Book: Людвиг Витгенштейн. Долг гения



Людвиг Витгенштейн. Долг гения

Рэй Монк

Людвиг Витгенштейн

Долг гения

Посвящается Дженни.

Слова благодарности

В первую очередь я должен поблагодарить Монику Фёрлонг, чья инициатива позволила этой книге состояться. Именно она убедила Дэвида Годвина (на тот момент главного редактора издательства Heinemann) подумать о возможности финансирования проекта. Не менее существенными стали неугасимый энтузиазм и поощрение со стороны самого Дэвида Годвина, равно как и неизменная поддержка моего американского издателя, Эрвина Глайкса из Free Press.

Сначала было опасение, что проект потерпит неудачу из-за проблем с правообладателями. Я счастлив сообщить, что оказалось ровным счетом наоборот. Трое литературных душеприказчиков Витгенштейна, профессор Георг Хенрик фон Вригт, профессор Г.Э.М. Энском и позже — мистер Раш Риз, были невероятно добры, дружелюбны и обходительны. Помимо того что они разрешили мне цитировать неопубликованные рукописи Витгенштейна, они старательно отвечали на мои много — численные вопросы и великодушно сообщили мне ряд фактов, о которых я без них никогда бы не узнал.

Профессору фон Вригту я чрезвычайно благодарен за его терпеливые и подробные ответы на мои размышления (поначалу довольно примитивные) относительно композиции «Философских исследований». Его статьи об истоках двух великих работ Витгенштейна и дотошная каталогизация его бумаг бесценны. Профессор Энском встречалась со мной не раз, чтобы поделиться своими воспоминаниями о Витгенштейне и ответить на мои вопросы. Я особенно благодарен ей за то, что она разрешила мне воспользоваться письмами Фрэнсиса Скиннера к Витгенштейну.

Любезность мистера Риза простирается далеко за границы чувства долга. Несмотря на его преклонные лета и слабое здоровье, он посвятил долгие часы нашим разговорам, во время которых проявил несравненное знание работ Витгенштейна и высказал множество идей и о личности Витгенштейна, и о его философии. Он показал мне документы, о существовании которых я иначе никак не мог бы узнать. Он так беспокоился о том, чтобы рассказать мне как можно больше, что однажды настоял на оплате моего отеля в Суонси, дабы наша беседа не оборвалась из-за моего возвращения в Лондон. Новость о его смерти пришла, как раз когда я заканчивал книгу. Нам будет катастрофически его не хватать.

К сожалению, пока я писал эту книгу, многие друзья Витгенштейна умерли. Рой Фуракр долго болел, но его жена оказалась столь любезна, что встретилась со мной и передала копии писем Витгенштейна к ее мужу. Столь же добра была и Кэтрин Томсон, чей покойный муж, профессор Джордж Томсон, незадолго до смерти выразил пожелание встретиться со мной, чтобы обсудить поездку Витгенштейна в Советский Союз. Миссис Томсон показала мне несколько писем и поделилась собственными воспоминаниями о Витгенштейне. С доктором Эдвардом Беваном я встретился где-то за год до его смерти. На основе его воспоминаний и воспоминаний его вдовы, Джоан Беван, написана глава 27. С Томми Малкерринсом, который оказал Витгенштейну неоценимую помощь, когда тот жил на западном побережье Ирландии, я встретился в его доме весной 1986 года. Я нашел его не в добром здравии, но для своих восьмидесяти лет он был необыкновенно бодр. Его воспоминания вошли в главу 25. Увы, его тоже с нами больше нет.

Другие друзья Витгенштейна, к счастью, живы и прекрасно себя чувствуют. Мистер Гилберт Паттисон, его близкий друг в период с 1929 по 1940 год, встречался со мной много раз и передал письма, которые я цитирую в главе 11. Мистер Роланд Хатт, друг Витгенштейна и Фрэнсиса Скиннера, проявил живой и вдохновляющий интерес к моей работе и снабдил меня письмами, которые цитируются в главе 23. Также я благодарен мистеру Уильяму Баррингтону Пинку, сэру Десмонду Ли, профессору Бэзилу Риву, доктору Бену Ричардсу, доктору Казимиру Леви, мистеру Киту Кирку, миссис А. Клемент, миссис Полли Смитис, профессору Вольфу Мэю, миссис Фрэнсис Партридж и мадам Маргарите де Шамбрие, всем, кто взял на себя труд встретиться со мной — а иногда и не раз — и побеседовать о том, каким им запомнился Витгенштейн. Профессору Георгу Крайзелю, профессору Ф.А. фон Хайеку, мистеру Джону Кингу, профессору Уазифу А. Хиджабу, профессору Джону Уиздому, профессору сэру Алфреду Айеру и отцу Конраду Пеплеру приношу свою благодарность за ответы по переписке на мои вопросы.

Главу о работе Витгенштейна в Госпитале Гая и Госпитале королевы Виктории в Ньюкасле я не смог бы написать без помощи коллег Витгенштейна: мистера Т. Льюиса, доктора Хамфри Осмонда, доктора Р. Т. Гранта, мисс Хелен Эндрюс, доктора У. Тиллмана, мисс Наоми Уилкинсон, доктора Р.Л. Уотерфилда, доктора Эразмуса Барлоу и профессора Бэзила Рива. Доктору Джону Хендерсону я благодарен за то, что он помог мне связаться со своими коллегами. Доктор Энтони Райл любезно показал мне письмо от своего отца, которое я цитирую в главе 21, и позволил процитировать свой детский дневник. Ему и профессору Риву я также благодарен за то, что они прочли и прокомментировали черновик этой главы.

Мистеру Оскару Вуду, сэру Исайе Берлину и баронессе Мэри Уорнок я благодарен за их воспоминания о встрече Общества Джоветта, описанной в главе 24, — единственном случае, когда Витгенштейн принимал участие в философском собрании в Оксфорде.

Многие люди, не знакомые с Витгенштейном, также оказали мне ценную помощь, и здесь я рад выразить благодарность профессору У. У. Бартли III, профессору Квентину Беллу, миссис Маргарет Слоун, мистеру Майклу Стрейту, мистеру Колину Уилсону и профессору Конраду Вюнше, любезно отвечавшим на мои письма, а также миссис Энн Кейнс, доктору Эндрю Ходжу и профессору Джорджу Стайнеру, которые были достаточно добры, чтобы встретиться со мной для обсуждения вопросов, возникших в ходе моего исследования. Миссис Кейнс любезно передала мне диссертацию по философии, написанную ее дядей, Дэвидом Пинсентом.

Куда только не заводило меня мое исследование, но два путешествия следует упомянуть особо: в Ирландию и в Австрию. В Ирландии по Дублину, графству Уиклоу и графству Голуэй меня возил мой друг Джонатан Калли, обладающий безграничным терпением и пунктуальностью, а также столь необходимой расторопностью (иначе мы бы ничего не успели). В Дублине мне помог мистер Пол Друри, в Уиклоу — семья Кингстон, а в Коннемаре — Томми Малкерринс. Мистер и миссис Хью Прайс, миссис Р. Уиллоуби, мистер Дж. Махон и мистер Шон Кент на протяжении всего пути оказывали мне поддержку, которую я весьма ценю. Мое путешествие в Австрию стало приятным и комфортным благодаря доброте моего друга Вольфганга Грубера и гостеприимству его брата Хеймо. В Вене мне посчастливилось познакомиться с миссис Катриной Айзенбургер, внучкой Хелены Витгенштейн, а также с еще одним членом семьи, доктором Элизабет Визер. Меня любезно поддержал профессор Герман Гензель. Когда я поехал в горы Векзель, где Витгенштейн преподавал в школах Траттенбаха и Оттерталя, мне невероятно помог доктор Адольф Хюбнер: он не только сопровождал меня в путешествии и передал мне копии потрясающего материала, который он собрал для Информационного центра в Кирхберге, но также сделал мне невероятное одолжение, заново пересняв сделанные мной фотографии, когда обнаружилось, что мои собственные снимки испорчены.

Я выражаю мою благодарность за неустанную учтивость и бесценную помощь доктору Т. Гоббсу из Библиотеки Рена в кембриджском Тринити-колледже, доктору А. Бастеру из Библиотеки Уиллса Госпиталя Гая, мисс М. Николсон из архива Медицинского исследовательского совета, а также персоналу Британской библиотеки, Бодлианской библиотеки в Оксфорде и Кембриджской университетской библиотеки. Моему другу мистеру Вольфу Сэлинджеру я благодарен за проведенное расследование о том, какие записи в Берлинском техническом университете сохранились с того времени, когда Витгенштейн учился там инженерному делу (тогда это была Высшая техническая школа). Я должен поблагодарить также персонал университетской библиотеки за помощь, которую они оказали мистеру Сэлинджеру.

Одно из самых важных собраний писем, использованное в этой книге, содержится в Архиве Brenner в Университете Инсбрука. Оно включает несколько сотен писем к Витгенштейну (включая письма от Бертрана Рассела и Готтлоба Фреге, приведенные в главах 6–9), которые стали доступны совсем недавно. Я благодарен доктору П.М.С. Хэкеру из колледжа Сент-Джонс в Оксфорде за то, что он сообщил мне о существовании этой коллекции, а также доктору Уолтеру Метлаглю и профессору Алану Янику из Архива Brenner за любезно предоставленный доступ к ней и за то, что нашли время обсудить со мной содержание этих писем. Я благодарен Кеннету Блэквеллу из архива Рассела Университета Макмастера за разрешение цитировать эти и другие письма от Бертрана Рассела.

Я обязан отдельно поблагодарить доктора Михаэля Недо из Тринити-колледжа в Кембридже, чье знание рукописей Витгенштейна не имеет себе равных и который годами собирал фотографии, документы и копии документов, связанные с Витгенштейном, которые в итоге стали невероятно полезным архивом. Он не только предоставил мне совершенно свободный доступ к этим материалам, но также посвятил много времени обсуждению разнообразных аспектов моего исследования. Я в большом долгу перед ним за то, что он передал мне полезные копии расшифровок зашифрованных заметок из рукописей Витгенштейна.

Подобным же образом очень помог и доктор Пол Вийдевелд. Он ознакомил меня с деталями глубокого исследования, проведенного им в процессе работы над книгой о спроектированном Витгенштейном доме, предупредил о существовании опубликованных источников, о которых я иначе не узнал бы, и передал мне копии черновиков его собственной работы и документов, касающихся отношений Витгенштейна с Паулем Энгельманом.

За чтение и комментарии к ранним черновикам глав этой книги я благодарен доктору Дж. П. Бейкеру из колледжа Сент-Джонс в Оксфорде и профессору сэру Питеру Стросону из Магдален-колледжа в Оксфорде. Доктор Бейкер и его коллега доктор П.М.С. Хэкер оказали мне большую услугу, ознакомив с работой, которой они в тот момент занимались. Профессор Стивен Тулмин любезно прочел всю рукопись и сделал множество полезных указаний и критических замечаний. Мои редакторы, Дэвид Годвин и Эрвин Глайкс, читали ранние черновики и также добавили немало ценных примечаний. Готовя рукопись к печати, Элисон Мэнсбридж указала на ошибки, которые я сам бы не заметил, и я весьма обязан ее энтузиазму и дотошности, с которой она справилась со своей сложной задачей. Доктор Дэвид Маклинток любезно согласился проверить точность моих переводов писем Фреге и дневниковых записей Витгенштейна. Он внес много важных исправлений и привлек мое внимание к интересным нюансам и аллюзиям, которые я мог бы пропустить. Любые оставшиеся ошибки лежат, конечно, полностью на моей совести.

Без помощи моего агента, миссис Джилл Коулридж, я не смог бы выжить последние четыре года. Дженни я сердечно благодарен за то, что она пережила их вместе со мной.

Лондон, декабрь 1989 г.

Рэй Монк.

Предисловие

Фигура Людвига Витгенштейна обладает особенной притягательностью, которую нельзя полностью отнести на счет того громадного влияния, которое он оказал на развитие философии XX века. Он привлекает даже тех, кто совершенно равнодушен к аналитической философии. О нем пишут стихи, он вдохновляет художников на картины, его работу положили на музыку, он стал главным героем успешного романа, представляющего собой гораздо больше, чем просто беллетризированную биографию («Мир, как я его вижу» Брюса Даффи). Кроме того, о нем создано по меньшей мере пять телевизионных программ, существует бессчетное количество мемуаров, зачастую написанных едва знакомыми с ним людьми. Ф.Р. Льюис сделал свои «Воспоминания о Витгенштейне» предметом шестнадцатистраничной статьи, хотя видел его четыре или пять раз в жизни. Воспоминания о Витгенштейне опубликовали: женщина, учившая его русскому языку; тот, кто поставлял торф в его коттедж в Ирландии; и тот, кто сделал его последнюю фотографию, пусть они почти не были знакомы.

И все это параллельно нескончаемому потоку комментариев к философии Витгенштейна. И этот поток стремительно растет. Последняя библиография вторичных источников включает в себя более 5868 статей о его работе. Немногие из них будут интересны (или хотя бы понятны) кому-то за пределами академической среды, равно как немногие касаются тех аспектов жизни и личности Витгенштейна, которые вдохновили меня на эту работу.

Хотя интерес к Витгенштейну колоссален, он, к сожалению, является досадно однобоким: некоторые изучают его работу, не принимая во внимание его жизнь, а другие находят жизнь увлекательной, но работу — непостижимой. Думаю, нередко кто-то читает, скажем, «Мемуары» Нормана Малкольма, восхищается описанной там фигурой, вдохновляется на чтение работ Витгенштейна и вдруг обнаруживает, что не понимает там ни слова. Надо отметить, что есть много прекрасных вводных книг к трудам Витгенштейна, которые могут объяснить главные темы его философии и то, как он их трактует. Чего они не объясняют, так это того, что общего его работа имеет с ним самим — какая связь между духовными и этическими переживаниями, которые главенствуют в жизни Витгенштейна, и далекими, на первый взгляд, философскими вопросами, которые главенствуют в его работе.

Цель книги — преодолеть этот разрыв. Описывая жизнь и работу в одном повествовании, я надеюсь прояснить, как такая работа была проведена этим человеком, и показать то, что многие читатели Витгенштейна чувствовали инстинктивно — общность его философских интересов с душевной и духовной жизнью.




I

1889–1919

Глава 1

Лаборатория саморазрушения

«Зачем говорить правду, если выгоднее солгать?»

Таков предмет первых философских размышлений Людвига Витгенштейна — из тех, что были записаны. В возрасте восьми или девяти лет он остановился в дверях, задумавшись над этим вопросом. Не найдя достойного ответа, он решил, что, в конце концов, нет ничего плохого во лжи при определенных обстоятельствах. Позже он описал этот случай как «опыт, если и не решающий для моей будущей жизни, то по крайней мере в духе моего характера той поры»[1].

В каком-то смысле этот эпизод описывает всю его жизнь. В отличие от, скажем, Бертрана Рассела, который обратился к философии в надежде обрести определенность там, где раньше испытывал лишь сомнение, Витгенштейн был вовлечен в нее неодолимой склонностью к подобным вопросам. Другими словами, философия пришла к нему, а не он пришел к философии. Витгенштейн испытывал ее дилеммы как нежелательные вторжения, как загадки, которые атаковали его и захватывали в плен, лишали сна и покоя до тех пор, пока он не находил им удовлетворительного решения.

И все же юный Витгенштейн решил эту конкретную проблему совершенно нехарактерно. Взрослый Витгенштейн, одновременно привлекавший и пугавший людей бескомпромиссной честностью, никак не мог бы так легко примириться с обманом. Тем более это решение противоречило самому смыслу занятий философией. «Называй меня искателем правды, — попросил он однажды сестру (в ответ на письмо, где она назвала его великим философом), — и я буду доволен»[2].

Это не означает перемену мнения, лишь перемену характера — одну из многих в жизни, отмеченной целым рядом таких преобразований, которые происходили с Витгенштейном в моменты кризисов и сопровождались убеждением, что источник кризисов — он сам. Как будто его жизнь была беспрестанной борьбой с собственной натурой. Когда Витгенштейн достигал чего-то, ему казалось, что это происходит вопреки его характеру. Высшим достижением в этом смысле могло быть полное преодоление себя — преобразование, после которого философия бы уже не потребовалась.

Позднее, когда кто-то поставил в заслугу Дж. Э. Муру его детскость, Витгенштейн возразил:

Что же касается того, что к его «чести» иметь много детскости, я не могу этого понять, если это только не значит «к чести ребенка». Ибо ты говоришь не о простоте, к которой стремится человек, но о простоте, которая проистекает из абсолютного отсутствия соблазнов[3].

Это замечание многое говорит о самооценке Витгенштейна. В мемуарах друзей и студентов он выглядит требовательным, бескомпромиссным, властным человеком — но за такой характер ему пришлось побороться. В детстве Людвиг был милым и послушным — старался понравиться, приспособиться и, как мы видим, мог пойти с правдой на компромисс. История первых восемнадцати лет его жизни — это, помимо всего прочего, история борьбы внутренних и внешних сил, которые произвели в нем это преобразование.

Людвиг Йозеф Иоганн Витгенштейн родился 26 апреля 1889 года. Он был восьмым, самым младшим ребенком в одной из богатейших семей габсбургской Вены. Фамилия и благосостояние могут навести кого-то на мысль, что он имел отношение к немецкому аристократическому роду Сайн-Витгенштейн. Это не так. Витгенштейнами семья была только три поколения. Фамилию взял прадед Людвига по отцовской линии, Моисей Майер, который служил управляющим имения знатной семьи и после декрета Наполеона 1808 года, предписывавшего евреям брать наследственные фамилии, взял фамилию своих хозяев.

В семье родилась легенда, что сын Моисея Майера, Герман Христиан Витгенштейн — незаконный потомок князя (из Витгенштейнов, Вальдеков или Эстерхази — зависит от версии), но нет твердых оснований доверять ей. История кажется тем более сомнительной, что появилась она в то время, когда семья пыталась (и, как мы увидим, успешно) изменить свой статус ради соответствия Нюрнбергским законам.

Легенда, конечно, подходила Герману Витгенштейну, который намеренно взял второе имя — Христиан, чтобы отмежеваться от своего еврейского происхождения. Он полностью порвал с еврейским сообществом и уехал из Корбаха — места, где родился, — в Лейпциг, где сделал успешную карьеру в торговле, покупая в Венгрии и Польше шерсть и продавая ее в Англию и Голландию. Герман взял в жены Фанни Фигдор, девушку из знаменитой венской еврейской семьи, и перед венчанием в 1838 году она тоже перешла в протестантизм.

Витгенштейны, по всей видимости, уже не считали себя евреями, когда переехали в Вену в 1850-х годах. Герман Христиан в некотором роде приобрел репутацию антисемита и строго запрещал своим детям вступать в брак с евреями. Семья была большой — восемь дочерей и трое сыновей. В целом они следовали наказу отца и заключали браки с представителями венских протестантских профессиональных классов. Так образовалась сеть судей, адвокатов, профессоров и священнослужителей, на которых Витгенштейны могли положиться, если нуждались в услугах любых традиционных профессий. Семья так хорошо ассимилировалась, что одна из дочерей Германа однажды даже спросила брата Луиса, правдивы ли слухи об их еврейском происхождении. «Pursang[4], Милли, — ответил он, — pur sang».

Их ситуация мало чем отличалась от положения других знаменитых венских семей: не важно, как они вошли в венский средний класс, и не важно, как открещивались от своих корней, все же они оставались некоторым мистическим образом евреями «до мозга костей».

Витгенштейны (в отличие, скажем, от Фрейдов) не относились к еврейскому сообществу — если не учитывать неуловимый, но важный «еврейский контекст» Вены в целом; иудаизм не играл никакой роли в их воспитании. Они полностью принадлежали к немецкой культуре. Фанни Витгенштейн происходила из купеческой семьи, поддерживавшей тесные связи с культурной жизнью Австрии. Они дружили с поэтом Францем Грильпарцером, а австрийские художники знали их как взыскательных коллекционеров-энтузиастов. В воспитании одного из кузенов Фанни, известного скрипача-виртуоза Йозефа Иоахима, они с Германом сыграли решающую роль. Витгенштейны усыновили Йозефа, когда тому было двенадцать, и послали учиться к Феликсу Мендельсону. Когда композитор спросил, чему он должен научить мальчика, Герман Витгенштейн ответил: «Пусть просто дышит воздухом, которым дышите вы!»

Благодаря Иоахиму они познакомились с Иоганнесом Брамсом, чью дружбу ценили превыше других. Брамс давал уроки фортепиано дочерям Германа и Фанни, а потом регулярно приходил на музыкальные вечера Витгенштейнов. По меньшей мере одно из своих главных произведений — квинтет для кларнета — он впервые исполнил у них.

Таким был воздух, которым дышали Витгенштейны, — атмосфера культурных достижений и респектабельности, подпорченная лишь душком антисемитизма, который достаточно было вдохнуть только раз, чтобы он снова напомнил им об их «неарийском» происхождении.

Фраза, которую дед сказал Мендельсону, отозвалась много лет спустя, когда Людвиг Витгенштейн посоветовал студенту Кембриджа, Морису Друри, уйти из университета. «Очень важно, чтобы ты уехал из Кембриджа. Здесь нет кислорода»[5]. Он счел, что для Друри лучше будет среди рабочего класса, где воздух чище. Что касается его собственного решения остаться в Кембридже, тут метафора совершает интересный поворот: «Не смотри на меня, — сказал он Друри. — Я произвожу свой собственный кислород».

Его отец, Карл Витгенштейн, кажется, также не зависел от атмосферы, в которой его воспитывали, и стремился производить свою собственную. Карл стал исключением среди детей Германа и Фанни — единственным, чью жизнь не определяли их желания. Он был трудным ребенком, с раннего детства восставал против педантичности и авторитарности родителей и сопротивлялся их попыткам дать ему классическое образование, приличествующее венской буржуазии.

В одиннадцать лет он впервые бежал из дома. В семнадцать его исключили из школы за эссе, где он отрицал бессмертие души. Герман упорно стоял на своем: он перевел Карла на домашнее обучение, нанял частных преподавателей, чтобы подготовить его к экзаменам. Но Карл снова бежал, и на этот раз успешно. Пару месяцев он прятался в центре Вены, а потом отправился в Нью-Йорк, не имея в кармане ни гроша, с одной скрипкой в руках. И продержался целых два года — работал официантом, музыкантом в кабаках, барменом и учителем (скрипки, валторны, математики, немецкого языка и всего, что только приходило ему в голову). Авантюра помогла Карлу понять, что он сам себе хозяин, и когда Карл вернулся в Вену в 1868 году, ему разрешили — и помогли — следовать своим практическим и техническим склонностям и изучать инженерное дело, а не управлять недвижимостью, как отец и братья.

Он проучился год в Высшей технической школе в Вене и поработал учеником в разных инженерных компаниях, когда Пауль Купельвизер, его свояк, предложил Карлу пост чертежника на строительстве металлопрокатного завода в Богемии. Для Карла это был шанс. Он стремительно взлетел по карьерной лестнице и через пять лет стал у Купельвизера управляющим. Через десять лет Карл показал себя, возможно, самым проницательным промышленником Австро-Венгерской империи. Состояние его компании — и, конечно, его собственное — преумножилось многократно, так что в последнее десятилетие XIXвека он стал одним из самых богатых людей империи, ведущей фигурой ее железной и стальной индустрии. Для критиков «звериного оскала» капитализма Карл стал классическим образцом агрессивного жадного промышленника. Благодаря ему Витгенштейны превратились в австрийский аналог Круппов, Карнеги, Ротшильдов.

В 1898 году, накопив огромное состояние, которое до сих пор обеспечивает комфортную жизнь его потомкам, Карл Витгенштейн внезапно ушел из бизнеса, из советов всех металлургических компаний, где он председательствовал, и инвестировал в иностранные акции — преимущественно в США. (Стоит отметить — удивительно провидческий поступок: так он спас имущество семьи во время инфляции, нанесшей урон Австрии после Первой мировой войны.) К тому времени Карл был отцом восьми чрезвычайно одаренных детей.


Матерью детей Карла Витгенштейна была Леопольдина Кальмус, на которой он женился в 1873 году, в самом начале своего стремительного карьерного роста в компании Купельвизера. Выбрав ее, Карл снова стал исключением в своей семье, так как Леопольдина единственная была с еврейской кровью изо всех супругов детей Германа Христиана. Но хотя ее отец, Якоб Кальмус, и происходил из известной еврейской семьи, сам он принял католичество; ее мать, Мария Сталлнер — чистокровная «арийка», из уважаемой (католической) семьи австрийских землевладельцев. Фактически тогда (по крайней мере до принятия Нюрнбергских законов в Австрии) Карл женился не на еврейке, а на католичке, и таким образом сделал еще один шаг в процессе вхождения семьи Витгенштейн в венское высшее общество.

Карл и Леопольдина крестили своих восьмерых детей в католической вере и воспитывали их как полноправных и гордых представителей австрийской буржуазии. Карлу Витгенштейну представилась возможность стать дворянином, но он отклонил предложение прибавить аристократическое «фон» к фамилии, понимая, что это будет воспринято как поведение парвеню.

Его огромное состояние тем не менее позволяло семье вести аристократический образ жизни. Их дом в Вене, на Аллеегассе (теперь Аргентинергассе), был известен как Пале Витгенштейн; и действительно, строили его (в этом же столетии) как графский дворец. Кроме того, семье принадлежал еще один дом, на Нойвальдэггергассе, на окраине Вены, и огромное поместье за городом, Хохрайт, где они проводили лето.

Леопольдина (или Польди, как ее называли дома) была, даже по самым высоким стандартам, исключительно музыкальна. Музыка для нее стояла на втором месте в жизни после заботы о благополучии мужа. Она хотела сделать дом на Аллеегассе средоточием музыкального мастерства. На музыкальных вечерах бывали среди прочих Брамс, Малер и Бруно Вальтер, вспоминавший «уникальную атмосферу просвещенности и культуры». Слепой органист и композитор Йозеф Лабор во многом обязан своей карьерой Витгенштейнам, которые безмерно его уважали. Людвиг Витгенштейн любил говорить, что в мире есть только шесть великих композиторов: Гайдн, Моцарт, Бетховен, Шуберт, Брамс — и Лабор.

Завершив карьеру промышленника, Карл Витгенштейн стал известным покровителем изобразительных искусств. С помощью своей старшей дочери Термины — одаренной художницы — он собрал замечательную коллекцию ценных картин и скульптур, включая работы Климта, Мозера и Родена. Климт называл его «министром изящных искусств» в благодарность за финансирование Сецессиона (где выставлялись работы Климта, Шиле и Кокошки) и фрески самого Климта «Философия», от которой отказался Венский университет. Когда сестра Людвига, Маргарет Витгенштейн, в 1905 году выходила замуж, Климту заказали ее свадебный портрет.

Витгенштейны находились в центре венской культурной жизни если не в самую великолепную эпоху, то уж точно в самую динамичную. Культура Вены с конца XIX века до начала Первой мировой войны вполне оправданно является предметом огромного интереса. Этот период описывают как время «лихорадочного блеска», и так же можно охарактеризовать среду, в которой росли дети Карла и Польди. Ведь, как и во всем городе, внутри семьи под «уникальной атмосферой культуры и просвещенности» скрывались сомнения, противоречия и надлом.

Нынешнее восхищение fin de siècle[6] Вены основано на том факте, что его напряженная атмосфера предвосхищает ту, которой будет охвачена Европа в XX веке. Из этого напряжения выросли многие интеллектуальные и культурные движения, сформировавшие историю. Карл Краус метко назвал ее «исследовательской лабораторией разрушения мира» — здесь зародились сионизм и нацизм, Фрейд изобрел психоанализ, Климт, Шиле и Кокошка открыли новое движение в искусстве — югендстиль, Шёнберг создал атональную музыку, а Адольф Лоос представил совершенно функциональный, неукрашенный стиль архитектуры, который характеризует современные здания. Почти в каждой сфере человеческой мысли и деятельности новое появлялось из старого, XX век — из XIX столетия.

То, что это случилось в Вене, особенно примечательно, поскольку она была центром империи, во многом еще не вышедшей из XVIII века. Анахроническую природу империи символизировал ее престарелый правитель. Франц Иосиф, император Австрии с 1848 года и король Венгрии с 1867 года, оставался одновременно kaiserlich и königlich[7] до 1916 года, после чего ветхая конгломерация княжеств и королевств, формировавших габсбургскую империю, распалась, а территория была разделена между национальными государствами — Австрией, Венгрией, Польшей, Чехословакией, Югославией и Италией. Национально-демократические движения XIX века давно сделали этот крах неизбежным, и в последние полвека расшатанная империя выживала, переходя от одного кризиса к другому, и в то, что она все же выживет, мог поверить только тот, кто был совершенно слеп по отношению к надвигающимся событиям. Для приверженцев империи политическая ситуация всегда была «отчаянной, но не чрезвычайной».

Радикальное обновление в сложившейся ситуации, возможно, не такой уж и парадокс: там, где старое откровенно разрушается, обязательно появится новое. Империя все же была «страной для гениев», а известное изречение Роберта Музиля гласит: «И, наверно, потому она и погибла».

Главное отличие интеллектуалов Jung-Wien[8] от их предшественников — они признавали окружающий упадок и отказывались считать, что все должно идти как раньше. Атональная система Шёнберга основана на убеждении, что старая система композиции исчерпана; а отрицание орнамента Адольфом Лоосом — на признании того, что барочные украшения зданий стали ничего не значащей безделушкой; постулат Фрейда о влиянии бессознательного на восприятие — на том, что условностями и нравами общества подавляется и отрицается что-то очень настоящее и важное.

В семье Витгенштейн конфликт поколений только отчасти отражал этот всеобъемлющий диссонанс. Карл Витгенштейн в общем-то не был приверженцем старого габсбургского порядка. По сути, он представлял силу, которая, как ни странно, почти не влияла на жизнь Австро-Венгрии — он был предпринимателем-материалистом, либералом и капиталистом. В Англии, Германии и особенно в Америке его могли считать человеком своего времени. В Австрии он оставался аутсайдером. После ухода из бизнеса Карл опубликовал серию статей в Neue Freie Presse, расхваливая достоинства американского свободного предпринимательства, но эта тема весьма мало значит для австрийской политики.



Отсутствие жизнеспособной либеральной традиции в Австрии — один из главных факторов, отделявших ее политическую историю от историй других европейских наций. В ее политике преобладала — и так продолжалось до возвышения Гитлера — борьба между католицизмом христиан-социалистов и социализмом социал-демократов. Фоном этого базового конфликта служила оппозиция к обеим сторонам, каждая из которых различными способами стремилась поддержать наднациональный характер империи. Эту оппозицию составляло пангерманское движение, возглавляемое Георгом фон Шёнерером, который поддерживал антисемитский, Völkisch, национализм, позже присвоенный нацистами.

Не будучи ни членами старой гвардии, ни социалистами, ни тем более пангерманскими националистами, Витгенштейны мало участвовали в политической жизни своей страны. Да и ценности, благодаря которым Карл Витгенштейн стал успешным промышленником, находились в центре конфликта поколений, который резонировал с общей лихорадочностью эпохи. Как успешный промышленник Карл довольствовался усвоением культуры, а его дети, особенно сыновья, собирались внести в нее свой вклад.


Пятнадцать лет отделяют старшую дочь Карла Гермину от младшего сына Людвига, и всех его детей можно разделить на два поколения: Гермина, Ганс, Курт и Рудольф — старшее, Маргарет, Хелена, Пауль и Людвиг — младшее. К тому времени как младшие мальчики подросли, конфликт между Карлом и старшим поколением подсказал совершенно иной путь воспитания Пауля и Людвига.

Карл хотел, чтобы старшие сыновья унаследовали его дело. Поэтому их не отправили в школу (где они могли нахвататься дурных привычек у австрийского истеблишмента), но оставили в частном обучении, предназначенном приучить мыслить как коммерсанты. Затем их надлежало отправить в одну из компаний бизнес-империи Витгенштейна, где они могли приобрести технические и коммерческие знания, необходимые для успешного ведения дел.

Только один из сыновей хоть как-то оправдал ожидания. Курт — как считалось, наименее одаренный из всех детей — поддержал чаяния отца и в должное время стал директором компании. Его самоубийство, в отличие от самоубийств братьев, не было явно связано с отцовским давлением. Оно произошло гораздо позже, в конце Первой мировой войны: он застрелился, когда войска под его командованием отказались исполнять приказ.

Давление же Карла на Ганса и Рудольфа произвело катастрофический эффект. Ни один из них не имел ни малейшего желания становиться промышленным магнатом. При соответствующем поощрении и поддержке Ганс мог бы стать великим композитором или по крайней мере успешным концертным музыкантом. Даже в семье Витгенштейн — где каждый обладал прекрасными музыкальными данными — он считался исключительно одаренным. Ганс был музыкальным вундеркиндом, сравнимым с Моцартом, — гением. Еще в раннем детстве он научился играть на скрипке и фортепиано, а в возрасте четырех лет сам стал сочинять музыку. Музыка была для него не увлечением, а всепроникающей страстью, ее место — в центре, а не на периферии его жизни. Уклонившись от приказа отца заниматься предпринимательской карьерой, он сделал то же, что и отец ранее, — сбежал в Америку. Он хотел стать музыкантом. Что с ним случилось, точно никто не знает. В 1903 году семье сообщили, что годом ранее он исчез с корабля в Чесапикском заливе, и с тех пор его не видели. Очевидно было, что он совершил самоубийство.

Прожил бы Ганс счастливую жизнь, посвятив себя музыке? Был бы он лучше подготовлен к жизни вне утонченной атмосферы дома Витгенштейнов, если бы ходил в школу? Трудно сказать. Но Карла так потрясла эта новость, что он изменил методы воспитания в отношении двоих младших мальчиков, Пауля и Людвига, которых отдали в школу и разрешили следовать собственным склонностям.

Для Рудольфа эта перемена произошла слишком поздно. Ему было уже за двадцать, когда пропал Ганс, и он уже вступил на тот же путь. Рудольф тоже восстал против желаний отца и в 1903 году поселился в Берлине, где попытался найти свое место в театре. О его самоубийстве в 1904 году сообщили в местной газете. Небольшая заметка гласит, что одним майским вечером Рудольф пошел в берлинский паб и заказал два напитка. Посидев немного в одиночестве, он заказал бокал для пианиста, попросив сыграть его любимую песню «Я пропал». Как только заиграла музыка, Руди принял цианид и рухнул на пол. В письме родным он написал, что убивает себя, потому что умер его друг. В другом прощальном письме сообщил, что сделал это, потому что «подозревал о своих извращенных пристрастиях». Незадолго до смерти он просил помощи в Научно-гуманитарном комитете (который проводил кампанию за эмансипацию гомосексуалов), но, как указано в ежегоднике организации, их «влияния оказалось недостаточно, чтобы уберечь его от саморазрушения»[9].

До самоубийств двоих братьев в Людвиге не было заметно ни малейшего намека на саморазрушение, заразившее Витгенштейнов его поколения. В детстве он казался самым неприметным в этом экстраординарном выводке. Казалось, Людвиг не обладал ранним музыкальным, художественным или литературным талантом, и даже говорить начал только в четыре года. Не проявляя непокорства или своенравия, что отмечало остальных мальчиков, с раннего детства он посвятил себя тем практическим навыкам и техническим интересам, которые отец безуспешно пытался привить его старшим братьям. На одной из самых ранних сохранившихся фотографий серьезный мальчик с очевидным удовольствием работает на собственном токарном станке. Если у него и не было определенного таланта, то по крайней мере он отличался прилежанием, и у него были золотые руки. В возрасте десяти лет, к примеру, он сконструировал рабочую модель швейной машины из кусков дерева и проволоки.

До четырнадцати лет Людвиг довольствовался тем, что был окружен талантом, не будучи наделен им. Много позже он рассказывал случай, как в три часа ночи проснулся от звуков рояля[10]. Людвиг спустился вниз и увидел, что Ганс исполняет одну из собственных композиций. Его сосредоточенность доходила до безумия. Покрытый испариной, он был полностью погружен в музыку и не обратил внимания на брата. Этот образ остался для Людвига примером одержимости гением.

Нам трудно сегодня понять степень благоговения Витгенштейнов перед музыкой. В современности это благоговение просто не с чем сравнить, так тесно оно было связано с венской классической традицией. Собственные музыкальные вкусы Людвига — как мы можем судить, типичные для его семьи, — потрясли многих его кембриджских современников как глубоко реакционные. Он не выносил ничего, написанного после Брамса, но даже о Брамсе сказал однажды: «Я начинаю слышать звук инструмента»[11]. Истинные «сыновья Бога» — Моцарт и Бетховен.

Стандарты музыкальности в семье были действительно необычайно высоки. Пауль, самый близкий по возрасту брат Людвига, мог бы стать чрезвычайно успешным и знаменитым концертирующим пианистом. В Первой мировой войне он потерял правую руку, но с замечательной целеустремленностью научился играть одной только левой рукой и достиг такого профессионализма, что продолжил концертную карьеру. Именно для него в 1931 году Равель написал знаменитый «Концерт для левой руки». И хотя его игрой восхищался весь мир, в семье ею не восхищались; считали, что ей не хватает вкуса, слишком много экстравагантных жестов. Им больше была по душе чистая, классически сдержанная игра сестры Людвига, Хелены. Самым строгим критиком была их мать, Польди. Гретль, по всей видимости, наименее музыкальная из всей семьи, однажды храбро попыталась сыграть с ней дуэтом, но зашли они недалеко, Польди внезапно оборвала музыку. Du hast aber keinen Rhythmus! («У тебя же вообще нет чувства ритма!»[12]) — воскликнула она.

Нетерпимое отношение к второсортной игре, возможно, и удержало нервного Людвига от попыток освоить какой-либо музыкальный инструмент. Он начал учиться играть на кларнете в 30 лет в педагогическом училище. В детстве он добивался восхищения и любви другими путями — безупречной вежливостью, чуткостью к окружающим и предупредительностью. Он точно знал, что пока ему интересна техника, он всегда может положиться на поддержку и одобрение отца.

Хотя позже он вспоминал, как несчастлив был в детстве, на семью он производил впечатление жизнерадостного, веселого мальчика. Это несоответствие явно служит причиной затруднений в его детских размышлениях о честности, цитированных ранее. Нечестность, которую он имел в виду, — не того подлого свойства, которая, скажем, позволяет человеку украсть что-то и потом отрицать это, а нечто более тонкое: например, говорить что-то, потому что этого от тебя ожидают, а не потому что это правда. Способность уступить подобной форме нечестности была одним из его отличий от братьев и сестер. Так, по крайней мере, он думал потом. Людвиг вспоминал, как однажды, когда брат Пауль приболел и его спросили, хотел бы он встать или остаться в постели, тот спокойно ответил, что лучше останется в постели. «Тогда как я в такой ситуации, — признавался Людвиг, — говорил неправду (что я хочу встать), потому что боялся, что обо мне плохо подумают»[13].

Еще один случай из детства указывает на чувствительность Людвига к чужому негативному мнению. Они с Паулем собирались пойти в венский гимнастический клуб, но обнаружили, что (как и в большинстве клубов того времени) туда пускали только «арийцев». Он готов был утаить их еврейское происхождение, чтобы их приняли, а Пауль — нет.

По сути, вопрос был даже не в том, следует ли в любых обстоятельствах говорить правду, а в том, существует ли главнейшая обязанность быть искренним — можно ли настаивать на том, чтобы быть самим собой, несмотря на давление извне. Для Пауля проблема решалась проще благодаря тому, что Карл изменил свои взгляды после смерти Ганса. Пауля отдали в гимназию, и он посвятил себя музыкальной карьере, согласно своей природной склонности. Людвигу было сложнее. Стремление соответствовать пожеланиям других давило как извне, так и изнутри. Под гнетом этого давления он позволял людям думать, что его тянет к техническим предметам, которые подготовят его к занятиям, одобренным отцом. Себе же он признавался, что у него нет «ни вкуса, ни таланта» к инженерному делу, но вел себя так, что семья вполне обоснованно считала, что у него есть и то и другое.

Соответственно, Людвига отправили не в классическую гимназию в Вене, куда ходил Пауль, а в техническое и менее академическое реальное училище в Линце. Одной из причин, впрочем, были опасения, что он не пройдет строгие вступительные испытания в классическую гимназию, но основным соображением было именно то, что техническое образование подойдет ему больше.

Реальное училище в Линце, однако, осталось в истории не как эффективная учебная база для будущих инженеров и промышленников. Если оно чем-то и знаменито, так это тем, что стало полем для взращивания Weltanschauung[14] Адольфа Гитлера. Гитлер был современником Витгенштейна. Если верить Mein Kampf, именно школьный учитель истории Леопольд Пётч впервые заставил его увидеть в Габсбургах «дегенеративную династию» и научил отличать безнадежный династический патриотизм тех, кто им лоялен, от более привлекательного (для Гитлера) народного национализма пангерманского движения Völkische. Гитлер был сверстником Витгенштейна, но учился на два класса младше. Они могли видеться в училище только в 1904–1905 годах, прежде чем Гитлера отчислили из-за плохой успеваемости. Нет никаких свидетельств того, что они где-то встречались.

Витгенштейн проучился там три года, с 1903 по 1906 год. Сохранились школьные документы, по которым видно, что в целом он был довольно слабым учеником. Людвиг получил пятерки лишь дважды за все годы учебы, и оба раза по Закону Божьему. По большинству предметов у него стояло три или два, четверку он зарабатывал время от времени по английскому и естествознанию, а однажды даже получил кол по химии. Если искать в результатах закономерность, можно сказать, что научные и технические предметы давались ему хуже, чем гуманитарные.

Слабые результаты, возможно, отчасти связаны с тем, что в училище он был несчастен. Впервые Витгенштейн жил вне привилегированного семейного окружения и не мог найти друзей среди одноклассников из рабочих семей. При первом же знакомстве его шокировала их неотесанность. Mist! («Дерьмо!») — было его первое впечатление. Им он казался (как один из них позже рассказывал Гермине) пришельцем из другого мира. Людвиг упорно использовал вежливую форму обращения на «Вы», что еще больше отдаляло его от других учеников. Его высмеивали, распевая куплеты-аллитерации про унылый вид и пропасть между ним и всем остальным училищем: Wittgenstein wandelt wehmütig widriger Winde wegen Wienwärts[15] («Витгенштейна влачат в Вену взъерошенные воющие ветра»). Пытаясь завести друзей, он чувствовал себя «преданным и проданным» одноклассниками, как он признавался позже.

Единственным его другом в Линце был мальчик по имени Пепи из семьи Штригль, в которой жил Людвиг. За три года в училище он испытал с Пепи любовь и боль, ссоры и примирения, типичные для юношеской привязанности.

Эти отношения и трудности с одноклассниками, казалось, должны были пробудить мятущийся дух сомнения, который давал о себе знать уже в ранних размышлениях. Высокие оценки по Закону Божьему — свидетельство не только относительной мягкости священников по сравнению со школьными учителями, но и его собственной тяги к фундаментальным вопросам. Интеллектуальное развитие Людвига в Линце — следствие скорее этих сомнений, чем того, чему могли научить.

Больше всего в это время на него повлияли не учителя, а старшая сестра Маргарет (Гретль). В семье она считалась интеллектуалкой, следила за актуальными событиями в искусстве и науке и раньше всех была готова принять новые идеи и бросить вызов мнению старших. Гретль рано прониклась идеями Фрейда, и он провел ее психоанализ. Позже она стала его близким другом и помогла в рискованно позднем побеге Фрейда от нацистов после аншлюса.

Нет сомнений, что именно Гретль рассказала Витгенштейну о Карле Краусе. Сатирический журнал Крауса Die Fackel («Факел») впервые вышел в 1899 году и с самого начала пользовался огромным успехом среди недовольных интеллектуалов Вены. Его читали все, кто интересовался политическими и культурными тенденциями, и он оказывал огромное влияние практически на все ключевые фигуры, упомянутые выше, — от Адольфа Лооса до Оскара Кокошки. Гретль увлеченно читала журнал Крауса с первого номера и крайне симпатизировала почти всему, что он воплощал. (Учитывая разносторонние взгляды Крауса, было практически невозможно симпатизировать абсолютно всему.)

До Die Fackel Краус прославился главным образом как автор антисионистского трактата под названием Eine Krone für Zion («Крона для Сиона»), где он высмеивал взгляды Теодора Герцля за реакционность и непоследовательность. Евреи станут свободными, утверждал Краус, только после их полной ассимиляции.

Краус был членом социал-демократической партии, и первые несколько лет (до 1904 года) его журнал считался рупором социалистических идей. Сатира журнала была направлена в основном на тех, на кого мог нападать социалист. Он клеймил лицемерие австрийского правительства по отношению к балканским народам, национализм пангерманского движения, либеральные принципы минимального вмешательства государства в экономику, которые защищались в Neue Freie Presse (например, в статьях Карла Витгенштейна), и коррупцию среди венской прессы, готовой служить интересам правительства и крупного бизнеса. Он вел особенно яростную кампанию против лицемерия австрийского истеблишмента в сфере сексуальности, что проявлялось в юридическом преследовании проституток и социальном осуждении гомосексуалов. «Суд, ссылающийся на сексуальную нравственность, — говорил он, — это сознательный шаг от индивидуальной безнравственности к общей»[16].

С 1904 года нападки Крауса стали относиться скорее к морали, чем к политике. За сатирой стояло беспокойство о духовных ценностях, чуждых идеологии австромарксистов. Он вскрывал лицемерие и несправедливость, чтобы защитить не столько интересы пролетариата, сколько целостность аристократического по сути идеала благородства истины. Левые друзья критиковали его за это, а один из них, Роберт Шоу, прямо заявил, что перед ним стоит выбор: поддерживать разлагающийся старый порядок или левых. «Если я должен выбрать меньшее из двух зол, — гордо ответил Краус, — я не выберу ни то ни другое»[17]. «Политика, — говорил он, — это то, что человек делает, чтобы скрыть, что он из себя представляет и чего он сам не знает»[18].

Эта фраза отражает один из аспектов, в которых взгляды зрелого Витгенштейна близки взглядам Крауса. «Улучшай себя, — будет он советовать многим своим друзьям, — это все, что ты можешь сделать, чтобы улучшить мир». Личное достоинство для него всегда стояло выше политики. На вопрос, который он задал себе в восемь лет, был дан ответ в виде категорического императива Канта: необходимо быть честным, и это так; вопрос «Почему?» неуместен, и на него нельзя ответить. Скорее, ответ на все остальные вопросы таится в нерушимом долге быть честным перед самим собой.

Стремление не скрывать «что ты есть» стало центральным во взглядах Витгенштейна. Оно заставило его позднее совершить ряд признаний о тех случаях, когда ему не удавалось быть честным. Впервые он сделал попытку рассказать о себе всю правду своей старшей сестре Гермине (Мининг), еще когда учился в училище в Линце. Что стало предметом этих признаний, мы не знаем; известно только, что позже он пренебрежительно о них отзывался, говоря, что в этих признаниях «он хотел представить себя безупречным человеком».

Витгенштейн говорил, что в Линце он потерял веру, и это, надо полагать, следствие духа строгой правдивости. Другими словами, он не то чтобы потерял веру, а скорее почувствовал необходимость признаться, что у него ее никогда не было, что он не верит в то, во что должен верить христианин. И об этом он, вероятнее всего, тоже рассказал Мининг. Конечно, он обсудил это и с Гретль, и та посоветовала брату прочесть Шопенгауэра, чтобы помочь ему осмыслить потерю веры с точки зрения философии.

Трансцендентальный идеализм Шопенгауэра, выраженный в его классической работе «Мир как воля и представление», формирует основу ранней философии Витгенштейна. По разным причинам эта книга притягательна для подростка, который потерял веру и ищет что-то взамен. Хотя Шопенгауэр признает «потребность человека в метафизике», он настаивает, что для честного и разумного человека нет необходимости или даже возможности принимать религиозные доктрины буквально. Ожидать от него веры, говорит Шопенгауэр, — все равно что заставлять великана обуть карликовые башмачки.

Собственная метафизика Шопенгауэра — это специфическая адаптация Канта. Как и Кант, он рассматривает повседневный, чувственный мир как простую видимость, но, в отличие от Канта (который настаивает, что ноуменальная реальность непостижима), Шопенгауэр определяет этическую волю как единственную истинную реальность мира. Эта теория представляет собой метафизический аналог мнения Карла Крауса — философское обоснование того, что все, что случается во «внешнем» мире, менее важно, чем экзистенциальный, «внутренний» вопрос о том, «что ты есть». Идеализм Шопенгауэра Витгенштейн отверг, только когда начал изучать логику и принял концептуальный реализм Фреге. Однако даже после этого он возвращался к Шопенгауэру на решающей стадии написания «Трактата», когда поверил, что достиг той точки, где идеализм и реализм совпадают[19].

Доведенное до крайности утверждение о преобладании «внутреннего» над «внешним» становится солипсизмом — отрицанием того, что вовне вообще есть какая-либо реальность. Многие поздние философские размышления Витгенштейна о себе — попытка раз и навсегда оставить позади призрак этого мнения. Среди книг, которые он читал еще школьником и которые повлияли на его развитие, эта доктрина находит самое удивительное выражение в «Поле и характере» Отто Вейнингера.


Во время первого семестра Витгенштейна в Линце Вейнингер стал культовой фигурой в Вене. 4 октября 1903 года его нашли истекающим кровью на полу дома на Шварцпаниерштрассе, где умер Бетховен. В возрасте двадцати трех лет, сознательно совершив символический акт, он застрелился в доме человека, которого считал величайшим из гениев. «Пол и характер» опубликовали весной 1902 года, и в основном книга получила достаточно плохие отзывы. Не будь смерть автора столь сенсационна, книга, возможно, осталась бы без внимания. Но случилось то, что случилось, и Август Стриндберг в письме, напечатанном в Die Fackel за 17 октября, характеризует ее как «страшную книгу, которая, возможно, решила самую трудную из всех проблем». Так родился культ Вейнингера.

Самоубийство Вейнингера казалось многим логичным следствием темы его книги и именно поэтому стало таким cause célèbre[20] в предвоенной Вене. Расправа над собственной жизнью представлялась не трусливым побегом от страданий, а этическим долгом, смелым принятием трагического решения. По мнению Освальда Шпенглера, эта «духовная борьба» явила собой «одно из самых честных зрелищ поздней религиозности». Последовали многочисленные самоубийства в подражание Вейнингеру. В сущности, и Витгенштейн тоже начал стыдиться, что не решается покончить с собой, игнорирует намек, что он в этом мире лишний. Он сохранял это ощущение девять лет и преодолел его только тогда, когда убедил Бертрана Рассела, что обладает философским гением. Его брат Рудольф покончил с собой через шесть месяцев после самоубийства Вейнингера, и сделал это, как мы видели, в столь же театральной манере.

Витгенштейн признавал, что Вейнингер повлиял на него больше, чем кто бы то ни было, и это связывает его жизнь и работу со средой, в которой он вырос. Вейнингер — типично венская фигура. Тема его книги и картина его смерти служат символом социальных, интеллектуальных и моральных метаний Вены конца века.

Всю книгу пронизывает чисто венская обеспокоенность упадком, свойственным современности. Как и Краус, Вейнингер приписывает это разложение развитию науки и бизнеса и угасанию музыки и искусства — он чрезвычайно аристократично провозглашает его триумфом мелочности над величием. В пассаже, напоминающем предисловие, которое в 1930-х Витгенштейн мог бы написать к собственной философской работе, Вейнингер осуждает современность:

Время, для которого искусство есть лишь платок для обтирания пота его настроений и которое художественный порыв ставит в связь с игрой животных, время самого легковерного анархизма; время, лишенное понимания государства и права; время родовой этики, время самой плоской из всех мыслимых исторических концепций (исторического материализма); время капитализма и марксизма; время, которое в истории, в жизни, в науке прежде всего видит экономику и технику; время, которое объявило гениальность формой помешательства, но которое также не дало ни одного великого художника, ни одного великого философа; время наименьшей оригинальности и наибольшей погони за оригинальностью[21].

Как и Краус, Вейнингер характеризовал как еврейские те аспекты современной цивилизации, которые ему больше всего претили, и описывал социальные и культурные веяния эпохи в терминах сексуальной полярности мужского и женского. В отличие от Крауса, Вейнингер доводит две эти темы почти до безумного исступления.

В «Поле и характере» главенствует тщательно продуманная теория, которая оправдывает женоненавистничество и антисемитизм Вейнингера. Основная цель книги, говорит он в предисловии, «привести к единому принципу различие между мужчинами и женщинами».

Книга разделена на две части: «биолого-психологическая» и «логико-философская». В первой Вейнингер пытается доказать, что все человеческие существа биологически бисексуальны — смесь мужчины и женщины. Различаются только пропорции, что объясняет существование гомосексуалов: это или женственные мужчины, или мужественные женщины. «Научная» часть книги заканчивается главой «Эмансипированные женщины», где он пользуется теорией бисексуальности, чтобы выступить против женского движения. «У любой женщины стремление и способность к эмансипации, — утверждает Вейнингер, — основаны на той доле мужского, которая в ней заключается»[22]. Поэтому такие женщины в основном лесбиянки, и как таковые они находятся на более высоком уровне, нежели большинство женщин. Этим мужеподобным женщинам надо дать свободу и устранить все препятствия с их пути, но будет серьезной ошибкой разрешить большинству женщин подражать им.

Вторая, более объемная часть книги, рассматривает мужчину и женщину не как биологические явления, а как психологические типы, осмысляемые наподобие идей Платона. Фактически мужчины и женщины — это смесь мужского и женского, мужчина и женщина не существуют иначе чем в виде платоновских идей. Тем не менее, все мы психологически и мужчины, и женщины. Любопытно, что Вейнингер думает, что личность может быть биологически мужчиной, а психологически — женщиной, а не наоборот. Так, даже эмансипированные женщины, лесбиянки, психологически — женщины. Следовательно, все, что он говорит о «женщине», относится ко всем женщинам, а также и к некоторым мужчинам.

Сущность женщины, говорит он, это ее озабоченность половым актом. Она — ничто кроме сексуальности, она сама сексуальность. В то время как мужчины обладают половыми органами, «половые органы обладают женщинами». Женщина полностью поглощена сексом, тогда как мужчина интересуется чем-то еще: войной, спортом, социальными вопросами, философией и наукой, бизнесом и политикой, религией и искусством. Вейнингер объясняет это с помощью специальной эпистемологической теории, основанной на его понятии «генида». Генида — это в некотором роде чувство до того, как оно становится идеей. Женщина мыслит генидами, вот почему мысль и чувство для нее — одно и то же. Она смотрит на мужчину, который способен просто и ясно формулировать идеи, чтобы он разъяснил ей, интерпретировал ее гениды. Вот почему женщины влюбляются в мужчин умнее себя. Так, существенная разница между мужчиной и женщиной в том, что «мужчина живет сознательно, женщина бессознательно»[23].

Вейнингер выводит из этого анализа тревожные, далеко идущие этические следствия. Не в состоянии прояснить собственные гениды, женщина не может формулировать ясные суждения, поэтому различия между истинным и ложным для нее ничего не значат. Таким образом, женщины естественно и неизбежно лживы. Не то чтобы это делало их безнравственными; они вообще не имеют отношения к нравственности. У женщин просто нет критериев правильного и неправильного. И, раз ей неведом ни моральный, ни логический императив, нельзя сказать, что у нее есть душа, а это значит, что она не обладает и свободой воли. Из этого следует, что у женщин нет эго, индивидуальности и характера. С этической точки зрения женщина — безнадежный случай.

Перейдя от эпистемологии и этики к психологии, Вейнингер далее анализирует женщин в терминах двух платоновских образов: мать и проститутка. В каждой женщине есть и та и другая, но одна преобладает. Между ними нет моральной разницы: любовь матери к своему ребенку так же легкомысленна и неразборчива, как страсть проститутки к каждому мужчине, которого она видит. (Вейнингер никак не затрагивает объяснение проституции как следствия социальных и экономических условий. Женщины — проститутки, говорит он, из-за «способности и влечения к проституции», «органически присущих женщине»[24].) Главное различие двух типов в том, какую форму принимает их одержимость половым актом: в то время как мать одержима целью полового акта, проститутка одержима самим половым актом.

Все женщины, будь то матери или проститутки, обладают единой чертой, «чисто женской и только женской»[25], — и это стремление к сводничеству. Все женщины стремятся к союзу мужчины и женщины. Что и говорить, женщина всегда в первую и главную очередь интересуется собственной половой жизнью, но в действительности это лишь частный случай ее «единственного жизненного интереса, направленного у женщины на половой акт» — «желания, чтобы акт этот выполнялся возможно чаще, все равно кем, все равно где, все равно когда».

Вдобавок к психологическому исследованию женщины Вейнингер пишет главу о еврействе. И снова, еврей — это платоновская идея, психическая конституция, которая является возможностью (или опасностью) для всех людей, а «в историческом еврействе нашла лишь самое грандиозное свое осуществление»[26]. Еврейство «пропитано женственностью» — «еврею вообще присуща большая доля женственности, чем арийцу». Подобно женщине, еврей наделен сильным инстинктом спаривания. У него слабое чувство индивидуальности и относительно сильный инстинкт сохранить расу. Еврей не имеет понятия о добре и зле, у него нет души. Он не философ и глубоко нерелигиозен (еврейская религия — это лишь «историческая традиция»). Еврейство и христианство — противоположности: последнее есть «высший героизм», а первое — это «крайняя трусость». Христос был величайшим из всех мужчин, потому что он «преодолевает в себе сильнейшее отрицание — еврейство, и тем самым создает сильнейшее утверждение — христианство как самую крайнюю противоположность еврейства»[27].

Вейнингер сам был евреем и гомосексуалом (и поэтому, возможно, психологически женщиной), и мысль о том, что его самоубийство было в каком-то смысле «решением», легко можно принять с самой вульгарной антисемитской или женоненавистнической точки зрения. Сообщают, что Гитлер, например, однажды заметил: «Дитрих Эккарт сказал мне, что он знал в своей жизни только одного хорошего еврея: Отто Вейнингера, который убил себя в тот день, когда понял, что еврейство разлагает человечество». Страх перед эмансипацией женщин, и особенно евреев, крайне беспокоивший Вену на рубеже веков, без сомнений, отчасти стал причиной широкой популярности книги. Впоследствии она предоставила подходящий материал для нацистской пропаганды.

Почему Витгенштейн так восхищался этой книгой? Что он из нее узнал? И правда, учитывая, что претензия на научный биологический анализ в книге — откровенная подделка, эпистемология — очевидный нонсенс, психология примитивна, а этические предписания одиозны, что он мог из нее узнать?

Чтобы это понять, давайте отвлечемся от совершенно негативной характеристики психологии женщины Вейнингера, и вместо этого взглянем на его психологию мужчины. Только там мы найдем в книге что-то помимо фанатизма и презрения к себе, что-то, что резонирует с темами, которые, как мы знаем, захватывали мысли Витгенштейна в юности (в сущности, и в течение всей его жизни), и что хотя бы намекает на то, чем он мог восхищаться.

В отличие от женщины у мужчины, по Вейнингеру, есть выбор: он может и должен выбрать между мужским и женским, между сознательным и бессознательным, волей и желанием, любовью и сексуальностью. Этический долг каждого мужчины — выбрать первое в каждой из этих пар, и в какой степени он на это способен, в той степени он приближается к высшему типу мужчины: гению.

Сознание гения дальше всего отстоит от стадии гениды; оно «отличается наиболее резко выраженной ясностью и яркостью»[28]. У гения хорошо развита память, он способен великолепно формулировать ясные суждения и таким образом точно различать истинное и ложное, правильное и неправильное. В основе своей логика и этика — «одно и то же: долг по отношению к самому себе»[29]. В отношении себя выдающийся человек поступает «самым нравственным образом»[30].

Мужчина рождается не с душой, а с потенциалом для нее. Чтобы реализовать этот потенциал, он должен найти настоящего высшего себя, выйти из границ собственного (ненастоящего) эмпирического «я». Один из путей к этому самопознанию — любовь, через которую «многие мужчины впервые приходят к пониманию собственной сути и открывают, что у них есть душа»[31].

Во всякой любви мужчина любит только самого себя. Не свою субъективность, не то, что он действительно представляет собой, со всеми слабыми и пошлыми сторонами своей натуры, но то, чем он хотел бы быть, чем он должен был бы быть — свою настоящую, глубокую, умопостигаемую сущность, освобожденную от хлама необходимости, от груд земного праха[32].

Естественно, Вейнингер говорит о платонической любви. Конечно, для него существует только платоническая любовь, «ибо все, что кроме нее называют любовью, просто свинство»[33]. Любовь и сексуальное желание — это не одно и то же, они противостоят друг другу. Вот почему идея любви после свадьбы — это притворство. Подобно тому как сексуальная привлекательность возрастает при физической близости, так любовь сильнее всего в отсутствие любимого. Действительно, любовь нуждается в разделении, определенной дистанции, чтобы сохраниться: «и то, что не может быть достигнуто никакими путешествиями в далекие страны — смерть истинной любви, забвение, которого не может дать никакое время, — достигается каким-нибудь случайным, непреднамеренным телесным прикосновением к возлюбленной: оно вызывает половую страсть и в один миг убивает любовь».

Любовь женщины хотя и может пробудить в мужчине некоторый намек на его высшую натуру, в конце концов обречена на несчастье (если откроется истина о том, насколько женщина недостойна) или на безнравственность (если поддерживать ложь о ее совершенстве). Единственная стоящая любовь обращена «к абсолютному, любовь к Богу».

Мужчине следует любить не женщину, а собственную душу, божественную саму по себе, «Бога, который живет в его душе». Он должен противиться инстинкту спаривания и, несмотря на давление женщин, воздерживаться от секса. На то возражение, что этот призыв, если принять его повсеместно, приведет к гибели человеческой расы, Вейнингер отвечает, что это будет смерть всего лишь физической жизни — ее заменит «полное развитие жизни духовной». Кроме того, он говорит: «ни один человек не чувствует своим долгом заботиться о длительном существовании человеческого рода».

Совсем не в интересах разума, чтобы человечество существовало вечно; кто хочет увековечить человечество, тот хочет увековечить проблему и вину — единственную проблему, единственную вину, какая существует[34].

Выбор, который предлагает теория Вейнингера, в действительности мрачен и ужасен: гений или смерть. Если можешь жить только как «женщина» или как «еврей» — если неспособен освободиться от чувственности и земных страстей, — тогда не имеешь права жить вовсе. Единственная достойная жизнь — это духовная жизнь.

Строгое разделение любви и сексуального желания, бескомпромиссный взгляд на бесполезность всего, кроме творений гения, убеждение, что сексуальность несовместима с честностью, обязательной для гения, — многое в работе Вейнингера перекликается со взглядами, которые снова и снова встречаем у Витгенштейна на протяжении всей его жизни. Столь многое, что есть причина полагать: из всех книг, которые он читал в юности, книга Вейнингера оказала самое большое и продолжительное влияние на его взгляды.

Особенно важен, вероятно, специфический поворот, который Вейнингер придает моральному закону Канта, не только налагающему, по его мнению, непреложную обязанность быть честным, но и прокладывающему при этом всем мужчинам путь к собственному гению, каким бы они ни обладали. Стать гением, таким образом, — это не просто благородное стремление, это категорический императив. Повторяющиеся мысли Витгенштейна о самоубийстве между 1903 и 1912 годами и тот факт, что они оставили его только после признания Расселом его гения, — знак того, что он принял этот императив во всей его ужасающей строгости.


Достаточно об интеллектуальном развитии юного Витгенштейна, которого, как мы видим, вдохновляли прежде всего философские размышления и чтение (под руководством Гретль) философов и критиков культуры. Но как обстоят дела с техническими предметами — его достижениями в сфере знаний и умений, необходимых для успеха в избранной им профессии?

Об этом мы знаем удивительно мало. Работы ученых, которые он читал в подростковом возрасте, — «Принципы механики» Генриха Герца и «Популярные статьи» Людвига Больцмана — пробуждают интерес не к машиностроению и даже не к теоретической физике, а больше к философии науки.

Обе книги (как и работы, которые мы обсудили выше) поддерживают, по сути, кантианский взгляд на природу и метод философии. В «Принципах механики» Герц обращается к проблеме понимания мистической концепции «силы», которая используется в физике Ньютона. Он предлагает вместо прямого ответа на вопрос «Что такое сила?» решить проблему переосмыслением физики Ньютона, не используя понятие «силы» в качестве базовой концепции. «Если эти досадные противоречия устранены, — пишет он, — то этим, правда, еще не решен вопрос по существу, но зато наш ум, не терзаемый больше сомнениями, не будет уже в дальнейшем выдвигать этот, ставший тем самым неправомерным, вопрос»[35].

Этот отрывок из книги Герца Витгенштейн знал практически наизусть и часто приводил его, чтобы описать собственную концепцию философских проблем и правильный путь их решения. Как мы увидели, философское мышление началось для Витгенштейна с «болезненных противоречий» (а не с расселовской страсти к определенному знанию); он всегда стремился разрешить эти противоречия и заменить сумятицу ясностью.

Возможно, к Герцу его привело чтение «Популярных статей» Больцмана, сборника самых известных лекций, опубликованного в 1905 году. Лекции предлагают похожий кантианский взгляд на науку, где наши модели реальности применяются к нашему опыту о мире, а не исходят из него, как в эмпирической традиции. Витгенштейн настолько разделял это мнение, что даже находил эмпирический взгляд трудным для восприятия.

Больцман был профессором физики в Венском университете, и шли разговоры о том, чтобы Витгенштейн после школы отправился учиться именно к нему. Однако в 1906 году, когда Витгенштейн окончил училище в Линце, Больцман, потеряв надежду быть всерьез принятым научным миром, совершил самоубийство.

Независимо от самоубийства Больцмана, по-видимому, в семье решили, что дальнейшее обучение Витгенштейна должно преумножать его технические знания, а не развивать его интерес к философии и теории. Соответственно, после Линца его отправили — несомненно, по желанию отца — изучать машиностроение в Высшей технической школе (теперь Технический университет) в Шарлоттенбурге (Берлин).


Витгенштейн учился в Берлине два года, но об этом периоде почти ничего не известно. Записи в колледже показывают, что он поступил в университет 23 октября 1906 года, посещал лекции три семестра и, защитив диплом удовлетворительно, получил свидетельство 5 мая 1908 года. На фотографиях того времени это красивый, безукоризненно одетый молодой человек, который вполне мог быть — а как говорили, и был, годом позже в Манчестере, — «любимцем женщин».

Он поселился в семье одного из своих преподавателей, доктора Жоля, где был принят как их собственный «маленький Витгенштейн». Гораздо позже, когда Первая мировая война произведет в нем перемену, возможно, даже более глубокую, нежели та, что произошла в 1903–1904 годах, Витгенштейна будут смущать задушевные отношения, некогда сложившиеся с этим семейством, и на доброжелательные, нежные письма от госпожи Жоль он будет отвечать вежливо и сдержанно. Но пока он в Берлине, и еще несколько лет после отъезда он был им благодарен за сердечную заботу.

Настало время борьбы интересов и обязательств. Чувство долга по отношению к отцу заставляло Витгенштейна продолжать инженерные занятия, и он заинтересовался тогда еще очень молодой наукой — аэронавтикой. Но все больше и больше его влекли, почти против воли, философские вопросы. Вдохновленный дневниками Готфрида Келлера, он начал фиксировать свои философские размышления в форме датированных записей в блокноте.

Но пока желания отца одерживали победу, и из Берлина он отправился в Манчестер, чтобы продолжить изучать аэронавтику. Однако в долгосрочной перспективе Витгенштейн, вероятно, уже понял, что можно считать ценной лишь ту жизнь, что прожита во исполнение великого долга перед самим собой — перед своим собственным гением.


Глава 2

Манчестер

Сдерживая растущий интерес к философии, весной 1908 года в возрасте девятнадцати лет Витгенштейн поехал в Манчестер, чтобы проводить исследования в области аэронавтики. По всей видимости, он собирался сконструировать аэроплан собственной модели и в конечном счете полететь на нем.

Это случилось на заре воздухоплавания, когда оно находилась в руках конкурирующих групп любителей, энтузиастов и чудаков из Америки и Европы. Орвилл и Уилбур Райт еще не потрясли мир, продержавшись в воздухе целых два с половиной часа. Хотя существенных успехов еще не было достигнуто, а пресса и общество обсуждали эту тему с недоверием и иронией, ученые и правительство хорошо понимали потенциальную важность исследований. На этом поприще успешное нововведение вознаградили бы по заслугам, и отец Витгенштейна, конечно, горячо поддержал его проект.

Витгенштейн начал свои исследования, экспериментируя с проектами и конструкциями воздушных змеев. Для этого он устроился работать на станцию воздушных змеев, запускаемых в верхних слоях атмосферы, — метеорологическом наблюдательном центре возле Глоссопа. Там с помощью воздушных змеев, оснащенных различными приборами, велись наблюдения. Центр открыл недавно ушедший на пенсию профессор физики Артур Шустер, который продолжал активно интересоваться исследованиями. Глава центра Дж. Э. Петавел, преподаватель метеорологии в Манчестере, проявил живой интерес к аэронавтике и со временем стал в ней одним из главных авторитетов.

Работая в обсерватории, Витгенштейн жил в «Граус Инн», уединенной придорожной гостинице на болотах Дербишира, откуда 17 мая написал Гермине. В письме он описывает условия работы, ликует от великолепной уединенности «Граус Инн», но жалуется на непрерывный дождь и деревенские стандарты пищи и санитарных условий: «Мне сложно ко всему этому привыкнуть, но мне уже начинает нравиться».

Работа, признается он, «самая чудесная, о которой только можно мечтать».

Я должен поставлять в обсерваторию воздушных змеев — раньше их всегда заказывали на стороне — и установить методом проб и ошибок их лучшую конструкцию; материалы для меня заказывают по запросу обсерватории. Поначалу, конечно, я помогал с наблюдениями, чтобы узнать требования, которым должен соответствовать такой воздушный змей. Правда, позавчера мне сказали, что теперь я могу проводить независимые эксперименты… Вчера начал делать своего первого змея и надеюсь закончить его к среде[36].

Он печалится из-за невольного душевного и эмоционального отшельничества, ему нужен близкий друг. В гостинице он единственный гость, за исключением «некоего мистера Риммера, который проводит метеорологические наблюдения», а в обсерватории Петавел со своими студентами составляют ему компанию только по субботам:

Я так одинок, что правда невероятно страстно желаю найти друга, и когда по субботам приходят студенты, то всегда думаю, что это будет один из них[37].

Впрочем, Витгенштейн был нелюдим и не мог сблизиться со студентами, хотя вскоре после этого письма друг нашелся. Уильям Экклз, инженер, старше его на четыре года, приехал в обсерваторию, чтобы проводить метеорологические исследования. Когда Экклз зашел в «Граус Инн», в общей гостиной он увидел Витгенштейна среди книг и бумаг, разбросанных на столе и по полу. Так как пройти, ничего не задев, было невозможно, он немедленно начал прибираться — к изумлению и признательности Витгенштейна. Скоро они стали близкими друзьями, и их дружба продолжалась до Второй мировой войны.

Осенью 1908 года Витгенштейн поступил на инженерный факультет Манчестерского университета. В те дни в Манчестере училось совсем немного студентов-исследователей, и планы для них писались кое-как. Формальный курс обучения отсутствовал, не хватало супервайзера для наблюдения за исследованиями. От Витгенштейна не ждали, что он будет учиться ради получения степени. Зато он мог заниматься собственными исследованиями, пользоваться университетской лабораторией и помощью заинтересованных преподавателей.

В число последних входил математик Гораций Лэмб, который вел семинар для студентов-исследователей. Они могли предлагать на его рассмотрение свои задачи. Витгенштейн, кажется, пользовался этой возможностью. В письме Гермине в октябре он описывает свой разговор с Лэмбом, тот:

…попробует решить уравнения, которые я составил и показал ему. Он сказал, что не уверен, можно ли их вообще решить сегодняшними методами, и поэтому я с нетерпением жду результатов[38].

Интерес Витгенштейна к решению этой проблемы, очевидно, не ограничивался ее применением в аэронавтике. Его увлекла чистая математика, и он стал ходить на лекции Дж. И. Литлвуда по теории математического анализа, а один вечер в неделю проводил с двумя другими студентами-исследователями, чтобы обсудить математические вопросы. Темы этих дискуссий касались проблем обеспечения математики логическими основаниями, и один из приятелей познакомил Витгенштейна с книгой Бертрана Рассела «Основания математики», опубликованной пятью годами ранее.


Книга Рассела стала решающим событием в жизни Витгенштейна. Хотя он еще два года продолжал заниматься аэронавтикой, его все больше захватывали проблемы, поставленные Расселом, а инженерная работа разочаровывала. Он нашел тему, которая увлекала его так же, как игра на фортепиано увлекала брата Ганса, тема, где он надеялся не только внести достойный вклад, но и стать по-настоящему великим.

Центральная мысль «Оснований математики» состоит в том, что, вопреки мнению Канта и многих других философов, вся чистая математика исходит из небольшого числа фундаментальных логических принципов. Иными словами, математика и логика — одно и то же. Рассел намеревался продемонстрировать это строго математически, фактически выводя все следствия, необходимые для доказательства каждой теоремы в математическом анализе, из нескольких тривиальных, самоочевидных аксиом. Это должно было стать вторым томом. В итоге все это вылилось в монументальную трехтомную работу Principia Mathematica. В этом же «первом томе» он закладывает философские основы своего смелого предприятия, принципиально не соглашаясь с широко распространенным в то время мнением Канта, что математика разительно отличается от логики и основана на «структуре внешнего», наших базовых «интуициях» пространства и времени. Для Рассела важность проблемы лежит в различии: рассматривать математику как совокупность определенного, объективного знания или как фундаментально субъективную конструкцию человеческого мозга.

До издания «Оснований математики» Рассел не подозревал, что основные направления его рассуждений предвосхитил немецкий математик Готтлоб Фреге, который в своих «Основных законах арифметики» (первый том вышел в 1893 году) пытался решить точно такую же задачу, которую поставил перед собой Рассел. Он немедленно изучил работу Фреге и добавил к книге эссе «Логические и арифметические доктрины Фреге», где похвалил «Основные законы».

До того момента «Основные законы» оставались незамеченными. Немногие читали эту работу и еще меньше было тех, кто ее понимал. Рассел, вероятно, первым оценил ее значение. Быстро изучив работу Фреге, он, однако, обратил внимание на трудность, которую тот пропустил. Проблема, из нее возникающая, кажется сначала незначительной, но ее решение скоро стало фундаментальной проблемой оснований математики.

Чтобы дать логическое определение числа, Фреге использовал понятие класса, который он определил как объем понятия. Так, понятию «человек» соответствует класс людей, понятию «стол» — класс столов и так далее. Аксиомой в его системе было то, что каждому значимому понятию соответствует объект, класс, который является его объемом. Рассел обнаружил, что при определенной последовательности рассуждений это приводит к противоречию. Ибо при таком допущении некоторые классы будут принадлежать сами себе, а некоторые — не будут; класс всех классов сам является классом и таким образом принадлежит сам себе; класс людей сам не является человеком и поэтому не принадлежит сам себе. На этой основе мы образуем «класс всех классов, которые не принадлежат сами себе». Теперь спросим: является ли этот класс элементом самого себя или же нет? И утвердительный, и отрицательный ответы приводят к противоречию. Ясно, что если из аксиом Фреге можно вывести противоречие, то его система логики является шатким основанием, на котором строится вся математика.

До публикации своего открытия Рассел написал Фреге в Университет Йены, чтобы сообщить ему об этом. Фреге тогда готовил второй том своих «Основных законов». Хотя он включил в него поспешную и неудовлетворительную реакцию на парадокс, Фреге понял, что этот парадокс делает всю систему совершенно некорректной. Сам Рассел предложил избежать противоречия с помощью стратегии, которая названа им «теорией типов» и кратко изложена во втором приложении к «Основаниям». Она постулирует иерархию типов объектов, совокупность которых можно обоснованно сгруппировать вместе, чтобы образовать множества: так, первый тип — это индивиды, второй — классы индивидов, третий — классы классов индивидов и так далее. Множества должны быть совокупностями объектов одного и того же типа; следовательно, нет такой вещи, как множество, являющееся элементом самого себя.

Теория типов действительно избегает противоречия, но за счет введения в систему некоторых специальных допущений. Может быть верно, что есть разные типы объектов; может также быть верно, что нет множества, которое являлось бы элементом самого себя — вряд ли от этих тривиальных, самоочевидных истин логики Рассел изначально собирался отталкиваться. Сам Рассел этим не удовлетворяется и завершает книгу вызовом:

Как можно справиться с этой трудностью, мне не удалось понять; но так как она затрагивает самые основы рассуждения, я искренне рекомендую всем студентам, обучающимся логике, обратить свое внимание на это исследование[39].

Это была идеальная приманка для Витгенштейна, и, следуя совету Рассела, он искренне посвятил себя решению парадокса. Первые два семестра в Манчестере Витгенштейн занимался по большей части внимательным изучением «Оснований» Рассела и «Основных законов» Фреге, к концу марта 1909 года сформулировав первую попытку решения, которое послал другу Рассела — математику и историку математики Филиппу Э.Б. Журдэну.

То, что Витгенштейн послал свое решение Журдэну, а не Расселу или Фреге, возможно, указывает на некоторую его неуверенность. Скорее всего, он натолкнулся на это имя в выпуске «Философского журнала» за 1905 год, где были опубликованы статья Журдэна об основаниях математики и статья преподавателя Витгенштейна в Манчестере, Горация Лэмба. Запись в книге регистрации корреспонденции Журдэна от 20 апреля показывает, что он ответил на решение Витгенштейна, предварительного обсудив его с Расселом. Кажется, ни один не согласился с этим решением:

Рассел сказал, что мнение, выраженное мной в ответе Витгенштейну (который «решил» парадокс Рассела), соответствует его собственному[40].

Гермина утверждает, что Витгенштейн, увлекшись философией математики, ужасно страдал от того, что разрывался между двумя призваниями. Может быть, реакция Журдэна убедила его вернуться к аэронавтике. В течение двух лет он больше не ввязывался в споры, пока наконец не обратился напрямую к Фреге и Расселу, чтобы представить им более обдуманную философскую позицию. Пусть его и влекли философские проблемы, все же ему надо было знать точно, обладает ли он талантом к философии.


Нисколько не сомневаясь, что к инженерному делу у него нет ни таланта, ни пристрастия, Витгенштейн упорно продолжал работать над разработкой авиационного двигателя. План предложенного им двигателя сохранился: предполагалось, что пропеллер будет вращаться при помощи газа, подаваемого под большим давлением из камеры сгорания (так же как давление воды из шланга заставляет поворачиваться газонный разбрызгиватель). Идея имела существенные недостатки, и поднять аэроплан в воздух не получилось бы. Однако во время Второй мировой войны эту идею успешно переработали и использовали в конструкции некоторых вертолетов.

Специально для Витгенштейна местная компания произвела двигатель внутреннего сгорания, и большая часть его исследований состояла из экспериментов с различными соплами. В лаборатории ему помогал ассистент по имени Джим Бэмбер, «один из немногих людей, с кем я ладил в мой манчестерский период»[41], признавался он позднее. К его раздражению от необходимости заниматься конструкторской работой добавилась сложность задачи, и, как вспоминает Бэмбер, «нервный темперамент делал его последним человеком, кто бы мог заниматься подобными исследованиями»:

…потому что когда что-то шло не так, а это случалось часто, он начинал размахивать руками, топал ногами и выразительно ругался по-немецки[42].

Бэмбер сообщает, что Витгенштейн мог пропустить обед и работать до вечера, и тогда отдыхал, сидя в очень горячей ванне («он любил хвастаться температурой воды»[43]), или шел на концерт Hallé Orchestra, часто вместе с Бэмбером, и «любил сидеть на концерте, не говоря ни слова, целиком поглощенный музыкой»[44].

В число других развлечений входили пикники с Экклзом, к тому времени покинувшим университет, чтобы заняться проектированием в Манчестере. Экклзу запомнился один воскресный вечер: Витгенштейну захотелось поехать к морю, в Блэкпул. Обнаружив, что подходящего поезда нет, он даже не попытался найти альтернативу и предложил нанять специальный поезд только для них двоих. В конце концов, Экклз отговорил его, предложив воспользоваться менее дорогим (хотя все еще, по мнению Экклза, экстравагантным) способом — взять такси до Ливерпуля, откуда они могли отправиться на пароме через Мерси.

На второй год в Манчестере Витгенштейн отказался от попыток создать реактивный двигатель и сосредоточился на пропеллере. Его работу в университете оценили достаточно серьезно и назначили ему исследовательскую стипендию на последний его год пребывания, 1910–1911. Сам он так верил в важность и оригинальность своей работы, что решил запатентовать свою модель. Заявка вместе с предварительной спецификацией его модели для «Улучшений в пропеллерах, предназначенных для воздушных машин», датирована 22 ноября 1910 года. 21 июня 1911 года он предоставил полную спецификацию и 17 августа того же года получил патент.

К тому времени Витгенштейна настолько увлекли философские проблемы, что решение посвятить себя инженерному делу отошло на задний план. Хотя его стипендию продлили на следующий год и он все еще числился студентом Манчестерского университета в октябре 1911 года, воздухоплавание для него закончилось во время летних каникул, когда «в постоянном, неописуемом, почти патологическом состоянии ажитации»[45] он набросал план книги по философии.


Глава 3

Ученик Рассела

В конце летних каникул 1911 года Витгенштейн отправился в Йену, чтобы затем обсудить с Фреге план книги — вероятно, он хотел понять, стоит ли продолжать или следует вернуться к исследованиям в аэронавтике. Гермина знала, что Фреге старый человек, и боялась, что у него не хватит терпения справиться с ситуацией или что он не поймет судьбоносной важности этой беседы для ее брата. Много позднее Витгенштейн рассказывал друзьям, что, когда они встретились, Фреге «вытер об него ноги», — возможно, это одна из причин, почему ничего от задуманной работы не сохранилось. Фреге, однако, был впечатлен и посоветовал Витгенштейну поехать учиться в Кембридж к Бертрану Расселу[46].

Этот совет стал более знаменательным, чем Фреге мог предполагать, и не только привел к поворотному моменту в жизни Витгенштейна, но и невероятно повлиял на Рассела. Потому что в то же самое время, когда Витгенштейну требовался наставник, Рассел нуждался в ученике.

1911 год был чем-то вроде водораздела в жизни Рассела. Годом ранее он закончил Principia Mathematica, плод десяти лет изматывающей работы. «Мой разум так полностью и не восстановился от напряжения, — писал он в „Автобиографии“. — С тех пор я больше не мог работать с такими трудными абстракциями, с которыми работал прежде»[47]. С завершением «Оснований» жизнь Рассела и в личном, и в философском плане вошла в новую фазу. Весной 1911 он влюбился в Оттолайн Моррелл, аристократку, жену депутата либеральной партии Филиппа Моррелла, и их роман продолжался до 1916 года. На пике страсти он писал Оттолайн по три письма в день. Эти письма содержали почти ежедневный отчет Рассела о Витгенштейне — отчет, вносящий полезные коррективы в некоторые анекдоты, которые он рассказывал о Витгенштейне позднее, когда любовь к красному словцу брала верх над заботой о точности.

Отчасти под влиянием Оттолайн, отчасти изнуренный «Основаниями», Рассел стал писать работы по философии иного рода. Первой книгой после «Оснований» были «Проблемы философии» — его «бульварный роман», первая из многочисленных популярных работ, книга, в которой впервые раскрылся его замечательный дар ясно выражать трудные идеи. В это же время он занял пост преподавателя математической логики в Тринити-колледже. Преподавание и работа над популяризаторской книгой — вместе с тем фактом, что Рассел был опустошен ею — убедили его: с этого момента главная задача в развитии идей «Оснований» — поощрять других продолжить с той точки, где он закончил. В конце 1911 года он написал Оттолайн: «Я думал, что философия техники остается для меня очень важной». Но теперь:

Я беспокоюсь о философии в целом; все, что я могу еще сделать в философии (я имею в виду профессиональную философию), не кажется мне делом первостепенной важности. Мне действительно лучше писать бульварные романы… Я считаю, что разъяснять мои идеи — это правда важно[48].

Влияние Оттолайн сказалось на желании Рассела назвать книгу по религии «Тюрьмы». Он начал ее, когда заканчивал «Проблемы философии», и спустя некоторое время, в 1912 году, бросил. Название работы — цитата из «Гамлета»: «Весь мир — тюрьма, и Дания — из самых скверных» — и центральная идея, «религия созерцания», должны были раскрыть способы побега из тюрем, в которые мы заключаем человеческую жизнь. Под «религией созерцания» Рассел не подразумевал веру в Бога или бессмертие — даже безоглядное увлечение глубоко религиозной Оттолайн не могло заставить его уверовать в них. Он имел в виду мистический союз со Вселенной, где преодолеваются наши конечные эго и мы сливаемся с бесконечностью. Как-то раз (и довольно скептически) он сказал Оттолайн: «То, что ты называешь Богом — это во многом то, что я зову бесконечностью»[49].

Этот проект стоит рассматривать как попытку Рассела примирить собственный скептический агностицизм с набожной верой Оттолайн. Самонадеянность книги проявляется в письме Оттолайн, где говорится, что любовь к ней дарует ему свободу:

…больше нет для меня тюрьмы. Я достиг звезд, и через годы и повсюду сияние твоей любви освещает мир для меня[50].

Рассел, которого Витгенштейн встретил в 1911 году, был далек от того строгого рационалиста, преступника веры, каким он стал позже. Он находился во власти своей любовной истории — восприимчивый, эмоциональный, на иррациональной стороне человеческого бытия, внимая даже своего рода трансцендентальному мистицизму. Важнее всего, что он, решив, что внес свой вклад в профессиональную философию, искал человека молодого, энергичного и готового продолжить начатую работу.


Есть свидетельства, что Витгенштейн собирался сначала проигнорировать совет Фреге и продолжить работу в Манчестере. Так, мы все еще находим его в списке студентов-инженеров к началу осеннего семестра — его стипендия была продлена на год. Возможно, проиграв в споре с Фреге, он решил преодолеть свое влечение к философии математики и упорно следовать инженерному призванию.

Очевидно, безо всякой предварительной договоренности, 18 октября — примерно через две недели после того, как начался осенний семестр, — Витгенштейн вдруг явился в комнаты Рассела в Тринити-колледже, чтобы представиться.

Рассел пил чай с Ч.К. Огденом (будущим первым переводчиком «Логико-философского трактата»), когда:

…появился незнакомый немец, который почти не говорил по-английски, но стеснялся говорить по-немецки. Он представился как человек, который изучал инженерное дело в Шарлоттенбурге, но во время обучения почувствовал влечение к философии математики и теперь прибыл в Кембридж с целью послушать мои лекции[51].

Сразу же бросаются в глаза две оплошности Витгенштейна. Первая — он не сказал, что приехал к Расселу по рекомендации Фреге. Вторая — он не упомянул, что учился (а в действительности, официально до сих пор учится) инженерному делу в Манчестере. Эти оплошности, хотя и странные, вероятно, указывают на то, что он очень нервничал; если у Рассела сложилось впечатление, что он почти не говорит по-английски, похоже, ему действительно было не по себе.

Из того, что нам известно о двух следующих неделях, можно заключить, что Витгенштейн, кажется, собирался не просто послушать лекции Рассела, но и произвести на него впечатление, с тем чтобы узнать раз и навсегда, из первых уст, есть ли у него особенный талант к философии и можно ли оправдать то, что он бросил аэронавтику.

Лекции Рассела по математической логике не пользовались популярностью, и он часто читал их только трем студентам: Ч.Д. Броду, Э.Г. Невиллу и Х.Т.Дж. Нортону. Поэтому у него была причина для радости, когда в день первой же встречи с Витгенштейном он обнаружил его «должным образом присутствующим» на лекции. «Мой немец меня заинтересовал, — написал он Оттолайн, — и я многого от него жду»[52]. Впоследствии он получил от него гораздо больше, чем рассчитывал. Четыре недели Витгенштейн изводил Рассела — яростно спорил во время лекций и ходил за ним после занятий, все еще защищая свою позицию. Рассел реагировал на это смесью признательности, интереса и нетерпеливого раздражения:

Мой немецкий друг угрожает быть сущим наказанием, он приходит со мной после моей лекции и спорит весь обед — упрямый и строптивый, но, я думаю, неглупый[53].

Мой немецкий инженер — ужасный спорщик и чрезвычайно утомителен. Он не признает, что в комнате определенно нет носорога… [Он] вернулся и спорил со мной все время, пока я одевался[54].

Мой немецкий инженер, мне кажется, дурак. Он думает, что ничто эмпирическое не познаваемо — я попросил его признать, что в комнате нет носорога, но он отказался[55].

Моя лекция прошла хорошо. Мой немецкий экс-инженер, как обычно, поддержал свой тезис о том, что в мире нет ничего, кроме заявленных пропозиций, но наконец я сказал ему, что это слишком большая тема[57].

Мой свирепый немец пришел спорить со мной после лекции. У него броня от всех нападок. Говорить с ним — просто потеря времени[58].

Позже Рассел разыгрывал сценки этих споров и утверждал, что заглядывал под все столы и стулья в аудитории, чтобы убедить Витгенштейна, что там нет носорога. Но ясно, что для Витгенштейна проблема была метафизической, а не эмпирической, она имела отношение к тому, какой род вещей создает мир, а не к тому, есть в комнате носорог или нет. Фактически взгляд, который он так стойко здесь отстаивает, предваряет тот, что выражен в знаменитом первом предложении «Трактата»: «Мир есть совокупность фактов, а не вещей».

По вышеупомянутым цитатам можно сделать вывод, что Рассел пока еще не уверен в философском таланте Витгенштейна. Но скоро на него ляжет ответственность за будущее упрямого немца. 27 ноября, в конце осеннего семестра, Витгенштейн пришел к Расселу, чтобы узнать его мнение по вопросу, волновавшему его больше всех остальных, ответ на который определит выбор его карьеры и в конце концов уладит конфликт интересов, мучивший его более двух лет:

Мой немец колеблется между философией и авиацией; он спросил меня сегодня, думаю ли я, что он полностью безнадежен в философии, и я сказал ему, что я не знаю, но думаю, нет. Я попросил его принести мне что-нибудь им написанное, чтобы можно было судить. У него есть деньги, и он страстно увлечен философией, но он чувствует, что ему не стоит посвящать этому свою жизнь, если он недостаточно хорош. Я чувствую свою ответственность, поскольку я действительно не знаю, что думать о его способностях[59].

Прежде чем покинуть Кембридж, Витгенштейн встретился с Расселом неофициально, в конце концов почувствовав себя достаточно свободно в его обществе, чтобы в нем можно было рассмотреть что-то помимо всепоглощающего увлечения философскими проблемами. Рассел наконец узнал, что Витгенштейн австриец, а не немец, и что он «одарен литературно, очень музыкален, обладает хорошими манерами… и, я полагаю, действительно умен»[60]. И заключил: «Он мне начинает нравиться».

Однако настоящей поворотной точкой стало возвращение Витгенштейна в Кембридж в январе 1912 года с рукописью, над которой он работал во время каникул. Прочитав ее, Рассел немедленно изменил свое отношение к нему. Это было, как он писал Оттолайн, «очень хорошо, гораздо лучше, чем у моих учеников-англичан»[61], добавляя: «Я точно поддержу его. Возможно, его ждут великие дела». Витгенштейн позже сказал Дэвиду Пинсенту, что поощрение Рассела спасло его и завершило девять лет одиночества и страданий, когда он постоянно думал о самоубийстве. Это позволило ему наконец бросить инженерное дело и избавиться от «привкуса того, что он был de trop[62] в этом мире» — ощущения, которое прежде заставляло его стыдиться, что он продолжает жить. Другими словами, поощрив его заниматься философией и утвердив в намерении бросить инженерные проекты, Рассел буквально спас жизнь Витгенштейна.


В следующем семестре Витгенштейн занимался математической логикой так увлеченно, что к концу семестра Рассел признал, что тот знает все, чему он мог его научить, и более того — продвинулся дальше самого Рассела. «Да, — объявил он Оттолайн, — Витгенштейн стал великим событием в моей жизни — независимо от того, что из этого выйдет».

Я люблю его и чувствую, что он решит проблемы, для которых я слишком стар, — все виды проблем, которые подняты в моей работе, но требуют свежего ума и энергии юности. Он — тот молодой человек, на которого можно надеяться[63].

Понаблюдав за Витгенштейном всего один семестр, Рассел нашел в нем ученика, которого так искал.

Какой именно философской работой Витгенштейн занимался все три месяца этого семестра, мы не знаем. Письма Рассела к Оттолайн содержат только дразнящие намеки. 26 января Витгенштейн предложил «определение логической формы в противоположность логической материи»[64]. Через месяц он «принес очень хорошее оригинальное предложение, правильное, я думаю, по существенному моменту в логике»[65]. Этих намеков тем не менее достаточно, чтобы предположить, что работа Витгенштейна с самого начала касалась не проблемы «Что такое математика?», а относилась к более фундаментальному вопросу — «Что такое логика?». Это, как считал Рассел, самый важный вопрос, оставленный без ответа в «Основаниях».

1 февраля 1912 года Витгенштейна приняли в Тринити-колледж (с Расселом в качестве научного руководителя). Зная, что Витгенштейн никогда формально не обучался логике, и чувствуя, что он может извлечь из этого пользу, Рассел устроил его «тренироваться» у выдающегося логика и члена Королевского колледжа У.Э. Джонсона. Обучение длилось всего несколько недель. Позже Витгенштейн говорил Ф.Р. Ливису: «В первый же час я понял, что он ничему не может меня научить»[66]. Джонсон же сказал Ливису: «На нашей первой встрече он учил меня»[67]. Разница в том, что ремарка Джонсона звучит саркастично, а Витгенштейна — абсолютно искренне. Действительно, Джонсон прекратил занятия, предоставив Расселу возможность впервые использовать весь свой такт и чуткость, чтобы указать Витгенштейну на его недостатки, не разочаровывая его:

Когда я готовил свою речь, появился взбудораженный Витгенштейн. Джонсон (к которому я советовал ему ходить) написал, что больше не сможет с ним заниматься, заявив, что он слишком много спорит, вместо того чтобы учить уроки как хороший мальчик. Он пришел ко мне узнать, прав ли Джонсон. Сейчас он ужасно настойчив, едва дает кому-то вставить слово и в целом выглядит занудой. Поскольку я правда очень его люблю, мне пришлось намекнуть ему на это, не задев его[68].

Совсем иное впечатление Витгенштейн произвел на Дж. Э. Мура, на чьи лекции он стал ходить в этом семестре. «Мур чрезвычайно высоко оценивает мозги Витгенштейна, — писал Рассел Оттолайн, — говорит, он всегда чувствует, что Витгенштейн должен быть прав, когда они спорят. Он рассказывает, что во время его лекций Витгенштейн всегда выглядит страшно озадаченным, а все остальные — нет. Я рад, что подтвердилось мое мнение о Витгенштейне, но молодые люди ни во что его не ставят, а если и ставят, то только потому, что мы с Муром его хвалим». Что касается Витгенштейна, он «признается, что любит Мура, что ему нравятся или не нравятся люди из-за способа их мышления. У Мура одна из самых красивых улыбок, которые я знаю, и она потрясла его»[69].

Дружба Витгенштейна с Муром разовьется несколько позже, а вот взаимная приязнь с Расселом быстро набирала обороты. Восторг Рассела не знал границ. Он видел в Витгенштейне «идеального ученика»[70], который «восхищает неистовым и при этом интеллигентным инакомыслием». В противоположность Броду, самому надежному из всех его учеников, — «готовому на практике сделать много полезной, но не блестящей работы»[71] — Витгенштейн был «полон кипящей страсти, которая могла завести его куда угодно»[72].

Рассел все больше и больше отождествлял себя с Витгенштейном, видел в нем родственную душу, того, кто бросит все свои силы и страсть на решение теоретических вопросов. «Это редкая страсть — и редкое счастье ее обнаружить»[73]. Действительно: «у него больше страсти к философии, чем у меня; по сравнению с его лавинами у меня просто снежки»[74]. Снова и снова наталкиваешься на слово «страсть» в описаниях Рассела: «чистая интеллектуальная страсть», которой Витгенштейн (как и сам Рассел) наделен «в высшей степени», «это заставляет меня любить его». Как будто он увидел в Витгенштейне собственное отражение в зеркале, или, точнее сказать, как если бы он увидел в нем преемника:

У него характер, как у художника, интуитивный и капризный. Он говорит, что каждое утро начинает работу с надеждой и каждый вечер заканчивает ее с отчаянием — он так же гневается, когда не понимает чего-то, как и я[75].

Я испытываю к нему самую замечательную интеллектуальную симпатию — те же страсть и азарт, то же чувство, что надо или понять, или умереть, внезапные шутки, которые сбивают страшное напряжение мысли[76].

…он даже использует те же сравнения, что и я, — стена, отделяющая его от правды, которую он должен каким-то образом снести. После нашего последнего разговора он сказал: «Хорошо, кусочек стены отвалился».

Его отношение оправдывает все, на что я надеялся в своей работе[77].

Рассел с одобрением отмечает великолепные манеры Витгенштейна, но еще больше ценит, что «в споре он забывает о манерах и просто говорит то, что думает»[78]:

Никто не может быть искреннее Витгенштейна и более его лишен ложной вежливости, которая мешает истине; он позволяет проявляться своим чувствам и привязанностям, и это согревает сердце[79].

Когда, например, Витгенштейн встретил студента, оказавшегося монахом, Рассел радостно сообщил Оттолайн, что он ведет себя «с христианами гораздо хуже, чем я»[80]:

Ему нравился Ф., студент-монах, и он пришел в ужас, когда узнал, что тот монах. Ф. пришел к нему на чай, и В. сразу атаковал его — как я могу себе представить, совершенно яростно. Вчера он снова обвинил его, не споря, но только проповедуя честность. Он ненавидит этику и мораль вообще; он определенно порывистый человек и думает, что таким и следует быть[81].

«Я не стал бы отвечать за его нрав», — заключил Рассел.

Это замечание звучит странно. Рассел просто не понял причину нападок Витгенштейна. Ведь если тот проповедовал честность, он, очевидно, не отрицал этику в смысле выдачи лицензии на безнравственность. Он выступал за нравственность, основанную на достоинстве, на том, чтобы быть честным с самим собой, на порывах — нравственность, которая исходит изнутри кого-то, а не из навязанных извне правил, принципов и долга.

От этого вопроса для Витгенштейна могло зависеть многое. Отказываясь от инженерной работы ради философии, не оставляет ли он то, что может оказаться его долгом, ради преследования чего-то, что горит у него в сердце? И, как мы уже увидели и как он с самого начала говорил Расселу, такое решение требовало подтверждения, что это не просто прихоть, а тот путь, где он точно может внести важный вклад.

То, что Рассел не понимает причины, — это намек на будущее, на то, что его «теоретическая страсть» и страсть Витгенштейна не так уж и похожи, как он предполагал. К концу семестра их отношения дошли до того, что Витгенштейн мог сказать Расселу не только то, что ему нравится, но и что не нравится в его работе. Он говорил с большим чувством о красоте «Оснований» и произнес, возможно, лучшую похвалу, на которую был способен, — что они как музыка. Однако популярные работы Витгенштейн сильно невзлюбил — особенно «Поклонение свободного человека» и последнюю главу «Проблем философии» — «Ценность философии». Ему не нравилась сама идея, что философия имеет ценность:

…он говорит, что люди, которым нравится философия, будут ею заниматься, а остальные не будут, вот и все. Его сильнейшее влечение — это философия[82].

Трудно поверить, что Витгенштейн относился ко всему так прямолинейно, как утверждает Рассел. В конце концов, долгие годы до ученичества у Рассела он глубоко страдал от конфликта между долгом и влечением, порожденного тем, что он был одержим философией. Он действительно верил, что надо быть — как его отец и его брат Ганс и как все гении — одержимым. Но им неизменно владело чувство долга и иногда одолевали мучительные сомнения. Он нуждался в поддержке Рассела прежде всего потому, что она позволила ему преодолеть сомнения и следовать своему самому сильному влечению с удовольствием. Его семью поразила внезапная перемена, произошедшая с ним после того, как Рассел поддержал его занятия философией. И сам он в конце семестра сказал Расселу, что провел самые счастливые часы своей жизни в этих комнатах. Но счастлив он был не только оттого, что дал волю своим порывам, но и оттого, что поскольку обладает необычным талантом к философии, то имеет полное право так делать.

Витгенштейну было важно, чтобы Рассел понял его точку зрения, и в тот же день, как только он вернулся в Кембридж на следующий семестр, разговор возобновился. Рассел отметил, что он «хорошо выглядит, почти так хорошо, как я и ожидал. Он как-то странно возбужден», и все еще не замечал существенной разницы в их темпераменте: «Он живет в том же интенсивном возбуждении, что и я, едва ли может посидеть тихо или почитать книгу». Витгенштейн рассказывал о Бетховене:

…в гости к Бетховену пришел друг и услышал «проклятия, вой и пение» — Бетховен работал над новой фугой; через час он наконец вышел, и выглядел так, будто сражался с дьяволом. Он ничего не ел 36 часов, потому что повариха и горничная сбежали от его гнева. Таким человеком надо быть[83].

Но опять же, это не просто чьи-то «проклятия, вой и пение». Счел бы Витгенштейн, что «таким человеком надо быть», если бы вся эта страстная увлеченность вылилась только в посредственные работы? Витгенштейн имел в виду, что если чье-то непреодолимое влечение — писать музыку, и если, сдавшись полностью на волю этого влечения, будешь писать возвышенную музыку, тогда поддаваться своим порывам не только право — это долг.

Рассел дал Витгенштейну право вести себя подобным образом, потому что распознал в нем гения. Позже он описывал Витгенштейна как:

…возможно, самый прекрасный пример гения, который я когда-либо видел, традиционно задумчивый, страстный, глубокий, настойчивый и властный[84].

Он уже видел эти качества в Витгенштейне в начале летнего семестра. В письме к Оттолайн 23 апреля он написал: «Сомневаюсь, что предмет исчезнет, если я буду его отрицать, как он попытался это преподнести», добавляя в качестве необходимой для доказательства иллюстрации: «Я думал, он разломает сегодня всю мебель в моей комнате, так он был возбужден».

Витгенштейн спросил его, как они с Уайтхедом собираются закончить «Основания». Рассел ответил, что заключения как такового нет, книга закончится просто «любой формулой, которая окажется последней»:

Сначала он удивился, но потом согласился, что это правильно. Мне казалось, что красота книги будет испорчена, если останется хоть одно слово, которого можно избежать[85].

Витгенштейн, конечно, с симпатией отнесся к идее о красоте работы — он собирался покорить новые высоты разреженной прозой «Трактата», а Рассел выступил здесь адептом строгой эстетики.

К началу летнего триместра отношения между ними стали меняться. Оставаясь формально наставником Витгенштейна, Рассел все больше и больше искал его одобрения. Во время пасхальных каникул он начал работать над статьей по «Материи», чтобы послать ее в Философское общество Университета Кардиффа. Он надеялся, что эта работа покажет с новой силой «модель холодного страстного анализа, которая изложит самые болезненные заключения с полным небрежением к человеческим чувствам»[86]. Холодного и страстного? Рассел объясняет:

До сих пор у меня не хватало смелости говорить о материи. Я недостаточно скептичен. Я хочу написать статью, которую мои враги назовут «банкротство реализма». Нет ничего, что можно было бы сравнить с желанием дать одно холодное понимание. Почти все мои лучшие работы написаны со вдохновением раскаяния, но любая страсть сработает, если она достаточно сильна. Философия — капризная любовница, до ее сердца можно добраться только холодной сталью в руке страсти[87].

«Холодная сталь в руке страсти» — эта фраза наводит на мысль о сочетании в Витгенштейне строго логического ума и импульсивной и одержимой натуры. Он был самим воплощением философского идеала Рассела.

Однако Рассела, вероятно, разочаровала реакция Витгенштейна на проект. Тот отклонил идею как «тривиальную»[88]:

Он признает, что если материи нет, то ничего не существует, но он говорит, что это не страшно, поскольку физика, астрономия и все другие науки все равно продолжают работать[89].

Через несколько дней, когда Витгенштейн прочитал отрывок из статьи, Рассел с облегчением отметил перемену: Витгенштейн изменил свое мнение, ему нравился радикализм. Рассел начал статью смелым утверждением, что в настоящее время все споры философов, их желание доказать существование материи, просто-напросто ошибочны. Это, объявил Витгенштейн, лучшее, что сделал Рассел. Когда он увидел всю статью целиком, то снова передумал и сказал Расселу, что она ему все-таки не нравится, «но только, — писал Рассел Оттолайн, хватаясь за соломинку, — потому что он с ней не согласен, а не потому что она плохо написана»[90]. Статья, на которую Рассел так надеялся, осталась неопубликованной.

Чрезвычайно высокое мнение Рассела о Витгенштейне пробудило любопытство его друзей в Кембридже, особенно «Апостолов», тайного элитного клуба (куда входил и сам Рассел), который в то время возглавляли Джон Мейнард Кейнс и Литтон Стрейчи. Витгенштейн стал, на жаргоне «Апостолов», «эмбрионом» — человеком, которого рассматривают в качестве кандидата в члены общества. Стрейчи (живущий в Лондоне) пришел на чай с Витгенштейном в комнаты Рассела, чтобы самому посмотреть на потенциального «апостола». Витгенштейн только что прочел «Ориентиры во французской литературе» Стрейчи, но они ему не понравились. Он сказал Расселу, что они произвели впечатление усилия, как одышка астматика. Тем не менее, он позаботился о том, чтобы за чаем блеснуть умом — достаточно, чтобы впечатлить Стрейчи. «Каждый только начинал открывать его, — позже писал Рассел Оттолайн, — теперь они все поняли, что он гений»[91].

Рассел сомневался, что Витгенштейн захочет присоединиться к «Апостолам»:

Кто-то рассказал им о Витгенштейне, и они захотели услышать, что я о нем думаю. Они собирались избрать его в общество. Я выразил сомнение, что общество ему понравится. Я был совершенно в этом уверен. Оно могло показаться ему затхлым, ведь так и было вследствие их влюбленности друг в друга, чего не было в мои дни — думаю, главным образом из-за Литтона[92].

Прав он или нет, предположив, что Витгенштейн откажется из-за «затхлой» атмосферы гомосексуальных интрижек, царивших в обществе в то время, — как выяснилось, он был прав, полагая, что Витгенштейну не понравятся «Апостолы».

Между тем мнение Стрейчи о Витгенштейне было неоднозначным. 5 мая он пригласил его на ланч, но вторая встреча его не впечатлила. «У меня пообедал герр Зинкель-Винкель, — написал он Кейнсу, — тихий человечек»[93]. Через две недели они снова встретились в комнатах брата Стрейчи, Джеймса. В этот раз Витгенштейн был великолепен:

Герр Зинкель-Винкель силен в общем и частностях. Последнее — о! — такой светлый ум — но quelle souffrance! О Боже! Боже! «Если А любит Б» — «Возможно, есть общее качество» — «Вообще не поддается анализу, но у комплексов есть определенные качества». Как мне теперь ускользнуть от этого и лечь спать?[94]

В тот момент связь Витгенштейна с «Апостолами» прервалась до следующего октября, когда после встречи с Кейнсом «герр Зинкель-Винкель» быстро и неизбежно стал «братом Витгенштейном».


«В общем довольно скучного» для сверстников, Витгенштейна в Кембридже теперь стали считать «интересным и приятным, хоть и со своеобразным чувством юмора»[95]. Таково, по крайней мере, было суждение Дэвида Пинсента, с которым они познакомились на одном из сквошей (неформальные встречи преподавателей и студентов) у Рассела в начале летнего семестра. Пинсент учился тогда на втором курсе математического факультета. Годом ранее он был «апостольским эмбрионом», но его не избрали. Возможно, это показывает, как его воспринимала модная интеллектуальная элита Кембриджа — интересный, но не впечатляющий, светлый ум, но не гений.

Для Витгенштейна, однако, Пинсент стал идеальным товарищем благодаря его невозмутимости и восприимчивости к музыке. Кажется, он понял это очень быстро и, зная Пинсента меньше месяца, удивил его, пригласив на каникулы в Исландию за счет своего отца. «Я действительно не знаю, что думать», — написал Пинсент в своем дневнике:

…это правда должно быть весело, и я не могу себе этого позволить, а Витгенштейн [sic!] кажется, очень хочет, чтобы я приехал. Я отсрочил свое решение и написал домой посоветоваться. Исландия довольно привлекательна: полагаю, мы будем путешествовать по стране верхом на лошадях, это ужасно весело! Сама идея радует и удивляет меня: я знаю Витгенштейна всего три недели или около того — но мы, кажется, хорошо ладим: он очень музыкален, у него такие же вкусы, как у меня. Он австриец, но бегло говорит по-английски. Мне надо сказать о моем возрасте[96].

До тех пор их знакомство было ограничено участием Пинсента в экспериментах психологической лаборатории, которые проводил Витгенштейн. Он исследовал роль ритма в восприятии музыки. Для этого ему требовался подопытный, который хоть немного разбирается в музыке. В дневнике Пинсент не описывает, как проводились эксперименты, упоминает только, что участвовать в них было «правда весело». Витгенштейну в работе помогал психолог Ч.С. Майерс, воспринявший эти эксперименты настолько серьезно, что продемонстрировал их результаты Британскому психологическому обществу. Главный их результат состоял в том, что в некоторых случаях испытуемый слышал акцент на определенных нотах, которого в действительности там не было.

Помимо участия в этих экспериментах два или три раза в неделю, Пинсент встречался с Витгенштейном (до того как тот пригласил его провести каникулы вместе) на вечерних сквошах Рассела по четвергам. После одного из таких вечеров, 30 мая, он сообщил, что считает Витгенштейна «очень забавным»:

…он читает философию, но только сейчас стал читать системно: и совершенно наивно удивляется, что все философы, которым он раньше невежественно поклонялся, оказались в конечном счете глупыми и бесчестными, и допускали возмутительные ошибки![97]

Но лишь после неожиданного приглашения Витгенштейна они стали сближаться. На следующий день они вместе посетили концерт, после которого пошли в комнаты Витгенштейна, где проговорили до половины двенадцатого. Витгенштейн «разговорился и многое о себе рассказал». Он признался Пинсенту, что благословение Рассела заниматься философией спасло его после девяти лет одиночества и страданий с порывами к самоубийству. Пинсент добавляет:

Я знаю, что Рассел высоко его ценит: и тот его поправляет и убежден, что он (Рассел) неправ в одном или двух вопросах в философии, и Рассел не единственный преподаватель, которого Витгенштейн ловил на ошибке. У Витгенштейна мало хобби, что объясняет его одиночество. Нельзя зацикливаться на такой важной и большой цели, как выпускной экзамен. Но с ним интересно и хорошо: надеюсь, он уже справился со своей мрачностью[98].

После этого Витгенштейн и Пинсент часто виделись, ходили на концерты в музыкальный клуб Кембриджа, обедали в Союзе и пили друг у друга чай. Витгенштейн даже посещал службы в часовне колледжа специально для того, чтобы услышать, как Пинсент читает Писание.

Несмотря на отношение к христианам, ранее охарактеризованное Расселом как «ужасное», эта уступка не так уж и противоречит его характеру, как могло бы показаться. Почти в это же время он удивил Рассела, неожиданно признавшись, как восхищается цитатой: «Ибо какая польза человеку, если он приобретет весь мир, а душе своей повредит?»[99]

[Он] продолжил, сказав, как мало тех, кто не потерял своей души. Я ответил, что это зависит от наличия великой цели, которой остаешься верен. Он сказал, что он думает, это больше зависит от страдания и от силы его вынести. Я удивился — не ожидал от него такого[100].

Выраженный здесь стоицизм перекликается с тем, о чем позже Витгенштейн говорил Норману Малкольму. На каникулах в Вене его презрительное отношение к религии изменилось после того, как он посетил постановку пьесы Die Kreuzelschreiber («Неграмотные просители») австрийского драматурга и романиста Людвига Анценгрубера[101]. Это посредственная драма, но в ней один из персонажей выражает следующую мысль: не важно, что происходит в мире, ведь с ним самим ничего плохого не происходит. Он не зависит от судьбы и обстоятельств. Эта стоическая идея невероятно потрясла Витгенштейна; как он признался Малкольму, он впервые познал возможности религии.

Всю оставшуюся жизнь он рассматривал ощущение «абсолютной безопасности» как хрестоматийный пример религиозного опыта. Через несколько месяцев после разговора с Расселом, упомянутого выше, мы обнаруживаем, что Витгенштейн читает «Многообразие религиозного опыта» Уильяма Джеймса и говорит Расселу:

Эта книга очень мне помогает. Я не говорю о том, что скоро стану святым, но мне кажется, она делает меня немного лучше — там, где мне бы очень хотелось стать гораздо лучше: а именно, я думаю, что она помогает мне избавиться от Sorge [тревоги, беспокойства] (в том смысле, в котором Гете использовал это слово во второй части «Фауста»)[102].

Через два дня после разговора о потере и сохранении души Рассел с Витгенштейном снова поспорили, и между их этическими взглядами обнаружилась глубокая разница. Они обсуждали «Дэвида Копперфилда» Чарльза Диккенса. Витгенштейн утверждал, что Копперфилд неправ, поссорившись со Стирфортом, чтобы убежать с малюткой Эмили. Рассел ответил, что в тех же обстоятельствах он бы сделал то же самое. Витгенштейн «глубоко огорчился и отказывался верить в это; он полагал, что всегда следует хранить верность своим друзьям и продолжать их любить»[103].

Рассел тогда спросил его, как бы он себя почувствовал, если бы женился на женщине и она сбежала к другому:

[Витгенштейн] сказал (и я ему верю), что он не почувствовал бы ни гнева, ни ненависти, только чрезвычайное страдание. Его душа совершенно прекрасна, вот почему он не видит потребности в морали. Я сначала совершенно ошибся; он способен на что угодно в порыве страсти, но не смог бы ничего сделать хладнокровно безнравственного. Его взгляды очень свободны; принципы и все такое кажутся ему нонсенсом, потому что его порывы сильны и никогда не постыдны[104].

«Я думаю, он страстно предан мне, — добавил Рассел. — Любая разница во взглядах причиняет ему огромную боль. Я увлечен им тоже, конечно, но для меня это не так важно, как для него, — благодаря тебе».

Кажется, Рассел не торопился признать, что разница в их взглядах принципиальна для Витгенштейна, потому что касалась тем, имеющих для него фундаментальное значение. Не торопился он признать и то, что внимание Витгенштейна к личной целостности (и в вышеупомянутом случае верности) вовсе не противостояло нравственности, а составляло другую нравственность. Это типично для их диаметрально противоположных взглядов. Например, Рассел даже в этот самосозерцательный период думает, что сохранение души зависит от «великой цели, которой остаешься верен» — он ищет поддержку вовне. Витгенштейн же упрямо настаивает, что оставаться невинным зависит полностью от самого себя — от внутренних качеств. Если душа чиста (а предательство друга, в частности, может сделать ее нечистой), то не важно, что случается «вовне», и даже если жена уйдет с другим, ничего не может случиться с ним самим. Так что следует беспокоиться не о внешних материях, а только о себе самом. Sorge, которая мешает предстать перед миром хладнокровно — вот о чем стоит беспокоиться больше, чем о любой неудаче, которая может случиться с кем-то из-за чьих-то действий.

Когда сталкиваются самые существенные взгляды, вопрос о согласии или несогласии даже не встает, потому что все, что говорят или делают, интерпретируется в рамках этих взглядов. Естественно, последовало разочарование и непонимание с обеих сторон. Удивительно, но Рассел довольно наивно полагал, что столкнулся не с отличными от его собственных идеалами, а просто с довольно эксцентричной личностью, личностью, чьи «порывы сильны и никогда не постыдны». Как будто он мог понять точку зрения Витгенштейна, только обращаясь к некоему факту о нем, который мог бы объяснить эту точку зрения. Посчитав взгляды Витгенштейна чуждыми и непостижимыми, он попытался объяснить их, а не понять. Он словно бы не мог войти внутрь них.

При чтении писем Рассела к Оттолайн возникает чувство, что от него ускользает дух «теоретической страсти» Витгенштейна. Главенство понятия личной целостности во взглядах Витгенштейна он неоднократно объяснял как отказ от обычной морали, знак чистой неиспорченной натуры — и даже, по меньшей мере однажды, — как шутку. На одном из сквошей Рассела Витгенштейн отстаивал мнение, что изучение математики улучшает вкус, «поскольку хороший вкус — это вкус к подлинному, и поэтому улучшается всем, что заставляет людей мыслить честно»[105]. Из отчета Рассела перед Оттолайн понятно, что он не воспринимает этот аргумент всерьез. Рассел пишет, что это «парадокс» и что «все мы были против». Однако есть все причины полагать, что Витгенштейн говорит абсолютно серьезно: честность и хороший вкус были для него тесно переплетены.

С Витгенштейном нельзя было обсуждать его фундаментальные убеждения. Диалог с ним получался, только если их разделяешь. (Так, диалог с Расселом по этическим вопросам скоро стал невозможен.) Для того, кто не разделял его фундаментальные взгляды, его высказывания — по логике или по этике — оставались скорее непонятными. Эта тенденция начинала беспокоить Рассела. «Я серьезно опасаюсь, — писал он Оттолайн, — что никто не поймет, о чем он говорит, потому что он не сопровождает это аргументами, адресованными другой точке зрения»[106]. Когда Рассел посоветовал Витгенштейну не просто излагать свои мысли, но еще и как-то аргументировать их, тот ответил, что аргументы испортят всю красоту. Это как брать цветок грязными руками:

Я сказал ему, что не осмелюсь возразить, но лучше бы он приобрел раба, чтобы излагать аргументы[107].

У Рассела имелась веская причина беспокоиться о том, поймут ли Витгенштейна, ведь он все больше понимал, что будущее его собственной работы по логике окажется в руках последнего. Еще он понимал, что когда его пятилетний контракт лектора в Тринити-колледже закончится, он должен будет уйти и уступить место Витгенштейну. «Правда поразительно, как учебный мир стал от меня далек, — писал он. — Математика полностью угасла в моих мыслях, кроме тех случаев, когда ее внезапно возвращают доказательства. Философия нечасто приходит мне на ум, и у меня нет желания над ней работать»[108]. Несмотря на то, что он написал в последней главе «Проблем философии», вера в ценность философии им утеряна:

Я всерьез собирался к ней вернуться, но понял, что правда не могу считать ее такой уж ценной. Отчасти из-за Витгенштейна, который сделал из меня скептика; отчасти это результат процесса, который продолжается с тех пор, как я встретил тебя[109].

Этим «процессом» был вдохновленный Оттолайн интерес к нефилософской работе. Во-первых, это «Тюрьмы», книга по религии; потом автобиография (от которой он отказался и, очевидно, уничтожил); и наконец, автобиографический роман, названный «Недоумения Джона Форстиса», в котором, используя материалы автобиографии и активно цитируя собственные письма к Оттолайн, он пытался образно описать собственное интеллектуальное паломничество от одиночества через мораль и политическую неразбериху к ясности и изяществу. Расселу не давались такие произведения, и ни одна из упомянутых работ не увидела свет при его жизни. «Мне бы хотелось быть более творческим, — жаловался он Оттолайн. — Человек вроде Моцарта заставляет чувствовать себя таким червяком»[110]. В будущем он согласился на посмертную публикацию «Форстиса», но с серьезными оговорками:

…вторая часть выражала мое мнение весьма недолго. Мое мнение во второй части очень сентиментально, слишком мягко и слишком благосклонно к религии. Во всем этом на меня чрезмерно повлияла леди Оттолайн Моррелл[111].

К лучшему или к худшему, за «весьма недолго» Витгенштейн добился феноменального прогресса в анализе логики. И возможно, Рассел признал его философский гений под влиянием Оттолайн. Если бы Рассел не находился в такой сентиментальной фазе, его отношение могло быть иным: «Витгенштейн принес мне сегодня восхитительные розы. Он сокровище»[112]; «Я люблю его как собственного сына»[113]. И возможно, если бы он не потерял веру и интерес к своей работе в области математической логики, он не смог бы передать ее в руки Витгенштейна.

Как бы то ни было, к концу первого года в Кембридже Витгенштейна считали преемником Рассела. В конце летнего семестра, когда Гермина приехала в Кембридж и встретилась с Расселом, она удивилась, услышав от него: «Мы ожидаем, что следующий большой шаг в философии сделает ваш брат»[114].

В начале летних каникул Дж. Э. Мур предложил Витгенштейну свои старые комнаты в колледже. До этих пор он снимал жилье на Роуз Кресент, и с благодарностью принял предложение Мура. Расположение комнат было очень удачным, на верхнем этаже корпуса Кей на Уивел-Корт, с прекрасным видом на Тринити-колледж. Ему нравилось жить в башне, он оставался в тех же комнатах все время своего пребывания в Кембридже, даже когда вернулся много позже и ему как стипендиату, а затем профессору полагались более просторные и пышные покои.

Витгенштейн очень тщательно выбирал мебель для своих комнат. Ему помогал Пинсент:

Я ходил с ним и помогал ему искать мебель в разных магазинах: он переезжал в колледж в следующем семестре. Это было довольно забавно: он ужасно дотошен, и мы заставили продавца плясать вокруг нас, причем Витгенштейн извергал: «Нет — чудовищно!» — на 90 % того, что он нам предлагал[115].

Рассела тоже коснулась привередливость Витгенштейна, и она его раздражала. «Он очень суетится, — писал он Оттолайн, — и вчера совсем ничего не купил. Он провел мне лекцию на тему, как надо делать мебель — ему совсем не нравится орнамент, который не является частью конструкции, и он не может найти что-то достаточно простое»[116]. В итоге Витгенштейн сделал всю мебель на заказ. Когда мебель привезли, Пинсент оценил ее как «довольно странную, но неплохую»[117].

Ни Пинсент, ни Рассел не хотели понять привередливость Витгенштейна в вопросе интерьера. Чтобы понять его обеспокоенность дизайном и мастерством, надо иметь инженерный опыт. Так, через несколько лет мы увидим, как Экклз, друг-инженер из Манчестера, пошлет Витгенштейну собственный проект мебели и попросит прокомментировать, а в ответ получит и примет с благодарностью тщательно обдуманный вердикт.

И чтобы прочувствовать силу протеста Витгенштейна против лишнего орнамента — оценить этическую важность для него этого вопроса — следует быть родом из Вены; нужно понимать, как Карл Краус и Адольф Лоос, что некогда благородная культура Вены, которая со времен Гайдна и Шуберта превосходила все остальные в мире, атрофировалась во второй половине XIX века, по словам Пауля Энгельмана, в «присвоенную низовую культуру — культуру, которую вывернули наизнанку, используя как орнамент и маску»[118].


15 июля Витгенштейн вернулся в Вену, договорившись с Пиментом (чьи родители дали свое благословение на предложенную поездку в Исландию) встретиться в Лондоне в первую неделю сентября. Домашняя жизнь в Вене была несладкой. Отец болел раком, и его несколько раз оперировали; Гретль перенесла тяжелые роды; самому Людвигу оперировали грыжу, обнаруженную на медосмотре для военной службы. Это он скрыл от своей матери, которая и без того была крайне удручена, ухаживая за больным отцом.

Из Вены он написал Расселу: «Я снова в норме и занимаюсь философией ради всего, чего я стою»[119]. Его мысль прогрессировала от раздумий о значении логических констант (знаки Рассела «v», «~», «⊃» и др.) к размышлениям о том, что «наши проблемы можно проследить до атомарных пропозиций». Но в письмах к Расселу Витгенштейн только намекал, к какой теории логического символизма это развитие приведет.

«Я рад, что вы прочитали биографии Моцарта и Бетховена, — писал он Расселу. — Они верные сыны Господа»[120]. Он рассказал Расселу о своем восторге от прочтения «Хаджи-Мурата» Толстого: «Вы читали его? Если нет, прочтите, он прекрасен».

4 сентября он приехал в Лондон и остановился у Рассела в его новой квартире на Бери-стрит. Для Рассела он был будто свежий ветер по сравнению с Блумсбери — «большой контраст со Стивенсами и Стрейчи и такими же якобы гениями».

Скоро мы погрузились в логику и отчаянно поспорили. У него огромный талант поднимать действительно важные проблемы… Он дает мне такое прекрасное ленивое чувство, что я могу оставить ему целый раздел трудной мысли, который обычно зависел от меня одного. Так мне легче бросить техническую работу. Только я беспокоюсь о его здоровье — он производит впечатление человека, чья жизнь под угрозой. И я думаю, он глохнет[121].

Возможно, намек на проблемы со слухом — ирония; в любом случае, неправда, что Витгенштейн плохо слышал, просто он мог не слушать — особенно когда Рассел дал «мудрый совет» не бросать писать, пока он не решит абсолютно всех проблем в философии. Этот день, говорил Рассел, никогда не придет:

Это вызвало дикую вспышку гнева — у него амбиции художника: он будет делать либо наилучшим образом, либо никак — я объяснил, что он не получит степень и не сможет преподавать, пока не научится довольствоваться не вполне совершенными вещами — это привело его в неистовую ярость — и наконец, он попросил меня не бросать его, даже если он меня разочарует[122].

Пинсент приехал в Лондон на следующий день. Витгенштейн встретил его и настоял на том, чтобы взять такси в «Гранд-отель» на Трафальгарской площади. Напрасно Пинсент пытался предложить менее роскошный отель, но Витгенштейн не хотел ничего слушать. Стало ясно, как заметил Пинсент в своем дневнике, что в путешествии ни на чем экономить не будут. Однажды в отеле Пинсенту рассказали о финансовых договоренностях:

Витгенштейн, а точнее его отец, настоял на том, чтобы платить за нас обоих: я предполагал, что он будет довольно щедр — но он превзошел все мои ожидания: Витгенштейн вручил мне 145 фунтов банкнотами, и такая же сумма была у него самого. А еще у него аккредитив на 200 фунтов![123]

Из Лондона они отправились в Кембридж на поезде («Вряд ли надо говорить, что мы путешествуем первым классом!»), где Витгенштейну надо было завершить несколько дел, связанных с его новыми комнатами в колледже, а потом — в Эдинбург, где они остановились на ночь перед путешествием на корабле. В Эдинбурге Витгенштейн потащил Пинсента в поход по магазинам под тем предлогом, что взял с собой мало одежды:

…он очень суетится по поводу одежды: у него самого три чемодана вещей, и его тревожит моя одинокая коробка. Он заставил меня купить второй плед в Кембридже и много другого барахла в Эдинборо[124]. Я отчаянно сопротивлялся — особенно из-за того, что я тратил чужие деньги. Впрочем, я ответил ему тем же, заставив его купить непромокаемый костюм, которого у него не было[125].

7 сентября они отправились из Лита на «Стерлинге», который, к великому разочарованию Витгенштейна, выглядел как обычный пароход, какие ходят через канал — он ожидал чего-то более грандиозного. Успокоился он, лишь когда они обнаружили на борту пианино, и Пинсент, у которого был с собой сборник песен Шуберта, сел играть, радушно поощряемый другими пассажирами. Это было пятидневное плавание по довольно бурному морю, и оба, Пинсент и Витгенштейн, страдали от качки, хотя Пинсент с любопытством отметил, что хотя Витгенштейн и провел большую часть времени лежа в каюте, по-настоящему его никогда не тошнило.

Они добрались до Рейкьявика 12 сентября, и как только зарегистрировались в отеле, сразу же наняли гида для путешествия по острову на следующий день. В отеле они впервые поспорили — о закрытых школах. Спор разгорелся, пока, как утверждает Пинсент, они не обнаружили, что не поняли друг друга: «Он ужасно боится того, что называет „бюргерским“ отношением к жестокости и страданию — любого черствого отношения — и обвиняет в нем Киплинга; и ему вздумалось, что я тому симпатизирую»[126].

Через неделю предмет «бюргерского» отношения обновился:

Витгенштейн в разное время много говорил о «бюргерах» — так он называл всех людей, которые ему не нравились (см. выше — четверг, 12 сентября). Я думаю, некоторые мои взгляды потрясли его как бюргерские (то есть взгляды на практические вещи (не на философию) — например, на преимущество этого века перед прошлыми веками, и так далее), и он весьма озадачен, потому что не считает меня действительно бюргером — и я сомневаюсь, что я ему не нравлюсь! Он успокоился, сказав, что я передумаю, как только немного повзрослею![127]

Заманчиво видеть в этих спорах контраст между пессимизмом венского Angst и оптимизмом британской флегматичности (по крайней мере, пока Первая мировая война не ослабила даже британскую веру в «преимущество этого века перед прошлыми веками»). Но если так, тогда именно эти качества в Пинсенте не давали ему поддаваться культурному пессимизму Витгенштейна и делали его идеальным компаньоном.

Даже веселое хладнокровие Пинсента, однако, иногда давало сбой из-за нервозности Витгенштейна — его «суетливости», как это называл Пинсент. На второй день в Рейкьявике они пошли в офис пароходной компании, чтобы заказать обратные билеты. Они друг друга немного не поняли, но дело наконец решилось, по крайней мере, к радости Пинсента:

Правда, Витгенштейн ужасно суетился и говорил о том, чтобы не возвращаться домой вовсе, и меня это раздражало: наконец, он вышел один и позвал человека из банка выступить посредником и разобраться с делом в офисе пароходной компании[128].

Такие небольшие перерывы в хорошем настроении Пинсента, хоть они и случались нечасто, ужасно ранили Витгенштейна. 21 сентября мы читаем:

Вечером Витгенштейн был немного мрачен: он очень раним, и если меня на мгновение раздражает какой-нибудь пустяк, как это было вечером, я уже забыл из-за чего, результат — он дуется и молчит весь вечер. Он просит меня не раздражаться: я стараюсь, и правда, думаю, это случалось не так часто в этой поездке![129]

Десять дней каникул заняло путешествие по острову на пони. И снова денег не считали. Кортеж состоял из Витгенштейна, Пинсента и их гида, каждый на пони; впереди шли еще два вьючных пони и три запасных. Днем они исследовали местность, а по вечерам Витгенштейн учил Пинсента математической логике, что Пинсент находил «чрезмерно интересным» — «Витгенштейн — очень хороший учитель».

Иногда они ходили пешком, и однажды даже пытались заняться скалолазанием, чего никто из них раньше не делал. Это заставило Витгенштейна «ужасно нервничать»:

Его суетливость снова вернулась — он все время просит меня не рисковать жизнью! Забавно, что он такой — в остальном он достаточно хороший товарищ для путешествий[130].

На прогулках они говорили в основном о логике, Витгенштейн продолжал учить Пинсента: «Я многое у него узнал. Он действительно замечательно умен».

Я ни разу не смог найти ни малейшей ошибки в его рассуждениях, и еще он заставил меня вспомнить о некоторых моих идеях[131].

Когда после этой экскурсии по ландшафтам Исландии они вернулись в отель в Рейкьявике, Пинсент воспользовался возможностью перекинуться словечком с «отменным невежей», который только что приехал. Это вызвало целую лекцию о «таких людях»: «он просто не будет говорить с ними, но честно сказать, я думаю, они довольно забавные»[132]. На следующий день «Витгенштейн ужасно занервничал». Он так яростно невзлюбил «привлекательного невежу» Пинсента, что отказался садиться обедать за тем же столом. Чтобы избежать этого, он приказал, чтобы им накрывали обед на час раньше, чем всем остальным. За ланчем служащие отеля об этом забыли, и, чтобы не рисковать, Витгенштейн увел Пинсента поискать что-нибудь подходящее в Рейкьявике. Ничего не нашлось. Витгенштейн ел печенье в комнате, а Пинсент пошел за общий стол. Вечером Витгенштейн «все еще дулся из-за ланча»[133], и они поужинали на час раньше положенного, взяли шампанское, «которое его слегка развеселило и в конце концов привело в норму».

Пинсент оставался чутким и веселым. На обратном пути Витгенштейн взял его с собой в машинное отделение парохода и объяснил, как работает двигатель. Еще он рассказал о своем исследовании по логике. «Я действительно верю, что он открыл что-то важное»[134], — комментирует Пинсент — не уточняя, к сожалению, о чем речь.

По возвращении Пинсент уговорил Витгенштейна переночевать у него дома в Бирмингеме — хотел познакомить его с родителями. Поводом послужил концерт в ратуше, программа которого состояла из «Реквиема» Брамса, «Саломеи» Штрауса, Седьмой симфонии Бетховена и мотета Баха «Не бойся». Витгенштейну понравился Брамс, он отказался идти на Штрауса и ушел из зала, как только закончился Бетховен. За ужином отец Пинсента был впечатлен, когда Пинсент попросил Витгенштейна объяснить ему что-то из упражнений по логике, которыми они занимались на каникулах. «Я думаю, отец заинтересовался, — пишет он, и продолжает более уверенно, — конечно, он быстро согласился со мной, что Витгенштейн действительно очень умен и проницателен»[135].

Для Пинсента это были «самые прекрасные каникулы в жизни!»

Новизна страны — свобода от всех соображений экономии — восхищение и все такое — объединились в самый чудесный опыт, который у меня когда-либо был. Все это произвело на меня почти мистически-романтическое впечатление: великая романтика состоит из новых ощущений, нового окружения и так далее, — независимо от того, чем они вызваны, они новые[136].

Для Витгенштейна все было не так. Он запомнил размолвки и споры — возможно, те самые, о которых Пинсент пишет в дневнике, — случайное раздражение Пинсента, его «бюргерство» и инцидент с «невежей». Позже он сказал Пинсенту, что ему понравилось, «насколько это возможно, если два человека друг другу — никто».


Глава 4

Учитель Рассела

Если мы теперь обратимся к духовной стороне человека, то увидим, что у многих людей любовь начинается с самообвинений, порывов к самобичеванию и искуплению. Происходит нравственный переворот, от возлюбленной как бы струится на нас внутренний свет.

Отто Вейнингер. Пол и характер.

Витгенштейн вернулся в Кембридж с каникул сам не свой. Он сразу же в пух и в прах разругался с Расселом. Пока Витгенштейна не было, тот опубликовал статью «Сущность религии» в Hibbert Journal. Он взял ее из отвергнутой книги, из «Тюрем», и это была вдохновленная Оттолайн попытка представить «религию созерцания», основанную на понятии «бесконечной части нашей жизни», которая «взирает на мир не с какой-то одной, частной точки зрения: ее свет подобен ровному отблеску солнца на хмуром небе»:

В отличие от конечной жизни, она беспристрастна; и беспристрастность приводит к истине в мышлении, справедливости в действии и всеобщей любви в чувстве[137].

Во многом статья предвосхищает те мистические доктрины, которые сам Витгенштейн усовершенствовал в «Трактате», особенно защищая «свободу от конечного себя» Спинозы (что в «Трактате» называется — рассматривать мир sub specie aeterni) и отказываясь от того, что Рассел называет «упорной верой в то, что наши идеалы осуществятся во внешнем мире» (ср. «Трактат», 6.41). Тем не менее, в отличие от «Трактата», статья Рассела нисколько не колеблется в артикуляции этого мистицизма и в использовании таких слов, как, например, «конечный» и «бесконечный», способами, строго говоря, бессмысленными. В любом случае Витгенштейн ненавидел эту статью и, вернувшись в Кембридж, днями напролет штурмовал комнаты Рассела, чтобы выразить свое возмущение. Расселу даже пришлось спешно оторваться от письма к Оттолайн:

Только что пришел Витгенштейн, ужасно страдая от моей статьи в Hibbert,которую он, очевидно, терпеть не может. Я должен из-за него прерваться[138].

Через несколько дней Рассел объяснил гнев Витгенштейна: «Он почувствовал, что я — предатель евангелия точности; и еще — это чересчур личное для печати»[139]. «Я отчаянно возражал, — добавил он, — потому что наполовину с ним согласен». Еще несколько дней это не давало ему покоя:

Критика Витгенштейна глубоко меня обеспокоила. Он был так несчастен, так кроток, так обижен в своем желании думать обо мне хорошо[140].

Рассел спорит все больше, желая видеть в Витгенштейне своего естественного преемника. Его собственные попытки логического анализа становятся все более вялыми. Работая над первым черновиком статьи под названием «Что есть логика?», он обнаружил, что не может продолжать и чувствует, что «очень хочет отдать ее Витгенштейну»[141].

Мур тоже испытал на себе напор бескомпромиссной критики Витгенштейна в первые недели октября. Витгенштейн начал триместр с посещения лекций Мура по психологии. «Они ему очень не понравились, — пишет Мур, — потому что я много времени посвятил обсуждению точки зрения Уорда, согласно которой психология отличается от естественных наук не предметом изучения, а только точкой зрения»:

Он сказал мне, что это очень плохие лекции — я должен говорить, что думаю я, а не обсуждать, что думают другие; и больше на мои лекции он не приходил[142].

Мур добавляет: «В этом году и он и я все еще посещали лекции Рассела по основаниям математики; но В. еще и уходил к Расселу по вечерам, и они часами обсуждали логику».


На самом деле Витгенштейн, очевидно, переживавший самоуничижение и моральную перемену, описанную Вейнингером, проводил эти часы, обсуждая не столько логику, сколько самого себя. Он мог, как говорит Рассел, «по три часа, как дикий зверь, шагать взад и вперед по комнате в возбужденном молчании»[143]. Однажды Рассел спросил: «Вы думаете о логике или о своих грехах?» «И о том и о другом», — ответил Витгенштейн, продолжая шагать.

Рассел считал, что он находится на грани нервного срыва — «близок к суициду, чувствует себя ничтожным созданием, погрязшим во грехе»[144], — и объяснял его нервное истощение тем, что «он постоянно напрягает свой ум до предела темами, обескураживающими своей сложностью»[145]. В этом мнении его поддержал доктор, которого позвали, потому что Витгенштейна беспокоили приступы головокружения и слабость, мешающие работать. Доктор провозгласил: «Это все нервы». Несмотря на горячее желание Витгенштейна, чтобы его лечили морально, Рассел настоял на том, чтобы лечить его физически, советовал ему лучше есть и совершать верховые прогулки. Оттолайн внесла свою лепту, прислав какао. «Я запомню указания, — обещал ей Рассел, — и попробую уговорить В. следовать им, но я уверен, что он не согласится»[146].

Однако Витгенштейн внял совету Рассела ездить верхом. Пару раз в неделю в течение триместра они с Пинсентом брали напрокат лошадей, чтобы совершать, как выражался Пинсент, «скучные» прогулки (то есть без прыжков через препятствия) по тропинке вдоль реки до Клэй-хис или по Трампингтонской дороге до Гранчестера. Если это как-то и воздействовало на темперамент Витгенштейна, то никак не повлияло на его внезапные взрывы гнева из-за чужих и собственных моральных изъянов.

9 ноября Рассел договорился прогуляться с Витгенштейном. Но в тот же день он должен был пойти на реку на соревнования по гребле — болеть за сына Уайтхеда, Норта. Поэтому он взял Витгенштейна с собой, и они оба наблюдали поражение Норта. Это привело, говорит Рассел, к «жаркому вечеру»[147]. Сам он посчитал «волнение и традиционное помешательство на гонках» болезненными больше потому, что Норта «разбили наголову». Но Витгенштейн находит все предприятие омерзительным:

…сказал, что мы с таким же успехом могли смотреть на бой быков (у меня самого было такое же чувство), что все это от дьявола и так далее. Меня не радовало поражение Норта, но я объяснил необходимость соревнования с терпеливой ясностью. Наконец мы перешли к другим темам, и я подумал, что все уже в порядке, но он внезапно затих и сказал: мы провели вечер так мерзко, что нам не следовало жить вообще, по крайней мере, ему не следовало, что все неприемлемо, кроме создания своих великих работ или наслаждения чужими, что он ничего не достиг и никогда не достигнет, и так далее — все это со сногсшибательной энергией. Рядом с ним я чувствую себя блеющим ягненком.

Через несколько дней терпение Рассела подошло к концу: «Вчера я сказал Витгенштейну, что он слишком много размышляет о себе, и если он снова начнет, то я откажусь слушать, если, конечно, он не будет в совершенном отчаянии. Достаточно он уже высказывался»[148].

В конце ноября он снова втянут в дискуссию с Витгенштейном о Витгенштейне:

Я начал говорить о его ошибках — его тревожила его непопулярность, и он спросил меня, почему это так. Это был долгий, трудный и эмоциональный (с его стороны) разговор, который продлился до 1:30, поэтому я ужасно не выспался. Он — большая задача, но вполне того стоит. Он слишком прост, но я боюсь испортить какое-то прекрасное качество, если буду чрезмерно настойчив[149].

Что Рассел имеет в виду под выражением «слишком прост» (и это тоже возможная причина непопулярности Витгенштейна), мы можем предположить из записи в дневнике Пинсента. На следующей день после «жаркого вечера» Витгенштейна на реке они с Пинсентом отправились на концерт в Музыкальном клубе Кембриджского университета, а после пошли к Витгенштейну. Появился Фармер, студент-монах, тот самый, о котором упоминал Рассел. Пинсент пишет, что «Витгенштейн не любил его и считал лицемером»:

[Витгенштейн] вошел в раж, пытаясь побудить его прочесть хорошую книгу по некоей точной науке, чтобы тот понял, что такое честная мысль. Что, конечно, было бы полезно Фармеру — да и любому, — но Витгенштейн слишком настаивал и неоднозначно дал Фармеру понять, что он о нем думает, и вместе с тем говорил так, будто бы был его начальником! Фармер не придал этому особого значения, посчитав, очевидно, что Витгенштейн — сумасшедший[150].

Уверенность Витгенштейна в собственной непопулярности требует уточнения. В течение триместра, на пике нервозности, он сумел завести несколько новых важных знакомств. В частности, он заслужил уважение и приязнь Джона Мейнарда Кейнса, который стал ему верным и отзывчивым другом. Рассел впервые свел их вместе 31 октября, «но это было ошибкой, — сообщает он, — Витгенштейн болел и не мог дискутировать»[151]. Однако 12 ноября Кейнс пишет Дункану Гранту: «Витгенштейн — это самый поразительный персонаж. То, что я сказал тебе о нем, когда мы виделись в прошлый раз, совершенно неверно. Чрезвычайно приятный! Мне ужасно нравится его общество»[152].

Мнение Кейнса была достаточно весомым, чтобы преодолеть все сомнения Литтона Стрейчи относительно членства Витгенштейна в «Апостолах»; когда Кейнс назвал Витгенштейна гением, дело было решено. Оставалось только понять, захочет ли сам Витгенштейн стать «апостолом» — оценит ли он регулярные встречи с другими участниками. Ситуация, с точки зрения «Апостолов», крайне необычная. «Слыхали ли вы, — в изумлении писал Кейнс Стрейчи, — каково единственное возражение обществу нашего нового брата: что оно, оказывается, не апостольское?»[153]

Рассел не без опасений сделал все возможное, чтобы исправить положение. Он написал Кейнсу:

Очевидно, с точки зрения [Витгенштейна], общество — это просто потеря времени. Но, возможно, с филантропической точки зрения он может посчитать его стоящим внимания[154].

Так, «филантропически», он сделал все, что мог, чтобы представить общество в благоприятном свете. Он объяснил Витгенштейну, что, хотя с общества сейчас ничего не возьмешь, прежде оно было стоящим и может снова исправиться, если в него войдет Витгенштейн. Как мы видим, собственные претензии Рассела к обществу основаны на пристрастии «Апостолов» к гомосексуальным «интрижкам». Сомнения Витгенштейна, однако, относились к тому факту, что хотя ему нравились «ангелы» (члены общества — выпускники: в частности, Мур, Рассел и Кейнс), он яростно невзлюбил своих «братьев» — студентов, и его не радовала перспектива регулярных дискуссий с ними. Он возражал против их незрелости, признаваясь Кейнсу, что на встречах «Апостолов» приходится наблюдать тех, кто еще и рубашку в брюки не заправил, хоть это и неприлично.

Этими «братьями» были Фрэнк Блисс, который перешел из Регби в Кингс изучать классиков, и Ференц Бекасси, венгерский аристократ, который до Кингса учился в Бедалесе. Оба были замечены в связях, о которых говорит Рассел, особенно Бекасси, который, как сообщает Джеймс Стрейчи, разжег в Кейнсе и Джеральде Шоуве такое вожделение на первой встрече с «Апостолами», что они хотели «взять его»[155] прямо здесь на ритуальном коврике. Едва ли Витгенштейна отпугивало именно их участие в подобном: иначе совершенно необъяснимо, почему он не высказал свое недовольство Кейнсу. Его неприязнь к Бекасси, возможно, содержала элемент соперничества — тот также был выходцем из Австро-Венгрии. А против Блисса он возражал принципиально: «Его он на дух не переносит»[156], — писал Рассел к Оттолайн.

Полный сомнений и колебаний, Витгенштейн все же принял членство и пришел на первое заседание в субботу, 16 ноября. На заседании Мур прочел статью о религиозном преображении, и в дискуссии Витгенштейн отметил, что, насколько ему известно, религиозный опыт состоит в избавлении от тревоги (от Sorge, о которой он говорил Расселу) и, как следствие, дает смелость не беспокоиться о том, что может произойти (ведь для верующего ничего плохого произойти не может). После заседания Литтон Стрейчи уже не сомневался в блистательных перспективах общества, найдя почву для конфликта и столкновений новых членов «особенно плодородной»:

Наши братья Б[лисс] и Витгенштейн такие злые и наш брат Бекасси так добр, что общество теперь просто обязано броситься вперед, в более прогрессивные воды. Я заглянул к Б[лиссу] в воскресенье вечером, и он был почти так же зол, как обычно Руперт [Брук][157].

В тот же день он подробно написал Саксону Сидни-Тернеру о возражениях Рассела против членства Витгенштейна:

Бедняга совсем плох. Он выглядит на 96 — седой изможденный старик. Выборы Витгенштейна стали для него большим ударом. Он трепетно надеялся удержать его при себе, и все шло прекрасно, пока Кейнс не настоял на встрече; он сразу распознал гения, которого необходимо избрать. Другие (после небольшого колебания Бекасси) тоже его охотно поддержали. Решение неожиданно объявили Берти — тот чуть в обморок не упал! Конечно, он не может привести причин против избрания — кроме той замечательной, что общество настолько деградировало, что его австриец точно откажется в него вступить. Он так себя в этом убедил, что сам поверил — но не сработало. Витгенштейн ни капли не возражает против общества, хотя он терпеть не может Блисса, который ненавидит его в ответ. Я думаю, в целом перспективы самые светлые. Бекасси славный парень, и раз он любит Блисса, то полюбит и Витгенштейна. Втроем они прекрасно справятся, я думаю. Берти действительно трагическая фигура, мне его очень жаль; но он заблуждался больше всех[158].

Стрейчи ошибался по нескольким пунктам. Рассел не стремился «удержать Витгенштейна при себе»; ему всего-то хотелось сохранить вечерние обсуждения «грехов» Витгенштейна, которым они посвятили весь триместр. Его сомнения в резонности избрания Витгенштейна «Апостолами» — кроме того, что он не одобрял гомосексуализм, — связаны главным образом с тем предчувствием, что это «приведет к катастрофе». И в этом он не заблуждался, как думал Стрейчи.

В начале декабря брат Стрейчи, Джеймс, сообщил ему: «Виттер-Гиттер собирается уйти»[159]. Мур срочно вызвал Стрейчи в Кембридж, чтобы убедить Витгенштейна остаться, но даже после нескольких встреч с обоими — Витгенштейном и Муром — ему не удалось этого сделать. В конце триместра Рассел сообщил Оттолайн:

Витгенштейн ушел из общества. Я думаю, он прав, из-за лояльности к обществу я не мог сказать этого раньше[160].

И добавил фразу, которая показывает, как далек он был от мысли удержать Витгенштейна при себе:

Мне долго приходилось с ним справляться. Какое облегчение знать, что не увидишь его некоторое время, хотя, наверное, гадко с моей стороны так думать.

Лоусу «Голди» Дикинсону Рассел повторил, что Витгенштейн имеет право уйти, и добавил, что пытался отговорить его: «Он — самый большой „апостольский“ талант после Мура»[161].

Сведения о работе Витгенштейна во время осеннего триместра крайне скудны. 25 октября Пинсент отмечает, что Витгенштейн объявил о новом решении проблемы «в самой фундаментальной символической логике», чрезвычайно занимавшей его в Исландии, для которой он тогда нашел только временное решение:

Последнее совсем другое, более основательное, и может коренным образом изменить символическую логику; он говорит, Рассел думает, что оно хорошо звучит, но его никто никогда не поймет; однако я думаю, что я смогу понять (!). Если решение Витгенштейна работает, то он будет первым, кто решил проблему, над которой несколько лет бились Рассел и Фреге. Решение же самое мастерское и убедительное[162].

То есть мы не можем узнать, ни о какой проблеме идет речь, ни какое решение нашел Витгенштейн, хотя кажется наиболее вероятным, что они должны иметь отношение к замечанию, сделанному им Расселу: «наши проблемы можно разложить до атомарных предложений». В конце триместра Витгенштейн сделал доклад в Клубе моральных наук (философском обществе в Кембридже), и его, вероятно, можно рассматривать как подробное изложение этого замечания. Витгенштейн играл огромную роль в дискуссиях клуба в течение триместра, и с помощью Мура он убедил участников принять новый свод правил, с требованием, чтобы председатель предотвращал бесполезные дискуссии и следил за тем, чтобы ни один доклад не длился дольше семи минут. Собственный доклад Витгенштейна был одним из первых, подпадающих под новые правила. Вот небольшой отчет от 29 ноября:

Мистер Витгенштейн прочел доклад под названием «Что такое философия?». Доклад длился всего 4 минуты, что бьет предыдущий рекорд, поставленный мистером Таем, почти на две минуты. Он дал определение философии как примитивных предложений, бездоказательно принятых различными науками как верные. Это определение вызвало дискуссию, оно никому не понравилось. Дискуссия не отклонялась от сути, и председателю не понадобилось ее останавливать[163].

Когда триместр закончился, по пути в Вену Витгенштейн заехал в Йену к Фреге и долго с ним обсуждал, как он сказал Расселу, «нашу теорию символизма, которую, я думаю, он в целом понял»[164]. В январских письмах к Расселу его занимала «проблема комплекса» — вопрос о том, что соответствует атомарному предложению, если оно верно. Предположим, например, что «Сократ смертен» — такое предложение: соответствует ли ему «комплекс» из двух «вещей» — Сократ и смертность? Это потребовало бы допустить объективное существование платоновских идей — допустить, что существуют не только индивидуальные вещи, но еще и абстрактные сущности, такие как смертность. Подобное предположение, разумеется, и выдвигает Рассел в своей теории типов, которая вызывала у Витгенштейна все большее недовольство.

На каникулах это недовольство привело к тому, что Витгенштейн объявил об одной из центральных концепций новой логики. «Я думаю, что не может быть различных типов вещей!»[165] — написал он Расселу.

…любую теорию типов нужно сделать излишней с помощью надлежащей теории символизма. Например, если я посредством анализа привожу предложение «Сократ смертен» к «Сократ», «смертность» и (∃x,y) ∈1(x,y), я хочу, чтобы теория типов сказала мне, что «смертность есть Сократ» — бессмысленно, потому что если я рассматриваю «смертность» как имя собственное (что я и делаю), нет ничего такого, что предохранило бы меня от ошибочной подстановки. Но если я посредством анализа (что я делаю в данный момент) прихожу к «Сократ» и «(∃x). x — смертен» и в общем случае к «x» и (∃x)φx, то ошибочная подстановка становится невозможной, потому что два символа сами относятся теперь к различным видам[166].

Он сказал Расселу, что сомневается, что этот способ разбора «Сократ смертен» правильный, но в одном уверен наверняка: «от всяких теорий типов нужно избавиться с помощью теории символизма, показывающей, что то, что, по всей видимости, является различными видами вещей, символизируется различными видами символов, из которых один, вероятно, не может быть подставлен на место другого»[167].

Такое ураганное нападение на теорию требовало от Рассела энергичной защиты его позиции или, по крайней мере, нескольких жестких вопросов, например: как логические основания математики могут избежать противоречия без теории типов. Но он к тому времени почти полностью отошел от логики. Рассел проводил каникулы, работая над совершенно другим предметом — вопросом о существовании материи. В ноябре он сделал доклад в Клубе моральных наук и повторил мнение, высказанное в Кардиффе чуть раньше, которое гласит: «Ни одного хорошего аргумента за или против существования материи еще не выдвинули»[168], и поставил вопрос: «Так можем ли мы знать объект, удовлетворяющий гипотезе физики из данных нашего личного чувственного опыта?» На каникулах он набросал схему, согласно которой собирался решать эту проблему:

Физика представляет ощущения как функции физических объектов.

Но эпистемология требует представления физических объектов как функций ощущений.

Тут мы должны решить уравнения, представляющие ощущения в терминах физических объектов, так чтобы они представляли физические объекты в терминах ощущений.

Вот и все[169].

«Я уверен, что нашел нечто стоящее, — пишет он Оттолайн, — что, вероятнее всего, займет меня на долгие годы»[170]. Может потребоваться «совмещение физики, психологии и математической логики» и даже создание «целой новой науки». В письме в январе 1913 года Витгенштейн отозвался обо всем проекте несколько пренебрежительно: «Я не могу себе представить ваш метод работы над чувственным опытом».

К началу 1913 года мы видим, что Рассел и Витгенштейн работают над очень разными проектами: Рассел — над созданием своей «новой науки», а Витгенштейн — над анализом логики. Теперь Рассел уже был вполне готов полностью принять последнее как поле деятельности Витгенштейна, а не свое собственное.

Новую основу их отношений обнаружил Пинсент, который рассказывает, как однажды они с Витгенштейном сидели у него в начале триместра:

И тут появился Рассел, чтобы сообщить мне об изменениях в расписании его лекций, и они разговорились с Витгенштейном — тот рассказал о своем последнем открытии в основаниях логики — открытии, которое, думаю, пришло ему в голову только утром и которое кажется довольно важным и очень интересным. Рассел безропотно со всем согласился[171].

Через пару недель после того как Витгенштейн обвинил Рассела в том, что некоторые из ранних доказательств «Оснований» очень неточны, тот признался Оттолайн: «к счастью, это его дело — исправить их, не мое»[172].

Их сотрудничество подошло к концу. В логике Витгенштейн, давно уже не студент Рассела, стал его учителем.

Витгенштейн не успел вернуться к началу триместра: его отец умер от рака, от которого страдал около двух лет. Конец, когда он пришел, оказался скорее облегчением. 21 января Витгенштейн написал Расселу:

Мой дорогой отец умер вчера вечером. У него была самая красивая смерть, которую только можно представить; без малейшей боли и заснул как ребенок! За все прошедшие часы я ни разу не ощутил печали, лишь радость, и думаю, что такая смерть стоила целой жизни[173].

Наконец, 27 января он прибыл в Кембридж и направился прямо к Пинсенту. Через неделю Пинсент написал о ссоре, которая указывает на еще один аспект, в котором Рассел и Витгенштейн расходились. В 1907 году Рассела выдвинули кандидатом в парламент от партии суфражисток. Возможно, под влиянием этого факта (только что вернувшись с одной из лекций Рассела) Витгенштейн и Пинсент поспорили на тему женского избирательного права. Витгенштейн был «категорически против»:

…не имея какой-либо особенной причины, кроме той, что «все женщины, которых он знает, такие идиотки». Он рассказал, что в Манчестерском университете студентки тратили все время на флирт с профессорами. Это весьма ему претит — он недолюбливает полумеры всех сортов и не одобряет ничего, что не являлось бы смертельно серьезным[174].

Работа Витгенштейна по логике не смягчила его суровости по политическим вопросам.

Возможно, из-за неспособности Витгенштейна — или, что более вероятно, нежелания — применять аналитические способности для решения общественных вопросов Рассел стал критиковать его, утверждая, что тот рискует «стать ограниченным и нецивилизованным». Рассел предложил для исправления французскую прозу — и это предложение вовлекло его в «ужасный спор»:

Он бушевал и неистовствовал, и я раздражал его больше и больше, просто улыбаясь. В конце концов, мы закончили этот спор, но он остался при своем мнении. Я ему говорю ровно те же слова, что ты сказала бы мне, если бы не боялась лавины, которую они могут за собой повлечь — а его лавина ничуть не меньше моей! Я чувствую, что он недостаточно цивилизован, и страдаю от этого — странно, как мало музыка делает для воспитания людей: она слишком своеобразна, слишком страстна и слишком далека от слов. Ему не хватает любопытства или стремления к широкому кругозору. Это не испортит его работу по логике, но он всегда будет очень узким специалистом и всегда лишь звездой вечеринки, если судить по самим высоким стандартам[175].

Как видно из сравнения с его собственной ситуацией с Оттолайн, Рассел с удивлением обнаруживает, что сам-то он защищает синтез, а не анализ! Но не следует забывать, что и его философские занятия в то время продвигались все дальше от «узости» логического анализа к более широкому синтезу физики, психологии и математики. Вследствие этого его дискуссии с Витгенштейном стали для Рассела разочаровывающе односторонними:

Я обнаружил, что мы больше не говорим о моей работе, а только о его. Когда нет ясных аргументов, а только неоконченные соображения, которые надо доработать, или неудовлетворительные точки зрения, которые надо противопоставить друг другу, он бесполезен; он рассматривает незрелые теории с требовательностью, которую они могут вынести, только когда дозреют. В результате я становлюсь абсолютно сдержан, даже относительно работы[176].

Как преемника Рассела в логике (трудно поверить, что Витгенштейну все еще двадцать четыре и официально он студент, который учится на бакалавра) Витгенштейна попросили написать рецензию на учебник по логике, «Науку логики» П. Коффи, для Cambridge Review. Это его единственная опубликованная рецензия на книгу и первое изложение в печати его философских взглядов. В ней он представляет расселовское отстранение от аристотелевской логики, усовершенствованное Коффи, но выражается с резкостью, которая превосходит даже расселовскую и граничит с сарказмом:

Ни в какой области обучения автор не может пренебрегать результатами честных исследований так безнаказанно, как в философии и логике. Этому обстоятельству мы обязаны публикацией такой книги, как «Наука логики» мистера Коффи, и только как типичный пример трудов многих сегодняшних логиков эта книга заслуживает рассмотрения. Логика автора — логика схоластов, и он совершает все их ошибки — конечно, с обычными отсылками к Аристотелю. (Аристотель, чье имя так часто напрасно употребляют наши логики, перевернулся бы в гробу, если бы знал, сколько логиков знают сегодня о логике не больше, чем он знал две тысячи лет назад.) Автор не уделяет ни малейшего внимания великой работе современных математических логиков — работе, которая вызвала в логике прогресс, сравнимый только с тем, который произошел в астрономии по сравнению с астрологией и в химии по сравнению с алхимией.

Мистер Коффи, как многие логики, извлекает большое преимущество из неясности выражения: поскольку вы не можете сказать, имеет ли он в виду «да» или «нет», с ним трудно спорить. Однако даже несмотря на его туманные иносказания, многие серьезные ошибки можно распознать достаточно точно; я собираюсь представить список самых поразительных из них и советую студенту логики проследить эти ошибки и их следствия в других книгах по логике[177].

Далее следует список таких ошибок — они по большей части представляют собой слабости традиционной (аристотелевской) логики, на которые обычно указывают последователи расселовой математической логики: например, что для нее все пропозиции — субъектно-предикатные формы, что в ней связку «есть» (как в «Сократ есть смертный») путают с тождеством «есть» («Дважды два есть четыре») и так далее. «Хуже всего в таких книгах, — заключает рецензия, — что они формируют у разумных людей предубеждение против изучения логики».

Под «разумными людьми» Витгенштейн, по-видимому, имеет в виду людей, обучавшихся математике и естественным наукам в противоположность классическому обучению, которое, как мы предполагаем, получил мистер Коффи (наряду с традиционными логиками). Здесь он повторяет точку зрения, выраженную Расселом в письме к Оттолайн в прошлом декабре:

Я полагаю, что у некоторых математиков философские способности гораздо выше, чем у большинства людей, которые занимаются философией. До сих пор философия привлекала людей, которым нравились масштабные обобщения, которые все оказались неверны, поэтому немногие люди, склонные к точному мышлению, брались за предмет. Меня долго занимали мечты основать великую школу философов-математиков, но я не знаю, сделаю ли это когда-нибудь. Я надеялся на Нортона, но у него не хватит здоровья, Брод в порядке, но у него нет необходимой оригинальности. Витгенштейн, конечно, в точности воплощает мою мечту[178].

Как мы видим, в течение весеннего триместра Рассел несколько скорректировал свое мнение: Витгенштейн точно воплощал мечту, но был узконаправлен. Он не особенно стремился к «широкому кругозору», выдвигал требование безусловной точности для незрелых теорий, не терпел «неоконченных соображений» и «неудовлетворительных точек зрения». Возможно, столкнувшись с целеустремленностью Витгенштейна, Рассел пришел к мысли, что любовь к широким обобщениям, в конце концов, не так уж и плоха.

Витгенштейн полностью погрузился в проблемы логики. Они не были частью его жизни, они занимали ее целиком. Так, когда во время пасхальных каникул вдохновение на время покинуло его, он пришел в отчаяние. 25 марта Витгенштейн написал Расселу и сообщил, что он «совершенно стерилен» и сомневается, сможет ли прийти к новым идеям:

Когда я пытаюсь думать о логике, мои мысли так туманны, что из них ничего не выкристаллизовывается. Я чувствую проклятие всех тех, у кого только половина таланта: будто тебя ведет по темному коридору человек со свечой, и когда ты оказываешься на половине пути, свет уходит — и ты остаешься один[179].

«Бедняга! — комментировал Рассел, обращаясь к Оттолайн. — Я так хорошо понимаю его чувства. Это ужасное проклятье, иметь творческие порывы, когда у тебя нет таланта, на который всегда можно положиться, как у Шекспира или Моцарта»[180].

Ответственность, которую Рассел возложил на Витгенштейна — за «следующий великий шаг в философии», — была источником гордости и страдания. Он принял ее с полной и чрезвычайной серьезностью. Он принял также роль своего рода хранителя на поле расселовой математической логики. Так, когда Фреге написал Журдэну, рассказывая ему о своих планах работы над теорией иррациональных чисел, мы видим, что Журдэн упоминает имя Витгенштейна:

Ты имеешь в виду, что пишешь третий том «Основных законов арифметики»? Нас с Витгенштейном тревожит мысль, что ты можешь это сделать, потому что теория иррациональных чисел — если ты не придумал новую, — кажется, потребует сначала устранения противоречий; и часть с иррациональными числами на новом основании великолепно проработана Расселом и Уайтхедом в «Основаниях математики»[181].

Витгенштейн вернулся с пасхальных каникул, как утверждает Рассел, в «ужасном состоянии — мрачный как туча, бродит туда-сюда, просыпается, только когда с ним разговариваешь»[182]. Он сказал Расселу, что логика сводит его с ума. Рассел согласился: «Я думаю, такая опасность существует, поэтому я посоветовал оставить ее на время и делать другую работу».

Нет свидетельств, делал ли Витгенштейн в этот период другую работу — только что у него появилось, хоть и ненадолго, неожиданное занятие. 29 апреля Пинсент отмечает: «Я играл в теннис с Витгенштейном: он раньше никогда не играл, и я пытался его научить: это была чрезвычайно медленная игра!»[183] Однако через неделю: «У меня был чай с Витгенштейном, и в пять часов пополудни мы пошли на „Новое поле“ играть в теннис. Игра ему не давалась, в конце концов он разозлился и посреди игры все бросил»[184]. Это последнее, что мы слышим о теннисе.

Витгенштейн решил, что ему нужно не отвлечься, а напротив, усилить концентрацию. Он перепробовал все, даже гипноз — его гипнотизировал доктор Роджерс. «Идея следующая, — пишет Пинсент в дневнике. — Думаю, это правда, что люди способны на особенное мускульное усилие в гипнотическом трансе: тогда почему бы им не совершить особенное мысленное усилие?»

Так что когда он погрузился в транс, Роджерс задал ему определенные вопросы о тех пунктах логики, в которых Витгенштейн не был уверен (конкретные неопределенные моменты, которые еще никому не удалось прояснить), и Вит. надеялся, что тогда он их ясно увидит. Это звучало дико! Вит. дважды пытались загипнотизировать, но только к концу второго сеанса Роджерсу удалось погрузить его в сон, но заснул он так крепко, что потребовалось полчаса, чтобы разбудить его полностью. Вит. говорит, что он был все это время в сознании, слышал, что Роджерс что-то говорит — но совершенно лишился воли и сил: не мог разобрать, что ему говорят, не мог двинуть ни рукой, ни ногой, чувствовал себя как под наркозом. Его тянуло в сон ещё примерно час после того, как он ушел от Роджерса. Это все очень увлекательно[185].

Возможно, это и было увлекательно, но не полезно.

Рассел, очевидно, ничего не знал об этом плане (определенно, история слишком хороша, чтобы он пропустил ее в многочисленных воспоминаниях о Витгенштейне, если бы он действительно о ней знал); но к этому времени Пинсенту тот доверял больше. Сообщается, что на одном из сквошей Рассела они «беседовали друг с другом, как будто остального мира не существовало»[186]. Пинсент был, возможно, единственным человеком, с которым Витгенштейн мог отдохнуть и по крайней мере временно отвлечься от логики. С Пинсентом Витгенштейн мог наслаждаться развлечениями, обычными для кембриджских студентов — ездить верхом, играть в теннис и даже, при случае, «болтаться на реке»:

…пошли с Витгенштейном по реке в каноэ. Мы отправились в Orchard в Гранчестере, где и пообедали. Сначала Витгенштейн был в одном из своих мрачных настроений, но внезапно он словно пробудился после ланча (как это обычно с ним и происходит). Потом мы отправились вверх к байроновскому пруду и там искупались. У нас не было полотенец или купальных принадлежностей, но это было весело[187].

Самым страстным их увлечением была музыка. Дневник Пинсента описывает бесчисленные концерты в Музыкальном клубе Кембриджского университета и вечера, когда они музицировали вместе. Витгенштейн насвистывал вокальные партии песен Шуберта, в то время как Пинсент аккомпанировал ему на пианино. У них был схожий вкус в музыке — Бетховен, Брамс, Моцарт и прежде всего — Шуберт. Витгенштейн также, кажется, пытался пробудить интерес к Лабору, и Пинсент рассказывает о случае, когда Витгенштейн пытался организовать исполнение квинтета Лабора в Кембридже. Они также разделяли отвращение к тому, что Пинсент называет «современной музыкой». Так:

…мы пошли в М.К.К.У. [Музыкальный клуб Кембриджского университета] и обнаружили там Линдли… они с Витгенштейном поспорили о современной музыке, что было довольно удивительно. Линдли обычно не любил все это современное, он испортился! Эти исполнители всегда в конце концов портятся[188].

Витгенштейн и Линдли пошли пить чай: была оживленная дискуссия о современной музыке — Линдли сражался против нас обоих[189].

Я вошел с ним в его комнаты. Вскоре после появился Макклур — студент музыкального факультета — и последовало яростное обсуждение современной музыки — Макклур против Вит. и меня[190].

И так далее. Музыке не требовалось быть ультрасовременной, чтобы ее осудил Витгенштейн, и эти замечания можно также отнести к разговорам, скажем, о Малере или Шёнберге. За исключением Лабора, ни Витгенштейн, ни Пинсент не признавали никого после Брамса.

Витгенштейн снова пригласил Пинсента составить ему компанию в отпуске, на этот раз в Испании, и снова собирался платить за все. Об этом предложении мать Пинсента сказала: «слишком хорошо, чтобы отказаться». Несомненно, заинтригованные щедростью друга их сына, родители Пинсента пришли на чай в квартиру Витгенштейна. Это был тот случай, когда его изысканные манеры могли произвести положительный эффект. Чай разлили в химические мензурки («потому что обычная посуда для него слишком уродлива!») и «хотя [Витгенштейн] был несколько озабочен своими обязанностями хозяина, в остальном, он был в очень хорошей форме».

Когда родители Пинсента ушли, Витгенштейн продолжил читать лекцию своему другу о его характере. Пинсент был, по его словам, «идеален во всех отношениях»:

…за исключением того, что он [Витгенштейн] боялся, что с другими мне недоставало благородных инстинктов. Он специально сказал — не с ним, он боялся, что я не столь благороден с остальными своими друзьями. Под «благородством» он имел в виду не обычное строгое значение, а чувство симпатии и так далее[191].

Пинсенту все это очень понравилось. «Он был очень мил при всем этом и так говорил, что невозможно было негодовать». Тем не менее, ему хотелось возразить; в конце концов, Витгенштейн почти ничего не знал о других его друзьях и отношениях с ними. Он признал, что, возможно, и правда вел себя с Витгенштейном иначе — но ведь Витгенштейн так отличался от других («он как будто бы немного не в себе»), что с ним невозможно общаться как со всеми.

В то время как дружба с Пинсентом крепла, отношения с Расселом обострялись. Рассел все чаще и чаще замечал в Витгенштейне свои собственные недостатки в усугубленном виде — глядя на Витгенштейна, он понял, как чувствуют себя другие люди, когда видят его самого. «Он влияет на меня так же, как я влияю на тебя», — писал он Оттолайн.

Я узнаю в нем каждую мелочь из тех, что во мне раздражают и подавляют тебя, глядя на то, как он раздражает и подавляет меня; и в то же самое время я люблю его и восхищаюсь им. Я влияю на него так же, как ты влияешь на меня, когда ты холодна. Параллели провести необычайно просто. Он отличается от меня так, как я отличаюсь от тебя. Он более чистый, более творческий, более страстный; я более открытый, более симпатичный, более нормальный. Я преувеличил параллелизм ради симметрии, но в этом что-то есть[192].

Акцент на этом параллелизме мог ввести Рассела в заблуждение. Он хотел считать ошибки Витгенштейна «характерными для логиков»: «Его ошибки в точности как мои — всегда анализировать, докапываться до сути вещей, точно знать, что именно кто-то чувствует по отношению к нему. Я нахожу это очень утомительным и убийственным для привязанностей». Но история, которую он приводит как пример, может иметь другую мораль — не что Витгенштейн слишком занят анализом, а что сам он слишком далек от него:

Вчера я ужасно провел время с Витгенштейном между чаем и обедом. Он начал анализировать все, что между нами было неправильно, и я сказал ему — я думаю, это были просто нервы с обеих сторон, и все в итоге сложилось хорошо. Тогда он сказал, что он никогда не знает, говорю ли я правду или пытаюсь быть вежливым, это меня взбесило, и я отказался отвечать. Он продолжал, и продолжал, и продолжал. Я сел за стол, взял ручку и начал просматривать книгу, но он все говорил. Наконец я отрезал: «Все, чего вам недостает, это немного самоконтроля». Тогда он подчеркнуто трагично вышел. Он пригласил меня на концерт тем вечером, но сам не пришел, и я испугался, что он покончит с собой. Потом я обнаружил его в его комнате (я ушел с концерта, но нашел его не сразу), извинился за грубость и потом спокойно объяснил, как он может улучшить себя[193].

Возможно, ему стоило держаться в стороне, чтобы избежать спора. Но хотя Рассел мог пропустить мимо ушей личные увещевания Витгенштейна, он не мог выдержать силы его философских нападок. В то лето Витгенштейн оказал решающее влияние на развитие Рассела как философа — главным образом подорвав его веру в собственные суждения. Оглядываясь назад три года спустя, Рассел описал это как «событие первостепенной важности» в своей жизни, которое повлияло на все, что он делал с тех пор:

Ты помнишь, что в то время, когда к тебе приходил Витто [врач Оттолайн], я много писал о теории знания, которую Витгенштейн критиковал очень сурово?.. Я увидел, что он прав, и понял, что не могу больше рассчитывать написать еще одну фундаментальную работу по философии. Мой порыв разрушился, как волна, разбившаяся вдребезги о волнорез. Отчаяние переполнило меня… Мне надо было подготовить лекции для Америки, но я взялся за метафизический предмет, хотя я и сейчас убежден, что вся фундаментальная работа в философии — логическая. Причиной послужило то, что Витгенштейн убедил меня: новые задачи в логике слишком трудны для меня. Так что мой философский порыв не нашел действительно жизненного разрешения в этой работе, и философия потеряла надо мной свою власть. Это произошло скорее из-за Витгенштейна, чем из-за войны[194].

Из «теории знания», которую упоминает Рассел, он хотел впоследствии создать свою главную работу. Она выросла из его исследований на эту тему, и отчасти ей способствовало приглашение с лекциями в Америку. Он уже написал первую главу, прежде чем хотя бы упомянуть о ней Витгенштейну. «Слова льются на бумагу, — в эйфории писал он Оттолайн 8 мая. — В моей голове все созрело, поэтому я пишу с той быстротой, на которую только способна моя ручка. Я чувствую себя счастливым, как король»[195]. Его эйфория продлилась ровно столько, сколько он держал работу в секрете от Витгенштейна. Этот секрет, вероятно, показывает, что он никогда не был так уверен в ценности работы, как он убеждал Оттолайн. Похоже, он инстинктивно знал, какой будет реакция Витгенштейна на работу, по сути больше метафизическую, нежели логическую. Конечно, Витгенштейну не понравилась сама идея. «Он думает, получится дешевый бульварный роман, которые он ненавидит. А он — тиран, если хочешь»[196].

Рассел продолжал, несмотря ни на что, и к концу мая написал шесть глав книги, которая обещала быть отнюдь не тоненькой. Тогда он получил удар, который должен был разрушить его порыв и убедить Рассела, что он больше не способен на фундаментальную работу по философии. Обсуждая работу, Витгенштейн привел казавшееся относительно незначительным возражение против теории суждений Рассела. Рассел было подумал, что оно преодолимо. «Он прав, но мне кажется, все решит небольшое исправление»[197], — написал он Оттолайн. Через неделю он понял, что подорвана сама основа его работы:

Мы оба накалились до предела — я показал ему важную часть того, что написал. Он сказал, что все неправильно, я не понимаю трудностей — что он опробовал мою точку зрения и знает, что это не может работать. Я не понимал его возражений — он ведь говорил очень невнятно, — но я нутром чую, что он прав, увидел что-то, что я пропустил. Если бы я смог разглядеть это, я бы не возражал, но сейчас это тревожит меня и лишает меня удовольствия от работы — я могу только продолжать делать то, что вижу, и еще я чувствую, что, возможно, все неправильно и что Витгенштейн сочтет меня бесчестным негодяем, раз я продолжаю работу. Хорошо, хорошо — молодое поколение стучится в дверь, я должен освободить ему место, как только смогу, или я стану демоном. Но в тот момент я разозлился[198].

О степени неуверенности Рассела в своей работе свидетельствует то, что хотя он и не понял возражений Витгенштейна, он чувствовал их справедливость. «Но даже если они таковы, — писал он с неубедительным хладнокровием, — они не разрушат ценности книги. Его критика относится к проблемам, которые я хочу оставить ему»[199]. Другими словами, критика Витгенштейна была более логической, чем метафизической. Но если, как полагал Рассел, проблемы философии в основе своей были логическими, как это могло не повлиять на ценность книги? Как книга могла быть состоятельной, если ее основы таковыми не являлись? Когда Витгенштейн наконец смог представить свои возражения письменно, Рассел признал свое поражение. «Мне очень жаль слышать, что мои возражения против вашей теории суждений парализовали вас, — писал Витгенштейн, — я думаю, их можно устранить правильной теорией пропозиций»[200]. Такая теория была одной из тех задач, которые Рассел хотел оставить Витгенштейну. Убежденный, что необходимость в ней назрела, а создать ее выше способностей Рассела, он решил, что больше не сможет заниматься фундаментальной философией.

Это убеждение повергло его в почти суицидальную депрессию. Огромная работа по теории знания, начатая с такой энергией и оптимизмом, была теперь отвергнута. Но так как он был обязан по контракту прочесть серию лекций в Америке, ему надо было готовиться, хотя теперь он убедился, что подготовленный для них материал в основе своей ошибочен. «Я опустился на дно, — писал он Оттолайн, — первый раз в моей жизни я действительно провалил работу. Вчера я был готов к самоубийству»[201]. Четырьмя месяцами ранее он писал: «Десять лет назад я мог написать книгу с запасом идей, которые у меня уже были, но теперь у меня высокий стандарт точности»[202]. Этот стандарт установил Витгенштейн, и Рассел был не в состоянии ему соответствовать. Он не мог поверить в свою работу, пока Витгенштейн стоял на пути — даже когда он почувствовал необходимость заверить себя, в его отсутствие, что «Витгенштейну понравится работа, которую я сделал недавно»[203].


О благородстве духа Рассела говорит то, что, даже опустошенный критикой Витгенштейна, он мог радоваться, когда узнал от него — в конце лета 1913 года, — что его работа продвигается хорошо. Он писал Оттолайн: «Ты вряд ли поверишь, какой камень упал с моей души — я чувствую себя почти молодым и веселым»[204].

Витгенштейн понимал, что совершил существенный прорыв. Когда в конце августа он встретил в Лондоне Пинсента, то предоставил ему почти экстатический отчет о своих «последних открытиях»[205], которые были, как считает Пинсент, «действительно поразительными и решали все проблемы, над которыми он безуспешно работал последний год». Открытия составили «великолепно простую и оригинальную» систему, которая «казалось, все проясняла»:

Конечно, работа Рассела его разочаровала (это работа Рассела по фундаментальным концепциям логики: к его чисто математической работе — например, к большей части его «Оснований» — она не имеет никакого отношения. Главный интерес Витгенштейна — сама суть предмета). Но Рассел последним стал бы этим возмущаться, и действительно, величие его трудов не особенно пострадало, ведь очевидно, что Витгенштейн — один из учеников Рассела и многим ему обязан. Но работа Витгенштейна действительно великолепна — и я искренне верю, что топкая трясина Философии наконец выкристаллизуется в твердую теорию Логики — единственный раздел Философии, где можно что-то узнать — Метафизика и все остальное натыкается на препятствие в виде полного отсутствия данных. (В действительности Логика — это и есть Философия. Все остальное, что вольно обозначается этим словом — это Метафизика, которая безнадежна за отсутствием данных, или Естественные науки, например Психология.)

К сожалению, несмотря на то, что он уже, по всей видимости, разработал систему логики, полностью преобразовавшую философию, письменных упоминаний о работе Витгенштейна нет. Непонятно, Витгенштейну или Пинсенту принадлежат громкие заявления о том, что система «все прояснила» и «решила все проблемы». Но через несколько недель мы узнаем из письма Витгенштейна Расселу, что: «Все еще остаются некоторые очень трудные проблемы (и очень фундаментальные тоже), которые нужно решить; и я не начну писать до тех пор, пока не получу некоторое подобие их решения»[206].

Пинсент договорился встретиться с Витгенштейном, полагая, что они отправятся на каникулы в Испанию. Когда они встретились, ему было объявлено, что план изменился. Испания (неизвестно почему) уступила дорогу трем альтернативам: Андорре, Азорским островам или Бергену в Норвегии. Пинсент должен был выбрать одну из них. «Он очень беспокоился, чтобы не показать предпочтения какой-нибудь конкретной схеме, чтобы я мог выбрать беспристрастно», но было абсолютно очевидно, что приоритетом Витгенштейна была Норвегия, поэтому Пинсент выбрал ее. (На самом деле он бы предпочел Азорские острова, но Витгенштейн боялся, что они встретят на судне толпы американских туристов, «которых он не выносит!»)

Поэтому в итоге мы поедем в Норвегию, а не в Испанию! Почему Витгенштейн внезапно передумал в последний момент, я не имею ни малейшего понятия. Но думаю, в Норвегии тоже будет очень весело[207].

Прежде чем отправиться на каникулы, Витгенштейн поехал в Кембридж, чтобы объяснить свою новую работу Расселу и Уайтхеду. Оба, как говорит Пинсент, пришли в восторг и согласились, что первый том «Оснований» теперь надо переписать (если это так, Уайтхед, должно быть, позже изменил свои взгляды) совместно с самим Витгенштейном, возможно, переделав первые одиннадцать глав: «Это великолепный триумф для него!»[208]

Поскольку Витгенштейн нес (или казалось, что нес) все больше и больше ответственности за будущее расселовой математической логики, он стал еще более нервным и впечатлительным. Когда они отплыли из Халла в Христианию (ныне Осло), он был необычайно удручен:

Вскоре после того как мы отплыли, Витгенштейн внезапно впал в ужасную панику, сказав, что его чемодан вместе со всеми рукописями остался в Халле… Витгенштейн был в ужасном состоянии. Потом, когда я уже собирался послать радиограмму, чемодан нашли в коридоре рядом с чьей-то чужой каютой![209]

Они добрались до Христиании и остались там на ночь, с тем чтобы 1 сентября поехать поездом в Берген. В гостинице Витгенштейн, очевидно, думая об их разногласиях в Исландии в прошлом году, заметил Пинсенту: «Мы прекрасно ладили до сих пор, не правда ли?»[210] Пинсент ответил с типично английской сдержанностью: «Мне всегда чрезвычайно трудно отвечать на его пылкие вспышки, и полагаю, что в этот раз я инстинктивно попытался увернуться и превратить все в шутку — я ужасно стесняюсь энтузиазма в таких вещах». Его молчание глубоко ранило Витгенштейна, который не сказал ему ни слова за весь вечер.

На следующее утро он был все еще «абсолютно мрачен и раздражителен». В поезде им пришлось в последний момент поменяться с кем-то местами, потому что Витгенштейн хотел держаться подальше от остальных туристов:

Потом зашел один очень общительный англичанин и завел со мной разговор, а в итоге настоял на том, чтобы мы пошли в его вагон покурить — наш был некурящий. Вит. отказался вставать, и, конечно, я должен был пойти, по крайней мере ненадолго — было бы совершенной бестактностью отказаться. Я вернулся, как только смог, и нашел его в ужасном состоянии. Я отметил, какой англичанин странный человек, после чего он обернулся и сказал: «Я мог бы проехать с ним всю дорогу, если бы захотел». На этом мы закончили разговор, и постепенно он вернулся в нормальное состояние[211].

«Мне надо быть страшно осторожным и терпимым, когда он так мрачен, — добавляет Пинсент. — Он с его острой чувствительностью очень похож на Левина в „Анне Карениной“ и думает обо мне самое страшное, когда обижается, но очень сокрушается после»:

Я боюсь, он сейчас даже более чувствителен и невротичен, чем обычно, и будет очень тяжело избежать разногласий. Мы всегда можем избежать их в Кембридже, когда мы не видимся так часто: но он никак не поймет, насколько тяжелее, когда мы вместе подолгу, как сейчас, и это ужасно его озадачивает.

Ссора в поезде, вероятно, указывает на поворотный момент в их отношениях. Витгенштейн с этих пор в дневнике Пинсента становится «Людвигом».

Прибыв в Берген, они пошли в туристическое бюро, чтобы разузнать, где найти такое место, которое искал Витгенштейн: маленький отель где-нибудь на берегу фьорда в приятной местности и вдали от туристов. Другими словами, прекрасное место для Витгенштейна, где его никто не беспокоил бы при работе над логикой. (К этому моменту стало понятно, что именно поэтому план изменился в последнюю минуту!) Он начал работать уже в отеле в Бергене. «Когда он работает, — отмечал Пинсент, — он что-то бормочет себе под нос (на смеси немецкого и английского) и все время шагает по комнате туда-сюда»[212].

Туристическое бюро подыскало им место, удовлетворявшее всем их пожеланиям, — маленький отель в крошечном поселке под названием Ойстежо, на фьорде Хардангер, где они были единственными иностранными туристами, а остальные десять гостей — норвежцами. Однажды они отправились на небольшую прогулку, и Пинсент, увлеченный фотограф, взял с собой камеру, «которая послужила причиной еще одной сцены с Людвигом»:

Мы общались чудесно, по-дружески, и я оставил его на минуту, чтобы сделать фото, а когда я его догнал, он молчал и дулся. Я шел с ним в тишине полчаса, а потом спросил, что случилось. Оказалось, мое увлечение фотографией раздражало его — я, мол, «словно человек, который во время прогулки не может думать ни о чем кроме того, что эта лужайка подойдет для поля для гольфа». Я долго говорил с ним об этом, и в конце концов мы закрыли тему. Он действительно в ужасно невротическом состоянии: вечером он страшно себя ругал и упивался отвращением к себе[213].

Иронизируя, Пинсент приводит верное сравнение: «не будет преувеличением сказать, что он ужасен (в этой нервной чувствительности), как люди вроде Бетховена». Возможно, ему не говорили, что Витгенштейн называл именно Бетховена «тем человеком, которым надо быть».

Впредь Пинсент старался не задевать и не раздражать Витгенштейна, и остаток каникул прошел без ссор. Они очень быстро окунулись в рутину, которая прекрасно подходила Витгенштейну: утром работали, перед обедом шли гулять или кататься на лодках, после обеда работали, а вечером играли в домино. Для Пинсента все это было довольно скучно — «ровно настолько, чтобы не надоесть»[214]. Никакой новизны и романтики, как в путешествии с вереницей пони по ландшафтам Исландии. В дневнике он вынужден был отметить, как мало развлечений можно найти в пустом отеле (другие гости уехали вскоре после того, как Пинсент и Витгенштейн прибыли) в изолированной части Норвегии: например, снова и снова убирать осиные гнезда, которые они находили на крыше гостиницы.

Витгенштейну, однако, все нравилось. Он писал Расселу, очень довольный:

Я расположился в маленьком местечке внутри прекрасного фьорда и обдумываю чудовищную теорию типов… Пинсент очень меня поддерживает. Мы наняли небольшую парусную лодку и путешествуем вокруг фьорда, или Пинсент сам управляется с лодкой, а я сижу и работаю[215].

Один вопрос изводит его:

Смогу ли я что-то придумать??! Будет ужасно, если нет, и вся моя работа будет тщетна. Однако я не теряю мужества и продолжаю думать. У меня очень часто теперь бывает неуловимое чувство, что моя работа точно пропадет, так или иначе. Но я все еще надеюсь, что этого не случится.

Настроение Витгенштейна — как всегда — колебалось в зависимости от того, мог ли он работать. И роль Пинсента состояла в том, чтобы ободрять его, когда обуревала хандра. 17 сентября, например, мы читаем:

Все утро и большую часть обеда Людвиг был очень мрачен и неприступен — и работал над Логикой все время. Мне как-то удалось его развеселить — вернуть к нормальному настроению, и после чая мы пошли прогуляться (был приятный солнечный день). Мы разговаривали, и казалось, что весь день его беспокоили какие-то очень серьезные сложности с «теорией типов». Он ужасно боится, что умрет, прежде чем доведет теорию типов до ума и прежде чем напишет все остальные свои работы так, чтобы мир мог их понять и чтобы они оказались полезны для науки логики. Он уже много написал — и Рассел обещал опубликовать его работу, если ему случится умереть, — но он уверен, что то, что он уже написал, недостаточно хорошо изложено, чтобы внятно разъяснить его реальные методы мысли и так далее, которые, конечно, более ценны, чем определенные результаты. Он всегда говорит, что он уверен, что умрет в течение четырех лет — но сегодня они превратились в два месяца[216].

Ощущение Витгенштейна, что он может умереть, прежде чем опубликует свою работу, возрастает в последнюю неделю в Норвегии, и он пишет Расселу, спрашивая, готов ли Рассел встретиться с ним «как можно быстрее и предоставить достаточно времени для обзора всего того, что я сделал до нынешнего момента, и если возможно, разрешить мне делать заметки для вас в вашем присутствии»[217]. Благодаря этому появились «Заметки по логике», самое раннее сохранившееся выражение мысли Витгенштейна.

На фоне его общей тревожности чувство, что он может умереть, скоро превратилось в навязчивое убеждение, что он обязательно умрет. Все, что он говорил или делал, стало основываться на этом предположении. Он не боялся умереть, говорил он Пинсенту — «но страшно беспокоился провести оставшееся время жизни впустую»:

Все держится на его абсолютно болезненном и сумасшедшем убеждении, что он скоро умрет — а я не вижу причины, почему бы ему не прожить долгую жизнь. Но бесполезно пытаться рассеять это убеждение или его беспокойство с помощью здравого смысла: с этим убеждением и беспокойством он не может справиться, потому что он сумасшедший[218].

Смежным поводом для беспокойства было опасение, что его работа по логике может в конце концов не найти реального применения, «и это будет означать, что нервный темперамент обрек его на страдания и другие значительные неудобства — и все впустую».

Пинсент самозабвенно старался поднять дух Витгенштейна во время приступов лихорадочного беспокойства — ободрял его, обнадеживал, играл с ним в домино, брал его на лодочные прогулки и, прежде всего, музицировал вместе с ним. На каникулах они вместе исполняли репертуар из сорока песен Шуберта: Витгенштейн насвистывал, а Пинсент аккомпанировал.

Неудивительно, что их каникулярные поездки как будто были разными. Витгенштейн сказал, что никогда еще каникулы не приносили ему столько удовольствия. Пинсент же выражается более сдержанно: «Я вполне доволен… Но жить с Людвигом в его нынешнем невротическом состоянии иногда утомительно»[219]. После возвращения 2 октября он клялся, что больше никогда никуда не поедет с Витгенштейном.


В конце каникул Витгенштейн «внезапно объявил о самом тревожащем плане»:

А именно: что ему стоит уехать и несколько лет жить вдалеке от всех, кого он знает, — скажем, в Норвегии. Жить в полном одиночестве жизнью отшельника и не заниматься ничем, кроме логики. Его мотивы кажутся мне очень странными — но, несомненно, они для него весьма реальны: во-первых, он думает, что сделает там бесконечно больше и лучше, чем в Кембридже, где, как он говорит, его постоянно прерывают и отвлекают (например, концерты), а это ужасная помеха. Во-вторых, он чувствует, что не имеет права жить в антипатическом мире (а ему симпатичны очень немногие люди) — мире, где он постоянно чувствует презрение к окружающим и раздражает других своим нервным темпераментом, безо всякого основания для этого презрения и так далее, когда может стать действительно великим человеком и делать действительно великую работу[220].

Часть этих аргументов уже приводилась: если он ведет себя как Бетховен, то и должен, как Бетховен, совершить нечто действительно великое. Новым было убеждение, что в Кембридже это невозможно.

Витгенштейн, однако, определенно не вполне решился реализовать эту схему, и он продолжал готовиться к курсу лекций по философии, которые согласился прочитать в колледже рабочих в Лондоне. Решение в итоге пришло, когда они добрались до Ньюкасла по пути домой. Там Витгенштейн получил письмо от Гретль, в котором сообщалось, что она и ее муж-американец Джером Стонборо переезжают в Лондон. Кажется, это и решило исход дела. Он не мог оставаться в Англии, говорил он Пинсенту, и постоянно терпеть визиты четы Стонборо.

Он даже убедил Пинсента — который сначала счел саму идею абсурдной, — что ему необходимо, в конце концов, поехать в Норвегию работать над логикой. Ведь: «Он разрешил множество трудностей, но остались еще и нерешенные»[221]. И: «Самая большая трудность этого особенного вида работы в том, что — пока он окончательно не установит все основания Логики — его работа немногого будет стоить». Поэтому: «Нет ничего между деланием действительно великой работы и деланием практически ничего».

Пинсент, похоже, согласился с этими аргументами, хотя они никак не касались приезда Стонборо в Англию и не проясняли, почему Витгенштейну надо быть одному, ведь всего неделю назад у него было совсем другое мнение (что важен метод, а вовсе не его результаты). Аргумент кажется на самом деле переработкой жуткой дихотомии, придуманной Вейнингером: величие или ничего. Но чтобы понять причину отъезда Витгенштейна из Кембриджа, возможно, следует привлечь две другие вейнингеровские темы: что любовь способствует величию, а сексуальное желание мешает ему, и что «половое влечение растет с телесным приближением, любовь же сильнее всего вырастает в отсутствие любимого существа; для своего поддержания она нуждается в разлуке, в известном расстоянии»[222].

Путь к величию требует расставания с возлюбленным.


Глава 5

Норвегия

Как и следовало ожидать, Рассел счел план Витгенштейна жить два года в одиночестве в Норвегии диким и безумным. Он пытался отговорить его, выдвигая разные возражения, но все они были отклонены:

Я сказал: там будет темно, а он ответил, что ненавидит дневной свет. Я сказал: ему будет одиноко, а он ответил, он развращает свой ум, разговаривая с образованными людьми. Я сказал, что он сумасшедший, а он ответил: храни его Бог от здравомыслия. (Вот уж правда так.)[223]

Прежде чем Витгенштейн снова сел на корабль в Берген, они с Расселом позаботились о том, чтобы произвести письменную запись его работы: Витгенштейн был убежден, что ему осталось жить всего несколько лет (или даже месяцев), а Рассел надеялся использовать идеи Витгенштейна для своих предстоящих лекций в Америке. К тому же он полагал: сейчас или никогда (он страшно боялся, что Витгенштейн окончательно сойдет с ума и/или покончит с собой во время уединенной жизни в Норвегии).

Трудность была в том, что «художественная совесть» Витгенштейна (как это называл Рассел) не позволяла ему записать идеи в несовершенной форме, а поскольку он не создал лучших формулировок, заставила возненавидеть все и не желать записывать совсем ничего. Он хотел просто объяснить свои идеи Расселу устно. Рассел, который считал работу Витгенштейна «такой же хорошей, как все, что когда-либо было сделано в логике», старался внимательно следить за объяснениями Витгенштейна, но в итоге нашел его идеи столь утонченными, что запутался, и потому попросил записать их:

После тяжкого вздоха он сказал, что не может. Я его откровенно оскорбил, и мы поссорились. Потом он сказал, что ему стоит рассказать и записать любые заметки, которые я сочту стоящими, так мы и сделали, и все неясности разрешились. Но оба мы ужасно устали, и это было медленно[224].

Он не отступился, решительно намереваясь «вытащить из В. его мысли клещами, хотя бы он кричал от боли».

В конце концов, он получил запись размышлений Витгенштейна, попросив секретаря Филиппа Журдэна (который зашел в комнату Рассела, чтобы одолжить у него книгу) стенографировать, пока Витгенштейн говорил, а Рассел задавал вопросы. К этим заметкам добавился машинописный текст, который Витгенштейн надиктовал через несколько дней, когда заехал в Бирмингем попрощаться с Пинсентом. Стенограмма и машинописный текст вместе составляют «Записки по логике» — первую философскую работу Витгенштейна.

Можно рассматривать эту работу как дополнение к более ранним заметкам этого лета о том, что «теорию типов нужно сделать излишней с помощью надлежащей теории символизма», а также как предварительную попытку создать такую теорию. Детали и критика Рассела действительно весьма изощрены. Но ее фундаментальная мысль потрясающе проста. «А» — та же буква, что и «А» (стенографист в этом месте не удержался и оставил комментарий: «Ну, это в любом случае верно»). Очевидно, этот трюизм должен был привести к различию между показыванием и говорением, которое лежит в основе «Трактата». Мысль — здесь в зачаточной форме — состоит в том, что теория типов сообщает то, что не может быть сказано и должно быть показано с помощью символизма (нашим видением, что «А» — это та же буква, что и «А», тот же тип буквы, что и «Б», и другой тип, нежели «x», «y» и «z»).

Вдобавок к этой зачаточной теории символизма «Заметки по логике» содержат серию замечаний по философии, которые недвусмысленно формулируют концепцию Витгенштейна, которая во многом останется неизменной в течение всей его жизни:

В философии нет умозаключений; она чисто дескриптивна.

Философия не дает картины реальности.

Философия не может ни подтвердить, ни опровергнуть научные исследования.

Она включает логику и метафизику; логика — ее основа.

Теория познания есть философия психологии.

Недоверие к грамматике есть первое требование к философствованию[225].

Попрощавшись с Пинсентом, Витгенштейн уехал из Бирмингема 8 октября. «Грустно было с ним расставаться», — писал Пинсент:

…но возможно, он ненадолго заедет в Англию следующим летом (приедет из Норвегии и после вернется туда), и я снова его увижу. Наше знакомство было хаотичным, но я очень за него благодарен: уверен, что и он тоже[226].

Следующим же летом внезапно разразилась война. Это означало, что сейчас они видели друг друга в последний раз.


В 1913 году Витгенштейн нуждался (или ему так казалось) в уединении. Он нашел идеальное место: деревня под названием Шольден на фьорде Согне к северу от Бергена. Там он поселился у местного почтальона Ханса Клингенберга. «Поскольку я не вижу здесь ни души, — писал он Расселу, — прогресс в изучении норвежского чрезвычайно медленный»[227]. Оба заявления не совсем верны. В действительности он подружился с некоторыми жителями деревни. Кроме Клингенбергов, это были Хальвард Дрэгни, владелец местной фабрики ящиков, фермерша Анна Ребни и Арне Больстад, тринадцатилетний школьник. И он так быстро изучил норвежский, что через год смог переписываться со своими друзьями на их родном языке. Правда, язык этих писем был простым, не изощренным. Но скорее из-за недостаточного знания норвежского, нежели из-за сложностей в дружбе. Это были простые, прямодушные и короткие письма, которые ему больше всего нравились: «Дорогой Людвиг, как дела? Мы часто думаем о тебе» — типичный тому пример.

Так что он не остался в полном одиночестве. Но он был — что, возможно, важнее всего — далек от общества, свободен от обязательств и ожиданий, накладываемых буржуазной жизнью что в Кембридже, что в Вене. Страх перед буржуазной жизнью базировался отчасти на поверхностной природе отношений, которую она навязывала людям, а также на том факте, что его собственный характер приводил почти к неизбежному конфликту между необходимостью противостоять ей и одновременно к ней приспосабливаться.

В Шольдене он был свободен от таких конфликтов; Витгенштейн мог быть собой, не боясь разочаровать или оскорбить людей. Это принесло огромное облегчение. Он мог полностью посвятить себя самому себе — или, что было практически то же самое, — своей логике. Вместе с красотой природы, идеальной для долгих уединенных прогулок, необходимых ему для отдыха и размышлений, это приводило его в состояние эйфории. Прекрасные условия для того, чтобы думать. Возможно, единственное время в его жизни, когда он не сомневался, что находится в правильном месте и делает правильные вещи. Год, проведенный в Шольдене, был, вероятно, самым продуктивным в его жизни. Много позже он вспоминал этот год как редкое время, когда был занят полностью своими собственными мыслями, даже когда «принес в жизнь новые направления в мышлении». «Тогда мой разум вошел в раж!»[228] — любил говорить он.

Всего через несколько недель он сообщил Расселу новые важные идеи, потрясающим следствием которых может оказаться, «что вся логика вытекает только из одного элементарного предложения!!»[229].

Рассел между тем прилагал все усилия, чтобы дать обзор «Заметок по логике» при подготовке к гарвардским лекциям. В предисловии к изданной версии лекций он пишет:

В чистой логике, которую мы, однако, очень коротко обсудим в этих лекциях, я имею честь рассказать о жизненно важных, еще не опубликованных открытиях моего друга мистера Людвига Витгенштейна[230].

Но кое-чего он не понял и послал Витгенштейну серию вопросов, надеясь на разъяснение. Витгенштейн дал короткие и по большей части полезные ответы. Но его слишком переполняли новые идеи, чтобы возвращаться к старым: «Насчет общих неопределяемых? Боже мой! Это слишком скучно!!! Как-нибудь в другой раз!»[231]

Честно — я напишу вам как-нибудь об этом, если тем временем вы этого не осознаете (потому что это все, я думаю, вполне ясно из рукописи). Но как раз теперь меня СТОЛЬ беспокоит тождество, что я на самом деле не смогу написать что-либо длинное на скучную тему. Во мне растет новый логический материал всяческого рода, но я ещё не могу писать об этом[232].

В возбуждении от пика интеллектуального творчества ему особенно досаждала необходимость растолковывать мысли, которые он считал уже понятными и вполне обоснованными. В ноябрьском письме он попытался объяснить, почему считал, что вся логика должна исходить из единственного элементарного предложения. Но когда Рассел так этого и не понял, он потерял терпение:

Пожалуйста, обдумай это сам, я нахожу НЕВЫНОСИМЫМ повторять написанное объяснение, которое и в первый раз я дал с величайшей неохотой[233].

Тем не менее, он попытался пояснить свою точку зрения. Она основывалась на том убеждении, что при корректном методе представления истинных возможностей предложения можно доказать истинность или ложность логического предложения, не зная, истинны или ложны его составные части. Так, «Дождь идет или не идет» — истинно независимо от того, истинно ли «Идет дождь» или ложно. Подобным же образом нам ничего не надо знать о погоде, чтобы утверждать, что высказывание «Дождь одновременно идет и не идет» определенно ложно. Такие высказывания — логические предложения: первое — тавтология (которая всегда верна), а второе — противоречие (всегда ложно). Теперь, если у нас есть метод, позволяющий определить, является ли данное предложение тавтологией, самопротиворечивостью или ни тем ни другим, то мы имеем единое правило для определения абсолютно всех предложений в логике. Вырази это правило в предложении — и вся логика окажется выведенной из единственного (элементарного) предложения.

Этот аргумент действует, только если мы примем, что все верные логические предложения — тавтологии. Вот почему Витгенштейн начинает свое письмо Расселу со следующего загадочного заявления:

Все предложения логики есть обощения тавтологий, и все обощения тавтологий есть предложения логики. Кроме них нет логических предложений. (Я рассматриваю это как определение.)[234]

«Важнейший вопрос теперь в следующем, — пишет он Расселу. — Как сконструировать систему записи, которая сделает каждую тавтологию распознаваемой в качестве тавтологии ОДНИМ И ТЕМ ЖЕ СПОСОБОМ? Это фундаментальная проблема логики!»[235]

Позже он занимался этой проблемой, используя так называемый метод таблицы истинности (известный и сейчас всем студентам-логикам). Но в тот момент крещендо миновало. С приближением Рождества эйфория уступила место отчаянию, и Витгенштейн вернулся к мрачной уверенности, что жить ему осталось недолго и потому он никогда ничего не опубликует в своей жизни. «После моей смерти, — настаивал он в письме Расселу, — вы должны позаботиться, чтобы мой дневник был полностью опубликован».

Письмо заканчивается словами: «Я часто думаю, что схожу с ума». Безумие было палкой о двух концах, мания предыдущих нескольких месяцев превратилась в депрессию к Рождеству. Потому что на Рождество он «должен, К СОЖАЛЕНИЮ, ехать в Вену». Не было никакого выхода:

Дело в том, что моя мать очень хочет меня видеть, так сильно, что страшно обидится, если я не приеду; и у нее сохранились такие плохие воспоминания об этом времени в прошлом году, что я не в силах отказаться.

И еще: «мысль о возвращении домой ужасает меня». Единственным утешением было то, что поездка будет короткой и он скоро вернется в Шольден: «Одиночество приносит мне огромную пользу, и я не думаю, что смог бы переносить жизнь среди людей».

За неделю до отъезда он написал: «Мой день проходит между логикой, насвистыванием, прогулками и депрессией»:

Я прошу у Господа ума, и чтобы все для меня наконец прояснилось — иначе мне не стоит больше жить![236]

Полная ясность или смерть — третьего пути не дано. Если бы он не смог решить «вопрос, фундаментальный для всей логики», у него не было права — или, во всяком случае, желания — жить. Компромисс был невозможен.

Согласившись воссоединиться с семьей на Рождество, Витгенштейн пошел на компромисс — против собственных желаний, — чтобы исполнить долг, который он чувствовал по отношению к матери. Но где один компромисс — там и второй, и третий. Энергия, успешно направленная в логику, рассеивалась на личные отношения. Его настоящие заботы надлежало скрыть, пока ради матери и остальной семьи он играл роль послушного сына. И что хуже всего, у него не было ни сил, ни отчетливой цели делать что-то другое: он не мог заставить себя делать что-то, что может страшно оскорбить его мать. События ввергли его в состояние парализующего смятения. Он осознавал, что сколь бы близко он ни подошел к полной, бескомпромиссной ясности в логике, столь же далек он был от ясности в своей жизни. Он метался между сопротивлением и уступками, между волнением и апатией. Расселу он говорил:

Но глубоко внутри меня что-то несмолкаемо бурлит, как в жерле вулкана, и я продолжаю надеяться, что когда-нибудь раз и навсегда произойдет извержение, и я стану другим человеком[237].

В таком состоянии он, конечно, не мог заниматься логикой. Но, испытывая муки, разве не встретил он столь же важную и родственную проблему? «Логика и этика, — писал Витгенштейн, — в основе своей одно и то же: нет ничего больше, чем долг перед собой». Он повторяет это в письме к Расселу, который, как Витгенштейн мог заподозрить по дискуссиям в Кембридже, вряд ли увидит все в том же свете:

Возможно, ты считаешь мои мысли о себе потерей времени — но как я могу быть сначала логиком, а только потом человеком! Гораздо важнее разобраться с самим собой!

Как и логика, эта работа над собой будет лучше проходить в уединении, и он вернулся в Норвегию так быстро, как мог. «ОЧЕНЬ печально, — писал он Расселу, — но у меня снова нет новостей по логике для тебя»[238]:

Причина в том, что для меня все сложилось ужасно плохо в последние недели (результат моих «каникул» в Вене). Каждый день меня мучили по очереди ужасный Angst[239] и депрессия, и даже в промежутках между ними я был настолько утомлен, что не мог и подумать о работе. Не описать, как ужасны все существующие умственные мучения! Около двух дней назад я услышал голос разума сквозь вой проклятий и снова начал работать. Возможно, теперь мне станет лучше, и я смогу произвести что-нибудь достойное. Но я никогда не знал, что такое — чувствовать себя в одном шаге от безумия. Давай надеяться на лучшее!

Он вернулся, намереваясь раз и навсегда избавиться от отвратительных компромиссов в своей жизни. И — хотя это было словно пнуть собаку, чтобы расквитаться с хозяином, — он начал со своих отношений с Расселом. Первый залп был «пристрелочным» — он кротко и неявно отчитал Рассела за склонность к компромиссу:

Лучшие пожелания твоему курсу лекций в Америке! Возможно, он даст тебе во всяком случае более благоприятную возможность, чем обычно, объяснить им свои мысли, а не только сухие и сжатые результаты. ВОТ что может быть самой большой вообразимой ценностью для твоей аудитории — узнать ценность мысли, а не сухого и сжатого результата.

Едва ли это могло подготовить Рассела к тому, что последовало дальше. Он ответил, как он написал Оттолайн, «слишком резко». Что им было сказано в действительности, мы не знаем, хотя разумно предположить, что его задели заносчивые замечания Витгенштейна о предстоящих лекциях, что он раскритиковал перфекционизм Витгенштейна (как не раз делал в прошлом) и оправдывал собственное желание опубликовать незаконченную работу.

Как бы там ни было, этого хватило — в нынешнем настроении Витгенштейна, — чтобы убедить его, что пришло время порвать все отношения с Расселом. В том, что явно должно было стать последним письмом Расселу, он объяснил, что много думал об их отношениях и «пришел к заключению, что теперь мы друг другу действительно не подходим»:

Это НЕ УПРЕК! Ни тебе, ни мне. Но это факт. Наши разговоры друг с другом часто неприятны, когда дело касается определенных тем. И это не оттого, что у кого-то из нас плохое настроение, а от огромной разницы наших натур. Я честно умоляю тебя не думать, что я хочу как-то тебя упрекнуть или прочитать тебе проповедь. Я лишь хочу прояснить наши отношения, чтобы сделать выводы. Наша последняя ссора — тоже не просто результат твоей впечатлительности или моей опрометчивости. Все гораздо глубже — мое письмо могло показать тебе, как сильно различаются наши идеи, например, касающиеся ценности научной работы. С моей стороны, конечно, глупо писать тебе об этом так пространно: мне следовало бы понять, что такие фундаментальные различия нельзя решить в письме. И это только ОДИН случай из многих[240].

Субъективные оценки Рассела, признавал он, столь же хороши и глубоки, как его собственные, но по этой самой причине между ними не может быть никакой настоящей дружбы:

Я буду благодарен и предан тебе ВСЕМ СЕРДЦЕМ всю свою жизнь, но я не напишу тебе больше, и ты меня больше не увидишь. Теперь, когда я еще раз примирился с тобой, я хочу оставить тебя с миром, чтобы больше не раздражать друг друга и не расстаться впоследствии врагами. Я желаю тебе всего наилучшего и прошу тебя не забывать меня и думать обо мне часто с дружескими чувствами. Прощай!

Всегда твой, Людвиг Витгенштейн.

«Осмелюсь предположить, что его настроение скоро изменится, — сказал Рассел Оттолайн, показав ей письмо. — Я вдруг понял, что беспокоюсь не о нем, а только о логике»[241]. И еще: «Я действительно ужасно переживаю. Это моя вина — я был с ним слишком резок».

Он сумел ответить так, чтобы изменить решение Витгенштейна никогда больше ему не писать. 3 марта Витгенштейн отметил, что письмо Рассела «такое доброе и дружелюбное, что я не имею права оставить его без ответа». Витгенштейн, однако, твердо стоял на своем: «наши ссоры возникают не просто от внешних причин, таких как нервы или переутомление, но — во всяком случае с моей стороны — имеют очень глубокие корни»:

Ты, наверное, прав, говоря, что мы не так сильно отличаемся, но отличаются наши идеалы. И вот почему мы не можем и никогда не могли говорить о чем-то, затрагивающем наши субъективные суждения, без лицемерия или ссор. Полагаю, это бесспорно; я заметил это уже давно; это пугало меня, потому что портило наши отношения; казалось, мы оба тонем в болоте[242].

Если они собирались продолжать хоть какие-то отношения, то уже на какой-то другой почве, где «каждый мог быть совершенно честен, не раня другого». А поскольку их идеалы так различаются, то не стоит и говорить о них. Они могли избежать лицемерия и ссор, только «ограничив нашу коммуникацию объективно установленными фактами и, возможно, также не забывая о дружеских чувствах друг к другу»:

Теперь ты скажешь: «Все было более или менее в порядке до сего дня. Почему не продолжать в том же духе?» Но я слишком устал от постоянного отвратительного компромисса. Моя жизнь была до сих пор неприятной — но стоит ли длить это бесконечно?

Таким образом он внес предложение, которое, как он считал, позволит их отношениям продолжиться на «более искренней почве»:

Давай писать друг другу о работе, о здоровье и пристрастиях, но давай избавимся в нашем общении от любых оценочных суждений.

Этого плана он и стал придерживаться в переписке с Расселом. Он продолжал подписываться «твой преданный друг», говорил о работе и здоровье. Но близость, позволявшая им раньше говорить о «музыке, морали и много о чем, помимо логики», была потеряна. Их интеллектуальная симпатия, пережив этот разрыв, полностью исчезла в результате изменений, произошедших в обоих из-за Первой мировой войны, — изменений, которые высветили и усилили разницу их натур.


Витгенштейн постоянно подчеркивал в своих письмах, что его дружба с Расселом больше года была напряженной из-за этих различий — несмотря на то заблуждение Рассела, что причина их бед — их сходство. Даже философские дискуссии задолго до того, как Витгенштейн уехал в Норвегию, потеряли взаимность. Фактически в последние годы в Кембридже он совсем не обсуждал свои идеи с Расселом, он просто сообщал их — давал ему как бы логические бюллетени. В ноябре, когда он написал Муру, чтобы попросить его приехать в Норвегию обсудить его работу, то выразил сожаление, что в Кембридже нет никого, с кем он мог бы это сделать, «кто еще не зачерствел и действительно интересовался бы предметом»:

Даже Рассел — который, конечно, необыкновенно свеж для своего возраста — больше недостаточно гибок для этой цели[243].

Поскольку его отношения с Расселом сначала закончились, а потом стали более поверхностными, попытки Витгенштейна завязать дружбу с Муром становились все более настойчивыми. Мур избегал предложенного визита и, вероятно, даже жалел, что когда-то обещал нанести его. Но мольбы Витгенштейна не терпели отказа: «Вы должны будете приехать, как только закончится триместр», — писал он 18 февраля:

Я жду вашего приезда больше, чем могу выразить! Я до смерти устал от логики и всего остального. Но я надеюсь, что не умру до того, как вы приедете, потому что иначе мы вряд ли смогли бы что-то обсудить[244].

«Логика» — это, вероятно, отсылка к работе, которую Витгенштейн тогда писал и планировал впоследствии показать Муру, рассчитывая, что ее примут для степени бакалавра. В марте он писал: «Думаю, с логикой скоро будет покончено, если еще нет»[245]. И хотя Мур придумал новое оправдание (что ему нужно остаться в Кембридже поработать над докладом), Витгенштейн не хотел ничего слышать:

С чего вы решили, что не можете подготовить свой доклад здесь? У вас будет гостиная с прекрасным видом, ВАША СОБСТВЕННАЯ, и я буду оставлять вас одного на сколько вы захотите (фактически на весь день, если понадобится). С другой стороны, мы могли бы видеться, когда бы кто-нибудь из нас ни пожелал. И мы могли бы даже говорить о вашем деле (что может быть весело). Или вам надо так много книг? Видите ли, у меня у самого УЙМА работы, поэтому я не буду вас тревожить. Садитесь на корабль, который отплывает из Ньюкастла 17-го и прибывает в Берген 19-го и работайте здесь. (Я бы даже мог оказать на работу хорошее влияние, предотвратить лишние повторы.)

В конце концов, Мур смирился с невзгодами поездки — и даже с более пугающей перспективой остаться наедине с Витгенштейном — и согласился приехать. Он отправился в Берген 24 марта, и через два дня его встретил Витгенштейн. Визит длился две недели, и каждый вечер проходили «обсуждения»: Витгенштейн говорил, а Мур слушал («он обсуждает», жаловался Мур в дневнике).

1 апреля Витгенштейн начал диктовать Муру серию заметок по логике. Была ли это вся работа, та самая вышеупомянутая «Логика», или только отрывок, мы не знаем, но можем по меньшей мере предположить, что они содержат самую важную часть. Центральная их мысль — настойчивый акцент на различении «говорения» и «показывания», еще неявный в заметках, которые он диктовал Расселу прежде. Заметки начинаются:

Так называемые логические предложения показывают логические свойства языка и, следовательно, универсума, но не говорят ничего[246].

Заметки объясняют, как это различие позволяет нам достичь требуемого, о чем он ранее говорил Расселу: теории символизма, которая делает теорию типов излишней. Что есть разные типы вещей (объектов, фактов, отношений и т. д.), о которых нельзя говорить, но можно показать, что это разные типы символов, и эту разницу можно сразу же увидеть.

Витгенштейн рассматривал работу как значительный шаг вперед по сравнению с заметками, которые он ранее диктовал Расселу, и, по крайней мере в тот момент, это было его последнее слово на эту тему. Он написал Расселу, побуждая его прочитать заметки Мура. «Теперь я снова изможден и не могу ни работать, ни объяснить, что я делал раньше»:

Однако я подробно объяснил Муру, когда он был со мной и делал записи. Поэтому тебе лучше узнать все от него. Там много нового. Лучший способ понять это все — прочитать записи Мура самому. Возможно, пройдет какое-то время, прежде чем я продвинусь дальше[247].

По возвращении в Кембридж Мур — как его проинструктировал Витгенштейн — осведомился, может ли «Логика» подойти в качестве работы на степень бакалавра. Он спросил совета У.М. Флетчера (тьютора Витгенштейна в Тринити-колледже), и ему сказали, что, согласно соответствующим инструкциям, в представленном виде работа Витгенштейна неприемлема. Требовалось, чтобы диссертация содержала введение, библиографические источники и обзор того, какие части диссертации оригинальны, а какие основаны на чужих работах.

Так Мур в письме и объяснил ситуацию. Витгенштейн пришел в ярость. Его работа — «следующий большой шаг в философии» — неприемлема для получения степени бакалавра?! И только потому, что не снабжена обычной студенческой атрибутикой! Это переходило все границы. Плохо было уже то, что приходилось метать бисер перед свиньями; видеть, что он отвергнут, было невыносимо. 7 мая он дал выход своим чувствам в неистово саркастическом письме Муру, которое положило конец и их дружбе, и надежде получить степень в Кембридже:

Дорогой Мур,

Ваше письмо меня взбесило. Когда я писал «Логику», я не консультировался с «инструкциями», и поэтому я думаю, что было бы честно, если бы вы дали мне степень, также не обращаясь к ним! Что касается «введения» и «обзора», я думаю, мои экзаменаторы легко увидят, как много я украл у Бозанкета. Если я не стою того, чтобы вы сделали для меня исключение даже в каких-то ГЛУПЫХ мелочах, тогда я могу катиться прямо в АД, а если я чего-то стою, а вы ничего не сделаете — ей-богу, катитесь туда сами.

Все это слишком глупо и слишком противно, чтобы продолжать писать, так что —

Л.В.[248]

Атака на Мура была несправедлива: не он писал правила, и не его делом было их соблюдать — он просто дал о них знать Витгенштейну. Более того, он не привык, чтобы к нему так обращались, и его серьезно возмутил тон письма. Несправедливость глубоко шокировала его, а ярость причинила почти физическую боль. Его дневник за 11–15 мая показывает, что он не мог оправиться от удара еще несколько дней после получения письма. Он не ответил.

Не ответил он и через два месяца, когда 13 июля получил дружеское, почти покаянное письмо, которое Витгенштейн написал после того, как уехал из Норвегии на лето в Вену.

Дорогой Мур,

Разбирая бумаги перед отъездом из Шольдена, я наткнулся на ваше письмо, которое так меня возмутило. И после того как я снова его прочел, я подумал, что, наверно, не было веской причины отвечать вам так, как это сделал я. (Не то чтобы сейчас мне нравилось ваше письмо.) Но, во всяком случае, мой гнев утих, и мне бы хотелось остаться с вами друзьями, а не наоборот. Я полагаю, теперь я присмирел достаточно, потому что я такого никому не пишу, и если вы не ответите, я не буду вам больше писать[249].

«Думаю, я не отвечу, — написал Мур в своем дневнике, — потому что я правда не хочу его больше видеть»[250]. Он много раз колебался в последующие годы. Имя Витгенштейна могло всплывать в разговорах с Расселом или с Десмондом Маккарти, и каждый раз он переживал, стоило ли не отвечать. Хотя Витгенштейн (не напрямую, через Пинсента) умолял его выйти на контакт, однако он этого не сделал, и их дружба не восстановилась, пока они не встретились в поезде, когда Витгенштейн вернулся в Кембридж в 1929 году. Но все эти годы мысли о Витгенштейне преследовали его, и он жаловался, что пишет дневник на тему «что я думаю о Витгенштейне».


После визита Мура Витгенштейн вновь впал в состояние изнеможения. Так как он пока не мог работать дальше над логикой, то посвятил себя строительству небольшого дома на окраине фьорда Согне, в миле от деревни. Предполагалось, что это будет более или менее постоянная резиденция — или по меньшей мере место, где можно жить, пока он наконец не решит все фундаментальные проблемы логики. Строительство не завершилось и в июле, когда он вернулся в Вену, чтобы избежать туристического сезона в Норвегии. Он собирался уехать только на лето — в Австрию к семье и на каникулы с Пинсентом. Но уже не вернулся в Норвегию до лета 1921 года, а к тому времени фундаментальные проблемы логики были — хотя бы временно — решены.


Глава 6

В тылу

Витгенштейн вернулся в Хохрайт в конце июня 1914 года. Он собирался провести там начало лета перед двухнедельными каникулами с Пинсентом, запланированными на конец августа, и навестить старых друзей в Англии (то есть Экклза), а осенью вернуться в Норвегию, жить там в своем новом доме и закончить книгу.

В июле, когда последовавший за убийством эрцгерцога Франца Фердинанда кризис начал обостряться, а европейские державы готовились к войне, Витгенштейн и Пинсент обменивались письмами, обсуждая каникулы. Поедут ли они в Испанию, как планировалось, или предпримут более дальнее путешествие? В конце концов, они договорились встретиться в «Гранд-отеле» на Трафальгарской площади 24 августа и потом решить, куда поехать. Отвечая на письмо от Экклза от 28 июня (день убийства), в котором тот рассказывал Витгенштейну о своем новом доме и о ребенке — «маленьком незнакомце», — которого его жена ждала в августе, Витгенштейн твердо уверен, что навестит Экклза в Манчестере где-то 10 сентября, после того как они с Пинсентом вернутся оттуда, куда решат поехать. «Я надеюсь, у маленького незнакомца все будет хорошо, — ответил Витгенштейн, — и я надеюсь, это будет мальчик»[251].

В письме Экклз попросил у Витгенштейна совета по поводу комплекта мебели для спальни — гардероба, домашней аптечки и туалетного столика, — который Экклз спроектировал и собирался отдать в производство. Он настолько доверял суждениям друга на эту тему, что его гостиная была копией комнаты Витгенштейна в Кембридже: синий ковер, черный узор, желтые стены. «Результат, — говорил он Витгенштейну, — всем ужасно нравится»[252].

Собственные критерии хорошего дизайна Экклза обозначены в письме: он принимал во внимание максимальную полезность, самый простой метод конструкции и абсолютную простоту. Эти критерии Витгенштейн охотно одобрил. «Прекрасно», — был его вердикт дизайну Экклза. Он предложил несколько изменений в гардеробе, исходя из чисто функциональных соображений. «Я не вижу чертежа кровати», — добавил он:

…или вы хотите заказать готовую у производителей мебели? Если так, настаивайте, чтобы они отрезали все те ничтожные причудливые набалдашники. И почему кровать должна стоять на колесиках? Вы же не собираетесь кататься на ней по дому?! Любой ценой добейтесь, чтобы остальные вещи были сделаны по вашему замыслу.

Хотя Витгенштейн и Экклз в равной степени отдавали предпочтение функциональному дизайну без украшений, можно полагать, что для Витгенштейна тема имела культурное, даже этическое значение, а для Экклза — вовсе нет. Для интеллектуалов «Молодой Вены» отвращение к излишней орнаментальности находилось в центре более широкого бунта — против того, что они видели как пустое позерство, свойственное разлагающейся культуре габсбургской империи. Кампания Карла Крауса против жанра фельетона и общеизвестный неукрашенный дом Адольфа Лооса на Михаэлерплац были двумя сторонами одной и той же борьбы. Витгенштейн, по крайней мере отчасти, был солидарен с этой борьбой, это очевидно из его восхищения работой двух ее главных протагонистов.


В Норвегию Витгенштейну присылали Die Fackel Крауса, и там Витгенштейн натолкнулся на статью, написанную Краусом о Людвиге фон Фикере, писателе, который восторгался Краусом и сам был редактором краусианского журнала, выходившего в Инсбруке под названием Der Brenner («Горелка»). 14 июля Витгенштейн написал Фикеру и предложил перечислить ему сумму в 100 000 крон, с тем чтобы тот распределил деньги «среди австрийских людей творческих профессий, не имеющих средств к существованию». «Я обращаюсь с этим к вам, — объяснил он, — поскольку полагаю, что вы знаете многие лучшие наши таланты и знаете, кому из них нужна поддержка»[253].

Фикера, вполне естественно, ошеломило это письмо. Он никогда не встречал Витгенштейна и не слышал о нем, и предложение распорядиться крупной суммой денег (100 000 крон были равны 4000 фунтам стерлингов в 1914 году и около 40 000-50 000 фунтов сейчас) нуждалось, полагал он, в проверке. Он спросил, сделано ли предложение всерьез, а не в шутку. «Чтобы убедить вас в том, что я искренен, — ответил Витгенштейн, — я, вероятно, не могу сделать ничего лучше, чем действительно перевести вам эту сумму денег; и это случится, когда я в следующий раз приеду в Вену»[254]. Он объяснил, что после смерти отца получил большое состояние, и добавил: «В таких случаях принято делать пожертвования на благотворительность». Он выбрал Фикера «из-за того, что Краус писал о вас и вашем журнале в Die Fackel, и из-за того, что вы писали о Краусе»[255].

Получив это письмо и приглашение встретиться с Витгенштейном на Нойвальдэггергассе 26–27 июля, Фикер попытался узнать что-то о нем у своих венских друзей. От художника Макса фон Эстерле[256] он узнал, что отец Витгенштейна был одним из самых богатых «угольных евреев» империи и щедрым покровителем изобразительных искусств. Уверившись в искренности предложения Витгенштейна, Фикер отправился в Вену, чтобы познакомиться с ним лично и обсудить пожертвование. Он остался на два дня в доме Витгенштейна на Нойвальдэггергассе. Витгенштейн (писал он в мемуарах, опубликованных в 1954 году) напомнил ему таких персонажей, как Алеша в «Братьях Карамазовых» и Мышкин в «Идиоте»: «картина трогательного одиночества, на первый взгляд»[257].

К удивлению Фикера, обсуждение дела заняло очень немного времени. Более того, денежный вопрос подняли только на второй день его визита. Витгенштейн, казалось, больше рассказывал Фикеру о себе. Он описал свою работу по логике и ее связь с работами Фреге и Рассела. Он рассказал о своей хижине в Норвегии и о том, как он жил среди норвежских крестьян, о своем намерении вернуться туда, чтобы продолжить работу. Трудно отделаться от мысли, что предложение Витгенштейна Фикеру было сделано не только в целях филантропии, но еще и из желания установить контакт с интеллектуальной жизнью Австрии. В конце концов, он порвал отношения с кембриджскими друзьями, Расселом и Муром, отчаявшись, что они когда-либо поймут его идеалы и чувства. Возможно, в Австрии его поймут лучше.

В Вене Фикер представил Витгенштейна Адольфу Лоосу. Для Витгенштейна это знакомство было самым ярким моментом визита Фикера. «Я невероятно рад с ним познакомиться»[258], — писал он Фикеру 1 августа. Более того, их цели и взгляды были так близки, что Лоос, как сообщают, воскликнул при встрече с Витгенштейном: «Вы — это я!»[259]

Когда они наконец вернулись к денежному вопросу, Витгенштейн поставил единственное условие: 10 000 крон должны пойти на сам Der Brenner, а остаток Фикер распределит сам.

Фикер уже избрал троих главных бенефициаров: Райнера Марию Рильке, Георга Тракля и Карла Даллаго. Каждый получит по 20 000 крон. Рильке — один из немногих современных поэтов, которыми Витгенштейн восхищался, так что он приветствовал предложение Фикера. Имя Тракля он тоже охотно принял. О Даллаго ничего не было сказано; он был богемной фигурой, хорошо известным в то время писателем и философом. Регулярный участник Der Brenner, он поддерживал антиматериалистические, антинаучные взгляды, смесь восточного мистицизма и торжества эмоциональной, «женской» стороны человеческой природы.

Из оставшихся 30 000 крон по 5000 получили писатель Карл Хауэр (друг Тракля и бывший участник Die Facket) и художник Оскар Кокошка; 4000 крон — Эльза Ласкер-Шюлер (поэт и регулярный участник Der Brenner), по 2000 — Адольф Лоос и писатели Теодор Хэкер, Теодор Дойблер, Людвиг Эрик Тезар, Рихард Вайс и Франц Краневиттер; и по 1000 крон — Герман Вагнер, Йозеф Оберкофлер, Карл Хайнрих и Гюго Нойгебауэр.

Еще один участник Der Brenner, писатель-экспрессионист Альберт Эренштейн, кажется, тоже получил деньги от Фикера. Так, по крайней мере, думал Витгенштейн. «Однажды я помог ему деньгами, даже не намереваясь этого делать»[260], — позже рассказывал он Паулю Энгельману. В благодарность Эренштейн послал ему две свои книги, «Тубуч» и «Мужчина кричит», которые Витгенштейн характеризовал как «просто дрянь, если я не ошибаюсь».

Вряд ли он знал работы большинства людей искусства, которым помог, и еще более сомнительно, чтобы они пришлись ему по душе. Отвечая на благодарственные письма, которые передавал ему Фикер, он ни капли не восхищался их авторами, наоборот, его реакция была скорее пренебрежительной. Первое письмо он получил от Даллаго. Витгенштейн сразу отправил его назад Фикеру: «Я не знаю, нужно ли вам оно, но в любом случае возвращаю»[261]. И когда потом он получил целую кипу таких писем, то все их вернул, сказав, что как документальное подтверждение они ему не нужны, а «как благодарность они мне, честно говоря, скорее неприятны. Безусловная деградация, неискренний тон — и т. д.»[262].

Эту отстраненность от «нуждающихся» художников, которым он помог, почувствовал по меньшей мере один из бенефициаров, Теодор Хэкер, чьи немецкие переводы Кьеркегора публиковались в Der Brenner и который перед Первой мировой войной сделал многое, чтобы развить интерес австрийских интеллектуалов к этому датскому философу. Хэкер поначалу хотел отказаться от денег. Условие, обозначенное в инструкциях Витгенштейна Фикеру, гласило, что деньги должны получить нуждающиеся люди искусства, а к нему это не относится. Другое дело, если бы человека богатого так тронули его переводы Кьеркегора, что он пожелал бы заплатить за них, «но дар, который жертвователь явно связал с условием нужды получателя, я не могу принять и не приму»[263]. В ответе Фикер убеждал, что это уместно и соответствует желанием бенефактора, чтобы Хэкер получил часть пожертвования. Хэкер согласился и принял деньги, но нет никаких свидетельств, что Витгенштейн больше гордился помощью Хэкеру, нежели Эренштейну.

Только трое бенефициаров могли бы сказать, что Витгенштейн знал их работы и восхищался ими: Лоос, Рильке и Тракль. И даже здесь мы должны сделать оговорку: хотя ему нравился тон Тракля, он утверждал, что не способен понять его; также Витгенштейну не нравилась поздняя поэзия Рильке, а после войны он обвинил Лооса в шарлатанстве.

Тем не менее, благодарственное письмо Рильке он назвал «добрым» и «благородным»:

[Оно] одновременно глубоко тронуло и обрадовало меня. Симпатия любого благородного человека — это поддержка неустойчивого равновесия моей жизни. Я совсем не достоин прекрасного подарка, который несу в своем сердце как знак и память об этой симпатии. Если бы вы только могли передать мою глубокую благодарность и мою верную преданность Рильке[264].

О поэмах Тракля он, вероятно, ничего не знал, пока Фикер не прислал ему сборник. Он ответил: «Я их не понимаю, но их тон делает меня счастливым. Это тон настоящего гения».

Выходные, когда Витгенштейн и Фикер обсуждали раздачу денег творческим людям Австро-Венгерской империи, были днями, решившими ее судьбу. 23 июля Австро-Венгрия поставила ультиматум Сербии, и последним сроком принятия его условий была суббота, 25 июля, 6 утра. Ультиматум не приняли, соответственно, 28 июля Австрия объявила Сербии войну.

Даже на этой последней стадии — и еще неделю, пока вся Европа не оказалась втянута в войну, — было в общем-то не очень понятно, произведет ли это какое-либо воздействие на отношения между Австро-Венгрией и Британией. Общественное мнение в Британии — в той степени, в которой интересовалось такими вещами, — симпатизировало Габсбургам и было враждебно по отношению к сербам. Британские газетчики почти столь же страстно обвиняли сербов в убийстве эрцгерцога, как и их австрийские коллеги.

Так что неудивительно, что Пинсент в письме Витгенштейну от 29 июля уверенно подтверждает встречу в «Гранд-отеле» 24 августа. Единственное высказанное им сомнение касалось маршрута. Будет ли это Андорра или Фарерские острова? Или что-то еще? «Думаю, Мадейра тебе не подойдет», — предположил он оптимистично. «Конечно, — писал Пинсент без заметного энтузиазма, — есть нетуристические места и на Британских островах». Но отметил: «Вероятно, нам лучше не ехать в Ирландию, потому что там скоро наверняка будут беспорядки и гражданская война!» Может быть, Шотландия (очевидно, предложение Витгенштейна) — скажем, Оркнеи или Шетландские острова, или Гебриды. И действительно, это в каком-то смысле даже лучше каникул на континенте. Ведь:

Возможно, из-за европейской войны нам лучше не ехать в Андорру — потом сложно будет вернуться[265].

Но абсурдная логика «войны по расписанию» (по выражению А. Дж. П. Тейлора) привела «эту европейскую войну» к тому, что всего через несколько дней после получения этого письма Витгенштейном его страна и страна Пинсента оказались по разные стороны фронтов Первой мировой войны.

Сначала Витгенштейн, кажется, пытался уехать из Австрии в Англию или Норвегию. Когда это не удалось и ему сказали, что он не может уехать, он отправился добровольцем в австрийскую армию, хотя грыжа, от которой он страдал год назад, освобождала его от воинской повинности. «Я думаю, с его стороны прекрасно поступить на службу, — писал Пинсент в своем дневнике, — но ужасно печально и трагично».

Витгенштейн был патриотом, но мотивы, побудившие его пойти добровольцем, сложнее, чем желание защищать свою страну. Гермина думала, что это связано со «страстным желанием взять на себя что-то трудное и заниматься чем-то, кроме чисто интеллектуальной работы»[266]. Это имело отношение к устремлению, охватившему его с января: «стать другим человеком».

Метафора, которую он тогда использовал, чтобы описать свое эмоциональное состояние, равно может служить для описания чувств, пронизавших Европу летом 1914 года, — бесконечного бурления и надежды, что «раз и навсегда случится извержение». Отсюда радость и празднества, которыми приветствовала объявление войны каждая воюющая сторона. Весь мир, казалось, разделял безумие Витгенштейна в 1914 году. В своей автобиографии Рассел описывает, как, проходя через веселые толпы на Трафальгарской площади, он удивился, обнаружив, что «обычные мужчины и женщины радовались перспективе войны»[267]. Даже некоторые из его лучших друзей, такие как Джордж Тревельян и Альфред Норт Уайтхед, были полны энтузиазма и проявляли «варварскую воинственность».

Не стоит думать, что Витгенштейн приветствовал новости о войне против России с неуемным восторгом или уступил истерической ксенофобии, захватившей европейские нации. Тем не менее, бесспорно, что он в каком-то смысле приветствовал войну, пусть даже главным образом по личным, а не по националистическим резонам. Как и многие представители его поколения (включая, например, некоторых его современников в Кембридже, таких как Руперт Брук, Фрэнк Блисс и Ференц Бекасси), Витгенштейн считал, что перед лицом смерти он так или иначе станет лучше. Он пошел на войну не ради своей страны, а ради себя самого.


Духовную ценность того, чтобы героически предстать перед лицом смерти, Уильям Джеймс затрагивает в «Многообразии религиозного опыта» — книге, которая, как Витгенштейн говорил Расселу в 1912 году, улучшит его в том смысле, в котором он очень хотел стать лучше. Джеймс пишет:

Какими бы слабостями человек ни был наделен, но если он готов подвергнуться риску смерти и бесстрашно встретить ее, в наших глазах этот героизм поднимает его на большую высоту[268].

В дневниках, которые Витгенштейн вел во время войны (личные заметки написаны очень простым шифром) есть намеки, что он искал именно этого освящения. «Теперь, когда я смотрю смерти в лицо, — писал он, когда возникла первая вероятность встретиться с врагом, — мне представляется случай быть порядочным человеком»[269]. На огневой рубеж он попал впервые через два года после начала войны и сразу подумал о духовной ценности, которую это может принести. «Возможно, — писал он, — близость смерти откроет мне свет жизни. Господи, вразуми меня»[270]. Чего Витгенштейн хотел от войны, так это преобразования всей своей личности, «многообразия религиозного опыта», которое изменит его жизнь безвозвратно. В этом смысле война пришла для него в правильное время, в тот момент, когда желание «стать другим человеком» превосходило желание решить фундаментальные проблемы логики.

Он поступил на службу 7 августа, на следующий день после того, как Австрия объявила войну России и его определили в артиллерийский полк в Кракове на Восточном фронте. Витгенштейна сразу же поразила любезность военных властей в Вене. «Люди, у которых ежедневно справлялись тысячи, давали дружественные и обстоятельные ответы»[271], — отметил он. Это был хороший знак, который напомнил ему об английской манере вести дела. Он прибыл в Краков 9 августа, волнуясь от ожидания: «Смогу ли я теперь работать??! Желал бы я узнать, что меня ждет!»[272]

Полк Витгенштейна входил в состав Первой Австрийской армии, так что он попал в одну из самых абсурдных, безграмотных кампаний первых месяцев войны. И русское, и австрийское командование реализовывали стратегию, основанную на заблуждениях: русские думали, что австрийские войска будут сконцентрированы у Лемберга (ныне Львов); австрийцы ожидали найти русские войска дальше на севере, около Люблина. Так что пока австрийская армия легко продвигалась в русскую Польшу, русские достигли Лемберга, самого крупного города австрийской Галиции. И те и другие удивились, как мало сопротивления они встретили. К тому времени как австрийский генерал Конрад понял, что случилось, Лемберг пал, и русские грозили отрезать Первую армию от линий поставок на юге. Поэтому командующий поспешил отдать приказ к отступлению. Смелое наступление на российскую территорию закончилось позорным выводом войск на 140 миль внутрь Австро-Венгрии. Если бы австрийская армия не отступила, ее уничтожили бы численно превосходящие русские войска. 350 000 человек из 900 000 под командованием Конрада погибли в запутанной и бесплодной Галицийской кампании.

Витгенштейн провел большую часть этой кампании на реке Висле, на борту судна «Гоплана», захваченного у русских при первоначальном наступлении. Если он и видел какие-то активные боевые действия в первые несколько месяцев, записей об этом в его дневнике не сохранилось. Мы читаем о великих битвах, слышимых, но не видимых, и о слухах, что «русские наступают нам на пятки». Возможно, характерный пессимизм Витгенштейна (оправданный в этом случае) выражался в том, что он охотно верил в то, что русские взяли Лемберг, но не доверял слухам, что немцы взяли Париж. Из обеих историй он вывел одно и то же заключение: «Теперь я знаю, что мы пропали!» Слухи о Париже заставили его 25 октября мрачно размышлять о ситуации в Центральных державах:

Такие невероятные вести всегда плохой знак. Если нам действительно повезет, то об этом сообщат, и никому не придет в голову такой абсурд. Поэтому сегодня, как никогда прежде, чувствую ужасающую плачевность нашего — немецкой расы — положения! Мне кажется, совершенно очевидно, что мы не можем выстоять против Англии. Англичане — самая лучшая раса в мире — не могут проиграть! А мы можем проиграть и проиграем, если не в этом году, то в следующем! Мысль, что наша раса должна быть повержена, меня страшно удручает, ведь я немец до мозга костей![273]

Тот факт, что он рассматривал войну с расовой точки зрения, возможно, отчасти объясняет, почему ему так тяжело было ладить с большинством других членов команды. Австро-венгерская армия была самой многонациональной из всех европейских армий. Хотя большинство офицеров были немцами или венграми, обычные солдаты в основном относились к различным подчиненным славянским национальностям империи. Офицеров Витгенштейн считал «чуткими и иногда очень милыми», но как только он встретил свою команду, он назвал их «сбродом»[274]. «Никакого воодушевления, невероятная грубость, глупость и злость!» Он едва различал в них людей:

Когда мы слышим китайца, его язык напоминает нам клекот. Тот, кто понимает китайский, узнал бы в этом язык. Так и я часто не могу узнать человека в человеке[275].

Окруженный иными существами — и обращаясь к ним как к иным, — Витгенштейн счел ситуацию похожей на ту, с которой столкнулся в училище в Линце. 10 августа, на следующий день после того, как он получил форму, аналогия поразила его, словно подавленная тревога внезапно вырвалась на поверхность: «Когда я сегодня проснулся, все было как в том сне, где человек совершенно бессмысленным образом неожиданно вновь оказывается в школе»[276]. И на «Гоплане», осмеянный экипажем, он написал: «Это было отвратительно. Лишь одно я понял: во всей команде нет ни одного приличного парня»[277].

Сейчас для меня наступает ужасно тяжелое время, ведь теперь я фактически снова продан и предан так же, как в свое время в школе в Линце[278].

Чувство изоляции стало абсолютным за счет осознания, что люди, которые помогли ему преодолеть одиночество после обучения в Линце, — Рассел, Кейнс, Пинсент — находятся «на другой стороне». «В последние дни часто думал о Расселе, — писал он 3 октября. — Думает ли он еще обо мне?»[279] Он получил письмо от Кейнса, но чисто деловое: тот спрашивал, что будет после войны с деньгами, которые он договорился дать Джонсону[280]. «Письмо меня сильно задело, ведь очень больно получить деловое письмо от человека, с которым прежде у тебя были дружеские отношения — и именно в это время»[281]. Но прежде всего его мысли обратились к Пинсенту: «Никаких известий от Дэвида. Совершенно одинок. Думаю о самоубийстве»[282].

Нескольким своим немецким и австрийским друзьям Витгенштейн послал приветствия в форме военных открыток и получил в ответ письма ободрения и поддержки. Особенно часто с энтузиазмом писала из Берлина чета Жоль. Пожилые патриоты, они находили опосредованное удовольствие в чтении новостей с фронта от их «маленького Витгенштейна» и всю войну просили его писать более детальные отчеты о его подвигах. «Я никогда не думал о тебе так часто и с таким удовлетворением в моем сердце, как сейчас, — писал Станислав Жоль 25 октября. — Пиши нам почаще и поскорее»[283]. Они «вносили свою лепту», посылая ему регулярные посылки с шоколадом, хлебом и сигаретами.

От Фреге он тоже получил самые патриотические пожелания. 11 октября Фреге писал:

Я прочел с особенным удовольствием, что вы пошли на фронт добровольцем, и меня восхищает, что вы все еще можете посвящать себя научной работе. Возможно, мне будет даровано видеть ваше возвращение с войны в добром здравии и продолжить дискуссии с вами. Несомненно, тогда мы станем ближе друг к другу и поймем друг друга лучше[284].

Однако от самоубийства его спасла не поддержка Жоля и Фреге, а то личное преобразование, религиозное обращение, ради которого он пошел на войну. Некоторым образом его спасло слово. В первый месяц в Галиции он вошел в книжный магазин, где нашел лишь одну интересную для себя книгу: «Краткое изложение Евангелия» Толстого. Книга захватила его. Она стала для него чем-то вроде талисмана: он брал ее с собой, куда бы ни шел, и читал так часто, что знал целые отрывки наизусть. Сослуживцы прозвали его «тот, с Евангелием». На какое-то время Витгенштейн — до войны поразивший Рассела «более жестоким отношением к христианам», чем у него, — стал не только верующим, но и апологетом, который советовал «Евангелие» Толстого всем и каждому в любой беде. «Если вы до сих пор с ним не знакомы, — рассказывал он позже Фикеру, — то вы не можете себе представить, какое влияние оно может оказать на человека»[285].

Поскольку размышления о логике и мысли о себе были двумя сторонами одного и того же «долга перед самим собой», пылкая вера напрямую влияла на его работу. И в конце концов она преобразовала ее из анализа логического символизма в духе Фреге и Рассела в гибридную работу, которая, как мы знаем сейчас, совмещает теорию логики и религиозный мистицизм.

Но это влияние стало очевидным лишь через несколько лет. В первые месяцы войны духовная пища, которую Витгенштейн вкушал, читая «Евангелие» Толстого, «хранила ему жизнь» в том смысле, что она, как он считал, освещала для него внешний мир, «оставляя нетронутым внутреннее существо».

Иными словами, это позволило ему провести в жизнь мысль, которая поразила его, когда он посмотрел пьесу Die Kreuzelschreiber два (или три) года назад: что бы ни случилось «вовне», ничего не может случится с ним самим, с его сутью. Мы снова и снова находим в его дневнике мольбы к Богу — помочь ему «не потерять себя». Ему это было важнее, чем оставаться в живых. Что случится с его телом, было — или, как он считал, должно быть — безразлично. «Если мой конец близок, — писал он 13 сентября (один из дней, когда он узнал, что русские наступают), — пусть я умру достойно, не потеряв головы от страха, в полном осознании себя. Пусть я никогда не потеряю себя самого»[286].

Для Витгенштейна тело принадлежало только «внешнему миру» — миру, которому принадлежали также «жестокие, тупые и злобные» преступники, окружавшие его. Однако душа обитает совсем в другом царстве. В ноябре он сказал себе:

Только когда не зависишь от внешнего мира, тебе незачем опасаться того, что в нем произошло. Сегодня ночью заступаю в караул. Легче быть зависимым от обстоятельств, чем от людей. Но это тоже нужно уметь![287]

На корабле он управлял прожектором по ночам. Уединенность задачи облегчала ее: он не зависел от людей, а это было необходимо, чтобы выдержать условия судна. «Благодаря этому, — писал он, — мне удается избежать злобы сослуживцев»[288]. Возможно, его страстное желание дистанцироваться от внешних обстоятельств облегчило завершение работы по логике. 21 августа он не знал, сможет ли снова начать работать:

Я целиком и полностью «далек» от всех понятий моей работы. Я не вижу вовсе!!! Все понятия моей работы стали для меня «чужими». Я совсем ничего не ВИЖУ!!![289]

Но за следующие две недели — в период, проведенный за ночной работой на прожекторе, в то время, когда Витгенштейн начал читать и нашел утешение в «Евангелии» Толстого, — он написал много. К концу этих двух недель он отметил: «Я на пути к большому открытию. Но удастся ли мне?»[290]

И все же разделение между духом и телом не было полным. Как же так? Витгенштейн мог дистанцироваться от окружения, даже от сослуживцев, но не мог отделить себя от своего собственного тела. Фактически восстановленная чувственность совпала с тем, что он снова мог работать над логикой. Почти ликующая заметка, приведенная выше, сопровождалась словами: «Ощущаю больше, чем раньше. Сегодня снова онанировал»[291]. Накануне он писал, что онанировал впервые за три недели, а до этого не чувствовал никакого сексуального желания. Случаи, когда он онанировал — явно не предмет гордости — записаны не с самоувещеванием, а просто зафиксированы как бы в порядке вещей, как можно написать о состоянии здоровья. Из дневника выясняется, что желание онанировать и возможность работать — доказательства того, что он еще в полном смысле этого слова живой. Можно сказать, что для него чувственность и философская мысль неразрывно связаны — это физическая и духовная манифестация страстного пробуждения.

В дневниках Витгенштейна нет зашифрованных записей от второй половины сентября, времени австрийского отступления. Однако тогда он совершил великое открытие, которое считал неизбежным. Оно теперь известно как «образная» теория языка: идея, что предложения — это картина реальности, которую они описывают. Историю, как эта идея пришла к нему в голову, Витгенштейн рассказал своему другу Г.Х. фон Вригту[292], и с тех пор ее пересказывали много раз. История такова: когда Витгенштейн служил на Восточном фронте, он прочитал в журнале отчет о судебном процессе в Париже касательно автомобильной аварии, где перед судом представили схему этой аварии. Он подумал, что схема может показать аварию из-за соответствия частей модели (миниатюрные дома, машины, люди) и реальных вещей (домов, машин, людей). Дальше он подумал, что согласно этой аналогии можно сказать, что предложение служит схемой, или картиной, положения дел, на основании соответствия между ее частями и миром. Способ, которым соединены части предложения — структура предложения, — изображает возможную комбинацию элементов в реальности, возможное положение дел.

Из записных книжек Витгенштейна мы можем датировать происхождение «образной» теории 29 сентября. В этот день он написал:

В предложении мир составляется как бы ради пробы. (Так же, как в Париже в зале суда автомобильная авария была изображена с помощью кукол, и т. д.)[293]

Весь октябрь Витгенштейн развивал следствия этой идеи, которую он назвал своей «теорией логического изображения». Он пришел к мысли, что как рисунок или живопись изображают нечто графически, так предложение изображает логически. Иными словами, существует — и должна существовать — общая логическая структура у предложения («Трава зеленая») и положения дел (трава является зеленой), и эта общность структуры помогает языку воссоздавать реальность:

Вместо того чтобы говорить: это предложение имеет такой-то и такой-то смысл, можно прямо сказать: это предложение изображает такое-то и такое-то состояние дел.

Оно отображает его логически.

Предложение может быть истинным или ложным только так: оно может согласовываться или не согласовываться с действительностью лишь за счет того, что является образом состояния дел[294].

Витгенштейн считал эту идею существенным прорывом. Это была, так сказать, стратегически важная крепость, которую надо было взять, чтобы завоевать логику. «Целый день работал», — написал он 31 октября:

[Тщетно] штурмовал проблему! Но я не отступлюсь; скорее буду биться до последней капли крови. Самая большая трудность — удержать однажды покоренную крепость до тех пор, пока в ней нельзя спокойно устроиться. И пока город не пал, нельзя спокойно сидеть в одном из укреплений[295].

Но пока он сам наступал, австрийская армия хаотично и беспорядочно отступала. «Гоплана» двигалась назад к Кракову, в глубь австрийской территории, где армия должна была перезимовать. Прежде чем они добрались до Кракова, Витгенштейн получил сообщение от поэта Георга Тракля, который лежал в военном госпитале в психиатрическом отделении. Ему уже рассказывал о ситуации Тракля Фикер, который ездил навестить поэта и оттуда написал Витгенштейну с просьбой приехать. Тракль чувствует себя ужасно одиноко, писал Фикер, и не знает никого в Кракове, кто бы навестил его. «Я был бы очень вам обязан, — писал сам Тракль, — если бы вы оказали честь нанести мне визит… Мне, вероятно, придется уехать через несколько дней и вернуться на поле боя. Прежде чем будет принято решение, мне бы очень хотелось поговорить с вами»[296]. В теперешнем своем окружении Витгенштейн особенно обрадовался приглашению: «Как бы я хотел познакомиться с ним. Надеюсь, когда я приеду в Краков, мы встретимся! Возможно, это бы меня очень сильно приободрило»[297]. 5 ноября, в день, когда «Гоплана» наконец прибыла в Краков, он «волновался от ожидания и надежды увидеть Тракля»:

Мне так не хватает человека, которому я мог бы выговориться. А это очень бы меня поддержало. В Кракове. Сегодня уже слишком поздно навещать Тракля[298].

Последнее предложение жизнь наполнила самой ужасной невольной иронией. Потому что когда Витгенштейн на следующее утро поспешил в госпиталь, было уже действительно слишком поздно: Тракль умер от передозировки кокаина 3 ноября 1914 года, всего за два дня до прибытия Витгенштейна. Витгенштейн был опустошен: Wie traurig, wie traurig!!! («Как печально, как печально!!!») — все, что он смог сказать по этому поводу.

Записи следующих нескольких дней в дневнике Витгенштейна заполнены тем, насколько мучительна жизнь, грубо окружение, а попытки найти достойного человека, который поможет ему выжить, провалились. Лишенный такой фигуры, как Тракль, он мыслями возвращается к Пинсенту: «Как часто я о нем думаю! Думает ли он обо мне хоть немного?»[299] Он узнал, что может посылать письма в Англию через Швейцарию, и немедленно отправил письмо «возлюбленному Дэвиду». Проходили недели, он с нетерпением ждал ответа. Когда наконец 1 декабря пришло письмо от Пинсента, он почувствовал такое облегчение, что поцеловал его.

В письме Пинсент рассказал Витгенштейну, как пытался поступить на службу в британскую армию, но провалил медицинское освидетельствование на рядового («я слишком худой»), а в офицеры его не взяли. Поэтому он все еще неохотно готовится к экзаменам по праву. «Когда война закончится, — писал он, — мы снова встретимся. Давай надеяться, что это произойдет скоро!»[300] «Я думаю, с твоей стороны было превосходно пойти добровольцем в армию, — добавил он, — хотя ужасно трагично, что это вообще понадобилось».

Витгенштейн ответил сразу же и с растущим нетерпением ждал ответа. Так и продолжалось. Keine Nachricht von David («Нет известий от Дэвида») и Lieben Brief von David («Сердечное письмо от Дэвида») — фразы, которые всю зиму повторяются в его дневнике.

Больше всего зима в Кракове его беспокоила не из-за холода (хотя он часто на него жаловался), а оттого, что он должен будет спать рядом с другими людьми — «от которых, — молил он, — только Господь может уберечь меня». Его молитвы были услышаны: ему пообещали собственную комнату, что он встретил с огромным облегчением. Даже лучше, в декабре его назначили на совершенно новую должность, ему представился шанс раз и навсегда избавиться от «шайки негодяев», чью компанию он терпел долгих четыре месяца. Он хотел присоединиться к воздухоплавательному эскадрону, но когда узнали, что у него есть математическое образование, ему предложили работу в артиллерийской мастерской.

Задача, которую поставили перед Витгенштейном в мастерской, оказалась прозаической канцелярщиной, не требующей математических навыков, и состояла она в инвентаризации техники в казармах. Через некоторое время все, что он сообщал в своем дневнике, — это Ganzer Tag Kanzlei («В конторе весь день»). Эта запись появлялась так часто, что он стал сокращать ее до аббревиатуры G.T.K. Работа имела свои плюсы, едва ли не основным из которых была подходящая комната: «Первый раз за четыре месяца один в настоящей комнате!! Я наслаждаюсь этой роскошью»[301]. Что еще важнее, он находился среди людей, которые ему нравились, вызывали уважение и с кем он мог общаться. Со своим непосредственным начальником, обер-лейтенантом Гюртом, он почти дружил.

Возможно, из-за того, что теперь рядом были люди, с которыми он мог поговорить, — его записи в дневниках на эту тему становились все короче и формальнее. Кроме G.T.K., повторялось Nicht gearbeitet («Не работал»). Парадоксально (хотя, если подумать, в общем-то неудивительно), но сосредоточиться на логике после долгого дня в конторе среди дружелюбных коллег было сложнее, чем когда он был лицом к лицу со смертью, управлял прожектором в тяжелом бою и жил среди людей, которых терпеть не мог. В мастерской у него не было ни возможности, ни желания бывать одному, а чтобы окунуться в философские проблемы, требовалось одиночество.

Однако он читал книги. В ноябре начал «Опыты» Эмерсона. «Может быть, — думал он, — они смогут благотворно на меня повлиять»[302]. Повлияли ли — он не пишет, и Эмерсон больше не упоминается в дневнике. Нет ни малейшего следа влияния Эмерсона в работе, которую он написал в это (да и в любое другое) время.

Больше его вдохновлял писатель, чьи взгляды были как ничто другое далеки от христианства Толстого: Фридрих Ницше. Витгенштейн купил в Кракове восьмой том собрания сочинений Ницше, в котором был «Антихрист» — его горячая атака на христианство. В нем Ницше протестовал против христианской веры как отсталой, развращающей религии, «формы смертельной вражды с реальностью, пока еще непревзойденной». Согласно Ницше, христианство уходило корнями в самые слабые и низменные основы человеческой психологии и являлось не более чем трусливым бегством от враждебного мира:

Мы знаем состояние болезненной раздражительности чувства осязания, которое производит содрогание при всяком дотрагивании, при всяком прикосновении твердого предмета. Представим подобный физиологический habitus в его последнем логическом выражении: как инстинкт ненависти против всякой реальности, как бегство в «непостижимое», в «необъяснимое», как отвращение от всякой формулы, от всякого понятия, связанного с временем и пространством, от всего, что твердо… как постоянное пребывание в мире, который не соприкасается более ни с каким родом реальности, в мире лишь «внутреннем», «истинном», «вечном»… «Царство Божие внутри вас»…[303].

Ненависть к реальности, идея, произрастающая из нее, — необходимость искупления через любовь к Богу, по мнению Ницше, есть следствие «крайней чувствительности к страданию и раздражению, которая не хочет, чтобы к ней „прикасались“, потому что чувствует каждое прикосновение слишком глубоко. Боязнь боли, даже бесконечно малого в боли, не может иметь иного конца, как только в религии любви»[304].

Хотя и под «сильным впечатлением» от вражды Ницше к христианству, признавая некоторую справедливость его анализа, Витгенштейн оставался непоколебим в вере: «христианство — единственная надежная дорога к счастью»:

но как быть, если стыдишься этого счастья? Не лучше ли погибнуть в безнадежной борьбе с внешним миром? Но такая жизнь бессмысленна. Но почему бы не вести бессмысленную жизнь? Недостойно уважения?[305]

Даже из этой цитаты видно, как Витгенштейн был близок, несмотря на свою веру, к взглядам Ницше. Он готов обсуждать это в его психологических терминах; Витгенштейна интересует не вопрос, истинно ли христианство, а предлагает ли оно помощь, когда в ином случае имеешь дело с непереносимым и бессмысленным существованием. В терминах Уильяма Джеймса вопрос в том, помогает ли оно излечить «больную душу». И «оно» здесь не вера, а практика, образ жизни. Эту точку зрения Ницше излагает четко:

До бессмыслицы лживо в «вере» видеть примету христианина, хотя бы то была вера в спасение через Христа; христианской может быть только христианская практика, т. е. такая жизнь, какою жил тот, кто умер на кресте… Еще теперь возможна такая жизнь, для известных людей даже необходима: истинное, первоначальное христианство возможно во все времена. Не верить, но делать, а прежде всего многого не делать, иное б бытие… Состояния сознания, когда веришь или считаешь что-нибудь за истинное, — каждый психолог знает это, — такие состояния совершенно незначительны и пятистепенны по сравнению с ценностью инстинктов… Сводить христианское настроение лишь к признанию истины, к голому состоянию сознания — значит отрицать христианство[306].

Можно не сомневаться — это один из отрывков в «Антихристе», который убедил Витгенштейна, что в работе Ницше есть разумное зерно. Та идея, что суть религии заключается в чувствах (или, по выражению Ницше, в инстинктах), и практика больше, чем вера, остается постоянным мотивом размышлений Витгенштейна на эту тему всю его дальнейшую жизнь. Христианство было для него (в то время) «единственным верным путем к счастью» — не потому что обещает загробную жизнь, но потому что словами и фигурой Христа приводит пример отношения, которому можно подражать, которое делает страдание переносимым.


Зимой 1914–1915 годов в дневнике Витгенштейна о вере говорится очень мало. Больше нет обращений к Богу дать ему сил, записей, которые заканчивались бы: «Да будет воля Твоя». Для жизни в мастерской, кажется, не требуется божественного вмешательства. Кроме того факта, что у него не было времени работать над философией, жизнь была почти приятной, по крайней мере по сравнению с предыдущими четырьмя месяцами.

В любом случае она была предпочтительнее жизни в Вене. Тот факт, что Витгенштейн не получил отпуска, чтобы навестить семью на Рождество, ничуть его не тревожил. В Сочельник его продвинули в Militärbeamter («военные чиновники»), на Рождество пригласили к офицерам, а вечером в День подарков он пошел в кафе со своим новым знакомым, юношей, который обучался в колледже в Лемберге. Так прошло его Рождество — тихо, почти без тоски по дому и семье. На военном посту он получил рождественские поздравления от семьи Жоль (дополненные, конечно, посылкой с шоколадом), от семьи Клингенберг в Норвегии и от Фреге («Будем верить, — писал Фреге, — в победу наших воинов и прочный мир в наступающем году»[307]).

В канун Нового года Витгенштейну неожиданно приказали сопровождать вышестоящего офицера, обер-лейтенанта Гюрта, в Вену, куда тот ехал по официальным делам. Мать Витгенштейна, конечно, обрадовалась неожиданному визиту. Из дневника понятно, что Витгенштейн сохранял холодную отчужденность. Воссоединившись с семьей, в дневнике он отметил только, что поскольку провел весь новогодний день с ними, то совсем не работал. Он добавляет бесстрастно (и почти неуместно): «Я хочу лишь отметить, что мое душевное состояние сейчас намного тяжелее, чем, например, на Пасху»[308]. Два из десяти дней в Вене он провел с Лабором, пожилым композитором, а остальное время — с Гюртом. По возвращении в Краков Витгенштейн сделал единственный комментарий по поводу поездки: «очень приятно провел время с Гюртом»[309].

Холодность по отношению к семье говорит о желании не позволять родным вторгаться в его внутреннюю жизнь и, возможно, о страхе, что из-за этого он рискует лишиться всего, чего добился в самопознании и самообладании во время войны. Но это кажется также частью более общей апатии. Он часто говорит о своей усталости в этот период, особенно по отношению к работе. 13 января, например, сообщает, что не может энергично работать:

Мои мысли устали. Я не вижу подлинной сути, я скольжу по поверхности вещей! Словно пламя погасло и я должен ждать, пока оно снова не разгорится[310].

Он считал, что ему нужен внешний источник вдохновения: «Только чудом моя работа может наладиться. Только благодаря этому внешняя пелена спадет с моих глаз. Я должен полностью покориться своей судьбе. Что мне суждено, то и случится. Я в руках судьбы»[311].

Его мысли снова обратились к английским друзьям. Он написал Пинсенту и с нетерпением ждал его ответа. «Когда же я получу известия от Дэвида?!»[312] — умоляет он в дневнике 19 января. Витгенштейн получил письмо от Кейнса, но признался, что оно «малоприятное». На самом деле оно было вполне дружеским, но, возможно, тон был слишком легкомысленным, чтобы быть по-настоящему приятным. «Я надеюсь, к настоящему времени вас безопасно взяли в плен», — писал Кейнс:

Мы с Расселом бросили философию: я — чтобы предложить мои услуги правительству в финансовом бизнесе, он — чтобы агитировать за мир. Но Мур и Джонсон продолжают, как обычно. Рассел, кстати, издал чудесную книгу в начале войны.

Пинсент не пошел в армию в середине октября, но я с тех пор ничего про него не слышал.

Ваш дорогой друг Бекасси находится в вашей армии и ваш очень дорогой друг Блисс — рядовой в нашей.

Вероятно, гораздо приятнее быть на войне, чем думать о пропозициях в Норвегии. Но я думаю, вы скоро отбросите снисходительность к себе[313].

В конце концов, 6 февраля Витгенштейн смог воскликнуть: «Сердечное письмо от Дэвида!»[314] Письмо написано 14 января; в нем Пинсент сообщает, что ему нечего сказать, «кроме того, что я надеюсь на Бога, что мы снова увидимся после войны»[315]. По контрасту с дружелюбным, но тем не менее отстраненным остроумием письма Кейнса это прямое выражение дружбы — именно то, чего желал и в чем нуждался Витгенштейн.

Ему больше по вкусу были короткие записки, которые он получал от деревенских жителей Шольдена: Хальварда Дрэгни, Арне Больстада и семьи Клингенберг. «Спасибо за вашу открытку. Мы все здоровы. Часто говорим о вас», — типичная открытка от Дрэгни. Ответы Витгенштейна, несомненно, такие же короткие и такие же теплые. Из Норвегии сообщали, что работа над его хижиной закончена. «Мы все надеемся, — писал Клингенберг, — что вы скоро сможете вернуться в ваш новый дом, который теперь закончен»[316]. Витгенштейн заплатил рабочим через Дрэгни, который удивился, получив деньги: он не ожидал, что Витгенштейн заплатит до своего возвращения, писал он. Дрэгни извинялся за цену: «Если хочешь построить так основательно, как это сделали вы, — объяснял он, — всегда получается дороже, чем рассчитывали изначально»[317].

В начале февраля Витгенштейна назначили руководить кузницей в мастерской, и это добавило ответственности, одновременно усложняя попытки сосредоточиться на философии. Кроме того что он проводил много времени в кузнице, его повышение привело к трениям с коллегами. Возможно, его выбрали для этой задачи из-за превосходных инженерных познаний, но даже так ему было трудно принять роль начальника. Он сообщает о сложностях с людьми, чью работу он контролировал, что приводило к большим неприятностям. Однажды он чуть не подрался на дуэли с молодым офицером, которому вроде бы не понравилось получать приказания от низшего по званию. Попытка навязать свою волю упрямым трудягам, которые не питали уважения к его званию и не желали признавать авторитет его профессиональных знаний, истощила его и накалила нервы почти до предела. Через месяц такой работы — месяц, когда он почти ничего не писал по философии, — Витгенштейн хотел покончить с собой, отчаявшись когда-либо начать писать.

«Так не может продолжаться», — писал он 17 февраля. Ясно, что что-то должно измениться — необходимо, чтобы его или повысили, или перевели на другой пост. Он подавал прошения Гюрту, чтобы изменить ситуацию, но то ли из-за путаницы, то ли из-за пренебрежения долгое время ничего не происходило. К постоянному рефрену Nicht gearbeitet добавилась новая фраза в его дневнике на эту тему: Lage unverändert («Ситуация не изменилась»). Вероятно, именно этот период службы Витгенштейна имела в виду Гермина, когда писала о его повторяющихся попытках попасть на фронт и об «удивительном непонимании, проистекавшем из того факта, что военные власти, с которыми он имел дело, полагали, что он пытается найти себе более легкий пост, когда в действительности все, чего он хотел, — попасть на более опасное место»[318].

Скорее всего, запросы Витгенштейна отправить его в пехоту не столько встречали непонимание, сколько игнорировались: армии нужнее опытный инженер, который отвечает за ремонтную базу, чем обычный пехотинец. В марте, несмотря на повторные прошения Гюрту, ситуация не изменилась.


С точки зрения философии первые три месяца 1915 года были почти совершенно бесплодны. В других отношениях Витгенштейн тоже чувствовал себя мертвым, безразличным. (Его удивляло все же, что в такое время, когда больше ничто его не трогало, он мог сохранять чувственность и желание онанировать.) Когда в феврале Фикер послал посмертное издание стихов Тракля, единственный его комментарий был поразительно скучен: «действительно очень хорошо»[319]. Выражая благодарность Фикеру за книгу, он объяснил, что переживает стерильный период и у него «нет желания усваивать чужие мысли». Но надежда не пропадала, даже несмотря на невосприимчивость:

У меня такое бывает только когда производительность снизилась, а не когда все полностью прекратилось. Однако, К СОЖАЛЕНИЮ, сейчас я чувствую себя совершенно перегоревшим. Надо быть терпеливым[320].

Ему казалось, что стоит просто подождать, когда Бог, дух, вдохновит его.

Пока ему нечего было сказать, он притих. От Адели Жоль он получил письмо, в котором та мягко ругала его за немногословность сообщений с театра военных действий: его бы точно не взяли в военные корреспонденты или в связисты. Не мог бы он на этот раз прислать нормальное письмо, чтобы можно было понять, где он и как он, и что он делает? Что он думает об итальянцах? Разве они не банда негодяев, раз покинули Тройственный союз? «Если бы я написала, что я думаю о них, — говорила она, — мое письмо вряд ли прошло бы цензуру»[321]. Она продолжала присылать посылки с хлебом, шоколадом и фруктовыми пирогами, очевидно, гордясь, что ее «маленький Витгенштейн» участвует в борьбе. «Говорила ли я, — спрашивала она его, — как меня радует, что вы пошли добровольцем?»

Ее муж гордился фактом, что Витгенштейн наконец на посту, где его инженерным знаниям нашлось применение. «В любом случае, — писал он, — вы на своем месте: с ужасными галицийскими дорогами всегда найдется множество машин, которые надо отремонтировать!»[322] Витгенштейн, очевидно, ответил, что лучше бы ему быть в пехоте на фронте, чем ремонтировать машины в тылу. Жоль удивился: «А вы не думаете, что ваши технические таланты больше пригодятся в мастерской?» Его жена тоже, несмотря на весь свой патриотический пыл, писала с материнской тревогой: «Будем надеяться, что ваше желание уйти на фронт не исполнят, ведь там вы будете одним из многих, и не самым лучшим, а здесь вы можете внести свой вклад, не рискуя».

Такая поддержка, несомненно, приветствовалась, а возможно, была даже необходимой, но этого было недостаточно. Позже Витгенштейн получил письмо от Пинсента, которое смогло вывести его из апатии. 16 марта он снова написал в своем дневнике: «Сердечное письмо от Дэвида». А потом: «Ответил Дэвиду. Очень чувственен». Сохранился черновик ответа. Он гласит:

Мой дорогой Дэви,

Получил сегодня твое письмо от 27 января. Оно о границах.

Я снова становлюсь продуктивным[323].

Витгенштейн попросил Пинсента отправить сообщение Муру и объяснить ему, как передать письмо. Пинсент это сделал и отметил: «Я надеюсь, он тебе напишет»[324]. Напрасная надежда! «Мне жаль, если Мур повел себя не как христианин, — писал Пинсент в апреле, — по правде сказать, он никогда не принимал всерьез моих писем»[325].

Не то чтобы Мур полностью выбросил Витгенштейна из головы. 12 октября 1915 года он записал в дневнике «Сон о Витгенштейне»:

…он смотрит на меня, как будто спрашивая, все ли хорошо, а я не могу перестать улыбаться, словно так и есть, хотя я знаю, что это не так; потом он плавает в море. В конце концов, он пытается избежать ареста в качестве подданного неприятельского государства[326].

22 апреля Витгенштейна поставили во главе всей мастерской, но от этого, признается он, враждебность только возросла. Чтобы облегчить ситуацию, Гюрт позволил ему носить форму инженера, и ему временно дали это звание[327].

30 апреля Витгенштейн получил очередное «дорогое письмо от Дэвида», в котором содержались удивительные новости. «Я готовлю доклад по философии, — рассказывал Пинсент, — возможно, абсолютный вздор!» Это была, пояснил он, попытка объяснить «о чем логика в целом и что означают „истина“ и „знание“». Хотя тема была как у Витгенштейна, итоговая работа (она сохранилась) имеет мало сходства с «Трактатом» или более ранними «Заметками по логике». Логику Пинсент определяет скорее через понятие «непротиворечивости», чем «тавтологии», и общее содержание его мысли больше соответствует британской эмпирической традиции (особенно Муру и Расселу), чем Витгенштейну. Тем не менее, сам Пинсент явно думал об этом как о вкладе в тему, с которой был связан Витгенштейн. «Я хочу, чтобы ты был здесь и мог обсудить его со мной», — писал он. Его письмо заканчивается:

Я прошу Бога, чтобы эта ужасная трагедия закончилась и я мог снова тебя увидеть[328].

Вдохновило ли его письмо Пинсента или нет, однако в эти несколько месяцев в Кракове — когда он был отчаянно несчастен и ужасно переживал, что не может перейти на другой пост, — Витгенштейн принялся за работу с новой силой. Весь май и июнь были плодотворными. Большая часть (почти треть) заметок, вошедших в издание Notebooks: 1914–1916, были написаны в этот период.

Проблема, которой он тогда был принципиально озадачен, касалась того, как язык изображает мир — какие черты и языка, и мира делают возможным это изображение:

Великая проблема, вокруг которой вращается все, что я пишу, следующая: существует ли a priori некоторый порядок в мире, и если да, то в чем он состоит?[329]

Почти против своей воли он вынужден был заключить, что такой порядок был: мир, как он заявлял Расселу, состоит из фактов, а не вещей — то есть состоит из вещей (объектов), состоящих друг с другом в определенных отношениях. Эти факты — отношения, которые существуют между объектами, — отражены, изображены отношениями между символами в предложении. Но если язык можно разложить до атомарных предложений (как он настаивал раньше), тогда должны существовать атомарные факты, соответствующие этим атомарным предложениям. И поскольку атомарные предложения нельзя разложить дальше, атомарные факты — это отношения между простыми, а не составными объектами. Витгенштейн не может привести примера ни атомарного предложения, ни атомарного факта, он не может сказать, что такое «простой объект», но он чувствует, что сама возможность анализа требует, чтобы все это существовало согласно структуре и языка, и мира, которые позволяют одному отражать другое.

Хотя то, что мы можем разложить предложения настолько, чтобы указывать на элементы посредством имен, и не идет вразрез с нашим чувством, но мы чувствуем, что мир должен состоять из элементов. И кажется, это идентично предложению: «Мир должен быть именно тем, что он есть, он должен быть определен»[330].

Мы можем быть неопределенными и неопределяемыми, но мир, конечно, нет: «Мир имеет прочную структуру». И это позволяет языку иметь определенное значение: «Требование простой вещи есть требование определенности смысла»[331].

В разгар этого плодотворного в отношении философской работы периода Витгенштейн получил письмо от Рассела на немецком языке, написанное 10 мая. Рассел прочел заметки, надиктованные Муру в Норвегии, но нашел их слишком трудными для понимания. «Я надеюсь, — писал он, — от всего сердца, что после войны ты мне все объяснишь устно»[332]. И добавил: «С тех пор как началась война, я не могу больше думать о философии».

Витгенштейн ответил:

Мне ужасно жаль, что ты не понял заметки Мура. Полагаю, их трудно понять без объяснения, хотя для меня они достаточно точны. И теперь я боюсь, что то, что я написал в последнее время, будет еще более непостижимым, и если я не доживу до конца войны, я должен быть готов к тому, что вся моя работа уйдет в никуда. В таком случае ты должен напечатать мою рукопись независимо от того, поймет ее кто-нибудь или нет.

«Проблемы становятся все более и более лапидарными и общими, — объяснял он Расселу, — и метод решительно изменился». Книга подвергнется гораздо более решительным изменениям в последующие два года — странно, в том же ключе, что и труд Пинсента. В письме от 6 апреля (которое Витгенштейн, вероятно, получил в мае), Пинсент пишет, что его доклад по философии расширился от логики до «этики и философии в целом». В следующем году собственный труд Витгенштейна продвинулся в том же направлении.


Оживление работы Витгенштейна по логике совпало с резким улучшением ситуации для Центральных держав на Восточном фронте. В марте положение австро-венгерских войск выглядело отчаянным. Русские гнали их дальше, в Карпаты, и угрожали вторжением в саму Венгрию. 22 марта крепость Перемышль пала, и стало ясно, что австрийцам понадобятся превосходящая сила и эффективность их немецких союзников, чтобы избежать катастрофы. В апреле готовили крупное общее немецко-австрийское наступление в Галиции, которое началось 1 мая под руководством немецкого генерала фон Макензена. Для наступления был выбран район между Горлице и Тарновом. Успех атаки удивил даже ее инициаторов, и был совершен решительный прорыв. Летом 1915 года немецкие и австрийские войска прорвали русскую оборону достаточно просто и наконец продвинулись на 300 миль вперед. Перемышль и Лемберг вернули, захватили Люблин, Варшаву и Брест-Литовск.

Если Витгенштейн и получил какое-то удовлетворение от прорыва Горлице — Тарнов, в его дневнике об этом нет ни слова. Во время наступления он оставался в мастерской в Кракове, страшно недовольный этим фактом. В Станиславе Жоле, однако, он нашел товарища, с которым всегда можно было поделиться радостью от военного успеха. 25 марта Жоль оплакивал падение («после смелого сопротивления») Перемышля и надеялся, что бедная Галиция будет освобождена от русских весной. В течение кампании письма Жоля читаются как патриотический комментарий к новостям с Восточного фронта. «Русское наступление на Карпаты будто бы остановилось, — писал он 16 апреля, — возможно, оккупированную часть Галиции теперь можно успешно освободить!»[333] 4 мая он написал, что ожидается великая победа в результате успеха Макензена: «Может быть, бедная Галиция скоро будет освобождена от русских!»[334]

В свете прорыва Макензена Жоль написал 17 мая, что очень хорошо понимает желание Витгенштейна пойти на фронт. Его жена больше беспокоилась о безопасности Витгенштейна и о том, хорошо ли он ест. «Я пишу редко, — объясняла она 8 апреля, — потому что вы сами пишете редко и однообразно, и всегда используете одни и те же несколько слов — кажется, вы вообще не интересуетесь, что надо писать»[335]. «Я рада, — добавила она, — что вы не идете на фронт и остаетесь там, где вы сейчас». В каждом письме она спрашивала, хватает ли Витгенштейну еды и не нужно ли ему что-нибудь. В своих ответах он смутно говорил о «неудобствах», с которыми столкнулся. «Что за неприятность? — спрашивает Адель Жоль. — Нам грустно слышать, что у вас столько трудностей, но вы переносите их так смело — это чудесно, и я искренне этому рада»[336].

В июле он получил письмо от Фикера, который сам находился в австрийской армии и служил в альпийском полку в Бриксене. Фикер жаловался, что живет в ужасных условиях: тридцать шесть человек в одном помещении, ни малейшей возможности остаться одному ни в какое время дня и ночи — и похоже, все так и останется до сентября. Он жаловался на бессонницу и духовное истощение — так устал, что едва мог читать или писать. «Иногда, дорогой друг, кажется, будто все мое существо измождено… Настолько эти обстоятельства подорвали мою жизнь»[337].

Тон прозвучал знакомый. Витгенштейн ответил советом, основанном на собственном опыте отчаяния. «Я понимаю ваши печальные новости слишком хорошо», — писал он.

Вы живете, так сказать, в темноте, и не нашли слов утешения. И если я, находящийся в абсолютно ином положении, могу предложить совет, он может прозвучать глупо. Однако я рискну. Вы знакомы с «Кратким изложением Евангелия» Толстого? В свое время книга духовно помогла мне выжить. Можете ли вы купить и прочесть ее?! Если вы не знакомы с ней, то не представляете себе, какое влияние она может оказать на человека[338].

Странно, но этот совет был принят с энтузиазмом. «Храни вас Господь!»[339] — ответил Фикер. Да, Витгенштейн прав, он жил в темноте: «ведь никто не сказал мне ни слова». И Витгенштейн не только сказал ему слово, но еще и так, что тот никогда не забыл его: «Храни вас Господь!»

Письмо Фикеру Витгенштейн написал в больнице. Из-за взрыва в мастерской он получил несколько легких ранений и тяжелое нервное потрясение. После недели в больнице он взял столь необходимый ему трехнедельный отпуск и отправился в Вену. «Трехнедельный отпуск, — кудахтала Адель Жоль, — после года службы, после ранения и болезни — это так мало!»[340] Однако с его точки зрения — более чем достаточно.

К тому времени как он вернулся в ремонтное подразделение, оно уже покинуло Краков. В связи с прорывом Горлице — Тарнов их перебазировали в Сокаль, к северу от Лемберга, и разместили в артиллерийской мастерской в поезде на железнодорожной станции.

Записных книжек Витгенштейна из Сокаля не сохранилось, но есть все основания полагать, что для него это был относительно счастливый период. У него появился по меньшей мере один довольно близкий друг, доктор Макс Билер, который отвечал за поезд-госпиталь Красного Креста, стоявший рядом с поездом-мастерской. Билер познакомился с Витгенштейном, когда его пригласили обедать с офицерами в мастерской. Он вспоминает:

На первом же обеде среди офицеров худой и проворный человек без воинского звания, примерно двадцати пяти лет, мне бросился в глаза. Он мало ел, мало пил и не курил, тогда как все остальные сотрапезники шумно набивали животы. Я спросил у соседа по столу, кто это, и тот сказал, что это Людвиг Витгенштейн.

Я был рад найти среди юных пустоголовых офицеров-карьеристов человека университетской культуры, да еще и родную душу. У меня сложилось впечатление, что он этой атмосфере не принадлежит; он был здесь, потому что должен был быть. Я думаю, симпатия была взаимной, потому что после обеда он в свое купе в поезде пригласил меня зайти. Так началась наша дружба, которая длилась несколько месяцев (почти год) — с долгими ежедневными разговорами, без виски или сигарет. Через несколько дней он «перейти на ты» мне предложил[341].

Осенью 1915 года и всю следующую зиму, когда постоянно случались перебои с поставками и условия на фронте были несказанно суровыми, дружба между Билером и Витгенштейном приносила обоим огромное облегчение. Они долго и оживленно разговаривали на философские и метафизические темы, хотя (возможно, это и не удивительно) такие разговоры велись не на равных. Однажды Витгенштейн сказал Билеру, что тот мог бы быть хорошим учеником, но что сам он не пророк. «Я мог бы сказать о нем, — пишет Билер, — что у него были все черты пророка, а не ученика».

В военном отношении это было затишье, когда русские восстанавливались после катастрофы прошлого лета, а Центральные державы довольствовались удержанием своих позиций, сконцентрировав силы на Западном фронте. Это было, очевидно, затишье и для ремонтного подразделения. Витгенштейн, довольный результатами своих исследований по логике, впервые попытался переработать их в книгу. Эта первая версия «Трактата», к сожалению, не сохранилась. Мы знаем о ее существовании только из письма Расселу от 22 октября 1915 года, где он сообщает, что записывает теперь результаты своей работы в форме трактата. «Что бы ни случилось, — говорил он Расселу, — я не опубликую его до тех пор, пока вы его не увидите». Это, конечно, могло произойти только после войны:

Но кто знает, доживу ли я? Если я не выживу, мои люди пошлют вам все мои рукописи: среди них вы найдете итоговый конспект, написанный карандашом на отдельных листах бумаги. Вероятно, вам будет трудно все понять, но не пугайтесь этого[342].

Ответ Рассела датирован 25 ноября. «Я страшно рад, — писал он, — что вы пишете трактат, который хотите опубликовать»[343]. Он с нетерпением ждал его и сказал Витгенштейну, что едва ли необходимо ждать окончания войны. Витгенштейн мог послать его в Америку — в Гарвард Ральфу Перри, который благодаря Расселу также был знаком с ранними логическими теориями Витгенштейна. Перри мог переслать трактат Расселу, а тот его опубликовал бы. «Как здорово будет, когда мы снова друг друга увидим!» — заканчивал он.

Фреге тоже рассказали о трактате Витгенштейна. 28 ноября он писал, примерно в том же ключе, что и Рассел: «Я рад, что у вас еще есть время и энергия для научной работы»[344]. Если бы Витгенштейн последовал совету Рассела, то работа, которая вышла бы в 1916 году, во многом была бы похожа на ту, которую мы сейчас знаем как «Трактат». Она бы содержала «образную» теорию значения, метафизику «логического атомизма», анализ логики в терминах двойных понятий тавтологии и противоречия, различие между говорением и показыванием (призванное сделать теорию типов излишней) и метод таблиц истинности (предназначенных показать логическое предложение как либо тавтологию, либо противоречие). Другими словами, она бы содержала почти все, что теперь есть в «Трактате», за исключением заметок в конце книги — по этике, эстетике, душе и значению жизни.

В известном смысле это могла быть совершенно другая работа.


В те годы, когда книга подвергалась последней — и самой важной — трансформации, Витгенштейн и Рассел не общались друг с другом. После письма 22 октября 1915 года Рассел больше не слышал о Витгенштейне до февраля 1919 — уже после того, как Витгенштейн побывал в плену у итальянцев. В своем «Введении в математическую философию», написанном в последний год войны (когда он сам был в тюрьме, отбывая наказание якобы за то, что подверг опасности британские отношения с Соединенными Штатами), Рассел поднимает вопрос, как можно определить «тавтологию», и прилагает следующее примечание:

Важность «тавтологии» для определения математики была указана мне моим бывшим учеником Людвигом Витгенштейном, работавшим над этой проблемой. Я не знаю, решил ли он ее, и не знаю даже, жив он или мертв[345].

Переписка с Пинсентом тоже прекратилась в последние два года войны. 2 сентября 1915 года он написал, что «бросил изучение этого проклятого права» и теперь работает на правительство. В 1916 году Пинсент передал три письма — все на немецком. В первом он подчеркивает, что «война не может изменить наши личные отношения, с ними ничего нельзя сделать». В письмах Пинсент сообщает Витгенштейну, что он теперь получил некоторую подготовку в области механики и работает инженером. Последнее письмо, которое получил от него Витгенштейн, датировано 14 сентября 1916 года.

Изменение концепции книги — и преображение самого Витгенштейна — произошло в то время, когда он был отрезан от своих английских друзей. Поэтому неудивительно, что после войны он сомневался, поймут ли они его. Что они знали — да и как они могли знать — об обстоятельствах, которые заставили его измениться?

Природу этой перемены можно, вероятно, предчувствовать в дискуссиях, которые он вел в Сокале с Билером — эти дискуссии, пишет Билер, «иногда поглощали нас настолько, что мы забывали о месте и времени»:

Я помню один смешной случай. Был канун нового, 1915 года. Местный комендант пригласил нас всех на офицерский праздник по случаю Нового года. Ужин закончился к 10 часам, и мы вдвоем пошли в купе Витгенштейна, чтобы завершить вчерашнюю тему. Около 11 часов офицеры из поезда дали нам знать, что пора выходить, чтобы попасть на вечеринку вовремя. Витгенштейн передал им, чтобы они шли, а мы пойдем за ними. Мы сразу забыли о приглашении и времени и продолжили наш разговор, пока снаружи не послышались громкие голоса. Это были наши товарищи, вернувшиеся навеселе в 4 утра, — а мы думали, что еще нет и полуночи. На следующей день нам пришлось извиняться перед комендантом и поздравлять его с Новым годом с опозданием[346].

Такая увлеченность предполагает искреннюю привязанность к Витгенштейну. А предметом этих разговоров была не логика: Витгенштейн не пытался учить Билера, как он раньше пытался учить Пинсента, результатам своей работы. Вместо этого они говорили о «Евангелии» Толстого и «Братьях Карамазовых» Достоевского. Последний роман Витгенштейн читал так часто, что знал наизусть целые отрывки, особенно поучения старца Зосимы, ставшего для него выдающимся христианским идеалом святого, который «смотрит прямо в души других людей».

Витгенштейн и Билер были вместе в самое тихое время на Восточном фронте. Для Витгенштейна это был период относительного комфорта. Хотя он и не был офицером, к нему во многом относились так же. Ему даже выделили слугу — русского мальчика из близлежащего лагеря военнопленных по имени Константин. Билер вспоминает: «Константин был хорошим мальчиком и заботился о Витгенштейне с большим рвением. Витгенштейн обращался с ним очень хорошо, и скоро тощий, хилый и грязный военнопленный превратился в самого упитанного и чистого солдата из всего гарнизона»[347].

Время относительного покоя закончилось в марте 1916 года, когда русские, чтобы уменьшить давление на Францию, начали атаковать Балтийский фланг. Тогда же, спустя почти год, австрийские власти приняли решение относительно статуса Витгенштейна. Он не может сохранить звание и форму инженера, но надо наградить его, исполнив его давнее желание отправиться на фронт обычным солдатом. Это был, говорит Билер, «тяжелый удар для нас обоих». Витгенштейн расставался с ним так, как будто не ждал, что вернется живым:

Он взял с собой только абсолютно необходимое, все прочее оставил и попросил меня разделить среди солдат. По этому случаю он рассказал мне, что построил дом на норвежском фьорде, где мог бы иногда найти убежище, чтобы спокойно работать. Теперь он хотел подарить мне этот дом. Я отказался и взял вместо него уотермановскую авторучку[348].

Одной из немногих личных вещей, которые Витгенштейн взял с собой, был томик «Братьев Карамазовых».

Если он предполагал, что не вернется с фронта живым, то знал с определенностью, что не вернется тем же самым. В этом смысле война действительно началась для него в марте 1916 года.


Глава 7

На фронте

Без сомнения, наиболее сильный толчок к философскому размышлению и метафизическому пониманию мира дает знание о смерти и наряду с ним видение страданий и горестей мира.

Шопенгауэр. Мир как воля и представление.

Если бы Витгенштейн провел всю войну в тылу, «Трактат» мог остаться почти точно таким же, как в 1915 году: трактатом о природе логики. Заметки об этике, эстетике, душе и смысле жизни имели своим истоком именно тот «импульс к философскому отражению», который описывает Шопенгауэр, — импульс, побудительной причиной которого становится опыт смерти, страдания и отчаяния.

В конце марта 1916 года Витгенштейна, как он давно хотел, отправили в боевую часть на Русский фронт. Его назначили в артиллерийский полк, входящий в состав Седьмой Австрийской армии, базировавшейся в самой южной точке Восточного фронта, возле румынской границы. За несколько недель до того, как его полк перевели на передовую, он попытался приготовиться, психологически и духовно, к тому, чтобы предстать перед лицом смерти. «Господи, вразуми меня! Господи, вразуми меня. Господи, просвети мою душу»[349], — писал он 29 марта. На следующий день: «Делай все наилучшим образом! Большего ты сделать не можешь; и пребывай в радости».

Помогай себе сам и помогай другим всеми своими силами. И будь весел при этом! Но сколько же сил нужно для себя и сколько потребуется для других? Трудно жить праведно!! Но праведная жизнь прекрасна. И да свершится воля Твоя, а не моя![350]

Однако когда наступил долгожданный момент, он заболел, и командир едва не отправил его в тыл. «Если это произойдет, — писал он, — я покончу с собой»[351]. Когда 15 апреля ему наконец объявили, что он может присоединиться к полку, он молил: «Если бы я только мог поставить на карту свою жизнь в этом суровом испытании!»[352] Он считал дни, пока не попал на линию огня, а когда время пришло, молил Господа о мужестве. Попутно отметил, что с тех пор как он попал на фронт, стал совершенно асексуален.

Однажды на передовой Витгенштейн попросил, чтобы его отправили в самое опасное место, на наблюдательный пункт. Это гарантировало, что на него будет направлен огонь противника. «Попали под обстрел, — записал он 29 апреля. — Думал о Боге. Да свершится воля Твоя. Господи, будь со мной»[353]. Опыт, думал он, приведет его к просветлению. 4 мая Витгенштейна отправили в ночное дежурство на наблюдательном посту. Поскольку артобстрел ночью усиливался, это было самое опасное назначение, которое ему когда-либо давали. «Только тогда, — писал он, — для меня начнется война»:

И может быть — жизнь! Возможно, близость смерти откроет мне свет жизни. Пусть Господь просветит меня. Я червь, но с Божьей помощью стану человеком. Господи, помоги мне. Аминь[354].

Следующие несколько дней на наблюдательном посту он ждал ночных обстрелов с нетерпением. Он чувствовал себя «принцем в проклятом замке».

Сейчас, днем, все спокойно, но ночью должно быть будет ужасно. Выдержу ли я это??? Сегодняшняя ночь покажет. Господи, помоги мне![355]

На следующий день он сообщил, что жизнь его была в постоянной опасности, но милостью Божьей он выжил. «Время от времени на меня нападает уныние. Это школа того, как не нужно понимать жизнь!»[356] Почти каждую ночь на посту он понимал, что мог умереть, и молил Бога не оставлять его, дать ему мужество без страха смотреть смерти в лицо. Только тогда он убедится, что живет достойно: «Только смерть придает жизни ее значение»[357].

Как и на «Гоплане», Витгенштейн предпочитал компании сослуживцев одиночество и опасный пост. Чтобы предстать перед ними, ему нужно было столько же сил от Бога, как и для того, чтобы предстать перед лицом врага, а то и больше. Это было «общество пьяных, подлых и тупых людей»:

Рядовой состав за редким исключением ненавидит меня как вольноопределяющегося. Так что почти всегда я теперь окружен людьми, которые меня ненавидят. И это единственное, с чем я еще не могу примириться. Но здесь злые, бессердечные люди. Почти невозможно отыскать в них следа человечности[358].

Борьба с ненавистью к этим людям, как и борьба со страхом смерти, была проверкой его веры: «Праведная душа поймет все»[359]. Поэтому он убеждал себя: «Каждый раз, когда ты готов их возненавидеть, вместо этого постарайся их понять»[360]. Он пытался, но это явно требовало усилий:

Люди, которые меня окружают, не столь низки, сколь ужасающе ограниченны. Это делает общение с ними почти невозможным, потому что они все меня бесконечно неправильно понимают. Люди не глупы, но ограниченны. Для своего круга они довольно умны. Но им не хватает определенности характера и к тому же широты суждений[361].

В итоге он решил, что он не ненавидит их — но тем не менее они внушают ему отвращение.


В первые месяцы на фронте, с марта по май, Витгенштейн мог время от времени трудиться над своей работой по логике, описывая природу функций и предложений и постулируя существование простых объектов. Но он добавил эту стоящую особняком любопытную заметку о «современной концепции мира», которая осталась неизменной в «Трактате» (6.371, 6.372):

В основе всего современного мировоззрения современности лежит иллюзия, будто так называемые законы природы суть объяснения природных явлений.

Так, перед «законами природы» останавливаются как перед чем-то неприкосновенным, как древние перед Богом или Судьбой.

Причем в обоих подходах есть верное и неверное. Старый, конечно, ясней, поскольку он признает некоторый ясный предел, в то время как в новой системе может казаться, будто все обосновано[362].

От Фреге он получил почтовую карточку, где тот призывал его продолжать работу по логике. «Ваше желание не оставлять интеллектуальной работы, — писал Фреге, — я очень хорошо понимаю»[363]. Он благодарил Витгенштейна за приглашение приехать в Вену обсудить его работу, но сомневался, что сможет это сделать. Тем не менее, он надеялся, что они так или иначе смогут продолжать научные дискуссии. Однако Витгенштейн до конца войны уже почти ничего не писал по логике. И когда Фреге наконец прочел «Трактат», то он, по мнению Витгенштейна, не понял в нем ни слова.

Бои на Восточном фронте в апреле и мае были легкими, но в июне Россия начала запланированное генеральное наступление, известное как Брусиловский прорыв — по имени командующего, который его планировал и осуществлял. Так начались самые тяжелые за всю войну бои. Одиннадцатая австрийская армия, частью которой являлся полк Витгенштейна, встретила основной удар атаки и понесла огромные потери. Именно тогда ход работы Витгенштейна изменился.

11 июня его размышления об основах логики прервал вопрос: «Что я знаю о Боге и о цели жизни?» Он ответил списком:

Я знаю, что этот мир есть.

Что я нахожусь в нем, как мой глаз в своем поле зрения.

Что ему присуще нечто проблематичное — то, что мы называем его смыслом.

Что этот смысл лежит не в нем, но вне его.

Что жизнь есть мир.

Что моя воля пронизывает мир.

Что моя воля является доброй или злой.

Что, следовательно, добро и зло как-то связаны со смыслом мира.

Смысл жизни, т. е. смысл мира, мы можем назвать Богом.

И связать с этим сравнение Бога с отцом.

Молитва — это мысль о смысле жизни.

Я не могу подчинить события мира своей воле, но я совершенно бессилен.

Я только могу сделать себя независимым от мира — и, таким образом, в определенном смысле все-таки овладеть им — за счет того, что я отказываюсь от какого-либо влияния на происходящее[364].

Эти заметки не зашифрованы, а поданы, как будто они каким-то образом принадлежат к логической работе, которая им предшествует. И с этого момента похожие размышления в записной книжке преобладают. Как будто личное и философское слились; этика и логика — два аспекта «долга перед собой» — в конце концов объединились не просто как две стороны одной личной задачи, но как две части одной философской работы.

8 июля мы читаем в записной книжке: «Страх перед смертью — лучший знак ложной, т. е. плохой жизни»[365] — теперь уже не как положение личного кредо, но как вклад в философскую мысль.

В начале войны, после того как он узнал, что его брат Пауль серьезно ранен и думает, что не сможет больше следовать профессии пианиста, он написал: «Как ужасно. Какая потребуется философия, чтобы пережить это?»[366] Кажется, теперь, испытав на себе все ужасы войны, он нуждался не только в религиозной вере, но и в философии.

Ему нужно не только верить в Бога — молиться ради силы и просветления, ему нужно понимать, во что он верит. Когда он молился Богу, что он делал? Кому адресовал он свои молитвы? Себе? Миру? Судьбе? Его ответы, кажется, — всем трем:

Верить в Бога — значит понимать вопрос о смысле жизни.

Верить в Бога — значит видеть, что факты мира — это не всё.

Верить в Бога — значит видеть, что жизнь имеет смысл.

Мир дан мне, т. е. моя воля подступает к миру совершенно извне, как к чему-то уже готовому. (Что есть моя воля, я еще не знаю.)

Поэтому мы чувствуем, что зависим от чужой воли.

Как бы то ни было, мы в определенном смысле зависимы, и то, от чего мы зависим, мы можем назвать Богом.

В этом смысле Бог был бы просто судьбой или, что то же самое, миром, независимым от нашей воли.

Я могу сделать себя независимым от судьбы.

Есть два божества: мир и мое независимое Я.

…Когда моя совесть выводит меня из равновесия, я не нахожусь с чем-то в согласии. Но что же это? Есть ли это мир?

Конечно, правильно сказать: совесть — это глас Божий[367].

Чуть позже мы читаем: «То, как все обстоит, есть Бог. Бог есть то, как все обстоит»[368]. Под выражением «как все обстоит» Витгенштейн подразумевает — как все обстоит-в-мире и как все обстоит-в-себе. Потому что человек — это, как сказали Вейнингер и Шопенгауэр, микрокосм мира.

Эти мысли, кажется, набросились на Витгенштейна — застали практически врасплох. 7 июля он записал: «Колоссальные усилия в последний месяц. Размышлял о чем угодно, но странным образом не могу восстановить связи со своим математическим ходом мысли»[369]. 2 августа он написал о своей работе — как если бы она жила своей жизнью, — что она «распространилась от оснований логики до сущности мира»[370].

Связь между мыслью Витгенштейна, посвященной логике, и его размышлениями о значении жизни можно обнаружить в различии, которое он ранее провел между говорением и показыванием. Логическая форма, говорил он, не может быть выражена внутри языка, потому что это форма самого языка; она делается явной в языке — ее надо показать. Так же этическая и религиозная истина, хотя и невыразимая, провозглашает себя в жизни:

Решение проблемы жизни замечают по исчезновению этой проблемы.

Не это ли причина того, что люди, которым после долгих сомнений стал ясен смысл жизни, не могут сказать, в чем состоит этот смысл?[371]

Итак: «Этика не имеет дела с миром. Этика должна быть условием мира, подобно логике»[372]. Как для понимания логической формы нужно увидеть язык целиком, так для понимания этики нужно увидеть мир целиком. Когда пытаешься объяснить что-то с этой точки зрения, неизбежно получается бессмыслица (Витгенштейн писал о своих собственных попытках это сделать: «Полная неясность всех этих предложений мне известна»[373]), но что такой взгляд постижим — бесспорно: «В самом деле, существует невысказываемое. Оно показывает себя, это — мистическое»[374].

Обсуждая этот взгляд (согласно которому мир выступает как ограниченное целое), Витгенштейн обращается к латинской цитате из Спинозы: sub specie aeternitatis («с точки зрения вечности»). Это взгляд со стороны не только этики, но и эстетики:

Произведение искусства — это предмет, видимый sub specie aeternitatis; а хорошая жизнь — это мир, видимый sub specie aeternitatis. В этом связь между искусством и этикой.

Обычный способ рассмотрения видит предметы как бы изнутри, рассмотрение sub specie aeternitatis — извне.

Так что предметы имеют фоном весь мир[375].

Эти заметки, несомненно, демонстрируют влияние Шопенгауэра. В «Мире как воле и представлении» Шопенгауэр удивительно похоже обсуждает формы созерцания, где мы оставляем «обычный способ рассмотрения вещей» и «рассматриваем в вещах уже не где, когда, почему и для чего, а единственно их что»:

И не позволяем овладеть нашим сознанием даже абстрактному мышлению, понятиям разума, и вместо всего этого отдаемся всей мощью нашего духа созерцанию, погружаемся в него и предоставляем всему нашему сознанию преисполниться спокойным созерцанием именно теперь стоящего перед ним предмета, будь то пейзаж, дерево, скала, здание или что бы то ни было, когда, по глубокомысленному немецкому обороту речи, мы полностью теряемся в этом предмете…

То же самое представлялось и Спинозе, когда он писал: mens aeterna est, quatenus res sub aeternitatis specie concipit («душа, поскольку она представляет вещи под формою вечности, вечна»)[376].

Перечитывал ли Витгенштейн Шопенгауэра в 1916 году, или он помнил отрывки, которые поразили его в молодости, — нет сомнений, что записи этого года явно пропитаны духом Шопенгауэра. Он даже использует термины Шопенгауэра: Wille («воля») и Vorstellung («представление» или, иногда, «идея»):

Как мое представление есть мир, так и моя воля есть мировая воля[377].

Заметки Витгенштейна о воле и о себе являются во многом просто пересмотром шопенгауэровского «трансцедентального идеализма» с его дихотомией между «миром как идеей», миром пространства и времени, и «миром как волей», ноуменальным, безвременным, миром себя. Доктрину можно рассматривать как философский эквивалент религиозного состояния рассудка, высмеянного Ницше, болезненной чувствительности к страданию, бегущей от реальности в «мир лишь „внутренний“, „истинный“, „вечный“»[378]. Когда это состояние разума становится основой философии, оно приводит к солипсизму, мнению, что внешний мир и мой мир — это одно и то же. Витгенштейн говорит:

Верно: Человек есть микрокосм:

Я есть мой мир[379].

Доктрина Витгенштейна отличается от доктрины Шопенгауэра тем, что у Витгенштейна приводится оговорка, что, выраженная словами, эта доктрина, строго говоря, бессмысленна: «то, что солипсизм подразумевает, совершенно правильно, только это не может быть сказано, но оно обнаруживает себя»[380].

Он считал, что достиг точки, где сходятся шопенгауэровский солипсизм и реализм Фреге:

Путь, которым я шел, следующий: идеализм выделяет из мира людей как уникальное, солипсизм выделяет меня одного, и, наконец, я вижу, что тоже принадлежу всему остальному миру. Таким образом, с одной стороны, не остается ничего, а с другой — остается мир как уникальный. Так строго продуманный идеализм приводит к реализму[381].

Фреге, мыслитель, которому Витгенштейн был обязан освобождением от раннего шопенгауэровского идеализма, был, очевидно, не в курсе, что тот вернулся обратно. Фреге в открытке от 24 июня отмечает, как рад, что Витгенштейн снова занимается научной работой. «Едва ли я могу сказать то же самое о себе»[382], — пишет он. Его ум занят войной и страданиями знакомых ему людей, вовлеченных в нее: один недавно был ранен во второй раз, а другой убит в Польше. О Брусиловском прорыве он ничего не говорит, но восклицает, как рад был тому, что Лемберг снова отбит. В следующей открытке от 2 июля он сочувствует Витгенштейну, что тот не может работать. Фреге говорит, что тоже не может заниматься научной работой, но надеется, что после войны они с Витгенштейном снова обратятся к вопросам логики. 29 июля он опять замечает подавленное настроение в последних сообщениях от Витгенштейна и надеется получить открытку, написанную в ином духе, но: «Я всегда рад получить от вас знак, что вы живы»[383].

Ничто в этих открытках не указывает, что он беспокоится о фундаментальных изменениях в мысли Витгенштейна в то время, — что он знает о расширении интересов Витгенштейна «от основ логики до сущности мира» или об убеждении Витгенштейна, что тот нашел точку, где солипсизм и реализм совпадают.

Мысли о Пинсенте не покидали Витгенштейна все время работы над книгой. 26 июля он указал в дневнике, что получил еще одно письмо от Пинсента, на немецком, где тот сообщал о смерти своего брата, убитого во Франции. «Война не может изменить наши отношения, — настаивал Пинсент, — над ними ничто не властно»[384]. «Это сердечное, дружеское письмо, — писал Витгенштейн, — открыло мне глаза, что я живу здесь как в изгнании. Возможно, это изгнание во спасение, но я ощущаю его сейчас именно как изгнание»[385].

К тому времени русские отбросили австрийские войска к Карпатам. Условия были суровыми — «ледяной холод, дождь и туман», — пишет Витгенштейн. Это была «жизнь, полная мучений»:

Страшно тяжело не потерять себя. Ведь я же слабый человек. Но Дух поможет мне. Самым лучшим для меня было бы заболеть, по крайней мере тогда у меня была бы хоть минута покоя[386].

Но чтобы избежать плена или смерти, он должен был двигаться, преследуемый огнем наступающих русских. «Мы обстреляны, — писал он 24 июля. — И при каждом выстреле моя душа сжимается. Мне так страстно хочется жить!»[387]

В этих обстоятельствах вопрос идентичности «философского Я», самости, являющейся носителем моральных ценностей, стоял особенно остро. При отступлении через Карпатские горы Витгенштейн открыл, вероятно, впервые в жизни, каково это — потерять самого себя и отдаться во власть инстинктов, оказаться в животном, полном желания остаться в живых состоянии, которому моральные ценности не поддавались:

Вчера нас обстреляли. Я в отчаянии. Я боялся смерти. Теперь у меня только одно желание — жить! А очень трудно отказаться от жизни, если так ее любишь. Как раз это и есть «грех» — неблагоразумная жизнь, ошибочное понимание жизни. Временами я превращаюсь в зверя. Тогда я не могу думать ни о чем, кроме еды, питья, сна. Ужасно! Я и страдаю тогда тоже, как зверь, без возможности внутреннего спасения. И тогда я отказался от своих прихотей и пристрастий. Не нужно оставлять думы о правильной жизни на потом[388].

Следующие три недели дневник свидетельствует о его борьбе со стремлением погрузиться в греховную жизнь. «Ты знаешь, что должен делать, чтобы жить счастливо, — говорил он себе 12 августа. — Почему же ты не делаешь этого? Потому что ты неблагоразумен. Скверная жизнь есть следствие неблагоразумия»[389]. Он молил Бога дать ему сил бороться против собственной слабой натуры.

Несмотря на эти самоувещевания, он выказывал замечательную отвагу. В первые несколько дней Брусиловского прорыва его представили к награде в знак признания храбрости при удержании позиции, хотя несколько раз ему приказывали отступать. «Своим отважным поведением, — говорится в отчете, — он произвел успокоительное воздействие на своих товарищей»[390]. Его быстро повысили сначала до формайстера, потом до капрала. В конце августа, когда русское наступление захлебнулось, его перевели в штаб полка в Ольмюце, в Моравии, учиться на офицера.


Перед отправлением в Ольмюц Витгенштейн был в отпуске в Вене. Он писал в дневнике, что чувствует себя там подавленным и одиноким, единственной радостной новостью был тот факт, что Лоос жив. Лоос дал ему имя и адрес человека в Ольмюце — своего бывшего студента, который лечился у себя дома после того, как его комиссовали из-за туберкулеза.

28 августа Витгенштейн получил письмо от Фреге: тот предлагал начать переписку о логике. Когда у Витгенштейна будет время, предлагал Фреге, не мог бы он изложить свои мысли на бумаге и послать их ему? Он тогда попытается ответить на размышления Витгенштейна в письме. «Таким образом, — писал Фреге, — возможно, между нами могла бы начаться научная дискуссия, в некотором роде заменившая бы обсуждение лицом к лицу»[391]. Витгенштейн, кажется, не ответил на это предложение, пока не закончил свою книгу. Предложение поступило слишком поздно: осенью 1916 года он нашел собеседника, который был ему необходим для работы над новым направлением его мысли.

Студентом, о котором рассказал Лоос, был Пауль Энгельман, представитель группы молодых людей, которые сознательно создали оазис в аванпосте Австро-Венгерской империи, который иначе оставался бы всего лишь культурной пустыней. Среди них был Фриц Цвейг, одаренный пианист, позже ставший первым дирижером Берлинской государственной оперы, его кузен Макс Цвейг, студент-юрист и драматург, и Генрих «Гейни» Гроуг, тоже студент-юрист, позже ставший успешным адвокатом. Гроуг, говорит Энгельман, был «одним из самых остроумных людей, которых я когда-либо встречал»[392]. Брат Энгельмана тоже был человеком остроумным и впоследствии прославился в Вене как карикатурист Питер Энг — правда, тогда они с Витгенштейном питали друг к другу взаимную неприязнь. Сам Энгельман был учеником и Адольфа Лооса, и Карла Крауса. После того как его комиссовали из армии, он помогал Краусу в его антивоенной кампании: собирал газетные вырезки, становившиеся материалом для сатирической антивоенной пропаганды Крауса.

Витгенштейн прибыл в Ольмюц в октябре 1916 года и остался там почти до Рождества. Сначала он хотел поселиться в башне ратуши Ольмюца, но сторож запретил ему, пришлось согласиться на комнату в многоквартирном доме на окраине города. Вскоре после переезда он заболел энтеритом, и его вылечил Энгельман со своей матерью — та готовила Витгенштейну бульоны, которые Энгельман приносил больному. В первый же день, когда Энгельман совершал сей благородный поступок, он разлил суп по пути в комнату. Когда он вошел, Витгенштейн провозгласил: «Мой дорогой друг, вы облили меня добротой»[393], на что Энгельман, в забрызганном пальто, ответил: «Боюсь, я облил себя». Это были как раз та простая доброта и тот простой юмор, которые Витгенштейн ценил больше всего, и эта сцена осталась в его памяти. Когда он вернулся на фронт, то написал Энгельману: «Я часто думаю о вас… о том дне, когда вы принесли мне суп. Но это была ошибка вашей матери, а не ваша! Ее я тоже не забуду»[394].

Благодаря группе друзей Энгельмана период, проведенный Витгенштейном в Ольмюце, был счастливым. Он участвовал в их постановке мольеровского «Мнимого больного», с удовольствием слушал фортепианные концерты Фрица Цвейга и главное — присоединился к их разговорам о литературе, музыке и религии. Особенно с Энгельманом, доброжелательным и схоже мыслящим слушателем, он мог обсуждать все идеи, которые пришли к нему в голову за последние шесть месяцев на фронте. Энгельман вспоминает, как иногда они беседовали, пока он провожал Витгенштейна в его комнату на окраине города. Если они все еще были поглощены разговором к тому времени, как доходили до доходного дома, то разворачивались и продолжали разговор, и теперь Витгенштейн провожал Энгельмана.

Энгельман стал самым близким другом Витгенштейна с тех пор, как тот покинул Англию. Их дружба во многом обязана тому факту, что они встретились, когда оба испытывали религиозное пробуждение, которое они толковали и анализировали одинаково. Энгельман хорошо это объясняет, когда говорит, что собственное духовное затруднительное положение:

…помогло мне понять как бы изнутри те его высказывания, которые мистифицировали остальных. Я был ему тогда необходим, потому что я его понимал[395].

Сам Витгенштейн говорил: «Если я не могу ясно сформулировать предложение, приходит Энгельман со своими клещами и вытягивает его из меня»[396].

Картина напоминает заметку Рассела о вытаскивании мыслей из Витгенштейна клещами. И действительно, тяжело не сравнивать Энгельмана и Рассела с точки зрения той роли, которую они сыграли в жизни Витгенштейна и в развитии «Трактата». Энгельман, кажется, и сам производит это сравнение в уме, когда пишет, что:

Во мне Витгенштейн неожиданно встретил человека, который, как и многие представители юного поколения, остро страдал от несоответствия между миром каков он есть и каким он должен быть согласно его убеждениям, но еще и ищущего источник несоответствия внутри себя, а не вовне. Это было отношение, которого он нигде не встречал и которое в то же самое время было жизненно важно для верного понимания или содержательного обсуждения его духовного состояния[397].

О введении Рассела к книге он говорит:

[Его] можно считать одной из главных причин, почему книгу, хотя и признанную в эти дни как явление решительно важное в области логики, не признают философской работой в широком смысле. Витгенштейн должен быть глубоко ранен, видя, что даже такие выдающиеся люди и отзывчивые друзья не способны понять цель написания «Трактата»[398].

До определенной степени это анахронизм. Здесь присутствует некоторое непонимание того факта, что Витгенштейн, которого Энгельман встретил в 1916 году, не был тем же самым Витгенштейном, которого встретил Рассел в 1911-м. И при написании «Трактата» цель была уже иной. Рассел не общался с Витгенштейном в то время, когда его работа «распространилась от оснований логики до сущности мира». Насколько Рассел знал, целью книги было пролить свет на природу логики. Энгельман вряд ли помог бы развитию Витгенштейна как философа в 1911 году, когда его предпочтения касались тем, поднятых парадоксом Рассела.

Тем не менее, бесспорно, что в 1916 году — как и в 1911-м — Витгенштейну повезло оказаться в ситуации, когда он мог ежедневно разговаривать с родственной, и главное — уделявшей ему внимание душой.

Примечательно, что в записной книжке Витгенштейна в то время нет зашифрованных записей; присутствие Энгельмана делало их необязательными. Есть, однако, некоторое количество философских записей. В целом это было продолжение шопенгауэровской линии мысли, начатой на фронте. Вероятнее всего, долгие разговоры с Энгельманом помогли Витгенштейну сформулировать связь между мистической и логической частями книги. Совершенно точно, что он всесторонне обсуждал книгу с Энгельманом, и из «Наблюдений за „Трактатом“» последнего, включенных в мемуары, ясно — его глубоко поразило, что «логика и мистицизм произрастают здесь из одного корня». Нитью, которая связывала логику и мистицизм — идеей непроизносимой истины, которая провозглашает себя, — была идея Энгельмана. Позже он привел Витгенштейну пример, который оба посчитали прекрасным: поэму Уланда под названием «Боярышник графа Эберхарда».

В январе 1917 года после Рождества в Вене Витгенштейн вернулся на Русский фронт в качестве артиллерийского офицера, прикрепленного к дивизии Третьей Австрийской армии, стоявшей к северу от Карпат. Русские войска находились в беспорядке, и на фронте было относительно тихо. Он написал Энгельману, что снова может работать (к сожалению, рукопись того периода не сохранилась). По всей вероятности, работа, которую он писал тогда, касалась невыразимости этической и эстетической истины. К письму от 4 апреля 1917 года Энгельман приложил «Боярышник графа Эберхарда». В поэме Уланд рассказывает историю воина, который в крестовом походе срезал ветку с куста боярышника, а вернувшись домой, посадил ее в землю и на старости лет сидел в тени разросшегося дерева, и этот боярышник служил горьким воспоминанием о его молодости. Простая история, без украшательства и морали. Энгельман сказал, что «поэма в 28 строках рисует картину жизни». Это, пишет он Витгенштейну, «чудо объективности»:

Почти все остальные поэмы (включая хорошие) пытаются выразить невыразимое, а здесь нет такой попытки, и поэтому все получилось[399].

Витгенштейн согласился. Он ответил Энгельману, что поэма «правда чудесная»:

И вот как: если ты не пытаешься произнести непроизносимое, тогда ничего не теряется. Но непроизносимое будет — непроизносимо — содержаться в том, что произнесено![400]

В то время существовали некоторые основания полагать, что война скоро закончится победой Центральных держав. Правительство России было свергнуто; на Западном фронте немцы наступали на французов; «подводная война» против Британии, кажется, удалась. Так, по крайней мере, думал Фреге. «Давайте надеяться на лучшее»[401], — написал он Витгенштейну 26 апреля, описывая все эти события.

В период затишья, который последовал за русской революцией, Витгенштейну дали небольшой отпуск в Вену. Туда Фреге написал ему, извиняясь, что не принял приглашение приехать в Вену и обсудить его работу. «Путешествие в Вену и назад, — объяснял он, — в моих нынешних обстоятельствах требует слишком больших усилий»[402]. Очевидно, что если Витгенштейн хотел обсудить свою работу с Фреге, то ему пришлось бы ехать в Йену.

Падение царского режима должно было привести в первую очередь к возобновлению активности на Восточном фронте. Новый военный министр (а с июля — и новый премьер-министр) Александр Керенский собирался продолжить борьбу, и в июле русские начали злополучное наступление, названное в его честь. Впрочем, простые солдаты не горели желанием воевать дальше, и русское наступление вскоре захлебнулось. Витгенштейна наградили серебряной медалью «За отвагу» за участие в операции австро-венгерских войск по обороне Льдзян. Затем последовало контрнаступление. Он принял участие в форсировании реки Прут, которое привело в августе к взятию украинского города Черновцы.

Военные планы русских к тому времени полностью провалились, и с ними пало правительство Керенского. Войну на востоке выиграли Центральные державы. Новое большевистское правительство пришло к власти с девизом «Хлеба и мира», и им оставалось спасти, что только удастся, от неизбежного поражения. Последовали долгие переговоры. Витгенштейн оставался на Украине до 3 марта 1918 года, когда Ленин и Троцкий наконец поставили свои подписи под драконовскими условиями Брестского мира, и тогда его вместе с большей частью австро-венгерских войск перебросили на Итальянский фронт.

В течение шести месяцев нестроевой службы он, кажется, приводил свои философские заметки к какому-то подобию той формы, что они обрели в «Трактате». Рукопись ранней версии книги (опубликованной позже как «Прототрактат») датирована этим временем, и мы узнаем от Энгельмана, что машинописная копия появилась раньше, чем Витгенштейн отправился в Италию. Это не могла быть финальная версия, но ясно, что зимой 1917–1918 годов работа стала приобретать свои окончательные очертания.

В это время Витгенштейн переписывался с Фреге и Энгельманом. Фреге слал открытки, выражая ставшее уже привычным пожелание встретиться с Витгенштейном после войны и поговорить о логике. А Энгельмана в это время семья Витгенштейн наняла, чтобы произвести изменения в их доме на Нойвальдэггергассе, также он писал о гораздо более личных вопросах. 8 января 1918 года он довольно смело обрисовал духовное состояние Витгенштейна. Он хотел об этом сказать, когда они встретились в Вене на рождественских каникулах, но забыл. «Если говоря это, я несправедлив, прости меня»:

Мне кажется, что у тебя — по сравнению с той порой, в Ольмюце, когда я так не думал, — нет веры. Я пишу это, не пытаясь повлиять на тебя. Но я прошу тебя подумать над тем, что я говорю, и желаю тебе, чтобы ты делал то, что для тебя действительно лучше всего[403].

Ответ Витгенштейна замечательно сдержан. «Ты прав, — написал он, — есть разница между мной, какой я сейчас, и тем, каким я был, когда мы встретились в Ольмюце. И насколько я знаю, разница в том, что я теперь немного достойнее. Я имею в виду, что я немного лучше осведомлен о недостатке у меня достоинства»:

Если ты мне теперь говоришь, что у меня нет веры, ты абсолютно прав, только у меня не было ее и раньше. Разве не очевидно, что когда человек хочет как будто бы изобрести машину, чтобы стать достойным, у такого человека нет веры. Но что мне делать? Мне ясно одно: я гораздо хуже могу обсуждать себя самого; на деле я буду оставаться свиньей или стану лучше, вот и все! Только давай оставим трансцендентальную болтовню, когда все дело яйца выеденного не стоит[404].

«Я уверен, что ты абсолютно прав во всем», — заканчивается письмо. Кажется, Энгельман в одно и то же время сказал и ерунду и правду. Это сочетание Витгенштейн также приписывает собственным словам в «Трактате», но Рассел как логик нашел их глубоко неудовлетворительными.

1 февраля 1918 года Витгенштейна повысили до лейтенанта и 10 марта перевели в горный артиллерийский полк на Итальянском фронте. Он почти завершил книгу. 25 марта он написал Фреге и признался, что многим его работа обязана пожилому и все еще непризнанному логику. Фреге ответил, что его изумило столь экспрессивное признание:

Каждый из нас, думаю, берет что-то у других в интеллектуальной работе. Если я содействовал вашим усилиям больше, чем сам об этом подозревал, я очень рад[405].

В предисловии к финальной версии книги Витгенштейн повторяет: «великолепным трудам Фреге и работам моего друга мистера Бертрана Рассела я обязан тем, что они в значительной мере стимулировали мою мысль».

Прибыв в Италию, Витгенштейн почувствовал, что болен энтеритом, от которого он страдал в Ольмюце, и послал к Энгельману за лекарством — «тем единственным, которое мне помогало». Энгельман не спешил отвечать, и когда 28 мая он наконец взялся за перо, то спросил Витгенштейна, не знает ли тот лекарства от слабости воли! Его письмо пересеклось с книгами, посланными Витгенштейном, «которых ты не заслуживаешь, потому что слишком ленив даже для ответа на срочную просьбу»[406].

Некоторое время Витгенштейн провел в военном госпитале в Больцано, где он, по-видимому, мог продолжать работу над книгой. Фреге в письме от 1 июня отмечает, как рад, что работа Витгенштейна подходит к завершению, и надеется, что она будет на бумаге «и поэтому не потеряется»[407].

В тот же день Адель Жоль написала слегка обиженно: она извинялась, что тревожит его еще одним письмом, когда он так презирает письма и не хочет участвовать в поверхностном обмене любезностями. Супруги Жоль, возможно, были первыми, но ни в коем случае не последними из друзей Витгенштейна, ставших жертвами его изменений, вызванных опытом войны.

Ко времени австрийского наступления 15 июня Витгенштейн достаточно выздоровел, чтобы принимать в нем участие, и его назначили наблюдателем на батарее, атакующей французские, британские и итальянские войска в горах Трентино. Снова он был отмечен за храбрость. «Его исключительно храброе поведение, спокойствие, хладнокровие и героизм, — сообщалось в отчете, — заслужили всеобщее восхищение войск»[408]. Его представили к золотой медали «За доблесть» (австрийский аналог Креста Виктории), но вместо этого наградили медалью «За военную службу» с мечами: решили, что его действия, хотя и храбрые, недостаточно важны, чтобы быть отмеченными высшей наградой. Последняя атака, в которой принимал участие Витгенштейн, и более того — последняя атака австрийской армии, быстро захлебнулась. В июле после отступления ему дали большой отпуск, продлившийся до конца сентября.


«Логико-философский трактат» окончательно сформировался не в Вене, а в доме его дяди Пауля в Халляйне возле Зальцбурга. Однажды летом 1918 года Пауль Витгенштейн неожиданно столкнулся со своим племянником на железнодорожной станции. Он понял, что тот отчаянно несчастен и готов покончить с собой, и уговорил его приехать в Халляйн. Там Витгенштейн и закончил свою книгу.

Вероятнее всего, причиной этого желания умереть стало письмо от миссис Эллен Пинсент от 6 июля. Она сообщала Витгенштейну о смерти ее сына Дэвида, который погиб при крушении аэроплана 8 мая. Он занимался аэродинамическими исследованиями и погиб, исследуя причину прошлой аварии. «Я хочу сказать вам, — писала она, — как он вас любил, он ценил вашу дружбу до последнего»[409]. Памяти Дэвида Витгенштейн посвятил завершенную книгу. Дэвид был, как он писал миссис Пинсент, «моим первым и единственным другом»:

Я действительно знал многих молодых людей моего возраста и был с некоторыми в хороших отношениях, но только в нем я нашел настоящего друга. Часы, проведенные с ним, стали лучшими в моей жизни, он был мне братом и другом. Каждый день я думал о нем и очень хотел снова его увидеть. Да благословит его Господь. Если я доживу до конца войны, я приеду к вам, и мы поговорим о Дэвиде[410].

«И еще, — добавил он. — Я только что закончил философскую работу, над которой я работал еще в Кембридже»:

Я всегда надеялся когда-нибудь показать ее ему, и для меня она всегда будет связана с ним. Я посвящу ее памяти Дэвида. Он всегда питал к ней большой интерес, и я обязан ему хорошим настроением, которое помогало мне работать.

Последнее, как мы понимаем, относится не только ко времени, которое они провели вместе в Кембридже, Исландии и Норвегии, но и к письмам, которые Пинсент писал во время войны. Иногда только они и помогали Витгенштейну воспрянуть духом, и тогда он снова мог сосредоточиться на философии.

Теперь, когда он закончил книгу — решил намеченные проблемы, — больше всего его потрясла относительная незначительность задачи, которую он разрешил. «Истинность высказанных здесь мыслей, — писал он в предисловии, — представляется мне неоспоримой и завершенной», и он верил, что поставленные проблемы философии «во всех существенных аспектах» решены окончательно. Но:

…если я не заблуждаюсь на сей счет, то вторая ценная сторона этой работы в том, что она показывает, сколь мало дает решение этих проблем.

Он выбрал эпиграфом книги цитату из Кюрнбергера: «И все, что знаешь глубоко, не понаслышке, можно сказать тремя словами». Цитату до этого использовал Карл Краус, и, вероятно, Витгенштейн позаимствовал ее у Крауса, хотя мог взять и прямо у Кюрнбергера (книги последнего присутствовали среди отправленных Витгенштейном Энгельману). В любом случае она чрезвычайно точна. Весь смысл книги, говорит он в предисловии, «можно сформулировать приблизительно так: то, что вообще может быть сказано, может быть сказано ясно, о том же, что сказать невозможно, следует молчать».

В своей финальной форме книга является значительно сжатой квинтэссенцией работы Витгенштейна, которую он писал с тех пор, как впервые приехал в Кембридж в 1911 году. Фрагменты, выбранные предположительно из семи рукописных томов, пронумерованы, чтобы установить иерархию, в которой, скажем, запись 2.151 — это развитие записи 2.15, которая, в свою очередь, развивает 2.1, и так далее. Очень немногие записи подтверждены аргументами; каждое предложение выдвинуто, как однажды заметил Рассел, «как если бы это был царский указ»[411]. Теория логики, разработанная в Норвегии до войны, «образная» теория предложений, созданная в первые месяцы войны, и квазишопенгауэровский мистицизм, сопровождавший вторую половину войны, — все это занимает место внутри кристаллической структуры, и каждое по отдельности выглядит столь завершенным, будто все они — части одной и той же неопровержимой истины.

Центральным для книги во всех ее аспектах является различие между показыванием и говорением: это ключ к пониманию избыточности теории типов в логике и невыразимости этических истин. Что теория типов пытается сказать об этике, можно показать, только рассматривая мир sub specie aeternitatis. Так: «В самом деле, существует невысказываемое. Оно показывает себя, это — мистическое»[412].

Известное последнее предложение книги — «О чем невозможно говорить, о том следует молчать» — выражает одновременно и логико-философскую истину, и этическую заповедь.

Энгельман подчеркивает, что в этом смысле центральная идея книги присоединяется к кампании Карла Крауса за чистоту языка, насмехаясь над путаницей в мысли, которая происходит из-за ее неправильного использования. Бессмыслица, которая происходит из попытки сказать то, что можно только показать, не только логически неприемлема, но и этически нежелательна.

Завершая книгу, Витгенштейн явно считал этические выводы столь же, а то и более важными, чем логические. Он хотел издать ее в одном ряду с работами Крауса. И закончив, послал ее издателю Крауса, Яходе, явно считая совершенно очевидным, что она сравнима с произведениями Крауса по значимости. Тогда же он написал Фреге и предложил прислать ему экземпляр. В письме от 12 сентября Фреге отвечает, что он действительно будет рад ее видеть и понимает опасения Витгенштейна, что работа может оказаться бесплодной: когда кто-то прокладывает тропу на крутую гору, куда раньше никто не забирался, есть опасность, что никто не захочет пойти за ним. Он и сам хорошо знал о такой опасности. Но уверен, что работа была не напрасной. В последнем письме (15 октября) он пишет: «Пусть вам доведется увидеть вашу работу изданной, а мне — ее прочитать!»[413]

Энгельману он тоже обещал экземпляр. К концу сентября, сразу после возвращения в Италию, Витгенштейн отправился в Ольмюц, и тогда Энгельман впервые прочитал книгу. В письме Витгенштейну от 7 ноября он говорит, что часто читает ее: «И чем больше я ее читаю, тем больше она мне нравится»[414].

В конце сентября Витгенштейн вернулся с Итальянского фронта и весь октябрь с нетерпением ждал новостей от Яходы. «От издателя все еще нет ответа», — писал он Энгельману 22 октября:

И я чувствую непреодолимое отвращение напомнить ему о себе. Черт знает, что он делает с моей рукописью. Пожалуйста, будь добр и загляни к проклятому гаду, когда будешь в Вене, и дай мне знать результат![415]

Через несколько дней ему сообщили, что Яхода не может опубликовать работу «по техническим причинам»[416]. «Я бы очень хотел знать, что об этом думает Краус, — говорил Витгенштейн Энгельману. — Если есть возможность узнать, я был бы очень рад. Возможно, Лоос что-то знает».


К тому времени как Витгенштейн вернулся в Италию, Австро-Венгерская империя начала разваливаться. Преданность чехов, поляков, хорватов и венгров, из которых состояла армия, принадлежала теперь не Габсбургской империи (если так вообще когда-то было), а различным национальным государствам, создание которых обещали им не только союзники, но сам император-Габсбург. После финального прорыва союзников 20 октября, еще до подписания перемирия, соотечественники собирались в группы и просто уходили с войны, возвращаясь домой, вместо того чтобы основывать новые нации. Австрийские офицеры часто обнаруживали, что не контролируют войска, номинально все еще находящиеся под их командованием. Жертвой такой ситуации стал и брат Витгенштейна Курт, который в октябре или ноябре застрелился, когда солдаты отказались подчиняться его приказам.

Австрийцам ничего не оставалось делать, кроме как просить мира, а итальянцы, которым представился прекрасный случай поживиться и вернуть территории, не слишком с этим торопились. 29 октября австрийская делегация с белым флагом направилась к итальянцам, но под предлогом неправильно оформленных верительных грамот их отправили восвояси. Через пять дней перемирие наконец подписали. Тем временем итальянцы захватили около 7000 единиц оружия и около 500 000 военнопленных — и среди них был Витгенштейн.

Витгенштейн попал в лагерь для военнопленных в Комо. Там он познакомился с двумя офицерами, которые остались его добрыми друзьями на долгие годы: скульптором Михаэлем Дробилем и учителем Людвигом Гензелем. Гермина Витгенштейн рассказывает, что Дробиль из-за затрапезной одежды и непритязательного внешнего вида Витгенштейна решил, что тот весьма скромного происхождения. Однажды их разговор коснулся портрета фройляйн Витгенштейн работы Климта. Неожиданно для Дробиля Витгенштейн упомянул картину как «портрет моей сестры»[417]. Дробиль изумился: «Тогда вы — Витгенштейн?»

Витгенштейн познакомился с Гензелем на уроках логики, которые тот давал пленным, надеявшимся после освобождения получить педагогическое образование. Это привело к регулярным дискуссиям между ними, во время которых Витгенштейн вел Гензеля через элементы символической логики и объяснял ему идеи «Трактата». Вместе они читали «Критику чистого разума» Канта.

В январе 1919 года Витгенштейна (вместе с Гензелем и Дробилем) перевели в другой лагерь, в Кассино. Там до августа они оставались в распоряжении итальянцев в качестве возможного предмета сделки на переговорах.

Когда его перевели в Кассино, Витгенштейн решил, что по возвращении домой он пройдет подготовку учителя начальной школы. Писатель Франц Парак, с которым Витгенштейн недолго дружил в лагере для военнопленных, правда, утверждает, что Витгенштейн больше хотел стать священником «и читать вместе с детьми Библию»[418].

В феврале Витгенштейн написал Расселу открытку: «Я в Италии в заключении с ноября и надеюсь, мы сможем общаться после трех лет перерыва. Я много сделал в работе по логике и страстно желаю показать ее тебе до публикации»[419].

Открытка каким-то образом дошла до Рассела в Гарсингтон-Мэнор, где он гостил у Оттолайн Моррелл и пытался закончить книгу «Анализ сознания», начатую в тюрьме Брикстон в прошлом году.

Расселу пришлось почти так же тяжело, как и Витгенштейну. В сорок два года он был слишком стар, чтобы сражаться, но если учесть его непримиримую оппозицию по отношению к войне, он в любом случае не пошел бы добровольцем. Его отношение к войне привело к запрету читать лекции в Тринити-колледже, ему пришлось непросто и в эмоционально изматывающем сотрудничестве с Д.Г. Лоуренсом, отчего он начал питать еще более устойчивое, чем раньше, отвращение к иррациональным и импульсивным сторонам человеческой натуры.

Он неустанно вел агитацию против воинской повинности и публиковал многочисленные политические эссе, одно из которых привело к тому, что его обвинили в причинении ущерба отношениям между Британией и Соединенными Штатами и посадили в тюрьму на шесть месяцев. Общественность теперь знала его больше как политического активиста, нежели как философа и математика. «Принципы социальной реконструкции» и «Дороги к свободе» привлекли больше читателей, чем «Основания математики» и Principia Mathematica. В тюрьме, однако, он вернулся к философии, написав «Введение в математическую философию» и начало «Анализа сознания». Теперь, вдали от общественных споров и в мирном гарсингтонском окружении, которое позволило ему вернуться к философской работе, он был только рад возобновить общение с Витгенштейном. Рассел набросал две открытки в последующие дни:

Рад слышать, что ты жив. Пожалуйста, пиши о логике, когда возможно. Я надеюсь, наш разговор близок. Я тоже очень многое хочу сказать о философии и т. д.[420]

Очень рад тебя слышать — долго беспокоился. Мне будет интересно узнать, что ты сделал в логике. Я надеюсь, в ближайшее время можно будет услышать об этом все. Буду рад дальнейшим новостям — о твоем здоровье и т. д.[421]

«Ты не можешь себе представить, как я рад получить твои открытки!»[422] — ответил Витгенштейн, добавив, что если Рассел не готов ехать в Кассино, они не смогут встретиться «в ближайшее время». Он не может писать о логике, потому что ему положено только две открытки в неделю, но добавил существенное замечание: «Я написал книгу, которую опубликуют, как только я вернусь домой. Думаю, наконец я решил наши проблемы». Через несколько дней он смог подробнее рассказать об этом, когда благодаря студенту, возвращавшемуся в Австрию, у него появилась возможность отправить полноценное письмо. «Я написал книгу под названием Logisch-Philosophische Abhandlung, в которой вся моя работа последних шести лет», — объяснил он:

Я верю, что наконец решил наши проблемы. Это может звучать высокомерно, но я верю в это. Я закончил книгу в августе 1918 года, и через два месяца стал Prigioniere[423].Моя рукопись со мной. Я бы хотел скопировать ее для тебя, но это долго и у меня нет безопасного способа послать ее тебе. В действительности ты ее не поймешь без предварительного объяснения, потому что она написана очень кратко. (Это, конечно, означает, что никто ее не поймет, хотя для меня она ясна как кристалл. Но она переворачивает всю нашу теорию истины, классов, чисел и всего остального.) Я опубликую ее, как только вернусь домой[424].

Он повторил, что останется в лагере на какое-то время. Но исподволь спросил: «Я полагаю, ты не можешь приехать и повидать меня здесь?»

Возможно, ты сочтешь колоссальной дерзостью с моей стороны даже думать об этом. Но если бы ты был на другом конце земли и я мог к тебе приехать, я бы приехал.

Рассел не мог приехать в Кассино, хотя, как оказалось, у самого Витгенштейна вскоре появилась возможность покинуть лагерь. Через влиятельного родственника потянули за ниточки в Ватикане. В результате на очередном медосмотре в лагере для военнопленных доктор объявил о его неспособности переносить длительное заключение. Витгенштейн, однако, отказался от подобного привилегированного отношения, и на осмотре неистово доказывал, что у него превосходное здоровье.

Рассел тоже потянул за ниточки, и через Кейнса (который был в это время с британской делегацией на Версальской мирной конференции) получил разрешение для Витгенштейна получать книги и отправлять больше, чем две почтовые карточки в неделю, так что он мог участвовать в научной переписке. От этих привилегий Витгенштейн не отказался. Теперь он смог послать Расселу рукопись и получить только что опубликованную книгу Рассела «Введение в математическую философию», которую тот считал написанной под влиянием «Заметок по логике» Витгенштейна[425].

Однако книга подтверждала подозрения Витгенштейна, что Рассел не сможет понять его последнюю работу. «Я никак не смел поверить, — написал он после прочтения, — что то, что я диктовал Муру в Норвегии шесть лет назад, прошло мимо тебя, не оставив ни следа»:

Короче говоря, я теперь боюсь, что мне будет сложно добиться от тебя какого-либо понимания. Теплившаяся надежда, что моя рукопись будет значить что-то для тебя, растаяла… Теперь больше, чем когда-либо, я горю желанием увидеть ее в печати. Обидно таскать завершенную работу в плену и видеть, как бессмыслица заполняет все поле снаружи! И одинаково обидно думать, что никто не поймет ее, даже если ее напечатают![426]

Ответ Рассела замечательно примирительный. «Это верно, — написал он, — то, что ты диктовал Муру, мне было непонятно, и он не смог мне помочь». О своей книге он сказал:

В войну я не думал о философии, пока прошлым летом не оказался в тюрьме. Я проводил досуг за написанием популярного учебника, и это было все, что я мог делать в таких обстоятельствах. Теперь я вернулся к философии и готов попробовать разобраться[427].

«Не расстраивайся, — успокаивал он, — однажды тебя поймут».


К лету 1919 года три человека, на чье понимание Витгенштейн надеялся, — Энгельман, Рассел и Фреге — получили по копии. Даже если предположить (что подтвердилось в последнем письме Расселу), что Витгенштейн сам оказался без копии, остается загадкой, как он смог изготовить целых три копии.

В письме от 6 апреля Энгельман отдал собственную дань уважения книге дружеской пародией на систему нумерации:

Не писать между строчек!

1) Дорогой мистер Витгенштейн, я очень рад слышать

2) от вашей семьи, что у вас все в порядке. Я надеюсь, что вы не расстроитесь, что я не писал вам так долго, но я так

3) много хотел рассказать, что предпочел оставить это до воссоединения, которое, я надеюсь, скоро произойдет.

Но я должен

4) теперь поблагодарить вас от всего сердца за вашу

5) рукопись, копию которой я получил

6) недавно от вашей сестры. Я думаю, теперь в целом я понимаю ее, по крайней мере со мной вы

7) полностью выполнили вашу цель добиться того,

8) чтобы кто-нибудь насладился вашей книгой; я уверен в истинности ваших мыслей и вижу их значение.

Всего наилучшего,

9) искренне ваш, Пауль Энгельман[428].

Энгельману, очевидно, так понравилось, что он повторно использовал этот прием и в следующем письме 15 августа, где объяснял Витгенштейну, почему он до сих пор не получил экземпляр Grundgesetze der Arithmetik Фреге, который Витгенштейн просил его прислать.

Есть свидетельства, что Витгенштейн с нетерпением ждал ответа Фреге на свою книгу. Если так, то тем сильнее было разочарование, когда ответ пришел.

Первые впечатления Фреге выражены в письме, написанном 28 июня. Он извинился за поздний ответ и за то, что, поскольку он был очень занят, у него не было времени прочитать рукопись Витгенштейна, а потому он не мог составить твердого суждения о ней. Почти все письмо касается сомнений в точности языка Витгенштейна:

В самом начале я натолкнулся на выражение «что происходит» и «факт», и я подозреваю, что происходящее и факт — это одно и то же. Мир это всегда все, что происходит, и совокупность фактов. Не является ли каждый факт тем, что происходит, и то, что происходит — фактом? Не то же ли самое, если я скажу: «А — это факт», как если бы я сказал: «А — это то, что происходит?» Зачем тогда это двойное выражение?.. Теперь идем к третьему выражению: «Происходящее, факт, это существование Sachverhalte». Я взял это, имея в виду, что каждый факт — это существование Sachverhalt, поэтому еще один факт — это существование еще одного Sachverhalt. Не надо ли удалить слово «существование» и сказать: «Каждый факт есть Sachverhalt, каждый другой факт — есть другое Sachverhalt». Можно ли также сказать: «Каждое Sachverhalt есть существование факта?»[429]

«Вы видите, — писал Фреге, — с самого начала я запутался в сомнениях относительно того, что вы хотите сказать, и поэтому далеко не продвинулся». Он не был уверен, что Витгенштейн имеет в виду под терминами Tatsache, Sachverhalt и Sachlage, и нуждался в примерах, чтобы прояснить терминологию. Есть ли Sachverhalte, которых не существует? Любой набор объектов — это Sachverhalt?[430] Письмо Фреге должно было горько разочаровать Витгенштейна. В нем ничто не указывает, что Фреге пошел дальше первой страницы; все его вопросы относятся к первым десяти или около того предложениям в книге, и все они касаются терминологии, а не сути. Фреге, очевидно, не уяснил витгенштейновской теории символизма и ее значения для понимания логики; еще меньше можно было ожидать от него понимания этического значения книги.

Подавленный, Витгенштейн возлагал свои надежды на Рассела. В письме от 19 августа он рассказал Расселу об ответе Фреге на книгу: «Я полагаю, он не понял из нее ни слова».

Поэтому моя единственная надежда — увидеть тебя как можно быстрее и объяснить все тебе, потому что ОЧЕНЬ тяжело, когда тебя не понимает ни одна душа![431]

Действительно, можно было надеяться, что Рассел в конце концов поймет книгу. Он изначально был более ориентирован на понимание и более благосклонен, чем Фреге. По крайней мере, он дал себе труд прочесть всю книгу целиком — «в два раза внимательнее», уточнил он Витгенштейну. И он сформировал некоторое мнение (пусть даже ошибочное), о чем она. «Я убежден, — писал он 13 августа, — что ты прав в своем главном утверждении, что логические предложения — это тавтологии, которые не истинны в том смысле, в каком субстанциальные предложения истинны»[432].

В действительности не это было главным утверждением книги — по крайней мере как Витгенштейн ее понимал. Тем не менее, это показывало — Рассел понял, что Витгенштейн пытается сказать о логике. И все же это было, как объяснил Витгенштейн в письме от 19 августа, только «заключение» его главного содержания:

Основной момент — это теория, что нечто может быть выражено предложениями — т. е. языком — (и, что кажется тем же самым, что можно подумать) и что нечто не может быть выражено предложениями, но только показано; и это, я полагаю, кардинальная проблема философии[433].

Это связано, вероятнее всего, с тем, о чем Витгенштейн говорил раньше: «Введение в математическую философию» показывает, что заметки, которые он диктовал Муру, полностью «прошли мимо» Рассела. Потому что хотя Рассел заимствовал вингенштейновское понятие тавтологии, в книге он не делает различия между говорением и показыванием, различия, введенного в записках Мура. Не то чтобы Рассел не понял этого различия, скорее он считал его невнятным и необязательным. Позже он назвал его «любопытным видом логического мистицизма»[434] и счел, что, по крайней мере в логике, без него можно обойтись, вводя более высокий уровень языка («метаязык»), чтобы говорить, что вещи, о которых нельзя сказать, используют оригинальный «объектный язык».

К письму Рассел приложил список вопросов и затруднений. Как и Фреге, он хотел знать разницу между Tatsache и Sachverhalt. Витгенштейн ответил так же, как он ответил Фреге:

Sachverhalt есть то, что соответствует Elementarsatz [элементарным предложениям], если оно является истинным. Tatsache есть то, что соответствует логическому произведению элементарных предложений, когда это произведение истинно[435].

Большая часть прочих вопросов, так или иначе поднятых Расселом, исходят из его нежелания принять идею, что некоторые вещи — логическую форму, например, — нельзя выразить с помощью языка, но можно показать. Рассел возражал против итогового пересмотра теории типов в фрагменте 3.331: «Теория типов, на мой взгляд, — писал он Витгенштейну, — есть теория корректного символизма: (а) простой символ нельзя использовать для выражения чего-то сложного; (b) в более широком смысле символ должен иметь ту же самую структуру, что и его значение»[436]. «Это как раз то, чего нельзя сказать», — ответил Витгенштейн:

Ты не можешь предписывать символу, что он может быть использован для выражения. Все, что символ способен выразить, он может выразить. Это краткий ответ, но он верен![437]

В двух следующих ответах на вопросы, поставленные Расселом, Витгенштейн втолковывает ему ту же мысль:

…Просто обдумай, что то, что ты хочешь сказать псевдопредложением «Существуют две вещи», показывается существованием двух имен, имеющих различные значения (или существованием одного имени, которое может иметь два значения).

…«Необходимо также привести предложение, что даны все элементарные предложения». Это не необходимо, потому что это даже невозможно. Нет такого предложения! То, что даны все элементарные предложения, показывается тем, что нет элементарного смысла, который не дан[438].

Хотя эти вопросы и ответы относятся к специфическим моментам логической теории, недалеко от них отстоит более общая и более важная разница. Ведь это не совпадение, что Рассел настаивает на применимости метаязыков, разрушающих сферу мистического, в то время как Витгенштейн настаивает на невозможности сказать то, что можно только показать, — и это ее оберегает.

Самое серьезное сомнение Рассела, однако, осталось неразрешенным. Это касалось короткого обсуждения Витгенштейном математики, и особенно его внезапным отказом от теории множеств. «Теория классов, — пишет он в 6.031, — в математике совершенно излишняя». Поскольку это на корню уничтожает все, чего Рассел достиг в математике, это, естественно, его тревожит:

Если бы ты сказал, что классы излишни в логике, я мог бы вообразить, что я тебя понял, предполагая различие между логикой и математикой; но когда ты говоришь, что они необязательны в математике, я озадачен[439].

На это Витгенштейн ответил только, что требуется длинный ответ, а «ты знаешь, как мне сложно писать о логике»[440].

Финальную часть книги Рассел мало комментирует: «Я согласен с тем, что ты говоришь об индукции, причинной связи и т. д.; по крайней мере у меня нет оснований не соглашаться»[441]. Что касается заметок по этике, эстетике, душе и смысле жизни, он ничего не написал.

«Я уверен, ты прав, считая, что это книга первоклассной важности, — заключил он. — Но местами она неясна из-за краткости»:

Я страстно желаю увидеть тебя, обсудить ее, а также я просто хочу увидеть тебя. Но я не могу выбраться за границу. Вероятно, ты освободишься и приедешь в Англию до того, как я смогу ездить за рубеж. — Я пошлю тебе обратно твой MS, когда я узнаю, куда посылать, но я надеюсь, ты скоро будешь на свободе.

Письмо было достаточно ободряющим, чтобы побудить Витгенштейна искать встречи как можно скорее. «Я бы хотел приехать в Англию, — писал он, — но ты можешь себе представить, как сложно немцу ехать сейчас в Англию»[442]. Лучше всего было бы встретиться в какой-то нейтральной стране, скажем, Голландии или Швейцарии. И как можно скорее. «Послезавтра, — писал он Расселу, — мы, возможно, оставим Campo Concentramento и поедем домой. Слава Богу!»

Его освободили через два дня, 21 августа 1919 года.


II

1919–1928

Глава 8

Истина не для печати

КАК и многим ветеранам войны, Витгенштейну было невыносимо сложно приспособиться к условиям мирного времени. Пять лет армейской жизни и опыт войны оставили в нем неизгладимый след. Он продолжал носить форму еще много лет, словно она стала частью его личности, — существенной частью, без которой он бы пропал; символом непреходящего чувства, что он принадлежит к прежним временам, ведь это была форма армии, которой больше не существовало. Австро-Венгрия канула в небытие, а та страна, куда он вернулся летом 1919 года, сама переживала болезненный процесс перемен. Вена, некогда величественная столица династии, управлявшей жизнями пятидесяти миллионов людей разных национальностей, была теперь центром маленькой, бедной и периферийной альпийской республики с немногим более шести миллионов жителей, в основном немцев.

Империя, за которую боролся Витгенштейн, защищая то, что было его родиной, теперь распалась на отдельные государства. Лемберг и Краков вошли в состав Польши, горную территорию области Трентино получила Италия, а Ольмюц, последний форпост австро-венгерской культуры, теперь принадлежал Чехословакии, гибридному творению «самоопределения», невольным гражданином которого стал Пауль Энгельман. (Из-за проблем с получением чехословацкого паспорта Энгельман несколько месяцев не мог приехать к Витгенштейну в Вену.) Для многих австрийцев сам raison d’être[443] их разделенной самобытности был разрушен, и в 1919 году большинство проголосовало за аншлюс с Германией. Если им не суждено быть чем-то большим, чем просто страной немцев, им явно лучше быть частью отечества. Эта возможность была поставлена под запрет коалицией союзников, которые также, благодаря репарациям по Версальскому и Сен-Жерменскому договорам, добились того, что немцы обоих германских государств останутся нищими, обиженными и озлобленными в период между войнами.

Витгенштейн пошел на войну в надежде, что она его изменит; так и произошло. Он отслужил четыре года и год провел в плену; он смотрел в лицо смерти, испытал религиозное пробуждение, брал ответственность за жизни других и долгие месяцы проводил в ограниченном пространстве в компании людей, с какими прежде не поехал бы даже в одном вагоне. Все это сделало его другим человеком — дало ему новую личность. В этом смысле в 1919 году он не вернулся: все изменилось, и к той жизни, которую он оставил в 1914 году, он так же не мог вернуться, как не мог снова стать тем «маленьким Витгенштейном», которого Жоли знали в Берлине. Ему надлежало создать себя заново — или найти новую роль для личности, выкованной опытом последних пяти лет.

Семью тревожили изменения, которые в нем произошли. Они не могли понять, почему он хочет стать учителем начальной школы. Разве сам Бертран Рассел не признал его философский гений и не объявил, что следующий шаг в философии сделает именно он? Почему он хочет потратить этот дар на необразованных бедняков? Сестра Гермина возмутилась, что с тем же успехом можно высокоточным инструментом вскрывать ящики. На это Витгенштейн ответил:

Ты напоминаешь мне того, кто смотрит в окно и удивляется странным движениям прохожего. Он не знает, что на улице бушует ураган и что этот человек едва может удержаться на ногах[444].

Конечно, можно подумать, что самым естественный шагом для человека из аналогии Витгенштейна было бы спрятаться от бури в доме. Но этого он сделать не мог. Витгенштейн не искал убежища после невзгод, пережитых во время войны, — именно они наполняли его жизнь смыслом. Укрываться от бури в комфорте и безопасности семейного богатства и собственного образования означало принести в жертву все, чего он добился, борясь с ненастьем. Все равно что отказаться покорять вершины, чтобы жить на равнине.

Витгенштейн не просто не желал пользоваться привилегиями унаследованного состояния, но даже не желал их иметь. Вернувшись с войны, он оказался одним из богатейших людей в Европе благодаря финансовой проницательности отца: перед войной тот перевел все семейное состояние в американские ценные бумаги. Однако в течение месяца после возвращения он избавился от всего своего состояния. К ужасу семьи и к вящему удивлению семейного бухгалтера, он настоял, чтобы все его состояние было разделено между сестрами, Хеленой и Герминой, и братом Паулем (решили, что Гретль уже слишком богата, чтобы войти в список). Другие родственники, в том числе дядя Пауль Витгенштейн, не понимали, как те осмеливаются принять деньги. Не могут ли они, по крайней мере тайно, отложить их на тот случай, если он позже пожалеет о своем решении? Эти люди, пишет Гермина, не могли знать, что как раз такой ход событий больше всего его тревожил:

Сотню раз он проверял, что у него больше нет денег в любом виде или форме. К отчаянию нотариуса, который занимался оформлением перевода, он возвращался к этому снова и снова[445].

В конце концов, нотариусу пришлось в точности исполнить желания Витгенштейна. «Итак, — вздохнул он, — вы решили совершить финансовое самоубийство!»[446]

В сентябре 1919 года, избавившись от богатства и записавшись в педагогическое училище на Кундманнгассе, Витгенштейн сделал еще один шаг к независимости от привилегированного происхождения: он покинул родной дом на Нойвальдэггергассе и снял жилье на Унтен-Виадукгассе, улице в 3-м районе Вены, откуда до училища было рукой подать[447].

Тогда он ужасно страдал и не единожды собирался покончить с собой. Он был опустошен и растерян. «Я еще не совсем в норме»[448], — писал он Расселу вскоре после возвращения; и Энгельману: «Мне не очень хорошо (т. е. насколько это касается состояния моего рассудка)»[449]. Он просил Рассела и Энгельмана навестить его как можно скорее, но ни тот ни другой не могли отправиться в путь. У Энгельмана были проблемы с получением чехословацкого паспорта, а Рассел читал курс лекций в Лондонской школе экономики (материалы которых стали основой для «Анализа разума») и не мог уехать из Англии до Рождества. Кроме того, существовала реальная опасность, что Расселу не разрешат выезд из страны: «Сам знаешь за что, — писал он Витгенштейну, — я впал в немилость у правительства»[450]. Тем не менее, он предложил встретиться в Гааге на Рождество: «Я мог бы поехать на неделю, если правительство разрешит».

Горечь от невозможности встречи с Энгельманом или Расселом, без сомнений, усилила нервное напряжение, от которого страдал Витгенштейн. Он чувствовал, что потерял всех старых друзей и не мог завести новых. Надежда на встречу, которой он больше всего ждал последние пять лет, оборвалась из-за смерти «дорогого Дэвида» (как он писал миссис Пинсент), а другие долгожданные встречи расстроили его или обернулись горьким разочарованием. Он разыскал Адольфа Лооса, но, как он написал Энгельману, «ужаснулся и почувствовал отвращение»:

Лоос заразился самым ядовитым поддельным интеллектуализмом. Он дал мне брошюру о проекте «министерства изящных искусств», в которой говорит о грехе против Духа Святого. Это переходит все границы! Я пришел к нему не в настроении, но это была последняя капля![451]

Едва ли у него — тридцатилетнего ветерана войны — было много друзей среди подростков, с которыми он посещал лекции в педагогическом училище. «Я больше не могу быть школьником, — написал он Энгельману, — и, как бы странно это ни прозвучало, для меня это такое унижение, что я едва могу его вынести!»[452] В том же духе он жалуется Расселу:

За партами сидят ребята по 17–18 лет, а мне 30. Это приводит к очень странным ситуациям, и нередко к очень неприятным. Я часто чувствую себя несчастным![453]

Хотя он вступал на новое поприще и в новую жизнь, во многом сознательно разрывая связи с семейными корнями, ему нужно было создать хоть какую-то преемственность между тем, кем он был до войны, и тем, кем он стал. Пока не началась учеба в педагогическом училище, он провел десять дней в Хохрайте, чтобы, как он признался Энгельману, «снова отыскать частицу себя, если смогу»[454].

Связи с родными и двойственное его к ним отношение стали причиной одной из неприятных ситуаций в училище, о которых он писал Расселу. Учитель спросил его, не из тех ли он Витгенштейнов, Витгенштейнов-богачей. Он ответил, что да. Близкое ли родство? — продолжал допытываться учитель. На что Витгенштейну пришлось солгать: «Не очень»[455].


Поражение и обнищание родной страны, смерть возлюбленного друга, размышления о навсегда потерянной старой дружбе и попытка поставить всю жизнь на новую опору — всего этого могло хватить для суицидального настроения Витгенштейна осенью 1919 года. Но, возможно, главной причиной его депрессии была неудачная попытка найти издателя «Трактата» — или хотя бы единственного человека, который смог бы его понять.

Он думал, что закончил книгу, которая предлагает определенное и неопровержимо верное решение проблем философии. Как он мог предположить, что возникнут такие сложности с ее публикацией? Даже после того, как от нее отказался Яхода, Витгенштейн уверенно писал из тюремного лагеря в Кассино: «Мою книгу опубликуют, как только я вернусь домой»[456].

Через несколько дней после возвращения он отнес книгу в венский офис Вильгельма Браумюллера, издателя «Пола и характера» Отто Вейнингера. Браумюллер, рассказывал он Расселу, «конечно, не знает моего имени и ничего не понимает в философии, он требует вердикта какого-нибудь эксперта, чтобы убедиться, что книгу действительно стоит печатать»:

Для этой цели он хотел обратиться к кому-то здесь, на чье мнение готов положиться (возможно, к профессору философии). Я сказал ему, что здесь никто не в состоянии оценить книгу, но что, возможно, ты будешь так любезен написать небольшой отзыв о ценности работы, и если отзыв будет благоприятный, этого будет достаточно, чтобы он взялся за издание. Адрес издателя: Вильгельм Браумюллер, XI Сервитенгассе, 5, Вена. Пожалуйста, черкни ему пару слов — сколько тебе совесть позволит[457].

Получив одобрение Рассела, Браумюллер предложил опубликовать книгу при условии, что Витгенштейн сам оплатит печать и бумагу. К тому времени столько денег у него уже не было, но даже если бы и были, он бы отказался. «Я считаю, что это неприлично, — говорил он, — проталкивать работу в мир, — к которому относится и издатель, — таким способом. Моим делом было написать ее; дело мира — принять ее в обычном порядке»[458].

Ожидая решения Браумюллера, он получил письмо от Фреге — поздний ответ на последнее письмо Витгенштейна из Кассино и на следующее письмо, которое тот написал после возвращения в Вену. Фреге все еще не хватало ясности в использовании слова Sachverhalt:

Теперь вы пишете: «Что до элементарного предложения, то если оно истинно, то Sachverhalt существует». Здесь вы объясняете не выражение «Sachverhalt», а целое словосочетание «Sachverhalt существует»[459].

Далее он обеспокоен тем, что говорится о цели книги. «Эту книгу, пожалуй, поймут лишь те, кто уже сам продумывал мысли, выраженные в ней», — пишет Витгенштейн в предисловии (вероятно, он написал что-то похожее в письме Фреге). «Следовательно, эта книга — не учебник. Ее цель будет достигнута, если хотя бы одному из тех, кто прочтет ее с пониманием, она доставит удовольствие». Фреге это кажется странным:

Следовательно, удовольствие от чтения вашей книги может пробудиться не от содержания, которое уже известно, а только из-за специфической формы, данной автором. Таким образом книга становится художественным, а не научным достижением; то, что в ней сказано, занимает второе место после того, как это сказано[460].

И все же одним предложением в письме Витгенштейна он восхищался. Отвечая на замечания Фреге об идентичных значениях предложений «Мир есть все, что происходит» и «Мир есть совокупность фактов», Витгенштейн написал: «У обоих предложений один и тот же смысл, но не идеи, которые я ассоциировал с ними, когда их писал»[461]. Здесь Фреге стоял (или думал, что стоял) на твердой почве и искренне согласился с этой точкой зрения, больше потому, что она затронула ценную для него в то время мысль. Чтобы принять точку зрения Витгенштейна, рассуждал он, необходимо отличать предложение от его смысла, из чего выходит, что два предложения могут иметь один и тот же смысл и отличаться в идеях, которые с ними ассоциируют. «Действительный смысл предложения, — писал он Витгенштейну, — один и тот же для каждого; но идеи, которые человек ассоциирует с предложением, принадлежат ему одному… Ни один не может иметь идей другого».

Эту тему Фреге поднимал в статье, которую недавно опубликовал, а копию вложил в письмо Витгенштейну. Статья была названа Der Gedanke («Мысль») и вышла в журнале Beiträge zur Philosophie des Deutschen Idealismus. Мучительные попытки Фреге прояснить смысл книги утомили Витгенштейна («Он не понимает ни единого слова в моей работе, — написал он Расселу после получения письма от Фреге, — и я устал до изнеможения пытаться объяснить просто и понятно»[462]), но он все же не упустил возможности предложить свою работу другому потенциально благожелательному издателю. Отказавшись от предложения Браумюллера издать ее за собственные деньги, он попросил Фреге узнать, нельзя ли опубликовать ее в том же журнале, где вышла статья последнего.

Ответ Фреге оптимизма не внушал. Он согласился, что мог бы написать редактору журнала с рекомендацией, «что я привык думать о вас как о мыслителе, которого нужно принимать всерьез»[463]. Но: «О самом трактате я не могу вынести суждения, не потому что я не согласен с его содержанием, просто это содержание мне самому неясно». Он мог предложить редактору взглянуть на работу, но: «Я не думаю, что это к чему-то приведет». Работа заняла бы около пятидесяти печатных страниц, почти весь журнал, и: «Вряд ли редактор посвятит целый номер единственному, пока неизвестному автору».

Если же Витгенштейн готов разбить книгу на части, то ее было бы гораздо легче опубликовать в периодике (и, надо полагать, сам Фреге охотнее поддержал бы публикацию):

Вы пишете в предисловии, что истинность изложенных мыслей кажется вам неопровержимой и окончательной. Не может ли одна из этих мыслей, в которых содержится решение философских проблем, сама послужить предметом статьи, и таким образом книга будет разделена на много частей по числу философских проблем, которые она решает?[464]

Тогда размер публикации, утверждает Фреге, не будет отпугивать читателя. К тому же: «Если первая статья, которая заложит основы, встретит одобрение, будет легче найти место в журнале для остальной части трактата».

И это, по его мнению, прояснит работу. После предисловия, пишет он, не знаешь точно, что делать с первым предложением. Ожидаешь увидеть вопрос, выделенную проблему, к которой адресуется книга. Вместо этого сталкиваешься с голым утверждением, ничем не обоснованным. Не лучше ли будет прояснить, каким проблемам книга должна предложить окончательное решение?

«Не принимайте эти замечания близко к сердцу, — заканчивает Фреге, — они сделаны с благими намерениями».

Витгенштейн не мог последовать советам Фреге. Разделить книгу так, как тот рекомендовал, означало «искалечить ее от начала до конца, одним словом, сделать из нее другую работу»[465]. Как Фреге отмечал ранее, форма выражения мыслей существенна для сути работы Витгенштейна. Получив письмо Фреге, он отказался от попыток опубликовать книгу в Beiträge zur Philosophie des Deutschen Idealismus.

Но если книга слишком художественная для философского журнала, можно попытаться опубликовать ее в журнале литературном! Витгенштейн подумал о Der Brenner Фикера. По счастливому совпадению, в день, когда он собирался пойти к Лоосу спросить адрес Фикера, от Фикера пришло письмо, в котором тот сообщал, что Der Brenner продолжает выходить, и спрашивал, не хочет ли он получить экземпляр. Витгенштейн тут же написал Фикеру длинное письмо, объясняя историю книги. «Около года назад, — писал он, — я закончил философскую работу, которой посвятил последние семь лет»:

Это, строго говоря, представление системы. И это представление крайне сжато, поскольку я сохранил там только то, что действительно приходило мне на ум — и как это приходило мне на ум[466].

Сразу после окончания работы, продолжал Витгенштейн, он отправился искать издателя. «И тогда возникла огромная трудность»:

Работа очень мала, около шестидесяти страниц. Кто пишет брошюры на шестьдесят страниц на философские темы?… [только] те совсем безнадежные писаки, которые не обладают ни духом великих людей, ни эрудицией профессоров, и поэтому хотят напечатать что-то любой ценой. Такой продукт чаще всего выходит на частные средства. Но я просто не могу работу своей жизни — а она именно такова — смешать с этой писаниной[467].

Потом он рассказал Фикеру о неутешительных ответах, которые он получил от издателей Крауса, Вейнингера и Фреге. В конце концов, «мне пришло в голову, что может быть, вы возьмете бедную книгу под свою защиту». Если Фикер считает, что сможет опубликовать ее в Der Brenner, Витгенштейн пошлет ему рукопись. «До тех пор скажу о ней лишь»:

Работа строго философская и в то же время литературная, но в ней нет болтовни[468].

Фикер ответил доброжелательно, но осторожно. «Почему вы сразу не подумали обо мне? — спросил он. — Ведь вы можете хорошо себе представить, что меня ваша работа заинтересует совсем по-другому, т. е. глубже, чем издателя, у которого только коммерция на уме»[469]. Странно, но дальше в письме он подробно описал, как важно ему блюсти собственные коммерческие интересы. Раньше он издавал Der Brenner, как он пишет, из любви, не ради денег. Но так не может продолжаться вечно; времена тяжелые, у него жена и дети, а стоимость печати запредельно высока. В тяжелом финансовом климате, воцарившемся в Австрии после войны, издательское дело — это опасный бизнес, и он должен убедиться, что не рискует сверх необходимого. Тем не менее, с оговоркой, что «строго научные работы, собственно, не наше поле деятельности» (и осознавая, что он еще в некотором роде в долгу у Витгенштейна за пожертвования 1914 года), он попросил прислать рукопись: «Будьте уверены, дорогой герр Витгенштейн, что я приложу все усилия и пойду навстречу вашим пожеланиям».

Витгенштейна это достаточно ободрило, и он послал Фикеру рукопись. «Я возлагаю на вас мои надежды», — писал он в сопроводительном письме, в котором содержится еще и самое откровенное свидетельство того, как он хочет, чтобы книгу поняли. Чувствуя необходимость сказать об этом хоть что-то, он говорит Фикеру: «От ее чтения вы, я уверен, ничего особо не получите. Да вы ее и не поймете; материал покажется вам совершенно чужим»:

По правде говоря, он вам не чужой, потому что смысл книги этический. Сначала я хотел написать несколько слов в предисловии, но передумал; однако напишу их сейчас вам, потому что для вас они станут ключом к книге: я хотел написать, что моя работа состоит из двух частей — из той, что перед вами, и из той, что я не написал. И вот именно эта вторая часть — важнейшая. Ведь этическое ограничено в моей книге как бы изнутри, и я убежден что, строго говоря, оно может быть ограничено ТОЛЬКО так. Короче говоря, я думаю: все то, о чем многие сегодня болтают, присутствует в моей книге именно потому, что я об этом молчу. Поэтому, если я не ошибаюсь, в книге есть многое, о чем вы сами хотите сказать, но можете даже не заметить, что в ней это сказано. Сейчас я советую вам прочитать предисловие и заключение, поскольку в них суть выражена яснее всего[470].

Если этот аргумент был призван убедить Фикера, что идеи «Трактата», несмотря на кажущуюся инородность, созвучны целям Der Brenner, то Витгенштейн его явно переоценил. Витгенштейн просил Фикера согласиться с тем, что, когда хочешь что-то сказать об этике, лучше промолчать об этом и, как следствие, что большая часть публикуемого Фикером в Der Brenner — это «болтовня». В то же время в письме он не стремился развеять финансовые опасения Фикера. Книга, в которой отсутствует самая важная часть, не может представлять собой привлекательное предложение для издателя, заинтересованного в своей финансовой состоятельности.

Фикер ответил сдержанно. Он не может дать определенный ответ, писал он 18 ноября, но, скорее всего, опубликовать работу Витгенштейна не получится. В данный момент решение целиком и полностью в руках его друга и коллеги, который, как он объяснил в предыдущем письме, отвечает за финансовые дела издательского дома. А коллега считает, что работа слишком узкоспециальная, чтобы выйти в Der Brenner, хотя вовсе не обязательно, что это окончательное и бесповоротное решение. Тем не менее, Фикер обратился к Рильке и попросил его порекомендовать альтернативного издателя. В конце концов, может, надо показать книгу профессору философии? Он знаком с одним в университете Инсбрука, тот читал работу Рассела и интересуется, что пишет Витгенштейн. Кто знает, может, он посоветует издателя.

Письмо повергло Витгенштейна в отчаяние. «Помнишь, — писал он Расселу, — как ты уговаривал меня издать хоть что-нибудь? И теперь, когда я готов это сделать, — не получается. Черт побери!»[471] Фикеру он ответил: «Ваше письмо, конечно, меня не обрадовало, хотя я не очень удивлен вашим ответом. Я и сам не знаю, куда пристроить свою работу. Если бы меня самого пристроили куда-то еще, а не в этот дрянной мир!» Да, пусть Фикер покажет книгу профессору, если хочет, но показывать философскую работу профессору философии — это все равно что метать бисер перед свиньями — «В любом случае он не поймет там ни слова»:

И теперь только одна просьба: давайте покончим с этим быстро и безболезненно. Лучше скажите мне сразу «нет», чем тянуть; вашу австрийскую деликатность мои нервы сейчас вынести не в силах[472].

Встревоженный этим возгласом отчаяния, Фикер телеграфировал: «Не беспокойтесь, „Трактат“ выйдет, несмотря на обстоятельства. Ждите письма»[473]. С облегчением Витгенштейн ответил, что лучше если Фикер примет книгу, потому что считает ее достойной публикации, а не потому что хочет сделать ему одолжение. Как бы то ни было, кажется, он готов принять предложение: «Думаю, если вы издаете Даллаго, Хэкера и т. д., то вы можете издать и мою книгу»[474]. Однако следующее письмо только укрепило сомнения. Фикер писал, что он все еще надеется, что из попытки Рильке найти издателя что-нибудь получится[475]. Но если нет — он так тронут горечью и страданием предыдущего письма, что он решил — пусть это связано с огромным риском — попробовать издать работу самому. Лучше так, чем потерять доверие Витгенштейна. (Кстати, добавил он, если дойдет до печати, совершенно ли необходимо включать десятичные числа?)

Так, конечно, не годилось. «Я не могу взять на себя ответственность, — писал ему Витгенштейн, — подвергнуть опасности чьи-то (все равно чьи) средства к существованию, чтобы издать свою книгу». Фикер не злоупотребил его доверием:

…потому что мое доверие или даже просто моя надежда полагалась только на ваше предвидение, что «Трактат» не барахло — если я не обманываю себя, — но не на тот факт, что вы бы приняли его не задумываясь, только из доброты ко мне и против ваших интересов[476].

И да, десятичные были совершенно необходимы, «поскольку только они дают книге прозрачность и ясность, а без них получилось бы непонятное нагромождение». Книгу следовало издать такой, какая она есть, и по той причине, что она видится как заслуживающая публикации. И никак иначе. Если Рильке удастся что-нибудь придумать, он будет очень благодарен, но «если это невозможно, давайте забудем об этом».

Сложно сказать, сколько хлопот предпринял Рильке ради Витгенштейна. В письме из Берна от 12 ноября 1919 года[477] он спросил у Фикера, не подойдет ли его собственный издатель, Insel-Verlag, а потом предложил Отто Райхля, издателя графа Кейзерлинга. Ни одно из предложений не подошло, а другой переписки на эту тему не сохранилось.

К тому времени Витгенштейн уже до смерти устал от этой суеты. «Существует ли Крампус, который забирает злых издателей?»[478] — спросил он Фикера и 16 ноября написал Энгельману:

Как низко я опустился, вы поймете, узнав, что несколько раз я думал покончить с собой. Не от отчаяния из-за собственной греховности, а по совершенно внешним причинам[479].

Отчаяние Витгенштейна слегка утихло, когда в ноябре он съехал с квартиры на Унтер-Виадукгассе и переехал к семье Шёгрен в их дом на улицу Святого Вита в 13-м районе Вены. Шёгрены были давними друзьями Витгенштейнов: отец, Арвид Шёгрен, был директором сталелитейного завода, принадлежащего Витгенштейнам, а мать, Мима, теперь вдова, была лучшей подругой Термины. Мима с трудом воспитывала в одиночку троих сыновей, и Витгенштейны подумали, что Людвиг, будучи мужчиной в доме, ей поможет. Если он отказывается от преимуществ жизни с собственной семьей, возможно, он сумеет разделить ответственность за другую. Решили, что это может его успокоить.

Отчасти это действительно сработало. Витгенштейн провел время с Шёгренами относительно приятно, если учесть, что это был, возможно, самый отчаянно несчастливый год в его жизни. «Нормальные люди — бальзам для меня, — писал он Энгельману, — и в то же время мучение»[480]. Со средним сыном, Арвидом, он крепко сдружился, и действительно в какой-то мере заменил ему отца. Арвид Шёгрен был крупным, неуклюжим, грубым мальчиком — за это его позже прозвали «медведем», — и он продолжал искать у Витгенштейна морального руководства всю свою жизнь. Под влиянием Витгенштейна он отказался от мыслей об университете и выучился на механика. В этом смысле Арвид был, возможно, первым учеником Витгенштейна, предшественником ярких молодых студентов в Кембридже в 1930-е и 1940-е годы, которые сходным образом предпочли честное ремесло карьере, к которой готовило их образование и привилегированное происхождение.

В ноябре Витгенштейн и Рассел обменялись письмами, обсуждая встречу в Гааге в декабре: надо было назначить даты, преодолеть бюрократические барьеры и, по крайней мере в случае Витгенштейна, найти деньги на путешествие. «Ужасно осознавать, что ты вынужден зарабатывать на жизнь, — писал Рассел, узнав, что тот раздал все свои деньги, — но я не удивлен твоим поступком. Я тоже обеднел. Говорят, в Голландии все очень дорого, но я полагаю, неделю-то мы переживем, не обанкротившись»[481]. Чтобы оплатить расходы Витгенштейна, Рассел купил мебель и книги, которые тот оставил в комиссионном магазине в Кембридже перед поездкой в Норвегию. Среди них была и та мебель, которую Витгенштейн так кропотливо выбирал осенью 1912 года. Рассел заплатил за всё 100 фунтов стерлингов, и это была, пишет он в своей автобиографии, лучшая сделка в его жизни.

Рассел приехал в Гаагу 10 декабря в сопровождении своей новой возлюбленной и будущей жены, Доры Блэк. Они остановились в отеле Twee Steden. «Приезжай как можно скорее, как только прибудешь в Гаагу, — писал Рассел, — мне не терпится тебя увидеть. Мы придумаем, как опубликовать твою книгу — в Англии, если понадобится»[482]. Витгенштейн приехал через несколько дней в сопровождении Арвида Шёгрена (которого Дора Рассел запомнила как «неясную, туманную фигуру, почти безмолвную даже за обедом»[483]). Рассел с Витгенштейном провели неделю в интенсивных обсуждениях книги последнего. Витгенштейна, как писал Рассел 12 декабря Колетт, «так переполняла логика, что я едва мог его заставить говорить о чем-то личном»[484]. Витгенштейн не желал терять ни секунды их совместного времени. Он мог встать чуть свет и колотить в дверь к Расселу, пока тот не проснется, а затем часами обсуждать логику. Они прошлись по всей книге, строка за строкой. Обсуждения были плодотворными: Рассел стал думать о книге еще лучше, чем раньше, в то время как у Витгенштейна возникло чувство эйфории от того, что кто-то наконец ее понял.

Не то чтобы Рассел полностью с ней согласился. В частности, он не разделял мнение Витгенштейна, что любое общее суждение о мире бессмысленно. Для Рассела предложение «В мире есть по крайней мере три вещи» и осмысленно, и верно. Обсуждая это, Рассел взял лист белой бумаги и поставил на него три кляксы: «Я умолял его признать, что раз есть эти три кляксы, то в мире должно быть по меньшей мере три вещи; но он решительно отказался».

Он может признать, что на странице стоят три кляксы, потому что это конечное утверждение, но он не может признать, что вообще что-то можно сказать о мире в целом[485].

«Эта часть его теории, — настаивал Рассел, — по-моему, ошибочна».

Рассел отказывался принимать и то, что, как считал Витгенштейн, составляло «главное утверждение» книги: то, что нельзя сказать при помощи предложений, можно показать. Для Рассела это оставалось непривлекательным мистическим заблуждением. Он удивился, писал он Оттолайн Моррелл, узнав, что Витгенштейн стал совершеннейшим мистиком. «Он глубоко проник в мистические пути мысли и чувства, но я думаю (хотя он и не согласится), что больше всего в мистицизме ему нравится сила, которая позволяет ему остановить мысль»[486].

Тем не менее, теория логики достаточно его впечатлила, и он предложил написать введение, основанное на их разговоре в Гааге, где он попытается объяснить самые сложные части книги. С введением Рассела, самого продаваемого в то время автора, издание книги было почти гарантировано. Витгенштейн вернулся в Вену ликуя. «Мне очень понравилось время, проведенное вместе, — писал он Расселу 8 января 1920 года, — и у меня возникло ощущение (у тебя тоже?) что мы много поработали в ту неделю»[487]. Фикеру он написал: «Книга теперь представляет меньший риск для издателя, а может, и вовсе никакого, потому что имя Рассела очень хорошо известно и обеспечит ей определенную аудиторию».

Я, конечно, не надеюсь, что так книга попадет в правильные руки; но во всяком случае больше шансов, что обстоятельства сложатся благоприятно[488].

Фикер молчал больше двух недель — очевидно, он сомневался, что книга не станет просто-напросто финансовым бременем. «С Расселом или без него, — писал он 16 января, — публикация вашего трактата в настоящих обстоятельствах — это риск, на который сегодня не пойдет ни один австрийский издатель»[489]. Он посоветовал Витгенштейну издать книгу сначала на английском, а потом, если получится, на немецком.

Понимая, что с Фикером ничего не сложится, Витгенштейн уже искал подход к другому издателю. Через Энгельмана он получил рекомендацию от доктора Хеллера в лейпцигский издательский дом Reclam — там узнали о готовящемся введении Рассела и захотели ознакомиться с книгой.

Витгенштейн сразу забрал рукопись у Фикера и послал ее в Reclam, и весь февраль и март нетерпеливо ждал, когда придет введение Рассела. Когда это случилось, он немедленно разочаровался. «Я совершенно не согласен со многим из того, что там написано, — выговаривал он Расселу, — как с тем, где ты меня критикуешь, так и с тем, где ты просто пытаешься разъяснить мои взгляды»[490]. Тем не менее, получив немецкий перевод введения, Витгенштейн стал готовить его для печати, но стало только хуже: «Твой прекрасный стиль, конечно, — писал он Расселу, — при переводе был совершенно утрачен, а осталась лишь поверхностность и недоразумения»[491]. Он послал введение в Reclam, но предупредил их, что это не для публикации, оно должно только сориентировать издателя относительно работы. Как следствие, Reclam ожидаемо отказался от книги. Витгенштейн успокаивал себя следующим аргументом, который, признавался он Расселу, «кажется мне неопровержимым»:

Либо моя работа высшего класса, либо это не работа высшего класса. Если верно последнее (что более вероятно), я сам не желал бы ее издавать. А если первое, то не имеет значения, печатать ее через двадцать лет или через сто. В конце концов, кто спрашивает, была ли «Критика чистого разума», например, написана в семнадцатом веке или в восемнадцатом.

Рассел в это время ездил в Советскую Россию с делегацией лейбористской партии и прочел письмо Витгенштейна только после своего возвращения в июне. Он отреагировал с замечательным великодушием. «Мне плевать на введение, но мне действительно будет жаль, если твою книгу не опубликуют. Можно я попытаюсь в таком случае издать ее в Англии?»[492]. Да, ответил Витгенштейн, «делай с ней что угодно»[493]. Сам он бросил все попытки: «Но если ты хочешь ее напечатать, она полностью в твоем распоряжении».


Вышеупомянутый утешительный аргумент не уберег Витгенштейна от глубокой депрессии после отказа издательства Reclam. В конце мая он написал Энгельману: «Я постоянно думал о том, чтобы покончить с жизнью, и эта мысль до сих пор не дает мне покоя. Я достиг низшей точки. Пусть с вами такое никогда не случится! Смогу ли я снова подняться? Увидим»[494].

Он снова жил один. В начале апреля он съехал от Шёгренов и снял квартиру на Разумовскигассе, в 3-м районе Вены, где снимал и предыдущее жилье. «Этот переезд сопровождался происшествиями, которые я не могу вспоминать без тошноты»[495], — писал он Энгельману. Он убежал из дома после того, как стало очевидно, что миссис Шёгрен в него влюбилась[496].

Письма Витгенштейна Расселу и особенно Энгельману в это время показывают, что он в отчаянии, депрессии и близок к суициду. В них он обвиняет себя с силой, чрезмерной даже для Витгенштейна, который всегда был к себе строг. Он соотносит свои несчастья с собственной «низостью и гнилью» и говорит, что боится, что «однажды придет дьявол и заберет меня»[497].

Для обоих — Витгенштейна и Энгельмана — религия неотделима от осознания собственных неудач. Для Энгельмана такое осознание стоит в центре религиозного мировоззрения:

Если я несчастен и знаю, что мое несчастье отражает глубокое несоответствие между мною и жизнью как она есть, я ничего не решаю; я буду на неверном пути и никогда не найду выхода из сумятицы моих чувств и мыслей, пока не достигну высшего и решающего понимания, что несоответствие — это не ошибка жизни как она есть, но моя, каков есть я…

Религиозен тот, кто достиг этого понимания и держится за него, и будет снова и снова пытаться жить с ним в согласии[498].

С этой точки зрения быть несчастным означает найти ошибку в себе: страдание может быть следствием собственной «низости и гнили; быть религиозным означает признавать собственную недостойность и взять на себя ответственность все исправить».

Эта тема преобладала в разговорах и письмах между Витгенштейном и Энгельманом, в том числе в серии заметок о религии, которые Энгельман послал Витгенштейну в январе:

До Христа люди считали, что Бог (или Боги) — это что-то вне их самих.

В христианские времена люди (не все, но те, кто научился видеть с его помощью) видели Бога как что-то в них самих. Поэтому можно сказать, что через Христа Бог проник в человечество…

…через Христа Бог стал человеком.

Люцифер хотел стать Богом и не был им.

Христос стал Богом, не желая этого.

Поэтому злое должно жаждать наслаждения, не заслуживая его.

Однако если делаешь что-то правильное, не стремясь к наслаждению, то радость приходит сама собой[499].

Когда Витгенштейн комментировал эти заметки, он обсуждал не то, верны ли они, а только адекватно ли выражены. «Они все еще недостаточно ясны, — писал он. — Думаю, все эти вещи можно выразить гораздо точнее. (Или совсем не выражать, что будет еще вернее.)»[500] Даже если их самое лучшее выражение — молчание, они тем не менее останутся верны.

Витгенштейн считал, что Энгельман «понимает человека». Когда попытка издать книгу в Reclam провалилась и он ощущал себя душевно и духовно потерянным, ему срочно понадобилось поговорить с Энгельманом. И когда в конце мая он достиг «низшей точки» и постоянно думал о самоубийстве, то за поддержкой он обратился к нему. Он получил ее в виде длинного письма об опыте самого Энгельмана. Тот писал, что недавно размышлял о мотивах собственной работы — были ли они честны и достойны. Он ненадолго уехал в деревню, чтобы подумать над этим. Первые несколько дней ничего не дали:

Но тогда я сделал что-то, о чем я могу рассказать только вам, потому что вы знаете меня достаточно хорошо и не посчитаете это глупостью. Я предпринял нечто вроде «исповеди»: в течение часа я пытался восстановить в памяти серию событий из моей жизни как можно детальнее. Я старался представить, как мне следовало себя вести в каждом случае. Благодаря такому общему обзору [Übersicht] запутанная картина заметно прояснилась.

На следующий день, руководствуясь этим новым осознанием, я изменил мои планы и намерения на будущее[501].

«Я совсем не знаю, — писал он, — нужно ли вам сейчас что-то похожее; но, возможно, мой рассказ поможет вам найти что-нибудь».

«Что касается ваших мыслей о самоубийстве, — добавил Энгельман, — я думаю вот что»:

За этими мыслями, как и за другими, может стоять достойный мотив. Но то, что этот мотив проявляет себя именно таким способом, что он принимает форму стремления к смерти, определенно неправильно. Суицид — это, конечно, ошибка. Пока человек живет, ничего еще не потеряно. К суициду человека ведет страх, что все потеряно. Этот страх, ввиду того что уже было сказано, безоснователен. В этом страхе человек делает худшее из того, что может сделать: он лишает себя времени, когда мог бы все исправить[502].

«Вы, несомненно, знаете все это лучше, чем я, — писал Энгельман, извиняясь за то, что может показаться, будто он поучает Витгенштейна, — но иногда человек забывает то, что знает».

Витгенштейн позже и сам пользовался, и не раз, техникой исповеди, чтобы прояснить свою жизнь. Но сейчас ему помог не сам совет, а лишь возможность узнать об опыте Энгельмана. «Большое спасибо за ваше доброе письмо, — писал он 21 июня, — оно меня очень обрадовало и поэтому даже немного мне помогло, хотя по существу моего дела ничто извне не может мне помочь»:

На самом деле, это ужасное состояние, я был в нем уже не раз. Это то состояние, когда не можешь преодолеть конкретный факт. Жалкое состояние, я знаю. Я вижу только одно средство, и это — смириться с этим фактом. Но это то же самое, что случается с человеком, который не умеет плавать, когда он падает в воду, — он колотит руками и ногами по воде и чувствует, что он никак не может удержать над водой голову. Я сейчас нахожусь в таком положении. Я знаю, что убить себя — это свинство. Разумеется, нельзя желать собственного уничтожения, и любой, кто однажды представлял, что он совершает самоубийство, знает, что суицид — это всегда внезапное нападение на самого себя. Но нет ничего хуже, чем быть застигнутым врасплох.

Конечно, все это сводится к тому, что у меня нет веры![503]

К сожалению, невозможно узнать, о каком факте Витгенштейн говорит. Это какой-то факт о нем самом, что-то, из-за чего он чувствовал, что единственное лекарство — это религиозная вера. Без такой веры его жизнь была невыносима. Он находился в таком состоянии, что желал умереть, но не мог совершить самоубийство. Как он сказал Расселу: «Наверно, лучше всего для меня было бы лечь однажды вечером и больше не проснуться»[504].

«Но, возможно, для меня еще осталось кое-что получше», — добавляет он между прочим. Письмо написано 7 июля, в тот день, когда Витгенштейн получил сертификат учителя: вероятно, он имеет в виду, что найдет в преподавании что-то, ради чего стоит жить.


Он закончил обучение в педагогическом училище успешно, но не без опасений касательно всей этой затеи. Лучшее во всем этом, сказал Витгенштейн Энгельману, что на занятиях во время практики он читал детям сказки: «Им нравится, а меня успокаивает»[505]. Это «сейчас единственное удовольствие в моей жизни».

Его поддержал и подбодрил друг из лагеря для военнопленных Людвиг Гензель — учитель и хорошо известный в венских педагогических кругах деятель. По меньшей мере однажды Витгенштейн хотел бросить курс, как он сказал Гензелю, из-за плохих отношений с однокурсниками. Тот проницательно отнес это к хронической чувствительности Витгенштейна. «Между вами и вашими однокурсниками нет никакой стены, — писал он. — У меня кожа толще»[506].

В училище Витгенштейна обучали согласно принципам движения за школьную реформу под руководством министра образования Отто Глёкеля, целью которой было изменить систему образования в новой послевоенной Австрийской Республике. Движение вдохновлялось светскими, республиканскими и социалистическими идеалами, вызвало энтузиазм и даже вовлекло многих хорошо известных австрийских интеллектуалов. Однако едва ли Витгенштейн мог охотно отождествлять себя с этим движением. Стать учителем его побудила никак не идея научить детей демократии — такие социальные и политические мотивы фундаментально чужды религиозной морали, которую он разделял с Энгельманом.

Гензель тоже был религиозен и поэтому выступал против движения за школьную реформу. Он стал лидером консервативной католической организации под названием Der Bund Neuland, которая выступала за проведение реформы образования при поддержке и усилении влияния католической церкви. Витгенштейн, однако, сочувствовал этому движению не больше, чем программе Глёкеля. В борьбе клерикалов и социалистов, которая определяла общественную жизнь послевоенной Австрии, Витгенштейн занял двойственную позицию. Он разделял с социалистами нелюбовь к католическому сообществу и эгалитаризм и в то же время твердо отвергал их секуляризм и веру в социальные и политические перемены. В политически турбулентном и все более поляризованном мире 1920-х годов такие амбивалентность и отчужденность всегда истолковывались неверно: консервативным клерикалам его презрения к традициям хватало, чтобы считать его социалистом, а для социалистов его индивидуализм и глубоко религиозные взгляды ставили его на одну доску с клерикалами-реакционерами.

Витгенштейн учился по программе Глёкеля, дистанцируясь от некоторых его целей. Он сомневался, стоит ли ему оставаться в училище, и однажды спросил Гензеля, что о нем говорят учителя. Весь факультет, сообщил Гензель, единогласно его хвалил; его считают серьезным, способным студентом-учителем, который знает, что делает. Учителя всех классов — теории образования, естествознания, каллиграфии и музыки — нашли в нем прекрасного слушателя. «Профессор психологии сказал с большим удовлетворением, что он очень доволен благородным лордом Витгенштейном»[507].

В тот год студент-учитель Витгенштейн регулярно встречался с Гензелем, иногда в компании с их товарищем-военнопленным, Михаэлем Дробилем. С Гензелем он обсуждал не только вопросы образования, но и философию. Как образованный Hofrat Direktor с широкими взглядами, Гензель проявлял живой интерес к предмету и в течение жизни опубликовал около двадцати статей на философские темы (в основном по этике). В письме от 23 мая он рассказывает Витгенштейну о трех видах объектов (действительные, идеальные и реальные), которые различал «критический реалист» О. Кюльпе в книге Die Realisierung. Чем это могло быть интересно Витгенштейну, остается тайной, потому что Кюльпе больше не упоминается. Однако на дальнейшие занятия Витгенштейна конкурирующей в то время метафизикой идеализма и реализма указывает письмо от Фреге — последнее известное письмо от Фреге Витгенштейну, от 3 апреля.

Фреге, очевидно, отвечал на критику Витгенштейна по поводу его эссе «Мысль», где Витгенштейн говорил о «глубоких основаниях» идеализма. «Конечно, я не возражаю против вашей искренности», — начинает Фреге:

«Но мне хотелось бы знать, какие глубокие основания для идеализма, как вы полагаете, я не ухватил. Я понимаю, что сами вы не считаете идеалистическую теорию знания верной. Поэтому, полагаю, вы должны признать, что этот идеализм не может иметь глубоких оснований. Тогда у него могут быть только видимые основания, а не логические»[508].

Остаток длинного письма Фреге посвятил разбору неясностей «Трактата». В этот раз он сосредоточился только на первом предложении: «Мир есть всё, что происходит». Если, рассуждает он, «есть» означает здесь «тождество» и если оно должно передавать информацию, а не дать определение «миру», то тогда, чтобы это имело смысл, надо знать и что такое «мир», и что такое «всё, что происходит» независимо от положения об их тождестве. Как это узнать? «Я был бы рад, — пишет он, — если бы вы, ответив на мои вопросы, облегчили мне понимание результатов вашего размышления».

Это их последняя сохранившаяся беседа. Фреге умер через четыре года, вероятно, так и не поняв ни слова из знаменитой работы, вдохновленной его собственным творчеством. «Глубокие основания» идеализма, которые рассматривал Витгенштейн, несомненно, связаны с высказываниями о мире в записях 5.6–5.641 в «Трактате». «Мир является моим миром». «Я есть мой мир (микрокосм)», и все же я не в моем мире: «Субъект не принадлежит миру, а представляет собой некую границу мира». Так «строго проведенный» солипсизм совпадает с чистым реализмом: «„Я“ солипсизма сокращается до непротяженной точки, и остается соотнесенная с ним реальность». Реализм Фреге тогда, кажется, совпадает с идеализмом Шопенгауэра и солипсизмом Вейнингера.

Эта точка зрения подводит философскую основу под религиозный индивидуализм Витгенштейна и Энгельмана. Я есть мой мир, поэтому если я несчастен, единственный способ что-то с этим сделать — измениться самому. «Мир счастливого отличен от мира несчастного».

Тем не менее, Фреге был в некотором роде прав, считая метафизику этого взгляда неясной. По собственной теории Витгенштейна, выражение ее в словах может привести только к бессмыслице. И хотя он не смог объяснить этого Фреге, не смог убедить Рассела в ее истинности и не смог найти издателя для ее выражения как результата теории логического символизма, Витгенштейн остался твердо убежден в ее неопровержимости. Хотя в последний год он страшно страдал от «внешних» причин — смерти Пинсента, поражения Габсбургской империи, проблем с публикацией книги, — он искал только «внутреннего» решения. Что такого, если его книга не выйдет? Намного важнее «рассчитаться с самим собой».

Так что летом, закончив учиться и передав книгу Расселу, Витгенштейн сосредоточился на первостепенной для него задаче: преодолении собственного несчастья, сражении с «дьяволами внутри», которые выдернули его из «мира счастливого человека». С этой целью он провел лето, работая садовником в Клостернойбургском монастыре недалеко от Вены. Тяжелая каждодневная работа в каком-то смысле играла роль терапии. «Вечером, когда работа окончена, — писал он Энгельману, — я устаю и поэтому не чувствую себя несчастным»[509]. На этой работе он мог применить свои обычные компетенции в прикладных задачах. Однажды аббат монастыря проходил мимо, когда Витгенштейн работал, и прокомментировал: «Хм, я вижу, что интеллект пригодится и для садовничества»[510].

Однако такая терапия помогала только отчасти. «Внешние» причины страдания продолжали запирать Витгенштейна в «мире несчастного человека». «Каждый день я думаю о Пинсенте, — писал он Расселу в августе. — Он забрал с собой половину моей души. Дьявол заберет другую»[511]. Когда летние каникулы подошли к концу и его ждала новая жизнь учителя начальной школы, Витгенштейна одолевали, как он писал Энгельману, «мрачные предчувствия» относительно его будущего:

Черт меня побери, если моя жизнь не обречена стать очень печальной, а то и невозможной[512].


Глава 9

Совсем в деревню

Не разделяя реформистского пыла сторонников программы Глёкеля, Витгенштейн окунулся в профессию учителя с еще более идеалистическим набором намерений и гораздо более романтическим, толстовским представлением о том, каково это — жить и работать среди деревенской бедноты.

Придерживаясь своего общего этического Weltanschauung, он стремился улучшить не их внешние условия, а их самих — «внутренне». Он хотел развить их интеллект, обучая математике, расширить их культурный кругозор, открывая им мир великих немецких классиков, и воспитать их души, читая с ними Библию. Он не ставил перед собой цель вырвать их из бедности, как и не считал образование средством подготовить к «лучшей» жизни в городе. Он просто хотел внушить им понятие о ценности интеллектуальных достижений — так же, как впоследствии, напротив, внушал кембриджским студентам представление о неотъемлемой ценности ручного труда.

Что для австрийской деревни, что для Кембриджского университета он считал идеалом образования «честный труд» Рёскина, объединенный с развитым интеллектом, глубокое понимание культуры и набожную серьезность; скудный доход, но богатую внутреннюю жизнь.

Ему было важно работать в краю деревенской бедноты. Однако, как выпускника педагогического училища, его послали на испытательный период в школу в Земмеринге, в маленький, приятный и относительно благополучный городок Мария-Шуц, известный центр паломничества в сельской местности к югу от Вены. Наскоро осмотревшись, он решил, что место ему не подходит. Он объяснил изумленному директору, что заметил парк с фонтаном: «Это не для меня, я хочу совсем в деревню»[513]. В таком случае, предложил директор, ему следует отправиться в Траттенбах, деревню по ту сторону соседних холмов. Витгенштейн сразу же совершил полуторачасовой пеший поход и нашел, к своему великому облегчению, точно такое место, какое он и желал.

Траттенбах был маленькой и бедной деревней. Те жители, у которых была работа, трудились кто на местной текстильной фабрике, кто на соседних фермах. Им приходилось нелегко, особенно в голодные 1920-е годы. Однако Витгенштейна (во всяком случае поначалу) очаровало это место. Немного обосновавшись, он написал Расселу, который тогда находился в Китае с годичным лекционным курсом в Университете Пекина, и гордо указал адрес: «Л.В., Учителю, Траттенбах». Витгенштейн упивался безвестностью своей новой должности:

Я учитель начальной школы в крошечной деревне под названием Траттенбах. Она в горах, в четырех часах к югу от Вены. Должно быть, учитель из Траттенбаха впервые переписывается с профессором в Пекине[514].

Энгельману через месяц он пишет еще восторженнее. Он называет Траттенбах «красивым крошечным местом»[515] и сообщает, что он «счастлив работать в школе». Но хмуро добавляет: «Мне это действительно чрезвычайно необходимо, иначе все черти из моего внутреннего ада вырвутся на свободу».

Его письма Гензелю в эти первые месяцы также излучают радость. Он просит раздобыть хрестоматии для учеников и хочет заказать по нескольку экземпляров, например, сказок братьев Гримм, «Путешествия Гулливера», басен Лессинга и легенд Толстого. Гензель приезжал к нему регулярно на выходные, как и Арвид Шёгрен, Мориц Нэе (семейный фотограф Витгенштейнов) и Михаэль Дробиль. Однако эти визиты подчеркивали и без того очевидную разницу между Витгенштейном и деревенскими жителями, в том числе учителями, и вскоре о нем начали ходить разнообразные слухи и догадки. Один из учителей, Георг Бергер, однажды натолкнулся в школе на Витгенштейна и Гензеля. Витгенштейн немедленно пожелал знать, что о нем говорят в деревне. Бергер помедлил, но тот настаивал, и ему пришлось признаться: «Жители принимают вас за богатого барона»[516].

Бергер опустил слово, но Витгенштейна определенно принимали за эксцентричного аристократа. Чтобы его описать, жители чаще всего употребляли слово Fremd (чужой). Почему, спрашивали они, такой богатый и культурный человек живет среди бедняков, при том что он не склонен разделить их образ жизни и явно предпочитает им компанию своих рафинированных венских друзей? Почему он вынужден влачить такое жалкое существование?


Сначала Витгенштейн снимал маленький номер в местной гостинице, Zum braunen Hirschen, но скоро ему стал досаждать шум танцевальной музыки снизу, и он съехал. Потом он постелил себе постель в школьной кухне. Там, как утверждает Бергер (кажется, это он и распространял все те истории, которые жители рассказывали о Витгенштейне), он часами сидел у кухонного окна и смотрел на звезды.

Вскоре он показал себя энергичным, восторженным, но довольно строгим педагогом. Во многом, пишет его сестра Гермина, он был прирожденным учителем:

Он сам интересуется всем подряд и знает, как выявить самые важные аспекты чего угодно и объяснить их другим. Я много раз наблюдала, как учит Людвиг: он посвятил несколько вечеров мальчикам в моей профессиональной школе. Настоящее удовольствие для всех нас! Он не просто читал лекции, а пытался привести детей к правильному решению посредством вопросов. Однажды он помог им изобрести паровой двигатель, в другой раз — построить чертеж башни на доске, а как-то — изобразить движущиеся человеческие фигуры. Он пробуждал у них необыкновенный интерес. Даже неодаренные и ранее невнимательные мальчики отвечали изумительно хорошо, они буквально лезли друг на дружку, желая получить возможность ответить или выразить свое мнение[517].

Хотя Витгенштейн испытывал недоверие к движению за школьную реформу, сами реформаторы, например, Путре и инспектор районных школ Вильгельм Кундт, всячески ободряли и поддерживали его, когда он работал учителем. В своих методах преподавания он разделял некоторые базовые принципы движения, в том числе главный: не учить ребенка просто повторять то, что ему сказано, а вместо этого поощрять его решать проблемы самому. Большую роль играли практические занятия. Детей учили анатомии, собирая с ними скелет кошки, астрономии — наблюдая с ними ночью за небом, ботанике — изучая растения во время прогулок на природу, архитектуре — рассказывая, как различать стили, во время экскурсий по Вене, и так далее. Витгенштейн стремился разбудить в детях то же любопытство и тот же исследовательский дух, какие он сам привносил во все, к чему питал интерес.

С одними детьми получалось, конечно, лучше, чем с другими. С некоторыми Витгенштейн достиг особенно хороших результатов, а с избранной группой любимых учеников, в основном мальчиков, он проводил дополнительные уроки после школы. Этим детям он стал в каком-то смысле как отец.

Однако по отношению к тем, кого талант обошел стороной или чей интерес не загорелся от его энтузиазма, он вел себя не с отцовской добротой, а подобно тирану. Особый упор он делал на математику, и первые два часа каждое утро посвящал ей. Он верил, что начинать заниматься алгеброй никогда не рано, и учил гораздо более сложной математике, чем полагалось детям такого возраста. Некоторые ученики, особенно девочки, спустя годы с ужасом вспоминали эти первые два часа занятий. Одна из учениц, Анна Бреннер, рассказывает:

Во время урока арифметики, когда была алгебра, мы должны были сидеть в первом ряду. Мы с моей подругой Анной Фёлькерер однажды решили не отвечать на вопросы. Витгенштейн спросил: «Что тут у вас?» На вопрос, сколько будет трижды шесть, Анна сказала: «Я не знаю». Он спросил меня, сколько метров в километре. Я ничего не ответила и получила оплеуху. Потом Витгенштейн сказал: «Если вы не знаете, я приведу первоклашку, который знает». После урока он отвел меня в учительскую и спросил: «Ты действительно не хочешь [заниматься арифметикой] или не можешь?» Я сказала: «Я хочу». Витгенштейн сказал мне: «Ты хорошая ученица, но что до арифметики… Или ты заболела? У тебя болит голова?» Тогда я солгала: «Да!» «Тогда, — сказал Витгенштейн, — пожалуйста, пожалуйста, Бреннер, ты можешь простить меня?» Говоря это, он сложил руки в мольбе. Я сразу глубоко устыдилась своей лжи[518].

Как показывает этот пример, есть один аспект, в котором методы Витгенштейна резко отличались от рекомендованных реформами Глёкеля, — он применял телесные наказания. Другая девочка, которой не давалась математика, вспоминает, что однажды Витгенштейн дернул ее за волосы так сильно, что потом, когда она причесывалась, выпал целый клок. Воспоминания учеников изобилуют историями про Ohrfeige (оплеухи) и Haareziehen (таскание за волосы).

Когда новости о его жестокости дошли до родителей, к Витгенштейну стали относиться еще более враждебно. Не то чтобы деревенские жители порицали телесные наказания и не то чтобы такие методы дисциплинарного воздействия были в новинку (отставим в сторону рекомендации Глёкеля). Считалось нормальным, что непослушный мальчишка может получить по ушам, если он плохо себя ведет; удивляло то, что девочка, которая не понимает алгебру, будет наказана аналогично. От девочек не ожидали глубоких познаний в алгебре.

Деревенские жители (и кое-кто из коллег-учителей) склонны были невзлюбить этого эксцентричного чужака-аристократа, чье странное поведение то удивляло, то тревожило их. Анекдоты о его Fremdheit (странностях) рассказывались и пересказывались, пока он не стал местной деревенской легендой. Существует история, как однажды Витгенштейн с двумя коллегами собрались исполнить трио Моцарта: Витгенштейн на кларнете, Георг Бергер — на скрипке, а директор, Руперт Кёльнер, — на пианино. Бергер вспоминает:

Снова и снова нам приходилось начинать с начала. Витгенштейн вообще не уставал. В конце концов, нам разрешили сделать перерыв! Мы с директором, Рупертом Кёльнером, нечаянно совершили бесцеремонный поступок: сыграли наизусть какую-то танцевальную мелодию. Витгенштейн отреагировал сердито: «Krautsalat! Krautsalat!»[519] — закричал он, схватил футляр от кларнета и убежал[520].

Другая история произошла, когда он зашел на урок по катехизису в местной католической церкви. Он внимательно слушал вопросы священника детям, в присутствии декана, и потом внезапно — и очень отчетливо — воскликнул: «Бессмыслица!»

Но самое большое удивление вызвала история, которую в деревне помнили лучше всего: когда он отремонтировал паровой двигатель местной фабрики, используя явно чудотворный метод. Вот что рассказывает фрау Бихльмайер, жена учителя, которая работала на фабрике:

Я была в конторе, когда сломался двигатель и фабрика остановилась. В те дни мы зависели от пара. Пришли инженеры, но они не смогли ничего поделать. Дома я рассказала мужу, что случилось, а муж рассказал об этом в школе, и учитель Витгенштейн спросил: «Могу я взглянуть на него? Можете ли вы получить для меня разрешение осмотреть его?» Тогда мой муж поговорил с директором, который сказал, что да, он может прийти прямо сейчас… потом они с моим мужем пришли, и он направился прямо в машинный зал, обошел все кругом, не говоря ни слова, просто смотрел. А потом попросил: «Можете дать мне четверых мужчин?» Директор сказал да, и пришли четверо: двое слесарей и еще двое. Каждый должен был взять молоток, а Витгенштейн дал каждому номер и место. Когда я зашла, каждый должен был стучать молотком в указанное ему место в последовательности: один, четыре, три, два.

Так он починил машину[521].

За это «чудо» Витгенштейна наградили отрезом ткани, он сначала отказался от награды, а потом принял ее в пользу бедных детей в школе.

Отношение местных к этому чуду, однако, не перевесило их растущее недоверие к его Fremdheit, и в течение осеннего триместра отношения между ними и Витгенштейном постепенно ухудшались. Гермина не спускала заботливого сестринского взгляда с развития его новой карьеры. Ей приходилось делать это опосредованно, через Гензеля, потому что если визиты венских друзей Витгенштейн приветствовал, то семье было строго наказано не приезжать и не предлагать ему никакой помощи. Посылки с едой оставались неоткрытыми, а письма — без ответа.

Гензель мог заверить Гермину, что, пусть и не совсем гладко, Витгенштейн провел первый триместр довольно хорошо. 13 декабря она ответила с очевидным облегчением:

Я действительно очень благодарна вам за ваше доброе письмо. Во-первых, оно успокоило меня относительно тех мучений, которые Людвиг перенес из-за траттенбахцев и их любопытства. Его письма того времени создавали очень ободряющее впечатление, а учитывая его лаконичный способ изложения, они вдвойне обнадеживающие. Во-вторых, я очень ценю все, что вы говорите о моем брате, хотя в действительности я сама думаю то же самое. Конечно, вы верно говорите, что непросто иметь в братьях святого, и к английскому выражению «Лучше быть живой собакой, чем мертвым философом» я могу добавить: лучше видеть брата счастливым человеком, чем несчастным святым[522].

По иронии судьбы всего через пару недель после этого письма, 2 января 1921 года, Витгенштейн написал Энгельману, ругая себя за то, что не выбрал дорогу на небеса:

Жаль, что мы не увиделись на Рождество. То, что вы хотите от меня спрятаться, показалось мне довольно странным, и вот по какой причине: я нравственно мертв больше года! Из этого вы можете судить, все ли у меня хорошо. Мой случай из тех, что сегодня, возможно, вовсе не редки: у меня была задача, я с ней не справился и теперь погибаю. Я должен был повернуть мою жизнь к лучшему, стать звездой на небе. Вместо этого я остаюсь на земле и медленно угасаю. Моя жизнь бессмысленна и состоит только из никчемных фрагментов. Люди вокруг меня не замечают этого, да и не поняли бы; но я знаю, что во мне есть фундаментальный изъян. Радуйтесь, если не понимаете, о чем я пишу[523].

В тот раз Энгельман не понял[524]. Если Витгенштейн чувствует, что у него есть незавершенная задача, ответил он, почему бы не справиться с ней сейчас — или по меньшей мере в ближайшем будущем, когда он будет готов ее завершить? Кроме того, неправильно говорить о фундаментальном изъяне; как они обсуждали раньше, никогда нельзя думать, что ты безвозвратно пропал. Впрочем, Энгельман взял неправильную ноту. «Я не могу сейчас в письме проанализировать свое состояние, — ответил ему Витгенштейн. — Я не думаю — кстати — что вы вполне понимаете его… ваш визит мне не поможет в ближайшем будущем. Сейчас мы едва ли поймем, что делать друг с другом»[525].

Теперь за сочувствием и пониманием Витгенштейн обращался не к Энгельману, а к Гензелю. В воспоминаниях Гензель пишет: «Однажды ночью, когда он еще работал учителем, у него возникло чувство, что он был призван, но не откликнулся»[526]. Возможно, это и есть объяснение, почему Витгенштейн в письме говорит о задаче, выполнение которой привело бы его на небеса, но отказ от которой приговорил его оставаться прикованным к земле[527].

Или, точнее, привязанным к Траттенбаху. За весенний и летний триместры 1921 года восхищение Витгенштейна Траттенбахом постепенно переросло в отвращение, а его попытки давать деревенским детям образование выше среднего уровня столкнулись с растущим непониманием и сопротивлением родителей, самих детей (тех, кто не соответствовал высоким ожиданиям Витгенштейна) и коллег.

В марте он получил от Рассела ответ на свое восторженное сентябрьское письмо. «Мне интересно, как тебе понравилось быть учителем начальной школы, — писал Рассел, — и как ты ладишь с мальчиками»:

Это честная работа, вероятно, насколько это возможно честная, ведь в наше время все так или иначе грешат лицемерием, которого ты избегаешь[528].

Сам Рассел был в хорошем настроении, ему нравился Пекин, он наслаждался ненамеренным оскорблением, которое нанес традиционной британской морали, открыто проживая «во грехе» с Дорой Блэк. «Мне нравится Китай и китайцы», — писал он Витгенштейну:

Они ленивые, добродушные, любят посмеяться, очень похожи на милых детей. Они очень добры и ласковы со мной. Все нации напирают на них и говорят, что нельзя позволить им наслаждаться жизнью. Они вынуждены развивать армию и флот, добывать уголь и плавить железо, в то время как хотят сочинять стихи и рисовать картины (очень красивые), писать странную музыку: она изысканна, но ее почти невозможно слушать, исполняется на разных струнных инструментах с зелеными кисточками. Мы с мисс Блэк живем в китайском доме, построенном вокруг внутреннего двора; посылаю тебе мое фото у двери моего кабинета. Все мои студенты — большевики, потому что это модно. Они удивляются, как это я сам не большевик. Они недостаточно образованны для математической логики. Я преподаю им психологию, философию, политику и Эйнштейна. Время от времени я зову их в гости по вечерам, и они запускают во дворе фейерверки. Им это нравится больше лекций[529].

Витгенштейн сразу дал Расселу понять, что раннее очарование Траттенбахом уступило место отвращению к его обитателям. «Мне жаль, что у тебя такие неприятные соседи, — ответил Рассел. — Я не думаю, что обычная человеческая натура лучше где-то в другом месте, и осмелюсь заявить, что где бы ты ни был, твои соседи будут одинаково несносны»[530]. Нет, настаивал Витгенштейн, «здесь они гораздо ленивее и безответственнее, чем где-либо еще»[531]. Рассел остался при своем:

Мне очень жаль, что тебе так досаждают жители Траттенбаха. Но я отказываюсь верить, что они хуже, чем остальной народ: мой логический инстинкт восстает против этой идеи[532].

«Ты прав, — согласился наконец Витгенштейн, — траттенбахцы не намного хуже, чем остальной народ»:

Но Траттенбах — это особенно незначительное место в Австрии, а австрийцы пали так ужасно низко после войны, что жутко говорить. Вот что это значит[533].

Рассел рассказал Витгенштейну, что оставил рукопись «Трактата» в Англии у своей подруги Дороти Ринч, «хорошего математика и студентки, которая изучает математическую логику»[534], и попросил попробовать ее издать. «Я хочу опубликовать твою рукопись, — заявлял он, — и если не получится, пока меня нет, я возьму дело в свои руки как только вернусь».

Кроме этих ободряющих новостей, единственным светлым пятном в жизни Витгенштейна во время летнего триместра 1921 года был его ученик, мальчик из едва ли не самой бедной семьи в деревне, по имени Карл Грубер. Грубер был талантлив, и методы Витгенштейна с ним прекрасно срабатывали. Как и многим ученикам, алгебра ему сначала не давалась. «Я не мог понять, — вспоминал он потом, — как можно считать, используя буквы алфавита»[535]. Однако, получив от Витгенштейна затрещину, он решительно взялся за дело: «Вскоре я стал лучшим по алгебре в классе». В конце летнего триместра ему пришлось покинуть школу и идти работать на местную фабрику. Витгенштейн собирался сделать все возможное, чтобы мальчик продолжил учиться. 5 июля он написал Гензелю письмо, в котором объяснил ситуацию Грубера и попросил совета. Учитывая, что родители не могут себе позволить послать мальчика в школу-интернат, что можно сделать? Можно ли найти для него бесплатное или дешевое место в одной из средних школ Вены? «По-моему, — писал он, — будет очень жаль, если парень не сможет развиваться дальше»[536]. Гензель предложил Calasanzverein, католическое учебное заведение в Вене, которое принимало бедных учеников. Тем временем решили, что Витгенштейн продолжит давать Карлу уроки даже после того, как тот уйдет из школы, и что Гензель будет периодически экзаменовать мальчика, проверяя, достиг ли он уровня знаний, требующегося для поступления в венскую гимназию.


На летних каникулах Витгенштейн отправился в Норвегию с Арвидом Шёгреном. Он вернулся туда впервые после 1914 года и теперь наконец увидел дом, построенный для него в его отсутствие. У них осталось совсем мало денег, и по дороге им пришлось провести ночь в хостеле Армии спасения в Гамбурге. Это были, как он объяснил в письме Гензелю, рабочие выходные: «Я работал с раннего утра до вечера в плотницкой мастерской и делал вместе с Арвидом ящики. Так я заработал кучу денег»[537]. Как всегда, наградой, которую он искал в тяжелом труде, служил покой разума. «Думаю, очень хорошо, что я отправился в это путешествие», — писал он Гензелю.

Вскоре после возвращения в Траттенбах Витгенштейн узнал от Рассела, что его книга наконец опубликована. Рассел в августе вернулся с Дорой Блэк из Китая, Дора была на шестом месяце беременности, и первые два месяца в Англии были посвящены хлопотам о том, чтобы его ребенок появился на свет законнорожденным. Пока он был в Китае, Рассел был настроен сжечь за собой мосты, отказался от лекций в Тринити, которые ему предложили читать («Потому что, — потом признавался он, — я жил в открытом грехе»[538]), и готовился к разводу с женой Элис. Но скорое рождение наследника графского титула заставило его предпринять шаги к респектабельности. Он получил развод у Элис 21 сентября, через шесть дней женился на Доре, и 16 ноября родился Джон Конрад, будущий четвертый граф Рассел.

Предприняв необходимые усилия, гарантирующие, что сын унаследует титул, Рассел смог вернуться к публикации книги Витгенштейна. С помощью своего друга Ч.К. Огдена он добился ее издания на английском в серии монографий, выходившей в издательстве Kegan Paul, под названием «Международная библиотека психологии, философии и научного метода» (Огден недавно стал ее редактором). Книгу все еще воспринимали как финансовое бремя, но уже приемлемое. «Поскольку они не могут опустить цену ниже 50 фунтов стерлингов на печать, я думаю, их условия вполне можно принять, — писал Огден Расселу 5 ноября, — хотя если бы они вскоре выпустили второе издание и цена печати резко снизилась, они вернули бы свои затраты»[539].

Независимо от этих переговоров, пока Рассел все еще находился в Китае, Дороти Ринч договорилась о публикации книги в немецком журнале Annalen der Naturphilosophie под редакцией Вильгельма Оствальда. Рассел, зная, как Витгенштейн относится к введению в немецком переводе, оставил его мисс Ринч при условии, что она поищет английских издателей. Однако после отказа Cambridge University Press мисс Ринч — полагая, разумеется, справедливо, что это ее единственный шанс на успех, — обратилась к редакторам трех немецких периодических изданий. Положительный ответ она получила лишь от Оствальда, и то только из-за введения Рассела. «В любом другом случае я бы отказался принять статью», — писал ей Оствальд 21 февраля:

Но я так невероятно высоко ценю мистера Бертрана Рассела — и его личность, и его исследования, что с радостью опубликую статью мистера Витгенштейна в моих Annalen der Naturphilosophie: введение мистера Бертрана Рассела особенно приветствуется[540].

5 ноября, получив подтверждение Оствальда и обещание Огдена, что книга выйдет в серии Kegan Paul, Рассел написал Витгенштейну о положении дел. Он признался, что Оствальд опубликует его введение: «Мне очень жаль, боюсь, тебе это не понравится, но, как видишь, этого не избежать».

Рассел, вероятно, шокировал Витгенштейна, написав ему: «Что до меня, я женился на мисс Блэк, и через несколько дней у нас будет ребенок»:

Мы купили этот дом [Лондон, Сидни Стрит, 31], и привезли твою мебель из Кембриджа, которая нам очень нравится. Ребенок, вероятно, родится в твоей кровати[541].

Он убеждал Витгенштейна приехать в Англию, предлагая возместить его траты в качестве дополнительной компенсации за мебель: «Твои вещи стоят гораздо больше, чем я за них заплатил, и я их оплачу, когда бы ты ни пожелал. Когда я их покупал, то не знал, как много я приобретаю». В последнем письме он подсчитал, что должен Витгенштейну еще 200 фунтов стерлингов: «Я не понимаю, почему должен надувать тебя только из-за того, что Джолли преуменьшил стоимость твоих вещей».

Витгенштейн ответил 28 ноября: «Должен признаться, я рад, что моя книга выйдет в свет, — написал он. — Даже если Оствальд последний шарлатан»:

Если он ее не испортит! Ты будешь читать гранки? Если да, пожалуйста, позаботься, чтобы он напечатал точно так, как у меня написано. Думаю, он может изменить работу, чтобы она пришлась ему по вкусу — подогнать ее к своему идиотскому правописанию, например. Больше всего меня радует, что работа выйдет в Англии[542].

Расселу, вероятно, не хватило времени внимательно вычитать гранки, и в любом случае книга уже пошла в печать, прежде чем он получил ее. Ошибки остались неисправленными. Не стремясь изменить работу по своему вкусу, Оствальд — очевидно, без малейшего интереса или заботы о значении работы, которую он издает, — просто издал ее точно так, как было напечатано на машинке. Там можно найти, например — кроме многих более обычных опечаток, — символы печатной машинки, когда ожидаешь увидеть символы логики Рассела: «777!» для штриха Шеффера; «777/» для знака отрицания (а иногда тоже для штриха Шеффера); прописную букву C для материальной импликации.

Оствальд не консультировался с Витгенштейном ни на какой стадии издания; не послал ему и авторский экземпляр. Когда Рассел сказал ему, что работа вышла, пришлось писать Гензелю и просить его поискать экземпляр Annalen der Naturphilosophie в венских магазинах. Поиски не увенчались успехом, и только в апреле следующего года, когда Огден прислал ему экземпляр, Витгенштейн наконец увидел, как напечатана его работа. Он пришел в ужас. Сказал Энгельману, что принял ее за «пиратское издание», и только когда в 1922 году появилось английское издание, он признал, что его работа напечатана должным образом.

Механизм английского издания был приведен в движение Расселом, когда 6 декабря он снова написал Огдену, послав ему письмо Витгенштейна от 28 ноября:

Приложение от Витгенштейна дает всю власть, необходимую для движения вперед, поэтому можете сказать издателям, что все в порядке… Как хорошо, что В. здраво ко всему отнесся[543].

Зимой 1921-22 годов, используя оттиск издания Оствальда, книгу перевел на английский Фрэнк Рамсей, тогда восемнадцатилетний студент Кингс-колледжа, друг Огдена, уже признанный математик с выдающимися способностями.

Витгенштейн получил перевод Рамсея в конце марта вместе с вопросником о затруднениях в определенных местах, которые озадачили и Огдена, и Рамсея. В одних случаях сомнения появились из-за небрежной печати немецкого текста; в других они происходили из-за неверного понимания смысла. Где что, Витгенштейн не мог сказать, потому что он до сих пор не получил экземпляр издания Оствальда. На самом деле к тому времени он сомневался, напечатал ли Оствальд работу вообще — и напечатает ли.

Исправление перевода отняло много сил и времени, но к 23 апреля Витгенштейн закончил подробный список комментариев и предложений и отправил его Огдену. В целом все рекомендации основывались на желании сделать английский настолько естественным, насколько возможно, и сгладить буквальность перевода Рамсея. Он не только старался установить значение конкретных немецких слов и выражений; он также должен был объяснить, что он под ними подразумевает, и потом найти английские выражения, которые передавали бы то же значение и тон. То есть английская версия — это не просто авторизованный перевод с немецкого, но в некоторой степени переформулирование идей Витгенштейна.

Первый вопрос Огдена касался заглавия. Оствальд опубликовал книгу под немецким названием Витгенштейна, Logisch-Philosophische Abhandlung, что, если переводить буквально, звучало довольно странно: Logico-Philosophical Treatise. Рассел предложил в качестве альтернативы название Philosophical Logic, в то время как Мур — сознательно ссылаясь на Tractatus Theologico-Politicus Спинозы — предложил Tractatus Logico-Philosophicus как «очевидное и подходящее». Однако такое название едва ли убедит публику в доступности книги, и Огдену было от этого не по себе. «Как продающее название, — говорил он Расселу, — Philosophical Logic лучше, если это дает правильное впечатление»[544].

Витгенштейн разрешил вопрос: «Я думаю, латинское лучше, чем нынешнее», — сказал он Огдену.

Хотя Tractatus logico-philosophicus не идеален, он имеет в некотором роде правильное значение, в то время как Philosophical Logic — неправильно. На самом деле я не знаю, что это означает! Нет такой вещи, как философская логика. (Разве что если вся книга — бессмыслица, тогда и название может быть бессмысленным.)[545]

Огден внимательно рассмотрел предложения и комментарии Витгенштейна (в переписке он проявил себя как самый скрупулезный и чуткий редактор, какого только может желать автор), и текст изменили в соответствии с ними. К маю работа над английским текстом была более или менее завершена.

Оставалась одна проблема. Во время подготовки машинописного текста Витгенштейн написал серию дополнительных заметок, которые не включили, за одним исключением, в итоговый текст. Эти дополнительные заметки он пронумеровал, и исключением была № 72, которая должна была стать предложением 4.0141, раскрывающим предшествующее, где сравниваются изобразительные отношения между языком и миром с отношением между музыкальной мыслью, граммофонной записью и партитурой. Однако в редакции Оствальда предложение 4.0141 звучит довольно странно: (Siehe Ergänzung № 72). Очевидно, он потерял или никогда не получал дополнительного списка, и наверняка это предложение показалась ему не намного непонятнее, чем остальные. Поэтому у Огдена возник вопрос к переводу Рамсея: «(Смотри приложение № 72)». «Что это? — спросил Огден. — Это, возможно, какая-то ошибка»[546].

В ответе Витгенштейн рассказал о дополнениях и прислал Огдену перевод одного, которое он хотел включить в книгу. У Огдена возникла заманчивая мысль о том, что могут существовать и другие дополнения, которые объясняют и расширяют довольно трудную — и короткую — книгу.

Витгенштейн отказался прислать еще. «И мысли быть не может их напечатать, — сказал он Огдену. — Дополнения — это именно то, что точно нельзя печатать. Кроме того, ОНИ ДЕЙСТВИТЕЛЬНО НЕ СОДЕРЖАТ НИКАКИХ ОБЪЯСНЕНИЙ и еще менее ясны, чем остальные мои предложения».

Что до краткости книги, мне ужасно жаль; но что я могу поделать? Даже если бы вы выжали меня как лимон, вы бы ничего больше не получили. Дать вам напечатать Ergänzungen — так они не помогут. С тем же успехом вы могли пойти к столяру и заказать стол, а когда он сделал стол слишком коротким, то стал бы подсовывать вам стружку, и опилки, и другой мусор, чтобы компенсировать размер стола. (Вместо того чтобы печатать Ergänzungen,чтобы книга была толще, оставьте дюжину пустых страниц для проклятий читателя, когда он купит книгу и не поймет ее.)[547]

В июне, когда книга была готова к печати, Огден послал Витгенштейну на подпись договор, дающий Kegan Paul все права на публикацию книги, «с учетом ее издания на немецком и английском языках в „Международной библиотеке психологии и философии“ под названием Tractatus Logico-Philosophicus»[548]. По условиям этого договора Витгенштейну ничего не платили за права на эту книгу, и ему не причиталось роялти c ее продаж. Когда в 1933 году запланировали переиздание, он попытался убедить издательство заплатить ему роялти, но ему не ответили, и потому он отдал свою следующую книгу другому издателю. Хотя в тот момент он не столько беспокоился о платежах, сколько о том, чтобы Эллен Пинсент, мать Дэвида, получила бесплатный экземпляр. В каждом письме Огдену на финальных стадиях подготовки издания он просил его проследить, чтобы миссис Пинсент получила книгу.

Гранки были готовы в июле, и Витгенштейн вернул их в первую неделю августа. Издатели хотели огласить некоторые факты из биографии Витгенштейна и упомянуть о тех особенных обстоятельствах, в которых книга была написана, о лагере военнопленных в Кассино и пр. На это Витгенштейн ответил едким презрением. «Что касается вашей заметки об итальянском монастыре и т. д. и т. д., — писал он Огдену 4 августа, — делайте что хотите»:

…но ради всего святого, в чем здесь смысл? Зачем читателю знать мой возраст? Это все равно что сказать: чего еще ожидать от молодого парня, особенно если он пишет книгу при таком грохоте, какой стоит на фронте? Если бы я знал, что читатель верит в астрологию, я бы предложил напечатать дату и час моего рождения на обложке книги, чтобы он мог составить для меня гороскоп (26/IV 1889, 18:00)[549].

К тому времени как книга была напечатана, Витгенштейн уехал из Траттенбаха. Уже 23 октября он намекал Расселу, что это его последний год здесь, потому что он не может «ладить даже с другими учителями»[550], и с того момента его жизнь постепенно становилась все сложнее. Он собирался расширить кругозор по меньшей мере самых способных учеников, и на частные уроки, которые он давал Карлу Груберу, стали ходить еще несколько детей из нового класса, в том числе Эммерих Кодерхолд и Оскар Фукс. Однако Витгенштейн натолкнулся на сопротивление родителей всех троих. Когда он хотел взять Фукса в Вену посмотреть пьесу, ему отказали, так как мать Фукса не желала доверить своего мальчика «этому сумасшедшему». Когда он объяснил отцу Кодерхолда, что у его сына хорошие способности и его надо отдать в классическую гимназию в Вене, ему сказали, что об этом и речи быть не может; мальчик нужен, чтобы помогать на ферме. Самым большим его разочарованием стал Карл Грубер, самый талантливый из учеников. Каждый день после школы, с четырех до половины седьмого, Витгенштейн увлеченно занимался с Грубером, сделав упор на латыни, математике, географии и истории. Время от времени мальчика экзаменовал Гензель, особенно в латыни, которой Витгенштейн мог обучить менее других предметов. План заключался в том, чтобы отправить Грубера в классическую гимназию в Вене. Чтобы ее посещать, Груберу пришлось бы жить у Термины, и в этом заключалась трудность: «Для меня это будет унижением, — объяснил Грубер».

Я не хочу просить милостыню, и мне будет казаться, что я получаю подаяние. Я приду туда как «бедняжка» и буду обязан благодарить вас за каждый кусок хлеба[551].

Возможно, по этой причине, а может быть, просто потому, что его вымотала учеба по три с половиной часа каждый день, при том что он еще и работал на местной фабрике, а получал только неодобрение своей семьи, Грубер объявил, что он не желает продолжать занятия. 16 февраля 1921 года Витгенштейн написал Гензелю: «Сегодня я говорил с Грубером, он пришел вернуть мне книги. Оказалось, что у него больше нет желания продолжать обучение… Конечно, он не имеет понятия, куда направиться дальше, то есть он не подозревает, что за глупость он сотворил. Но откуда ему знать. Печально! Печально!»[552]

«Я бы хотел, чтобы тебе не приходилось так много преподавать младшеклассникам, — писал ему Рассел 7 февраля, — это, вероятно, очень скучно»[553]. Витгенштейн ответил, что он действительно в последнее время чувствует себя неважно, но не потому, что преподавание в начальной школе ему претит:

Наоборот! Но так трудно быть учителем в стране, где люди совершенно безнадежны. В этом месте нет ни души, с кем я мог бы обменяться хоть одним разумным словом. Бог знает, вынесу ли я это![554]

Рассел писал, что он «гораздо больше любит Китай, чем Европу», «люди более цивилизованные — я снова туда хочу». Да, ответил Витгенштейн: «Я охотно верю, что Китай тебе нравится больше, чем Англия, хотя в Англии, несомненно, в тысячу раз лучше, чем здесь».

В переписке с Огденом есть несколько признаков того, что он уже начинает думать об Англии, чтобы находиться рядом хотя бы с несколькими людьми, с которыми можно поговорить. В письмах он часто спрашивает о старых друзьях в Кембридже и просит напоминать им о себе — особенно Джонсону и Кейнсу.

Во время летнего триместра Витгенштейн с нетерпением и удовольствием ждал встречи с Расселом, который планировал поездку на континент и хотел остановиться с женой и братом в их доме в Швейцарии. Сначала решили, что Витгенштейн присоединится там к Расселу, но потом всё переиграли и договорились провести вместе один день в Инсбруке. Тон писем, в которых они назначают эту встречу, теплый и дружелюбный, и пока нет никакого намека на ссору. Они обменялись комментариями о мрачной ситуации в Европе, рассказали друг другу, как долго они ждали встречи, и Витгенштейн ласково расспрашивал о жене и ребенке Рассела («Мальчик прекрасный, — ответил Рассел. — Сначала он выглядел точь-в-точь как Кант, а теперь больше похож на ребенка»[555]).

Встреча страшно разочаровала обоих; фактически это был последний раз, когда они встретились как друзья. Дора Рассел пишет, что «обстоятельства времени» испортили «эту встречу». Инфляция в Австрии была тогда на пике, и «повсюду рыскали вурдалаки и стервятники, туристы, которые за счет дешевой валюты хорошо проводят время за счет австрийцев»:

Мы бродили по улицам, пытаясь найти номера на ночь, гордость Витгенштейна была уязвлена из-за состояния родной страны и того факта, что он не может оказать хоть какое-то гостеприимство[556].

В конце концов, они сняли одну комнату, и Расселы заняли постель, а Витгенштейн спал на кушетке. «Но в отеле была терраса, где было достаточно приятно сидеть, пока Берти обсуждал, как перевезти Витгенштейна в Англию». Она активно отрицает, что они поссорились по этому поводу: «С Витгенштейном никогда не было просто, но я думаю, разногласия касались их философских идей».

Сам Рассел, однако, считает разногласия религиозными. Витгенштейна, писал он, «ранит тот факт, что я не христианин»[557], а он находится в это самое время «на пике своего мистического пыла»[558]. Он «уверял меня со всей серьезностью, что лучше быть хорошим, чем умным»[559], но тем не менее (Рассел, кажется, видит здесь изумительный парадокс) «боялся ос, и из-за клопов не мог оставаться в комнате, которую мы нашли в Инсбруке».

Позже Рассел, рассказывая о встрече в Инсбруке, давал понять, что Витгенштейн посчитал его слишком безнравственным, чтобы общаться, и поэтому оборвал все связи. Расселу нравилось считать себя безнравственным, и потому этот аспект встречи остался свеж в его памяти. Витгенштейн действительно не одобрял его сексуальное поведение и перед встречей в Инсбруке пытался наставить Рассела на путь созерцания, предложив ему почитать Religiösen Streitschriften Лессинга (Рассел пренебрег этим предложением). Но неверно, что Витгенштейн оборвал все контакты с Расселом после встречи в Инсбруке; он написал по меньшей мере два письма[560] после встречи, каждое из которых начиналось: «Давно от тебя нет вестей».

Есть свидетельства, что именно Рассел прервал общение. Возможно, его слишком утомила набожная серьезность Витгенштейна. Ведь верно как то, что Витгенштейн находился «на пике своего мистического пыла», так и то, что Рассел находился на пике своего едкого атеизма. Вдохновленный Оттолайн трансцендентализм «Сути религии» и «Мистицизма и логики» испарился, и его место заняло ярое антихристианство, проповедовать которое он никогда не упускал возможности, в привычной теперь роли публичного спикера и популярного писателя.

Сюда относится и более глубокая разница, на которой так настаивает Энгельман: разница между желанием улучшить мир и желанием улучшить самого себя. И опять же, дело не в том, что Витгенштейн стал более сосредоточен на себе, а в том, что Рассел изменился в противоположную сторону. Война превратила его в социалиста и убедила в срочной необходимости менять способ управления миром; вопросы о личной морали подчинялись наиважнейшей общественной задаче сделать мир безопасным. Энгельман рассказывает историю, которая ярче всего иллюстрирует эту разницу и определенно относится к встрече в Инсбруке:

Когда в двадцатые Рассел хотел основать или присоединиться к Мировой организации за мир и свободу, или что-то в этом роде, Витгенштейн осудил его так строго, что Рассел сказал: «Думаю, ты бы охотнее основал Мировую организацию за войну и рабство», и Витгенштейн страстно согласился: «Да, лучше так, лучше так!»[561]

Если это верно, то, очевидно, это Рассел смотрел на Витгенштейна как на слишком безнравственного, чтобы с ним общаться. Потому что сложно себе представить более категоричный отказ от этических представлений, на которые он опирался всю оставшуюся жизнь.

В любом случае Рассел больше не пытался общаться с Витгенштейном или убеждать его приехать в Англию. Если Витгенштейну понадобится сбежать от «гнусности и низости» австрийского крестьянства, это должно произойти без участия его старого учителя в Кембридже.


Витгенштейн не пользовался успехом как учитель начальной школы в Траттенбахе в значительной мере из-за того, что был слишком погружен в задачу. Его высокие требования и жесткие средства приведения их в жизнь не сбили с толку и не испугали только отдельных учеников; он вызывал неприязнь у родителей и не мог сладить даже с собственными коллегами. И он был вынужден согласиться с Расселом, что поскольку люди в Траттенбахе не носители какого-то уникального зла, то он, вероятнее всего, натолкнется на то же отношение в любом другом месте.

Есть свидетельства его готовности бросить преподавание, если найдет работу получше. Одновременно с разговорами с Расселом о возвращении в Англию он обсуждал возможность «бегства в Россию» с Энгельманом. Чем он будет заниматься в одной или другой стране, он не знал. Определенно не философией — в книге он уже сказал все, что должен был сказать.

В итоге в сентябре 1922 года мы находим его в Нижней Австрии, где расположен и Траттенбах, только на этот раз в средней школе в деревне под названием Хассбах. Он сделал это, не питая великих надежд. Еще до начала работы он сообщил Энгельману, что составил «очень неприятное мнение о новой среде (учителя, приходской священник и т. д.)»[562] Эти люди, сказал он, «вовсе не люди, а отвратительные червяки». Может, он думал, что ему будет легче ладить с учителями в средней школе, но на деле он нашел их требования к «специализированному обучению» совершенно невыносимыми и вскоре пожелал вернуться в начальную школу. Он провел там всего месяц.

В ноябре он устроился в начальную школу в Пухберге, живописной деревне в горах Шнееберг; теперь это популярный лыжный курорт. Снова он едва различал человеческие качества в окружающих людях; на самом деле, писал он Расселу[563], они вообще не люди, а на четверть животные и только на три четверти люди.

Он только переехал в Пухберг, когда наконец получил изданные экземпляры Tractatus. 15 ноября он написал Огдену: «Выглядит действительно симпатично. Я бы хотел, чтобы содержание оказалось хотя бы вполовину таким стоящим, как внешний вид»[564]. Он интересовался, купил ли их Джонсон — у того недавно вышли первые два тома из трехтомной работы по логике: «Мне бы хотелось знать, что думает об этом он. Если увидите его, пожалуйста, передайте от меня привет».

Конечно, в Пухберге не было никого, с кем он мог поговорить о философии, но он хотя бы нашел человека, с которым мог разделить страсть к музыке, — Рудольфа Кодера, очень талантливого пианиста, который преподавал в школе музыку. Услышав, как Кодер играет «Лунную сонату», Витгенштейн вошел в музыкальный класс и представился. С того момента они встречались почти каждый вечер, чтобы сыграть дуэт на кларнете и пианино — сонаты для кларнета Брамса и Лабора и аранжировки квинтетов для кларнета Брамса и Моцарта.

Позже к их музыкальным сессиям присоединился местный шахтер по имени Хайнрих Постль, член деревенского хора. Он стал хорошим другом и в каком-то смысле протеже Витгенштейна, чья семья наняла его потом швейцаром и смотрителем. Витгенштейн давал ему свои самые любимые книги — «Краткое изложение Евангелия» Толстого и Schatzkästlein Хебеля — и пытался внушить ему собственное моральное учение. Так, когда Постль однажды заметил, что хотел бы улучшить мир, Витгенштейн ответил: «Лучше улучшайте себя; это единственное, что вы можете улучшить в мире»[565].

Кроме Кодера и Постля, у Витгенштейна появилось несколько друзей среди учителей и жителей Пухберга. Как в Траттенбахе, его преподавание помогало некоторым ученикам вознестись к высотам, которых они иначе не могли достичь, и раздражало родителей, потому что это мешало их работе дома.

Пока Витгенштейн боролся за обучение детей в начальной школе, Tractatus привлек большое внимание в академическом сообществе. В Венском университете математик Ханс Хан провел семинар по книге в 1922 году, и позже она привлекла внимание группы философов под руководством Морица Шлика — группы, которая развилась в Венский кружок логических позитивистов. В Кембридже Tractatus тоже стал предметом дискуссий маленькой, но влиятельной группы преподавателей и студентов. Первое публичное обсуждение книги в Кембридже произошло, вероятно, в январе 1923 года, когда Ричард Брейсуэйт выступил в Клубе моральных наук с сообщением на тему «логики Витгенштейна, представленной в Tractatus Logico-Philosophicus».

Какое-то время единственным, с кем Витгенштейн общался в Кембридже, оставался Огден, который в марте послал Витгенштейну свою недавно опубликованную книгу «Значение значения», написанную совместно с поэтом и литературным критиком А.А. Ричардсом. Огден говорит, что книга представляет каузальное решение проблемы значения, к которой Витгенштейн обращается в Tractatus. Витгенштейн рассматривает его как неуместное. «Я должен вам честно признаться, — написал он, — я считаю, что вы не уловили проблему, которую, например, я поднимаю в книге (даю я правильное решение или нет)»[566]. В письме Расселу от 7 апреля он идет дальше:

Некоторое время назад я получил «Значение значения». Наверняка и тебе прислали экземпляр. Это ли не убогая книга?! Философия не так проста! Из нее видно, как легко написать толстую книгу. Хуже всего введение профессора Постгейта, доктора литературы, члена Британской академии и т. д. и т. д. Нечасто приходится читать что-либо настолько глупое[567].

Это было второе письмо, написанное Витгенштейном Расселу со времени их злосчастной встречи в Инсбруке, и он с нетерпением ждал ответа. «Пиши мне иногда, — умолял он, — как у тебя дела, как ваш малыш; быстро ли он изучает логику».

Кажется, Рассел не ответил. Должно быть, его раздражало столь категоричное порицание работы Огдена, поскольку он сам не особенно понимал, что там можно критиковать. Ведь это в основном просто пересмотр того, что он сам уже сказал в «Анализе разума». Витгенштейн был ошарашен, когда прочитал в американском журнале The Nation благоприятный отзыв Рассела на книгу, где тот оценивает ее как «несомненно важную». От Фрэнка Рамсея он узнал, что Рассел «на самом деле не считает „Значение значения“ важным, он просто хочет помочь Огдену поднять продажи»[568]. Это объяснение, несомненно, лишь усилило неодобрение Витгенштейна, который окончательно и бесповоротно решил, что Рассела больше нельзя принимать всерьез. В 1930-х годах Витгенштейн пару раз безуспешно пытался заинтересовать Рассела философской работой, которой он тогда занимался, но больше никогда не обращался к Расселу тепло, по-дружески.

Все более и более одинокий («К своему великому стыду, — писал он Энгельману, — я должен признать, что число людей, с которыми я могу поговорить, постоянно уменьшается»[569]), Витгенштейн отчаянно нуждался в друзьях. Когда через Огдена ему послали «Реконструкцию в Европе» Кейнса, опубликованную как специальное приложение к Manchester Guardian, — он попытался написать Кейнсу прямо, чтобы поблагодарить его. «Я бы хотел получить строчку от вас лично, — писал он ему, — с вестями, как дела и т. д.»:

Или вы слишком заняты, чтобы писать письма? Я полагаю, нет. Вы видели Джонсона? Если да, пожалуйста, передайте ему от меня привет. Я бы так хотел узнать о нем (не о моей книге, а о нем самом).

Пожалуйста, пишите мне иногда, если вы снизойдете до этого[570].

Кейнс ответил лишь через год. «А Кейнс мне писал? — спрашивал Витгенштейн Огдена 27 марта 1923 года. — Если да, пожалуйста, скажите ему, что письмо не дошло»[571]. Он снова дал Огдену свой адрес в Пухберге — несмотря на то, что давал его уже дважды, — только чтобы письмо Кейнса не потерялось.

Кейнс мог убедить (и в конце концов убедил) Витгенштейна вернуться в Англию. Тем временем контакт с Кембриджем поддерживался через друга Кейнса, товарища-«апостола» и члена Кингс-колледжа Фрэнка Рамсея.


В Кембридже из всех, кто ознакомился с Tractatus в первый год его публикации, Рамсей оказался, несомненно, самым проницательным. Хотя он все еще был студентом (в 1923 году ему исполнилось девятнадцать), ему поручили написать рецензию на работу Витгенштейна в философском журнале Mind. Рецензия и поныне представляет одно из самых правдоподобных толкований и один из самых глубоких примеров анализа работы. Она начинается в духе Рассела:

Это самая важная книга, которая содержит оригинальные идеи по большому числу тем и формирует последовательную систему, которая, независимо от того, является ли она, как утверждает автор, окончательным решением поднимаемых проблем, представляет необыкновенный интерес и заслуживает внимания философов[572].

Но Рамсей спорит с некоторыми неверными трактовками во введении Рассела — например, с неправильным его представлением о том, что Витгенштейн рассматривал возможность существования «завершенного логического языка» — и дает более полное и верное толкование основного каркаса книги.

Когда Витгенштейн услышал от Огдена, что Рамсей собирается приехать в Вену на летние каникулы 1923 года, он написал Рамсею сам, приглашая его в Пухберг. Рамсей с благодарностью согласился и приехал 17 сентября, совершенно не зная, чего ожидать. Он остался на две недели, и Витгенштейн по пять часов в день — с того момента как он возвращался из школы в два часа дня и до семи вечера — разбирал с ним Tractatus строчка за строчкой. «Это очень познавательно, — писал Рамсей Огдену, — кажется, ему это нравится, и мы проходим около страницы в час»:

Он очень в этом заинтересован, хотя говорит, что его ум больше не гибок и он никогда не сможет написать другую книгу. Он преподает в деревенской школе с 8 до 12 или часа. Он очень беден и, кажется, ведет унылую жизнь, у него здесь только один друг, а большинство коллег считают его сумасшедшим[573].

Разбирая книгу столь подробно, Витгенштейн внес в текст несколько исправлений и изменений, которые вошли в последующие издания. Им обоим казалось важным, чтобы Рамсей понял книгу полностью — каждую малейшую деталь. Витгенштейн беспокоился, как бы Рамсей все не забыл по возвращении в Англию — как Мур, оказалось, забыл, когда уехал из Норвегии в 1914 году. «Это ужасно, — писал Рамсей матери, — когда он спрашивает: „Это ясно?“ А я говорю: „Нет!“ И он говорит: „Черт, какой кошмар снова через это проходить“»[574].

Рамсей собирался сделать работу Витгенштейна основой для теории высшей математики. Когда они закончили разбирать текст, он написал: «Я попытаюсь выкачать из него идеи, которые я потом смогу развить»:

Он сказал, что сам больше ничего не сделает, не потому что ему скучно, а потому что ум его больше не гибок. Он сказал, никто не сможет заниматься философией больше пяти или десяти лет. (Его книга заняла семь.) И он уверен, что Рассел больше ничего важного не сделает[575].

Витгенштейн, кажется, поддержал план Рамсея, по крайней мере он согласился, что что-то должно занять место Principia Mathematica Рассела. Рамсей удивился, что Витгенштейн «немного раздражен» тем, что Рассел планирует новое издание Principia: «Ведь он думал, что убедил Р., что это неправильно, что новое издание будет бесполезным. Все надо делать заново».

Что до условий жизни Витгенштейна, Рамсей тревожился:

Он очень беден, по крайней мере живет очень экономно. У него одна крошечная комната, побеленная, там стоит кровать, умывальник, маленький столик и стул, вот и все, на что хватает места. Вчера вечером я разделил с ним ужин — это неприятный грубый хлеб, масло и какао[576].

Его, однако, впечатлила моложавость Витгенштейна и его атлетическая энергия. «Объясняя философию, он возбуждается и делает энергичные жесты, но снижает напряжение очаровательным смехом». Он думал, что Витгенштейн «чрезмерно нагнетает вдохновенность своей речи», но в его гениальности у него нет сомнений:

Он велик. Я привык считать Мура великим человеком, но по сравнению с В.!

С точки зрения Витгенштейна, дискуссии с Рамсеем произвели вдохновляющую и отрадную — пусть и напряженную — перемену в его рутинном распорядке и послужили приятным напоминанием о Кембридже. Он сказал Рамсею, что хочет уехать из Пухберга в конце школьного года, но точно не знает, что будет делать дальше — возможно, устроится садовником или приедет искать работу в Англию. Он попросил Рамсея узнать, имеет ли он право получить степень бакалавра в Кембридже на основе шести триместров у Рассела до войны и смогут ли принять Tractatus в качестве дипломной работы на степень бакалавра.

Когда Рамсей вернулся в Кембридж на осенний триместр, они вступили в теплую дружескую переписку. В одном из первых писем Рамсей объяснил (он узнал это от Кейнса), что правила получения степени в Кембридже изменились. Больше нельзя получить степень бакалавра после шести триместров и представления дипломной работы. Если Витгенштейн хочет получить степень, ему следует вернуться в Кембридж по меньшей мере еще на год, а затем подать работу. Тогда он может надеяться получить уже докторскую степень.

Через Рамсея Кейнс попытался соблазнить Витгенштейна Англией, предложив ему 50 фунтов, чтобы оплатить его расходы. Сначала он хотел сделать это предложение анонимно, но, когда Рамсея спросили прямо, он вынужден был признаться: «50 фунтов принадлежат Кейнсу».

Он попросил меня не говорить, потому что боится, что вы скорее примете деньги из неизвестного источника, чем от него, поскольку он никогда вам не писал. Я не понимаю, почему он не писал, и он не может объяснить: говорит, что это был какой-то «комплекс». Он вспоминает о вас с теплотой и привязанностью и очень хочет снова вас увидеть.[577]

Рамсей написал даже племяннику Витгенштейна, Томасу Стонборо (с которым познакомился в Кембридже), чтобы убедить и его: «Кейнс очень хочет снова увидеть Л.В., и его 50 фунтов — свидетельство посильнее, чем отсутствие писем. Он говорит о Л.В. с искренней симпатией»[578].

Началась долгая кампания по уговариванию Витгенштейна сначала приехать в Англию на летние каникулы, а затем отказаться работать учителем и закончить философскую работу в Кембридже. Рамсей сделал все возможное, чтобы смягчить страхи Витгенштейна относительно вхождения в кембриджское сообщество после столь долгого отсутствия — отсутствия, когда он сильно изменился и жил в значительной степени вдали от любого общества. 20 декабря он написал, что хорошо понимает этот страх, «но не надо придавать ему значения»:

Я могу снять в Кембридже комнату, и вам не придется общаться с какими-либо людьми кроме тех, кого вы бы хотели и могли видеть. Я понимаю, что вам будет тяжело с людьми, а вы неизбежно будете проводить с ними много времени, но если бы вы жили сами по себе, вы могли бы войти в сообщество постепенно.

Я не хочу, чтобы вы приняли это за подтверждение вашего страха перед скучными и надоедливыми людьми, ведь я знаю, что сам ужасно хочу вас видеть, я только хочу сказать, что если вы этого боитесь, будет правильнее, если вы не будете ни у кого останавливаться, а сначала поживете один[579].

Как Рамсей понял позже, этот метод атаки был бесполезен — меньше всего Витгенштейн хотел жить в Англии один. Но в любом случае к февралю 1924 года он бросил попытки уговорить Витгенштейна приехать в Англию на лето и вместо этого рассказал ему о своем плане приехать в Вену.

Рамсея уже некоторое время интересовала возможность подвергнуться психоанализу. Сначала из-за душевного потрясения, связанного с «несчастной страстью» к замужней женщине. В весенний триместр 1924 года он вернулся к этой идее, испытывая депрессию. Кроме того, он хотел отдохнуть от Кембриджа перед тем, как начнет академическую карьеру, поэтому решил провести шесть месяцев в Вене. Вену же он выбрал не просто из желания пройти сеанс психоанализа, но и потому, что там он мог бы регулярно видеться с Витгенштейном и обсуждать его работу.

Что касается его собственной работы, то он встречался с Расселом, чтобы помочь ему с новым изданием Principia Mathematica. Рассел дал ему рукопись с исправлениями, которые он намеревался включить в новое издание, чтобы тот их прокомментировал. Какие замечания сделал Рамсей, неизвестно. В новом введении говорится просто о том, что «авторы» (то есть Рассел и Уайтхед, хотя в действительности за изменения отвечал один Рассел) «весьма обязаны» Рамсею.

В письме Витгенштейну, однако, Рамсей отзывался о проекте довольно резко:

Вы совершенно правы, там нет ничего важного; на самом деле это всего лишь умное доказательство математической индукции без использования аксиомы сводимости. Там нет фундаментальных изменений, то же самое, что и было. Я почувствовал, что он слишком стар: он, кажется, понимал и соглашался с каждой отдельной вещью, но это не запоминалось, поэтому через три минуты он вновь говорил по-старому. Из всей вашей работы он, кажется, принял только то, что бессмысленно ставить прилагательное там, где должно быть существительное, что поможет в его теории типов[580].

Новое издание, кажется, действительно никому не понравилось. В то время как Витгенштейн с Рамсеем думали, что там слишком мало внимания уделено витгенштейновской критике, Уайтхед посчитал его слишком витгенштейновским и опубликовал статью, где не соглашался с новыми идеями Рассела.


* * *

Рамсей приехал в Вену в марте. Он отправился в путь с Томасом Стонборо, и тот поведал ему некоторые существенные факты о семье Витгенштейна — что трое из братьев покончили жизнь самоубийством, что остались три сестры и четвертый брат, и все они живут в Вене. Встретив Томаса Стонборо, Рамсей понял, что считать Витгенштейна «очень бедным», мягко говоря, неправильно. В Париже его представили Джерому Стонборо, отцу Томаса, который, как Рамсей сообщил матери, «выглядит как процветающий американец»[581].

В Вене Рамсей сам оценил размах благосостояния семьи Витгенштейна, познакомившись с Маргарет, которая в то время жила в Пале Шёнборн: «Она, должно быть, колоссально богата». Его пригласили на ужин во дворец в следующую субботу: «Насколько я понял, на вечере были Витгенштейны — в основном женщины, профессора и друзья Томми, сына, — в основном мужчины. Так что мужчин было больше». Музыку играл профессиональный струнный квартет: сначала Гайдна, затем Бетховена. Рамсей предпочитал Гайдна, но ему сказали, что это его выдает — «против чего я не возражал, поскольку не смог бы рано или поздно этого избежать». После ужина он разговаривал с Паулем Витгенштейном — «братом, известным пианистом, который потерял руку в войне и теперь играет одной рукой. Лайонел слышал о нем, не связывая его с Людвигом». Пауль и Гермина пригласили его на ланч.

Познакомившись с семьей, Рамсей понял, что ситуация, в которой находится Витгенштейн, — целиком и полностью его собственное творение. В письме Кейнсу он объяснил, что наверное не стоит так уж «пытаться вытащить его ради более приятной жизни и остановить смехотворную растрату его энергии и ума»:

Только теперь я ясно вижу это, потому что познакомился с одной из сестер и встретился с семьей. Они очень богаты и ужасно беспокоятся, как дать ему денег или сделать для него что-нибудь любым способом, а он отвергает все их попытки; даже подарки на Рождество или диетическую пищу, которую ему присылают, когда он болеет, он отправляет назад. И это не потому что они в плохих отношениях, а потому что он не возьмет денег, которые не заработал сам; разве что для совсем особой цели, например, приехать и снова вас увидеть. Я думаю, он преподает ради заработка и сможет перестать, только если у него будет другая, более подходящая работа. И это должен быть именно заработок, он не примет никакой работы, которую подсунут ему хитростью. Ужасно жаль[582].

Он даже выдвинул психологическую гипотезу: «это кажется результатом ужасно строгого воспитания. Три его брата покончили с собой — отец заставлял их тяжко трудиться: одно время у восьми детей было двадцать шесть различных частных преподавателей; а мать ими не интересовалась».

В конце первой недели в Вене Рамсей приехал в Пухберг, чтобы провести день с Витгенштейном. Голова его была занята главным образом психоанализом, и он не собирался разговаривать о своей работе по основаниям математики. Кажется, он все же попытался это сделать, но реакция Витгенштейна его разочаровала. «Кажется, Витгенштейн устал, — писал он матери, — но он не болен; с ним правда не получается поговорить о работе, он не хочет слушать. Если предложишь вопрос, он не послушает ответа, а начнет думать над ним сам. И для него это труд, все равно что тащить что-то слишком тяжелое в гору»[583].

После поездки в Пухберг Рамсей в письме Кейнсу подчеркнул, как важно выдернуть Витгенштейна из враждебного окружения, в которое тот себя поместил:

…если бы он уехал из этой среды и не так сильно устал, и разрешил мне ему помочь, он написал бы очень хорошую работу; а для этого ему следовало бы переехать в Англию. Но пока он здесь преподает, сомневаюсь, что он что-то сделает, ему страшно тяжело думать, он буквально вымотан. Если я буду здесь на летних каникулах, то попробую его подбодрит[584].

Похоже, Витгенштейн попросил Рамсея написать Кейнсу, объяснить его отношение к поездке в Англию, признаться, что он не сможет выразить дело адекватно на английском, а если он напишет на немецком, то Кейнс не поймет. Витгенштейна, объясняет Рамсей, одолевали серьезные опасения по поводу поездки в Англию ради обновления старых знакомств. Он больше не может разговаривать с Расселом, с Муром он так и не помирился; остаются только Кейнс и Харди. Он очень хочет встретиться с Кейнсом, но только если сможет возобновить их прежнюю близость; он не хочет приехать в Англию, чтобы видеться с Кейнсом от случая к случаю и вести с ним светские беседы. Он так изменился после войны, считает Витгенштейн, что Кейнс просто-напросто не поймет его, если они не будут проводить достаточно времени вместе.

То есть он приедет в Англию, только если Кейнс пригласит его в свой деревенский дом и не пожалеет времени, чтобы снова как следует его узнать.

Рамсей закончил это объяснение предупреждением:

Боюсь, вас это слишком затруднит. Хотя мне он очень нравится, сомневаюсь, что я мог бы наслаждаться общением с ним дольше пары дней без огромного интереса к его работе, о которой мы обычно и говорим[585].

Но, добавил он, «я буду рад, если вы пригласите его приехать повидаться, поскольку это, возможно, выдернет его из этой канавы».

В этот раз Кейнс не ответил на предложение пригласить Витгенштейна провести с ним лето в деревне; он, вероятно, посчитал просьбу невыполнимой. Однако он наконец — 29 марта, очевидно, до того, как увидел письмо Рамсея, — ответил на письмо Витгенштейна от предыдущего года. Он объяснил, что долгая задержка вызвана его желанием понять Tractatus, прежде чем написать: «А мой разум сейчас так далек от фундаментальных вопросов, что я не в состоянии в них разобраться».

Я все еще не знаю, что сказать о книге, кроме того, что я определенно чувствую, что это работа гениальная, невероятной важности. Так это или нет, но она главенствует во всех фундаментальных дискуссиях в Кембридже с тех пор, как была написана[586].

Он послал Витгенштейну несколько своих последних книг, включая «Экономические последствия мира», и убеждал его приехать в Англию, подчеркивая: «Я сделаю все, что в моей власти, чтобы вам легче было продолжить работу».

Это последнее заявление, по крайней мере на тот момент, задало неверный тон. Витгенштейн не намеревался возобновлять философскую работу, но ужасно хотел восстановить старую дружбу. Он ответил только в июле, написав наполовину по-английски, наполовину по-немецки, и настаивая, что ничто не побудит его вернуться к философии:

…потому что я больше не питаю страсти к этому виду деятельности. Все, что я хотел сказать, я сказал, и потому источник иссяк. Это звучит странно, но таково положение дел[587].

С другой стороны, писал он Кейнсу, будь у него работа в Англии — пусть даже подметать улицы или чистить обувь, — он «приехал бы с большим удовольствием». Без такой работы единственное, что могло убедить его отправиться в поездку, это если бы Кейнс был готов встречаться с ним чаще, чем случайно. Было бы здорово, продолжал он, увидеть Кейнса снова, но «остановиться на квартире и пить с вами чай через день или около того было бы недостаточно». Им придется, по тем причинам, которые уже описал Рамсей, работать над установлением близких отношений:

Мы не виделись 11 лет. Я не знаю, изменились ли вы за это время, но я точно изменился чрезвычайно. Мне жаль говорить, что я не лучше, чем был, но я другой. И поэтому если мы встретимся, вы обнаружите, что человек, который приехал с вами увидеться, — в действительности не тот, кого вы приглашали. Нет сомнений, что даже если мы сможем понять друг друга, одной или двух бесед для этого будет недостаточно, и результатом нашей встречи будет разочарование и отвращение с вашей стороны и отвращение и отчаяние — с моей[588].

Однако никаких сложностей не возникло, потому что приглашение не пришло, и Витгенштейн провел лето в Вене.

Он уже решил, что летний триместр 1924 года будет последним, что он проведет в Пухберге, хотя, кажется, был относительно счастлив в это время. Когда Рамсей приехал к нему в мае, он сообщил матери, что Витгенштейн выглядит веселее: «он неделями собирает скелет кошки для детей, и ему, кажется, нравится». «Но, — продолжил Рамсей, — он не поможет в моей работе»[589].

В любом случае Рассел не стал меньше уважать Витгенштейна. Позже он писал:

Мы действительно живем в великое время для мышления, одновременно с Эйнштейном, Фрейдом и Витгенштейном (и все живут в Германии и Австрии, столь враждебных цивилизации!)[590]

Рамсей оставался в Австрии все лето, но не горел желанием встречаться с Витгенштейном. Когда Огден написал ему, спросив об исправлениях в тексте Tractatus, которые они обсуждали в прошлом году, тот ответил, что увидит Витгенштейна только в сентябре, перед возвращением в Англию. Огден, очевидно, хотел получить материал на случай нового издания, но тогда это казалось маловероятным. В конце письма Рамсея сказано: «Мне жаль, что продано так мало»[591].

Рамсей провел лето, заканчивая курс психоанализа и работая над диссертацией. Еще в Вене он получил новость, что в невероятно юном возрасте, в двадцать один год, он станет по возвращении в Кембридж членом Кингс-колледжа. Перед отъездом он еще раз зашел к Витгенштейну, предупредив заранее: «Я не хочу говорить о математике, потому что в последнее время я почти ничего не сделал»[592].

Это был, по всей вероятности, вежливый способ сказать, что пока Витгенштейн продолжает «эту смехотворную потерю энергии и ума», он, скорее всего, «не поможет» работе Рамсея.


В последней попытке расширить кругозор деревенских детей в Австрии и противостоять враждебности родителей и коллег-учителей Витгенштейн начал в сентябре 1924 года преподавать в другой деревенской школе, на этот раз в Оттертале, соседней с Траттенбахом деревне.

Учитывая опыт Траттенбаха, может показаться странным, что он вернулся в горы Векзель. Но может быть, в новом месте у него лучше сложатся отношения с коллегами. Так, по крайней мере, думала Гермина. Почти тогда же, когда Витгенштейн переехал в Оттерталь, она спросила у Гензеля, не собирается ли он навестить ее брата. «Я, конечно, буду очень рада, — пишет она, — если бы кто-нибудь рассказал мне, как там Людвиг, как у него сложились отношения со школой»:

Конечно, гладко это не может пройти, поскольку его преподавательская программа заметно отличается от программы других учителей, но по меньшей мере можно надеяться, что эти трения не приведут к тому, чтобы его перемололи в пыль[593].

Директором школы в Оттертале был Йозеф Путре, с которым Витгенштейн подружился в Траттенбахе. Путре был социалистом и активным сторонником движения Глёкеля за школьную реформу, и первые два года преподавания Витгенштейн часто обращался к нему за советом.

Конечно, их мнения расходились, особенно когда дело касалось роли религии в образовании. В то время как Путре не поощрял молитвы в школе, Витгенштейн молился с учениками каждый день. Путре однажды заметил, что он отказывается оплачивать лицемерные речи католиков[594], и признал бессмысленность их веры. Витгенштейн ответил: «Люди целуют друг друга; это тоже делается губами»[595].

Несмотря на свою дружбу с Путре, Витгенштейн за месяц понял, что в Оттертале будет не легче, чем в Траттенбахе. «Здесь все пошло не так уж хорошо, — писал он Гензелю в октябре, — возможно, моя учительская карьера движется к концу»:

Мне слишком сложно. Не одна, а дюжина сил против меня, а что я?[596]

В Оттертале, однако, Витгенштейн внес, возможно, свой самый долгоиграющий вклад в образовательную реформу Австрии — вклад, который, кроме того, полностью соответствует принципам программы Глёкеля. Это его Wörterbuchfür Volksschulen, орфографический словарь для начальной школы. Кажется, эта идея пришла к нему в голову, когда он попросил Гензеля узнать, сколько стоят словари для школ. В письме Гензелю, цитируемом выше, он говорит:

Никогда не думал, что словари могут быть такими страшно дорогими. Думаю, если я доживу, то сделаю маленький словарик для начальных школ. Кажется, это срочная необходимость.

Власти хорошо осознавали, как нужен такой словарь. Тогда существовало только два орфографических словаря. Один был слишком большим и дорогим, недоступным для детей из деревенских школ вроде той, где преподавал Витгенштейн. Другой был слишком мал и небрежно составлен: в нем было много иностранных слов, которые детям не пригодились бы, и отсутствовали многие слова, в которых дети часто допускают ошибки. В Пухберге Витгенштейн справился с этой трудностью, заставляя детей составить собственные словари. На уроках немецкого и физкультуры, когда погода не разрешала выходить на улицу, Витгенштейн писал слова на доске, а дети заносили их в собственные словарные тетради. Их потом сшивали вместе и переплетали в картонные обложки, чтобы получился целый словарь.

Обсуждая решение этой проблемы в предисловии к словарю, Витгенштейн отмечает:

Любой, у кого есть практический опыт преподавания, может понять сложность этой работы. Потому что в итоге каждый ученик должен получить чистовую и, насколько это возможно, правильную копию словаря, а чтобы достичь цели, требуется проверить почти каждое слово, которое записал каждый ученик. (Выборочной проверки недостаточно. Я не хочу даже говорить о требованиях к дисциплине.)[597]

Хотя он отмечает поразительное улучшение правописания в результате этой меры («Орфографическая совесть разбужена!»), у него больше нет желания повторять эту очевидно трудную и мучительную работу. Словарь должен был стать практическим решением проблемы для него и других учителей.

В отличие от «Трактата», словарь опубликовали быстро и без особых проблем. В ноябре 1924 года Витгенштейн связался с директором своего педагогического училища, доктором Лацке, и сообщил ему о своих планах. Лацке связался с венским издательским домом Holder-Pichler-Tempsky, а оттуда 13 ноября написали Витгенштейну, сообщив, что они хотели бы опубликовать словарь. Рукопись была доставлена в рождественские каникулы 1924 года, а в феврале Витгенштейну прислали гранки.

Предисловие Витгенштейна датировано 22 апреля 1925 года. В нем он обосновывает необходимость такого словаря и приводит критерии отбора слов и принципы их расположения. Он пояснил, что эти соображения основаны на его собственном опыте преподавания. «Нет слов настолько распространенных, чтобы их можно было не включать, — говорит он, — я встречал в своей практике случаи, когда wo писали с „h“, чтобы показать длинную гласную, а was c „ss“»[598]. Из предисловия ясно, что Витгенштейн делал словарь специально для нужд начальной школы в деревенской Австрии. Так, он пропустил некоторые совершенно прекрасные немецкие слова, потому что их не используют в Австрии, и включил австрийские диалектные выражения. Диалект он использовал, чтобы объяснить различия в тех словах, которые часто путали: разницу между das и dass, разницу между винительным падежом — ihn и дательным — ihm.

Чтобы выпустить книгу, издателям требовалась рекомендация для использования ее в образовательном процессе. Поэтому они представили книгу для одобрения в провинциальное управление образования Нижней Австрии. Рекомендацию написал районный школьный инспектор Эдуард Буксбаум 15 мая. В ней он соглашается с Витгенштейном относительно необходимости такого словаря и, более того, преподносит эту необходимость как «самый актуальный вопрос в настоящее время». Он согласен, что следует включать слова, которые входят в «обыденный ежедневный лексикон». Однако он находит недостатки в отборе, критикуя Витгенштейна за отсутствие таких частотных слов, как Bibliothek (библиотека), Brücke (мост), Buche (бук) и т. д., и возражает против предисловия. Диктовать словарь ученикам, отмечает Буксбаум, это странный путь проверить их правописание. Было бы лучше, полагает он, диктовать правильное написание слов только после того, как дети используют эти слова сами. Еще он цепляется к тому, как сам Витгенштейн пишет по-немецки: «Ни в коем случае в немецкий язык не должно войти написание „eine mehr-monatliche Arbeit“ вместо „eine Arbeit von viele Monaten“ [„работа нескольких месяцев“], даже в предисловии».

Буксбаум заключает:

Можно с уверенностью сказать, что словарь станет полезным образовательным инструментом для старших классов начальных школ и для гражданских школ после того, как упомянутые недостатки будут исправлены. Нижеподписавшийся считает, что ни одно управление образования не может рекомендовать данный словарь в том виде, какой он сейчас имеет[599].

После того как предисловие убрали, а слова, на которых настаивал Буксбаум, включили, книга получила необходимое официальное одобрение. В ноябре Витгенштейн подписал с издателем контракт, по условиям которого он получал 10 % от оптовой цены за каждый проданный экземпляр и десять бесплатных экземпляров. Книга вышла в 1926 году и пользовалась ограниченным успехом. (Ее не переиздавали до 1977 года, но к тому времени интерес к ней заключался уже в изучении наследия Витгенштейна.)


Как мы видим, приехав в Оттерталь, Витгенштейн убедился, что больше не сможет переносить давление, пытаясь обучать детей во враждебной среде. В феврале 1925 года он написал Энгельману:

Мне очень досаждают человеческие или, скорее, нечеловеческие существа, с которыми я живу — короче говоря, все как всегда![600]

Как и прежде, от Витгенштейна пришли в восторг несколько мальчишек, которые и стали его фаворитами. Они оставались после школы на дополнительные уроки, и он звал их по именам. Витгенштейн ездил с ними в Вену и ходил на прогулку по окрестностям деревни, а их уровень знаний выходил далеко за пределы ожидаемого от простой деревенской начальной школы, в которую они ходили. И, как и прежде, их интерес к учебе и привязанность к ним Витгенштейна натыкались на неприязнь родителей, которые не желали слушать, что их детям следует продолжить обучение в гимназии. И снова девочки оказывали сопротивление методам Витгенштейна и негодовали на то, что он тянул их за косы и раздавал затрещины, потому что они не могли или не хотели соответствовать нереалистично высоким ожиданиям, особенно в математике.

В общем, действительно все было как всегда.

Энгельману жизнь в послевоенной Европе тоже пришлась не по душе. Как и Витгенштейн, он чувствовал, что принадлежит прежней эпохе, но, в отличие от Витгенштейна, считал эту эпоху по сути еврейской. В своих мемуарах он говорит об «австрийско-еврейском духе» и «венско-еврейской культуре», которую они оба унаследовали. Витгенштейн, как мы увидим, думал иначе. Но для каждого, пусть и по-разному, осознание их еврейства усилилось, поскольку эпидемия европейского антисемитизма активно распространялась. Энгельман в итоге стал сионистом и смотрел на создание Израиля как на обретение новой родины, которая заменит ту, что разрушила Первая мировая война. Витгенштейна никогда не привлекал сионизм (его религиозные ассоциации с Палестиной всегда относились скорее к Новому Завету, чем к Ветхому), но он приветствовал желание Энгельмана посетить Святую Землю. «Новость, что вы хотите поехать в Палестину, — писал он, — ободряет и обнадеживает»[601]:

Наверное, это правильно и может оказать духовный эффект. Возможно, я бы хотел присоединиться к вам. Возьмете меня с собой?[602]

Отправив письмо Энгельману, Витгенштейн тут же совершенно неожиданно получил письмо от Экклза, своего манчестерского друга, о котором он ничего не слышал с войны (в отличие от Пинсента, Рассела и Кейнса, Экклз не мог позволить себе вести дружескую переписку с солдатом вражеской армии). Письмо Экклза должно было послужить стимулом, которого не хватало Витгенштейну, чтобы поехать в Англию. 10 марта он ответил с неприкрытой радостью от того, что они снова на связи:

Дорогой Экклз,

Я невероятно счастлив получить от вас весточку, ведь я почему-то думал, что вас либо убили на войне, либо, если вы живы, вы так ненавидите немцев и австрийцев, что не будете больше со мной общаться.

…мне бы хотелось увидеться с вами как можно скорее, но Бог знает, когда и где мы встретимся. Наверно, мы могли бы встретиться во время летних каникул, но у меня нет времени и совсем нет денег приехать в Англию, поскольку я раздал все мои деньги около шести лет назад. Прошлым летом я должен был приехать в Англию, в Кембридж, к своему другу Кейнсу (возможно, вы о нем слышали). Он оплатил бы мои расходы, но я решил в конце концов не приезжать, потому что я так боялся, что долгое время и великие события (внешние и внутренние), которые лежат между нами, приведут к непониманию. Однако теперь — или по крайней мере сегодня — мне кажется, что мои старые друзья могли бы понять меня, и если я получу любую возможность, я мог бы — если позволит погода — приехать и встретиться с вами в Манчестере[603].

В следующем письме, от 7 мая, он принимает приглашение Экклза остановиться в его доме в Манчестере, заострив внимание на том, почему он не смог остановиться у Кейнса прошлым летом (тот факт, что Кейнс, собственно, его и не приглашал, Витгенштейн, кажется, опустил как незначительный):

Может быть, Англия с 1913 года не изменилась, но я стал другим. Однако нет смысла писать об этом, так как я не могу объяснить вам точную природу перемены (хотя я прекрасно понимаю ее). Вы сами ее увидите, когда я приеду. Я бы хотел приехать в конце августа[604].

В июле Витгенштейн написал Кейнсу о своих планах поехать в Англию — правда, он еще не совсем уверен, ехать или нет, — и намекнул, что окончательное решение зависит от него: «Мне бы хотелось [приехать], если будет шанс увидеться с вами во время поездки (где-то в середине августа). Пожалуйста, дайте мне знать ЧЕСТНО, есть ли у вас хоть малейшее желание меня увидеть». Кейнс, очевидно, ответил одобрительно, и даже прислал 10 фунтов на путешествие. Прежде чем отправиться в путь, Витгенштейн написал: «Мне ужасно любопытно, поладим ли мы друг с другом. Это точно будет как сон»[605].


Витгенштейн приехал в Англию 18 августа и остановился у Кейнса в его загородном доме в городе Льюис графства Сассекс перед тем, как отправиться в Манчестер к Экклзу. Несмотря на то, что он сам когда-то убеждал Рассела, что лучше быть хорошим, чем умным, его привлекала возможность сменить общество крестьян на компанию самых светлых умов в Европе. Из Льюиса он писал Энгельману:

Я знаю, что богатство ума — это не высшая добродетель, и все же я желал бы умереть в момент высочайшего проявления ума[606].

Когда он приехал в Манчестер, Экклз с женой удивились столь разительной перемене. Они пошли встречать его на железнодорожную станцию и увидели вместо безукоризненно одетого молодого человека, «любимца дам», каким они его помнили до войны, довольно потрепанную фигуру в чем-то, отдаленно напоминающем форму бой-скаута. Эксцентричный вид дополнило то, что Витгенштейн создал у Экклза ложное впечатление, что он еще не видел издания Tractatus. Витгенштейн попросил миссис Экклз достать экземпляр, но после ее безуспешных попыток купить книгу в манчестерских книжных магазинах Экклз взял издание из университетской библиотеки. «Именно тогда, — уверенно, но ошибочно утверждает Экклз в своих мемуарах, — он получил первый экземпляр английского издания своего Tractatus»[607]. Очевидно, Витгенштейн очень хотел, чтобы Экклз увидел книгу, но стеснялся признаться, что ищет ее именно поэтому.

Под конец путешествия в Англию Витгенштейн поехал в Кембридж, и там он наконец встретился с Джонсоном. «Скажите Витгенштейну, — писал Джонсон Кейнсу 24 августа, — что я буду очень рад снова его увидеть, но только при условии не говорить об основаниях логики, так как я больше не способен существовать с выбитой из-под ног почвой»[608]. Встретился он и с Рамсеем. Правда, они так отчаянно разругались, что после этого два года не общались.

Несмотря на ссору с Рамсеем, путешествие Витгенштейна было удачным. Оно оказалось полезным, ведь он восстановил контакты со старыми друзьями — контакты, которые он надеялся использовать в том весьма вероятном случае, если жизнь в Оттертале станет невыносимой. «При необходимости я, наверно, поеду в Англию»[609], — доложил он Энгельману. В письмах Энгельману и Экклзу в начале нового школьного семестра в сентябре он говорил о том, что снова возьмется за «старую работу», как если бы грядущий год должен был стать его последней попыткой преподавать в деревенских школах. «И все же, — писал он Экклзу, — мне уже не так скверно, ведь я могу приехать к вам, если случится самое худшее, а рано или поздно так и будет». В октябре он написал то же самое Кейнсу, говоря, что останется учителем, «пока я чувствую, что беды, которые встречаются мне на этом пути, для меня благо»:

Если заболели зубы, надо приложить к лицу бутылку с горячей водой, но это поможет только тогда, когда жар бутылки причинит тебе боль. Я отброшу бутылку, когда пойму, что она не причиняет мне больше той особенной боли, которая улучшает мой характер. Конечно, если меня не выставят раньше[610].

«Если я оставлю школу, — добавил он, — я, наверно, приеду в Англию и буду искать работу там, потому что я убежден, что ничего не смогу найти в этой стране. Тогда мне понадобится ваша помощь».

В итоге худшее действительно произошло, и Витгенштейну пришлось отбросить бутылку с горячей водой гораздо скорее, чем он ожидал. Он уехал из Оттерталя и прекратил преподавать весьма внезапно, в апреле 1926 года. О событии, которое послужило этому причиной, много говорили в то время, оно известно жителям Оттерталя и окрестностей как Der Vorfall Haidbauer («инцидент с Хайдбауэром»).

Иосиф Хайдбауэр был одиннадцатилетним учеником Витгенштейна, его отец умер, а мать работала горничной у местного фермера по имени Пирибауэр. Хайдбауэр был слабый, болезненный ребенок — позднее, в возрасте четырнадцати лет, он умер от лейкемии. Он был не упрямцем, а скорее тугодумом и тихоней — в ответ слова не вытянешь. Однажды Витгенштейн вышел из себя и несколько раз ударил Хайдбауэра по голове, из-за чего мальчик упал в обморок. На вопрос, не ударил ли Витгенштейн его слишком сильно — можно ли это назвать плохим обращением с ребенком, товарищ ученика, Август Риглер, ответил весьма двусмысленно:

Нельзя сказать, что Витгенштейн плохо обращался с ребенком. Если считать наказание Хайдбауэра плохим обращением, то 80 % наказаний Витгенштейна — плохое обращение[611].

Увидев, что мальчик упал в обморок, Витгенштейн запаниковал. Он отправил весь класс по домам, отнес мальчика в кабинет директора, подождал местного врача (жившего недалеко, в Кирхберге) и спешно покинул школу.

На свою беду по дороге он столкнулся с герром Пирибауэром, которого, видимо, позвал кто-то из детей. Пирибауэра помнят в деревне как склочного человека, и он питал к Витгенштейну глубокую неприязнь. Его собственная дочь, Гермина, часто попадала учителю под горячую руку, и однажды он ударил ее по голове так сильно, что у нее потекла кровь. Пирибауэр вспоминает, что когда он встретил Витгенштейна в коридоре, то пришел в ярость: «Я обзывал его самыми последними словами. Я сказал ему, что он не учитель, а дрессировщик! И что я собираюсь вызвать полицию прямо сейчас!»[612] Пирибауэр поспешил в полицию, чтобы Витгенштейна арестовали, но был обескуражен, когда обнаружил, что единственного офицера в участке нет на месте. На следующий день он хотел было пойти снова, но директор сообщил, что Витгенштейн ночью исчез.

28 апреля 1926 года Витгенштейн подал заявление об отставке Вильгельму Кундту, одному из инспекторов районных школ. Кундту, естественно, доложили о «инциденте с Хайдбауэром», но он уверял Витгенштейна, что последствий не будет. Кундт высоко ценил преподавательские способности Витгенштейна и не хотел его терять. Он посоветовал ему взять отпуск, чтобы успокоить нервы, а потом подумать, бросать преподавание или нет. Витгенштейн, однако, все уже решил. Ничто не могло заставить его остаться. В суде его, как и предсказывал Кундт, оправдали. Но к тому времени он уже отчаялся сделать что-то еще в качестве учителя в австрийской деревне.

«Инцидент с Хайдбауэром» не послужил, конечно, причиной его отчаяния, но подтолкнул наконец к неизбежной отставке. У отчаяния же были более глубокие корни. Незадолго до инцидента Витгенштейн встретил Августа Вольфа, претендента на пост директора в Оттертале, и сказал ему:

Могу только посоветовать вам забрать ваше заявление. Люди здесь настолько ограниченны, что ничего не добьешься[613].


Глава 10

Прочь из глуши

В 1926 году, когда ситуация в Оттертале дошла до взрыва, Витгенштейну разумнее всего было воспользоваться гостеприимством Кейнса и вернуться в Англию. Однако он еще целый год не виделся с Кейнсом. Как он объяснял потом, он откладывал письмо, пока не справится со своими серьезными неприятностями.

Хотя Витгенштейн и собирался уехать из Оттерталя и отказаться от карьеры учителя, но то, как это произошло, совершенно его опустошило. Суд для него был большим унижением, в большей степени потому, что ради защиты от обвинений в жестокости ему приходилось лгать о том, какой тяжести телесные наказания он применял в классе. Чувство морального краха преследовало его больше десятилетия, и в конце концов, как мы увидим, он предпринял решительные меры, чтобы очиститься от бремени вины.

В таком состоянии Витгенштейн не мог вернуться в Англию. Не мог вернуться и в Вену. Вместо этого он рассматривал возможность удалиться от мирских горестей. Сразу после увольнения Витгенштейн обратился в монастырь, чтобы узнать, возможно ли ему стать монахом. В течение всей жизни эта идея время от времени приходила ему в голову, часто в периоды большого отчаяния. В этот раз настоятель, проявив несомненную проницательность, сказал ему, что он не найдет того, чего ищет, и что в любом случае им управляют мотивы, которые орден не может приветствовать. Вместо этого Витгенштейн устроился садовником у монахов-госпитальеров в Хюттельдорфе рядом с Веной и прожил три месяца в садовом сарае для инструментов. Как и шесть лет назад, работа садовника оказалась эффективной терапией, и в конце лета он смог предстать перед венским обществом.

3 июня 1926 года, когда он все еще работал садовником, его давно уже болевшая мать умерла в доме на Аллеегассе, оставив Гермину главой семьи. Облегчило ли это возвращение Витгенштейна в Вену и повлияла ли на него как-то смерть матери, трудно сказать. Но удивительно, что с этого времени его отношение к семье заметно изменилось. Семейного празднования Рождества, которое в 1914 году наполняло его таким страхом и приводило в такое замешательство, он ожидал теперь с радостью. Отныне каждое Рождество вплоть до аншлюса 1938 года, после которого Витгенштейн лишился возможности покинуть Англию, он отмечает с энтузиазмом — дарит подарки племянникам и племянницам, присоединяется к праздничному пению и ужину, не опасаясь, что это нанесет ущерб его целостности.

Возвращение Витгенштейна в Вену летом 1926 года, казалось, положило конец отчуждению от семьи, длившемуся по меньшей мере с 1913 года, когда умер отец. Ему предложили некую трудотерапию, которая, в отличие от работы садовником, накладывала обязательства работать с людьми, так что ему было бы легче вернуться в общество. Кроме того, он смог бы провести в жизнь свои строгие взгляды на архитектурную эстетику. Его сестра Гретль и Пауль Энгельман попросили Витгенштейна стать партнером Энгельмана в проектировании и строительстве нового дома для Гретль.

Энгельман уже работал на Витгенштейнов. Он занимался реконструкцией семейного дома на Нойвальдэггергассе и оформил для Пауля Витгенштейна на Аллеегассе помещение, где можно было бы разместить экспозицию его коллекции фарфора. К концу 1925 года Гретль обратилась к нему с заказом — построить новый особняк на участке земли, который она приобрела на Кундмангассе, в третьем районе Вены, одном из наименее модных (недалеко от педагогического училища Витгенштейна). Витгенштейн все больше интересовался проектом, и в последний год в Оттертале, когда бы он ни возвращался в Вену, горячо и с большим интересом обсуждал его с Гретль и Энгельманом, так что тому стало казаться, что Витгенштейн понимает желания Гретль лучше, чем он сам.

Первые чертежи Энгельман сделал во время последнего семестра, когда Витгенштейн преподавал в школе, но после того как он уехал из Оттерталя, показалось естественным пригласить его стать партнером в этом проекте. С того момента, вспоминает Энгельман, «он, а не я был архитектором, и хотя, когда он присоединился к проекту, горизонтальный план был уже готов, результат я считаю его, а не своим достижением»[614].

Итоговый план датирован 13 ноября 1926 года и отмечен печатью: «Архитекторы П. Энгельман и Л. Витгенштейн». Хотя Витгенштейн никогда не учился архитектуре и участвовал только в одной архитектурной работе, есть свидетельства, что он принял это именование всерьез и увидел в архитектуре новое призвание, новый путь пересоздания себя. Годами он числился в адресной книге Вены как профессиональный архитектор, и его письма того времени написаны на почтовой бумаге с пометкой: «Архитекторы Пауль Энгельман & Людвиг Витгенштейн, Вена, III Паркгассе, 18». Возможно, это просто еще одно подтверждение его личной независимости — так он поддерживал статус свободного профессионала и подчеркивал, что архитектурная работа для сестры — это не синекура.

Его роль в проектировании дома касалась главным образом дизайна окон, дверей, оконных задвижек и радиаторов. Это не так незначительно, как сначала может показаться, потому что именно эти детали придают довольно простому, чуть ли не уродливому зданию особенную красоту. Полное отсутствие внешнего декора производит впечатление суровости, которая смягчается изящными пропорциями и кропотливо исполненными деталями, спроектированными Витгенштейном.

Детали, таким образом, — это все, и Витгенштейн контролировал их изготовление с почти фанатической дотошностью. Когда мастер спросил: «Скажите мне, герр инженер, неужели плюс-минус миллиметр действительно для вас много значит?»[615] — Витгенштейн взревел «Да!», прежде чем тот успел договорить. На совещании с инженерной фирмой, ответственной за высокие стеклянные двери, которые спроектировал Витгенштейн, проводивший переговоры инженер разразился рыданиями, отчаявшись когда-либо исполнить заказ в соответствии со стандартами Витгенштейна. Доставка простой вроде бы вещи — радиаторов отопления — заняла год, потому что никто в Австрии не изготавливал то, что имел в виду Витгенштейн. Отливка отдельных частей производилась за границей, но даже тогда от всего комплекта отказались как от непригодного. Но, по воспоминаниям Термины:

Возможно, самым красноречивым доказательством непоколебимости Людвига в отношении точности пропорций стал случай, когда он поднял на три сантиметра потолок одной достаточно большой комнаты, которая могла бы служить гостиной, когда дом уже был практически готов к завершающей уборке[616].

Гретль переехала в дом в конце 1928 года. Термина признается, что он подошел ей, как перчатка; дом дополнял личность Гретль, «так как с детства все, что ее окружало, должно было быть оригинальным и великолепным». Про себя, однако, Термина отмечает:

…хотя мне очень нравится этот дом, я всегда знала, что никогда не хотела и не могла бы жить в нем сама. Он действительно кажется скорее обителью богов, чем простых смертных, таких как я, и сначала мне даже приходилось преодолевать легкое внутреннее сопротивление по отношению к этому «дому воплощенной логики», как я назвала его, к этим совершенству и монументальности[617].

Несложно понять это отторжение. Дом был сконструирован без особого внимания к комфорту простых смертных. Качества ясности, строгости и точности, которые характеризуют его, действительно, кажется, присущи больше системе логики, нежели жилищу. В оформлении интерьера Витгенштейн сделал крайне мало уступок домашнему уюту. Ковры, люстры и занавески строго запрещены. Полы сделаны из темного полированного камня, стены и потолок покрашены светлой охрой, металл окон, дверных ручек и радиаторов остался неокрашенным, и комнаты освещались голыми лампочками.

Отчасти из-за этой строгой монументальности и отчасти из-за печальной судьбы самой Австрии дом — строительство которого отняло так много времени, энергии и денег на строительство — имеет несчастливую историю. Меньше чем через год после того как Гретль в него въехала, катастрофа 1929 года, хотя и никоим образом не сделала ее нищей, все же заставила ее уволить большую часть прислуги, необходимой, чтобы вести дом так, как это задумывалось, и гостей она принимала не в гостиной, а в кухне. Через девять лет, после аншлюса, она бежала от нацистов в Нью-Йорк, оставив пустой дом на единственного оставшегося слугу. В 1945 году, когда русские заняли Вену, дом использовали под казарму для русских солдат и как конюшню для их лошадей. Гретль вернулась в 1947 году и жила там до своей смерти в 1958 году, когда дом стал собственностью ее сына, Томаса Стонборо. Разделяя мнение Термины о пригодности дома для жизни, Стонборо оставил его пустым на много лет, пока в конце концов в 1971 году не продал застройщику для сноса. Дом избежал разрушения только благодаря кампании за объявление его национальным памятником, проведенной Венской комиссией памятников архитектуры, и теперь в нем располагается департамент культуры болгарского посольства в Вене, хотя интерьер подвергся значительным изменениям, чтобы соответствовать новому предназначению. Если бы Витгенштейн увидел его сейчас — межкомнатные перегородки удалены, чтобы образовать Ь-образные комнаты, стены и радиаторы покрашены в белый цвет, гостиная обшита деревянными панелями и в ней постелен ковер, и так далее, — вполне возможно, он предпочел бы, чтобы его снесли.

Работая на Гретль, Витгенштейн вернулся и в венское общество, и, в конце концов, в философию. Пока строился дом на Кундмангассе, Гретль и ее семья продолжали занимать первый этаж Пале Шёнборн. Ее старший сын, Томас, недавно вернулся из Кембриджа и теперь получал докторскую степень в Венском университете. В Кембридже он встретил девушку из Швейцарии по имени Маргарита Респингер и пригласил ее в Вену. С Витгенштейном у нее начались отношения, которые едва не привели к браку и продлились до 1931 года. Насколько нам известно, это единственная женщина, в которую он был влюблен.


Маргарита была живой, артистичной молодой леди из состоятельной семьи, она не интересовалась философией, и в ней почти не было той истовой серьезности, которую Витгенштейн считал предпосылкой к дружбе. Скорее всего, это Гретль способствовала началу их отношений, хотя некоторые из родственников и друзей Витгенштейна удивились и уж точно не обрадовались. Маргарита впервые познакомилась с ним, когда из-за несчастного случая на стройплощадке он повредил ногу и остался у Гретль выздоравливать. Она и группа молодых людей — куда входили Томас Стонборо и братья Шёгрены, Талле и Арвид — собирались вокруг его постели послушать, как он читает. Он читал что-то из швейцарского писателя Иоганна Петера Хебеля, и Маргарита признавалась: «Я вновь почувствовала себя дома, и меня тронуло чтение с таким глубоким чувством»[618]. К большому неудовольствию — и, возможно, ревности — Арвида Шёгрена, Витгенштейн переключил все внимание на нее. Однажды он спросил у своих слушателей, что почитать, обращая свой вопрос, в частности, к Маргарите. «Не важно, что вы читаете, — кисло ответил Арвид, — она все равно не поймет»[619].

Несмотря на порицание Шёгрена, Витгенштейн и Маргарита начали видеться почти ежедневно. В Вене Маргарита посещала художественную школу, а после уроков ходила на стройплощадку на Кундмангассе, чтобы встретиться с Витгенштейном. Они могли пойти вместе в кино посмотреть вестерн, заказать в кафе простой обед из яиц, хлеба с маслом и стакана молока. К такому она точно не привыкла. От респектабельной и модной молодой леди вроде нее требовалась определенная степень мужества для того, чтобы показываться с мужчиной, одетым, как Витгенштейн, в протертый на локтях пиджак, рубашку с расстегнутым воротом, мешковатые брюки и тяжелые ботинки. Более того, он был старше ее в два раза. Иногда она предпочитала компанию мужчин помоложе и более стильных, Томаса Стонборо или Талле Шёгрена. Это озадачивало и злило Витгенштейна. «Почему, — спрашивал он, — ты хочешь проводить время в обществе с юнцами вроде Томаса Стонборо?»[620]

Друзей же гораздо больше волновал вопрос, почему Витгенштейн и Маргарет хотят проводить вместе время. Арвид Шёгрен был не единственным близким другом Витгенштейна, не сумевшим с ней поладить. Другим был Пауль Энгельман, которого Маргарита и сама невзюбила. Она говорила, что он «из тех евреев, какие никому не нравятся»[621]. Этот «никто», вероятно, мог смириться с Витгенштейнами из-за их огромного богатства, их интеграции в венское сообщество и того факта, что они не были евреями ни религиозно, ни «расово». Но Энгельман был слишком еврей. Совпадение это или нет, но дружба Витгенштейна с Энгельманом ослабла в то время, когда развивался роман с Маргаритой. И пока Витгенштейн был в нее влюблен, его отношение к собственному еврейству претерпело глубокие изменения.

Гретль, вероятно, считала, что компания Маргариты поможет брату отвлечься и успокоит его. И возможно, была права: здесь помогала в том числе недалекость Маргариты. Витгенштейн открыто попросил ее не пытаться проникать во внутренний мир его мысли, и эту просьбу она была более чем счастлива выполнить.

Маргарита послужила моделью для бюста, который Витгенштейн тогда лепил. Бюст, выполненный в студии Михаэля Дробиля, не был точным портретом Маргариты. И хотя интерес Витгенштейна касался прежде всего ее позы и выражения лица, он пытался передать не их, а то, что ему хотелось в них видеть. Это напоминает — как и всегда, когда Витгенштейн влюблен, — сказанное Вейнингером в «Поле и характере»:

Любовь к женщине возможна лишь тогда, когда мы совсем не обращаем внимания на действительные свойства. На место психической реальности любимого существа в безграничном произволе ставится совершенно другая реальность[622].

Когда бюст был закончен, его передали Гретль и поставили в доме на Кундмангассе — это было самое подходящее место, потому что эстетически бюст стал частью дома. Витгенштейн высказался о своем походе в архитектуру так:

…мой дом для Гретль — плод бесспорного музыкального слуха, хороших манер, выражение большого понимания (некоей культуры и т. д.). Но в нем нет первобытной жизни, дикой жизни, стремящейся вырваться наружу. Можно было бы сказать также, что в нем отсутствует здоровье[623].

Можно сказать и о его скульптуре, что ей недостает «первобытной жизни». Поэтому она не стала великим произведением искусства в понимании самого Витгенштейна. Потому что «во всяком великом искусстве присутствует ДИКИЙ зверь — но укрощенный»[624]. Сам Витгенштейн считал бюст не более чем уточнением работы Дробиля.

Даже в музыке, искусстве, к которому Витгенштейн питал высшие чувства, он демонстрировал прежде всего понимание, нежели провозглашение «дикой жизни, стремящейся вырваться наружу». Когда он музицировал с кем-то, что нередко делал в Вене, то старался исполнять правильно; он пользовался своим исключительно чутким слухом, чтобы навязать товарищам-музыкантам невероятную точность исполнения. Можно даже сказать, что он не создавал музыку, а пересоздавал ее. Когда он играл, он выражал не себя, не свою собственную первобытную жизнь, а мысли и жизнь других. В этом смысле он был, возможно, прав, признавая, что он не творец, а исполнитель.


Несмотря на интерес и восприимчивость Витгенштейна к другим искусствам, его творческая энергия пробуждалась только в философии. Только тогда, как давно заметил Рассел, можно было увидеть в нем «дикую жизнь, стремящуюся вырваться наружу».

Работая над особняком Гретль, Витгенштейн вернулся к делу, в котором лучше всего выражался его особенный гений. Гретль вновь привела события в действие, познакомив Витгенштейна с Морицем Шликом, профессором философии Венского университета.

Сведя этих двоих вместе, Гретль смогла совершить то, в чем сам Шлик не раз за долгие годы терпел неудачу. Он приехал в Вену в 1922 году, как раз когда был издан «Трактат», и стал в Вене одним из первых, кто его прочел и понял его ценность. Летом 1924 года, после встречи с Фрэнком Рамсеем в доме Гретль, он написал Витгенштейну в Пухберг:

Я почитатель вашего Tractatus Logico-Philosophicus и давно хотел с вами познакомиться. Мой профессорский долг и другие обстоятельства служат причиной тому факту, что я снова и снова откладывал выполнение своего намерения, хотя почти пять семестров прошло с тех пор, как меня призвали в Вену. Каждый зимний семестр я регулярно встречался с коллегами и одаренными студентами, которые интересовались основами логики и математики, и ваше имя часто упоминалось в этой группе, особенно с тех пор как мой коллега-математик профессор Рейдемейстер сообщил о вашей работе в лекции, которая произвела большое впечатление на всех нас. Поэтому здесь присутствует определенное число людей — и я один из них, — кто признает важность и правильность ваших фундаментальных идей и кто чувствует огромное желание сыграть свою роль в том, чтобы ваши взгляды стали широко известны[625].

В письме Шлик пишет о желании навестить Витгенштейна в Пухберге. Витгенштейн к тому времени уже переехал в Оттерталь, но письмо в конце концов его нашло, и в своем ответе он приветствовал возможность визита Шлика. Шлик быстро ответил, снова выразив намерение приехать, но только через пятнадцать месяцев, в апреле 1926 года, в сопровождении нескольких избранных учеников он наконец отправился в Оттерталь. Жена Шлика описывает настроение, с которым ее муж предпринял путешествие: «Как будто он собирался совершить паломничество к святыне; он объяснял мне с почти благоговейным почтением, что В. — один из самых великих гениев на земле»[626]. Прибыв в Оттерталь, пилигримы глубоко разочаровались, когда им сказали, что Витгенштейн оставил свой пост и бросил преподавать.

Так что Шлик пришел в восторг, когда в феврале 1927 года он получил письмо от Гретль с приглашением на обед для знакомства с Витгенштейном. «Снова, — свидетельствует миссис Шлик, — я с интересом наблюдала благоговение пилигрима»[627]. Шлик между тем послал Витгенштейну несколько своих работ и предложил ему присоединиться к их компании для обсуждения логических проблем. В пригласительном письме Гретль ответила на это предложение от имени Витгенштейна. Она написала Шлику:

Он просит меня передать вам сердечный привет и извинить его, поскольку он чувствует, что совершенно неспособен сосредоточиться на логических проблемах, так как занят собственной работой, которая отнимает все его силы. Он не может встретиться с группой людей. Он полагает, что на встрече только с вами, дорогой профессор Шлик, он мог бы еще обсуждать такие вопросы. Он считает, что тогда станет ясно, сможет ли он вообще сейчас быть вам полезен в этом отношении[628].

После встречи с Витгенштейном, вспоминает жена Шлика, он «вернулся в экстатическом состоянии, говорил мало, и я чувствовала, что не надо задавать ему вопросов»[629]. На следующий день Витгенштейн написал Энгельману: «Каждый из нас думает, что другой, должно быть, сумасшедший». Вскоре после этого Витгенштейн и Шлик стали регулярно встречаться и проводить дискуссии. Энгельман пишет: «Витгенштейн нашел в Шлике выдающегося и разумного собеседника, особенно ему понравилась его высокая культура и яркая индивидуальность»[630]. Но Витгенштейна не могли убедить посещать собрание кружка Шлика, группы философов и математиков, объединенных позитивистским подходом к философским проблемам и научным Weltanschauung. Они встречались вечерами по четвергам, обсуждали основания математики и науки, а после образовали Венский кружок. Витгенштейн признавался Шлику, что он может говорить только с тем, кто «держит его за руку».

Тем не менее, летом 1927 года Витгенштейн регулярно по вечерам понедельников встречался с группой, в которую входили, кроме него и Шлика, несколько избранных членов кружка Шлика. Там присутствовали Фридрих Вайсман, Рудольф Карнап и Герберт Фейгль. Успех этих собраний предопределяло чуткое руководство Шлика. Карнап вспоминает:

Перед первой встречей Шлик настоятельно предупредил нас не начинать обсуждение, как мы привыкли в кружке, потому что Витгенштейн не желал этого ни при каких обстоятельствах. Мы должны спрашивать осторожно, потому что Витгенштейн очень чувствителен и прямые вопросы его тревожат. Лучше всего, посоветовал Шлик, дать ему высказаться и потом очень осторожно попросить необходимых разъяснений[631].

Чтобы уговорить Витгенштейна ходить на эти встречи, Шлик должен был убедить его в том, что дискуссия не обязательно будет философской; он может обсуждать все, что захочет. Иногда, к удивлению аудитории, Витгенштейн поворачивался к ним спиной и читал стихи. Особенно часто — как будто он хотел убедить их, как он ранее объяснял фон Фикеру, что все, что он не сказал в Tractatus, важнее, чем то, что он сказал, — он читал им поэмы Рабиндраната Тагора, модного тогда в Вене индийского поэта, чьи поэмы выражали мистические взгляды, диаметрально противоположные взглядам членов кружка Шлика. Вскоре Карнап, Фейгль и Вайсман поняли, что автор Tractatus Logico-Philosophicus не является позитивистом, которого они ожидали увидеть. Карнап пишет:

Раньше, когда мы читали книгу Витгенштейна в кружке, я ошибочно верил, что его отношение к метафизике схоже с нашим. Я не уделял достаточно внимания высказываниям о мистическом в книге, потому что его чувства и мысли в этой сфере слишком расходились с моими. Только личный контакт помог мне пролить свет на его взгляды.

Для позитивистов ясность шла рука об руку с научным методом, и они, особенно Карнап, испытали шок, когда обнаружилось, что автор книги, которую они сочли самой парадигмой философской точности и ясности, был так решительно ненаучен по темпераменту и методу:

Его точка зрения и его отношение к людям и проблемам, даже теоретическим проблемам, гораздо более походили на подход художника, чем ученого, или даже религиозного пророка или провидца. Когда он формулировал свои взгляды на специфические философские проблемы, мы часто чувствовали внутреннюю борьбу, которая происходила в нем в этот самый момент, борьбу, с которой он пытался проникнуть из тьмы в свет с неистовым болезненным напряжением, отражавшемся на его выразительном лице. Когда в конце концов, иногда после длительного усилия, приходил ответ, его предложение стояло перед нами как только что созданное произведение искусства или божественное откровение. Не то чтобы он утверждал свои взгляды догматично… Но он производил на нас такое впечатление, как будто понимание приходило к нему как божественное вдохновение, так что мы не могли избежать ощущения, что любой трезвый рациональный комментарий или анализ будет профанацией[632].

В отличие от членов кружка, которые считали обсуждение сомнений и возражений лучшим способом проверить идею, Витгенштейн, вспоминает Карнап, «не терпел критической оценки, как только приходил к пониманию через акт вдохновения»:

Иногда у меня складывалось впечатление, что сознательно рациональное и неэмоциональное отношение ученого, так же как и любые идеи, которые несли вкус «просвещения», были противны Витгенштейну.

Несмотря на эту разницу в темпераменте и интересах, Витгенштейн и члены кружка Шлика могли провести множество плодотворных дискуссий на философские темы: общий фокус интересов обеспечила недавняя статья Фрэнка Рамсея «Основания математики», которую тот представил в виде лекции Лондонскому математическому обществу в ноябре 1925 года и которая была опубликована в его «Трудах».

С этой статьи началась кампания Рамсея, призванная с помощью работы Витгенштейна восстановить доверие к логицистскому подходу Фреге и Рассела к основаниям математики. До несвоевременной смерти Рамсея в 1930 году в двадцать шесть лет его важнейшей и непреходящей целью было залатать теоретические дыры в Principia mathematica Рассела и таким образом восстановить доминирование логицизма, а также в корне пресечь более радикальную альтернативу, предложенную набирающей влияние интуиционистской школой датского математика Л.Э.Я. Брауэра. Вообще говоря, разница в том, что если Рассел хотел показать, что всю математику можно свести к логике и таким образом обеспечить строгое логическое основание всех теорем, принятых чистыми математиками, то Брауэр, начав с фундаментально противоположной концепции математики и логики, хотел реконструировать математику таким образом, чтобы принимались только те теоремы, которые можно доказать внутри его системы. Остальные, включая большое количество общепризнанных теорем, следовало отринуть как недоказанные.

Рамсей собирался использовать теорию предложений из «Трактата», чтобы показать, что математика состоит из тавтологий (в витгенштейновском смысле), и, таким образом, математические предложения — это просто логические предложения. Витгенштейн этого не пишет. В Tractatus он различает логические и математические предложения: из них тавтологиями являются только первые, вторые — «уравнения» (6.22).

Рамсей хотел показать, что уравнения есть тавтологии. На основе определения тождества, используя специально определенную логическую функцию Q(x, у) как замену выражения x = у, он пытается утверждать, что x = у — тоже тавтология (если x и у имеют одно значение) или противоречие (если x и у имеют разные значения). На этом определении была построена теория функций, которую Рамсей надеялся использовать, чтобы продемонстрировать тавтологическую природу математики. «Только так, — думал он, — мы можем предохранить ее [математику] от большевистской угрозы со стороны Брауэра и Вейля»[633].

Статья попала к Витгенштейну через Шлика, которому Рамсей послал копию. (Рамсей не стал посылать ее сам из-за их ссоры в 1925 году.) Витгенштейн прочитал статью очень внимательно. 2 июля 1927 года он написал Рамсею, подробно критикуя его определение тождества и выражая мнение, что все такие теории (утверждающие, что выражения тождества или тавтологичны, или противоречивы) не будут работать. Витгенштейн — как, к своему ужасу, Рассел понял в 1919 году — не питал ни малейшего интереса к тому, чтобы основывать математику на логике. Он считал все это предприятие ошибочным. «Выход из всех этих проблем, — говорил он Рамсею, — увидеть, что ни „Q(x, у)“, хотя это очень интересная функция, ни любая функция предложения не может быть заменена на „x = у“»[634].

Рамсей ответил на возражения Витгенштейна дважды — сначала через Шлика, а потом напрямую. Суть его защиты в том, что он собирался создать не определение тождества, а просто функцию замены, которая имела бы такое определение, что выполняла бы роль тождества в его теории и давала бы тот логический результат, которого он хотел.

Этот обмен мнениями иллюстрирует разницу между Витгенштейном и Рамсеем и объясняет, что Витгенштейн мог иметь в виду, когда он описывал Рамсея как «буржуазного» мыслителя. Тогда как возражения Витгенштейна касаются сути дела и демонстрируют, что вся затея Рамсея пересмотреть основания математики Рассела ошибочна с философской точки зрения, ответ Рамсея касается только логического и математического вопроса, выполнит ли его функция задачу, ради которой была придумана. Для Витгенштейна Рамсей был «буржуазным мыслителем» в том смысле, что:

…он вникал в дела данного конкретного сообщества. Он размышлял не о сущности государства, а о том, как можно разумно организовать это государство. Мысль, что это государство не единственно возможное, отчасти беспокоила его и вместе с тем наводила тоску. Ему хотелось поскорей перейти к размышлениям об основах этого государства. Именно здесь он проявлял способности и неподдельный интерес; собственно же философская рефлексия занимала его до тех пор, пока ему не удавалось, односторонне восприняв ее вывод (если таковой имелся), объявить его тривиальным[635].

Политическая метафора, конечно, отсылает к заметке Рамсея о «большевистской угрозе» Брауэра, и можно подумать, что, используя эту метафору, Витгенштейн приравнивает «реальное философское размышление» к большевизму. Это не так. Витгенштейна не интересовала организация дел этого государства (логицизма Рассела), но его не интересовала и замена его другим (интуиционизмом Брауэра). «Философ — не гражданин какой-либо общины идей, — писал он. — Именно это делает его философом»[636].

Возможно, обмен мнениями с Рамсеем побудил Витгенштейна наконец написать Кейнсу. Он писал впервые с тех пор, как перестал преподавать («Я не мог больше терпеть бутылку с горячей водой»[637], — объяснил он). Он написал, что благодарит Кейнса за его книгу «Беглый взгляд на Россию», и сообщил ему, что дом, над которым он работал, должен быть закончен к ноябрю этого года (1927-го) и что тогда он хотел бы съездить в Англию, «если кто-то здесь захочет меня увидеть».

«О вашей книге, — писал Витгенштейн, — я забыл сказать, что мне она понравилась. Она показывает, что вы знаете, что „в небе и в земле сокрыто больше…“»

Эта необычная причина симпатии к исследованию о Советской России объясняется согласием с тезисом Кейнса, что в советском марксизме можно восхищаться его сходством с новой религией, а не с экономической инновацией. Экономические аспекты ленинизма он отклоняет как «теорию, которую необходимо принимать как Библию — вне и выше всякой критики, — но которая похожа на устаревший учебник по экономике, не просто научно неправильный, но читаемый без всякого интереса и к современному миру неприменимый»[638]. Но религиозный пыл, сопутствующий этой доктрине, он находит впечатляющим:

…многие из тех, кто живет в наше время без общения с религией, склонны поддаваться эмоциональному увлечению любой действительно новой религией, а не просто возобновлением старой, стремясь испытать ее мотивирующую силу. Тем более что эти новые вещи привносятся Россией — красивым и беззаботным младшим чадом европейского семейства. Родившись на два столетия позже, оно способно преодолеть разочарования прочих великовозрастных членов семейства еще до того, как оно потеряет свойственную юности гениальность или привычки к уюту и комфорту. Я симпатизирую тем, кто находит в Советской России нечто хорошее[639].

Кейнс находит общую черту советской веры и христианства — возвеличивание простого человека. Но, в отличие от христианства, в ней есть фактор

не очень новый, но — в измененной форме и в иной постановке — способный привнести нечто в подлинную религию будущего, если только таковая бывает. В ленинизме начисто отсутствует сверхъестественное начало; его эмоциональное и этическое ядро концентрируется вокруг индивидуальных и общественных установок в отношении Любви к Деньгам[640].

Нетрудно убедиться, что эти пассажи могли заслужить одобрение Витгенштейна, а вера, которую описывает Кейнс, способна заслужить его уважение и, возможно, его преданность. Книга Кейнса, написанная после его короткого визита в Советский Союз, резко контрастирует с расселовской «Теорией и практикой большевизма», опубликованной после поездки в 1920 году. Книга Рассела выражает исключительно ненависть к советскому режиму. Он проводит ту же параллель с христианством, но использует ее, чтобы выразить свое презрение:

Тот, кто, подобно мне, считает свободный интеллект главным двигателем человеческого прогресса, не может не противостоять большевизму столь же фундаментально, как и римской католической церкви. <…> Надежды, которыми вдохновляется коммунизм, в большинстве своем столь же замечательны, как и надежды, возбуждаемые Нагорной проповедью; однако их придерживаются с таким же фанатизмом, и, похоже, они принесут столь же много зла[641].

Витгенштейн проявил интерес к Советской России вскоре после выхода книги Рассела — как будто подумал, что если Рассел так сильно ее ненавидит, значит, там точно должно быть что-то хорошее. С 1922 года (когда он написал Паулю Энгельману об «идее возможного побега в Россию, которую мы обсуждали»), Витгенштейн был одним из тех, кто, по словам Кейнса, «искал что-то хорошее в Советской России», и идея жить и работать в Советском Союзе привлекала его до 1937 года, когда по политическим обстоятельствам это стало невозможным.

Хотя Кейнс объявляет себя неверующим, но, представляя советский марксизм как веру, в которой содержатся религиозные воззрения (например, относительно ценности простого человека и греха сребролюбия), но нет сверхъестественных верований, он делает, я полагаю, важный намек на то, что именно Витгенштейн надеялся найти в Советской России.


Предположение Витгенштейна, что дом на Кундмангассе будет закончен к ноябрю 1927 года, было безнадежно оптимистичным, как уже объяснено, и поехать в Англию он смог только через год.

Тем временем у него появилась возможность увидеть и услышать ту самую «большевистскую угрозу», которая так встревожила Рамсея. В марте 1928 года Брауэр приехал в Вену читать лекцию под названием «Математика, наука и язык», которую Витгенштейн посетил вместе с Вайсманом и Фейглем. После лекции они втроем несколько часов сидели в кафе, и Фейгль пишет:

…это было впечатляюще — созерцать перемену, произошедшую в Витгенштейне тем вечером. Он разговорился и начал набрасывать идеи, которые стали началом его более поздних работ. В тот вечер к Витгенштейну вернулся живой интерес к философий[642].

Не стоит делать из сообщения Фейгля вывод, что Витгенштейн внезапно обратился в интуиционизм Брауэра — хотя, несомненно, лекция Брауэра стала для него сильнейшим стимулом и могла бросить семена, которые прорастали в течение последующих лет. В ранней работе Витгенштейна нет свидетельств, что он вообще что-либо знал об идеях Брауэра; возможно, благодаря упоминанию Рамсея в статье 1925 года он впервые узнал о Брауэре. Но с 1929 года действительно возникают реминисценции к Брауэру — и так много, что когда Рассела попросили рассказать о работе Витгенштейна в 1930 году, он обнаружил, что тот явно подвергся нездоровому влиянию:

…у него много говорится о бесконечности, и он рискует заразиться брауэрщиной, что надо пресекать на корню[643].

Правда, похоже, что возбуждение Витгенштейна после лекции было вызвано не столько тем, с чем он согласен, сколько и с их разногласиями. Эта лекция во многом расходится со взглядами Витгенштейна и в ранних, и в поздних работах. Кантианская идея об «априорной математической интуиции», которая формирует философские основания интуиционизма, была ему особенно чужда. Скорее, со временем он относился к интуиционизму со все большим подозрением, пока в лекциях 1939 года по основаниям математики не сказал своей аудитории прямо: «Интуиционизм — это полная ерунда»[644].

Тем не менее, взгляды Брауэра на определенные вещи могли пересекаться со взглядами Витгенштейна, особенно что касается разногласий с точкой зрения Рассела и Рамсея. Они гораздо глубже, чем конкретное замечание Рассела — что Витгенштейн, кажется, согласен с отказом Брауэра от понятия объективности бесконечного натурального ряда чисел, — и составляют философское отношение, что в основе своей противоречит «буржуазной» ментальности Рассела и Рамсея. В целом можно сказать, что философская позиция Брауэра принадлежит традиции континентальной антирационалистской мысли, которая ассоциируется, например, с Шопенгауэром, и к которой Витгенштейн (как обнаружил, к своему удивлению, Карнап) питал большую симпатию. (Тогда Витгенштейн удивил Карнапа, защищая Шопенгауэра от критики Шлика.) Венский кружок, как и Рассел и Рамсей, не желал иметь ничего общего с этой антирационалистской традицией.

В частности, Витгенштейн мог разделять определенные моменты, в которых Брауэр был не согласен с логицизмом Рассела. Брауэр отказался от идеи, что математика может или должна быть основана на логике. Он отрицает идею, что математике необходимы доказательства непротиворечивости. Он отрицал «объективность» математики в том смысле, в каком она обычно понимается, — то есть для Брауэра не существует независимой от ума математической реальности, которую открывают математики. Математик, по мнению Брауэра, не первооткрыватель, а создатель: математика — это не собрание фактов, а конструкция человеческого разума.

Со всеми этими идеями Витгенштейн согласился, и его дальнейшую работу можно рассматривать как развитие этих мыслей в плоскости, далекой от логического атомизма Tractatus. Хотя это развитие и не приближало его к интуиционизму, но оно помогло выкристаллизоваться многим его разногласиям (как в общем, так и в частном) с подходом логицизма к математике, предложенным Расселом и Рамсеем, — подходом, который привел ко взглядам, выраженным в Tractatus, если даже не диктовал их.

Лекция Брауэра вряд ли могла доказать Витгенштейну, что Tractatus ошибочен, но могла убедить его, что его книга — вовсе не последнее слово на эту тему. На самом деле можно много еще сказать.

Осенью 1928 года, когда дом был закончен, и он задумался о возвращении в Англию, у него могла наконец возникнуть идея снова заняться философией. Не сказать, чтобы это намерение было очевидно из писем, которые он писал Кейнсу. В ноябре он послал Кейнсу фотографию дома — a la Corbusier[645], как Кейнс неточно описал его в письме жене, Лидии Лопуховой, — и объявил о своем желании приехать в Англию в декабре, подразумевая короткий визит на каникулы. Он «хочет приехать и пожить со мной пару недель, — писал Кейнс. — Хватит ли мне сил? Пожалуй, хватит, если до его приезда не буду работать»[646].

В итоге болезнь продержала Витгенштейна в Вене весь декабрь, а когда в начале января он наконец смог приехать в Англию, то Кейнса нисколько не удивило, что Витгенштейн приехал не провести выходные в Льюисе и не подметать улицы, а чтобы вернуться в Кембридж и вновь заняться философской работой вместе с Рамсеем.



III

1929–1941

Глава 11

Второе пришествие

«И так, Бог прибыл. Я встретил его на вокзале в 5:15».

Так Кейнс объявил о возвращении Витгенштейна в Кембридж в письме Лидии Лопуховой от 18 января 1929 года. Витгенштейн находился в Англии всего пару часов, а уже сообщил Кейнсу о своем намерении «оставаться в Кембридже постоянно»:

Между тем мы выпили чаю, и теперь я удалился в свой кабинет, чтобы написать тебе. Я чувствую, что буду совершенно вымотан. Но я не должен позволять ему говорить со мной более двух-трех часов в день[647].

Для Витгенштейна вернуться в университет, который практически не изменился за эти годы, в то время как в нем самом произошла разительная перемена, — и более того, встретиться с теми же самыми людьми, которых он оставил в 1913 году, — было странно, почти жутко. В дневнике он писал: «…будто время повернулось вспять»[648]. «Я не знаю, что меня ждет», но чем бы все ни обернулось, «это все исправит! Если не ушло время»:

Сейчас я брожу неутомимо, но вокруг какой точки равновесия, я не знаю.

Кейнс сразу же предпринял попытку вернуть Витгенштейна в лоно «Апостолов». На второй день его пребывания в Англии Кейнс организовал специальный ужин для «Апостолов», чтобы отпраздновать его возвращение. Среди гостей были Ричард Брейсуэйт, Фрэнк Рамсей, Джордж Райлэндс, Джордж Томсон, Алистер Уотсон, Энтони Блант и Джулиан Белл — сливки нового поколения кембриджской интеллигенции. На ужине Витгенштейна избрали почетным членом «Апостолов» (на их жаргоне — «ангелом») — этим жестом сообщество продемонстрировало, что простило его отношение к ним в 1912 году. На следующей встрече формально объявили, что он «прощен