10.

По словам Гогена, все прошло очень корректно. Получается, что Гоген собирался уехать и не хотел, чтобы его увидел Ван Гог, дабы того еще сильнее не травмировать. Однако, по информации из письма Винсента, написанного в больнице в конце декабря, выходит, что, когда художник пришел в себя, Гоген находился в Желтом доме:

«Да как Гоген может утверждать, что не хотел беспокоить меня своим присутствием? Он же не сможет отрицать, что я неоднократно просил, чтобы он ко мне пришел, и ему неоднократно передавали, что я настаиваю на том, чтобы он немедленно меня увидел»11.

В автобиографии Гоген хотел доказать свою невиновность и показать, что не имеет никакого отношения к произошедшим событиям. Гоген утверждал, что в момент, когда Винсент отрезал себе ухо, его (Гогена) в Желтом доме не было. Однако в версии событий по Гогену есть две серьезные нестыковки. Прежде всего это нестыковка по времени. Гоген пишет, что пошел на прогулку после раннего ужина и потом сразу направился в отель, из чего следует, что он должен был прибыть в отель не позднее 22.00 часов. В своих мемуарах Гоген пишет, что, прибыв в отель, он спросил, который час. Этой небольшой детали нет в рассказе Бернара. Его вопрос о времени показался мне излишним. Он как-то не вязался с контекстом. Спросить, который час, можно для того, чтобы обеспечить себе алиби. Потом Гоген утверждал, что не мог уснуть до трех ночи, то есть целых пять часов. Вполне возможно, что Гоген не мог уснуть потому, что переживал за Винсента и думал о том, как и когда вернется в Париж. Но возможно и то, что его мучили угрызения совести, так как он чувствовал, что в этой драме есть и его вина.

Можно выдвинуть два предположения. Первое – Гоген был в доме в момент, когда Винсент отрезал себе ухо. Второе – Гогена вызвали в бордель на Бу д’Арль после появления в нем Винсента. Вторая версия вполне вероятна, потому что Гогена было бы легко найти. Пара отелей располагалась в районе площади Ламартин, и гостей тогда в них было немного. Можно было зайти в эти отели и поинтересоваться, остановился ли в них месье из Парижа.

По словам Гогена, Винсент остановил кровотечение, сделал повязку и вышел из Желтого дома, надев на голову берет. Эти сведения могла бы подтвердить информация из газет. В газетах не упоминалось о том, что Винсент был в шапке и вообще как-то закрывал голову. В августе Винсент купил шляпу. Еще одну шляпу он купил в начале января 1889 года, об этих покупках он упоминает в письмах к Тео12. Нет никакой информации о том, что у Ван Гога был берет, но мы точно знаем, что большой красный баскский берет был у Гогена, он был в нем, когда Винсент рисовал его. Гоген мог видеть окровавленный берет в доме, придя туда на следующий день, или он мог присутствовать в доме и быть свидетелем всех произошедших той ночью событий.

Если Гоген присутствовал в Желтом доме в момент отрезания уха, то это уже совершенно другая история. Такую версию подтверждает рисунок из блокнота Гогена, на котором изображен человек и написано слово mystere.

Во французском языке слово mystere не просто означает «тайна» или «загадка», а подчеркивает, что поведение человека совершенно невозможно понять13. У человека на рисунке большой закругленный нос и коротко подстриженные волосы. Он курит трубку с длинным чубуком, и на его голове берет, закрывающий левую сторону лица. Трубка, короткие волосы и берет позволяют предположить, что рисунок был сделан 23 декабря 1888 года. Вполне возможно, что на рисунке изображен Ван Гог14.

Гоген часто рисовал воображаемые фигуры и сюжеты, однако в его блокноте много зарисовок из жизни, то есть с натуры. Можно предположить, что Гоген видел Винсента в берете, потому что он видел его сразу после того, как художник отрезал себе ухо. В этом случае Гоген был на месте преступления в тот момент, когда оно произошло. О берете Гоген мог также знать со слов девушек с улицы Бу д’Арль или со слов полицейских. Я начала подозревать, что Гогена привели из отеля в бордель на Бу дАрль те пять часов, во время которых он «не мог заснуть».

Какой бы ни была роль Гогена в событиях 23 декабря 1888 года, на следующее утро, 24 декабря, он оказался в довольно щекотливом положении. До своего приезда в Прованс Гоген практически не знал Ван Гога. Жить с Винсентом под одной крышей оказалось делом непростым. Ван Гог был очевидно не в себе, а Гоген не чувствовал себя морально обязанным присматривать за ним и с ним нянчиться в напряженной атмосфере, сложившейся в Желтом доме. Из сказанных им полицейским слов мы можем сделать вывод, что он незамедлительно отбыл в Париж, однако существует картина Гогена, по которой можно сделать другой вывод. На одной из своих последних картин, нарисованных в Арле, Гоген изобразил нескольких арлезианок, идущих под порывами сильного ветра[11].

Эксперты Чикагского института искусств предполагают, что на картине изображен парк на площади Ламартин, и писал ее художник из Желтого дома или стоя около него15. На картине мы видим фонтан, зарисовка которого осталась в блокноте художника. Однако по информации из архивов, а также исходя из картин Винсента мы можем сказать, что в этом месте парка на площади Ламартин был пруд, но не было фонтана16. Нарисованный Гогеном фонтан существует и находится там, где он и раньше находился в Арле, но он никогда не стоял ни в одном из городских парков. Этот фонтан находится на территории городской больницы17. Можно сказать, что это незначительная, мелкая деталь, однако она свидетельствует о том, что Гоген был в больнице. Вполне возможно, что он так никогда и не говорил с Ван Гогом с того дня, но он посещал больницу, в которой лежал художник.

Несмотря на то что к информации, содержащейся в автобиографии Гогена, исследователи всегда относились с большим скептицизмом, художник все же оставил некоторые заслуживающие доверия свидетельства того, что произошло 23 декабря. Непосредственно после своего ареста в понедельник 24 декабря он сделал в блокноте два наброска, свидетельствующие о том, что Гоген был свидетелем разворачивающихся событий18. Это карикатура на начальника полиции Жозефа д’Орнано в интерьере Желтого дома. Начальник полиции изображен в очках и котелке. Руки он засунул в карманы. Несмотря на то что он был человеком невысокого роста (чуть более 152 сантиметров), держался он уверенно, как и полагается человеку такого ранга19. Гоген оставил под рисунком короткий комментарий, в котором высмеивает акцент начальника полиции, а именно склонность корсиканцев растягивать гласные. Гоген пишет Je souis, а не Je suis, как должно быть написано по правилам грамматики. На втором наброске начальник полиции рассматривает поставленную на мольберт картину. Руки, в которых он держит трость, заложены за спину. Под изображением написан удивленный комментарий начальника полиции: «Вы рисуете!» / Vousfaites de lapeinturel

Однако д’Орнано не был деревенщиной, каким пытался изобразить его Гоген. У начальника полиции была репутация доброго и очень честного человека, и все эти качества он продемонстрировал в месяцы после декабрьской драмы. После того как Гоген покинул Винсента, начальник полиции зарекомендовал себя в качестве надежного и ценного союзника Ван Гога.

Зарисовки Гогена – не только комментарий художника по поводу того, что происходило в Желтом доме утром в Сочельник. На этих карикатурах можно заметить одну любопытную деталь. На расположенном слева рисунке мы видим, как начальник полиции смотрит на стоящую у его ног индюшку. Фигура птицы обрезана, словно дорисована после того, как художник изобразил начальника полиции. Во Франции, в отличие от Америки, не принято на Рождество есть индейку, поэтому есть смысл подумать, почему эта птица появилась на наброске Гогена. По-французски индюшка называется dindon, а на жаргоне это слово значит «тупой» или «глупый». Существует выражение dindon de la farce, означающее «остаться в дураках», «оказаться в глупом положении». Мы не можем с полной определенностью сказать, почему Гоген изобразил индюшку рядом с начальником полиции. Вполне возможно, птица нарисована для того, чтобы посмеяться над начальником полиции или выразить отношение Гогена к странной ситуации, в которой он оказался в декабре 1888 года. Занятно, что через много лет Гоген вернулся к этим зарисовкам, которые использовал при создании ресторанных меню на Таити в конце 1890-х годов. Может быть, воспоминания о том дне в Арле преследовали художника и на далеких островах? Под зарисовкой начальница полиции с индюшкой стоит надпись: «Я начальник полиции. Веселитесь. Но не проказничайте» /Je souis le commissaire de Police. Amusez-vous. Mais pas de betises20. Приблизительно в те же годы Гоген работал над журналом Le Sourire. В качестве обложки декабрьского номера 1899 года он снова использовал образ индюшки с подписью dindon de la farce. Кроме того, под изображением самой индюшки Гоген написал странную фразу, которую можно перевести так: «Тот, кто смеется последним, смеется дольше всех» или «Хорошо смеется тот, кто смеется последним».

Пытался ли Гоген переосмыслить события, которые потрясли его до глубины души? Практически сразу после своего возвращения в Париж художник пошел смотреть казнь преступника на гильотине. События декабря 1888 года нашли свое выражение в одном его произведении, созданном в начале 1889 года. Это была керамическая скульптура, изображающая человеческую голову с обилием подтеков крови. Глаза скульптуры закрыты. Можно подумать, что это посмертная маска, но на самом деле это автопортрет Гогена. За сгустками и струйками текущей по лицу крови не сразу становится заметно, что у головы нет ушей.

14. Что же он отрезал: ухо или его часть?

История с отрезанным ухом – не только самый известный факт из биографии Ван Гога, но и событие, по поводу которого существуют самые противоречивые мнения. Дело в том, что все люди, которые имели отношение к Ван Гогу и его наследию, являются лицами в той или иной мере заинтересованными, поэтому их мнения нельзя назвать беспристрастными. Я начала свой проект с определенной и четкой целью – узнать, что произошло с Ван Гогом 23 декабря 1888 года. Сам художник не рассказывает о событиях этого дня в своей переписке, но статьи из газет того времени, свидетельства Тео, Поля Гогена, художника-импрессиониста Поля Синьяка говорят о том, что Винсент повредил себе ухо, хотя никто из них точно не пишет о том, как

именно и насколько. Отрезал ли Ван Гог себе мочку или все ухо? Лично мне кажется, что существует большая разница между мочкой и всем ухом. Если он отрезал себе мочку, то это можно было бы расценить как несчастный случай или действие, которое он совершил не специально, а случайно. Если Ван Гог отрезал себе все ухо, это уже совершенно другая история, которая свидетельствует о тяжелом психическом состоянии, в котором находился художник. Большинство людей считает, что Ван Гог отрезал себе ухо целиком, так как эта информация в большей степени соответствует распространенному представлению о «художнике, который сошел с ума». Это означало бы, что Ван Гог писал свои лучшие произведения, теряя рассудок.

Винсент все же предоставил минимум информации о том, какую именно рану он себе нанес. В начале января 1889 года его выписали из больницы, он вернулся в Желтый дом и впервые за две недели написал Тео письмо, в котором были следующие строки: «Надеюсь, что у меня был простой приступ сумасшествия, свойственный творческим личностям. Меня лихорадило из-за большой потери крови, потому что я перерезал артерию». Много лет назад я случайно поранила артерию на руке, когда что-то готовила на кухне. Кровь хлестала, как из фонтана, и даже попала на потолок. Меня отвезли в больницу. Помню, что при каждом ударе сердца из раны текла кровь. Тогда я повредила некрупную артерию, и мне наложили пару швов, поэтому я могу себе представить, как непросто было Винсенту остановить кровотечение.

В ушную раковину проходит много кровяных сосудов, и она очень чувствительна к любым повреждениям. Артерия, которая питает сосуды в ухе, расположена непосредственно над ним. Если Ван Гог повредил эту артерию, то он отрезал себе верхнюю часть уха и пережил большую потерю крови. Когда на следующее утро в Желтом доме появились полицейские, они должны были увидеть на полу лужи крови. Из-за больших следов крови пришлось заплатить большие деньги за то, чтобы привести дом в порядок. В середине января 1889 года Винсент писал Тео, что ему пришлось заплатить 12 франков и 50 сантимов за «стирку испачканного кровью постельного белья и т. д.»1. Эта сумма составляла половину месячной стоимости аренды всего дома. Вот косвенное доказательство того, что Ван Гог отрезал себе все ухо, однако далеко не главное.

Лучшим свидетельством о том, что именно отрезал себе Ван Гог, могли бы стать записи в больничной карте. К сожалению, они не сохранились, и мы на их основании не можем говорить о том, что именно отрезал себе художник и как его лечили. В 1970 году больница переехала в новое здание и большинство старых документов было утеряно. Единственным аутентичным документом 1888–1889 годов являются четыре листка бумаги с фамилиями и именами пациентов, которых лечили от венерических заболеваний. Расследованием дела с отрезанным ухом занималась полиция, но и в полицейских архивах я ничего по этому вопросу не нашла.

Тем не менее в некоторых фактах мы можем быть совершенно уверены. Вероятно, самый простой вопрос: какое ухо отрезал себе Ван Гог? Можно было бы подумать, что ответ очевиден, но и по этому поводу были некоторые разногласия. Лучшим доказательством факта нанесения увечья уху являются два автопортрета Ван Гога, написанные в начале 1889 года. На портретах у художника перевязано правое ухо, и поэтому многие говорили о том, что именно это ухо он себе отрезал. Однако автопортреты рисуют, глядя в зеркало, поэтому мы можем заключить, что Ван Гог отрезал себе левое ухо2.

В 2009 году появилась новая связанная с ухом версия, выдвинутая немецкими исследователями Гансом Кауффманном и Ритой Вилдеганс в книге «Ухо Ван Гога: Поль Гоген и клятва молчания»3. Согласно этой версии, ухо Ван Гогу отрезал мечом Поль Гоген, после чего оба художника поклялись в том, что не будут никому рассказывать об этом инциденте. Мы знаем, что Гоген был большим любителем фехтования и привез все необходимое для фехтования в Арль (вернувшись из Арля в Париж, он в письме просил Ван Гога: «При возможности отправить почтой две маски и перчатки для фехтования, которые я оставил на полке в маленькой комнате на втором этаже»4). В версии немецких исследователей есть несколько слабых мест. Мы не знаем, какое именно оружие для фехтования было у Гогена (рапира, сабля или шпага) и, вообще, брал ли он оружие с собой в Арль. Режущие удары можно нанести только шпагой и саблей. На теле Ван Гога не было никаких других ран, поэтому, следуя этой версии, остается предположить, что Гоген нанес удар художнику с поистине дьявольской точностью. Даже если бы Гоген отрезал ухо Ван Гогу, то зачем Винсенту было соглашаться держать эту информацию в секрете?

Большинство специалистов считает, что Ван Гог отрезал себе ухо опасной бритвой, однако существует один важный источник, согласно которому Винсент не использовал бритву. Есть все основания доверять Тео, потому что его голос всегда был голосом разума, а также потому, что практически все, что он писал в своей корреспонденции до декабрьских событий и после них, достоверно и справедливо. Тем не менее Тео в письме своей невесте написал, что Винсент использовал нож. Оригинал письма написан на голландском, которого я не знаю, поэтому я связалась со знакомыми мне сотрудниками Музея Ван Гога в Амстердаме. Вот что ответил мне сотрудник Музея Тейо Медендорп:

«На голландском опасная бритва называется scheermes (буквально «бритва-нож», scheer mes). Во времена, когда безопасных бритв еще не было, бритье называли срезанием волос ножом (mes), то есть при помощи опасной бритвы. Когда Тео писал «een mes» (нож), имея в виду предмет, которым покалечил себя его брат, он мог иметь в виду как обычный нож, так и опасную бритву, при этом более вероятным является второй вариант»5.

Один мой приятель-доктор сказал, что, если человек отрезает ухо опасной бритвой, лезвие режет, как нож масло. От мысли о легкости, с которой Ван Гогу удалось совершить свой страшный поступок, я даже поморщилась.

Вопрос о том, какую часть уха себе отрезал Ван Гог, поднимался еще при его жизни. Я не сразу заметила, что в зависимости от географического положения в тех или иных странах было принято считать правильным одно из двух предположений. На Юге Европы многие полагали, что художник отрезал себе «все ухо», а в северной части континента считалось, что он отрезал лишь мочку, то есть часть уха.

Жители Юга Франции славятся своей склонностью к преувеличению. На своем распевном провансальском диалекте они рассказывают много небылиц: «Недавно поймал рыбу размером больше машины» или «Мистраль сдул и унес мою маму». Одной из старых и самых популярных шуток на эту тему является следующая: «Сардина закрыла проход в бухту Марселя». Последняя шутка имеет под собой реальные основания, потому что в свое время корабль под названием Sardine застрял и перекрыл вход в бухту. Историк и биограф Ван Гога Марк Эдо Тралбо не без недовольства писал в 1969 году: «Никогда не стоит забывать, что жители Юга склонны преувеличивать. На самом деле Ван Гог отрезал себе только мочку, и даже Гоген ошибался, когда писал о том, что было отрезано целое ухо»6.

В 1920-1930-х годах про Винсента ходило много анекдотов и баек, например как он, потеряв рассудок от выпитого абсента, бегал за местными женщинами, за что ему дали прозвище «рыжий сумасшедший»7. Мифы, сплетни и анекдоты сильно изменили представление о художнике и времени, которое он провел в Арле8. Поэтому не стоит укорять историков в том, что они с некоторым предубеждением относятся к историям, которые рассказывали о Ван Гоге местные жители.

Тем не менее очень сложно спорить со свидетельствами, которые оставили современники и те, кто был в той или иной мере свидетелем этих событий. Гоген, который находился в городе во время драмы, утверждал, что Ван Гог отрезал себе все ухо. В местной газете (единственном независимом источнике информации) писали, что Винсент «передал» свое ухо проститутке Рашель. Позже эту информацию подтвердил вызванный в бордель полицейский Альфонс Робер, вспоминавший, что «девушка в присутствии своего начальства… передала мне газетный [сверток], в котором было завернуто ухо, и сказала, что художник ей его подарил. Я задал им еще несколько вопросов, вспомнил о пакете, открыл его и увидел ухо целиком»9. Достоверность этой информации кажется гарантированной, потому что она исходит из уст полицейского, который своими глазами видел ухо, но с другой стороны, не будем забывать, что его слова записаны спустя тридцать лет после события, а память – штука коварная и может играть с нами злые шутки.

Воспоминания Альфонса Робера были напечатаны в статье, написанной психиатрами Эдгаром Леруа и Виктором Дойто в 1936 году. В то время доктор Леруа возглавлял дом призрения для престарелых и инвалидов в Сен-Реми, в городе, в котором Ван Гог провел последний год своей жизни. Несмотря на свидетельства Робера, доктора пришли к выводу, что Ван Гог отрезал только часть уха, включая мочку. В статье была иллюстрация с изображением уха и чертой, показывающей, где именно проходил разрез10.

Отрезать ухо движением вдоль черепа вниз очень сложно. Я пыталась повторить это движение, и это оказалось крайне трудно. Я чуть в узел не завязалась, чтобы его повторить. Бесспорно, в тот момент я не была в возбужденном и маниакальном состоянии, но с другой стороны, чтобы так отрезать себе ухо, помимо страсти требуются хладнокровие и расчет. Я встретилась с сыном доктора Леруа и во время ланча спросила его о написанной его отцом статье. «Мой отец попросил одного из своих студентов сделать этот рисунок, – ответил мне сын доктора. – Я никогда не считал, что этот рисунок точно отражает ту рану, которую нанес себе Ван Гог»11. Но зачем же в таком случае иллюстрировать статью именно этим рисунком? История становилась все более загадочной. Несмотря на то что в статье психиатры писали, будто Винсент отрезал себе только часть уха, в письме Ирвингу Стоуну, которого Леруа встретил в Провансе в 1930 году, где писатель собирал информацию для книги «Жажда жизни»12, доктор написал совсем другое. После возвращения американского писателя в Нью-Йорк Леруа и Стоун вели переписку. Леруа написал, что вместе с Дойто готовит статью о Ван Гоге, в которой они заявляют, что Винсент отрезал себе ухо целиком13. Так почему же доктора изменили свое мнение и в статье, опубликованной в 1936 году, писали только о части уха? Я терялась в догадках по поводу того, почему мнение врачей изменилось. На них «надавили» или была какая-то другая причина? Кто хотел, чтобы психиатры изменили свое мнение и почему? Вот тут-то самое время рассказать о семье Ван Гога и влиянии некоторых ее членов на эту историю.

Молодая жена Тео Йоханна сохранила для будущих поколений наследие Винсента, включая его переписку. Кроме того, ее слова стали причиной появления противоречащих между собой мнений о том, насколько тяжелую травму нанес себе художник. Разногласия по поводу того, какую часть уха отрезал себе Ван Гог, продолжались более ста лет. От своего мужа Тео Йоханна знала о плохом психическом состоянии Винсента, а также о том, какую часть уха художник себе отрезал. Более того, по пути в Овер-сюр-Уаз

Винсент на три дня останавливался в квартире Йоханны в мае 1890 года. Йоханна видела Винсента через несколько месяцев после происшествия, когда семья поехала в Овер-сюр-Уаз, чтобы его навестить14. В 1914 году в предисловии к изданию переписки Ван Гога она писала то же самое, что говорил мне ван Тилборг: Винсент отрезал себе только «часть уха»15.

Был еще один человек, который точно знал степень увечья, нанесенного себе Ван Гогом. Этим человеком был доктор Поль Гаше, и познакомился он с Винсентом за семь недель до смерти художника. Доктор жил в Овер-сюр-Уазе и считал себя художником. Он умел делать гравюры и учил Ван Гога некоторым приемам этого ремесла. Гаше сделал набросок Винсента на смертном одре, который он посвятил Тео Ван Гогу. Существуют три варианта этого рисунка. Первый вариант рисунка читатель увидит во вкладке. Этот вариант Гаше передал Тео для того, чтобы тот отдал его своей матери16. Этот рисунок был поспешно нарисован буквально через несколько часов после смерти

Винсента, и, несмотря на то что это всего лишь набросок на скорую руку, на нем видно, что большая часть уха на месте. Однако, если внимательно присмотреться, то линии, изображающие ухо, могут показаться складками подушки. Потом Гаше на основе своего рисунка сделал гравюру, на которой видно ухо Винсента, что еще больше запутало ситуацию.

Семья Гаше решила приобщиться к славе Винсента после его смерти и стала специализироваться на всем, что связано с именем этого художника, хотя при жизни Поль Гаше был знаком с Винсентом очень короткое время. Искусствоведы и историки часто брали интервью у родственников Поля Гаше, который умер в 1909 году. Сыну Поля Гаше было семнадцать лет во время смерти Винсента, но он постоянно использовал факт своего знакомства с Ван Гогом для личной выгоды и славы17. Когда в 1922 году его спросили о ране, которую нанес себе Винсент, тот ответил: «Если я правильно помню, он отрезал себе не все ухо, а его большую часть, то есть больше, чем просто мочку»18. Потом сын Гаше говорил так: «Результаты того, что он сделал, можно было видеть только с левой стороны. Если смотреть на лицо анфас, то ничего не было заметно. То, что Винсент сделал с ухом, не могли заметить жители города, которые были даже старше меня!»19 Вполне возможно, что последняя цитата является самой информативной из всех цитат членов семьи Гаше, и смысл этого высказывания в том, что увечье Винсента не бросалось в глаза.

Мнений на этот счет было много, и крайне сложно понять, как все было на самом деле. Рассматривая свидетельства того или иного человека, необходимо учитывать причины его высказываний, чтобы понять, насколько ему стоит доверять. Наибольшее доверие вызывают свидетельства о серьезности раны Винсента, принадлежащие художнику Полю Синьяку, имевшему безукоризненную репутацию честного и объективного свидетеля. Синьяк провел короткий промежуток времени с Винсентом после событий декабря 1888 года, и, главное, он был незаинтересованным лицом, слава и благосостояние которого совершенно не зависели от того, что он скажет по поводу Ван Гога. Все остальные (Гоген, Йоханна ван Гог, семья Гаше) были гораздо теснее связаны с наследием Винсента и могли что-то потерять или приобрести в зависимости от того, что скажут. Синьяк недвусмысленно заявил, что Ван Гог «отрезал мочку» (а не все ухо)20, несмотря на то что его высказывание противоречило свидетельствам Гогена, Робера и информации, напечатанной в местной газете. Мнение Синьяка стало общепризнанным, поэтому официальной версией, которую поддерживает Музей Ван Гога в Амстердаме, стала та, согласно которой Винсент отрезал себе нижнюю часть уха. Я размышляла над каждым свидетельством, взвешивала «за» и «против» и думала о том, что мы так никогда и не узнаем точно, что же на самом деле отрезал себе Ван Гог.

* * *

Разбирая ксерокопии документов после моей первой поездки в Амстердам, я обратила внимание на одну строчку из написанного в 1955 году письма, после чего начала связываться с библиотеками в США21. В начале 2010 года я снова написала e-mail архивариусу Дэвиду Кесслеру из библиотеки Банкрофт Калифорнийского университета, в которой хранились архивы Ирвинга Стоуна:

«21 января 2010, 9.37, Франция (00.37 утра, США)

Дорогой Дэвид!

Я связывалась с вами в прошлом году по поводу моего проекта, имеющего отношение к Ван Гогу. После посещения архивов в Амстердаме я нашла строчку из письма, написанного сотрудниками издания Time Life по поводу архива Стоуна, которая меня крайне заинтересовала. Я ищу написанную на французском языке корреспонденцию между Стоуном и доктором Феликсом Реем из Арля.

Я нашла упоминание о существовании сделанного Реем для Стоуна рисунка уха Ван Гога. Рисунок был сделан на бланке рецепта. Подозреваю, что на этом бланке должен стоять адрес (доктор жил на улице Рамп, но его офис, скорее всего, был расположен по другому адресу), также подпись доктора. Есть ли у вас ЛЮБЫЕ документы, которые были бы похожи на тот, который я ищу? Мне очень нужно их найти.

Буду крайне признательна за вашу помощь.

Бернадетт».

Молодой доктор Феликс Рей был первым специалистом, лечившим Ван Гога после того, как художника 24 декабря 1888 года доставили в больницу. Я надеялась на то, что Стоун сохранил рисунок, хотя знала, что он выбрасывал из своих архивов много материалов. В общем, существовала небольшая вероятность того, что рисунок сохранился. Было бы просто прекрасно, если бы в архиве библиотеки Банкрофт Калифорнийского университета сохранился рисунок того, что было под повязкой, изображенной на двух автопортретах художника.

Вскоре пришел ответ Дэвида:

«8.14, США (15.14, Франция)

Как вы помните, в прошлый раз по вашей просьбе найти информацию о Ван Гоге я просмотрел содержимое коробок 91–92. Я практически ничего не нашел… Материалов Стоуна осталось совсем немного… за исключением информации о его корреспонденции и заметок. Я запрошу эти две коробки с материалами, находящимися сейчас в другом хранилище, и посмотрю еще раз».

Я с нетерпением ждала ответа из Калифорнии. Я знала, что нужный мне документ был у Стоуна в 1955 году, то есть в тот год, когда вышло издание Time Life о жизни Ван Гога, и через двадцать пять лет после того, как Стоун встречался с доктором Реем. Стоун умер в 1989 году, и я надеялась, что он сохранил рисунок до своей смерти. В тот день мы переписывались с Дэвидом, который интересовался тем, где именно, по моему мнению, может находиться интересующий меня документ. Я проверила онлайн-индекс библиотеки и сообщила ему мои мысли и предположения. Потом я написала ему еще одно письмо с большой просьбой последний раз просмотреть материалы, и вот что он мне тогда ответил:

«11.01, США (20.01, Франция)

Я уже неоднократно просматривал принадлежавшие этой семье материалы, и, на мой взгляд, крайне маловероятно, что в них находится то, что вам нужно. В основном сохранились документы, имеющие прямое отношение к семье. В семи коробках, в которых они хранятся, я не вижу папки, в которой мог бы найти нужный вам рисунок. Я вижу, что документы Стоуна очень тщательно описаны, вплоть до отдельных документов и бумаг, поэтому мне кажется странным, что такая очевидная и понятная вещь, как рисунок, в описи не значится. Следовательно, рисунок мог бы оказаться в папке “Разное”… Мне кажется, что стоит посмотреть среди вырезок в коробке 531, что я обязательно сделаю.

Дэвид».

В ту ночь я практически не спала.

22 января 2010 года, 9.12, США (18.12, Франция)

Vous n’allez pas le croire, maisj’ai trouvé le dessin que vous cherchez!!!22 Вот это да! Нужный вам документ оказался третьим по счету в первой папке, что сэкономило массу времени, которое я изначально отвел на его поиски. Адрес (вы прекрасно описали документ, даже не видев его в глаза) напечатан сверху: Rampe du Pont, Arles-sur-Rhône. Датировано 18 августа 1930 года.

Дэвид».

Я перевела библиотеке деньги за скан документа, и мне пришлось несколько дней ждать, пока пройдет оплата и скан отправят мне по электронной почте. Когда я в одно прекрасное утро получила этот скан, меня начало трясти.

Это было что-то удивительное, потрясающее и прекрасное… Я начала кругами ходить по комнате. С самого начала работы над проектом (я назвала его «Ухо Ван Гога») я решила узнать, что скрывалось под повязкой на картине, но никогда даже не надеялась на то, что мне удастся найти документ, который бы более точно отвечал на вопрос, являвшийся главной темой моего исследования. Это было что-то сверхъестественное. Я получила документ, подписанный и датированный врачом, который лечил рану Ван Гога. Это было неоспоримое доказательство, объяснявшее не только, что именно отрезал Винсент, но и как. В то холодное зимнее утро я нарезала круги по комнате в состоянии полной эйфории от того, что мне удалось найти новую информацию о жизни Ван Гога.

Я решила сверить подписи доктора, чтобы удостовериться в подлинности документа, для чего нашла фотографию подписи доктора Рея, которую сделала в амстердамском архиве, и сравнила ее с закорючкой на рецепте. Подписи оказались похожими как две капли воды.

Я решила еще раз проверить подпись доктора, но ни его свидетельство о браке, ни свидетельства о рождении его детей не были выложены в Сеть. Я нашла доктора в записи списка избирателей и каталоге предприятий, так что, по крайней мере, смогла подтвердить его адрес: «6, Rampe du Pont»23. Оставалось только одно, смущавшее меня соображение, а именно временной фактор. Рисунок был сделан 18 августа 1930 года, то есть прошло почти сорок лет после того, как доктор лечил Ван Гога. В семье мы часто не можем прийти к общему мнению по поводу событий, произошедших всего несколько лет назад, потому что каждый из нас помнит эти события по-своему. Я думала о том, что со временем и доктор Рей мог забыть детали, касающиеся раны Ван Гога, поэтому поняла: если я не смогу доказать, что доктор правильно помнил рану Ван Гога, этот рисунок будет совершенно бесполезным. Следовательно, я должна «копать» дальше и глубже, чтобы доказать, что воспоминания доктора точно передают результат событий, имевших место 23 декабря 1888 года.

Проходив по дому большую часть утра, я решила позвонить друзьям и спросить совета. Потом я позвонила одному из экспертов по жизни художника, а именно сотруднику Музея Ван Гога в Амстердаме Луису ван Тилбогру. Я умоляла его никому не рассказывать о том, что я ему сообщу. Луис говорил со мной вежливо, но в его тоне слышалось недоверие. Позже я узнала, что с сотрудниками Музея несколько раз в день связываются люди, которые нашли «новую» картину Ван Гога или открыли что-то совершенно удивительное по поводу его жизни, и только после этого мне стала понятна реакция Луиса. Он терпеливо и с уважением выслушал меня, обещал не разглашать предоставленную ему информацию, после чего я отправила драгоценный скан рисунка ему по электронной почте. Через несколько минут он мне перезвонил, мы обсудили рисунок, а также то, что он раз и навсегда закрывает дискуссию, которая продолжалась более века.


В августе 1930 года американский писатель Ирвинг Стоун встретился с доктором Феликсом Реем в его частном хирургическом кабинете в Арле по адресу: Рамп-дю-Пон, дом 6. Писатель родился в 1903 году, и настоящая фамилия Ирвинга была Танненбаум. Во взрослом возрасте писатель взял фамилию своего отчима. Стоун верил в то, что единственным средством добиться успеха в жизни является хорошее образование. Он получил диплом Калифорнийского университета в Беркли, женился на студентке из этого университета и благодаря щедрости своего богатого тестя смог поехать в Европу. Летом 1930 года они с женой находились в Провансе, где занимались исследованиями, необходимыми для написания книги. В Провансе его жена предложила ему название этой книги – «Жажда жизни».

Ирвинг написал книгу, которую сначала отвергли семнадцать издательств, но, в конце концов, в 1934 году книга вышла и создала ему репутацию хорошего писателя.

В 1930 году доктор Рей по-прежнему работал в больнице Арля, располагавшейся тогда в старом здании, в котором лежал Винсент в 1888 году. К тому времени доктор Рей уже не был розовощеким практикантом, лечившим Ван Гога. Доктору было шестьдесят пять лет, и в скором времени он планировал выйти на пенсию. Доктор работал в больнице всего несколько часов в день, большую часть времени принимая пациентов в частном кабинете в своем большом доме, расположенном по адресу: Рамп-дю-Пон, дом 6. В этом доме Ирвинг Стоун и повстречался с доктором 18 августа 1930 года.

После смерти Винсента с доктором виделись несколько других писателей. Многие из них (например, Юлиус Мейер-Грефе и Густав Кокио) оставили записи своих разговоров с Реем24. Стоун решил переплюнуть всех своих предшественников и попросил доктора нарисовать рану Ван Гога. Доктор Рей вырвал листок из блокнота для рецептов и черной ручкой быстро нарисовал два рисунка уха Ван Гога до и после нанесенного увечья. Внизу страницы он сделал приписку:

«С радостью предоставлю вам требуемую информацию касательно моего несчастного друга Ван Гога. Искренне надеюсь, что вы не преминете прославить его художественный гений так, как он того достоин.

ВашДоктор Рей».25

Может показаться странным, что найденный в недрах калифорнийского архива листок бумаги способен так сильно изменить мою жизнь. Тем не менее, вспоминая время до того, как я нашла этот листок, должна констатировать, что мой мир действительно переменился. Мое приключение началось с простого вопроса: что скрывает повязка на портрете? В начале приключения я не была уверена в том, что смогу раз и навсегда ответить на этот вопрос. Однако даже после того, как я нашла рисунок, мое исследование не подошло к концу. Мне надо было найти еще одно аутентичное свидетельство о ране Винсента. Если я хотела понять обстоятельства, которые привели к тому, что Винсент нанес себе такую рану, а также то, почему Синьяк, Гаше и семья ван Гогов упорно утверждали, что художник отрезал себе лишь часть уха, я должна была продолжить свои исследования и разобраться с тем, почему все случилось так, как случилось.

15. Последствия

24 декабря к мрачным стенам Hôtel-Dieu[12] в Арле подъехал запряженный лошадьми экипаж. Большие железные ворота открылись, и пациента провели в первую дверь направо на первом этаже, в комнату, в которой принимал практикант и дежурный врач – двадцатитрехлетний уроженец Прованса доктор Феликс Рей. Он начал работать в больнице Арля 1 февраля 1888 года1. Доктор жил на территории больницы и был единственным дежурным врачом в Сочельник 1888 года. Практикант по долгу службы должен был наблюдать пациентов на повседневной основе, заниматься их лечением и подчиняться главному врачу, который мог ежедневно появлялся в больнице не более чем на час. Медицинская помощь в конце XIX века была достаточно рудиментарной, а в больницах в сельской местности и подавно. Но Винсенту повезло. Феликс Рей оказался хорошим врачом, который интересовался последними достижениями медицины и, насколько это возможно, использовал их в своей практике.

Молодой доктор принимал на первом этаже. Большие окна его кабинета, обращенные на юг, выходили в сад. Рядом с приемной находилась небольшая процедурная, оснащенная, с точки зрения современных стандартов, довольно скромно. Стены были покрыты плиткой, чтобы их легко было вымыть, а на полу был проложен желоб для смыва в канализацию. В эту приемную постоянно входили сотрудники, чтобы посмотреть графики, на которых отмечалась температура больных, а также записи о самочувствии и курсе лечения пациентов, которые висели на пронумерованных вбитых в стену крюках2. В тот Сочельник еле державшегося на ногах Винсента ввели в приемную и положили на операционный стол. Одежда художника была перепачкана кровью, а голова крепко обвязана обрывком ткани.

В то утро младший брат доктора, десятилетний Луис Рей, проснулся в возбужденном состоянии. Настали не только Сочельник и школьные каникулы – в тот день у него был день рождения3. Луи ходил в расположенную за углом школу и с февраля, когда его старший брат начал работать в больнице, регулярно приходил к нему после окончания уроков4. Все работники больницы прекрасно знали мальчика, которому очень нравилась медицина (в будущем он сам стал доктором). Луи нравилось наблюдать за тем, как работает его брат. В тот день мальчик, как обычно, пришел в больницу и увидел, как его брат занимался раной Ван Гога. Вид Ван Гога произвел на мальчика огромное впечатление, и более чем через пятьдесят лет после этого он рассказал о том, что увидел в тот день, немецкому журналисту. В рассказе Луи содержатся детали, которые мог знать только человек, являвшийся свидетелем тех событий.

«Его голова была обвязана грязной тряпкой, поэтому он был похож на страдающего от зубной боли крестьянина. Мой брат аккуратно разматывал эту повязку. Потом я обратил внимание на то, что с одной стороны его лицо было покрыто кровью… Я с интересом наблюдал, а потом с ужасом увидел, что у пациента нет одного уха. Ухо было отрезано одним точным движением. Поливая перекисью водорода присохшую от запекшейся крови и прилипшую к щеке пострадавшего повязку, мой брат Феликс осторожно ее снял»5.

«Подарок», который Винсент передал Рашель, привезли в больницу вместе с художником, и доктор Рей должен был решить, может ли он пришить отрезанное ухо на место. Вскоре стало понятно, что пришить ухо невозможно из-за патологического уплотнения, так как за ночь ухо высохло и затвердело6. Доктор должен был остановить кровотечение и наложить повязку. Вот что вспоминал Луи Рей: «Мой брат остановил кровотечение и обработал рану. Потом он наложил чистую повязку и замотал ее вокруг головы»7.

Всего лишь за несколько лет до этого события рана, подобная той, что нанес себе Ван Гог, могла оказаться смертельной. Тогда раны промывали водой из Роны, которая была достаточно грязной. После этого рану могли прижечь горячим железом. Даже в 1888 году так лечили людей, которых кусала бешеная собака. Прижигание – явно недостаточный и, кроме того, крайне болезненный метод дезинфекции, во время которого уничтожают участки кожи вокруг раны, поэтому такой метод не использовали для дезинфекции ран на лице.

Обычно раны зашивали нестерилизованным кетгутом[13], а мелкие и небольшие раны, несмотря на опасность заражения, оставляли открытыми, чтобы они высыхали. Если бы раны закрывали повязкой, она бы прилипала, и снять ее, не причиняя пациенту боли, было бы невозможно. Но, к счастью, Ван Гог попал к хорошему доктору.

Доктор Рей незадолго до этого закончил образование, был в курсе современных методов лечения и хотел создать себе хорошую репутацию на новом месте работы. Он использовал для раны Ван Гога относительно незадолго до этого появившуюся антисептическую повязку Листера8. Раствор для пропитки повязки надо было изготовлять на месте, поэтому доктор Рей готовил его сам или следил за тем, как ее готовит кто-то из его подчиненных. Доктор обработал рану и наложил повязку на то место, где было ухо Ван Гога. Пропитку для изготовленной из тонкой шелковой тафты повязки делали из льняного масла и слабого раствора карболки. На повязку, состоящую из нескольких слоев тафты, накладывали льняную ткань. Карболовая кислота (которую в наши дни называют фенолом) являлась антисептиком. Масло помогало поддерживать повязку влажной, чтобы ее легко было снять, не причиняя боли пациенту. Повязку надо было менять один раз в пять или шесть дней, а вот смазывать повязку маслом, чтобы рана не пересохла, приходилось регулярно – каждые несколько часов первые несколько дней, а потом два раза в сутки. Доктор Рей наложил повязку и отправил Ван Гога в большую общую палату, расположенную прямо над его приемной на втором этаже.

Пока Ван Гог лежал на больничной койке и приходил в себя от большой потери крови, город переживал природные катаклизмы. После Рождества начался ливень, и за два дня на город выпало 203 миллиметра осадков, то есть в четыре раза больше декабрьской нормы9. Получается, что за последние десять дней в Арле выпало столько осадков, сколько обычно выпадает за пять месяцев. Распаханные низины под городом были не в состоянии впитать такое количество воды, и на улицах города начался форменный потоп.

На первой странице местной газеты L'Etoile du Midi, вышедшей 6 января 1889 года, была напечатана небольшая статья с объяснением, почему газета не выходила неделей ранее: «Сильные дожди залили нашу типографию, и нам пришлось отказаться от выпуска прошлого номера». Я часто задавала себе вопрос, почему Le Forum Republicain, номер которой вышел через неделю после событий 23 декабря, оказалась единственной газетой (статья из которой дошла до наших времен), осветившей драму Ван Гога. Оказывается, ответ на этот вопрос был прост: город затопило. На фоне природных катаклизмов история Ван Гога в умах газетчиков и всех жителей города отошла на второй план.

В своей статье Мартин Бейли упоминал о существовании еще одной газетной статьи о Ван Гоге, и я начала искать эту газету. В первую очередь мне хотелось найти более подробное изложение драматических событий, опубликованное в конце декабря, через несколько дней после того, как Ван Гог оказался в больнице. Если бы я смогла найти ту статью, у меня было бы еще одно аутентичное свидетельство.

Однако найти статью оказалось не так просто. Я составила список всех газет, выходивших в стране в 1888 году. В наши дни газеты сканируют, после чего помещают скан в электронный архив, до 1980-х годов в архивы попадали далеко не все выходящие в стране газеты. Зачастую люди сдавали газеты в архивы и библиотеки в виде подарка, и подшивки были неполными. Иногда со временем газетная бумага становилась настолько хрупкой, что распадалась, как только кто-то брал ее в руки. Случалось и такое: я находила все номера газеты за 1888 год за исключением последней недели декабря. Я совершила массу телефонных звонков и отправила сотни электронных писем. Через несколько месяцев безрезультатных усилий я вспомнила об одном из главных правил исследователя – всегда возвращайся к первоисточникам.

Я связалась с Королевской библиотекой в Бельгии, в которой хранилась вырезка из газеты, найденная в письме другу Ван Гога, художнику Эжену Боху. Из библиотеки мне прислали скан статьи, который оказался чуть больше, чем скан статьи, опубликованный в статье Мартина Бейли. Рядом со статьей о Ван Гоге была другая статья – о крестьянине из Арля, который покончил жизнь самоубийством10. Я быстро проверила данные в актах записи гражданского состояния и узнала день смерти того человека. После этого моя задача стала немного проще – я могла искать номера газет, вышедших после того дня, когда произошло это самоубийство. Потом мне снова повезло. Арль расположен в департаменте Буш-дю-Рон, который по-французски пишется Bouches-du-Rhone. В начале статьи из-за ограничений количества знаков в колонке корректор или наборщик сократили название Bouches-du-Rhone до Bouch-du-Rhone. Если бы я смогла найти газету, в которой использовалось такое сокращение, то выяснила бы и название газеты, в которой проходил материал о Ван Гоге.

В поисках интересующей меня статьи я нашла еще несколько изданий, в которых была напечатана информация о драме 23 декабря в Арле. В общей сложности мне удалось найти пять статей из разных газет с описанием событий11. Происшествие с Ван Гогом освещала не только региональная, но и федеральная пресса. В большинстве статей мы читаем знакомую нам историю: голландский (или польский) художник отрезал себе ухо и отнес его девушке в борделе со словами «Береги для меня эту вещь». Каждая из этих статей представляла собой ценный независимый источник информации и помогла мне яснее увидеть, что произошло 23 декабря. Я представляла себе, как знакомые Ван Гога в Париже и других городах читали эти статьи и обсуждали их содержание с друзьями. В общей сложности я изучила более пятидесяти архивов, но так и не могла найти газету, из которой сделали вырезку, опубликованную Мартином Бейли.

В конце концов я нашла эту газету. Она называлась Le Petit Méridional, а статья была опубликована 29 декабря 1888 года. Журналиста, написавшего эту статью, звали Жозе Мийо, и он сотрудничал параллельно с газетой Le Petit Marseillais, в которой тоже появился материал о Ван Гоге. Содержание этих статей за некоторыми исключениями практически идентично12. Любопытно, что в статье из последней газеты журналист привел имя девушки:

«25 декабря 1888 года

Отрезанное ухо

Вчера художник В. пришел в дом терпимости, попросил увидеться с девушкой по имени Рашель и передал ей свое ухо, которое придерживал рукой на том месте, где оно должно находиться, и которое незадолго до этого отрезал бритвой… что можно расценить, как действие сумасшедшего»13.

Получается, что буквально через несколько часов после того, как Ван Гога нашла полиция, журналисты уже знали об этой истории14. Одной из первых это событие осветила газета Le Petit Provençal в номере, вышедшем 25 декабря. В этой статье содержалась новая для меня информация:

«Арль, 24 декабря. Вчера уроженец Польши (так в статье. – Ред.) художник по имени Винсент пришел в публичный дом и попросил переговорить с одной из девушек. Девушка подошла к двери, Винсент передал ей сверток, попросил ее проследить за этой вещью и убежал. Женщина развернула сверток и с огромным удивлением увидела ухо, которое принадлежало Винсенту, отрезавшему его бритвой. В тот же день полиция посетила его дом. Полицейские нашли его в кровати. Он был весь в крови и, судя по всему, умирал. На столе на кухне полицейские нашли бритву»15.

В этой статье содержится важная подробность – бритва лежала на кухне. Полиция нашла «не подающего признаки жизни» Винсента в кровати в спальне, поэтому можно было предположить, что именно в спальне он и отрезал себе ухо. Однако, судя по информации из статьи, это произошло в мастерской на первом этаже. Вполне возможно, что Ван Гог сел перед зеркалом, которое использовал для написания автопортретов, взял в руку бритву, оттянул верхнюю часть уха и отрезал его. Я представила, как Ван Гог смотрит на свое отражение в зеркале, подносит бритву к лицу, и инстинктивно прижала ладонь к уху, словно боясь потерять его. В каком же состоянии находился художник, чтобы пойти на такой отчаянный шаг?

Если Винсент порезал себя в мастерской на первом этаже, то становится понятно, почему на следующее утро Гоген увидел там пятна крови и почему кровь была также на лестнице. Несмотря на то что в статье неправильно была указана национальность Ван Гога, в остальных деталях информация из нее полностью совпадает с тем, что писал Гоген. Более того, эта статья подтверждает то, что доктор Рей правильно запомнил и нарисовал рану, несмотря на то что прошло сорок лет после драмы.

Но что же нам делать с версией Поля Синьяка, которая считалась правильной более века? У меня появилась одна догадка, когда я перечитывала то, что сам Ван Гог говорил по поводу своего уха. В письме от конца января 1889 года, художник писал, что, если ему придется путешествовать (в тропиках, для того чтобы рисовать), то придется сделать искусственное ухо: «Лично я уже слишком стар (особенно в случае, если мне изготовят ухо из папье-маше), и ухо окажется слишком хлипким, чтобы выдержать тот климат»16. Ван Гог отрезал себе все ухо, поэтому рассматривал вариант изготовления протеза из папье-маше. Художник скрывал, что у него нет одного уха. Сразу же после выписки из больницы он купил шапку, которую мы и видим на картинах «Автопортрет с перевязанным ухом» и «Автопортрет с перевязанным ухом и трубкой»17. Дочь владельца постоялого двора, в котором художник останавливался в 1889 году в Овер-сюр-Уазе, вспоминала: «Он носил войлочную шапку с большими ушами… его плечо со стороны пораненного уха было слегка приподнято»18. Было бы вполне резонно предположить, что только доктора видели ухо Винсента без повязки или скрывающих его предметов одежды либо кусков ткани, а все остальные делали выводы о серьезности нанесенного увечья исключительно по словам самого художника, а не на основе сделанных ими самими наблюдений.

Постепенно вся эта история становилась для меня более понятной. Я в очередной раз перечитала слова Синьяка и обратила внимание на строчку в конце письма, которая ранее не бросилась мне в глаза: «В день моего посещения он чувствовал себя хорошо, и врач-практикант разрешил мне выйти с ним на улицу. На его голове были уже известная всем повязка (вокруг головы) и меховая шапка»19. Я прочитала эти строки, и до меня дошло: одно дело – понимать, что Ван Гог отрезал себе практически все ухо, другое – разобраться с тем, почему многие считали, что это не так. В своей первой книге о Ван Гоге Кокио не привел эту цитату из письма Синьяка, хотя весь текст письма художника был записан в блокноте писателя. Я думаю, что Синьяк никогда и не видел уха Ван Гога из-за повязки и шапки. Так как же выглядел Ван Гог на людях? Чтобы это понять, давайте посмотрим на его картины. В апреле 1889 года художник написал картину «Палата больницы в Арле». Вполне возможно, что среди изображенных на картине людей есть и сам Ван Гог. Скорее всего, это читающий газету человек в соломенной шляпе и с закрывающей уши повязкой на голове. Если на картине Ван Гог действительно изобразил себя, то мы можем себе представить, как выглядел художник при встрече с Синьяком.

Так почему же Синьяк так недвусмысленно заявлял, что Ван Гог отрезал себе только мочку уха? Ответ на этот вопрос кроется в характере и поведении самого Винсента.

16. «Скорее приезжай»

Квартира Тео ван Гога располагалась на четвертом этаже в доме 54 по улице Лепик, в шаговой доступности от бульвара Монмартр. Это была большая квартира, и все комнаты в ней были проходными. Помещение было залито светом, падающим из больших окон, а на стенах висели картины современных художников, включая работы, которые Винсент прислал брату из Арля. Воскресенье 23 декабря 1888 года Тео провел дома в обществе молодой голландки Йоханны Бонгер, которая была сестрой его близкого друга Андриеса. Бонгер недавно приехала в Париж навестить своего брата, который незадолго до этого женился.

За год до этого Бонгер писала в своем дневнике: «Пятница выдалась очень эмоциональной.

В два часа дня раздался звонок входной двери, это был [Тео] ван Гог из Парижа».

Однако в тот день произошли события, которых Бонгер совершенно не ожидала.

«Я была рада тому, что он зашел. Я думала, что мы с ним будем беседовать об искусстве и литературе, и тепло его приветствовала, но он совершенно неожиданно начал объясняться мне в любви. Если бы я прочитала такую сцену в романе, то вряд ли в нее поверила бы, но со мной именно так и произошло.

Мы виделись всего три раза, а он вдруг решил провести со мной всю жизнь… Это просто в голову не лезет… Не могла же я ответить ему согласием, не так ли?»1

Несмотря на то что за год до этого в Амстердаме Йоханна дала Тео от ворот поворот, он никак не мог ее позабыть. В декабре 1888 года они случайно (или по плану девушки) встретились в Париже. Они не виделись с тех пор, как Тео сделал ей предложение. С тех пор репутация Тео как арт-дилера современного искусства укрепилась благодаря поддержке Моне и Гогена. Вдали от членов семьи девушка почувствовала себя более свободно, и у них начался роман.

21 декабря 1888 года Тео ван Гог закончил работу в компании Boussod, Valadon et Cie и по окутанным зимними сумерками улицам вернулся домой. Приободренный дружескими отношениями с Йоханной, Тео снова сделал ей предложение, и на этот раз она ему не отказала. В тот же вечер Тео написал письма своей матери и родителям невесты с просьбой благословить их брак. Влюбленные провели выходные вместе, совершенно не подозревая о том, что происходило в Арле. Если их родители дадут разрешение на брак, Йоханна должна будет вернуться в Амстердам, чтобы готовиться к свадьбе. Молодые люди планировали пожениться как можно быстрее, в апреле того года, если не будет никаких препятствий. Им было сложно расстаться даже на несколько часов, и в Париже они зачастую переписывались несколько раз в день. Переписка Тео и Йоханны демонстрирует нам не только безоблачную историю их влюбленности, но и отражает их реакцию на удручающие новости, которые Тео получил из Арля2.

В воскресенье, 23 декабря, Тео был свободен весь день, и молодые люди могли провести его вместе, обсуждая будущую совместную жизнь. Йоханна чувствовала себя совершенно счастливой. Вот что она писала потом жениху из Амстердама:

«Я поделилась хорошими новостями с парой ближайших знакомых. Странно про все это говорить: люди женятся, что может быть банальней? Но когда я обсуждаю это с другими людьми, мне кажется, они и понятия не имеют, что для нас значит наш союз. Как хорошо мы провели те несколько дней, не так ли? Мне больше всего понравилось смотреть на картины, лучшие из которых висят в твоем кабинете. Именно в этом кабинете я представляю тебя. Там было так спокойно, и я чувствовала себя так близко к тебе, как ни в каком другом месте»3.

Мать и сестра Тео прислали свои поздравления. Тео был очень близок с Винсентом и наверняка ему написал о своих планах, однако письма, в которых братья обсуждали женитьбу Тео, не сохранились4. Тео долго мечтал о Йоханне, и, когда она согласилась стать его женой, он наверняка не смог сдержать свою радость.

Сочельник в тот год выпал на понедельник. В галерее это было время «пахоты». Тео должен был не только консультировать клиентов, выбирающих картины в подарок, но и подводить финансовые итоги года, «закрывать» счета, ведомости и следить за инвентаризацией. В то утро Тео вручили срочное сообщение, прочитав которое он написал своей невесте об ужасных новостях:

«Моя драгоценная,

Сегодня я получил плохие новости. Винсент серьезно болен, не знаю, в чем проблема, но там необходимо мое присутствие, и я туда поеду… Не знаю, когда вернусь, все зависит от ситуации. Возвращайся домой, я тебе напишу. О, пусть страдания, которых я страшусь, обойдут нас стороной»5.

В своем вступлении к изданию переписки Тео и Йоханны (см. Leo Jansen, Jan Robert, Ed. Brief happiness: The correspondence of Theo van Gogh and Jo Bonger // Cahier Vincent 7. – Amsterdam and Zwolle, 1999) Йоханна писала о том, что Тео узнал о трагедии в Арле из телеграммы Гогена. В Арле телеграмму можно было отправить из почтового отделения, расположенного на одной из центральных площадей города, площади Республики, и уже через час ее доставляли по парижскому адресу. 24 декабря 1888 года почтовое отделение работало по зимнему расписанию и открывалось в 8 утра6. Однако рано утром Гоген еще не знал, что случилось с Винсентом. В своей биографии художник достаточно подробно описал, что делал в Сочельник. Он проснулся поздно, приблизительно в 7.30 утра, дошел до Желтого дома, где его арестовала полиция, потом он подошел к «телу», и его отпустили. После этого вызвали врача, а также дилижанс для того, чтобы отвести Ван Гога в больницу. Из-за этого Гоген мог оказаться в почтовом отделении, чтобы отправить телеграмму Тео, приблизительно в 10 утра. В телеграмме Гоген писал, что еще не все потеряно. Тео в почтовом отделении в Париже написал Йоханне короткую записку: «Надеюсь, что все не так плохо, как я подумал вначале. Он очень болен, но может поправиться»7.

После окончания рабочего дня Тео добрался до Лионского вокзала, чтобы выехать на Юг. Его ждал приятный сюрприз – простудившаяся Йоханна отложила свой отъезд в Амстердам и, несмотря на плохое самочувствие, приехала на другой конец города, чтобы попрощаться с возлюбленным. Поезд Тео отправился в 21.208. Он ехал в город, в котором никогда не был и о котором знал только из писем брата. Ему предстояло проделать тот же путь, который проделал Винсент десятью месяцами ранее. Скорее всего, Тео уехал на экспрессе № И, в котором были только вагоны первого класса и который доезжал до нужной ему станции быстрее остальных поездов. Все происходило слишком быстро – он отпрашивался на работе, собирал сумку, связывался с Йоханной, так, что он даже не успел понять, что чувствует. Он сидел в несущемся в ночи поезде и переживал по поводу того, что его ждет в Арле.

Тео прибыл на вокзал Арля в Рождество, 25 декабря, в 13.20 1888 года. Скорее всего, на вокзале его встретил Гоген. Был солнечный зимний день, идеальный для того, чтобы в других обстоятельствах заняться осмотром города9.

На улицах было мало людей. Они шли вдоль Роны, и Гоген отвечал на вопросы Тео о событиях, произошедших тридцать шесть часов назад. Не будем забывать, что, несмотря на сложившиеся обстоятельства, Тео и Гоген были знакомыми, а не друзьями. У них были денежные договоренности, в результате которых Гоген оказался в Арле. Тео был арт-дилером, а Гоген – его клиентом. Ситуация была довольно деликатной.

Я не знаю, высказал ли Гоген мысль о том, что Тео зря вытащил его в Арль. Скорее всего, их разговор был вежливым и формальным, несмотря на захлестывающие их чувства, они не могли позволить себе поругаться. Что именно Гоген поведал Тео о своих отношениях с Винсентом? Рассказал ли он ему об угрожающих эпизодах, которые пережил, их дискуссиях и примерах, свидетельствующих о помутнении рассудка Винсента?

Тео был известным парижским арт-дилером, и Гогену была нужна его поддержка. Но в Арле Тео были необходимы помощь и поддержка Гогена. Тео никогда не был в Арле и не знал, к кому обратиться, чтобы узнать о состоянии брата. Скорее всего, Гоген проводил Тео до больницы, но не входил в палату, чтобы не расстраивать Винсента. Мы помним его слова, сказанные начальнику полиции: «…если он обо мне спросит, скажите ему, что я уехал в Париж. Даже мой вид может оказаться для него смертельным»10.

26 декабря в 13.04 Тео вместе в Гогеном отбыли из Арли в Париж. Тео провел в городе одиннадцать напряженных часов11. Гоген оставлял позади изматывающее «приключение», продолжавшееся несколько месяцев. Вернувшись в Париж, Тео написал Йоханне о своей поездке.

«Мне показалось, что в течение нескольких минут, пока я был с ним, его состояние было нормальным, но потом он впал в рассуждения о религии и философии. Мне было очень грустно, потому что время от времени его захлестывала волна грусти и печали и он пытался заплакать, но не мог. Бедный, бедный страдалец и слабый боец. Сейчас невозможно облегчить его страдания, которые он с таким трудом переносит. Если бы у него был человек, которому он мог раскрыть свое сердце, все могло быть по-другому. Страх потери моего брата, который так много для меня значит, стал частью моего “я”, и я понял, какую ужасную пустоту почувствую, если его уже не будет… На протяжении последних нескольких дней у него наблюдались симптомы ужасного заболевания, сумасшествия… Сохранит ли он здравость рассудка? Доктора считают, что это возможно, но не могут за это ручаться. Все станет понятно через несколько дней, когда он отдохнет, тогда мы и узнаем, вернутся ли к нему ясность ума и здравомыслие»12.

Тео видел своего брата, которого поместили в палату с другими пациентами. Он встретился с доктором Реем, а потом с двумя друзьями Винсента – почтальоном Жозефом Руленом и протестантским пастором Саллем, который был одним из капелланов больницы13. В последующие несколько месяцев трое этих людей переписывались с Тео и сообщали ему о состоянии Винсента.

Тео и Гоген прибыли в Париж ближе к вечеру в среду 26 декабря14. В тот же день Жозеф Рулен, обещавший Тео присматривать за Винсентом и сообщать о том, что с ним происходит, навестил больного. Вечером того же дня он написал Тео письмо, в котором сообщал плохие новости: «Простите, но мне кажется, что все потеряно. Проблема не только в том, что у него помутился рассудок. Он очень слаб и подавлен. Он меня узнал, но не выказал никакой радости и не поинтересовался, как дела у членов моей семьи и других людей – наших общих знакомых». Мы помним, что Винсент воспринимал семью Рулена как свою приемную, поэтому отсутствие интереса со стороны художника было удручающим. Далее в письме Рулен пишет:

«Перед уходом я сказал ему, что еще вернусь его навестить, на что он ответил, что мы встретимся в раю, и по его словам я понял, что он молится. Привратник больницы сказал мне, что врачи начали процесс оформления документов, необходимых для его перевода в психиатрическую лечебницу»15.

Тео тут же написал доктору Рею, однако на тот момент информация от привратника, скорее всего, не подтвердилась и доктора не готовили документов для перевода Винсента в «дурдом». Доктора Рея в первую очередь волновало физическое состояние пациента. Как писал сам Винсент, он «потерял большое количество крови»16, поэтому ему надо было набраться сил, после чего доктора могли принимать решение о его будущем. В те дни психическое состояние Винсента (страдал ли он от временных последствий травматического переживания и истощения или от какого-либо неизлечимого психического заболевания) было непонятным и имело второстепенное значение.

Непосредственно перед нервным срывом Ван Гог работал над серией портретов жены Жозефа Рулена – Августины, наиболее известным из которых является картина «Колыбельная». Винсент изобразил женщину в домашней обстановке17. В то время у Августины была грудная дочь, и художник изобразил в ее руках веревку, которой качают колыбель. Эта картина является выражением идеала любящей матери и олицетворением христианской традиции Рождества. Непосредственно перед нервным срывом Винсент увлекся религиозным символизмом (образ Богородицы, а также сцены предательства Иисуса в Гефсиманском саду). Этот религиозный символизм был связан с нервным срывом художника. Видимо, Винсенту было сложно различить воображаемое и реальное, поэтому после посещения Винсента Августиной 27 декабря у художника произошел второй нервный срыв.

Его поведение стало иррациональным уже в ее присутствии, а после того, как она ушла, Винсент пришел в крайне возбужденное состояние. К пациенту вызвали доктора Рея. Вот как позднее сам Ван Гог описывал свое бредовое состояние:

«…мне кажется, что я тогда пел, хотя, вообще, я не умею петь. Я пел старинную колыбельную и думал о том, что поет женщина, укачивающая моряков, та, которую я пытался изобразить цветовой гаммой непосредственно перед моей болезнью»18.

В письме Тео доктор Рей писал, что состояние Винсента стало ухудшаться и поведение становилось все более иррациональным еще за день до посещения Августины, то есть в среду 26 декабря. 28 декабря, за день до того, как больничный комитет должен был рассмотреть состояние и перспективы лечения пациентов, Рулен писал Тео:

«Сегодня, в пятницу, я пришел его навестить, но меня к нему не пустили. Доктор-практикант и медсестра сообщили мне, что после посещения моей жены у него произошло ужасное обострение болезни. Он провел тяжелую ночь, и им пришлось поместить его в изолированную палату. Доктор-практикант сказал мне, что главный врач подождет еще несколько дней, а потом примет решение о том, надо ли переводить пациента в сумасшедший дом в Экс-ан-Провансе»19.

Странное поведение Винсента привело к тому, что врачи сочли необходимым поместить его в изолятор, который по-французски называется cabanon, в буквальном переводе – «хижина». Это была комната площадью десять квадратных метров, располагавшаяся в отдельном здании. В нее помещали пациентов, поведение которых угрожало жизни самих пациентов или окружающих. Здание, в котором находился изолятор, не отапливалось, а в конце декабря 1888 года в городе было холодно и лил дождь. Обычно пациентов помещали в cabanon на ограниченный период времени, после чего переводили в сумасшедший дом. Винсент находился в полном одиночестве и был привязан к кровати кожаными ремнями, пропущенными через кольца, вбитые в стену и пол около железной кровати.

Свет пробивался в камеру через небольшое окно с решеткой, расположенное в стене высоко над кроватью, и состояние пациентов время от времени проверяли, глядя через открывающееся окошко в деревянной двери. В камере было холодно и сыро. Винсент чувствовал себя одиноким. Вот как он позже описывал то, что пережил: «Я могу попасть туда, где еще хуже, чем там, где я уже дважды побывал, – в изоляторе»20. Удобства в больницах тех времен были самыми простыми и элементарными, но все же гораздо лучше, чем в психиатрических лечебницах XIX века.

Несмотря на то что после поступления в больницу у Винсента случались периоды прояснения рассудка, второй нервный срыв художника заставил докторов предположить, что ему требуется помощь специалистов, и начать процесс перевода его в сумасшедший дом. Если прошение будет одобрено, то мэрия закажет транспорт для перевозки больного в психиатрическую лечебницу в Экс-ан-Провансе, расположенном приблизительно в шестидесяти километрах от Арля. Однако на оформление и утверждение документов требовалось несколько дней.

«Мэру Арля, 29 декабря 1888 года

Имею честь обратиться к Вам и прилагаю свидетельство главного врача больницы доктора Урпара, подтверждающее, что у месье Винсента, который 23 числа сего месяца отрезал себе ухо бритвой, диагностировано нервное расстройство. Лечение, проведенное в нашем лечебном заведении, не смогло вернуть рассудок этому несчастному. Нижайше прошу Вас принять необходимые меры для перевода его в специализированное заведение»21.

После того как руководство больницы приняло это решение, доктор Рей писал Тео:

«Начиная со среды его психическое состояние ухудшилось. Позавчера он лег на кровать другого пациента и, игнорируя мои просьбы, отказывался с нее вставать. Одетый в ночную рубашку, он гонялся за ночной дежурной медсестрой и никому не разрешал подходить к своей кровати. Вчера утром он проснулся и умылся из ящика с углем, и в тот же день я был вынужден перевести его в изолятор. Сегодня мое начальство выписало документ, удостоверяющий его психические проблемы и бредовое состояние, а также запросило разрешение на его перевод в психиатрическую лечебницу»22.

Несмотря на то что из текста письма доктора Рея совершенно не следовало, что жизнь Винсента находится в опасности, Тео почему-то боялся, что его брат умрет. Вот что он писал Йоханне о своих страхах:

«Дорогая Йоханна, кроме тебя мне некому раскрыть свою душу, и я тебе за это очень благодарен. Моя дорогая мать знает лишь то, что он болен и у него помутнение рассудка. Она не осознает, что его жизнь находится в опасности, но, если болезнь будет достаточно долго продолжаться, она об этом обязательно узнает»23.

Я уверена, что Винсент был рассержен и чувствовал себя не лучшим образом в маленькой камере, в которой его заперли, как животное. Вот как описывал его реакцию доктор Рей после того, как вместе с пастором Саллем навестил пациента:

«Он сказал мне, что не желает иметь со мной ничего общего. Бесспорно, он помнил, что именно я поместил его в изолятор. Я заверил его в том, что он – мой друг и я желаю ему скорейшего выздоровления. Я ничего не хотел от него скрывать и объяснил, почему он находится один в изоляторе»24.

Не знаю, был ли Винсент привязан к кровати, когда они приходили его навещать. Паранойя и страх, о которых упомянул доктор Рей, будут периодически появляться у Винсента и после этого случая. Потом доктор Рей писал так:

«Когда я попросил его объяснить причины, по которым он отрезал себе ухо, он ответил, что у него были причины личного характера»25.

После этого доктор деликатно попытался узнать, что Тео планирует делать дальше:

«В настоящий момент мы лечим его ухо и не занимаемся его психическим состоянием. Рана заживает хорошо, и мы можем по этому поводу не волноваться. Несколько дней назад выписали свидетельство о психическом расстройстве»26.

Доктор Рей имеет в виду доктора Делона. Подписание такого документа было первым шагом, ведущим к заключению пациента в психиатрическую лечебницу.

В то время во Франции сознательно усложнили процедуру сдачи человека в сумасшедший дом, чтобы избежать ошибок. После подготовки документов из больницы мэр города должен был признать, что пациент «страдает от психического отчуждения». Только потом подавали прошение на перевод пациента в обслуживающую регион психическую больницу. Мэр просил полицию провести расследование27. Это был долгий процесс, замедлить или остановить который мог любой из его участников. Вот что доктор Рей предлагал Тео:

«Вы не хотите, чтобы Ваш брат находился в сумасшедшем доме поближе к Парижу? Есть ли у вас денежные средства? Если есть, то вы можете отправить вашего брата искать подходящее ему заведение, состояние здоровья позволяет ему путешествовать. Вопрос пока далеко не продвинулся, и его можно остановить, например, начальник полиции может отложить свое расследование».

Доктор Рей не критикует региональную психиатрическую лечебницу, но намекает, что в частном медицинском заведении Винсенту будет лучше. Последнее предложение (что процесс можно остановить) предупреждает Тео о том, что, если его брат попадет в сумасшедший дом, выйти оттуда будет уже непросто28.

В это время те жители Арля, которые еще не слышали об инциденте с ухом, узнали об этом происшествии из статьи в газете Le Forum Republicain, опубликованной 30 декабря, в воскресенье. Винсента уже узнавали по его внешнему виду, и после опубликования статьи люди начали сплетничать и строить самые фантастические предположения.

В понедельник, 31 декабря, прошло заседание больничного комитета. Председателем комитета был мэр города Жак Тардье, а членами – администраторы больницы Альфред Мистраль, Оноре Мино, а также врач Альбер Делон29. 31 декабря пастор Салль написал Тео:

«Он говорил связно и спокойно. Он удивлен и возмущен (что может вызвать новый приступ) тем, что его здесь держат взаперти и лишили свободы. Он хочет выписаться из больницы и вернуться домой. “Сейчас я могу снова начать работать, – сказал он. – Почему меня здесь держат, как заключенного?”… Он даже хотел отправить вам телеграмму с просьбой приехать. Когда я уходил, он стал очень грустным, и мне было обидно, оттого что я ничего не могу сделать, чтобы облегчить его участь»30.

Тео готовился к свадьбе, и в галерее у него настала самая рабочая пора. Он не мог уехать. Стресс, который он ощущал, чувствуется по тону его писем Йоханне. Поездка в Арль в общей сложности займет три дня, но он никак не мог выделить это время. Тео пришлось доверить благополучие своего брата людям, которых он встречал один раз в жизни. Тео не считал, что Винсент может спокойно продолжать жить в Желтом доме. Оставалось одно: сдать брата в сумасшедший дом.

В этой кризисной ситуации Тео поддержали его друзья. В письмах невесте он упоминает трех друзей, которые ему помогали: своего будущего шурина Андриеса Бонгера, художника Эдгара Дега, который регулярно заходил к Тео, потому что услышал о том, что произошло с Винсентом в Арле, от своего близкого друга арт-дилера Альфонса Портье, жившего в одном доме с Тео. Нам также известно, что Гоген (остановившийся на другом конце города у своего друга Шуффенекера) тоже навещал Тео, но, как часто, неизвестно31. По крайней мере, Гоген узнал от Тео, что Винсент «умывался» из ящика с углем, потому что потом пересказал этот эпизод Эмилю Бернару, который, в свою очередь, пересказал его другим.

31 декабря Тео получил письмо от своей матери, в котором она писала:

«О, Тео, какое горе! Бедный мальчик! Я надеялась, что все идет хорошо, и думала, что он может спокойно посвятить себя работе!…Тео, что же нас ждет, как все повернется? Из того, что ты мне пишешь, я понимаю, что в его голове чего-то не хватает или у него с головой что-то не так. Бедняжка, мне кажется, что он всегда был болен, и все, что ему и нам приходится выносить, является последствиями этой болезни. Бедный брат Винсента, милый и дорогой Тео, ты очень волновался и переживал за него. Твоя любовь оказалась тяжелой ношей, ты и на этот раз сделал все, что мог… О, Тео, неужели этот год закончится так катастрофически плохо?»32

17. «Одинокий в море грусти»

Мэр города и главврач городской больницы, которые должны были подписать документы на перевод Винсента в сумасшедший дом, вышли на работу после праздников 2 января. Несмотря на то что свидетельство о психическом расстройстве было подготовлено, мэр его не подписал. Мэр не подписал также приказ о переводе пациента в сумасшедший дом в Экс-ан-Провансе, хотя и этот документ был также составлен1. Эти документы не были подписаны потому, что пациент чудесным образом выздоровел. 3 января 1889 года Жозеф Рулен послал Тео телеграмму и письмо, в которых сообщал, что Винсент «чувствует себя лучше по сравнению с периодом, предшествующим злосчастному инциденту», и что «его психическое состояние нормализовалось»2.

Вскоре и Винсент написал своему брату, что чувствует себя гораздо лучше: «Я пробуду в больнице еще несколько дней и планирую спокойно вернуться домой. Прошу тебя лишь об одном: не волнуйся, потому что от этого у меня самого будет слишком много волнений»3.

Несмотря на то что Винсента еще не выписали из больницы, 4 января ему разрешили на некоторое время зайти в Желтый дом, в котором он не был с 24 декабря. Вот как писал об этом Рулен в письме Тео: «Он был рад снова увидеть картины. Мы провели с ним четыре часа. Он полностью излечился, это просто удивительно»4. По описаниям Рулена посещение Желтого дома прошло гладко, но наверняка Винсент чувствовал себя довольно странно в обстановке, в которой у него случился нервный срыв. Если бы с ним тогда не было Рулена, художник наверняка чувствовал бы себя не так спокойно. С тех пор как в доме была полиция, в него никто не входил. На стенах была засохшая кровь, на полу валялись пропитанные засохшей кровью тряпки, постельное белье на кровати Винсента на втором этаже тоже было перепачкано кровью5.

Тео, Винсент и доктор Рей стремились не раздувать кровавые подробности драмы, объясняя ее временным помутнением рассудка, «вопросом личного характера»6, как сказал художник доктору Рею. Не было проведено расследования (по крайней мере, не осталось никаких документов, указывающих на его проведение) с целью установить причину, по которой Ван Гог отрезал себе ухо. В наши дни с Винсентом обязательно бы работали психиатры, чтобы попытаться установить причину нервного срыва, но в 1888 году доктора были вполне довольны тем, что кризис миновал, и лишних вопросов не задавали. Как только Ван Гог почувствовал себя лучше, он незамедлительно написал письма Тео, матери и сестре, в которых признавался в том, что у него был нервный срыв, но при этом преуменьшал серьезность пережитого им кризиса. Судя по письмам, художника больше волновало то, что он доставил Тео массу неудобств:

«Мой дорогой брат, очень сожалею о том, что тебе пришлось совершить это путешествие, и мне бы очень хотелось, чтобы ты избежал всех неудобств, с которыми оно было связано. Ничего плохого со мной не случилось, поэтому не стоило тебе себя утруждать»7.

В своем первом письме Тео, написанном после драмы 23 декабря, Винсент пишет про Гогена: «А теперь давай обсудим нашего друга Гогена. Испугал ли я его своими действиями? Почему он мне не пишет? Скорее всего, он уехал вместе с тобой… Возможно, в Париже ему больше нравится, чем здесь. Попроси Гогена мне написать, и скажи, что я о нем думаю»8. Ван Гог все еще считал Гогена своим другом, что становится очевидным из его письма художнику, написанному в начале января:

«Пользуюсь возможностью, которую я получил благодаря тому, что меня впервые на некоторое время выпустили из больницы. Пишу Вам, чтобы выразить свои искренние уверения в моей дружбе. Я много думал о вас, лежа в больнице, даже тогда, когда у меня был жар и я чувствовал себя очень слабым… Уверяю Вас, что в этом лучшем из миров не существует зла, и все, что случается, случается к лучшему. Мне хотелось бы, чтобы Вы… воздержались от плохих слов о нашем бедном Желтом доме до тех пор, пока мы все это тщательно не обдумаем. Жду ответа»9.

По тону и содержанию письма можно констатировать, что Винсент чувствовал себя тогда очень слабым. Он хотел показать свои дружеские чувства, он хотел услышать уверения в том, что после пережитых сложностей и страданий у них с Гогеном ничего не потеряно.

В письме Тео содержится только позитивная информация (за исключением того, что Винсент укоряет брата за его приезд в Арль), и надеющийся на светлое будущее художник приводит цитату из Вольтера: «Всё к лучшему в этом лучшем из миров»10.

В письмах матери и сестре Винсент еще сильнее старается преуменьшить масштабы случившейся с ним трагедии и даже пишет о том, что пребывание в больнице может дать ему возможность найти новых клиентов и получить заказ: «Мне… возможно, придется нарисовать несколько портретов». Сложно сказать, чем объясняется такая позиция, – самообманом, надеждой или отрицанием реальности и нежеланием смотреть фактам в глаза, но Винсент пытается изобразить свой нервный срыв сущим пустяком, «который даже не стоит того, чтобы я вам о нем рассказывал»11.

7 января, через две недели после того, как он попал в больницу, Винсента выписали. Он отметил это событие ужином с Жозефом Руленом, который потом написал письма Тео и сестре художника с сообщением о том, что Винсент вернулся домой, и уверениями в том, что тот чувствует себя хорошо12. Винсент продолжал преуменьшать значение и масштаб своего нервного срыва и писал Тео: «Как же я сожалею о том, что доставил тебе столько неудобств такой мелочью, прости меня»13. Несмотря на эти уверения, начать жить нормальной жизнью оказалось намного сложнее, чем Винсент предполагал.

После возвращения в Желтый дом у художника началась бессонница, а когда ему удавалось заснуть, его мучили ночные кошмары. «Самое страшное – это бессонница, Доктор про нее мне ничего не говорил, и я пока к нему с этой проблемой не обращался. Пытаюсь побороть эту проблему сам… Мне было очень страшно засыпать в доме в одиночестве, и я переживал по поводу того, что не смогу заснуть». Ван Гог продолжает: «Страдания в больнице… были ужасными, но все же, несмотря на то что я был совсем без чувств, могу сообщить тебе любопытную деталь – я часто думал о Дега»14. Далее Винсент просит Тео сказать Дега, который был для Винсента примером для подражания, что «тот не должен верить Гогену, если Гоген слишком быстро положительно отзовется о моих картинах, которые я нарисовал под влиянием болезни»15.

Ван Гог должен был вернуться к нормальной жизни, должен был есть, спать и рисовать, однако через несколько дней после возвращения из больницы он получает дурные известия, о которых рассказал в письме Тео:

«Мне только что сообщили, что, пока я лежал в больнице, владелец дома, судя по всему, подписал контракт с владельцем табачного магазина и собирается отказать мне и отдать дом владельцу “табачки”»16.

Несмотря на то что Винсент стремился преуменьшить в глазах людей значение своего нервного срыва, он не мог полностью игнорировать то, что с ним произошло. После возвращения в Желтый дом он написал две картины: «Автопортрет с перевязанным ухом и трубкой» и «Автопортрет с перевязанным ухом» – пожалуй, одни из самых тяжелых его работ. В этих картинах нет и намека на мелодраму или жалость к самому себе, с холста художник смотрит на нас твердым и решительным взглядом. Винсент не только показал в картине, что с собой сделал, и творчески переработал свои переживания, но и продемонстрировал увечье, которое себе нанес.

Мой жизненный опыт помогает трактовать эти автопортреты с более личной точки зрения. Много лет назад, в молодости, мне сделали серьезную операцию, которая спасла мне жизнь и изменила ее. В моей жизни появился водораздел – беззаботное существование до операции и последующая жизнь, когда я должна была смириться с хроническим заболеванием. После операции я тайком сделала фотографию своей раны, чтобы зафиксировать то, что было. Я никому никогда не показывала эту фотографию, этот мой персональный артефакт, не предназначенный для чужих глаз. Я считаю, что Винсент нарисовал эти автопортреты для того, чтобы зафиксировать определенный момент своей жизни.

Один из этих автопортретов находится в Лондоне, а другой – в Швейцарии, и мне посчастливилось увидеть их с промежутком всего в несколько дней.

Чтобы лучше понять рану Ван Гога, я рассматривала эти работы, не забывая о рисунке, сделанном доктором Реем.

На обоих автопортретах Винсент изображен в одинаковой одежде: шерстяная или войлочная шапка на меху, которую он купил сразу после того, как его выписали из больницы, белая рубашка и тяжелая войлочная накидка пастуха. Провансальские пастухи носят такую накидку, которую застегивают на одну большую пуговицу. Подобная накидка согревала Винсента, но при этом не стесняла его движений во время работы.

На обоих автопортретах левое ухо закрыто большим тампоном, который держит повязка, наложенная вокруг головы и шеи. К 1888 году делать такие повязки учили во всех медицинских институтах. Изображение подобной повязки можно увидеть в книге сэра Уильяма Чейна о хирургических процедурах. Кстати, Чейн работал вместе с Джозефом Листером, который изобрел повязку, использованную на ране Винсента доктором Реем.

По картинам мы можем сказать, что через три-четыре недели после драмы на голове Винсента была достаточно большая повязка, которая на двух автопортретах слегка отличается. Я обратилась за консультацией к доктору Филиппу Жею, который много лет проработал в отделении травматологии и «Скорой помощи» в одной из марсельских больниц. Глядя на «Автопортрет с перевязанным ухом и трубкой», я решила, что Винсент, возможно, несколько ночей спал на левом боку, потому что повязка выглядела неряшливо и, казалось, спадала с головы. Однако доктор был совершенно другого мнения. Он сказал, что перевязочного материала на месте, где было ухо, на этом автопортрете гораздо больше, чем на втором, что, по его мнению, свидетельствует о том, что портрет был выполнен раньше, на более ранней стадии лечения, когда перевязочного материала должно было быть больше, чтобы впитать кровь и выделения. На находящемся в лондонском Институте искусства Курто «Автопортрете с перевязанным ухом» повязка на голове Ван Гога меньше размером и более плотно прилегает к голове.

Доктор Жей сообщил мне, что в наше время на заживление подобной раны уходит от пятнадцати до двадцати дней в зависимости от общего состояния здоровья и возраста пациента. Винсент был относительно молод – ему было тридцать пять лет, однако у него были проблемы со здоровьем: он потерял десять зубов и болел венерическим заболеванием, что отрицательно сказывалось на его иммунной системе и замедляло процесс заживления. Винсент потерял много крови. «Главной опасностью при такой ране является риск заражения», – сказал доктор. Учитывая не лучшие с точки зрения санитарии условия в больнице Арля, можно предположить, что Винсент перенес ту или иную форму инфекции. В письме Гогену от 4 января Винсент признавался в том, что во время пребывания в больнице у него был жар17. Антибиотиков в то время не было, и воспаление может служить объяснением того, что художник страдал бессонницей и кошмарами. По мнению доктора, в случае инфицирования раны процесс заживления занял бы от трех недель до месяца, то есть тот промежуток времени, во время которого Винсент лежал в больнице или приходил на перевязки.

На протяжении последних ста лет арт-критики ведут жаркие споры по поводу этих двух автопортретов. Некоторые считают, что один из них является подделкой. Я узнала об этом не сразу, потому что в Музее Ван Гога в Амстердаме оба портрета считают подлинными. Тем не менее по поводу одного из них задавалось много вопросов и велись дискуссии специалистов. Почему Ван Гог написал два автопортрета с перевязанным ухом? Многие ставили под сомнение подлинность одного из них, потому что, если верить Синьяку, Ван Гог отрезал себе только мочку, тогда ухо зажило бы гораздо быстрее и художник просто не успел бы написать с натуры два автопортрета. В письме Тео от 17 января Винсент упоминал, что приобрел шапку – скорее всего, ту самую, в которой изобразил себя на автопортретах. Однако цвет меха с внутренней стороны шапки на портретах кажется разным. На «Автопортрете с перевязанным ухом» это мех абсолютно черного цвета, а на «Автопортрете с перевязанным ухом и трубкой» – темно-синего. На картине с трубкой художник изображен на фоне красно-оранжевого цвета, а комнат, покрашенных в такой цвет, в Желтом доме не было. На «Автопортрете с перевязанным ухом» художник изобразил себя на фоне японской гравюры, и мы знаем, что такая гравюра была в его коллекции18. Наконец, главная проблема «Автопортрета с перевязанным ухом и трубкой» – когда-то им владел друг Гогена Эмиль Шуффенекер, который, по слухам, написал несколько поддельных картин художника после его смерти.

В феврале 1998 года искусствовед и критик Жеральдин Норман так писала о дискуссии специалистов по творчеству Ван Гога в эссе о картинах-фальшивках в New York Review of Books:

«Аннетт Теллеген утверждает, что “Автопортрет с перевязанным ухом” в Институте искусства Курто в Лондоне – “подделка чистой воды”. Этот автопортрет с изображенной на ней повязкой, говорит она, – копия похожей картины, находящейся во владении семьи Ниархоса [“Автопортрет с перевязанным ухом и трубкой”]. Делавший копию художник убрал трубку изо рта Винсента, но не изменил положения его губ, а фон картины никак не совпадает с интерьерами Желтого дома, в котором жил Ван Гог. Бенуа Ландэ утверждает, что картина является подлинником. Роналд Пикванс по понедельникам говорит, что работа настоящая, а по вторникам – что это фальшивка»19.

В этой статье автор так и не приходит к окончательному выводу о том, настоящий это автопортрет или фальшивый. Чтобы отличить подделку от оригинала, можно провести современный научный анализ качества, возраста работы, а также качества краски, холста и особенности мазков кисти. Это помогло бы раз и навсегда закрыть спорный вопрос. Масло «стареет» по-разному в зависимости от состояния и условий хранения холста, на которые влияют температурные условия, свет, влажность и количество пыли, то есть факторы, способствующие выцветанию работы. Слой лака поверх законченной работы помогает сохранить свежесть красок, но Винсент, как и многие другие художники конца XIX века, в особенности импрессионисты, редко покрывал работы лаком, который мог смешать и замутнить цвета. Результаты проделанного относительно недавно анализа показали, что многие работы художника в 1889 году выглядели не совсем так, как выглядят в XXI веке. Все это необходимо учитывать в дискуссии об автопортретах Ван Гога. Эти картины «старели» в разных местах и в разных климатических условиях, и только одну картину из двух проверили методами современного анализа. В 2009 году «Автопортрет с перевязанным ухом» исследовали специалисты Института искусства Курто и сотрудники музея Ван Гога в Амстердаме. Специалисты установили, что цвета на находящемся в Институте искусства Курто автопортрете выцвели и на самом деле мех шапки Ван Гога был темно-синим, то есть таким, каким он изображен на находящемся в Швейцарии «Автопортрете с перевязанным ухом и трубкой»20.

По моему мнению, Винсент написал эти портреты с промежутком примерно в одну неделю. Первый автопортрет был написан сразу же после возвращения в Желтый дом, а второй – перед тем, как повязку сняли. Мне кажется, что первой работой был «Автопортрет с перевязанным ухом и трубкой». На этой картине Ван Гог выглядит истощенным, а повязка на месте, где было ухо, большая и объемная. 9 января Винсент писал Тео: «Сегодня утром я ходил в больницу на перевязку», следовательно, он нарисовал этот автопортрет между 7 и 8 января 1889 года, сразу после возвращения из больницы21.

На «Автопортрете с перевязанным ухом» мы видим художника, сидящего рядом с дверью на лестницу. За спиной Ван Гога висит гравюра Сато Торакио «Пейзаж с гейшами», принадлежавшая художнику22. Вид у Винсента более здоровый, а повязка на ухе не такая объемная и плотнее прилегает к голове. В письме Тео от 17 января Винсент упоминал, что закончил автопортрет, и мне кажется, что художник имел в виду именно этот. Учитывая рекомендации Листера менять повязку через пять-шесть дней и исходя из того, что Винсент был в больнице на перевязке 13 января, можно предположить, что повязку сняли 17 января23. Второй автопортрет был написан за неделю до первого, приблизительно 15 января 1889 года. Рисунок доктора Рея доказывает, что у Винсента была серьезная рана, гораздо более серьезная, чем специалисты предполагали ранее. Эта информация, а также более точное понимание методов лечения и его хода дает нам основания утверждать, что оба автопортрета являются подлинными. Винсент нанес себе достаточно серьезную рану, поэтому у него было вполне достаточно времени для того, чтобы нарисовать оба автопортрета после выписки из больницы24. Обе работы представляют особый интерес для ценителей творчества Ван Гога, потому что показывают художника в один из самых сложных периодов его жизни, когда он пытался разобраться с тем, что с собой сделал.

Нервный срыв Винсента имел не только эмоциональные, но и финансовые последствия. Медицинская помощь не была бесплатной, и в середине января медикам выплатили десять франков (то есть половину месячной аренды дома)25. Исходя из этой суммы и из рекомендаций Листера, можно сделать вывод, что каждая повязка стоила около двух франков. Эти расходы прибавились к списку других затрат, который Винсент привел в своем письме к Тео. В этом списке значились расходы на стирку испачканного кровью белья, уборку дома, приобретение новых кистей, одежды и обуви. Неужели во время нервного срыва Ван

Гог рвал одежду и ломал находящиеся в доме предметы? Судя по списку расходов, в которые ввел себя художник, а также записям в блокноте Гогена, 23 декабря в Желтом доме был устроен настоящий погром.

Кроме автопортретов есть еще одна картина, которая может нам рассказать о последствиях нервного срыва Винсента. Эта картина называется «Натюрморт: чертежная доска, трубка, лук и сургуч». Она была написана в начале января 1889 года, и на первый взгляд может показаться, что на холсте изображен набор разнородных предметов из Желтого дома. Кроме перечисленных в названии картины вещей на картине изображены письмо и книга. Книга – медицинский словарь – свидетельствует о том, что художник пытался разобраться в своей болезни. Однако наиболее интересной деталью является лежащее на столе письмо. Согласно выложенному в Интернет проекту Музея Ван Гога «Письма», письмо погашено штемпелем, использовавшимся в период рождественских праздников 1888 года, и его вынули из ящика для сбора почтовых отправлений, расположенного поблизости от квартиры Тео на Монмартре26. Мне думается, что Ван Гог решил нарисовать это письмо потому, что считал, что в нем содержится важная информация. Мартин Бейли в своей статье 2010 года пришел к выводу, что это письмо, в котором Тео сообщил брату о своей предстоящей свадьбе с Йоханной Бонгер27. Почту в Арль привозили четыре раза в день, а всю корреспонденцию из Парижа доставляли после И утра28. Тео сделал предложение Йоханне 21 декабря, и даже если бы он сразу после этого написал об этом брату, то его письмо не успело бы уйти с последней почтой в Арль. Винсент мог получить это письмо после И часов 22 декабря, следовательно, ко дню нервного срыва, 23 декабря, он его уже прочитал.

Винсент приехал в Арль и зазвал к себе в Желтый дом Гогена, потому что у него была мечта о создании коммуны художников на Юге Франции. Эта мечта могла осуществиться только при финансовой поддержке его брата. По мнению Бейли, Винсент понимал, что женитьба брата, создание семьи повлечет за собой появление детей. Содержание семьи в Париже обходилось гораздо дороже, чем расходы на холостяка. Следовательно, рассуждал Ван Гог, у Тео будет меньше денег на содержание его, брата, и других художников, которые могли бы приехать в Арль. Новость о предстоящем браке брата пришла в один день с сообщением Гогена о том, что он уезжает, и это стало для Винсента сильным ударом. Мечты о коммуне художников рушились буквально на глазах. Мне кажется, что все три картины, созданные в январе 1889 года, то есть менее чем через месяц после кризиса, свидетельствуют о том, что Ван Гог пытался примириться с тем, что потерял.

17 января он написал Тео, что закончил три наброска и портрет доктора Рея29. Скорее всего, этот холст Винсент написал сразу после своей последней перевязки, которая произошла, по всей вероятности, 13 января. Ван Гог очень уважал молодого доктора, и они стали друзьями. Узорчатый фон на портрете доктора Рея очень показателен. Сложный узорчатый фон Винсент рисовал на портретах людей, к которым испытывал симпатию, таких как Жозеф и Августина Рулены, также Эжен Бох30. Интересно, что мелкоузорчатый рисунок и по сей день сохранился на стенах комнаты, в которой находился кабинет доктора Рея в больнице.

Винсент потерял много крови и стал анемичен, поэтому доктор Рей рекомендовал ему питаться более регулярно и избегать использования стимуляторов. После того как перевязки закончились, физические и эмоциональные проблемы Винсента обострились. В середине января температура упала и в течение десяти дней было холодно. 22 января выпал снег31. «Я очень слаб, – писал художник Тео. – Если холод будет продолжаться, мне будет сложно поправиться и набраться сил. Рей даст мне вина с разбавленным в нем хинином, и я надеюсь, что это средство окажется эффективным»32. За два дня до этого он написал:

«Отвечая на твой вопрос о том, могу ли я это сделать сам, скажу, что в данный момент у меня не лежит к этому душа… Мои картины ничего не стоят, но обходятся мне очень дорого. Да, это правда, иногда я плачу даже кровью и мозгами».

Видимо, Тео волновался по поводу того, что Винсент недостаточно серьезно относится к своему плохому самочувствию, поэтому Винсент написал:

«На этот раз никакой серьезной беды, разве что еще чуть больше страданий и мучений, которые, я надеюсь, пройдут, как только ко мне вернутся силы… В настоящий момент я такой, каким был раньше, и не сошел с ума»33.

Давайте задумаемся над последним комментарием художника. Винсент понимал, что у него тонкая и сложная психика, однако не считал себя сумасшедшим. Если мы вспомним его комментарии по поводу Муриера-Петерсена и Гогена, то поймем, что Винсент не представлял себе творчество без некоторой доли мании. Живопись была для него занятием, требовавшим полного напряжения умственных и физических сил.

Конец января принес Ван Гогу плохие новости. В воскресенье, 20 января, его друг Жозеф Рулен получил повышение и уехал в Марсель. Ближайший друг Винсента покинул город. Августина с детьми еще на некоторое время оставалась в Арле, пока ее муж не нашел в Марселе жилье, и следила за Ван Гогом. Винсент так писал об этом Гогену:

«Его переводят на другое место работы, поэтому он должен на некоторое время расстаться с семьей. Так что нет ничего удивительного в том, что у человека, которого мы с вами одновременно окрестили словом “прохожий”, в один вечер стало тяжело на сердце. При виде происходящих вокруг грустных вещей мне тоже стало грустно и тяжело. Когда он пел колыбельную своему ребенку, его голос приобретал странный тембр, в котором было немного от тона голоса женщины или няни, укачивающей младенца»34.

Винсент всегда был гиперчувствительным человеком, и такой прилив чувств можно сравнить с ощущениями, которые художник испытывал перед своим первым нервным срывом. До отъезда Августины и детей Винсент регулярно их навещал. В конце месяца художник пошел в мюзик-холл на представление пасторали – традиционного провансальского рождественского представления, поэтизирующего прелести мирной и простой сельской жизни35. Это представление было чисто семейным мероприятием, и, скорее всего, Винсент смотрел его вместе с Августиной и детьми. В декабре 1888 года он написал картину «Танцевальный зал в Арле», на ней изображен освещенный газовыми рожками зал, в котором сидит огромное количество зрителей, и на переднем плане мы видим Августину. Именно по поводу этого мюзик-холла под названием Les Folies Arlesiennes незадолго до этого доктор Рей составил отчет, в котором выражал недовольство несоблюдением санитарных стандартов и норм приличия в данном заведении. Зрители на галерке видели под собой все, что происходит внизу в общественном туалете. Кроме того, многие зрители справляли маленькую нужду прямо в углах зала36. Скорее всего, во время посещения Ван Гогом мюзик-холла эту ситуацию не исправили. Вот как Винсент описывал свое посещение представления в письме Тео:

«Естественно, это было представление о рождении Христа, в сюжет которого вплели бурлеск про семью провансальских крестьян. Там был один удивительный персонаж, старая крестьянка, словно сошедшая с картины Рембрандта… У нее была голова, как кремень старого кремниевого ружья. По ее поведению можно было сказать, что она была коварной и сумасшедшей, но потом перед ней появилась мистическая колыбель, и она начала петь дрожащим голосом, а затем ее голос изменился и стал не голосом ведьмы, а ангельским голоском, а потом ангельский голос превратился в голос ребенка, после чего из-за кулис ей начал вторить мягкий и твердый женский голос».

Письмо заканчивается так: «Это, клянусь, потрясающе, просто потрясающе»37. Мы наблюдаем те же симптомы, которые за месяц до этого наблюдал Гоген: повышенная чувствительность к звуку, а также сильнейшая реакция на религиозный символизм и вид женщины, укачивающей ребенка. Несмотря на то что Винсент пытался убедить близких ему людей, что с ним все в порядке, он должен был понимать, что его психическое состояние оставляет желать лучшего. В конце января в его письмах к Тео мы часто встречаем упоминания феномена сумасшествия. Винсент, вообще, считал, что творчество и сумасшествие неразрывно связаны, следовательно, его личная толерантность к сумасшествию всегда была высокой.

«В смысле здоровья и работы дела у меня идут средне. Что, впрочем, удивительно, если сравнивать мое нынешнее состояние с состоянием месячной давности».

Далее Винсент продолжает:

«Повторюсь: или сразу отдайте меня в дурдом (я не буду противиться, если я неправ), или дайте работать со всей силой».


«Зима еще не кончилась. Дайте мне возможность продолжить работу, ну, а если это работа сумасшедшего, дело плохо, но ничего не поделаешь… а если я не сумасшедший, то придет время, и я пришлю тебе то, что обещал в самом начале… Если верить тому, что мне говорят люди, выгляжу я значительно лучше, а в моем сердце слишком много разных чувств и надежд»38.

Ван Гог осознавал, что не все так прекрасно, как ему хотелось бы, и в письме Тео от 22 января неожиданно замечает: «Все меня боятся»39. Через пять дней после написания этого письма к Ван Гогу зашел человек, появления которого он совсем не ожидал: «Вчера ко мне заходил начальник полиции и вел себя очень дружелюбно. Он пожал мне руку и сказал, что, если мне будет нужна его помощь, я могу обратиться к нему, как к другу». В то время Винсент переживал по поводу того, что может потерять контракт на аренду дома, и в этом смысле друг-полицейский ему мог бы быть полезен: «Жду момента, когда надо будет платить за следующий месяц, чтобы обсудить этот вопрос в личной встрече с управляющим»40.

Несмотря на то что полицейский участок находился на другой стороне площади, увидеть начальника полиции было не так-то просто, потому что тот был человеком занятым. То, что начальник полиции навестил художника, который незадолго до этого выписался из больницы, было делом неслыханным и редким. Весьма сомнительно, что начальник зашел к Винсенту просто так, чтобы засвидетельствовать почтение. Скорее всего, он услышал о том, что местные жители недовольны Винсентом. Навести на мысли должна была даже использованная терминология – странно, что начальник полиции приходит в гости, как друг. После такого визита Винсент должен был хорошо задуматься, но он не почувствовал, что ситуация становится серьезной, и по-прежнему заблуждался:

«Все здесь очень по-доброму ко мне расположены, соседи и так далее, ведут себя внимательно и хорошо, словно я нахожусь в родной стране»41.

В этих строках улавливается, тем не менее, что он чувствует себя в Провансе чужаком. Вот что Винсент пишет о своих подозрениях по поводу того, что с головой у него не все в порядке:

«Я действительно осознаю, что во время разговора могу перевозбудиться, но в этом нет ничего удивительного потому, что в старом добром Тарасконе все немного не в себе»42.

Винсент оплатил аренду дома за следующий месяц и написал Тео: «Пока я оставляю дом за собой, потому что мне нужно место для того, чтобы прийти в себя и восстановить свое психическое здоровье»43. В начале февраля он пишет, что его соседи «боятся его», но при этом к нему «добры». Художника кидает из одной крайности в другую, и он постоянно проецирует свои собственные чувства на окружающих его людей, считая, что они чувствуют то же, что и он.

Его психическое состояние становится все более нестабильным, и он решает, что настала пора нанести кое-кому визит.

«Вчера я увиделся с девушкой, к которой приходил, когда потерял рассудок. Там мне сказали, что в их местах подобное поведение совершенно не считается из ряда вон выходящим и удивительным».

Неужели ему именно это и сказали? Или Винсент пытался изобразить свой нервный срыв самым будничным и обычным событием, чтобы самого себя успокоить? Винсент продолжает:

«Она пострадала от моего поступка, потеряла сознание, но потом пришла в себя».

Тут мы снова наблюдаем, что художник пытается связать свое психическое состояние с местной традицией, чтобы не признаваться себе в том, что он болен:

«Не стоит считать себя совершенно здоровым… Местные жители, которые больны точно так же, как я сам, говорят мне правду. Можно быть молодым, а можно дожить до седых волос, и все равно случаются моменты, когда ты теряешь голову»44.

Винсент пытался вернуться в русло нормальной жизни, поэтому решил полностью сосредоточиться на работе.

Он не замечал, что вокруг него сгущаются тучи. Люди, жившие вокруг площади Ламартин, теперь считали его сумасшедшим и сплетничали о нем самым неприятным и недружелюбным образом. Единственный человек, который мог его защитить, Жозеф Рулен, уехал из Арля в Марсель. Салль вряд ли слышал пересуды местных жителей, потому что жил на другом конце города, да и не имел на соседей Винсента никакого влияния. Соседи начали травлю Винсента, чтобы изгнать его из любимого им города. Художник ощущал полное одиночество и очень от него страдал. Тео он писал, что чувствует себя «одиноким в море грусти»45.

18. Предательство

Впервые две недели 1889 года Ван Гог приходил в больницу на перевязки. Художник пытался вернуть свою жизнь в нормальное русло и снова взяться за кисти, однако это оказалось не так просто. Винсент приходил в себя после двух нервных срывов, произошедших 23 и 27 декабря (напомню, что во время срыва 27 декабря он пытался умываться углем, после чего его поместили в изолятор больницы. Многие биографы художника не придают должного значения второму срыву1). У Винсента начались проблемы со сном, его мучили ночные кошмары, и он чувствовал себя эмоционально и физически истощенным. В период приблизительно с середины января до начала февраля он уже не ходил на прием к доктору Рею и без посторонней помощи пытался наладить свою жизнь в Желтом доме. Винсент чувствовал себя не лучшим образом: «Я знал, что можно сломать руки или ноги, но потом выздороветь, но я не знал, что можно повредить мозг и после этого тоже выздороветь». Так он писал Тео2. Проблема только в том, что он сам никак не «выздоравливал».

На протяжении шести недель, в период с 3 февраля по 19 марта 1889 года, он написал Тео всего три письма, поэтому сложно восстановить хронологию событий жизни художника. В этот период жизнь Винсента в Арле кардинально изменилась. В начале февраля у него снова появились симптомы психического расстройства3. Вот что написал немецкий биограф художника Юлиус Мейер-Грефе на основе интервью с соседкой Винсента, мадам Жино:

«Он испугал ее лишь один раз. Это произошло в подвале, когда она развешивала там постиранное белье. “Неожиданно по лестнице спустился месье Винсент. Он молчал. Знаете, когда кто-то молчит и ничего не говорит, чувствуешь себя странно. Я спокойно продолжала развешивать белье на веревке. Он продолжал молчать. Когда я закончила, он продолжал стоять на том же месте и странно на меня смотрел. «Месье Винсент, – произнесла я. – Да скажите же что-нибудь!» Он потянул за веревку, и все мое только что выстиранное белье оказалось на полу. Он продолжал молчать. Я отошла назад, и он сделал шаг в мою сторону. Тогда, клянусь вам, я по-настоящему испугалась, правда, страх быстро прошел. Я пошутила, и он рассмеялся, хотя выражение его глаз продолжало оставаться странным. Это было единственный раз. У него тогда ухо сильно болело. Он сказал: «Хорошо, что я никому другому уши не отрезал». Ну, вы понимаете, что он бы такое, конечно, никогда не сделал!”»4

Странное выражение лица и необычный взгляд Винсента отмечала не только мадам Жино, об этом упоминал и Гоген, наблюдавший Ван Гога в дни, предшествующие первому нервному срыву художника. Винсент был все еще не в себе и, судя по информации из письма к Тео от 3 февраля, ходил навестить Рашель. То, что он встретился с девушкой, имевшей отношение к драме 23 декабря, было нехорошим знаком. Через несколько дней, 7 февраля, пастор Салль сообщил Тео плохие новости5:

«Три дня подряд он утверждает, что его отравили, и считает всех, кого видит, своими отравителями. Женщина, которая убирается у него в доме, – человек очень преданный. Она заметила его более чем странное поведение и сочла своим долгом рассказать об этом соседям, которые, в свою очередь, сообщили о нем в полицию… Сегодня, по словам этой женщины, он отказывается от еды. Весь вчерашний день и сегодня утром он практически не сказал ей ни слова. Состояние Винсента испугало бедную женщину, которая сообщила мне, что в таких условиях она уже не может за ним присматривать»6.

Вскоре все люди, проживавшие вокруг площади Ламартин, узнали о странном поведении месье Винсента. Работавшая у художника уборщицей Терезе Бальмосьер наверняка рассказала о странном поведении Ван Гога своей родственнице Маргарит Креволен, муж которой был владельцем бакалейной лавки. Я думаю, что покупатели в его лавке живо обсуждали поведение Винсента.

Люди начали сплетничать, и последствия этих сплетен оказались для Винсента катастрофическими.

Было очевидно, что у Винсента начинается психическое расстройство. Его снова положили в больницу, причем сразу поместили в изолятор. Доктор Рей несколько дней наблюдал художника и 12 февраля написал Тео. Он сообщал, что состояние больного несколько улучшилось, однако в целом прогнозы не самые оптимистичные:

«В первый день он был перевозбужден и бредил. Он не узнавал ни меня, ни месье Салля. Со вчерашнего дня его дела пошли на поправку. Состояние уже не такое бредовое, и он меня узнает. Мы говорим о живописи, но иногда он теряет нить разговора и начинает произносить отдельные слова или несвязанные предложения».

Состояние Винсента было совсем не таким хорошим, каким он его описывал в письмах родственникам в начале января, когда утверждал, что совершенно счастлив и продолжает работать. Доктор Рей снова поднял вопрос о переводе пациента в психиатрическую лечебницу: «Мы еще некоторое время продержим Винсента в больнице. Если его состояние улучшится, мы будем продолжать лечение в нашей больнице. Если этого не произойдет, то мы отправим его в региональную психиатрическую больницу»7. Доктор Рей держал Винсента в изоляторе для его собственной безопасности, а также для безопасности окружающих. В изоляторе Винсенту было плохо и одиноко.

Болезнь Винсента развивалась скачкообразно. После обострения наступали периоды, во время которых его ум прояснялся. Именно поэтому доктору Рею было сложно принять окончательное решение по поводу судьбы пациента. Винсент пробыл в больнице две недели и 18 февраля написал брату:

«Сегодня я вернулся на некоторое время домой. Надеюсь, что “некоторое время” превратится в “навсегда” Очень часто я чувствую себя совершенно нормально, и мне кажется, что, если у меня всего лишь свойственное этим местам заболевание, мне надо просто спокойно и тихо дожидаться того, когда оно пройдет».

Винсент легкомысленно считал, что у него всего лишь «свойственное этим местам заболевание». Именно такого мнения он придерживался на протяжении конца 1888 года. Он не пытался понять, в чем причина того, что он теряет рассудок, и продолжал обманывать себя, слишком легкомысленно оценивая ситуацию: «…Это снова со мной не случится»8.

В таком состоянии не могло быть и речи о том, чтобы отправить Винсента домой, где он мог бы тихо и мирно отдохнуть. Во время отсутствия художника местные жители продолжали активно обсуждать странное поведение Винсента. Наконец на столе мэра появилась петиция граждан:

«Мы, нижеподписавшиеся жители, проживающие на площади Ламартин в городе Арле, имеем честь сообщить, что на протяжении некоторого времени и уже несколько раз ландшафтный художник и голландский подданный мужчина по имени Вуд, Винсент… злоупотребляет спиртным, после чего в состоянии перевозбуждения, в котором он не понимает, что говорит или делает, начинает себя вести по отношению к окружающим крайне непредсказуемо. Его поведение вызывает страх у всех жителей района, в особенности у детей и женщин… [Надо дать ему] вернуться к своей семье или проделать формальности, необходимые для заключения его в сумасшедший дом»9.

Мэр Арля получил эту петицию 25 февраля 1889 года10. Петицию подписали тридцать человек – люди, проживавшие вблизи Желтого дома, то есть те, с которыми Винсент регулярно сталкивался на улице, с которыми ел в кафе и разговаривал. Мэр передал петицию граждан на рассмотрение полиции, которая должна была опросить свидетелей, чтобы убедиться в том, что обвинения справедливы и обоснованы. Винсент пробыл дома всего несколько дней, после чего полиция снова отправила его в больницу. Видимо, он находился в бредовом состоянии и в те дни писал сестре: «В общей сложности я пережил четыре кризисных ситуации, в период которых не имел ни малейшего понятия о том, что говорил, хотел и делал»11. Винсент чувствовал себя подавленным из-за того, что за два месяца у него случилось четыре нервных срыва. Постепенно художник начинал осознавать, что его болезнь может оказаться неизлечимой.

* * *

С точки зрения современной психиатрии можно утверждать, что у Винсента было серьезное психическое расстройство. Учитывая наличие тяжелого психического заболевания, можно расценить петицию жителей Арля как действие группы подлых, мелочных и крайне недружелюбно настроенных людей. Однако попытаемся взглянуть на ситуацию глазами современников Ван Гога. Судя по тексту петиции, местные жители не особо взволнованы сложившейся ситуацией – Винсент «злоупотребляет спиртным», находится в состоянии «перевозбуждения», ведет себя «непредсказуемо», и поэтому его поведение вызывает «страх». Жители просто хотели, чтобы Ван Гог уехал. После передачи петиции властям они должны были провести расследование. В те годы жители довольно часто составляли петиции и отправляли их на рассмотрение мэра. Во Франции в конце XIX века при помощи петиции можно было инициировать обсуждение любой проблемы – главное, чтобы петицию поддержало достаточно большое количество людей. В архивах Арля сохранилось много петиций местных жителей, которые касались самых разных вопросов: от просьб выложить тротуар камнем до жалоб по поводу шума в районе красных фонарей, однако жители никогда не просили мэра принять меры по поводу конкретного человека и выселить его из дома. В этом смысле петиция по поводу Ван Гога уникальна.

На следующий день после того, как петицию передали мэру, пастор Салль написал Тео:

«Тридцать соседей подписали петицию мэру с просьбой ограничить его свободу, а также привели доказательства того, что он доставляет им неудобство. Мэр передал петицию начальнику полиции, который приказал отвезти вашего брата в больницу и не выпускать его из нее. Начальник полиции только что приходил ко мне, чтобы передать эту информацию, и попросил меня известить вас о сложившейся ситуации»12.

Тео написал письмо своей сестре о том, что Винсента должны перевести в сумасшедший дом в Экс-ан-Провансе. Он признался, что прогнозы на будущее не самые радужные, и добавил: «Я ожидал такого поворота развития событий, и сейчас стало ясно, что до его выздоровления пройдет много времени»13.

Приблизительно 16 марта 1889 года к Винсенту заходил начальник полиции Жозеф д’Орнано. Винсент находился в больнице с 26 февраля, и, судя по его реакции, ему еще не говорили о том, что соседи написали на него жалобу мэру. Начальник полиции сообщил Винсенту о петиции и выводах, сделанных полицией после расследования. Жозеф д’Орнано сказал, что в ближайшем будущем Винсенту придется остаться в больнице. Ван Гог по непонятным причинам понял, что петицию с просьбой выслать его из города подписали восемьдесят человек, и был ужасно расстроен таким развитием событий:

«Ты можешь себе представить, каким страшным ударом явилось для меня то, что такое большое количество людей трусливо объединилось против одного больного человека… Меня это страшным образом потрясло, но я стараюсь не злиться и сохранять спокойствие… Я уверен, что мэр и начальник полиции дружески ко мне расположены и сделают все возможное, чтобы это уладить»14.

Винсент заверял Тео, что «все обвинения ни к чему не приведут», а оспаривать их не имеет смысла потому, что люди могут

подумать, будто он «опасный человек», и, вообще, «сильные эмоции могут только сделать мне хуже»15. По тону этого письма, написанного 15 марта, видно, что Винсент в состоянии логически мыслить и его болезнь не находится в стадии обострения. До событий 23 декабря 1888 года у Винсента не было причин волноваться по поводу своих соседей. Да, он отличался от них, был художником, у него были другие привычки, чем у соседей из среды рабочего класса, но он не представлял для них никакой опасности. Вот что вспоминал полицейский Альфонс Робер: «Замечал ли я за ним какие-нибудь странности? Нет, никогда. Все время, пока я его знал, он был совершенно нормальным, и даже дети не обращали на него никакого внимания»16. На самом деле последнее утверждение не соответствует действительности. Местные подростки уже давно смеялись над эксцентричным поведением Винсента, а после того как он отрезал себе ухо и после его госпитализации атмосфера вокруг Винсента стала напряженной. В интервью, данном перед смертью в 1911 году, Мари Жино вспоминала, что «он по-настоящему заболел только потом, из-за поведения глупых людей»17.

Местный библиотекарь месье Жуллиан вспоминал в 1950-х годах: «Мы начали его бояться только после того, как он нанес себе увечье, потому что поняли, что он сумасшедший»18. В течение января 1888 и февраля 1889 года перед Желтым домом стали собираться группы людей, которые пытались заглянуть внутрь, чтобы посмотреть на художника, который отрезал себе ухо. К дому Ван Гога стали ходить, как на аттракцион в городском парке.

В письме Тео от 18 марта Салль описал реакцию Винсента на петицию горожан:

«Этот документ потряс его до глубины души. “Если бы полиция, – говорил он мне, – защищала мою свободу и не давала детям и даже взрослым собираться около моего дома и залезать в окна, как они делали (словно я какое-то диковинное животное), я бы был гораздо спокойнее. Я никогда не причинил никому зла, никого не поранил, и я не опасен”».

В этих словах Винсента чувствуется желание мира и спокойствия. Ирония судьбы заключается в том, что жители города, в котором художник хотел поселиться и в котором он почувствовал максимальную творческую свободу, отвергли его.

Далее пастор Салль пишет:

«Вне всякого сомнения, я понимаю, что к нему относятся, как к сумасшедшему, что одновременно очень расстраивает и озлобляет его. Я говорил ему, что после выздоровления ему ради собственного спокойствия необходимо переехать в другую часть города. Мне кажется, что он прислушался к моему совету, хотя заметил, что ему может быть сложно снять квартиру после всего того, что произошло»19.

Вот что писал Винсент в изоляторе больницы о том, как ограничивают его личную свободу:

«Вот я опять здесь, под замком, в изоляторе со смотрителями, на протяжении нескольких долгих дней. При этом никто не собирается доказывать мою вину»20.

Разобраться с петицией и понять, почему ее подали, стало моей новой задачей, очередным кусочком пазла, которому я хотела найти место в общей картине. На протяжении прошедшего столетия многие критиковали жителей Арля за то, что они так плохо обошлись с больным человеком. Петиция против Ван Гога – больное место для многих местных жителей, и об этом я прекрасно знала еще до начала работы над проектом. Многие сильно преувеличивали количество людей, подписавших эту петицию, оригинал которой, судя по всему, был уже давно потерян. А так как оригинала петиции не было, судить о ней историки и биографы могли только по отношению к ней Ван Гога, которое он высказывал в своих письмах. Постепенно эта петиция превратилась в символ жестокого отношения одних людей к другим и стала еще одним подтверждением правильности представления о том, что Ван Гог был одиноким и непонятым современниками художником. В начале 1920-х годов считалось, что петицию подписали около ста человек. Относительно большое количество подписавшихся людей помогало представить Ван Гога в роли трагического героя и непризнанного гения, а также подчеркивало, что местные жители были мещанами, неспособными понять великое искусство. «Он не рассчитывал на то, что жители Арля еще раз обойдутся с ним так жестоко, – писал Густав Кокио в 1923 году. – Петиция с требованием отправить “опасного художника” в сумасшедший дом вызвала всеобщий энтузиазм. Петицию подписали сто человек, включая мэра города… После этого все вздохнули с облегчением»21. Но на самом деле не было никакого «всеобщего энтузиазма», эту петицию подписали далеко не сто человек, и среди подписавших не было мэра.

После первой публикации писем Ван Гога в 1914 году несколько поколений биографов и искусствоведов безрезультатно пытались найти оригинал этой петиции. В архивах Арля все они получали ответ, что петиции нет, она потеряна. В 1957 году в тихие и спокойные дни между католическим Рождеством и Новым годом сотрудница библиотеки и архива Виолетт Межан обнаружила один любопытный документ и незамедлительно связалась с начальством.

«В это воскресение, 29 декабря 1957 года, я нашла следующие документы во время работы в библиотеке, когда разбирала бумаги, оставленные моим предшественником, месье Луша, работавшим в библиотеке с 1944 по 1947 год:

Петиция жителей Арля по поводу “Вуда, Винсента”, без даты.

Расследование и показания свидетелей, 27 февраля 1889 года.

Письмо мэру Арля (месье Жаку Тардье), 6 марта 1889 года.

Свидетельство доктора Делона о том, что В. ван Гог страдает от психического отчуждения.

Два черновых варианта распоряжения мэра о передаче пациента в сумасшедший дом, без даты и подписи.

Предписание о переводе и транспортировке пациента в сумасшедший дом в Экс-ан-Провансе, без даты и подписи».

Далее красными чернилами было написано: «Изучив документы, я сегодня передала их месье Рокетт [ее начальнику]»22. В тот день были найдены истинные сокровища для искусствоведов и также всех, кого интересовала жизнь Ван Гога. Этим документам надо было незамедлительно придать широкую огласку. Однако все было не так просто.

Многие из прямых наследников людей, подписавших эту петицию, были живы. К 1950-м годам представление людей о том, каким был Ван Гог, сильно изменилось. К тому времени он был признан гениальным художником, о нем в 1956 году вышел фильм «Жажда жизни» режиссера Винсента Миннелли с красавцем Кирком Дугласом в главной роли. В этой кинокартине Винсент предстал непонятым гением, его образ вызывал симпатию зрителей. В Арле стало появляться все больше туристов, которые приезжали в город исключительно потому, что там жил Ван Гог. Туристы грелись на солнце, которое изображал на своих картинах Винсент, и смотрели на кукурузные поля, которые он писал. Мэр города не хотел выставлять горожан с плохой стороны и решил широко не разглашать найденную петицию, которую быстро спрятали в сейф Музея Реаттю в Арле23. Иногда документы показывали посещавшим город знаменитостям и ученым, но не одобряли проведение их исследований. Все эти документы стали доступными для общественности только в 2003 году24.

Полиция начала расследование 27 февраля 1889 года, то есть на следующий день после того, как Винсента вернули в больницу и положили в изолятор. Каждый из опрошенных людей поклялся в том, что говорит правду, и подписался. Каждая подпись была заверена подписью начальника полиции. Для начальника полиции, как и для большинства жителей города, была непривычна фамилия Винсента, поэтому во всех документах он фигурирует как «Van Goghe».

«Я, Жозеф д’Орнано, начальник полиции города Арля… [получив] инструкции от мэра города провести расследование и установить степень сумасшествия Ван Гога, взял показания у перечисленных ниже людей.

Месье Бернар Соле [обратите внимание!], возраст 63 года, домовладелец, адрес проживания: улица Монмажур, дом 53, дал следующие показания: “В качестве агента по сдачи недвижимости я говорил с месье Ван Гогом вчера и имел возможность наблюдать, что у него есть психическое расстройство, так как его речь была несвязной, и он был не в состоянии сконцентрироваться. Я слышал, что он имеет склонность приставать к женщинам, проживающим в этом районе. Кроме того, я получил уверения в том, что женщины не чувствуют себя в безопасности в своих собственных домах, так как он входит в эти дома.

Я считаю, что нужно как можно скорее поместить этого сумасшедшего человека в специальное учреждение по причине того, что Ван Гог представляет опасность для жителей нашего района”».

Обратите внимание на то, что первым свидетелем выступил Бернар Соле, который сдал Ван Гогу дом. Соле был единственным из опрошенных полицией людей, который подписал петицию горожан. Важен также выбор выражений, которые он использует, ссылаясь на источники информации: «я слышал», «я получил уверения в том, что…» Соле лично не был свидетелем всего того, о чем рассказывает, поэтому его показания не стоят и ломаного гроша. Далее в полицейском протоколе мы читаем:

«1. Мадам Маргарит Креволен [обратите внимание!], урожденная Фавье, возраст 32 года, владелица бакалейной лавки, сообщила нам следующее: “Мой магазин находится в доме, в котором проживает Ван Гог, который ведет себя как настоящий сумасшедший. Этот человек заходит в лавку, ведет себя непотребно и мешает покупателям. Он оскорбляет покупателей и имеет склонность мешать и вмешиваться в дела живущих в округе женщин, за которыми он следует и входит в их дома. Все жители района боятся упомянутого Ван Гога, который со временем обязательно будет представлять опасность для общественности”.

2. Мадам Мария Виани, урожденная Ортуль, возраст 40 лет, владелица табачной лавки, проживающая на площади Ламартин [обратите внимание!] подтвердила слова выступавших до нее свидетелей.

3. Мадам Жанн Кулом, урожденная Корье [обратите внимание!], возраст 42 года, швея, проживающая по адресу площадь Ламартин, 24 [обратите внимание!]: “Месье Ван Гог проживает в том же районе, что и я сама, в последние несколько дней ведет себя как настоящий сумасшедший. Все жители района его боятся. Наибольшее неудобство он доставляет женщинам, потому что делает в их присутствии неприличные замечания. Позавчера, в понедельник, этот человек обхватил меня за талию у лавки мадам Креволен и поднял в воздух. В общем, сумасшедший представляет собой угрозу для общественности, и все требуют, чтобы его поместили в специализированное учреждение”.

4. Месье Жозеф Жино, возраст 45 лет, владелец кафе на площади Ламартин [обратите внимание!] согласился с показаниями выступавшей до него свидетельницы, считает эти показания справедливыми и правдивыми и заявил, что “больше ничего не может добавить”».

На основании показаний свидетелей начальник полиции сделал свое заключение:

«Месье Ван Гог действительно страдает от психического расстройства, однако я обратил внимание на то, что его рассудок периодически проясняется. Ван Гог пока не представляет опасности для общественности, но есть опасения, что это может произойти. Все соседи не без оснований перепуганы, потому что несколько недель назад, в момент обострения болезни, сумасшедший отрезал себе ухо. Кризис может повториться, и тогда этот человек может быть опасен для окружающих.

Начальник полиции Жозеф д’Орнано»25.

6 марта 1889 года все документы, включая выводы и предложения начальника полиции, проштамповали красной печатью с надписью «Арль, Центральный комиссариат» и отправили мэру города. Несмотря на то что д’Орнано не без симпатии относился к Ван Гогу и понимал, что художник не постоянно пребывает в состоянии помутнения рассудка, он сделал следующий вывод:

«Я считаю, что существуют основания для помещения пациента в специализированное заведение»26.

Вместе с полицейским расследованием в архивах хранится свидетельство доктора Делона, которого полиция попросила оценить состояние психического здоровья Винсента после того, как художника в феврале 1889 года поместили в больницу:

«Во время моего осмотра пациент находился в состоянии крайнего возбуждения, у него был бред, он произносил несвязные слова и только ненадолго узнавал находившихся вокруг него людей. У него слуховые галлюцинации (слышит приближающиеся к нему голоса), он страдает от навязчивой идеи, что его пытаются отравить. Я считаю, что состояние больного очень серьезное, за ним необходимо наблюдать и проводить лечение в специализированном учреждении, так как болезнь сильно повлияла на его умственные способности»27.

По мнению доктора Делона, состояние Винсента было совершенно ясным и понятным. Однако не будем забывать, что доктор был педиатром и совершенно не имел опыта лечения психических расстройств. Доктор приехал в Арль из Парижа в июле 1888 года, через несколько месяцев после того, как в Прованс перебрался сам Ван Гог, и отвечал в больнице за лечение новорожденных28. Начиная с декабря 1888 года Ван Гога лечил доктор Рей. Доктор Делон не являлся прямым начальником Рея и не занимался лечением пациентов, за исключением новорожденных. Совершенно непонятно, почему именно он проводил медицинский осмотр Ван Гога и подписал свидетельство. Возможно, доктор Рей, являвшийся в то время практикантом, не имел права подписывать подобные документы. Теоретически свидетельство должен был подписать главный врач, доктор Урпар, или его заместитель доктор Беро29. Подписанное Делоном свидетельство так и не попало на стол мэра города. Вот как объясняет это пастор Салль в письме Тео:

«Мне кажется, и мое мнение разделяет доктор Рей, что было бы бесчеловечно отправить в сумасшедший дом того, кто никому не причинил вреда и кто при правильном и добром уходе может выздороветь и вернуться в нормальное состояние. Я повторяю – все работники больницы относятся к нему с пониманием и готовы сделать все, что в их силах, для того чтобы его не переводили в сумасшедший дом»30.

Благодаря усилиям доктора Рея и нежеланию начальника полиции ускорять процесс и доводить его до конца, документы о переводе Винсента в региональную психиатрическую лечебницу задержали. После того как начальник полиции сообщил Винсенту о результатах проведенного расследования, художник написал Тео: «Все, что я прошу у людей, которых я даже и по имени не знаю (потому что они делают все возможное для того, чтобы я не узнал, кто подписал и отправил этот документ), это, чтобы они не лезли в мои дела»31.

Всех подписавших петицию неоднократно осуждали биографы и искусствоведы. В 1969 году биограф Винсента Марк Эдо Тралбо назвал петицию «заговором гиен». Вот что писал биограф: «Негодование жителей Арля вылилось в составление петиции мэру… Обвинения против Винсента и помещение его в изолятор основывались исключительно на туманных высказываниях и безосновательных сплетнях»32. Тем не менее люди зачастую верят сплетням.

В 1980-х годах общественность узнала, что петицию против Ван Гога подписали всего тридцать человек. Однако, несмотря на то что петиция и другие связанные с ней документы находились в открытом доступе, автор выпущенной в 2006 году книги «Желтый дом» (о жизни Винсента и Гогена в Арле) Мартин Гейфорд писал: «Большая часть жителей, проживавших вокруг площади Ламартин, подписала петицию» (Gayford Martin. The Yellow House: Van Gogh, Gauguin and Nine Turbulent Weeks in Arles. – London: Fig Tree, 2006). В 1888 году в районе площади Ламартин проживало 747 человек, тридцать человек, подписавших петицию, совершенно определенно не представляют собой «большую часть жителей»33.

Я исследовала вопрос о том, какое количество жителей противилось пребыванию Ван Гога в городе, и нашла статью упомянутого выше Мартина Гейфорда под названием «Ван Гог, которого предали», в которой автор утверждает, что владельцы Cafe de la Gare сделали многое для «падения Винсента». Гейфорд пишет, что «в средней колонке подписей на петиции стоит имя Жозефа Жино»34. Меня удивила эта информация. Супруги Жино были близкими друзьями Ван Гога, и мне казалось, что им не хотелось бы, чтобы Винсента изгоняли из города. Я стала внимательно изучать подписи на петиции. На протяжении работы над этим проектом мне пришлось много часов всматриваться в сделанные от руки записи конца XIX века. Разобрать почерк не так просто, как может показаться, но у меня сложилось ощущение, что подпись, которую Гейфорд считает подписью Жозефа Жино, является на самом деле подписью Жозефа Гиона. Проверить подпись Жино было легко – он подписал свое свидетельство, данное полиции, к тому же я нашла его подпись на свидетельстве о браке35. Сравнив подписи, я поняла, что Жозеф Жино не подписывал петицию.

После этого я поняла, что мне надо внимательно разобраться со всеми подписями на петиции. Кто были эти люди и почему они так ополчились против Ван Гога? Что они выиграли бы, если бы художник покинул город?


Во время одной из поездок в Музей Ван Гога в Амстердам я упомянула о несовпадении подписей Жино и Гиона сотруднику Музея Луису ван Тилборгу. Я сказала ему, что никто не провел серьезного исследования подписей на петиции, и, пока этого не сделают, трудно говорить о том, кто этот документ подписал. Так небольшое открытие привело к тому, что я стала внимательно изучать все подписи на документах. Жозеф Жино сыграл большую роль в жизни Ван Гога в Арле. Он был не только мужем женщины, изображенной на картине «Арлезианка», – художник четыре с половиной месяца прожил в принадлежавшем семье Жино доме. После смерти художника Жино имел отношение к продаже многих картин Ван Гога. Я первой заметила расхождение подписей и после разговора с Луисом почувствовала, что сотрудники Музея стали в гораздо большей степени мне доверять. Я думала что, если мне удастся точно установить, кому принадлежат подписи на петиции, то мы будем лучше понимать, кто из жителей Арля хотел изгнать Ван Гога из города. Подписей было всего тридцать, но я должна была сверить их с подписями из других содержащихся в архивах документов. На сверку подписей мне потребовалось бы несколько сотен часов, и я не знала, готова ли потратить столько времени на эту работу. В общем, тогда я решила на некоторое время отложить сверку.

Через несколько месяцев попал в больницу мой брат, живший во Франции. Я ездила в больницу, занималась делами и здоровьем брата, принимала сложные решения по поводу лечения серьезного заболевания, которое у него обнаружили. Я очень уставала и не могла заниматься чем-либо серьезным, за исключением вопросов, касающихся моего брата. Вот тогда-то я и поняла, что готова посвятить несколько сотен часов скучнейшей и утомительной задаче сверки подписей.

На самом деле я оказалась не первой, кому пришла идея разобраться с подписями на петиции. Сотрудники Музея Ван Гога в Амстердаме помогли мне связаться с историком из города Ним по имени Пьер Ришар, который первым среди биографов Ван Гога напечатал фотокопию петиции в 1981 году. Ему удалось расшифровать и установить имена двух третей людей, подписавших петицию. После этого он пытался установить личности оставшихся, разыскивая среди тех, кто жил поблизости от площади Ламартин, по именам36. Таким образом Ришару удалось идентифицировать еще несколько человек. Однако его метод работы не был идеальным. Составляя базу данных жителей Арля, я обратила внимание на то, что в одном и том же районе проживали родственники: отцы, сыновья, двоюродные братья и сестры. Определить, кто именно подписал петицию, исключительно по именам было сложно, а я хотела точно узнать, кто подписал петицию, чтобы понять, кому из этих людей было выгодно, чтобы Ван Гога изгнали из города. Перефразируем этот вопрос: кто так стремился выгнать на улицу больного человека?

Петиция написана на дешевой бумаге, которой уже более ста лет, поэтому документ выдают из хранилища очень редко. Я попросила получить доступ к оригиналу, чтобы его сфотографировать. Теперь я могла увеличивать нужную мне подпись на экране компьютера, чтобы внимательнее ее рассмотреть. В полицейском протоколе опроса свидетелей значилась информация о каждом из опрошенных, но на самой петиции стояли просто подписи людей.

К счастью, официальные документы во Франции составляют очень тщательно. На большинстве официальных документов стоит много подписей, например, на свидетельстве о браке их насчитывается шесть штук. На протяжении нескольких месяцев я вечерами просматривала выложенные в Интернет свидетельства о браке горожан, сверяя каждую закорючку подписи. Таким трудоемким способом мне удалось точно идентифицировать двадцать четыре подписи из тридцати. Четыре человека, подписи которых стояли на петиции, не могли собственноручно поставить свою подпись на этот документ. Я установила, что эти четыре человека не умели читать и писать, следовательно, кто-то расписался за них37. Я не знала, дали ли эти четыре человека разрешение за них расписаться или их имена и фамилии добавили, чтобы увеличить количество подписавшихся. В общей сложности мне удалось идентифицировать двадцать восемь человек из тридцати подписавшихся.

Идентифицировать двух последних людей, поставивших свои подписи, мне помогло счастливое стечение обстоятельств. Я проделала самую скучную часть работы, но пока не могла ответить на вопрос, почему именно эти люди подписали петицию. Бесспорно, только потому, что Ван Гог был сумасшедшим и люди его боялись. Однако, поспрашивав местных жителей, я пришла к выводу: то, что человек считается fada (так называют сумасшедших в Провансе), не является достаточной причиной для того, чтобы изгнать его из города. (Вспомним комментарий Винсента о том, что все в Провансе немного «не в себе», слегка «ку-ку».) Вне всякого сомнения, поведение художника и то, что он сделал со своим ухом, пугало его соседей, однако у меня было ощущение, что кто-то надоумил и подтолкнул местных жителей к написанию этой петиции. В то время я еще не окончательно склонялась к теории о том, что это был кто-то, непосредственно заинтересованный в изгнании Ван Гога, однако со временем выяснилось, что именно так оно и было.


Можно сказать, что недовольство Ван Гогом появилось практически сразу после того, как он отрезал себе ухо. Пока художник лежал в больнице, многим казалось, что, как только оформят все документы, его незамедлительно отправят в дурдом. Надо сказать, что в Арле бывали случаи психических заболеваний. В архивах я нашла документы, свидетельствующие о том, что нескольких местных душевнобольных перевели в психиатрическую лечебницу в Экс-ан-Провансе. Потом, совершенно неожиданно, под Новый год Ван Гогу стало лучше. 2 января 1889 года пастор Салль посетил друзей Ван Гога: Рулена, Жино и других в Cafe de la Gare, где они обсуждали состояние Винсента и то, что ему стало лучше38. Однако далеко не все слышавшие эту дискуссию были рады такому развитию событий.

На петиции поставили подписи главным образом те, кто жил в районе площади Ламартин и мог наблюдать поведение художника непосредственно до и после драмы 23 декабря. Несмотря на то что Ван Гог лично никому не угрожал и не представлял для других прямой опасности, местные жители в целом были недовольны его поведением. К тому времени, когда у Винсента случился третий нервный срыв, тем или тому, кто был заинтересован в его изгнании из города, было легко убедить жителей в том, что они живут рядом с настоящим сумасшедшим.

До некоторых пор мне казалось, что причиной написания петиции был страх, который жители небольшого района в провинциальном городе испытывали по отношению к чужаку. Людей пугали граничащий с сумасшествием творческий полет, а также иррациональное поведение Винсента. Однако после того, как мне удалось идентифицировать все подписи, я поняла, что дело совсем не в страхе.

Первой на петиции стояла подпись соседа Винсента бакалейщика Дамаса Креволена, жену которого опросила полиция во время расследования. Учитывая близость магазина и жилья Винсента, многие биографы были склонны именно Креволенов считать инициаторами петиции39. Однако и другому человеку, другу Креволенов, было выгодно, чтобы Винсент съехал из дома № 2 по площади Ламартин. Биографы никогда не считали этого человека инициатором подачи петиции. Им оказался Бернар Соле, агент, сдавший Винсенту дом.

Желтый дом располагался на «козырном» месте, очень удобном для ведения торговли и открытия торговой точки. Он был расположен в оживленной части города, в угловом здании напротив городского парка. Незадолго до этого Винсент настоял на косметическом ремонте и подведении газового освещения. Агент по сдаче дома просто не мог пережить, что такой лакомый кусочек, как этот дом, пустует. Винсент попал в больницу, ходили слухи о том, что его вскоре отправят в психиатрическую лечебницу, и агент начал подыскивать новых жильцов. В конце декабря 1888 года Соле договорился о том, что в Желтый дом въедет табачная лавка, и сообщил о своих планах по поводу дома Винсенту, когда в начале января заходил за квартплатой. После визита Соле Винсент написал Тео письмо, в котором с пеной у рта защищал свое право на то, чтобы остаться в Желтом доме40. Нежелание Винсента съезжать не обрадовало Соле. У Ван Гога был договор аренды, и агент не мог разорвать этот контракт без каких-либо уважительных причин. Решить эту проблему и выселить Ван Гога можно было только при помощи закулисных интриг.

Петиция была написана на дешевой бумаге с использованием трех разных ручек. Размашистый почерк, которым написана петиция, указывает на то, что текст принадлежит, скорее всего, перу Креволена, который, видимо, выложил петицию на прилавок своего магазина для того, чтобы собрать подписи. Креволен был первым, кто эту петицию подписал, после него стоит подпись Эспри Лантома, человека, которого он нанял для работы в лавке. Я узнала, что Эспри не умел писать и читать, после чего стала еще внимательнее изучать подписи. Имена еще троих «подписавшихся», которые также были неграмотными, написаны, скорее всего, рукой Креволена. Среди этой троицы стоит отметить вдову Вениссак, владелицу ресторана рядом с Cafe de la Gare, в котором Винсент регулярно питался. Среди подписей есть подписи Гиллюма Файяра, владельца Bar du Prado, и владельца Cafe de PAlcazar Франсуа Силетто. Именно в заведении Силетто Винсент в свое время запустил стакан в голову Гогена, но не попал. Четвертая подпись в списке принадлежала Шарлю Виани, владельцу табачной лавки, который по договору с Соле должен был переехать в Желтый дом и жену которого Марию41 опрашивала полиция в ходе расследования, проведенного в то время, когда Винсент лежал в больнице. Одному из подписавшихся, Адриену Берте, в 1889 году было всего шестнадцать лет, и он еще учился в школе. Этот Адриен для придания своей подписи большего веса поставил еще и узурпированную у своего дяди профессию brigadier poseur, то есть «путевой рабочий», которым этот школьник совсем не являлся. Изучая подписи на петиции, я пришла к выводу, что двадцать три человека из тридцати подписавшихся не родились в Арле. Но для местных жителей, которые петицию не поддержали, Винсент был estranger; поэтому они не видели никакого смысла в том, чтобы его защищать. Местные не чувствовали себя обязанными это делать и поступили точно так же, как поступил Жино, то есть не сделали ровным счетом ничего.

Я пришла к выводу, что все поставившие свои подписи люди так или иначе между собой связаны. Более того, даже в масштабе такого небольшого города, как Арль, связь между этими людьми на удивление тесная. Все они или родственники, или соседи, или связаны работой. Имена четверых из них фигурируют на других петициях мэру42. И главное – большая часть из них являлась друзьями или коллегами по работе Бернарда Соле.

Увы, но многие биографы Ван Гога зачастую связывали между собой петицию и полицейское расследование43. Тем не менее два этих документа стоит рассматривать по отдельности – петиция написана местными жителями, а полицейское расследование проводилось позже по указанию мэра города. В петиции Винсента обвиняют в том, что он «злоупотребляет спиртным», находится в «состоянии перевозбуждения», а его поведение «вызывает страх… детей и женщин». Жители требовали, чтобы Винсенту дали вернуться «к своей семье» или «заключили его в сумасшедший дом»44. Полиция проводила расследование в начале марта, когда обвинения стали более серьезными и конкретными – Винсента обвиняли в том, что он не дает прохода женщинам и «входит в дома».

Из пяти людей, опрошенных полицией, самые серьезные обвинения выдвигали Бернар Соле, соседка Винсента Маргарит Креволен и Жанн Кулом, жена коллеги Соле45. Именно эти три человека подробно говорили о том, почему Ван Гог представляет опасность для окружающих. Слова этих людей цитировали практически во всех книгах, написанных о Ван Гоге. Их цитаты были вырваны из контекста, а сами эти люди оказались лицами, заинтересованными в определенном решении по делу художника. Получается, что всего лишь три человека из 13 000 жителей Арля выступили против Винсента.

Может показаться странным, что слова трех людей, произнесенные во время полицейского расследования, проведенного более 125 лет назад, фигурируют практически в каждом описании неадекватного поведения Ван Гога, но это факт. В конечном счете мы можем утверждать, что обвинения против Винсента выдвигали главным образом всего два человека: Соле и Креволен. Первому надо было, чтобы Винсент съехал, чтобы выполнить свои обязательства перед владельцами табачного магазина, а второму хотелось избавиться от художника, который жил рядом с его магазином и около дома которого собирались зеваки и подростки, мешавшие его торговле. Но эти люди не могли выселить Ван Гога без веской причины. Они искали повод, и они его нашли. Этим поводом оказалось психическое состояние Ван Гога. Они стали распространять слухи о неадекватном поведении Винсента, и их друзья подписали петицию.

Часто во время пребывания в Арле я слышала, как туристические гиды говорили о том, что Винсент был сумасшедшим, подтверждая свои слова цитатами из документов 1889 года. Действительно, поведение Винсента во время обострений было параноидальным, у него были серьезные психические проблемы, однако не стоит преувеличивать. Для властей города петиция и связанные с ней документы всегда были «больной мозолью», потому что они демонстрируют полное отсутствие сострадания к психически больному человеку. Возможно, именно по этой причине в Арле никогда не было центра изучения творчества Ван Гога, а многие жители города даже не подозревали о существовании петиции. Обвинения против художника, выдвинутые горсткой людей более века назад, и по сей день влияют на восприятие Прованса сторонними людьми и в той или иной степени воздействуют на выводы биографов Ван Гога. Иногда может даже показаться, что история с петицией просто аккуратно удалена из истории Ван Гога в Провансе.

19. Убежище

Попробуем приветствовать нашу судьбу, в каком бы виде она к нам ни пришла.

Винсент Ваг Гог – брату Тео, 18 февраля 1889 года

Винсент пролежал в больнице с перерывами пять месяцев – с 24 декабря 1888 года по 8 мая 1889-го, то есть приблизительно третью часть времени пребывания в Арле. В этот период был принят ряд решений, в корне изменивших его жизнь. Ван Гог практически не писал брату, и информацию о Винсенте Тео время от времени получал от пастора Салля и доктора Рея. Из-за отсутствия писем Винсента, а также потому, что больничные карты пациентов были утеряны или уничтожены, мы мало знаем о жизни художника в тот период.

Если смотреть на здание с улицы, больница очень похожа на крепость. Она окружена высокой стеной, а на аскетичном фасаде находится всего несколько окон. Больница была построена в 1573 году, и с внешней стороны здание сделали максимально суровым, чтобы пациентам не хотелось долго задерживаться здесь на бесплатных харчах. Массивная деревянная дверь ведет в коридор, заканчивающийся красивым внутренним двориком с клумбами, на которых практически всегда что-нибудь цветет. Со временем мне стала знакома каждая деталь: белый камень, проход по террасам, стилизованный резной Агнец Божий над лестницей, ведущей в старинную часовню, следы кладки старых, давно исчезнувших зданий на существующих стенах и благоухающий садик в центре двора.

В апреле 1889 года, перед тем как покинуть больницу, Ван Гог нарисовал этот садик. Двор с садиком был закрыт для посторонних, за исключением пациентов и тех, кто их навещал. Вот как описывал Ван Гог свою красочную картину в письме сестре:

«Здесь есть беленая галерея с арками, похожая на те, которые бывают в арабских зданиях. Перед галереей находится старый сад с прудиком посредине и восьмью клумбами, на которых растут незабудки, розы, анемоны, лютики, желтофиоль, ромашки и так далее… А внизу под галереей растут апельсиновые деревья и олеандры. Получилась картина цветов и весенней зелени. Этот вид пересекают, словно змеи, три черных, грустных ствола деревьев, а на переднем плане стоят четыре темных больших куста. Возможно, люди не считают этот сад чем-то удивительным, но я всегда хотел писать для тех, кто не понимает художественной стороны живописи»1.

Винсент написал картину «Двор больницы в Арле» с террасы первого этажа. На картине мы видим не только сад, но и мужское отделение. Художник изобразил монахиню Августинского ордена, Конгрегации Святейшего Сердца Иисуса сестру Марию, работавшую помощницей аптекаря, которая идет от аптеки по направлению к нам, смотрящим на картину. Кроме этого на картине под арками второго этажа изображен тучный мужчина с лопатой. Это садовник Луи Оран2. С левой стороны картины, напротив женского отделения, изображены арлезианки в традиционных одеждах. Этой картиной владел аптекарь больницы Франсуа Фложа. Она висела в аптеке, и в 1893 году ее видел почтовый служащий, оставивший свидетельства о том, что на стенах аптеки висело несколько картин, изображавших виды больницы Арля, включая картину Ваг Гога «Двор больницы в Арле», которую он нарисовал «во время лечения»3.

В архивах я нашла книги с записями о заказах продуктов и медикаментов для больницы, а также о том, сколько на эти закупки было потрачено, как были обставлены палаты и как обогревалось помещение. Сохранились записи решений, принятых на совещаниях больничного совета, по которым я составила представление о том, каких сотрудников и когда наняли, а когда уволили, сколько получал персонал и на что жаловался. Я составила списки работавших в больнице монахинь, докторов и другого персонала. По спискам избирателей я нашла подробную информацию об этих людях, для того чтобы создать представление о том, как жила и функционировала больница.

Однако я не знала многих важных деталей. Не было медицинских карт, и сам Ван Гог не оставил никаких воспоминаний о своем лечении. Несмотря на то что я много часов провела в архивах, мне далеко не сразу удалось установить, где именно находился кабинет доктора Рея и в какой палате лежал Ван Гог.

Однажды в архивных документах я обнаружила упоминание о существовании поэтажного плана, нарисованного местным архитектором для проведения ремонта. Этот план мне удалось найти лишь только через несколько месяцев. Он был нарисован на двух больших листах пожелтевшей чертежной бумаги, и на нем были отмечены все палаты, кабинеты, кухня и аптека. Я посмотрела на дату составления плана и вздрогнула: 8 января 1889 года. Это был следующий день после того, как Ван Гог впервые покинул больницу. Мне удалось найти не просто план здания, а план, нарисованный городским архитектором в тот самый период, когда Винсент лежал в больнице. После этого мне удалось точно определить помещение, в котором была написана картина «Палата больницы в Арле», а также приемный и процедурный кабинеты доктора Рея4. Несмотря на это, я чувствовала, что мне известны лишь сухие и безличные факты, я совсем немного знаю о пребывании художника в больнице, и это меня очень расстраивало. Потом мне опять повезло. В городских архивах я нашла опросник, изданный французским министерством здравоохранения. Я сфотографировала этот документ, но он был такой длинный и написан таким непонятным и неразборчивым почерком, что я решила отложить его чтение до тех пор, пока не наберусь достаточно терпения. Тут мне на помощь пришла судьба.

Пытаясь сделать так, чтобы мой проект «Ухо Ван Гога» хоть как-то продвинулся, я позвонила в одну компанию, занимающуюся производством ТВ-передач, и договорилась о встрече. Я остановилась у друзей в Лондоне и в предвкушении презентации не могла уснуть. За ночь до этого я тоже плохо спала. Утром я вышла на улицу, чтобы позавтракать, подвернула лодыжку и упала. Я лежала, чувствуя боль в ноге. Мимо меня проходили спешившие на работу люди. Наконец какая-то милая девушка помогла мне подняться на ноги.

У меня болела нога, я волновалась, но, несмотря на то что друзья меня отговаривали, все же пошла на назначенную встречу. Как в общем-то и стоило предполагать, встреча прошла безрезультатно. Я нервничала, меня трясло. Я рассказывала о Ван Гоге и зачастую даже сама не понимала, на каком языке говорю. Встреча длилась два часа, и я была уверена, что ничего путного из нее не выйдет. К концу дня боль в ноге усилилась, и я поехала в больницу, где мне сделали рентген и установили, что я сломала не только лодыжку, но и правую руку.

Вернувшись во Францию, из-за переломов я не могла выйти на улицу. Времени у меня было много, и я наконец решила прочитать ответы на опросник министерства здравоохранения. Я думала, что чтение будет очень скучным, но ошиблась. В опроснике очень подробно описывали то, чем жила больница в Арле. Самое удивительное было в том, что этот опросник заполнили в период между июлем 1888-го и февралем 1889 года, то есть практически в то время, когда в больнице лежал Ван Гог. Из этого опросника я получила необходимую информацию о жизни больницы, когда Винсент лежал в палате и когда он находился в изоляторе5.


В конце декабря 1888 года Винсент оказался в больнице, находившейся не в лучшем состоянии. В течение предшествовавших двадцати лет городской совет неоднократно обращался в министерство здравоохранения с просьбами улучшить условия содержания пациентов, но центральные власти оставались глухи. Жаловались на то, что в помещениях плохо пахнет, или, как тогда писали, «в воздухе были миазмы». В XIX веке считалось, что «миазмы» – переносчики инфекции. Больница располагалась в низине, а система отвода воды была сделана, наверное, еще древними римлянами6. Руководство больницы считало необходимым построить новое здание вместо того, которое стояло уже 300 лет, но финансирования не было.

Проблемы были не только с самим зданием, оставлять лучшего желал и уход за пациентами. Медсестры были уже преклонного возраста, а гигиенические стандарты безнадежно устарели. В прессе того времени я неоднократно читала о том, что больница – это опасное и вредное для здоровья место. За несколько месяцев до того, как Ван Гог оказался в этом «лечебном» заведении, произошло несколько смертей во время операций, и полиция предупредила одного из главных врачей, чтобы он внимательнее относился к своей работе. С тех пор в больнице запретили оперировать, за исключением неотложных случаев. Работники больницы прекрасно знали о недостатках своего заведения, и отвечавший на вопросы опросника администратор писал, что «дезинфицируют недостаточно хорошо и не очень аккуратно». Так что Ван Гогу очень повезло, что его лечащим врачом оказался доктор Рей.

В то время когда Винсент лежал в больнице, лечебным учреждением управлял комитет, подчинявшийся непосредственно мэру города, но точно так же, как в большинстве французских больниц того времени, медсестрами были монахини разных орденов. Католическая церковь занималась лечебными учреждениями во всех европейских католических странах начиная со Средних веков, и в конце XIX века в этом смысле мало что изменилось. В больнице Арля медсестрами были монахини ордена ев. Августина, а сам монастырь находился в одном здании с больницей. Монахини готовили еду, убирались, готовили лекарства и работали медсестрами. На картинах Винсента, сделанных во время его пребывания в больнице, мы видим монахинь, которые выполняют свои обязанности. Местные жители служили в больнице в качестве сторожей, консьержей, цирюльника и разнорабочих.

После Великой французской революции все госучреждения были надконфессиональными, и соблюдению этого принципа придавалось большое значение. За месяц до появления в больнице Ван Гога в ней случился микроскандал – трех сестер, включая настоятельницу, отстранили от выполнения их обязанностей за то, что они пытались склонить пациентов к принятию католической веры7.

К концу февраля 1889 года Винсент снова попал в больницу и уже второй раз оказывался в изоляторе8. Шло рассмотрение петиции граждан, и до принятия окончательного решения по поводу жалобы, а также до решения вопроса о его переводе в дом умалишенных художник должен был оставаться в изоляторе.

Вероятность потери Желтого дома ужасно угнетала Ван Гога. Желтый дом был олицетворением его мечты о создании коммуны художников, семьи и рождении детей. Если бы было принято решение в пользу людей, подписавших петицию, то Ван Гогу пришлось бы покинуть город. Все эти события тяготили его. «Ты знаешь, как я люблю Арль, – писал художник брату. – После всего того, что произошло, я уже не тешу себя надеждой на то, что могу позвать сюда художников, потому что они будут рисковать потерять голову, как потерял ее я»9.

1 марта пастор Салль написал Тео письмо, в котором говорилось, что Винсенту разрешат взять из Желтого дома кисти и краски, чтобы писать в больнице, однако на следующий день в доме была полиция и опрашивала жителей о поведении Ван Гога10. В такой неподходящий момент Винсента не могли отпустить из больницы. «Совершенно очевидно, что соседи боятся вашего брата, и они запугивают им друг друга», – писал Салль Тео.

«То, в чем обвиняют вашего брата (если мы предположим, что эти обвинения справедливые), не является основанием для того, чтобы объявить его сумасшедшим и отправить в сумасшедший дом. Говорят, что дети преследуют его, а он, в свою очередь, бегает за ними и может причинить им вред»11.

Пока власти решали судьбу Винсента, он находился в изоляторе. Тео писал своей сестре: «Я получил еще одно письмо от пастора Салля. Как я и предполагал, его состояние без изменений, и лучше ему не стало… Я ожидал такого развития событий, но сейчас стало ясно, что пройдет много времени до его полного выздоровления»12. Будущее выглядело совсем безрадостным. Полиция опечатала Желтый дом до принятия окончательного решения. Это означало, что не только Винсент не мог прийти туда, но и агент Соле не мог его сдать никому, включая владельца табачной лавки13.

Тем временем в Париже у Тео было много забот и дел. Свадьбу с Йоханной должны были сыграть 18 апреля в Амстердаме. Тео надеялся на то, что переедет на новую квартиру. Он подыскивал жилье для супружеской пары и в конце концов остановил свой выбор на квартире по адресу: улица Сите, дом 8 в районе площади Пигаль. Тео ничем не мог помочь своему брату. Его письмо от 16 марта заканчивается словами: «Желаю тебе здоровья и остаюсь твоим любящим братом».

Тео находился в сложной ситуации. Он понимал, что ему придется обеспечивать жену, а также надеялся на рождение ребенка, он понимал, что ему будет сложно оплачивать расходы на содержание брата в частном доме для умалишенных. Он написал сестрам, прося их помощи и совета:

«В настоящее время нет смысла изменять курс его лечения, который является бесплатным… Если будет принято решение о его переводе в специализированную частную лечебницу, мы должны решить, за какой уход мы можем платить»14.

Несмотря на то что Винсент всегда находил утешение в живописи, на протяжении марта 1889 года он брался за кисть нечасто. Первые две недели месяца он провел в изоляторе, а потом его перевели в мужское отделение, однако не разрешали свободно перемещаться по территории больницы. В конце марта он писал брату: «Насколько я могу судить, я, строго говоря, не сумасшедший. Ты увидишь, что холсты, которые написал в перерывах, спокойные и совсем не хуже остальных»15. На самом деле то, что его так долго не выпускали из изолятора, объяснялось не состоянием его здоровья, которое постепенно улучшалось, а эпидемией среди пациентов.

Начиная с октября 1888 года в городе началась эпидемия оспы, на борьбу с которой были брошены все силы медицинского персонала. Борьба с распространением этого заболевания была основной задачей и доктора Рея. Каждому пациенту, который покидал больницу или которого в нее клали, делали вакцинацию16. Ограничили перемещение пациентов между отделениями и палатами, а также запретили гулять по галереям17. У оспы достаточно продолжитеьный инкубационный период, поэтому зараженные ей, попадая в больницу, только в ней заболевали. В то время лечение от оспы сводилось к тому, что нарывы смазывали мазью и успокаивали больных опиумом и эфиром18. Меры, принятые доктором Реем против оспы, возымели эффект, за полгода заболел сорок один человек, и всего шесть человек умерло. После окончания эпидемии, 15 апреля 1889 года, Рей написал для начальства больницы ряд рекомендаций по борьбе с заболеванием. Начальство высоко оценило его вклад в дело борьбы с болезнью, и через несколько лет доктору предложили пост ответственного за гигиену в Арле19.

В конце пребывания Ван Гога в больнице его перевели в мужское отделение. Доктор Рей периодически разрешал Винсенту находиться в своем кабинете. Спустя много лет после этих событий дочь доктора вспоминала: «Винсента очень отвлекал шум в палате, и отец разрешал ему находиться в своем кабинете, чтобы в спокойной обстановке написать письмо брату Тео»20. Здание больницы сохранилось до наших дней, и я могу себе представить, какой страшный сквозняк гулял по огромным палатам. Во время строительства больницы считалось, что воздух должен циркулировать, поэтому палаты были очень большими. Например, палата Винсента имела сорок метров в длину и восемь метров в ширину. Высота потолка была более пяти метров, а в белых стенах палаты было проделано двенадцать больших окон, закрытых бело-розовыми занавесками – единственным украшением спартанского интерьера21. Пол палаты был покрыт плиткой. На металлических кроватях лежали набитые сеном матрасы, подушка и валик. В палате Винсента стояло двадцать восемь кроватей, расстояние между которыми составляло чуть менее одного метра. Рядом с каждой кроватью были стул и тумбочка для хранения личных вещей. Если пациенту нужно было делать какие-либо процедуры, то вокруг кровати ставили ширму, к которой пришпиливали бумагу с отметками о процедуре. С потолка свешивались масляные или парафиновые лампы, которые надо было постоянно пополнять горючей жидкостью и которые на ночь не тушили совсем, а делали их свет приглушенным.

Зимой в палатах было холодно, а летом жарко. На лестнице располагался единственный «турецкий туалет» (то есть дырка в полу) на двадцать восемь пациентов, рядом с которым стояло ведро воды для слива22. Пациенты ходили в своей собственной одежде, а нижнее белье меняли, когда «считали необходимым». На цокольном этаже находилась купальня, которую открывали два раза в месяц. Воду в металлических ваннах подогревали при помощи подведенных под них газовых труб. Было очень сложно обеспечить каждому пациенту чистую и теплую воду, поэтому из общего количества 15 510 ночей, проведенных пациентами в год в больнице, мылись они только 400 раз. Отвечая на вопрос «Как часто моются пациенты?», администратор шутливо ответил: «Моются тогда, когда мы носом начинаем чувствовать необходимость»23.

Воду, взятую из Роны, кипятили на чай и суп. Некипяченая вода считалась вредной для здоровья, и ее пациентам никогда не давали. Пациенты получали необходимую жидкость в виде супа, травяных чаев, кофе и вина. Вне зависимости от состояния пациента, даже те, кто находился на строгой диете, получали дневную норму вина. Женщинам (в том числе кормящим матерям) выдавали в день четверть литра вина, а мужчинам – целый литр. Современные читатели могут подумать, что пациентов спаивали, однако не будем забывать, что вино во Франции в конце XIX века пили практически при каждом приеме пищи. Кормили пациентов два раза в день – в 10 и 17 часов. Питание было простым, но достаточно питательным для того, чтобы человек мог выздороветь и набраться сил. Кормили мясом (говядиной, бараниной и мясом ягненка), давали много риса, бобов, чечевицы, овощей, салата и оливкового масла24. В общей сложности уход, питание и проживание стоили полтора франка в день, и для коренных жителей Арля лечение в больнице было бесплатным.

Пациентам разрешалось курить на террасах и в коридорах, что давало людям возможность пообщаться между собой. Винсенту разрешили курить только к концу пребывания в больнице, потому что до этого действовали ограничения, связанные с эпидемией оспы. В конце марта Винсент писал брату: «Если рано или поздно я по-настоящему сойду с ума, я не хотел бы жить в больнице. Но сейчас мне хотелось бы иметь возможность свободно отсюда выходить. Если я себя правильно понимаю, будет интервал между здесь и там». Далее Винсент написал с большой заботой об окружающих: «Лучшим для меня было бы не оставаться в одиночестве, но я скорее соглашусь жить совершенно один в сумасшедшем доме, чем принесу в жертву жизнь другого человека ради моей собственной». Несмотря на эту чувствительность, мы снова начинаем наблюдать, как по мере написания письма он постепенно теряет рассудок и его мысли приобретают параноидальный характер: «Администрация больницы, как бы мне лучше выразиться, в общем, они иезуиты, очень хитрые, очень мощные, очень импрессионистски настроенные… они умеют очень тонко добывать нужную им информацию, но это удивляет меня и сбивает меня с толку»25. По тексту письма мы видим, что логика начинает теряться, а мысли Ван Гога путаются.

В середине марта обеспокоенный спорадическими письмами брата Тео узнает, что Поль Синьяк планирует поехать из Парижа на Юг страны. Тео просит Синьяка заехать в Арль и навестить Винсента.

Поль Синьяк прибыл в Арль 23 марта 1889 года, целый день провел с Винсентом и уехал на Лазурный берег на следующее утро. Посещение знакомого художника из Парижа встряхнуло и приободрило Винсента. Доктор Рей отпустил его на весь день, и вдвоем с Синьяком они отправились в Желтый дом, чтобы посмотреть картины.

«Пишу тебе с сообщением о том, что виделся с Синьяком, чему очень рад. Когда мы стояли и размышляли о том, открыть ли дверь, на которой полиция сломала замок, а потом опечатала, он повел себя очень прямолинейно, просто и мило. Сначала полиция не хотела, чтобы мы входили в дом, но потом в конце концов разрешала нам войти внутрь. Я подарил Синьяку небольшой натюрморт, который выводил из себя наших добрых жандармов, потому что на нем изображены две копченые селедки, а как ты сам прекрасно знаешь, их называют gendarmes»26.

Синьяк не видел полотен Ван Гога с неудачной выставки, которую художник организовал в Париже за пятнадцать месяцев до этого, и был приятно удивлен. Работы Винсента были совсем другими, в них не прослеживалось влияния импрессионистов, краски были сильными и чистыми, а мазки твердыми и уверенными. «Он отвел меня, чтобы показать свои работы, – писал Синьяк Тео, – многие из которых очень хороши, и все работы интересные и интригующие». Синьяк заверил Тео в том, то Винсент чувствует себя хорошо и думает только о своей живописи. «Он был, уверяю тебя, в прекрасном состоянии в смысле физического и психического здоровья. Он мечтает лишь об одном – чтобы ему дали возможность спокойно работать»27.

Приободренный посещением собрата по цеху и тем, что он снова увидел свои собственные работы, Винсент попросил брата выслать ему деньги на новые материалы для живописи. Он снова начал писать сады в цвету в середине апреля после того, как ему разрешили выходить на улицу и за территорию больницы. Винсент не чувствовал в себе сил уходить далеко, поэтому просто переходил на противоположную от больницы сторону дороги и рисовал в близлежащих полях, а также рядом с бараками военных на бульваре де Лис. Написанные в этот период работы значительно отличаются от тех, которые он создал летом 1888 года. На холстах 1889 года поверхность стала более ровной, линии были выполнены в стиле клуазонизма[14], в чем прослеживалось влияние не только японской гравюры, но и Поля Гогена.

Увы, обстоятельства не давали Винсенту возможности спокойно работать. Он находился в непонятной ситуации – с одной стороны, он не мог бесконечно оставаться в больнице, а с другой – ему не разрешали вернуться в Желтый дом. Получалось, что Винсент оказался практически бездомным. Пастор Салль предложил ему переехать28. Винсент никак не мог простить своих соседей, живших вокруг площади Ламартин, и писал Тео так: «Какие у меня новости? Месье Салль пытается найти мне квартиру в другой части города. Я согласен с этой идеей, потому что в этом случае мне не придется немедленно переезжать»29. Винсента расстраивало, что ему придется покинуть дом, в который он вложил много денег. Мы помним, что в доме сделали косметический ремонт и провели в него газ. Винсента раздражало, что кто-то другой будет пользоваться плодами его вложений и труда, но он не мог вернуться в Желтый дом из-за петиции местных жителей. Он также не мог бесконечно долго оставаться в больнице (пациентам нельзя было находиться в больнице дольше трех месяцев, если, конечно, не было каких-либо медицинских показаний для более длительного лечения30). Нужно было найти какое-то альтернативное решение.

В середине апреля Винсент писал Тео: «Я снял квартиру из двух небольших комнат за шесть франков в месяц (или восемь франков, если в квартире будет вода), принадлежащую доктору Рею. Это недорогая квартира, но не такая удобная, как мастерская»31. Биографам так и не удалось узнать, где именно находилась эта квартира. К счастью, сотрудник регистрационного отдела недвижимости города Робер Фьенго ответил на мой запрос о докторе Рее, владевшем домом б по улице Рамп-дю-Пон32.

На карте, предоставленной отделом регистрации недвижимости, я обнаружила, что эта квартира располагалась на верхнем этаже дома, в котором находился операционный кабинет доктора Рея. Именно в этом здании

Ирвинг Стоун в 1930 году встречался с доктором Реем. Несмотря на то что Винсент чувствовал себя уверенно и говорил, что выздоровел, в последний момент он испугался и не подписал контракт на аренду квартиры. Вот что по этому поводу писал Салль Тео: «Он уже договорился с владельцем квартиры, но признался мне, что не уверен в том, что может жить самостоятельно, поэтому будет гораздо лучше, гораздо более благоразумно еще два или три месяца провести в психической лечебнице»33. Винсент еще окончательно не оправился после нервных срывов и чувствовал себя слабым. Кроме того, он находился в подавленном состоянии из-за неприязни к нему соседей по Желтому дому. Он не мог оставаться в больнице, и единственным выходом из ситуации был перевод в государственную психиатрическую лечебницу, если Тео и члены семьи не смогут поместить его в частную.

Пастор Салль начал подыскивать Винсенту частную лечебницу и нашел санаторий в Сен-Реми за 100 франков в месяц. Как я уже писала, во Франции в конце позапрошлого века существовала огромная разница в условиях и уходе, предоставляемых частными клиниками для душевнобольных и государственными сумасшедшими домами. Если человек попадал в государственную систему психиатрической помощи, то уже не мог из нее выбраться, да и немногие выживали в государственных сумасшедших домах. В частной психиатрической клинике Винсент мог бы рисовать и иметь определенную свободу передвижения.

Готовясь к отъезду из Арля, удрученный Винсент писал Тео:

«В конце месяца я хотел бы уехать в психиатрическую клинику в Сен-Реми или другое подобное учреждение, рекомендованное месье Саллем. Прости меня за то, что я подробно не пускаюсь в рассмотрение всех “за” и “против” этого мероприятия. Мне очень тяжело обсуждать эту тему. Думаю, будет достаточно того, что я скажу тебе, что совершенно не в состоянии жить в одиночестве в мастерской ни в Арле, ни в другом месте. Причины тебе известны (по крайней мере, в данный момент), тем не менее я пытался решиться начать снова, но в настоящий момент это невозможно. Если я заставлю себя переселиться в мастерскую и возьму на себя все вытекающие из этого последствия и ответственность, то боюсь, что могу потерять способность работать»34.

Вопрос об отъезде из города был решен, и Ван Гог начал документировать места, в которых ему пришлось жить. В конце апреля 1889 года он написал вид внутреннего двора больницы, а также картину «Палата больницы в Арле». По последней картине можно составить мнение о состоянии больницы в целом, а также о медицинском персонале. На холсте изображены тепло одетые пациенты-мужчины, которые подсели поближе к печке, чтобы согреться. Вы видим огромную палату и сгорбленных престарелых монахинь-медсестер. Рядом с печкой-буржуйкой стоит ящик с углем, из которого Ван Гог пытался умыться во время второго нервного срыва в конце декабря. Винсент честно и не стесняясь фиксировал на холсте то, что видел, и эту картину можно воспринимать как документальное свидетельство сложностей, которые ему пришлось пережить.

«Судя по письмам Винсента, он физически чувствует себя хорошо, – писал Тео матери 5 мая. – Однако он постепенно начинает понимать, что перенес сильный удар, поэтому чувствует, что ему нужно лечиться»35. В начале мая 1889 года все вещи Ван Гога перевезли из Желтого дома к Жино, и все было готово к тому, чтобы художник мог покинуть больницу36. Винсент получил записку от пастора Сал ля:

«Я смогу отвести вас в Сен-Реми в среду. Если вас устраивает, мы можем поехать на поезде, отправляющемся в 8.51. Я уже виделся с месье Пейроном, и будет лучше, если я поеду с вами»37.

8 мая 1889 года Винсент Ван Гог прибыл в частную психиатрическую клинику Сен-Поль-де-Мозоль в Сен-Реми (монастырь Сен-Поль-де-Мозоль). Через пятнадцать месяцев его уже не будет в живых.

20. Раненый ангел

Однажды днем у меня дома раздался телефонный звонок. «Мадам Мерфи?» – голос на другом конце провода «дребезжал» и, как мне показалось, принадлежал старому человеку. Мужчина представился. Оказалось, что это внук Рашель, которому я много месяцев назад написала письмо. Просто не верилось, что он наконец позвонил. В своем письме этому человеку я не изложила напрямую суть дела, а упомянула лишь о том, что исследую жизнь Ван Гога, в ходе своих изысканий натолкнулась на имя его родственницы. Мужчина сообщил, что с радостью встретится со мной.

Жарким летним днем я поехала на встречу с ним, я надеялась, что он поможет мне разгадать загадку «Рашель/Габи» – девушки, к которой Ван Гог пришел ночью 23 декабря.

Мужчина встретил меня очень приветливо. Несмотря на свой преклонный возраст, он начал бодро рассказывать мне истории о том, каким был Арль до войны. Я очень хотела перейти к теме, ради которой приехала, но вела себя осторожно и старалась не торопить события. Мужчина с любовью, теплотой и уважением говорил о своей бабушке Габриэль. Во время разговора он показал на висящую на стене фотографию, на которой была изображена молодая пара. Женщине на фотографии было около тридцати лет, у нее было доброе и дружелюбное выражение лица. На фотографии она была изображена стоящей рядом с оливковым деревом в саду. Рядом с ней сидел мужчина в стильной, я бы даже сказала, пижонской шляпе. Наконец-то я увидела ту, которую так давно искала, и мне было сложно сдержать волнение.

Потом мужчина показал мне еще одну фотографию. На ней его бабушка была старше. С годами ее лицо изменилось, стало более худым и угловатым, совсем не похожим на молодое лицо с пухлыми щеками, которые у нее были в молодости. На обеих фотографиях она была в традиционном костюме (такие, как мне казалось, тогда носили только по особым случаям). Мужчина объяснил, что Габриэль происходит из рода, который уже давно живет в Арле, и прабабушка ее бабушки (как и все остальные женщины) каждый день ходила в традиционной одежде и укладывала волосы узлом на макушке. Он сказал, что его бабушка всю жизнь прожила в Арле и всего один раз в жизни съездила в Париж для проведения курса лечения. В период пребывания в Париже она ходила смотреть представление, на котором на сцену выводили лошадей1. Мужчина не мог точно вспомнить, когда его бабушка ездила в Париж, но сказал, что тогда она была еще маленькой девочкой.

Наконец я набралась храбрости, сделала глубокий вдох и начала объяснять причину моего визита. Я показала ему родовое древо его семьи, которое сама нарисовала, и рассказала то, что знала о жизни Габриэль. После этого я спросила мужчину, что он знает о связи его бабушки и Ван Гога. Тут в дверь комнаты постучали и вошла его дочь. До ее появления мужчина охотно делился своими воспоминаниями, но как только в комнате появился третий человек, он стал вести себя, как стеснительный маленький ребенок. Разговор ушел в сторону от Габриэль, хотя я пыталась вернуться к интересующей меня теме. Потом в дверь снова постучали. Это был священник, и я поняла, что пора раскланиваться. Я поцеловала мужчину в щеку и пообещала, что скоро снова к нему заеду. Это была очень полезная поездка. Я знала, что потребуется масса времени и терпения, для того чтобы точно установить, кем была Рашель, поэтому настроилась подождать еще немного.

Надо сказать, что нервные срывы Ван Гога всегда были связаны с женщинами. До и после психического кризиса в декабре 1888 года Ван Гог работал над серией портретов «Колыбельная». На пяти полотнах изображена сидящая Августина Рулен. Женщина смотрит в сторону, туда, где в колыбели лежит невидимое для зрителя ее пятимесячное дитя, и в руках у нее веревка, при помощи которой она раскачивала колыбельку. Ван Гог планировал сделать портрет центральной частью триптиха между двумя картинами с подсолнухами. Декоративный мотив этих цветов «вылился» и на задний план картин «Колыбельная» в виде раздавленных цветков подсолнуха. Цвета на этих картинах намеренно усилены и напоминают цвета на картине «Ночное кафе», написанной в сентябре 1888 года. Вот что писал Винсент в январе 1889 года по поводу этого портрета Тео:

«Сейчас, можно сказать, работа напоминает грошовую хромолитографию. Женщина в зеленом платье с оранжевыми волосами на зеленом фоне с розовыми цветами. Диссонансная острота кричащего розового, кричащего оранжевого и кричащего зеленого сглажена и оттенена ровными поверхностями красного и зеленого»2.

В отличие от портретов Жозефа Рулена, художник наблюдает за моделью, но никак не вступает во взаимодействие с ней. Августина даже не смотрит в нашу сторону, а полностью находится во власти мистерии отношений матери и ребенка. Это очень сильные картины, на которых Августина не обращает внимания ни на что и ни на кого, кроме своего ребенка. Когда человек страдает, его мысли обращаются к матери. Это вполне естественно. Когда Винсент писал эти работы, его психическое состояние неуклонно ухудшалось, и художник метафорически пытался вернуться к состоянию, когда он ощущал материнскую любовь и защиту. Поэтому портрет Августины Рулен является портретом Матери-утешительницы, Матери с большой буквы. Так как зритель не видит колыбели и лежащего в ней ребенка, он воспринимает себя на его месте. Именно это и хотел передать Ван Гог своей картиной. Вот что он пишет Тео:

«Я думаю, что, если поставить эту картину в лодку такой, как она есть, то даже исландские рыбаки услышат в ней колыбельную»3.

Упоминания колыбельных и чувства укачивания морскими волнами неоднократно встречаются в письмах художника в тот период и являются частью галлюцинации, которую он описал в письме Гогену в начале 1889 года. Винсент на протяжении всей своей жизни был гиперчувствительным и очень религиозным человеком, и эти качества замечали в нем окружающие. В написанном Эмилем Бернаром после первого психического кризиса Винсента письме, адресованном Альберу Орье, есть строки о том, что Ван Гог вел себя «удивительно гуманно по отношению к женщинам, я был свидетелем сцен возвышенной преданности, которую он проявлял»4. Вспомним, что в то время, когда он хотел стать священником в Бельгии, Винсент раздал свою одежду бедным и шокировал церковные власти тем, что начал спать на полу, имитируя поведение Иисуса. В целом отношения художника с женщинами были непростыми, и он зачастую изо всех сил старался стать их спасителем от напастей и бед. Вот список женщин, с которыми он имел или хотел иметь отношения: дочь сдавшей ему в Лондоне квартиру домовладелицы, которая была помолвлена с другим, его овдовевшая двоюродная сестра Ки, проститутка на сносях и с ребенком от другого мужчины, Марго Бегеманн, пытавшаяся отравиться. Винсент всем этим женщинам делал предложения или хотел на них жениться. Других женщин он рисовал: бывшую одно время его любовницей владелицу кафе в Париже Агостину Сегатори, мадам Жино и Августину Рулен. Однако самой таинственной женщиной Ван Гога была, бесспорно, Рашель. В целом всех женщин в жизни Ван Гога можно разделить на две категории: раненые ангелы, которых художник всеми силами стремился спасти, и женщины старше его, которым он подсознательно приписывал характеристики вселенской матери.

Внимательно изучая психические кризисы Ван Гога в Арле, я пришла к выводу, что каждый из них можно связать с той или иной женщиной в его жизни. Апогеем первого нервного кризиса было посещение Рашель. 27 декабря у него был второй срыв, произошедший во время посещения больницы Августиной Рулен. 3 февраля 1889 года с ним случился третий кризис после того, как он еще раз ходил навестить Рашель5. В последний раз художника положили в изолятор в конце февраля вскоре после того, как Августина Рулен уехала из Арля6. Мне казалось, что совпадений слишком много для того, чтобы их можно было игнорировать. Совершенно понятно, что эти женщины играли большую роль в жизни Ван Гога, и мне захотелось побольше узнать о Рашели.

После встречи с внуком Габриэль я понимала, что нашла потомка той женщины, которую искала, но при этом ее жизнь казалась совершенно не похожей на ту, которую вела проститутка в 1880-х годах. Из архивов я знала, что если тогда женщина начинала продавать свое тело, то бросить проституцию ей было практически невозможно. В архивах я нашла письмо местного пекаря, который официально просил отпустить свою сестру из борделя, потому что он в состоянии ее обеспечить. Ответ властей был коротким: «Нет, она должна остаться проституткой»7. Проститутки со временем могли заработать и купить свой бордель, однако Габриэль вышла замуж и родила ребенка. Это было не очень похоже на жизненный путь обычной проститутки.

У моего отца была поговорка: «Даже если ты родился на конюшне, ты не обязательно будешь лошадью»8. Этой поговоркой мой отец хотел сказать, что надо уважать и пытаться понять людей разных национальностей и вероисповеданий. Я еще раз внимательно просмотрела все материалы, связанные с Рашель, и поняла, что совершила грандиозную ошибку. Точно так же, как и большинство биографов Ван Гога, я предполагала, что если Винсент на пороге борделя попросил позвать девушку, то она обязательно должна быть проституткой. А что если Рашель не была таковой?

Я нашла Габриэль по крупинкам доступной информации метода исключения неподходящих кандидатур. Я была уверена в том, что нашла нужную мне Рашель, но в ее истории и биографии были детали, заставлявшие усомниться в том, что она работала проституткой. Габриэль казалась мне слишком молодой для того, чтобы быть проституткой. Автор биографии Ван Гога Пьер Лепроон, который, кстати, называл девушку Габи, писал, что Рашель было всего шестнадцать лет, когда Ван Гог подарил ей свое ухо. На самом деле, как выяснилось, биограф немного ошибался – Габриэль умерла в возрасте восьмидесяти двух лет, значит, 23 декабря 1888 года ей было девятнадцать. Если ей было девятнадцать, то она по возрасту не могла официально работать проституткой. Казалось крайне маловероятным, что владелица нескольких борделей Виржини Шабо стала бы рисковать своим бизнесом и нанимать малолетку.

Я попыталась проанализировать сцену посещения Винсентом борделя 23 декабря. Художник постучался в дверь дома терпимости № 1 на улице Бу д’Арль – небольшой улочке с небольшими борделями, в каждом из которых работало всего несколько женщин. Я обратила внимание на то, что во всех описаниях тех событий нет упоминания о том, что Винсент вошел в бордель. Владелица дома терпимости была заинтересована в том, чтобы мужчины покупали ее девушек. Если бы Ван Гог попросил увидеться с одной из проституток, то наверняка владелица борделя, женщина деловая и практичная, убедила бы его войти внутрь, верно? Ван Гогу предложили бы зайти, выпить и подождать, когда девушка освободится в случае, если она была занята, или воспользоваться услугами другой девушки. Ничего подобного не произошло. Судя по информации из всех газет, Винсент передал девушке свой «подарок», стоя на улице, у входа в бордель. Эта небольшая деталь ставила всю историю с головы на ноги.

Так может быть, в ту ночь Ван Гог попросил увидеться не с работавшей в борделе проституткой? В книге «Каждодневная и будничная жизнь в домах терпимости до их закрытия, 1830–1930 годы» (Maisons de Tolerance – La Vie Quotidienne Dans Les Maisons Closes 1830–1930) Лаура Адлер пишет, что в борделях (в зависимости от размера заведения) работали не только проститутки, но и швейцары, бармены, повара, прачки и уборщицы9. Бордели в Арле были слишком маленькие, поэтому, несмотря на то что конкретного человека из обслуживающего персонала нанимал один из борделей, работал он сразу в нескольких. Если это так, то становится понятно, почему позже Рашель оказалась нанятой месье Луисом, бордель которого располагался рядом с заведением мадам Шабо10.

Я стала читать все вышедшие в то время статьи о декабрьской драме, чтобы понять, что говорилось о человеке, с которым Ван Гог попросил увидеться. Информации было немного, но она была очень полезной. В газете, опубликовавшей две статьи о художнике, значилось, что Ван Гог называл девушку Рашель. Самого Винсента в газете Le Forum Republicain «обозвали» Vaugogh, в двух статьях его называли поляком, а не голландцем. В то время тексты статьей передавали по телеграфу, и подобные ошибки были неизбежны. Произношение имени Габриэль на французском звучит очень похоже на Рашель. Может быть, произошла ошибка в написании имени, точно так же, как газетчики ошиблись в написании фамилии Винсента и его национальности? В других газетных статьях имя девушки вообще не упоминалось, зато в них была другая полезная информация. По сообщениям одной из статей, вышедшей 25 декабря, Ван Гог вошел «в непристойный дом… и попросил увидеться с одной из его обитательниц… она подошла к двери и открыла ее». В этой статье не упоминается, что девушка была проституткой11. По словам Гогена, к двери подошла «дежурная», или «привратница», а Эмиль Бернар писал, что Винсент попросил увидеться с «девушкой из кафе». Точно так же профессию девушки описали в газете Le Petit Provengal. Получалось, что Рашель совершенно не обязательно должна была быть проституткой. Полицейский Альфонс Робер, которого вызвали в ту ночь в бордель, заявил: «Имени проститутки я не помню, но ее рабочее имя было Габи»12. Это бывший полицейский вспомнил через сорок лет после драмы, когда ухо Ван Гога обросло легендами и стало почти мифом, поэтому в этом один из ключевых свидетелей события ошибся.

В декабре 1888 года Альфонс Робер работал в Арле полицейским пятнадцать месяцев. В его задачи входило патрулирование улиц и поддержание порядка. Полицейские имели четко обозначенный круг обязанностей. Например, полицейский мог остановить и задержать преступника во время совершения преступления, но не мог заниматься расследованием преступления. Полицейские практически никогда не входили в частные квартиры и здания потому, что расследование вели жандармы. Наконец, самое важное – полицейский не имел доступа к спискам зарегистрированных проституток. Робер наверняка по внешнему виду знал девушек легкого поведения, но по долгу службы имел минимальный контакт с обитательницами района красных фонарей. Если, конечно, он сам не покупал услуги проституток (что сомнительно, потому что у него были жена и маленький ребенок), то он вряд ли точно знал, какая девушка является проституткой на улице Бу дАрль, а какая нет.

Я уже давно не могла понять смысл фразы Ван Гога из письма брату от 3 февраля 1889 года. Винсент писал Тео, что он ходил увидеться с девушкой, которой отдал свое ухо 23 декабря, и добавил: «Люди говорят о ней хорошее». Мне всегда эта характеристика казалась немного странной. Будут ли люди говорить что-то «хорошее» о женщине, торгующей своим телом? Так могли отзываться только о местной девушке, которую любили и уважали. Я начала склоняться к мысли о том, что Габи была местной девушкой, которой художник увлекся, что с ним до этого часто происходило. Я достаточно много времени посвятила проституткам 1880-х годов, проверяла списки больных венерическими заболеваниями, и среди пациентов не было имени Габриэль. Ее имя не значилось в протоколах полиции, выписанных во время ареста. Я перепроверила газетные статьи на предмет извещений о рождении внебрачных детей и еще раз просмотрела результаты переписи населения. Нигде не было Габриэль.

Я поняла, что зашла в тупик и что мне нужно поговорить с членами ее семьи. Я частично отследила те сведения, которые изложил мне в разговоре ее внук, нашла информацию о поездке маленькой Габриэль в Париж. Я снова написала письмо ее внуку и попросила о встрече. Однако мужчина болел, чувствовал себя плохо, и его сын вызвался мне помочь.

Я встретилась с мужчиной и его сыном и продолжила наш разговор на том месте, где он прервался. Я показала им медицинские документы Габриэль тех времен, когда она лечилась в Париже. Мне было приятно рассказать им что-то новое о жизни их родственницы. Внук Габриэль устал и оставил меня наедине со своим сыном, который терпеливо слушал, иногда задавая уточняющие вопросы. Я зачитала несколько цитат из писем Ван Гога и озвучила ему другую найденную мной информацию, и тут мужчина произнес: «Значит, Рашель – моя прабабушка…»

Воскресенье 8 января 1888 года выдалось в провансальской деревне солнечным и морозным. В тот день семья Габриэль собралась на обед в деревенском доме, который французы называют словом mas. Они отмечали рождение младшего брата Габриэль, который появился на свет за несколько дней до этого. В то воскресенье был праздник Богоявления, на который в Провансе едят gateau des rois – пирог с запеченным в него бобом, традиционное французское кушанье, подаваемое в этот праздник. В тот день вокруг их дома бродила соседская собака, на которую никто не обращал внимания. Неожиданно собака бросилась на Габриэль и укусила ее в левую руку13. Из раны обильно полилась кровь. Укус собаки представляет не только большую опасность потому, что рана могла загноиться (а во времена, когда не было антибиотиков, это было частым явлением), а еще и потому, что у собаки может быть бешенство. Если собака действительно была больна бешенством, то укушенный человек умирал в течение трех суток после укуса. За три года до этого Луи Пастер сделал первую успешную прививку от бешенства, о чем писала пресса, в том числе и арльская14.

Родители Габриэль поняли, что нельзя терять времени. Они попросили пастуха пристрелить собаку и вызвали местного ветеринара Мишеля Арно15. Ветеринар произвел вскрытие и констатировал, что у собаки бешенство. Чтобы убить инфекцию и стерилизовать рану, ее прижгли каленым железом16. Прижигание раны увеличивало шансы девушки на выживание, но не являлось стопроцентной гарантией. Надо было торопиться. Доктор отправил в Париж телеграмму, и Габриэль вместе с матерью в тот же вечер отправились в Париж, чтобы девочку осмотрели в Институте Пастера.

Одетые в традиционные платья арлезианок, Габриэль с матерью прибыли в Париж в 17.40 на следующий день17. На следующее утро, во вторник, 10 января 1888 года, около И часов они пришли в операционную Пастера, расположенную в Высшей нормальной школе на улице Ульм, в которой Пастер был директором по научным исследованиям18. Согласно данным медицинской карты девушки, с 10 по 27 января 1888 года она получила двадцать доз вакцины, изготовленной из живого вируса бешенства19. В документах значится, что девушка не приходила в Институт 23 января. В один из вечеров во время пребывания в Париже мать повела Габриэль в театр Chatelet на спектакль «Михаил Строгов»[15] по одноименному роману Жюля Верна, который закончился в 23.45. Габриэль попала в театр первый раз в жизни. Вполне возможно, что они ходили в театр 22 января, чем может объясняться то, что девушка не пришла в Институт на следующий день, 23-го.

Спектакль произвел на провинциалку Габриэль огромное впечатление. Потом она описывала своему внуку декорации и появление «настоящих лошадей и зеркал», которые создавали эффект целой армии20. Последнюю прививку девушке сделали 27 января 1888 года, после чего она в тот же день вернулась в Арль. Больше Габриэль никогда не ездила в Париж. Семья потратила много денег на ее лечение, и после возвращения домой она начала работать уборщицей, чтобы помочь родным вернуть потраченные деньги и иметь средства на личные расходы21. Вполне вероятно, что Габриэль нашла работу на Бу дАрль через своих двоюродных братьев и сестер, которые жили в районе этой улицы.


Постепенно жизнь Рашель становилась мне все яснее и понятнее. До замужества она по ночам работала горничной в борделях, а утром убирала помещения в разных торговых точках вокруг площади Ламартин. Винсент, вполне возможно, часто сталкивался с ней на улице. Но, как мы понимаем, это еще не повод подарить девушке свое ухо.

Ответ на этот вопрос надо искать в том, что художник сказал Рашель 23 декабря. Практически во всех вариантах пересказа этого вечера художник что-то говорил девушке. Если верить Гогену, то Винсент тогда произнес: «Вот, держите… на память обо мне». Я никак не могла понять, что это значит и что именно имел в виду Винсент. Сказанные тогда Винсентом слова перефразировали журналисты, и, хотя вариантов фразы было много, смысл оставался один – береги для меня эту вещь. Например, в местной газете Le Forum Républicain писали, что Винсент сказал: «Возьми это и береги», а в Le Petit Provençal: «Возьми, это тебе пригодится»22. Получается, что Винсент передавал девушке то, что считал очень ценным. Но почему этим «ценным подарком» оказалась часть его собственного тела? И почему он решил подарить часть себя именно ей?

После укуса бешеной собаки и прижигания раны каленым железом на руке Габриэль остался шрам, заметный даже под традиционным арлезианским платьем. Девушка была в Париже в январе 1888 года, и я подумала: не мог ли Ван Гог случайно встретиться с ней во французской столице незадолго до того, как уехал в Арль? Через три недели после возвращения девушки художник появился в ее родном городе. В Париже одетая в традиционное провансальское платье Габриэль выделялась из толпы. Однако Институт Пастера находится южнее Сены, близко от Люксембургского сада, а Винсент жил к северу от реки. Бесспорно, было бы очень романтично, если бы они встретились в Париже, но все же это маловероятно. Тем не менее сам Ван Гог два раза упоминал Институт Пастера в своих письмах. В июле 1888 года он написал следующую загадочную фразу: «Конечно, эти женщины гораздо более опасны… чем укушенные бешеными собаками граждане, живущие в Институте Пастера»23.

Скорее всего, объяснение того, почему Ван Гог подарил девушке ухо, надо искать в состоянии глубокой религиозности, в котором художник находился непосредственно перед событиями 23 декабря. Гоген писал Эмилю Бернару: «[Винсент] цитирует Библию и читает проповеди в самых неподходящих местах и самым злым людям. Мой дорогой друг начал верить в то, что он – Христос, настоящий Господь». Возможно, что тут Гоген перегнул палку, но, в принципе, вполне можно предположить, что Винсент в своем экзальтированном состоянии отдал девушке часть своего здорового тела для того, чтобы заменить и излечить пораженную часть ее собственного. В тот вечер Винсент произнес слова, похожие на те, которые Христос произнес во время Тайной Вечери: «Сие есть тело мое… Это совершайте в память обо мне».

Габриэль действительно была вечером 23 декабря в доме терпимости № 1, но она не работала проституткой. Она мыла бокалы и меняла простыни. Я пыталась представить себе, как той дождливой ночью бедную девушку испугал Ван Гог своим страшным подарком. Нет ничего удивительного в том, что она потеряла сознание. Ван Гог с большой симпатией и добротой относился к слабым, униженным и оскорбленным. Его сердце наверняка тронул вид слабой девушки, которой приходилось так много и тяжело работать за гроши. Его тронул вид ее покалеченной руки. Габриэль принадлежала к тому типу женщин, которые привлекали Ван Гога. Она была раненым ангелом, которого он, как ему казалось, может спасти.

По моей просьбе члены семьи снова встретились со мной. За то время, пока мы не виделись, один из членов семьи побывал на экскурсии с гидом на выставке Ван Гога и был страшно возмущен заявлением гида, что «Винсент отдал свое ухо проститутке». Члены семьи не могли себе представить, что подобные гадости говорят о женщине, которую они знали и любили. Никто из членов семьи не хотел запятнать свою фамилию, которую они умоляли меня не раскрывать. Я пыталась им объяснить, что моя книга изменит представление общественности о той девушке, которой Ван Гог подарил свое ухо, но не смогла их убедить. Меня попросили дать обещание, что без разрешения семьи я не буду разглашать фамилию Габриэль, и я сдержу это обещание.

То, что Ван Гог отрезал себе ухо, всегда являлось в глазах общественности основным доказательством того, что художник был сумасшедшим. Легенда об отрезанном и отданном проститутке ухе идеально подходила к имиджу богемного художника со странностями, человека, который общается с маргиналами. Я не вправе судить и осуждать Ван Гога за то, что он отрезал себе ухо. Бесспорно, такое поведение сложно назвать поведением нормального человека, и сделанный им «подарок» девушке полиция и газетчики восприняли как поступок сумасшедшего. Однако не будем забывать, что дар Рашель своего уха стал кульминационным моментом поведения, наблюдавшегося и нараставшего в течение всей его жизни. Ван Гог не любил полумер. Вспомним, как он держал ладонь над огнем в Голландии и отдал свою одежду бедным в Бельгии. Я бы сказала, что его поведение в Арле можно расценить не как чудачества сумасшедшего, а как жест отчаяния больного человека. Винсент был порывистым, гиперчувствительным и сочувствовал людям. Он большей частью жил один, и вокруг него не было людей, которые могли бы «погасить» его порывы и сгладить ситуацию. Он был, вне всякого сомнения, болен, однако мотивы его поступков были добрыми, и, со скидкой на его нестабильную психику, казались ему вполне здравыми.

Многие считают, что причиной его странного поступка была похоть. Мы не можем полностью исключить эту мотивацию, однако не можем привести много доказательств, эту мотивацию подтверждающих. Эмиль Бернар писал, что Винсент демонстрировал «сцены возвышенной преданности». Вполне возможно, что привязанность Винсента к мадам Жино и Августине Рулен имела под собой сексуальную подоплеку, однако его отношение к этим женщинам характеризовалось скорее преданностью и обожанием, чем сексуальным влечением. Я очень сомневаюсь в том, что родители модели «Мусме» разрешили бы своей дочери на протяжении нескольких часов позировать в Желтом доме художнику, если бы заподозрили, что у того есть по поводу девочки какие-либо другие, не связанные с живописью планы. То, что Рашель оказалась не проституткой, очень многое говорит о характере художника. Вечером 23 декабря Винсент пришел в дом терпимости неслучайно, и им двигала не похоть. Он знал девушку, к которой пришел, и она ему нравилась. Мне кажется, что своим странным подарком (он подарил ей часть своего тела) он хотел показать свои заботу и нежность. Бесспорно, его рассудок был тогда помутнен, но, по сути, его поступок можно назвать благородным.

Приблизительно в 23.20 23 декабря 1888 года Винсент вышел из Желтого дома с желанием помочь и облегчить трудную участь девушки. По-своему он пытался спасти раненого ангела.

21. Проблемные гены

Я, нижеподписавшийся, доктор медицины, директор психиатрической клиники в Сен-Реми, удостоверяю, что Винсент Ван Гог, 36 лет, уроженец Голландии, проживающий в городе Арле (департамент Буш-дю-Рон), во время лечения в городской больнице перенес приступ мании, сопровождавшийся визуальными и слуховыми галлюцинациями, в результате чего отрезал себе ухо. Сейчас к пациенту вернулся рассудок, однако он не осмеливается жить самостоятельно и попросил, чтобы его поместили в психиатрическую лечебницу. На основании сказанного я ставлю диагноз: месье Ван Гог подвержен приступам эпилепсии, которые периодически с ним случаются и разделены между собой продолжительными временными интервалами, и рекомендую взять его под долгосрочное наблюдение в психиатрическую лечебницу1.

Доктор Теофил Пейрон, записи о состоянии пациентов, май 1889 года

Так как никаких медицинских документов из больницы в Арле о состоянии здоровья Ван Гога не сохранилось, это единственный существующий медицинский диагноз, поставленный художнику. Доктор Пейрон писал также, что, когда Ван

Гог отрезал себе левое ухо, он «не отдавал себе в этом отчета», и добавлял, что у пациента «остались лишь смутные воспоминания» об этом инциденте. Доктор писал, что Ван Гога «пугают» звуковые и визуальные галлюцинации. В своих первых письмах после драмы 23 декабря Винсент несколько раз упоминал, что видит галлюцинации в стиле Орли Мопассана, а также моря. Именно эти видения упомянул Гоген, описывая, как Винсент переживал психический кризис.

В конце 1880-х годов медицина мало чем могла помочь больным психическими заболеваниями. То, что Ван Гог болен, не было новостью для членов его семьи, которые знали о его психических проблемах с раннего возраста будущего художника. Ван Гога пытались поместить в психиатрическую лечебницу, когда ему было еще семнадцать лет. Из переписки между членами его семьи следует, что все знали о его психической неустойчивости и проблемах Винсента. После смерти Ван Гога один из его двоюродных братьев писал Йоханне: «Я и многие другие члены семьи считаем, что это не несчастье, а наоборот, облегчение»2.

В конце XIX века во Франции все психические заболевания называли общим термином «эпилепсия», и именно такой диагноз поставили Ван Гогу при жизни. На протяжении нескольких десятилетий биографы художника испытывали недоверие к диагнозам врачей XIX века и не соглашались с тем, что Ван Гог был болен эпилепсией. Винсент был далеко не единственным членом семьи ван Гогов, страдавшим от психических заболеваний, о чем он говорил докторам в Сен-Реми:

«Он сказал нам, что эпилептиком была сестра его матери, а также, что психическими расстройствами страдали и другие члены его семьи. Психические проблемы пациента могут оказаться продолжением того, чем болели другие члены его семьи. После выписки из больницы Арля он пытался вернуться к нормальной жизни, но был вынужден через два дня снова обратиться в это учреждение, потому что вновь начал испытывать странные ощущения и видеть плохие сны»3.

Винсенту часто казалось, что окружающие его люди – душевно больные (психические заболевания он приписывал Гогену и Муриеру-Петерсену), однако приведенная выше цитата является первым письменным свидетельством того, что Ван Гог знал о существовании в его семье психических расстройств.

Судя по всему, случаи психических заболеваний встречались в семье по материнской линии. Мать Винсента Анна родила детей в достаточно позднем возрасте. Ей было тридцать три, когда родился Винсент, и почти сорок, когда она родила своего младшего сына Корнелиуса. Ее младшая сестра по имени Клара Адриана Карбентус умерла, когда Винсенту было тринадцать лет. Именно об этой страдающей эпилепсией тете Винсент говорил доктору Пейрону4. В семье ван Гогов наблюдались наследственные психические заболевания: из шести детей матери художника, Анны, достигших взрослого возраста, четверо страдали от психических расстройств. У двух сестер художника психических проблем не наблюдалось. Многие исследователи творчества Ван Гога не придают должного значения тому, что у художника было такое большое количество близких родственников, здоровых в психическом отношении. Сестру художника Виллемину в декабре 1902 года положили в психиатрическую лечебницу, в которой она прожила до своей смерти в 1941 году. Считается, что Корнелиус покончил жизнь самоубийством в Южной

Африке в 1900 году. Впрочем, заболевание Тео было совсем другим. Через месяц после смерти брата у него произошел нервный срыв, и через полгода он умер в психиатрической лечебнице в Голландии от последствий церебрального сифилиса, от которого в то время не было лекарства.

Чем бы ни болел Ван Гог, он не закрывал глаза на свои проблемы со здоровьем. «Послушай, пока еще зима. Дай мне возможность тихо продолжать свою работу, и, если это работа сумасшедшего, то ничего не поделаешь, дело плохо. Тут ничем уже не поможешь». И Винсент продолжал работать, несмотря на симптомы: «нестерпимые галлюцинации сейчас прекратились и превратились в обычные ночные кошмары, все это, я думаю, вследствие того, что я принимаю бромид калия»5. В этом письме от января 1889 года мы впервые видим упоминание назначенного художнику лечения. Бромид калия прописывали как успокоительное страдающим эпилептическими припадками. Длительное употребление этого препарата приводило к «депрессии с потерей мышечного контроля, проблемам со зрением, галлюцинациям, раздражительности, психозам и потере памяти»6.

Биографы и исследователи психического состояния Винсента должны «выковыривать» информацию о состоянии его здоровья из писем художника, а также из медицинских записей времен его лечения в Сен-Реми. Составить список симптомов его болезни не так-то просто. Из переписки художника известно, что он страдал от визуальных и звуковых галлюцинаций. Об этих галлюцинациях пастор Салль писал Тео 7 февраля 1889 года, рассказывая о том, что поведение художника стало параноидальным и тот считал, что его отравили7. Было документально зафиксировано, что речь Винсента стала нечленораздельной, а мысли путаными. У художника были приступы помутнения рассудка, когда в Сен-Реми он пытался съесть краску из тюбика. Синьяк писал, что Винсент, показывая ему свои картины в Желтом доме, пытался выпить скипидар8. Наличие галлюцинаций и то, что Винсент слышал голоса, подтверждает и Гоген в своих записях, сделанных непосредственно перед кризисом 23 декабря. Слово Ictus, переводящееся как «рыба», то есть символ Христа, два раза встречается в записях Гогена в декабре 1888 года. Кроме того, Гоген один раз написал это слово на письме, полученном от Винсента после декабрьских событий. Это может служить указанием на то, что Гоген был свидетелем случившего с Винсентом припадка, а также объяснением того, что Ван Гогу позднее прописали лекарства от припадков и приступов9.

Несмотря на то что у Винсента совершенно очевидно было психическое заболевание, наличие которого нет смысла доказывать, начиная с 1920-х годов на тему его болезни было написано и опубликовано несколько сотен научных статей. Сложно сказать, от какого именно психического расстройства страдал Винсент, потому что его симптомы указывают на потенциальную возможность самых разных заболеваний. В 1991 году американский врач Рассел Монро проанализировал 152 научных статьи о заболевании Винсента, написанных в 1922–1981 годах10. Монро пришел к выводу, что Винсент, скорее всего, страдал от эпилепсии (пятьдесят пять упоминаний в статьях), у него были психоз (сорок одно упоминание), шизофрения (тринадцать упоминаний), изменение или расстройство личности (десять упоминаний) или биполярное аффективное расстройство[16] (девять упоминаний). У Винсента диагностируется так много психических патологий, что по симптомам можно утверждать: у него, кроме всего прочего, была и острая интермиттирующая, или перемежающаяся, порфирия – наследственное заболевание, от которого сошел с ума британский монарх Георг III. В дополнение к тому, что психическими расстройствами страдали братья и сестры художника, есть основания полагать, что психические заболевания встречались у предков Ван Гога.

В наши дни психическое расстройство Ван Гога классифицируют в зависимости от меняющейся моды на диагнозы в современной психиатрии, а также от страны проживания врача, пытающего поставить диагноз. С появлением психоанализа стали рождаться новые версии заболевания Ван Гога. Многие ученые согласны с диагнозом, поставленным Винсенту в 1956 году известным французский неврологом Анри Гасто, считающимся одним из светил своего времени по эпилепсии. Гасто описал припадок Ван Гога, который ему пересказал видевший его санитар из лечебницы в Сен-Реми11. К сожалению, Гасто потерял текст интервью этого санитара, поэтому подтвердить предоставленную медицинским работником информацию не представляется возможным12. Гасто поставил Ван Гогу диагноз «временная височная эпилепсия» в осложненной форме из-за употребления абсента. Симптомами височной эпилепсии являются звуковые и визуальные галлюцинации, и это заболевание является наследственным.

Во многих научных статьях о болезни Ван Гога часто упоминают алкоголизм художника. Одними из первых про алкоголизм Винсента в научных кругах заговорили французские доктора Леруа и Дойто в совместной статье 1936 года. Они писали, что Винсент «слишком много пил абсента», а также в чрезмерном количестве употреблял такие стимулирующие препараты, как кофе и табак13. В последние годы популярно мнение о том, что у Винсента было шизоаффективное расстройство, так как многие симптомы его болезни характеры и для данного заболевания14. Кроме того, психологи вспоминают о том, что Винсент родился ровно через год после появления на свет своего мертворожденного брата, и подчеркивают, что при этом возможны тяжелые психологические последствия, так как Винсент являлся как бы заменой умершего ребенка15.

Существуют и другие, совершенно не связанные с медициной теории по поводу того, почему Ван Гог отрезал себе ухо. Говорят, что Винсент «ненавидел» свою мать и вообще всех женщин. Кто-то утверждает, что он завидовал «мужскому достоинству» Гогена, который пользовался большим успехом у женщин. Существует даже теория о том, что на отрезание уха художника «вдохновили» убийства Джека Потрошителя, который осенью 1888 года, за несколько месяцев до кризиса Ван Гога, зарезал несколько проституток. Такая теория может показаться совершенно абсурдной, но об убийствах в Лондоне много писала французская пресса16. Кто-то даже предположил, что Ван Гог копировал поступок святого Петра, отрезавшего ухо римскому солдату из отряда, который пришел арестовывать Христа в Гефсиманском саду. Винсент очень любил творчество Джотто ди Бондоне и наверняка видел изображение его фрески в капелле Скровеньи в Падуе. В любом случае сразу после драмы 23 декабря Винсент дал понять, что, по его ощущениям, Гоген предал его, как предали Христа.

Сейчас невозможно с полной определенностью назвать диагноз Винсента, поэтому все рассуждения на эту тему обречены зайти в тупик. Я пыталась разобраться с симптомами, но мне было сложно это сделать, потому что я не врач, у меня нет медицинского образования. Мне нужно было мнение эксперта, а не очередные домыслы и гипотезы. В Музее Ван Гога в Амстердаме мне порекомендовали голландского доктора-невролога

Пита Воскайля, специалиста по эпилепсии, изучившего психические отклонения художника. Невролог предупредил меня о том, что необходимо очень избирательно подходить к теориям и гипотезам по поводу болезни Ван Гога. Он сказал, что диагноз Ван Гога может изменяться в зависимости от специализации врача, который пробует его поставить. Например, для отоларинголога симптомы Ван Гога будут указывать на звон в ушах17. Психиатр поставит диагноз психического расстройства, невролог найдет неврологические проблемы и так далее. В общем, каждый эксперт найдет болезнь из своей сферы специализации.

Первые данные об эпилепсии относятся к 2000-м годам до нашей эры18. Древние римляне считали, что эпилепсия – это кара богов. Первым лекарством от эпилепсии стал бромид, который начали назначать с середины XIX века. Во время болезни Ван Гога бромид считался наиболее современным средством для борьбы с припадками, поэтому художнику прописали этот препарат. В то время термин «эпилепсия» использовали для описания ряда психических заболеваний и расстройств, поэтому многие современные специалисты просто не рассматривали вариант того, что Винсент был болен именно эпилепсией, а не чем-любо другим. Тем не менее есть основания считать, что психические отклонения Винсента объяснялись наличием у него именно этой болезни. В наши дни эпилепсия считается наследственным заболеванием. Человек может оказаться предрасположенным к эпилепсии генетически или заболеть после получения травмы в детском возрасте. Так как братья и сестры Ван Гога страдали от психических заболеваний, а Винсент, предположительно, от эпилепсии, возможно, при родах Винсент перенес травму головы, которая может способствовать развитию этого заболевания. Необходимо отметить, что эпилептики гораздо чаще, чем здоровые люди, кончают жизнь самоубийством19. Припадки, являющиеся симптомом эпилепсии, могут быть ярко выраженными, слабо выраженными или вообще отсутствовать у пациентов, которым диагностировали это заболевание.

Каждой форме эпилепсии свойственны свои специфические отклонения. Большинство людей слышали о мощных судорожных припадках, при которых у больного начинаются конвульсии, он трясется, теряет сознание или впадает в полубессознательное состояние. Большая часть пациентов утверждают, что перед слабо выраженными припадками чувствуют так называемую Aura, головокружение или испытывают чувство дежавю20. Симптомы эпилепсии со слабо выраженными припадками могут быть самыми разными. Это неожиданные приступы страха или гнева, галлюцинации, сенсорные иллюзии, мания и затрудненная речь. В отличие от пациентов, страдающих психозом, эпилептики осознают, что их галлюцинации не являются чем-то реально происходящим. При определенных формах болезни припадки могут быть слабовыраженными (дергающие движения и моргание) или вообще отсутствовать. Гоген писал, что у Винсента странная дергающаяся и неровная походка, а дочь владельца постоялого двора в Овер-сюр-Уазе, в котором жил Ван Гог, Аделин Раву и доктор Рей замечали, что Винсент очень часто моргал во время работы. В целом можно утверждать, что в семье ван Гогов была склонность к приступам, связанным с сужением сосудов головного мозга. Эти приступы воспринимались со стороны, как припадки21. Без МРТ головного мозга и подробной медицинской карты невозможно

сказать, от какой именно болезни страдал Ван Гог. После общения с рекомендованным Музеем Ван Гога специалистом я считаю, что, скорее всего, у Винсента была одна из форм эпилепсии, вполне возможно, осложненная шизофренией и биполярным расстройством.

22. «Уверенность в несчастье»

«В то воскресение он ушел из дома сразу после обеда, чего обычно не делал. Он не вернулся и после наступления сумерек, чему мы очень удивились… Винсент пришел, когда наступила ночь, наверное, часов в девять. Он вошел в дверь согнувшись и держась за живот. Как обычно, одно его плечо было выше другого. Мать обратилась к нему: “Месье Винсент, мы волновались, как хорошо, что вы вернулись. Что-то не так?..” “Нет, но у меня…” – он не договорил, прошел по комнате и поднялся по лестнице в свою спальню… Винсент произвел на нас такое странное впечатление, что отец встал, чтобы подняться пойти за ним и послушать, все ли в порядке. Ему показалось, что он услышал стоны, поэтому [он] быстро поднялся по лестнице и увидел, что Винсент, поджав колени к подбородку, лежит в кровати и громко стонет. “В чем дело? – спросил отец. – Вы больны?” Тогда Винсент задрал рубашку и показал ему небольшую рану в области сердца. Отец воскликнул: “О, нет! Что вы наделали?” – “Я пытался себя убить”, – ответил Ван Гог»1.

Воспоминания Аделин Раву

В последние несколько лет было много споров по поводу обстоятельств смерти Ван Гога. В 2011 году вышла биография художника, написанная Стивеном Найфехом и Грегори Смитом, в которой авторы утверждали, что Ван Гога убили подростки из Овер-сюр-Уаза2. Впрочем, такая версия смерти отнюдь не нова, потому что в этом городе уже давно ходили слухи о том, что художника убили. Найфех и Смит утверждали, что им удалось установить имена убийц, основываясь на вышедшем в 1957 году интервью, взятом Виктором Дойто3. Однако в статье Дойто не говорится об убийце, в ней рассказывается только о том, что подростки были знакомы с Ван Гогом, а Рене Секретан, у которого Дойто взял интервью, нисколько не сомневался в том, что Винсент покончил жизнь самоубийством. В 2013 году Музей Ван Гога официально опроверг версию Найфеха и Смита в статье, опубликованной в 2013 году4.

Несмотря на то что лично я глубоко не исследовала причины смерти Ван Гога, не подлежит никакому сомнению, что у него наблюдались суицидальные наклонности. Аделина Раву, рассказавшая о событиях 27 июля (см. чуть выше), была не единственным человеком, который утверждал, что Винсент совершил самоубийство. В дом ее семьи, чтобы увидеть Ван Гога перед его смертью, приходила полиция. Художнику задали вопрос о том, участвовал ли кто-либо в том, что с ним произошло, на что Винсент без тени сомнения заявил, что сам в себя выстрелил5. Более того, когда священник из местной церкви Нотр-Дам в последнюю минуту узнал, что усопший покончил с собой (а церковь, как известно, не одобряет самоубийства), он отказался проводить религиозную церемонию его похорон6. Нет и тени сомнения в том, что Винсент покончил с собой 27 июля 1890 года. Вопрос только один: почему он так поступил?

После отъезда из Арля 8 мая 1889 года Винсент был помещен в больницу de Saint-Paul, расположенную в замке XIII века чуть южнее Сен-Реми. В то время понимание психического здоровья находилось на таком элементарном уровне, что на пост директора клиники взяли доктора Теофила Пейрона, который был на самом деле офтальмологом7. Впрочем, это ему нисколько не мешало возглавлять клинику, потому что в 1889 году единственным лекарством от психических заболеваний было успокоительное средство бромид. Винсент надеялся на то, что в специализированном лечебном заведении развитие болезни будут сдерживать и будут успешно с ней бороться. Однако очень скоро ему пришлось признать, что быстрых решений и чудес на свете не бывает. Оказалось, что больница в Арле была просто тихим раем по сравнению с настоящим сумасшедшим домом, в котором он оказался. Вот как он описывал обстановку в письме Тео к его молодой жене: «Вопли и ужасный вой, словно кричат животные в зверинце»8.

Винсент очень волновался из-за того, что его пребывание в клинике дорого обходится его брату. Художник писал: «Я начинаю переживать, когда говорю себе, что нарисовал так много картин и рисунков, но ничего не продал»9. Так он будет переживать до самой смерти. В первую неделю пребывания в клинике он закончил картину, которая потом станет одной из самых дорогих проданных в мире картин, когда уйдет с молотка на аукционе «Сотбис» в 1989 году. Это «Ирисы». Среди повсеместно встречающихся в Провансе пурпурных диких ирисов он нарисовал один цветок белого цвета10. В картинах, написанных Ван Гогом в последний год жизни, присутствует тема одиночества, противопоставления себя окружающим, а также ощущение того, что он не такой, как все остальные. Изменилась и манера письма: он начал использовать более приглушенные цвета, и на его холстах мы видим гораздо меньше светящегося желтого цвета, характерного для его творчества перед кризисом 23 декабря. Ван Гог не отходит далеко от клиники и рисует пейзажи окрестностей: траурные столбы кипарисов, оливковые рощи со странным подлеском на территории клиники. Художник торопливо делает толстые мазки краской, и возникает ощущение того, что он пишет в возбужденном состоянии. Кажется, что деревья, контуры которых окружены экспрессионистскими загогулинами в небе, гнутся под порывами ветра. Техника работ этого периода сильно отличается от спокойных и радостных мазков, которые характерны для его холстов, написанных весной предшествующего года.

В Арле Винсент жил в центре города, в окружении зданий и освещенных фонарями улиц. Психиатрическая больница Saint Paul de Mausole располагалась на вершине холма, на расстоянии более километра от города. Сейчас вокруг этой клиники идут археологические раскопки, но во времена Винсента вокруг нее стояли фермы и расстилались поля. Винсент часто упоминал, что плохо спал, и для борьбы с бессонницей в Арле принимал камфару. Ясными и безоблачными ночами, лежа в кровати в Сен-Реми, он смотрел на звездное небо.

Ночное небо в Провансе очень ясное и чистое. Я нигде не видела такого чистого неба, как в Провансе. Облаков нет, и, когда ветер уносит пыль, в небе ярко горят миллионы звезд. Иногда луна и звезды дают столько света, что кажется, будто это не ночь, а день. Ночные тени могут быть почти такими же яркими и четкими, как днем. В небе горят и мигают миллионы звезд далеких галактик. Это удивительно красивое и завораживающее зрелище.

В июне 1889 года полнолуние выпало на 13-е число. До этого с 15 по 17 июня дул мистраль11. Приблизительно в этот промежуток времени, перед рассветом, измученный бессонницей Ван Гог решил написать звездное небо. В XIX веке галактики называли спиральными туманностями и в научных журналах публиковали много иллюстраций с изображением похожих на водоворот созвездий. Ван Гог много читал и наверняка видел эти иллюстрации, формы которых очень похожи на изображения, которые встречаются на некоторых наиболее известных картинах художника12.

Ван Гог работал в студии на первом этаже, и именно там он написал известную картину «Звездная ночь»13. Он работал над ней долго, так как считал, что ему не удается передать нужный эффект. Художник несколько раз переписывал холст и лишь по прошествии достаточно долгого периода времени отправил его Тео.

В начале июля Ван Гог получил письмо от своей невестки с информацией о том, что она забеременела14, и незамедлительно отправил ей и брату свои поздравления. В это время Винсент готовился к поездке в Арль, чтобы забрать кое-какие вещи и увидеться с друзьями: пастором Саллем и доктором Феликсом Реем. Поздравительный текст письма отражает нервное состояние художника перед поездкой. Винсент рассуждает о писателях и художниках, пишет несвязанно, его мысли скачут, а предмет повествования, о котором он пишет, меняется в рамках одного и того же предложения. Потом обеспокоенный Тео, у которого тоже начались проблемы со здоровьем, в течение двух недель не получал от брата писем и в начале августа отправил Винсенту телеграмму. После возвращения из Арля, приблизительно 16 или 17 июля, у Винсента был, пожалуй, самый страшный приступ болезни, сопровождавшийся ужасными галлюцинациями. 4 августа 1889 года Тео с заботой и любовью написал брату: «Не отчаивайся и помни о том, что ты мне очень нужен». Это может быть свидетельством того, что мысли о самоубийстве посещали Ван Гога, по крайней мере, за год до смерти15. Это предположение подтверждают слова доктора Пейрона, написанные после пережитого художником кризиса: «Его мысли о самоубийстве исчезли, остались только плохие сны»16. После кризиса Ван Гог шесть длинных недель был не в состоянии работать и находился в своей комнате17.

На протяжении последующего года поездки в Арль вызывали у Винсента обострения болезни. Осенью и в начале зимы 1889 года Винсент чувствовал себя плохо и не выходил из своей комнаты. В этот период он начал возвращаться в Арль в своем воображении. Он написал вариант картины с изображением своей спальни в Желтом доме, а также пять портретов мадам Жино в виде арлезианки. Судя по его письмам, художник чувствовал себя очень подавленным и обреченно думал о роке судьбы и смерти. Тео выслал брату денег, чтобы тот смог в начале сентября съездить в Арль, но Винсент колебался. «Я боюсь, что это маленькое путешествие может вылиться в очередной кризис»18. Он отправился в Арль только в конце ноября и пробыл в городе два дня. Судя по тексту его писем, он надеялся, что в один прекрасный день сможет вернуться в Арль. В его сознании Арль превратился в символ прекрасного прошлого и, возможно, счастливого будущего. Именно с этим городом Винсент связывал свои мечты о создании коммуны художников, а также о ведении нормальной и независимой жизни.

Перед Рождеством 1889 года Винсент написал матери письмо, в котором укорял себя за то, что не давал лечить себя ранее, чем только усугубил развитие болезни. 23 декабря (в годовщину драмы в Арле) он попытался съесть краску, чтобы отравиться19. После того как ему стало лучше, он написал Тео, что был «не в себе» целую неделю:

«О, пока я болел, падал и таял мокрый снег. Я встал ночью и посмотрел в окно. Никогда ранее природа не виделась мне такой трогательной, и я ощущал ее всей душой.

Местные люди с некоторым суеверием относятся к живописи, и иногда от этого отношения я ощущаю такую меланхолию, которую мне сложно описать. Есть некоторая правда в утверждении, что художник слишком занят тем, что видят его глаза, и у него не остается сил для того, чтобы управлять всей остальной жизнью»20.

Бедный Тео, ждавший рождения своего первенца, ужасно расстроился, когда прочитал эти слова брата, и написал пастору Саллю с просьбой приехать в Сен-Реми и навестить Винсента. Салль застал Винсента за работой. Ван Гог сказал пастору, что бездействие является главной причиной болезней остальных пациентов клиники21. В поведении Винсента наблюдались гиперчувствительность и паранойя, которые всегда являлись предвестником надвигающегося обострения психической болезни.

В середине января 1890 года Ван Гог вернулся в Арль, чтобы разобраться со своей мебелью, которая хранилась у супругов Жино в Cafe de la Gare. Ему на несколько дней пришлось отложить свою поездку по причине недуга мадам Жино, которая заболела «из-за достаточно нервного осложнения, безрадостного изменения жизни», как писал Винсент22. Мадам Жино в то время был сорок один год, поэтому крайне маловероятно, что у нее была менопауза, да если бы и была, то Винсенту об этом вряд ли сообщили бы. Скорее всего, художник трактовал ситуацию так, как ему было удобно, – он был склонен считать, что окружающие его люди больны, чтобы самому было легче примириться со своим собственным заболеванием. Он считал, что все вокруг «немножечко ку-ку», и такой подход помогал ему чувствовать себя более нормальным. Через два дня после возвращения из Арля он написал супругам Жино:

«Не знаю, помните ли вы, но мне кажется довольно странным, что около года назад мадам Жино заболела одновременно со мной. И в этом году под Рождество я несколько дней чувствовал себя достаточно плохо, но все прошло быстрее, чем за неделю. Получается, дорогие друзья, что мы иногда вместе страдаем. Все, как говорила мадам Жино: “Когда люди друзья, то остаются друзьями надолго”»23.

Несмотря на легкий тон письма и то, что Винсент пишет: «все прошло быстрее, чем за неделю», далее он почти с маниакальным упорством продолжает говорить о болезни, и в тот же день у него начинается новое обострение.

По мере ухудшения состояния здоровья у Ван Гога появлялись маниакальные черты. Он прекрасно понимал, что посещение Арля плохо отразится на его здоровье, и даже возвращение из этого города стало для него почти мазохистским переживанием. Он писал сестре, зачем планирует поездку в Арль: чтобы «понять, смогу ли я перенести это путешествие и вернуться к нормальной жизни без того, чтобы пережить новый приступ»24. Маниакальные черты в поведении Ван Гога подметил и Гоген, который писал художнику: «Ты сам говоришь, что тебя волнуют воспоминания, когда ты возвращаешься в Арль»25. Винсент пытался проверить себя на прочность, чтобы понять, насколько он в состоянии победить своих демонов. Арль стал для него чем-то вроде наркотика, без которого он не мог жить.

1890 год начался для Ван Гога обещающе в смысле карьеры. В январском номере уважаемого журнала об искусстве La Mercure de France появилась статья о Ван Гоге, написанная другом Эмиля Бернара Альбером Орье. Через месяц сестра его друга Эжена Анна Бох за 400 франков купила его картину «Красные виноградники в Арле»26. 31 января 1890 года Йоханна родила мальчика, которого в честь художника назвали Винсентом Виллемом. Художник стал крестным отцом ребенка. Несмотря на не лучшее самочувствие, Ван Гог продолжал работать и в подарок своему крестнику написал одну из своих лучших картин – «Цветущие ветки миндаля». «Я тут же начал рисовать картину для его спальни. Большие ветки цветущего миндаля на фоне синего неба»27.

Винсенту становилось все хуже, и его мысли постоянно возвращались к мадам Жино. Он рисовал ее портрет и думал о том, что скоро навестит ее в Арле. К сожалению, во время посещения Арля в феврале ему стало хуже, и его вернули в Сен-Реми. Художник пытался понять, почему он теряет рассудок:

«Работа шла прекрасно, я говорю о холсте с ветками в цвету. Ты увидишь, что это, пожалуй, лучшее, что я сделал, очень кропотливая работа, написанная спокойно и более уверенной рукой. А на следующий день я рисовал, как животное»28.

После рождения в семье Тео ребенка Винсент стал еще больше волноваться по поводу того, что он является обузой для брата. Тео не только нес новые расходы в связи с появлением ребенка, состояние его собственного здоровья оставляло желать лучшего. Винсент знал, что брат постоянно за него переживает. В конце весны 1980 года художника преследовали плохие мысли – его картины ничего не стоят, потому что, по его словам, они представляют собой «крик боли»29. Несмотря на то что в своей статье Орье хвалил «странную, интенсивную и лихорадочную работу» художника, всего через несколько месяцев после выхода статьи Винсент писал Тео:

«Пожалуйста, попроси месье Орье больше не писать хвалебных статей о моих картинах, честно скажи ему, что, во-первых, он по поводу меня ошибается, а во-вторых, я слишком сломлен печалью и никогда не смогу стать общественным человеком. Рисование картин меня отвлекает, но, когда я слышу, как о них говорят, мне становится так больно, что сложно себе представить»30.

30 марта 1890 года Винсенту исполнилось тридцать семь лет. Тео и Йоханна прислали свои теплые поздравления, но он им не ответил. На следующий день супруги получили весточку от доктора Пейрона:

«Последствия этого приступа проходят дольше, чем во время прошлых осложнений. Иногда кажется, что он снова стал самим собой, он осознает чувства, которые испытывает, потом через несколько часов все меняется, пациент снова становится грустным, озабоченным и не отвечает на поставленные ему вопросы. Я уверен в том, что рассудок к нему вернется, как происходило ранее, но сейчас, для того чтобы прийти в себя, ему требуется гораздо больше времени»31.

Тео терпеливо продолжал писать. Он старался приободрить брата, писал, что Моне хвалил его картины, нарисованные в Провансе, и просил передать это Винсенту. 1 мая Ван Гог наконец дал о себе знать и поздравил Тео с днем рождения. Из-за случившихся в последнее время обострений Винсент не мог работать почти два месяца. Тон его письма мягкий, и он благодарит брата за его доброту: «Без тебя я был бы очень несчастен»32. Через два дня он написал, что хочет выписаться из клиники в Сен-Реми:

«К сожалению, люди здесь слишком любопытны, ленивы и не понимают живопись, поэтому мне совершенно невозможно заниматься здесь своей профессией… Ты предлагаешь мне вернуться на Север, я принимаю твое предложение»33.

Из переписки братьев можно сделать вывод, что Винсент уже некоторое время размышлял о том, чтобы уехать из Прованса. В ноябре 1889 года Винсент писал: «Весной было бы, однако, замечательно увидеть людей и снова приехать на Север»34. К концу весны 1890 года художник начал готовиться к отъезду, связываться с друзьями и дарить свои работы. Рулен написал ему трогательное письмо, в котором его друг с грустью писал об отъезде художника с Юга35. Винсент написал сестре с просьбой передать несколько картин людям, которые были ему небезразличны. В этом письме художник писал, что он «не сумасшедший»: «У меня случаются обострения эпилептического характера. И причина недуга совсем не в алкоголе… Но как же сложно, как сложно снова начать жить обычной жизнью без деморализующего страха и уверенности в несчастье. Человек пытается ухватиться за привязанности прошлого»36. Под выражением «привязанности прошлого» художник имеет в виду друзей, которых он нашел в Арле.

За пятнадцать месяцев, проведенных в Сен-Реми, Винсент пережил четыре серьезных обострения болезни, из-за которых он приблизительно восемьдесят семь дней вообще ничего не мог делать. Каждое из перенесенных им осложнений было так или иначе связано с Арлем: три срыва произошли после посещения города, а четвертый – в годовщину драмы 23 декабря. Художник был истощен физически и психологически. Он не мог работать иногда по нескольку месяцев, но учитывая его состояние, удивительно, что он вообще смог хоть что-то написать.

Винсент уехал из клиники в Сен-Реми 16 мая 1890 года. В этот день доктор Пейрон сделал следующую запись в его медицинской карте:

«Во время пребывания в клинике пациент вел себя по большей части спокойно. У него было несколько обострений продолжительностью от двух недель до месяца. Во время обострений он испытывал страх. Несколько раз он пытался отравиться, проглотив краски, которые использовал для рисования, или парафин, взятый у мальчика, добавлявшего горючее в лампы.

Последнее обострение произошло во время поездки в Арль и продолжалось приблизительно два месяца. В перерывах между обострениями пациент был спокоен, и ум его был ясным. В эти периоды он страстно рисовал. Он просит, чтобы его сегодня выписали, и планирует перебраться на Север Франции, надеясь на то, что северный климат окажет на него благотворное влияние»37.

Винсент приехал в Париж, провел несколько дней в столице и увидел своего племянника. Художник считал, что сельский воздух будет полезен его здоровью, и 20 мая отбыл в деревню Овер-сюр-Уаз, расположенную в 150 километрах от Парижа, где остановился в недорогом постоялом дворе, которым управлял Раву. Эту деревню рекомендовал Тео художник Камиль Писсарро. Писсарро порекомендовал не только деревню, но и проживавшего в ней доктора Поля-Фердинанда Гаше, художника-любителя, который был знаком с несколькими импрессионистами и собирал их картины. Вот что написал о докторе Винсент сразу после их первой встречи:

«Я встретился с доктором Гаше, который произвел на меня впечатление довольно эксцентричного человека. Медицинская профессия дает ему возможность поддерживать свою психику в равновесии и сдерживать приступы нервной болезни, от которой он страдает в не меньшей степени, чем я сам»38.

В истории Ван Гога доктору Гаше зачастую приписывают героическую роль, хотя все было далеко не однозначно. Несмотря на то что Винсент считал, что и другие художники страдают от психических заболеваний, объясняющихся их творческой профессией, он не испытывал никакого доверия к доктору Гаше, и через четыре дня после приезда написал Тео:

«Я считаю, что мы НИ В КОЕМ СЛУЧАЕ не должны рассчитывать на доктора Гаше. Во-первых, он болен гораздо более серьезно, чем я сам, как мне кажется. Собственно, этого вполне достаточно, и этим я уже все сказал. Разве ты не знаешь, что, когда один слепой ведет другого слепого, то они оба неизбежно окажутся в канаве?»39

Винсента вдохновили местные пейзажи, и он снова начал активно рисовать. Он был очень рад, когда в начале июня его навестили Тео и Йоханна с ребенком, переписывался с оставшимися на Юге друзьями и в середине месяца получил письма от мадам Жино и Поля Гогена. В начале июля его маленький племянник заболел, и Винсент очень переживал за него. 6 июля художник на один день съездил в Париж, чтобы навестить племянника, и во время посещения проявил гиперчувствительность. Вот что он написал Тео после возвращения из столицы:

«Я вернулся, и мне очень грустно. Я ощущаю надвигающийся на тебя шторм, и это меня угнетает. Что делать? Понимаешь, я стараюсь находиться в хорошем расположении духа, но и мою собственную жизнь пытаются подрубить на самом корню, и я сам иду заплетающейся походкой. Я боялся, не совсем, но все же, что я, живя за твой счет, представлял для тебя опасность»40.

Использование прошлого времени во фразе «представлял для тебя опасность» наводит на определенные мысли. 25 июля Тео написал жене, что совершенно «не понимает» письма брата. Далее он добавил: «Мы не поругались, ни с ним, ни с тобой… Но нельзя же бросить его, когда он работает так упорно и так хорошо. Когда же для него наступят счастливые времена?»41 Между братьями что-то произошло. На следующий день Йоханна ответила своему мужу: «Что же такое с Винсентом? Может быть, в тот день, когда он приехал, мы зашли слишком далеко? Мой дорогой, я твердо решила больше с тобой не ругаться и всегда делать так, как ты желаешь»42.

Совершенно очевидно, что они поругались во время приезда Винсента в Париж. Винсент настаивал на том, чтобы они говорили между собой по-французски, а Тео с Йоханной отказались. Фраза Тео «но нельзя же бросить его» и вопрос Йоханны «Может быть, в тот день, когда он приехал, мы зашли слишком далеко?» свидетельствуют о том, что спор возник, скорее всего, из-за денег. У Тео были жена и маленький ребенок, и он уже просто был не в состоянии помогать Винсенту так, как делал это ранее. То, что Тео сообщил брату об этом, стало для легко возбудимого Винсента сильным ударом.

В воскресенье, 27 июля 1890 года, Винсент выстрелил себе в грудь, и пуля застряла в левом боку. Вызвали местного доктора Мазери, но тот не был в состоянии помочь раненому. Тео написал Йоханне:

«Сегодня утром проживающий в Овер-сюр-Уазе голландский художник привез письмо от доктора Гаше с плохими новостями о Винсенте и просьбой приехать. Я бросил все и немедленно поехал. Я нашел его в лучшем состоянии, чем предполагал, хотя он действительно очень болен. Не буду вдаваться в подробности, но должен предупредить тебя, дорогая, что его жизнь может находиться в опасности… Он чувствовал себя одиноко, и иногда у него не было сил это переносить. Но не грусти, любовь моя, ты же знаешь, что у меня есть склонность сгущать краски и рисовать ситуацию гораздо более серьезной, чем она есть на самом деле. Вполне возможно, что он выздоровеет и на его улице будет праздник… Теперь понятно, почему всю прошлую неделю я был таким нервным и чувствовал себя не в своей тарелке. Это было предчувствие чего-то нехорошего»43.

Последующие часы Тео провел у постели брата. Голландский художник Антон Хиршиг, проживавший в той же гостинице, так описывает предсмертные часы Ван Гога:

«Я, как сейчас, вижу его в маленькой кровати на чердаке. Он ужасно страдал… “Неужели никто не может разрезать мою рану?” В комнате под раскаленной крышей было душно и жарко»44.

Винсент Ван Гог умер в 1.30 ночи 29 июля 1890 года, «куря свою трубку, которую он отказывался отдать, объясняя, что сознательно покончил жизнь самоубийством, и сделал его в твердом уме»45. Тео сидел рядом с братом до самой его смерти. Вот как он писал потом Йоханне:

«Одними из последних его слов были: “Именно так я и хотел уйти”. Через несколько мгновений все закончилось, и он обрел покой, который никак не мог найти на земле… На следующее утро из Парижа и других городов приехали восемь его друзей. В комнате, где стоял гроб, на стенах висели его картины, которые были удивительно прекрасными»46.

Полиция отнеслась к самоубийству Ван Гога с полным равнодушием. В последнюю минуту священник отказался совершать религиозный обряд, потому что Винсент наложил на себя руки. Священник также настоял на том, чтобы упоминание о религиозном обряде было вычеркнуто из faire-part — формального извещения о похоронах. Сына пастора Винсента не отпевали и над его телом не читали молитв. Одним из восьми приехавших на похороны друзей был Эмиль Бернар, который так описывал прощание с Винсентом:

«Гроб был накрыт простым белым покрывалом, и вокруг него было много цветов: любимые им подсолнухи и желтые георгины. Желтые цветы были повсюду. Как ты помнишь, желтый был его любимым цветом, символом света, который присутствовал в его работах и который, как он мечтал, должен был гореть в сердцах людей. Рядом с ним на полу поставили его мольберт, складной стул и разложили его кисти»47.

Винсента похоронили «на солнечном месте среди пшеничных полей» 30 июля 1890 года48. Он умер в возрасте тридцати семи лет. Через несколько недель после его смерти у Тео случился нервный срыв, и его положили в психиатрическую клинику в голландском городе Утрехт, где он и умер 25 января 1891 года в возрасте тридцати двух лет. В 1905 году останки Винсента перезахоронили в другом месте на том же кладбище. 14 апреля 1914 года останки Тео по просьбе его вдовы Йоханны были перевезены из Утрехта в Овер-сюр-Уаз и захоронены рядом с местом упокоения Винсента49. В наше время могила братьев превратилась в место паломничества. Очень правильно, что Тео и Винсента захоронили, как любовников, рядом, потому что они не могли жить друг без друга. «Как все кругом пусто, – писал Тео на следующий день после похорон брата. – Мне так его не хватает. Кажется, что все кругом напоминает мне о нем»50.

Эпилог

В конце ноября и начале декабря дни становятся совсем короткими и на полях появляется первый иней. В это время Прованс неожиданно оживает, как пчелиный улей весной, – начинается сбор оливок. В конце 1889 года Ван Гог начал писать скрученные стволы оливковых деревьев, которых очень много в Провансе. Оливковые деревья подстригают так, чтобы «между ветками могла пролететь ласточка». Сбор оливок – дело очень трудоемкое (чтобы получить литр масла, надо собрать приблизительно от пяти с половиной до шести с половиной килограммов оливок). В то же время сбор оливок – очень приятный и медитативный зимний ритуал, который нисколько не изменился с древних времен. Для сбора оливок многие используют сети и специальные секаторы, но я предпочитаю собирать их по старинке руками, методически осматривая ветку за веткой, чтобы найти спелые плоды. Иногда кажется, что на ветках уже не осталось оливок, но подует сильный ветер, и ты замечаешь, что открылась еще одна россыпь ярко-зеленых жемчужин, которые, словно маленькие птичьи яйца, затаились между серебряных листьев. Одна оливка не имеет никакой ценности, но когда их сотни, из них можно выжать жидкое золото – оливковое масло.

Между методом исследования, который я использовала в поисках материала для этой книги, и кропотливым процессом сбора оливок есть много общего. В этой книге мне посчастливилось описать несколько открытий – какую часть уха отрезал себе Ван Гог, кем была Рашель, и установить подробности относительно петиции горожан Арля. Кроме того, я прояснила множество деталей жизни художника, чтобы составить более полную картину его пребывания в Арле. Я работала долго, методично и тщательно, копалась в архивах, пыталась увидеть историю под разными углами и с разных точек зрения, по крупинкам собирая информацию из самых разных источников, среди которых были и сами картины Ван Гога.

Когда я начала работу над проектом, у меня была одна главная цель – понять, что именно отрезал себе художник, то есть досконально изучить эпизод его жизни, ставший наиболее известным широкой публике штрихом в биографии художника и основной составляющей мифа о Ван Гоге. Я считаю, что можно усмотреть некую иронию судьбы в том, что ключ к разгадке тайны был скрыт в архивах Ирвинга Стоуна – человека, который во многом и создал популярный миф о Ван Гоге. Бывший директор отдела коллекций музея Ван Гога в Амстердаме писал: «“Жажда жизни” – это книга, которая в гораздо большей степени, чем все остальные, создала искаженное представление о Ван Гоге»1. «Жажда жизни» – это вымышленная, приукрашенная и идеализированная версия жизни художника, захватившая воображение людей, которую со временем стали воспринимать как чистую правду. Я признаюсь, что мое собственное представление о Ван Гоге было таким, каким изображали художника Стоун и Голливуд, то есть неухоженным, неряшливым и похотливым алкоголиком, человеком, творчество которого было неразрывно связано с женщинами, спиртными напитками и сумасшествием. Я нисколько не подвергала сомнению предложенную Стоуном трактовку событий, произошедших 23 декабря 1888 года, и не пыталась понять, что подтолкнуло художника к ужасному акту членовредительства. Я смотрела на творчество Ван Гога через телескоп с очень узким углом обзора, завороженная яркими цветами его картин и, словно транквилизаторами, успокоенная постоянным использованием этих картин в виде доказательства правильности предлагаемой трактовки его биографии. Я верила в легенду о Ван Гоге – «сумасшедшем» художнике, ставшем необыкновенно известным после своей смерти.

К тому времени, когда я начала работать над этим проектом, я на протяжении нескольких десятилетий внимательно не всматривалась в его картины только потому, что считала его слишком популярным. И Ван Гог действительно очень популярен, причем не только в мире искусства. Музей Ван Гога в Амстердаме посещают 1,6 миллиона человек в год. Он входит в десятку самых посещаемых музеев мира и единственный в этом списке посвящен творчеству всего лишь одного художника. Ван Гог стал звездой мерчандайзинга, он помогает продавать любые предметы, на которых есть изображение его работ (недавно мне подарили пару носков с изображенной на них картиной «Автопортрет с перевязанным ухом и трубкой»). Репродукции картин Ван Гога мы видим на полотенцах, магнитиках, зонтах и блокнотах, и такое использование его работ в масс-маркете снижает их ценность, вульгаризирует их и скрывает от нас мотивы, которые подтолкнули художника к их созданию.

Сейчас я воспринимаю Ван Гога совсем по-другому. Более глубокое понимание привело к тому, что я стала в большей степени уважать и ценить его искусство. Благодаря творчеству Ван Гога я по-новому взглянула на Арль, его жителей и окружающие пейзажи. Сложно описать, насколько сильно меня захватил его мир и люди, которые его окружали. Вначале я видела только имена этих людей, написанные почерком XIX века на пожелтевших страницах, но потом они превратились в живых участников истории Ван Гога. Лица, изображенные на портретах художника, стали настолько знакомыми, что мне иногда кажется, будто я знаю этих людей лично. И все персонажи, изображенные на его работах, не были случайными моделями, проживавшими в небольшом французском городке, они оказались людьми, которые сыграли определенную роль в жизни художника.

Творчество Ван Гога чаще всего рассматривают сквозь призму его душевной болезни, хотя оно гораздо глубже и сложнее. Действительно, у Ван Гога было серьезное психическое заболевание, однако он не постоянно находился под его влиянием. Периоды обострения и кризисы сменялись периодами, когда он находился в здравом рассудке, что отражается на его творчестве. Кисти Ван Гога принадлежит много шедевров, но далеко не все его работы были одинаково высокого качества. Винсент это знал и писал об этом своему брату. После того как художник закончил одну из своих лучших картин – «Цветущие ветки миндаля», на следующий день он, по его признанию, «рисовал, как животное», не в состоянии справиться с приступом болезни. В то время практически не было лекарств, помогающих при психических расстройствах, поэтому вообще удивительно, что Ван Гог смог оставить такое большое творческое наследие.

Гораздо проще поверить в существующую легенду жизни Ван Гога, чем докопаться до истины. Если мы долго смотрели на его творчество через призму душевной болезни, то именно через эту призму будем воспринимать всю его жизнь. Однако после проведенного мной исследования я пришла к выводу, что сумасшествие не является причиной его таланта. Я бы сказала, что все ровным счетом наоборот – лучшие работы Ван Гога созданы вопреки плохому психическому состоянию, в котором он находился.

Я поняла, что ответственность за подачу петиции граждан и за то, что больного художника выгнали из города, лежит не на всех жителях Арля, а на двух людях, которые, сговорившись, использовали своих знакомых и друзей, а также обоснованный страх непредсказуемого поведения Ван Гога, который испытывали обитатели района вокруг площади Ламартин. Ван Гога никогда не клали в больницу против его воли, если бы он действительно представлял угрозу для жителей, полиция совершенно точно отправила бы его в сумасшедший дом. Ван Гог по собственной воле поехал в психиатрическую клинику. Гоген совсем не был трусом и предателем, который врал о том, что произошло в Арле, и как можно быстрее уехал в Париж. Гоген поселился в Желтом доме с человеком, которого практически не знал, и, невольно оказавшись свидетелем непонятного ему нервного кризиса Ван Гога, делал заметки в своем блокноте о проявлениях его болезни. На самом деле тогда Гоген мало чем мог помочь Ван Гогу. Гоген испугался потому, что, вполне возможно, Ван Гог угрожал ему бритвой, после чего Гоген уехал в Париж. Любой другой менее храбрый человек покинул бы Винсента гораздо раньше.

Как видите, в истории Ван Гога было много деталей, которые широкая публика понимала не совсем правильно. Представление о том, что Ван Гог отрезал себе мочку уха, оказалось неправильным. Благодаря сохранившемуся в американских архивах рисунку доктора Рея мы точно знаем, какую часть уха отрезал себе Ван Гог. Без дрожи мне сложно представить себе, как Винсент берет опасную бритву и, глядя на себя в зеркало, отрезает часть своего тела. Можно представить, сколько после этого было крови и как Ван Гог рвал простыни, чтобы перевязать рану.

Ван Гог был гиперчувствительным и зачастую иррациональным человеком. Однако кажущееся нам импульсивным поведение подчинено странной, но определенной логике. Можно подумать, что 23 декабря художник совершил бессмысленный акт членовредительства, однако его действия после этого можно назвать осознанными и продуманными – отрезав ухо, Ван Гог вымыл его, завернул в газету и отправился по определенному адресу. Рашель, которой он подарил свое ухо, оказалась совсем не проституткой. Рашель, точнее Габриэль, была молодой и ранимой девушкой, которая честно работала за очень небольшие деньги. Ван Гог неоднократно ее видел и внимательно за ней наблюдал. Он знал, что по ночам она убирается, пожалуй, в самом непристойном месте города, в борделе. Воображение Ван Гога поразила рана девушки, которую не скрывали рукава платья. Ван Гог отдал свою одежду бедным, спал на полу, застрелился, чтобы снять с брата груз финансовой ответственности за свое содержание, и принес девушке свое ухо не для того, чтобы ее испугать, а для того, чтобы поддержать и спасти. Можно воспринимать подарок, оставленный на пороге дома терпимости № 1, как поступок совершенно иррациональный и дикий, но Винсент сделал девушке странный и глубоко личный подарок, который, по его мнению, должен был облегчить ее страдания. Этот мотив помогает нам увидеть Ван Гога в совершенно новом свете и понять, каким чувствительным, заботливым и чутким человеком он был и как он мог поставить себя на место другого. Ван Гог стал «месье Винсентом», близким другом супругов Жино и семьи Руленов, людей, которые его знали, ценили и любили.

Спустя много лет после начала работы над этим проектом могу констатировать, что практически все, что я раньше знала о жизни Ван Гога в Арле, оказалось неправдой. Винсент переживал сильнейшие срывы и кризисы, но его картины, друзья и переписка свидетельствуют о том, что он никогда не прекращал творить. И его творчество сделало мир красивее и богаче.

Благодарности

Хочу поблагодарить людей, которые помогли осуществлению моего книжного проекта: моего очень терпеливого агента Zod Waldie и ее команду из издательства Rogers, Coleridge and White, моего потрясающе одаренного редактора Juliet Brooke и ее команду из Chatto & Windus, а также всех других участников редакционного процесса, моего американского агента Melanie Jackson, моего канадского редактора Anne Collins из издательства Random House Canada, моего редактора в США Alex Star из Farrar, Strauss and Giroux и Robbert Ammerlaan из Hollands Diep.

В моей работе мне очень помогли сотрудники Музея Ван Гога в Амстердаме, с которыми я активно обсуждала подробности жизни художника и которые делились со мной своими соображениями и знаниями. Особенно я благодарна Фике Пабст, доктору Луису ван Тилборгу, Teio Meedentorp и Monique Hageman. Билл Локе из лондонской компании Lion TV был первым, кто предложил мне превратить мой проект в книгу «Ухо Ван Гога» и с самого начала помогал своими советами.

От всего сердца хочу поблагодарить всех жителей Арля, которые оказали мне посильную помощь: сотрудников муниципального архива Michel Baudat, Marc Rohmer и Philippe Geisler, а также Sylvie Rebuttini, энциклопедические знания которой помогли мне сделать ряд любопытных открытий. Благодарю Fabienne Martin из Media-theque, Claudine Cabot из электоральной службы Service Electoral, «дам» из Service d’Etat Civil – Stephanie Danet, Marie-Jeanne Ruiz, кадастровую службу Service des Cadastres, а также Robert Fiengo и Vero-nique Chergui, которые с большим терпением помогли мне разобраться в сложной системе регистрации земельных участков.

Я связывалась с потомками нескольких людей, сыгравших большую роль в жизни Ван Гога, и крайне благодарна семье Муриер-Петерсен из Дании, Jacques Deschard из семьи Verdier за то, что они любезно ответили на мои вопросы, а также потомку пастора Салля Jean Francois Lazerges за то, что щедро поделился со мной информацией из семейного архива.

Кураторы нескольких музеев организовали для меня персональный доступ к хранящимся в экспозиции музеев работам Ван Гога. Я имела возможность внимательно изучить картины Ван Гога, что очень помогло мне в моем исследовании. Благодарю Frances Fowle из Национальной галереи Шотландии, доктора Liz Kreijn из Музея Крёллер-Мюллер в Оттерло, Ruth Nagel из собрания Фонда Эмиля Бюрле, Цюрих, Mariantonia Reinhard-Felice из коллекции Оскара Рейнхарта «Ремерхольц», г. Винтертур, доктора Dieter Schwartz из Музея изобразительных искусств, Винтертур, докторов Karen Serres и Ernst Vegelin соответственно из лондонского Института искусства Курто и Музея изобразительных искусств в Цюрихе.

Множество людей помогли мне лично. Это Alexandre Alajbegov-ic, Fatiha Allagui, Michele Audema, Мартин Бейли, семья Baraton, Alain Barnicaud, Annie Barriol, Jean-Luc Bidaux, Sharon Birthwright-Greco, доктор Jean-Marc Boulon, доктор William Buchanan, Michel Chazottes, Martine Clement, Pierre Croux, Marie Claude Delahaye, Brigitte Delmas-Moulard, Виктор Дойто, Christophe Duvivier, Jean-Frangois Delmas, Archie DiFante, Rene Garagnon, Rene Gazanhes, Steven Gerrard, Michele Gil, Dominique Janssens, доктор Philippe Jeay, доктор Jean-Pierre Joubert, David Keating, David Kessler, который нашел рисунок доктора Рея, профессор James Lance, Pierrette Lasalle, Philippe Latourelle, Catherine Lavielle, доктор Christian Legay, покойный Роберт Леруа, Janice Lert, Janet Lorentz, Marika Maymard, Victor Merles, Daniel Muller, Jacqueline Oliot, Anne Marie Para, Claudine Pezeron, Annie Puech, доктор Theodore Reff, Пьер Ришар, беседы с которым были очень полезными, Marianne Smith, Roland Stachino, Therese Thomas, Remi Venture; доктор Piet Voskuil, который от чистого сердца поделился со мной плодами своих научных изысканий о Ван Гоге, доктор Bogomila Welsh-Ovcharov и Anne Zazzo.

Вот список людей, которые, зачастую даже не подозревая о том, как они мне помогают, способствовали осуществлению моего проекта: Stephanie Austin, Vincent Barjolin, Magali Beguier, Mary Bennett, David Brooks, чей сайт vggallery.com оказался удивительно полезным ресурсом для сопоставления картин, Catherine Brunet, Alice Byrne, Jack Donnelly, David Duarte, Bibi Gex, Guy Hervais, Lucas Jeay-Bizot, Marie-Frangoise Joseph, удивительно разбирающая самый непонятный почерк, Anne de Lanversin, Delphine Letondor-Maino, Patricia Levitt, Sarah Martin, Gilles Masse, Джени и Jennie, Peter Mayle, которые неизменно меня выручали, Edith Mezard, Ludovic Molinier, Emmanuelle Nogues, Alexandre Perucca, Barbi, Jack Room, Kerry Spring-Rice, Rachel Thomas, Vanessa Tiersky, Helene Vigouroux и Jean Paul Watremez.

У меня есть три близких друга, которые поддерживали меня во время работы над проектом. Это Emmanuelle Clergerie-Garella, которая всегда недооценивала, насколько важны для меня ее мысли и предложения, и смех и радость которой всегда помогали мне в тяжелую минуту, Aisling Ryan, которая открыла свою записную книжку и дала мне добрый совет, и Evelyne Senac-Laferriere, которая объясняла мне сложные психологические проблемы и всегда меня поддерживала.

Наконец, я благодарна членам моей семьи: сестре Клер, смерть которой стала началом моего проекта, а также всем моим живым братьям и сестрам, которые в меня верили: Питеру, Мэри, Джозефу, Терезе и Анжеле.

Несмотря на то что мой брат Джон Патрик Мерфи никогда не прочитает этих строк, я хочу поблагодарить его за то, что он помогал мне не сойти с правильного курса, когда жизнь пыталась заставить меня это сделать. Я доставляла ему беспокойство так часто, что и не сосчитать, и спорила с ним даже по самым мелким поводам, касающимся моего исследования. Джон, насвистывай и помни: «NWP».

Сокращения

AKA – Архивы коммуны Арля

АД – Архивы департамента Буш-дю-Рон

КС – Кадастровая служба Арля

ММ – Муниципальная медиотека Арля

МВГ – Музей Ван Гога, Амстердам

Примечания

Пролог

Пролог воссоздает время, предшествующее трагическим событиям в Желтом доме 23 декабря 1888 года. Для написания пролога использовались картины Ван Гога, поэтажный план дома, нарисованный в 1922 году Леоном Рамсером, фотография города, снятая с самолета в 1919 году, записи и рисунки в блокноте Гогена, два описания событий Гогеном – рассказ Поля Эмилю Бернару, который тот изложил его в письме Альберу Орье 1 января 1889 года, и текст из автобиографии Гогена «До и после» (Gauguin Paul. Avant et apres. – Paris: Editions G. Cres et Cie., 1923).


1 Le Petit Marseillais. -1888. – 26 December.

2 Детали и подробности, связанные с полицией, взяты из Cote: 4N, 226: Plans Gendarmerie, place Lamartine, Арль (АД) и Cote: 5R12: Cahier de Charge Gendarmerie, Arles (АД).

3 24 декабря 1888 года температура воздуха днем была 11,5 °C, Хроники Арля, 1888 год.

4 Список борделей Арля за 1888 год: Cote: J43 и F15, результаты переписи населения 1886 года (AKA); Cote: 6М290, результаты переписи населения 1891 года (АД).

5 Время указано на основе моего собственного предположительного расчета.

6 Описание внешности Жозефа Антуана Д’Орнано (1842–1906) сделано на основе иллюстраций из актов гражданского состояния (Etat Civil, Joseph d’Ornano, Santa Maria Siche, Corsica), а также записей Поля Гогена (блокноты периода Арля и Бретани, по книге Huyghe Rene, Ed. Le Carnet de Paul Gauguin. – Paris, 1952. – P. 22–23.

7 Зажженная масляная лампа и табак упомянуты в автобиографии Гогена «До и после» (Gauguin Paul. Avant et apres. – Paris: Editions G. Cres et Cie., 1923. – P. 19–21).

8 Описание комнат и лестницы дано в записной книжке Густава Кокио, которую он вел в период пребывания в Арле, с. 37 (МВГ).

9 Письмо 677, Винсент Ван Гог – Тео ван Гогу, 9 сентября 1888 года; письмо 678, Винсент Ван Гог – Виллемине ван Гог, 14 сентября 1888 года; Vincent van Gogh: The Letters (Музей Ван Гога и Институт Huygens ING, vangoghletters.org).

10 Gauguin Paul. Avant et apres. – Paris: Editions G. Cres et Cie., 1923. – P. 20–21.

11 Вот что написано в письме 677 о гостевой спальне: «Если Гоген приедет, то комнату будут украшать большие желтые подсолнухи на белых стенах».

12 Подробнее об интерьере гостевой комнаты см. в письме 678, Винсент Ван Гог – Виллемине ван Гог, 14 сентября 1888 года (МВГ).

13 Информация об аресте Гогена и его последующем освобождении приведена со слов художника Эмилю Бернару. Письмо Эмиля Бернара Альберу Орье, 1 января 1889 года (Rewald Archive, Folder 80–81, Национальная галерея искусства, Вашингтон, и Gauguin Paul. Avant et apres. – Paris: Editions G. Cres et Cie., 1923. – P. 20–21.

1. Вернемся к нераскрытому делу

1 Письмо 728, Винсент Ван Гог и Феликс Рей – Тео ван Гогу, 2 января 1889 года (МВГ).

2 Vincent van Gogh: The Letters, vangoghletters.org (Музей Ван Гога и Институт Huygens ING, Амстердам, 2009).

3 Le Forum Republicain. – 1888. – 30 December (MM).

4 Жозеф Д’Орнано начал работать в Арле 23 января 1888 года. 23 марта 1888 года был назначен муниципальным постановлением комиссаром восточного кантона (АКА).

5 Письмо 764, Винсент Ван Гог – Виллемине ван Гог, написано между 28 апреля и 2 мая 1889 года (МВГ). Винсент по-французски написал «tout plein de fleurs», что я перевела как «все в цветах». В письмах переведено как [двор] «полный цветов».

6 Druick Douglas W., Peter Kort Zegers in collaboration with Britt Salvesen. Van Gogh and Gauguin: The Studio of the South: Exhibition Catalogue. – Amsterdam and Chicago: Van Gogh Museum with The Art Institute of Chicago, 2001.

7 Архивы ВВС США, Историко-исследовательское агентство ВВС США, база ВВС, Алабама, США.

8 Французские источники информации о налете – см. Cote: Н244, Office municipal d’hygiene, Rapport sur Fattaque aerienne du 25 juin 1944, (AKA).

9 В находящемся в архивах отчете высота полета обозначена от 14 500 футов (4429 метров) до 16 000 футов (4877 метров).

10 Cote: Н244, Office municipal d’hygiene, Rapport sur Fattaque aerienne du 25 juin 1944 (AKA).

11 FR B3317, поэтажный план Желтого дома, нарисованный Леоном Рамсером в 1922 году (МВГ).

12 В поэтажный план Леона Рамсера не входила часть дома, которую занимали супруги Креволен. Дополнительные детали приведены по записям, сделанным Кокио после посещения дома в 1922 году. Записную книжку Кокио можно увидеть в Амстердаме, в хранилище при Музее Ван Гога.

2. Удручающая темнота

1 Письмо B1841/V/1970, Андриес Бонгер – Генриху и Хермин Бонгер, приблизительно 12 апреля 1888 года (МВГ).

2 Письмо 567, Винсент Ван Гог – Тео ван Гогу, 28 февраля 1886 года (МВГ).

3 Винсент принял решение стать художником в августе 1880 года. См. примечание 1, письмо 214, Винсент Ван Гог – Тео ван Гогу, приблизительно 2 апреля 1882 года (МВГ).

4 По поводу того, что Винсент был «заменой» своему умершему при родах брату, исследователи «поломали много копий». Несмотря на то что в наши дни это может показаться немного странным, в XIX веке считалось совершенно нормальным дать ребенку имя умершего при родах брата или сестры. Мои собственные дедушка и бабушка двух своих детей назвали именами их брата и сестры, умерших при родах. Я нашла много примеров такого повторного использования имени в архивах и актах гражданского состояния Арля.

5 Пастор Винсент ван Гог, 1789–1874.

6 Винсент вспоминал это время в больнице в письме 741, Винсент Ван Гог – Тео ван Гогу, 22 января 1889 года (МВГ).

7 Эмиль Бернар и Кристиан Муриер-Петерсен отметили, что первое впечатление от Ван Гога остается странным. Цитируется по П. Горлитцу, который жил с Винсентом в одной комнате в Дордрехте в 1877 году. Подробнее его личные воспоминания о Ван Гоге изложены в Verzamelde brieven. – Vol. 1. – Amsterdam: Van Gogh Museum, 1973.-P. 112–113 (МВГ).

8 Письмо 65, Винсент Ван Гог – Тео ван Гогу, Париж, 10 января 1876 года (МВГ).

9 Письмо FR В2496, пастор ван Гог – Тео ван Гогу, И марта 1880 года (МВГ).

10 Лишь в 1896 году Зигмунд Фрейд предложил термин «психоанализ» и свою систему лечения психически больных.

11 Отец художника, пастор ван Гог, предлагал Винсенту лечиться в клинике в городке Гел, Бельгия.

12 Письмо 185, Винсент Ван Гог – Тео ван Гогу, 18 ноября 1881 года (МВГ).

13 Письмо В2425, Анна ван Гог – Тео ван Гогу, 29 декабря [1888 года] (МВГ). Анна цитирует специалиста по нервным заболеваниям доктора Рамара, на прием к которому Винсент должен был пойти в Гааге и от которого он отказался в последнюю минуту.

14 Доктор Теофил Пейрон, ежемесячные записи о состоянии пациентов, Сен-Реми, записи о состоянии Ван Гога – с 8 мая 1889 по 16 мая 1890 года (документация МВГ).

15 Винсент покончил с собой в 1890 году, и считается, что его брат Корнелиус (1867–1900) также покончил жизнь самоубийством. У Тео (1857–1891) произошел нервный срыв после смерти Винсента, и он умер от сифилиса мозга в голландской клинике. Сестру художника Виллемину (1862–1941) положили в психиатрическую лечебницу в Голландии, в которой она и умерла сорок лет спустя.

16 Класина «Сьен» Мария Хурник (1850–1904).

17 Письмо 382, Винсент Ван Гог – Тео ван Гогу, 6 сентября 1883 года (МВГ).

18 Письмо 456, Винсент Ван Гог – Тео ван Гогу, 16 сентября 1884 года (МВГ).

19 Bernard Emile. Vincent van Gogh // Mercure de France. – 1893. – April. – P. 328.

20 Письмо 623, Винсент Ван Гог – Тео ван Гогу, 12 июня 1888 года (МВГ).

21 Эмиль Бернар (1868–1941), Джон Рассел (1858–1931) и Анри Тулуз-Лотрек (1864–1901).

22 Письмо 569, Винсент Ван Гог – Орасу Манну Ливенсу, сентябрь-октябрь 1886 года (МВГ).

23 Пастор прочитал молитву перед тем, как каждый из детей покинул дом: «Господи, соедини нас всех вместе, и пусть наша любовь к Тебе сделает эту связь еще крепче». Письмо 98, Винсент Ван Гог – Теодорусу и Анне ван Гог, 17 и 18 ноября 1876 года (МВГ).

24 Необходимо иметь в виду, что в записях расходов Тео нет информации о периоде времени, когда Винсент жил с ним в Париже, поэтому суммы, касающиеся периода с февраля 1886 года до его отъезда в Арль, являются предположительными. Биографический и исторический контекст: 3.2. Доходы Тео, Винсент Ван Гог: Письма (МВГ), см. также Stolwijk Chris, Veenenhos Han. The Account Book of Theo van Gogh and Jo Bonger van Gogh / Ed. Sjraar van Heugten, – Leiden: Van Gogh Museum, 2002.

25 Письмо B907/V/1962, Тео ван Гог – Корнелиусу ван Гогу, И марта 1887 года (МВГ).

26 Письмо B908/V/1962, Тео ван Гог – Виллемине ван Гог, 14 марта 1887 года (МВГ).

27 Кафе Le Tambourin располагалось в доме 62 на бульваре Клиши. Подробности о картинах с изображением подсолнухов: Vollard Ambroise. Souvenirs d’un marchand de tableaux, – Paris: Albin Michel, 1937.

28 Полное название: Le Grand Bouillon Restaurant du Chalet, дом 43, бульвар Клиши, Париж.

29 Письмо 578, Винсент Ван Гог – Тео ван Гогу, 24 февраля 1888 года (МВГ).

30 Адольф Монтичелли (1824–1886), французский живописец, живший и работавший в Марселе. Из Марселя два раза в месяц отплывали корабли в Японию (через Египет); см.: Le Petit Provençal. Edition Marseille. – 1888. – 25 December (Marseille, Bibliotheque de lAlcazar).

31 Альфонс Доде в 1872 году написал рассказ и пьесу «Арлезианка», на основе которых Жорж Бизе создал оперу. Известную своей красотой арлезианку, героиню произведения, никто не видел, тем не менее в конце XIX века многие французы считали, что арлезианки наделены таинственной и удивительной красотой.

32 Роналд Пикванс писал: «Эдгар Дега в молодости посещал Арль в 1855 году, и Тулуз-Лотрек мог рассказывать об этом в Париже» – см. Pickvance Ronald. Van Gogh in Arles: Exhibition Catalogue. – New York: Metropolitan Museum of Art, 1984.

33 Тео писал сестре Виллемине, что путешествие отняло «день и ночь». Письмо FR В914, Тео ван Гог – Виллемине ван Гог, 24 и 26 февраля 1888 года (МВГ). 19 февраля 1888 года в Арль отбывало три поезда.

Два поезда я исключила, потому что они останавливались на каждой остановке. Третий поезд останавливался в Тарасконе, но от него не было поезда до Арля. Зимнее расписание поездов в 1887–1888 годах, Париж – Марсель (Архивы Национальной компании французских железных дорог, Ле-Ман).

34 Подробнее: рассказ Бернара, Druick Douglas W., Peter Kort Zegers in collaboration with Britt Salvesen. Van Gogh and Gauguin: The Studio of the South: Exhibition Catalogue. – Amsterdam and Chicago: Van Gogh Museum with The Art Institute of Chicago, 2001.

3. Разочарования и открытия

1 Doiteau Victor, Leroy Edgar Vincent van Gogh et le drame de l’oreille coupée// Aesculape. – 1936, – No. 7. P. 169–192.

2 Bailey Martin. Drama at Arles: New Light on Van Gogh’s Self-Mutilation // Apollo. – 2005. – September. – P. 31–41.

3 Письмо RM20, Винсент Ван Гог – Тео ван Гогу и Йоханне Бонгер ван Гог, Овер-сюр-Уаз, 24 мая 1890 года (МВГ).

4 Эжен Бох, 1855–1941, франко-бельгийский художник и поэт.

5 Bailey Martin. Drama at Arles: New Light on Van Gogh’s Self-Mutilation // Apollo. – 2005. – September. – P. 31–41.

6 Спустя много месяцев, в течение которых мне пришлось просматривать газетные архивы в Провансе, я смогла написать Мартину Бейли о том, что найденная им вырезка взята из газеты Le Petit Meridional, напечатанной в субботу, 29 декабря 1888 года. Но мне так и не удалось найти первую статью, которая была напечатана, как писали во второй статье, «в прошлую среду» (Библиотека Энгэмбертина, Карпантра, Франция).

7 Письмо 6, Тео ван Гог – Йоханне Бонгер, 28 декабря 1888 года (Leo Jansen, Jan Robert, Ed. Brief happiness: The correspondence of Theo van Gogh and Jo Bonger // Cahier Vincent 7. – Amsterdam and Zwolle, 1999).

8 Роналд Пикванс был первым человеком, заметившим эту особенность фасада.

9 Поль Синьяк (1863–1935), письмо Густаву Кокио, 6 декабря 1921 года, записная книжка Кокио (МВГ).

10 Подробнее см. в архивах Бакмана (МВГ).

11 «Жажда жизни» (Lust for Life), режиссеры Винсенте Миннелли и Джордж Кьюкор, производство компании Metro Goldwyn Mayer, 1956 год. В роли Винсента – Кирк Дуглас, в роли Гогена – Энтони Куинн.

12 Библиотека Академии кинематографических искусств и наук, возглавляемая Маргарет Херрик, Лос-Анджелес, Калифорния.

13 Письмо редакторов журнала Life Эдварду Бакману, 30 июня 1955 года (МВГ).

4. Божественно красиво

1 Зимнее расписание движения поездов по ветке Париж – Лион – Лазурный берег, 1887–1888 годы (архивы Национальной компании французских железных дорог, Ле-Ман).

2 Письмо 577, Винсент Ван Гог – Тео ван Гогу, 21 февраля 1888 года (МВГ).

3 Вся информация о времени прибытия и отправления поездов дана по зимнему расписанию. Необходимо отметить, что Винсент не писал о том, что вышел в Тарасконе, см. Druick Douglas W., Peter Kort Zegers in collaboration with Britt Salvesen. Van Gogh and Gauguin: The Studio of the South: Exhibition Catalogue. – Amsterdam and Chicago: Van Gogh Museum with The Art Institute of Chicago, 2001. Ван Гог писал о том, что он заметил что-то, проезжая через город. Я связалась с французским Гидрометцентром. В архивах Гидрометцентра есть информация о том, что 20 февраля 1888 года снег в Арле начался в 20 часов. До приезда Винсента в город, согласно данным архивов, снега не было. Если Винсент видел снег на земле во время путешествия, то произойти это могло в конце дня (Хроники Арля, февраль 1888 года, Me teo-France, регион Юго-Восток, и архивы Национальной компании французских железных дорог, Ле-Ман).

4 Хроники Арля, февраль 1888 года, Météo-France, Регион Юго-Восток.

5 В письмах Винсента значится адрес: дом 30 по улице Кавалерии. Видимо, этот адрес списан со старой визитки, так как улицу переименовали в 1877 году с открытием фонтана Пито. См. примечание 4 к письму 577 (МВГ).

6 В отель было сложно попасть случайно. Рядом с железнодорожной станцией и непосредственно за городскими стенами во многих домах можно было снять комнату. На площади Ламартин располагались Cafe de lAlcazar и Cafe de la Gare, в которых тоже можно было снять жилье, не говоря уже о постоялых дворах Venissac и Veau d’Or. Кроме того, два отеля находилось на улице Кавалерии. Источники: Indicateur Arlesien, 1887 (ММ) и кадастровая служба Арля (КС).

7 Письмо 577, Винсент Ван Гог – Тео ван Гогу, 21 февраля 1888 года (МВГ).

8 В письме 577 Винсент писал Тео о том, что магазин был на той же улице, что и отель. (Луис) Огюст Берте (1842–1903), проживавший по адресу: улица Су-Префектюр, дом 5, работал на железной дороге; его магазин был расположен рядом с улицей Пишо, в том месте, где она переходила в улицу Четвертого сентября [кадастровый план, Cote: F382, Не 70; Indicateur Marseillais, 1889 (АД), Cote: 017 bis-1880; Renumerotation Rue d’Arles (AKA) и план Огюста Верана 1867 года (ММ).

9 Густав Кокио, записная книжка, с. 35 (МВГ).

10 Приблизительные данные, основанные на результатах переписи населения Арля (Cote: F14,1881 – численность населения 13 571 человек; Cote: F15, 1886 – численность населения 13 354 человек; Cote: 6М 290 и 6М 291, 1891 – численность населения 13 377 человек). Большинство историков ошибалось в количестве населения Арля, считая, что в городе проживало от 25 500 (Музей Ван Гога) до 30 000 человек (Druick Douglas W., Peter Kort Zegers in collaboration with Britt Salvesen. Van Gogh and Gauguin: The Studio of the South: Exhibition Catalogue. – Amsterdam and Chicago: Van Gogh Museum with The Art Institute of Chicago, 2001). Первым такое предположение о численности населения выдвинул Роналд Пикванс. Причина ошибки кроется в специфическом статусе Арля в административном делении Франции. Арль – самая большая коммуна в стране. Слово commune с французского чаще всего переводят как «город», но в случае Арля это не совсем правильно. Коммуна Арля в 1888 году занимала территорию 103 005 гектара (почти 600 квадратных километров). Более трех пятых населения проживало в близлежащих деревнях. Сам город Арль в административном смысле называется словом «агломерат» (АКА, АД).

11 Судя по тексту письма Ван Гога, снегопад был сильным, однако записи Гидрометцентра показывают, что он не был таким сильным, как писал художник. В общей сложности 20 февраля выпало 23 сантиметра снега, и на следующий день еще 7 сантиметров (Хроники Арля, февраль 1888 года, Me teo-France, регион Юго-Восток).

12 В газете L’Homme de Bronze писали: «40–45 сантиметров [снега выпало], что является огромным количеством для «солнечной земли», 26 февраля 1888 года (ММ).

13 Письмо 577, Винсент Ван Гог – Тео ван Гогу, 21 февраля 1888 года (МВГ).

14 Поль Ребул был близким другом владельца отеля Карреля и присутствовал на его свадьбе в 1868 году. Свадьба Альбера Карреля и Катрин Натали Гарсен состоялась в Арле 2 сентября 1868 года (АКА).

15 Этот магазин был два раза упомянут в бизнес-справочнике в виде лавки мясника, а также места, где солили и коптили мясо – см. Indicateur Arlesien, 1887, р. 45 и 47 (ММ).

16 Антуан (1817–1897) и Поль (1845-?) Ребулы владели лавкой, расположенной по адресу улица Пишо, дом 61. Я внимательно исследовала вопрос о том, кого именно Ван Гог мог встретить в первые недели пребывания в Арле, и пришла к выводу, что наиболее подходящим кандидатом на модель старой женщины, изображенной на портрете, является Элизабет По (1819-?), мать Катрин Гарсен-Каррель (1851-?). На картине мы видим спальню со стоящей на заднем плане lit de rouleaux — недорогой кроватью, популярной в XIX веке. По «понятиям» позапрошлого века крайне маловероятно, что Винсенту разрешили бы писать портрет женщины в ее спальне, если бы художник не был с ней хорошо знаком. В то время в отеле не проживали и не работали женщины такого преклонного возраста. В интервью Кокио, данном в 1921 году, бывший владелец отеля описывал свое заведение как место, в котором останавливались в основном мужчины, например пастухи, приходившие в город на ярмарку. Источник: записная книжка Кокио, с. 35 (МВГ). Все номера страниц в записной книжке Кокио проставлены карандашом сотрудниками Музея Ван Гога.

17 Этот визит имел место в среду, 3 марта 1888 года. Письмо 583, Винсент Ван Гог – Тео ван Гогу, 9 марта 1888 года (МВГ). В гости к Винсенту зашли мировой судья Антуан Мари Эжен Жиро (1833-?) и Жан Огюст (Жюль) Арман (1846-?), владелец магазина, находившегося по адресу улица Четвертого сентября, дом 30 – чуть выше по улице от отеля Карреля [кадастровый номер F276 (КС)]. Одним из свидетелей на свадьбе Армана в 1872 году был профессор по рисованию из Тулона. В списке избирателей профессия Армана обозначена как droguiste, то есть владелец магазина фармацевтических товаров. 8 мая 1920 года Кокио взял интервью у его жены, мадам Жозефин Ронин-Арман. Мадам подтвердила, что Винсент «в небольших количествах» покупал краски в магазине ее мужа, который сам был художником-любителем. Текст интервью с мадам Арман приведен в записной книжке Кокио, с. 40 (МВГ).

18 Письмо 583, Винсент Ван Гог – Тео ван Гогу, 9 марта 1888 года (МВГ). Винсент имеет в виду разрушенное средневековое аббатство, руины которого находились в нескольких километрах к северу от города.

19 С 1880 года, начав рисовать, Винсент подписывал свои работы словом Vincent. Письмо 589, Винсент Ван Гог – Тео ван Гогу, 25 марта 1888 года (МВГ).

20 Кристиан Муриер-Петерсен (1858–1945), датский художник.

21 В письме Юхану Роде от 10 января 1888 года Муриер-Петерсен следующим образом написал адрес, по которому остановился: Cafe du Forum, place du Forum (Ms. Tilg. 392, Королевская библиотека в Копенгагене). Винсент позднее рисовал это кафе, обозначенное как объекты А52 и А53 в кадастровом регистре (КС).

22 Письмо 613, Винсент Ван Гог – Тео ван Гогу, 26 мая 1888 года (МВГ).

23 Примечание И, письмо 736, Винсент Ван Гог – Тео ван Гогу, 17 января 1889 года (МВГ).

24 Кристиан Муриер-Петерсен в письме Юхану Роде, 16 марта 1888 года (Ms. Tilg. 392, Королевская библиотека в Копенгагене, перевод: Шэрон-Бертрайт-Греко). Впервые это письмо было опубликовано в книге Larsson Hakan. Flames from the South: The Introduction of Vincent van Gogh in Sweden before 1900, Thesis. – Lund, 1993.

25 Письмо 585, Винсент Ван Гог – Тео ван Гогу, 16 марта 1888 года (МВГ).

26 Clebert Jean-Paul, Richard Pierre. La Provence de Van Gogh, – Aix-en-Provence: Edisud, 1981. – P. 89.

27 Письмо 669, Винсент Ван Гог – Тео ван Гогу, 26 августа 1888 года, и примечание; письмо 670, Винсент Ван Гог – Виллемине Ван Гог, 26 августа 1888 года (МВГ).

28 Письмо 557, Винсент Ван Гог – Тео ван Гогу, 2 февраля 1886 года (МВГ). Вставные зубы упомянуты в письме 574, Винсент Ван Гог – Виллемине ван Гог, конец октября 1887 года (МВГ).

29 Этот комментарий сделал шотландский художник Арчибальд Хартрик (1864–1950), встречавшийся с Винсентом в Париже. См. Hartrick Archibald Standish. A Painter’s Pilgrimage Through Fifty Years. – Cambridge: Cambridge University Press, 1939.

30 Larsson Hakan. Flames from the South: The Introduction of Vincent van Gogh in Sweden before 1900, Thesis. – Lund, 1993. – P. 17.

31 Весна 1888 года была поздней, и из-за холодов деревья расцвели 10–11 марта, после потепления. Хроники Арля, март 1888 года, Météo-France, регион Юго-Восток.

32 Письмо 595, Винсент Ван Гог – Тео ван Гогу, И апреля 1888 года (МВГ).

33 Larsson Hakan. Flames from the South: The Introduction of Vincent van Gogh in Sweden before 1900, Thesis. – Lund, 1993. – P. 17. Взято из газетной статьи GolfBenni. Van Gogh og Denmark // Politiken. – 1938. – 6 January. Эту информацию Гольф получил лично от Муриера-Петерсена. Ларсон делает неправильное предположение о том, что их любимым кафе было не Cafe de la Gare, a Cafe du Forum, которое

Ван Гог нарисовал в сентябре 1888 года. Это крайне маловероятно. Муриер-Петерсен останавливался в Cafe du Forum, и тогда он бы сказал: «Мы встречались в моем отеле» или «Мы встречались там, где я остановился». Кроме того, Cafe de la Gare располагалось по пути художников туда, где они рисовали сады, – в район, расположенный за железнодорожной станцией. Гоген писал, что любимым кафе Винсента было Cafe de la Gare, несмотря на то что самому Полю это заведение было не особо по душе.

34 Larsson Hakan. Flames from the South: The Introduction of Vincent van Gogh in Sweden before 1900, Thesis. – Lund, 1993. – P. 17–18. Картина Винсента называется «Персиковое дерево в цвету» (1888, F394/ JH 1374). Антон Мауве был первым учителем рисования Ван Гога и незадолго до этого (5 февраля 1888 года) умер. Винсент нарисовал посвященную ему картину через несколько недель после смерти Мауве. Картина Муриера-Петерсена называется «Абрикосовые деревья в цвету, Арль» и в настоящее время хранится в собрании Хиршпрунга, в художественном музее в Копенгагене.

35 В частной коллекции в Бельгии есть фотография с изображением Эжена Боха и Уильяма Макнайта. Весной 1888 года Муриер-Петерсен проводил время с этими художниками и с Винсентом, поэтому можно предположить, что эту фотографию сделал датский художник.

36 Bulletin Météorologique, LHomme de Bronze. – 1888. – No. 443, – 8 April. – P. 2 (MM).

37 Письмо 591, Винсент Ван Гог – Тео ван Гогу, 1 апреля 1888 года (МВГ).

38 Письмо 585, Винсент Ван Гог – Тео ван Гогу, 16 марта 1888 года, и письмо 590, Винсент Ван Гог – Виллемине ван Гог, 30 марта 1888 года (МВГ).

39 Письмо 594, Винсент Ван Гог – Тео ван Гогу, 9 апреля 1888 года (МВГ).

40 Примечание 6, письмо 594, Винсент Ван Гог – Тео ван Гогу, 9 апреля 1888 года (МВГ).

41 De Beucken Jean. Un portrait de Van Gogh. – Paris: Gallimard, 1938. – P.89.

42 Письмо 596, Винсент Ван Гог – Эмилю Бернару, 12 апреля 1888 года (МВГ).

43 Первого быка убили на арене в Арле 14 мая 1894 года. Об этом сообщалось в газете, см. L’Homme de Bronze. – 1894. – No. 761. – 20 May (MM).

44 Уильям Додж Макнайт (1860–1950), американский художник-импрессионист, жил в Фонвьее близ Арля.

45 Larsson Hakan. Flames from the South: The Introduction of Vincent van Gogh in Sweden before 1900, Thesis. – Lund, 1993. – P. 14.

46 Письмо 598, Винсент Ван Гог – Джону Расселу, 19 апреля 1888 года (МВГ).

47 Винсент писал портрет Эжена Боха (1855–1941) в Арле. Макнайт остановился в The Cafe de France, расположенном рядом с ратушей.

48 Письмо 594, Винсент Ван Гог – Тео ван Гогу, 9 апреля 1888 года (МВГ).

5. Мир Винсента

1 Дилижансы пять раз в день ходили до ближайшего города Рафеля, два раза в день – в Фонвьей и раз в день отправлялись еще дальше – до Моссана и Нима. Два раза в неделю (по средам и субботам) можно было уехать в Сен-Реми, а по четвергам – в Тараскон. Ван Гог нарисовал отправляющийся в Тараскон дилижанс, отбывавший от дома 12 на площади Форума (кадастровый план А302). Время и дни отправления дилижансов взяты из газеты Le Forum Republicain от 18 марта 1888 года (ММ), кадастровый план – из кадастровой службы Арля.

2 Я сделала список протестантских семей на основе списка семей протестантов и их детей в Арле 1847 года, а также на основе надписей на могилах в протестантской части кладбища Арля. Из каких городов они приехали, я узнала из списка избирателей за 1876, 1886, 1888 годы (АКА) и свидетельств о браке, в которых отмечалось место рождения. Население большей части деревень в Севеннах (к северо-западу от Арля) исповедует протестантизм. См. также Cote: Р13, Request for the nomination of a Protestant pastor (AKA).

3 Жозеф Этьен Фредерик Мистраль, (1830–1914) – провансальский поэт. Вместе с другими пятью поэтами организовал движение Felibrige, выступавшее за сохранение и развитие провансальского языка (встречается также название «окситанский язык». – Пер). До этого язык был только разговорным, но во времена Мистраля он впервые за всю историю стал письменным.

4 В период с апреля по октябрь на арене Арля провели более двадцати коррид – см. L’Homme de Bronze. -1888. – January – December (MM).

5 Мюзик-холл Les Folies Arlesiennes располагался на улице Виктора Гюго (являвшейся продолжением бульвара де Лиз), в доме 4. В 1888–1889 годах заведением управлял Жюль Николя Даллар (1843-?) (АКА и ММ).

6 Письмо 594, Винсент Ван Гог – Тео ван Гогу, 9 апреля 1888 года (МВГ).

7 Письмо 602, Винсент Ван Гог – Тео ван Гогу, 1 мая 1888 года (МВГ).

8 Cote: Q90, Fournitures de l’Hopital’ d Arles, 1888.

9 Cote: J157, Collection de seau hygienique, Arrêté Municipal, 14 June 1905 (AKA).

10 Письмо бывшего полицейского Альфонса Робера от 11 сентября 1929 года Дойто и Леруа (Doiteau Victor, Leroy Edgar Vincent van Gogh et le drame de Foreille coupée // Aesculape. – 1936. – No. 7. P. 169–192).

11 Письмо 602, Винсент Ван Гог – Тео ван Гогу, 1 мая 1888 года (МВГ).

12 Жители были обязаны поливать дорогу перед своими домами в течение двух часов: с 6 до 8 и с 17 до 19. Если в доме не было проточной воды, то с 1 июня по 30 сентября устанавливали специальные фонтаны. См. Обсуждения в муниципальном совете, 29 мая 1888 года, и Муниципальные постановления, 30 мая 1888 года – L’Homme de Bronze. – 1888. – No. 451. – 5 June (MM).

13 В статье было написано о недавнем открытии, что грязная вода способствует распространению заразы. – См. L’Homme de Bronze. – 1888. – 5 June (ММ). Жители Арля боялись вспышки холеры, потому что во время эпидемии этого заболевания в 1884 году умерло 118 человек. J91 Отчет об эпидемии холеры 1884 года (АКА).

14 Наиболее опасными были первые пять лет жизни, и наибольшая смертность наблюдалась у новорожденных: из 545 смертей в 1888 году 85 приходилось на детей до одного года. В этой статистике не отражены мертворожденные и дети в возрасте первых недель жизни. Более двух третей населения умирало в возрасте шестидесяти и выше, тридцать восемь человек умерло в возрасте старше восьмидесяти лет. Статистические данные приведены на основе выдачи свидетельств о смерти, Арль (АКА).

15 Письмо 628, Винсент Ван Гог – Эмилю Бернару, 19 июня 1888 года (МВГ).

16 Météo-France, регион Юго-Восток.

17 Письмо 626, Винсент Ван Гог – Виллемине ван Гог, между 16 и 20 июня 1888 года (МВГ).

18 Он нарисовал мост Ланглуа весной 1888 года, и в то время мост находился к югу от Арля.

19 Golf Вenni. Van Gogh og Danmark // Politken. – 1938. – 6 January. Цитируется по книге Larsson Hakan. Flames from the South: The Introduction of Vincent van Gogh in Sweden before 1900, Thesis. – Lund, 1993. – P. 17.

6. Ночные совы

1 Письмо J43, начальник полиции – мэру Арля, 19 мая 1875 года (АКА).

2 Гражданский кодекс Франции, Закон Марты Ричард 13 апреля 1946 года.

3 Дома терпимости, улица Бу дАрль, перепись населения 1891 года (АД).

4 Life. – 1937. – 15 February.

5 Cote: 4М 890, La Scandale d’Arles, 1884, письмо префекту департамента Буш-дю-Рон (АД).

6 К сожалению, в Арле этих документов не сохранилось.

7 Cote: J43, Reglementation: Maisons de Tolerance, Arrêté Municipal of 29 May 1867- see also the complementary ruling, см. также дополнительное решение от 24 июля 1873 года (АКА).

8 Винсент, скорее всего, вышел с черного хода на улицу. Cote: Не 44, Е96, или кадастровый регистр (АКА, КС). См. также письмо 585, Винсент Ван Гог – Тео ван Гогу, 16 марта 1888 года (МВГ).

9 Петиция граждан, проживавших на улице Бу дАрль, приблизительно 1878 год. Cote: J43 (АКА).

10 Месье Утеман, член городского совета, упомянут в петиции 1878 года, J43 (АКА).

11 Исидора Бенсон жила в доме 22, Виржини Шабо (1843–1915) – в доме 24, а Альбер Каррель в доме 30 на улице Пишо. Кадастровая служба Арля, архивы департамента Буш-дю-Рон, Марсель (АД).

12 Виржини Шабо владела домом терпимости № 1, расположенным по адресу: улица Бу дАрль, дом 1. Cote: Не 44, Е103 (АД, АКА, КС).

13 Письмо 585, Винсент Ван Гог – Тео ван Гогу, приблизительно 16 марта 1888 года (МВГ).

14 L’Homme de Bronze. – 1888. – 18 March (ММ).

15 Это тот же бордель, в который Винсент приходил 23 декабря 1888 года по адресу: Бу дАрль, дом 1. Cote: Не 44, Е39 (КС).

16 L’Homme de Bronze. – 1888. – 18 March (ММ).

17 Там же.

18 Месье Риверо, цитируется по L’Homme de Bronze. – 1888. – 18 March.

19 Вирджини Шабо владела этим борделем – домом терпимости № 14, расположенным на углу улиц Бу д’Арль и Реколле, вместе со своей старшей сестрой Мари Шабо (1834-?). Кадастровый регистр: Не 44, Е96 (КС) J43, Проституция (АКА).

20 Перепись населения Арля 1886 и 1891 годов (АКА, АД).

21 Луис Фарс (1834–1894) владел борделем вместе со своей гражданской женой Женни Бертолле (1852-?). В регистре избирателей он написал, что проживает по адресу: улица Бу д’Арль, дом 5, то есть указал адрес борделя (АКА).

22 Несмотря на то что Виржини Шабо продала права Аделине Пайн, она в 1890 году все еще управляла домом терпимости № 1, когда обвинила двух работавших у нее девушек в том, что они украли у нее часы. Полицейское дело в файле J159, «Проступки и преступления, 12 июля 1886 года – 10 ноября 1890 года» и Cote: J43 (АКА).

23 Она завещала свою собственность племяннику, сыну своей сестры Марии Антуану Жюстину / Antoine Justin (1871–1916). Файлы кадастровой регистрации, Арль, 1832–1900. Cote: Section Е, Не 44, 39 и 96 (КС).

24 Кадастр, Арль (КС).

25 Письмо 699, Винсент Ван Гог – Тео ван Гогу, 5 октября 1888 года (МВГ).

26 Cote: Р13, Etat de la population Israelite habitants dans la commune d’Arles (AKA).

27 Cote: F15 1886 Arles census returns (AKA).

28 Cote: 4 M 890, Prostitution: Statistiques des maisons de tolerance, Arles (АД).

29 Полицейское дело J159 Crimes et Delits, 12 juillet 1886— lOnovembre 1890 (AKA).

30 Cote: J43, Prostitution (AKA).

31 В первый раз Ван Гог находился в больнице Арля с 24 декабря 1888 года по 7 января 1889 года.

32 Реми Вентюр, вице-президент Amis du Vieil Arles и директор архива в Сен-Реми.

33 Робер официально вступил в должность 31 августа 1887 года. Cote: 36 W 183, личное дела Альфонса Робера (АКА).

34 Доктор Эдгар Леруа (1883–1965) с мая 1919 года являлся директором частной клиники Saint-Paul de Mausole в Сен-Реми. Он был первым человеком, описавшим с медицинской точки зрения состояние Винсента и имевшим доступ к его медицинской карте.

35 Doiteau Victor, Leroy Edgar Vincent van Gogh et le drame de l’oreille coupée // A