Book: Общественное животное. Тайные источники любви, характера и успеха



Общественное животное. Тайные источники любви, характера и успеха

Дэвид Брукс

Общественное животное. Тайные источники любви, характера и успеха

David Brooks

The Social Animal. The Hidden Sources of Love, Character & Achievement

ООО «Издательство ACT»


Перевод с английского: Александр Анваер

Ответственный редактор: Александр Туров

Редактор: Марина Суханова

Ответственный корректор: Ольга Португалова

Компьютерная верстка: Роман Рыдалин

Технический редактор Татьяна Полонская

Оформление: дизайн-студия «Три кота»


Исключительные права на публикацию книги на русском языке принадлежат издательству AST Publishers. Любое использование материала данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается.

Научно-популярное издание

16+


© David Brooks, 2011

© А. Анваер, перевод, 2013

© Издание на русском языке AST Publishers, 2013

Вступление

Это самая счастливая история из всех, что вам когда-либо приходилось читать. Это история двух людей, ведущих на редкость полную и насыщенную жизнь. Они сделали замечательную карьеру, завоевали уважение друзей и внесли важный вклад в решение проблем своего района, своей страны и своего мира.

Странное дело, ведь я говорю о людях отнюдь не гениальных. Нет, они успешно проходили все отборочные тесты и имеют достаточно высокий IQ, но они не обладают какими-то исключительными способностями или талантами, умственными или физическими дарованиями. Они симпатичны, но я бы не рискнул назвать их красивыми. Они неплохо играли в теннис и ходили в походы, но даже в средней школе не хватали звезд со спортивного небосклона и никто не прочил им блистательную карьеру в какой бы то ни было сфере. Но тем не менее они достигли потрясающих успехов, и все, кто их знает, считают, что они живут счастливой жизнью.

Как они смогли этого добиться? У них есть то, что экономисты называют некогнитивными навыками. В эту расплывчатую категорию относят те скрытые качества, которые невозможно точно определить, измерить или взвесить, но в реальной жизни именно они приводят к счастью и полноте бытия.

Во-первых, у моих героев хороший характер. Они преодолевали последствия неудач и признавали свои ошибки. Они были достаточно уверены в себе, чтобы идти на риск, и в них было достаточно цельности, чтобы жить согласно собственным правилам и принципам. Они старались распознать свои слабости, искупали свои грехи и подавляли дурные побуждения.

Что не менее важно, они обладают «уличной мудростью». Они умеют «читать» людей, ситуации и идеи. Их можно поставить перед толпой или оставить лицом к лицу со стаей хищных репортеров, и они интуитивно почувствуют, что надо делать и чего делать нельзя, они поймут, какие идеи плодотворны, а какие – нет. Они ориентируются в мире с той же сноровкой, с какой опытный шкипер ведет корабль в океане.

За прошедшие столетия в мире были написаны миллионы и миллионы книг о том, как добиться успеха. Но все эти истории обычно скользят лишь по самой поверхности жизни. В этих книгах описываются колледжи, в которые поступали успешные люди, приобретенные ими профессиональные знания и навыки, принятые ими осознанные решения, использованные ими способы установления контактов с другими людьми и продвижения к намеченной цели. Эти книги обычно сосредоточены на внешних признаках успеха, связанных с коэффициентом умственных способностей, богатством, престижем и признанием в обществе.

Моя же история погружается на более глубокий уровень. Эта история успеха подчеркивает роль внутреннего разума – подсознательного царства эмоций, интуиции, пристрастий, стремлений, врожденных склонностей, темперамента и социальных норм. Это царство, в котором формируется характер и укрепляется уличная мудрость.

Мы живем в самый разгар революции сознания. За последние несколько лет генетики, нейрофизиологи, психологи, социологи, экономисты, антропологи и другие ученые сделали громадный шаг вперед в понимании того, из каких строительных блоков сложено человеческое благополучие и преуспеяние. Основным открытием, к которому привели их исследования, стало то, что мы не являемся – во всяком случае, в первую очередь – продуктами нашего осознанного мышления. Прежде всего мы продукты психических процессов, идущих глубже уровня осознания.

Неосознаваемая часть нашего разума – это не только примитивные, доставшиеся в наследство от животных, реакции, которые следует подавлять, чтобы принимать мудрые решения. Это и не темные закоулки подавленных сексуальных влечений. Напротив, подсознательная область нашего разума – это его основная и главная часть, где принимаются почти все решения и происходит бо́льшая часть самых впечатляющих актов мышления. Из этих подспудных процессов вырастают наши достижения.

В своей книге «Чужие самим себе» профессор Виргинского университета Тимоти Д. Уайт{1} пишет, что человеческий мозг может одновременно воспринимать около 11 миллионов элементов информации. По самым щедрым оценкам, наше сознание способно воспринять лишь сорок таких элементов. «Некоторые исследователи, – пишет Уилсон, – заходят так далеко, что считают, будто всю работу мышления выполняет именно подсознание и что сознание, возможно, не более чем иллюзия». Сознающий разум лишь пытается сочинить осмысленное объяснение тому, что подсознание делает исключительно по своему усмотрению.

Сам Уилсон и большинство других ученых, о которых пойдет речь в этой книге, так далеко не заходят. Однако все эти ученые убеждены в том, что недоступные сознанию ментальные процессы организуют наше мышление, оформляют суждения, формируют характер и обеспечивают нас навыками, необходимыми для успешной жизни. Джон Барг из Йельского университета{2} утверждает, что как Галилей «отнял у Земли ее привилегированное положение в центре мироздания», так и эта интеллектуальная революция отняла у сознания привилегированное положение в центре человеческого поведения. Моя история отнимает у сознания также и привилегированное положение в центре обыденной жизни, указывает более глубокий путь к процветанию и дает иное определение успеха.

Империя эмоций

Царство внутреннего мира человека освещено наукой, но оно не живет по сухим законам механики. Оно исполнено волнения и очарования. Если изучение сознающего разума высвечивает важность рассуждений и анализа, то изучение подсознания высвечивает важность страстей и ощущений. Если поверхностная часть сознания высвечивает силу индивидуального, то внутренний, подсознательный разум высвечивает силу отношений и невидимых связей между людьми. Если поверхностный разум жаждет статуса, денег и аплодисментов, то разум подсознательный жаждет гармонии и единения – когда сознание отступает и человек остается один на один перед лицом тяжких испытаний, важного выбора, любви к другому человеку или к Богу.

Если сознание можно уподобить генералу на командном пункте, взирающему на битву издалека и анализирующему ее в лингвистических и линейных категориях, то подсознание подобно миллионам разведчиков. Эти маленькие разведчики рыщут по театру военных действий, посылают в центр миллионы сигналов и на месте принимают мгновенные решения. Эти разведчики не отделены от окружающего их ландшафта, они целиком и полностью в него погружены. Они стремительно перемещаются по полю битвы, вторгаясь в чужие умы, чужие ландшафты, чужие идеи.

Эти разведчики придают всем вещам эмоциональную значимость. Они проникают в душу старого друга и посылают вовне волны любви и привязанности. Они спускаются в темную пещеру и передают на командный пункт волну страха. Соприкосновение с прекрасным рождает чувство душевного подъема. Соприкосновение с блестящим прозрением рождает восторг, соприкосновение с несправедливостью порождает праведный гнев. Каждое ощущение имеет свой аромат, структуру и силу, и каждое ощущение замыкает в мозге контур, по которому циркулируют ощущения, побуждения, суждения и желания.

Эти сигналы не управляют нашей жизнью, но оформляют наши представления о мире и направляют нас подобно GPS-навигатору, когда мы выбираем свой курс. Если генерал мыслит фактами и говорит сухим языком факта, то работа разведчиков облекается в форму эмоций и лучше всего выражается в поэзии, художественных образах, молитве и мифе.

Как часто говорит мне моя жена, я – человек не слишком эмоциональный. Существует великолепная, хотя и апокрифическая история об эксперименте, в ходе которого мужчинам средних лет подключали сканирующее мозг устройство и предлагали посмотреть фильм ужасов. После этого, не отключая прибора, испытуемых просили, чтобы они описали свои ощущения женам. Картина получалась одна и та же – явный страх сопровождал как просмотр, так и рассказ о впечатлениях. Я знаю, как это бывает. Тем не менее, если вы не придаете значения всплескам любви и страха, преданности и отвращения, которые мы испытываем ежесекундно, вы игнорируете самую главную сущность. Вы игнорируете процессы, определяющие то, чего мы хотим; то, как мы воспринимаем мир; то, что движет нами и что нас сдерживает. Итак, я собираюсь рассказать вам историю двух счастливых людей – историю их захватывающей внутренней жизни.

Мои цели

Я хочу показать, как выглядит эта подсознательная система, когда она полноценно работает, когда должным образом питаются привязанности и антипатии, направляющие нашу жизнь, и должным образом воспитываются эмоции. Тысячами конкретных примеров я попытаюсь проиллюстрировать, как взаимодействуют сознание и подсознание, как мудрый генерал инструктирует и выслушивает своих разведчиков. Если перефразировать сказанные по другому поводу слова Патрика Мойнихена[1], можно выразиться так: основная истина эволюции состоит в том, что подсознание важнее сознания. Основная гуманистическая истина заключается в том, что сознание может влиять на подсознание.

Я пишу эту историю, во-первых, потому, что хотя ученые из самых разнообразных областей науки высветили различные участки в темной пещере подсознания, пролили свет на разные ее углы и закоулки, бо́льшая часть их работ слишком академична. Я же попытаюсь объединить их открытия в связном и доступном повествовании.

Во-вторых, я постараюсь описать, как эти научные исследования влияют на наше понимание человеческой природы. Исследования мозга редко порождают новые философские подходы, но зато позволяют обосновать некоторые из старых. Проведенные в наши дни исследования напоминают нам о превосходстве чувств над чистым разумом, социальных связей над индивидуальным выбором, характера над IQ, органических систем над линейными и механистическими и превосходстве идеи о том, что мы обладаем множеством различных сущностей, над идеей о том, что мы обладаем единственной сущностью, единственным «я». Если выразить все эти философские премудрости простыми словами, то можно сказать, что французское Просвещение, поставившее во главу угла разум, проиграло, а английское Просвещение, поставившее во главу угла чувства, – выиграло.

В-третьих, я хочу обрисовать социальные, политические и моральные следствия этих открытий. С тех пор как Фрейд выступил со своей концепцией подсознательного, она произвела переворот в литературоведении, социальной философии и даже политическом анализе. Теперь мы располагаем более точной концепцией подсознательного. Однако новые открытия пока не оказали заметного влияния на социальную мысль.

И, наконец, я хочу попытаться что-то противопоставить определенной предвзятости нашей культуры. Сознание пишет автобиографию нашего биологического вида. Не имея понятия о том, что происходит в глубинах подсознания, сознающий себя разум приписывает себе главную роль. Он приписывает себе заслуги в решении тех задач, с которыми он на самом деле справиться не в состоянии. Он создает картину мира, в которой выдвигает на первое место те элементы, которые способен понять, и игнорирует все остальное.

В результате мы привыкли к определенной ограниченности в описаниях нашей жизни. Платон считал, что разум – цивилизованная часть мозга и мы счастливы лишь до тех пор, пока разум в состоянии подчинять себе первобытные страсти. Мыслители рационалистических школ были убеждены в том, что логика – высшая точка развития интеллекта и человечество станет свободным, когда разум окончательно победит предрассудки и суеверия. В XIX веке сознающий разум был представлен ученым, доктором Джекилом, а подсознание – варваром, мистером Хайдом.

Многие из этих доктрин утратили свою актуальность, но люди до сих пор не в состоянии видеть, как подсознательные симпатии и антипатии формируют нашу повседневную жизнь. Мы до сих пор подчиняемся решениям отборочных комиссий, которые выбирают людей по уровню IQ, а не по признаку практической грамотности. До сих пор господствуют научные направления, которые считают человека существом рациональным и стремящимся к наибольшей выгоде. Современное общество создало гигантский аппарат, культивирующий приобретение деловых навыков, но нет аппарата, помогающего овладеть нравственными и эмоциональными навыками. Детей учат справляться с массой далеких от жизни проблем, хотя самые важные решения, которые им предстоит принять, – это на ком жениться и с кем дружить, что любить и что ненавидеть, как управлять своими побуждениями. В этих делах наши дети почти полностью предоставлены самим себе. Мы отлично рассуждаем о материальных стимулах, но слабы в разговоре об эмоциях и интуиции. Мы превосходно преподаем технические навыки, но когда дело доходит до самых главных вещей, например до воспитания нашего характера, то нам почти нечего сказать.

Еще одна моя цель

Результаты новых исследований дают нам довольно полную картину того, кто мы есть. Но признаюсь, что я занялся этим предметом в надежде получить ответы на более конкретные и практические вопросы. Моя основная работа – писать о политике и политических стратегиях. На протяжении жизни одного поколения мы убедились, что результаты большой политики приносят разочарование. С 1983 года мы снова и снова принимаемся реформировать систему образования, но тем не менее школу бросают около четверти учащихся, несмотря на все разумные причины не делать этого. Мы попытались уничтожить разрыв в уровне благосостояния черных и белых американцев, но потерпели неудачу. Целое поколение мы потратили на то, чтобы как можно больше молодых людей поступало в университеты, но так и не поняли, почему столь многие из них недотягивают до выпуска.

Этот список можно продолжить: мы довольно вяло попытались уменьшить зияющую пропасть неравенства. Мы старались поощрять гибкость и мобильность экономики. Мы пытались противостоять росту числа детей, воспитывающихся в неполных семьях. Мы старались сгладить поляризацию сил, которая определяет нашу политику. Мы пытались обуздать цикличность спадов и подъемов в экономике, смягчить их остроту. В последние десятилетия мир пытался экспортировать капитализм в Россию, насадить демократию на Ближнем Востоке и подхлестнуть экономическое развитие африканских стран. Результаты этих усилий по большей части разочаровывают.

Все эти неудачи имеют одну общую черту: опору на упрощенное понимание человеческой природы. Многие из перечисленных стратегий были основаны на поверхностной социологической модели человеческого поведения. Многие политические стратегии такого рода были предложены ограниченными теоретиками, которые уютно себя чувствуют только с теми параметрами, которые можно численно измерить. Эти инициативы проходили через законодательные комиссии, которые умеют говорить о глубинных источниках человеческих действий и поступков не лучше, чем они умеют говорить по-арамейски. Затем эти инициативы принимались к исполнению чиновниками, имевшими весьма поверхностное представление о том, в чем люди готовы стоять насмерть, а к чему их можно принудить.

Естественно, все эти начинания закончились крахом. И в дальнейшем неизбежно будут проваливаться все подобные инициативы, если политики не начнут учитывать и встраивать в свои стратегии новое знание о нашей истинной сущности, если наряду с прозой в политике не зазвучит поэзия.

План

Для того чтобы наглядно показать, как работают подсознательные способности и как они при подходящих условиях приводят к успеху и процветанию, я – стилистически – пойду по стопам Жан-Жака Руссо. В 1760 году Руссо опубликовал книгу под названием «Эмиль», в которой речь шла о воспитании. Не ограничиваясь абстрактным описанием человеческой натуры, Руссо создал литературного героя по имени Эмиль, дал ему наставника и использовал их взаимоотношения, чтобы продемонстрировать, как выглядит счастье в той или иной конкретной жизненной ситуации. Новаторская модель, придуманная Руссо, позволила ему сделать много полезного, например, писать о сложных вещах интересно. На этой модели он смог наглядно показать, как общие тенденции проявляются в частной жизни, отойти от абстракций и приблизиться к конкретике.



Не надеясь соперничать с гением Руссо, я все же позаимствовал его метод. Чтобы проиллюстрировать открытия современной науки примерами из реальной жизни, я создал двух персонажей – Гарольда и Эрику. Я использую их, чтобы показать, как в действительности развивается наша жизнь. История эта происходит в наши дни, в начале XXI века, потому что я хочу показать различные аспекты нашей сегодняшней жизни, однако я прослеживаю путь моих героев от рождения до школы, от дружбы к любви, от рутинной работы к мудрости, от молодости к старости. Придуманные мной персонажи помогут мне описать, как гены формируют нашу индивидуальную жизнь, как в тех или иных конкретных обстоятельствах работает биохимия мозга, как условия воспитания в семье и культурная среда могут повлиять на развитие в определенные периоды жизни. Короче говоря, я использую своих героев, чтобы перекинуть мост через пропасть, разделяющую обобщенные данные научных исследований и индивидуальный опыт, составляющий ткань реальной жизни.

Братство людей

Гарольд и Эрика к концу своей жизни достигли подлинной зрелости и глубины отношений. Это одна из причин того, что данную историю можно с полным правом считать счастливой. Это рассказ о человеческом прогрессе и о защите от этого прогресса; о людях, которые учатся у родителей и у родителей своих родителей; которые, после многих испытаний и бед, становятся в конце концов преданными друзьями.

В конечном счете это история о человеческом братстве. Если мы глубже заглянем в подсознание, то увидим, как размывается и теряет четкость граница, разделяющая индивидов. Становится все более очевидным, что водовороты, возмущающие наше сознание и бушующие в подсознании, практически одинаковы у разных людей. Мы становимся самими собой в единении с другими, они тоже становятся самими собой в единении с нами и множеством других людей.

Мы унаследовали от предков представление о себе как о представителях вида Homo sapiens, о мыслящих существах, которых отличает от других животных сила нашего разума. Это человечество мы представляем себе в образе роденовского «Мыслителя»: подбородок покоится на кулаке, человек глубоко задумался наедине с самим собой. На самом деле мы отличаемся от остальных животных прежде всего своими феноменальными социальными навыками, которые позволяют нам учить, учиться, сопереживать, испытывать эмоции, создавать культуры, учреждения и в целом – замысловатое здание цивилизации.

Кто мы? Каждый из нас подобен интеллектуальному Центральному вокзалу. Каждый из нас – контактный центр, через который каждую секунду проходят миллионы ощущений, эмоций и сигналов, пересекающихся и сливающихся друг с другом. Мы – центры коммуникации, и, хотя некоторые процессы ускользают от нашего понимания, мы обладаем способностью отчасти управлять этим сумасшедшим трафиком – переключать внимание с одного предмета на другой, выбирать и принимать решения. Мы полностью становимся самими собой только благодаря обогащающему взаимодействию наших сетей общения. Больше, чем к чему-либо иному, мы стремимся к установлению глубинных и полных связей.

Прежде чем я начну свое повествование о Гарольде и Эрике, я хочу представить вам другую супружескую пару – на этот раз реально существующую: Дугласа и Кэрол Хофштадтер. Дуглас – профессор университета штата Индиана. Они с Кэрол горячо и преданно любили друг друга. После вечеринок у себя дома они всегда вместе мыли посуду и обсуждали застольные разговоры.

Потом Кэрол умерла от опухоли мозга, двое детей двух и пяти лет остались сиротами. Через несколько недель после смерти жены Хофштадтер случайно нашел одну из фотографий Кэрол. Вот что он написал об этом в книге «Я – странная петля»{3}:

Я всматривался в ее лицо, всматривался так напряженно, что в какой-то момент я почувствовал, что смотрю на мир ее глазами. Из глаз моих потекли слезы, и я прошептал: «Это я. Это я». Эти простые слова пробудили во мне множество прежних мыслей – мыслей о слиянии наших душ в высшее единство, о том, что в глубине наших душ гнездились одни и те же надежды и мечты о судьбах наших детей. О том, что это не были отдельные, разные надежды – нет, это была одна, общая для нас обоих надежда, она определяла нашу общую суть, она создала наше неразделимое единство, единство, которое я мог лишь смутно себе представить до того, как женился и у меня появились дети. Я понял, что, хотя Кэрол умерла, эта ее сущность не погибла вместе с ней, она жива в моем мозгу, в моей душе.

Древние греки говорили, что путь к мудрости лежит через страдание. После смерти жены Хофштадтер выстрадал свой путь к пониманию, которое он, как ученый, подтверждает своим каждодневным трудом. Суть этой мудрости состоит в том, что под покровом сознания прячутся представления и эмоции, которые помогают нам ориентироваться на нашем жизненном пути. Эти представления и эмоции могут переходить от вас к вашему другу, от одного любящего к другому. Подсознание – вовсе не темная примитивная зона страха и боли. Это место, где возникают душевные состояния, которые, словно в воздушном танце, переходят от одной души к другой. Подсознание накапливает мудрость веков. В нем душа нашего вида. Я не стану пытаться определить роль Бога во всем этом, но если божественное творение в принципе существует, то оно проявило себя именно в этой тончайшей сфере, где мозговое вещество порождает чувства, а любовь управляет нейронными сетями.

Подсознание импульсивно, эмоционально, чувствительно и непредсказуемо. У него есть свои недостатки. Оно нуждается в присмотре и руководстве. Но оно может быть совершенно блестящим. Оно способно обработать водопад данных и совершить смелый творческий рывок. Мало того, оно удивительно радушно и общительно. Ваше подсознание – ваш внутренний экстраверт, оно хочет, чтобы вы открылись миру и соприкоснулись с другими людьми. Оно хочет, чтобы вы стали единым целым с вашей работой, с вашими друзьями, семьей, народом. Ваше подсознание хочет вплести вас в плотную сеть отношений, составляющих суть человеческого процветания. Оно жаждет любви, оно подталкивает вас к ней, оно жаждет слияния – такого же, как достигли Дуглас и Кэрол Хофштадтер. И из всех благодеяний жизни это самый восхитительный дар.

Глава 1. Принятие решений

После периода взлетов и падений, лихорадочной и суетливой деловой активности, после очередного краха на Уолл-стрит на первое место снова вышел Хладнокровный Класс. Люди этого слоя не делали деньги в хедж-фондах и не участвовали в масштабных финансовых спекуляциях. Они зарабатывали деньги упорным трудом, карабкаясь по лестнице меритократии[2]. Начав с хороших оценок в школе, они устанавливали прочные социальные связи, поступали на работу в солидные компании, занимались медицинской практикой, основывали собственные фирмы. Богатство падало на них постепенно, как легкий снежок.

Вот типичный представитель этого класса сидит на террасе бистро в Аспене или Джексон-Хоуле[3]. Он только что вернулся из Китая, а теперь остановился перекусить перед участием в пятисотмильном веломарафоне в поддержку борьбы с непереносимостью лактозы. Он красив совершенно асексуальной красотой, жира на нем, пожалуй, даже чуть меньше, чем у Давида Микеланджело, а волосы такие пышные и роскошно волнистые, что, встретив его где-нибудь в Лос-Анджелесе, вы обязательно спросите: «Что это там за красивый парень рядом с Джорджем Клуни?» Если он сядет, заложив ногу на ногу, то вы увидите, какие у него длинные и стройные ноги. Кажется, у него нет ляжек – просто поставленные одна на другую изящные голени.

Голос у него мягкий, как шаги по персидскому ковру. Речь его настолько мелодична и безмятежна, что, когда он говорит «Барак Обама», вам слышится «Ленни Брюс»[4]. С женой он познакомился на встрече «Глобальной инициативы» Билла Клинтона. У них у обоих были на запястьях браслеты сторонников «Врачей без границ», и они быстро обнаружили, что занимаются у одного и того же инструктора йоги, а колледж по фулбрайтовской программе[5] он окончил на два года раньше нее. Они идеально сочетаются друг с другом, а не сходятся только в одном, и касается это спортивных тренировок. По какой-то неведомой причине нынешние успешные мужчины занимаются в основном бегом и велосипедом, тренируя нижние конечности. Успешные женщины, наоборот, изо всех сил упражняют торс, бицепсы и мышцы предплечий, так что они могут все лето носить платья с коротким рукавом и крушить скалы голыми руками.

Итак, мистер Небрежная Элегантность женился на мисс Скульптурная Красота. Церемонию бракосочетания провели Билл и Мелинда Гейтс, а потом новоиспеченные муж и жена произвели на свет трех очаровательных детишек: Непринужденную Одаренность, Универсальную Сострадательность и Артистический Дар. Подобно всем отпрыскам детей высшего слоя среднего класса, эти детки отличились в малоизвестных видах спорта. Уже много столетий назад члены образованных семейств обнаружили, что у них больше не получается выигрывать в футбол, баскетбол и бейсбол, а потому, позаимствовав у индейцев лакросс[6], они достигли в нем высочайшего мастерства.

Деток отправили в очень прогрессивные и престижные частные школы. Лето они проводили в научных лабораториях Германии. В нежном возрасте детей усаживали за стол и торжественно объявляли им, что они уже достаточно взрослые для того, чтобы читать журнал The Economist. Детки закончили престижные колледжи, славящиеся первоклассными спортивными командами, такие как университет Дьюка и Стэнфорд, а затем начали работать на должностях, подчеркивавших благосостояние их родителей. Например, ведущими экономистами Всемирного банка – сразу после нескольких весьма приятных лет в труппе балета Джоффри[7].

Члены Хладнокровного Класса посвящают значительную часть взрослой жизни тому, чтобы заставить всех окружающих почувствовать себя ничтожествами. Этот эффект особенно удается потому, что они ведут себя искренне, скромно и очень мило. Ничто не доставит им большего удовольствия, чем пригласить вас к себе на выходные. В пятницу они будут ждать вас у самолета на закрытом частном аэродроме. Конечно, они приедут на аэродром с большой хозяйственной сумкой, потому что, если у вас есть собственный самолет, вам ни к чему запирающиеся чемоданы с хитроумными замками.

Если вы решитесь на эту авантюру, вам стоит запастись несколькими порциями сухого завтрака, потому что кодекс потребления этого нового дворянства предусматривает, что весь уикенд вас будут немилосердно морить голодом. Согласно этому кодексу, можно тратить астрономические суммы на нечто долговечное, но в личном потреблении следует соблюдать спартанскую экономию. Они покатают вас на самолете «Гольфстрим-9» стоимостью несколько миллионов долларов, но на обед преподнесут кусочек индейки на ломтике черствого хлеба из ближайшей закусочной. В их особняке девять спален, но они хвастаются тем, что мебель для него купили в магазине ИКЕА, а в субботу они предложат вам обед участника голодовки – четыре листика латука и три грамма салата из тунца. Видимо, они думают, что все ведут такой же здоровый образ жизни, как и они.

В этих кругах модно заводить собак, которые в холке всего в три раза ниже, чем потолки у них в домах, и называть своих псов, больше похожих на медведей, именами персонажей Джейн Остин. Такие собаки получаются от скрещивания сенбернаров со звероящерами, и они любят класть свои морды на край стола или крышу «рейнджровера» – смотря что выше.

Все выходные будут заняты напряженной деятельностью, прерываемой лишь просмотром последних экономических новостей и занимательными рассказами о ближайших друзьях – Руперте, Уоррене, Колине, Сергее[8], Боно и далай-ламе. Вечерами они отправляются прогуляться по улицам ближайшего курортного городка и полакомиться мороженым. Публика периодически взрывается аплодисментами, пока эти безупречные совершенства шествуют по тротуару, облизывая свои замысловатые gelati. Собственно, люди и приезжают в такие места, чтобы искупаться в ауре человеческого совершенства.

Встреча

Именно в таком месте в один прекрасный летний день познакомились мужчина и женщина. Этим молодым людям, которым тогда было под тридцать, суждено будет стать родителями Гарольда, одного из героев моей истории. Первое, что вам надлежит знать об этих будущих родителях, – оба они добрые люди, но, пожалуй, чуть-чуть поверхностные (несмотря на это их сыну не чужды будут интеллектуальные претензии и даже некоторая глубина). В это общество отдыхающих их привело притяжение успеха Хладнокровного Класса, к которому оба в душе надеялись когда-нибудь присоединиться. Они жили в пансионе с другими честолюбивыми молодыми профессионалами, и их случайная встреча как-то за ужином была организована одним из их общих друзей.

Звали моих героев Роб и Джулия. Впервые они увидели друг друга у входа в книжный магазин «Барнз-энд-Ноубл». Роб и Джулия приветливо улыбнулись друг другу, и в этот миг внутри них внезапно запустились глубинные первобытные процессы. Правда, каждый из них обратил внимание на совершенно разные вещи. Роб, будучи мужчиной, привык оценивать мир глазами. Его первобытные предки когда-то столкнулись с загадочным фактом – у человеческих самок, в отличие от самок других млекопитающих, нет внешних признаков овуляции. Поэтому древним охотникам приходилось довольствоваться другими сигналами готовности к оплодотворению.

Так что Роб принялся в первую очередь искать черты, которые ищут в женщинах практически все гетеросексуальные мужчины. Дэвид Басс исследовал более 10 000 человек в 37 общинах по всему миру и обнаружил, что стандарты женской красоты приблизительно одинаковы на всем земном шаре. Везде мужчины ценят здоровую кожу, полные губы, длинные блестящие волосы, симметричные черты лица, небольшое расстояние между губами и подбородком и между носом и подбородком и отношение окружности талии к окружности бедер, равное 0,7. Анализ произведений живописи, созданных за последние тысячи лет, показал, что у большинства изображенных на них женщин выдерживается именно это соотношение. Оно характерно и для «зайчиков»{4} журнала Playboy, хотя полнота моделей может меняться в зависимости от моды. Даже известная своей худобой супермодель Твигги{5} имеет отношение окружности талии к окружности бедер, равное 0,73.

Робу понравилось то, что он увидел. Он испытал неясное, но приятное чувство от того, что Джулия так хорошо держалась, ибо ничто так не подчеркивает красоту, как уверенность в себе. Робу понравилась и улыбка, скользнувшая по лицу Джулии. Подсознательно он отметил, что кончики бровей при улыбке опустились вниз. Круговая мышца глаза{6}, ответственная за это движение, не подчиняется сознательному контролю, поэтому если кончики бровей опускаются, значит, человек улыбается искренне.

Роб оценил общий уровень привлекательности, подсознательно отметив, что красивые люди, как правило, зарабатывают неплохие деньги.

Робу понравились округлости, угадывавшиеся под блузкой Джулии, он окинул взглядом эти округлости, и они завладели его сердцем. Каким-то отдаленным закоулком мозга Роб осознавал, что женская грудь – это всего лишь часть тела, состоящая в основном из эпителия, жировой ткани и кожи. Но он был просто неспособен так о ней думать. Вид женской груди волновал его всю его жизнь. Набросок женской груди на листе бумаги мог полностью приковать его внимание. Слово «сиськи» всегда подсознательно его раздражало, потому что оно было недостойно столь священного силуэта, и Роб чувствовал, что женщины часто употребляют это непристойное выражение словно в насмешку над его глубинной страстью.

Конечно же, женская грудь в той форме, в какой она существует, словно создана для того, чтобы вызывать подобную реакцию. Нет никаких объективных причин для того, чтобы грудь женщины была настолько больше, чем молочные железы других приматов. У самок обезьян грудь абсолютно плоская. Большая грудь не производит больше молока, чем маленькая. Размер груди имеет значение не для питания младенцев, грудь – это сигнальный прибор, зажигающий первобытную лампочку в определенных отделах мужского мозга. Мужчины оценивают женщин{7} с привлекательными телами и непривлекательными лицами выше, чем женщин с непривлекательными телами и привлекательными лицами. Природа не занимается искусством ради искусства, она сама создает искусство.

Реакция Джулии, когда она впервые взглянула на своего будущего спутника жизни, была гораздо слабее. И дело не в том, что ее совершенно не впечатлила несомненная пылкость незнакомого мужчины. Женщин сексуально притягивают мужчины{8} с большими зрачками. Женщины всегда предпочитают мужчин с симметричными чертами лица, мужчин, которые немного старше, немного выше и сильнее, чем они сами. По этим и другим признакам будущий отец Гарольда тест прошел.



Все дело в том, что по природе и по воспитанию Джулия была осторожна и медленно проникалась доверием. Она, как и 89,9% людей, не верила в любовь с первого взгляда. Более того, она была менее склонна к высокой оценке внешних данных – в отличие от своего будущего мужа. Женщины вообще в меньшей степени возбуждаются от зрительных стимулов (и это их свойство приблизительно вдвое сокращает аудиторию порнографических фильмов).

Причина этих различий в том, что первобытные мужчины-охотники выбирали себе подруг на основании их потенциальной плодовитости и это можно было сразу определить на глаз. Женщины-собирательницы той эпохи сталкивались с куда более сложной проблемой. Человеческое дитя рождается совершенно беспомощным и в течение нескольких лет нуждается в непрестанном уходе. Доисторическая женщина в одиночку просто физически не могла собрать достаточно калорий, чтобы поддержать жизнь семьи. Она была вынуждена выбирать мужчину не только для оплодотворения, но и для длительного партнерства, рассчитывая, что он станет для нее опорой и поддержкой. В наши дни женщина, оценивая мужчину, по-прежнему мыслит совершенно иными категориями времени, чем он.

Именно по этой причине мужчины соглашаются на случайный секс гораздо охотнее и быстрее, чем женщины. Несколько групп ученых провели в свое время простейший эксперимент. Они заплатили привлекательной женщине за то, чтобы она подходила к студентам колледжа и предлагала им переспать с ней. На это предложение ответили согласием 75% испытуемых. Потом те же исследователи просили привлекательного мужчину подходить с таким же предложением к студенткам. Ни одна девушка не сказала «да»{9}.

У женщин множество причин соблюдать осторожность. Хотя мужчины в большинстве своем фертильны, существуют значительные различия в качестве секса, когда он становится постоянным. К тому же мужчины чаще страдают алкогольной и наркотической зависимостью, они чаще убивают, чем женщины, и намного чаще бросают своих детей. Среди мужчин гораздо больше никчемных личностей, чем среди женщин, так что женщины охотно готовы пожертвовать первым впечатлением в пользу надежности и социальной адаптированности.

Итак, пока Роб глазел в вырез платья Джулии, она искала в Робе признаки тех качеств, которые позволят на него положиться. Ей не надо было для этого напрягать сознание. Тысячи лет генетического и культурного отбора отточили мастерство распознавания.

Мэрион Илс и Ирвин Силвермен из университета Йорка{10} провели исследование, в котором показали, что женщины в среднем на 60-70% лучше, чем мужчины, запоминают детали комнаты и расположение предметов в ней. За последние несколько лет Джулия, пользуясь своей наблюдательностью, вычеркнула целые категории мужчин из списка возможных мужей. Некоторые из ее критериев были просто удивительны. Например, она с порога отвергала мужчин, носивших «Бёрберри», так как не могла себе представить, что ей придется до конца своих дней смотреть на одни и те же осточертевшие клетки на шарфах и плащах. Каким-то образом она мгновенно распознавала безграмотных людей и тут же отворачивалась от них. К надушенным мужчинам она относилась так же, как Черчилль относился к немцам, – они либо валяются у тебя в ногах, либо вцепляются тебе в глотку. Она не знакомилась с парнями, носившими одежду со спортивной символикой, так как не хотела, чтобы ее бойфренд любил ее меньше, чем Дерека Джетера[9]. И, несмотря на то, что в последнее время возникла мода на мужчин, умеющих готовить, Джулии не хотелось иметь серьезных отношений с мужиком, который лучше нее умеет чистить картошку или вдруг удивит ее непритязательными тостами с сыром – в качестве извинения после недавней ссоры. Это очень сильно смахивало бы на манипуляцию.

Она украдкой следила за Робом, пока он шел по тротуару ей навстречу. Джанин Уиллис и Александр Тодоров из Принстонского университета{11} обнаружили, что люди оценивают достоинства другого человека, его надежность, материальное положение, агрессивность и привлекательность в течение одной десятой секунды. Этот первый взгляд удивительно точно предсказывает, как люди будут относиться друг к другу даже спустя несколько месяцев. Люди редко меняют свое первое впечатление, они чаще утверждаются в своей правоте. В другом своем исследовании Тодоров{12} в течение доли секунды демонстрировал испытуемым фотографии конкурирующих политиков. Испытуемые с точностью около 70% предсказывали, кто из двух кандидатов победит на выборах.

Пользуясь своей способностью к мгновенной оценке, Джулия заметила, что Роб довольно красив, но не настолько красив, чтобы не стараться быть интересным. И пока Роб мысленно раздевал Джулию, она, наоборот, мысленно его одевала. В тот момент на нем были коричневые вельветовые брюки, гордость западной цивилизации, и темный красно-фиолетовый свитер, так что в целом Роб смахивал на весьма элегантный баклажан. Щеки у него были не впалые, но и не слишком пухлые, а это означало, что стареть он будет красиво и однажды станет самым красивым парнем в доме престарелых.

Он был высок, а так как в одном исследовании было показано{13}, что в современной Америке каждый дюйм роста соответствует 6000 долларов годового дохода, то это тоже сыграло свою роль. Помимо того, Роб излучал непоколебимое спокойствие и безмятежность, что вечно выводило из себя любого, кто пытался с ним спорить. Джулия мгновенно поняла, что этот человек благословен судьбой, что у него вполне здоровая психика и нет никаких тайных или явных душевных ран.

Но как только положительных черт накопилось слишком много, Джулия немедленно сдвинула рамку отсчета. Джулия знала, что самая неприятная черта ее характера – это склонность к чрезмерной требовательности. Ей могло нравиться общество какого-нибудь парня, но в один прекрасный день она начинала мысленно разбирать его по косточкам. Она не успевала довести свое следствие до конца, а ей уже начинало казаться, что она – Дороти Паркер[10], а парень расплылся по полу лужей метафорической крови.

Своим критическим оком Джулия сразу заметила, что Роб из тех парней, которые свято верят, что всем наплевать, вычищены ли его ботинки. Ногти были подстрижены небрежно и неровно. Более того, он явно был холостяком. Джулия не доверяла холостякам, считая их людьми несерьезными, а так как она ни за что в жизни не стала бы встречаться с женатым, это резко ограничивало круг мужчин, в которых она могла бы безоглядно влюбиться.

Джон Тирни, корреспондент The New York Times, утверждает{14}, что у одиноких людей безошибочно работает «изъяно-метр» (Flow-O-Matic) – устройство, регистрирующее недостатки потенциального партнера:

Мужчина может быть красивым и блестящим, но попадет в черный список, потому что у него, например, грязные локти. Женщина может быть партнером в большой адвокатской конторе, но в качестве потенциальной подруги ее бракуют, потому что она не знает, как правильно произносить слово Goethe.

Джулию с полным основанием можно было отнести к женщинам, исповедующим принцип «Все мужчины – подлецы». Женщины склонны рассматривать социальные контакты{15}, подсознательно руководствуясь представлением, что мужчине нужен случайный секс и ничего больше. Они ведут себя как слишком чувствительный датчик дыма в устройстве противопожарно сигнализации. Датчик тоже считает, что лучше протрубить ложную тревогу, чем не сделать этого, а то последствия будут непоправимы. Мужчина, напротив, ошибается, исходя из противоположных заблуждений. Он воображает, что у женщины есть к нему сексуальный интерес, когда его нет и в помине.

В течение нескольких мгновений Джулия успела пройти несколько циклов чередования надежд и недоверия. В конечном счете решение было вынесено, увы, не в пользу Роба – внутренний критик Джулии был слишком осторожен.

Но, к счастью, именно в этот момент Роб сказал: «Привет!»

Трапеза

Судьба распорядилась так, что Джулия и Роб были созданы друг для друга. Вопреки расхожему мнению о том, что противоположности притягиваются, люди обычно влюбляются в похожих на себя. Элен Фишер пишет в своей книге{16} «Новая психология любви»:

Большинство людей влюбляется в представителей своей этнической группы с таким же социальным, религиозным, образовательным и экономическим уровнем, в людей, обладающих схожей степенью физической привлекательности и приблизительно равным интеллектом, сходным отношением к жизни, разделяющих их ценности и интересы, а также обладающих сходными социальными и коммуникационными навыками. Есть даже данные о том{17}, что люди склонны выбирать партнеров, у которых такая же ширина носа и расстояние между глазами, как у них самих.

Одно из следствий всего этого – подсознательная склонность людей выбирать себе партнеров, живущих по соседству. Проведенное в 1950-е годы исследование показало, что из всех пар, зарегистрировавших в течение определенного времени брак в Коламбусе (штат Огайо), в 54% случаев жених и невеста жили на расстоянии не более 16 кварталов друг от друга, а в 37% случаев – не более пяти кварталов. В колледжах молодые люди чаще назначают свидания представителям противоположного пола, живущим в том же кампусе. Близкое соседство порождает доверие.

Роб и Джулия быстро обнаружили, что у них очень много общего. В комнате у каждого из них висела одна и та же репродукция Эдварда Хоппера[11]. Они, как выяснилось, как-то раз одновременно были на одном и том же лыжном курорте, и у них даже были сходные политические взгляды. Они открыли, что им обоим нравятся «Римские каникулы» и они одинаково относятся к персонажам фильма «Клуб “Завтрак”»[12]. Кроме того, они оба разделяли мнение (ошибочное), что рассуждения о стуле Имзов[13] или искусстве Мондриана – признак утонченности.

С другой стороны, оба оказались непревзойденными специалистами в таких прозаических материях, как гамбургеры и чай со льдом. Они оба немного преувеличивали свою значимость в глазах одноклассников, когда вспоминали среднюю школу. Они заглядывали в одни и те же бары и ходили на концерты одних и тех же рок-групп. Их знакомство сложилось идеально, как складываются в целостную картинку изумительно совпадающие кусочки пазла. Люди обычно преувеличивают уникальность своей жизни, поэтому такая общность интересов часто воспринимается как чудо. Эти совпадения придали их отношениям ауру чего-то неслучайного, почти судьбоносного.

Не отдавая себе в том отчета, они проверили и свою интеллектуальную совместимость. Как пишет Джеффри Миллер{18} в книге «Ум на свидании», люди склонны выбирать себе спутника жизни, обладающего схожим уровнем интеллекта. Самый простой способ проверить этот уровень – оценить активный словарь человека. Люди с IQ, равным 80, знают слова «ткань» (fabric), «громадный» (enormous) и «утаивать» (conceal), но им незнакомы слова «высказывание» (sentence), «расточать» (consume) и «коммерция» (commerce). Люди с IQ, равным 90, знают последние три слова, но, скорее всего, не очень понимают, что такое «целеуказание» (designating), «поразмыслить» (ponder) или «колеблющийся» (reluctant). Так люди, желающие познакомиться, подсознательно оценивают словарь друг друга и возможность общаться на своем уровне.

К столику подошел официант, они заказали напитки, а потом и обед. Одна из жизненных истин – мы выбираем, что хотим заказать, но не выбираем, что нам нравится. Предпочтения формируются подсознательно, и так вышло, что Роб любил каберне, но не любил мерло. Однако тут Робу не повезло – Джулия заказала именно каберне, и ему пришлось взять мерло, чтобы не повторяться.

Еда была ужасной, однако обед в целом оказался великолепным. Роб никогда в жизни не был в этом ресторане и выбрал его по совету друга, чрезвычайно самоуверенного в своих суждениях. Оказалось, что ресторан знаменит своими невероятными салатами. Джулия предчувствовала это и взяла закуску, с которой легко справиться обычной вилкой, и основное блюдо, для разделывания которого не требовались профессиональные навыки мясника. Роб же выбрал салат, название которого понравилось ему в меню, но который, как выяснилось, состоял из каких-то разлапистых зеленых щупалец, и их невозможно было засунуть в рот, не вымазав при этом соусом обе щеки. Основное блюдо воплощало ностальгию по кухне 1990-х и представляло собой трехэтажную конструкцию из стейка, картошки и лука. Все вместе сильно смахивало на Башню дьявола[14] из «Близких контактов третьей степени». Откусить кусок от этого сооружения было так же трудно, как сделать геологический срез горы Рашмор[15].

Но все это не имело никакого значения, поскольку Роб и Джулия почувствовали, что удивительно подходят друг другу. Джулия рассказала о себе: как она росла, как в студенческие годы заинтересовалась журналистикой, как стала публицистом, а потом разочаровалась в этой профессии, какой она видела свою будущую PR-компанию, которую когда-нибудь создаст и которая будет заниматься вирусным маркетингом.

Рассказывая о своих жизненных планах, Джулия доверительно наклонилась к Робу. Она мелкими глотками пила воду и невероятно быстро, словно бурундук, жевала, чтобы еда не мешала ей говорить. Энергия Джулии была заразительной. «Это будет грандиозно! – восклицала она то и дело. – Это может изменить все!»

Эмоциональное общение на 90% невербально{19}. Жестикуляция – неосознаваемый язык, который мы используем не только для выражения чувств, но и для их формирования. Делая жест, человек приводит себя в определенное внутреннее состояние. Разговаривая, Роб и Джулия поминутно облизывали губы, порывисто подавались вперед, время от времени искоса взглядывали друг на друга и вообще вели себя так, как обычно ведут себя люди в сложном неосознанном танце человеческого флирта. Сама того не замечая, Джулия легким наклоном головы слегка демонстрировала шею, на подсознательном женском языке посылая Робу сигнал о том, что она возбуждена. Джулия была бы шокирована, если бы могла в этот момент увидеть себя в зеркале – себя, которую она считала абсолютно устойчивой к мужским чарам. Она вела себя, как любая поклонница Мэрилин Монро, – ерошила волосы, а потом поднимала руки, чтобы поправить прическу, при этом слегка выставляя вперед грудь.

В тот момент Джулия и сама не понимала, какое удовольствие доставляет ей разговор с Робом. Но официантка заметила лихорадочный румянец на их лицах и была страшно этим довольна, так как мужчины на первом свидании дают самые щедрые чаевые. Важность этого первого совместного обеда дошла до Джулии гораздо позже. Через десятки лет она будет вспоминать мельчайшие подробности той трапезы, а не только тот факт, что ее будущий муж съел весь хлеб из корзинки.

Все время, пока Роб и Джулия ели, тек непрерывный разговор.

Слова питают ухаживание. Животные других видов привлекают партнеров сложным танцем; люди делают это разговором. Джеффри Миллер пишет{20}, что словарный запас взрослого человека составляет в среднем 60 000 слов. Чтобы построить словарь такого объема, ребенок должен заучивать по 10-20 слов ежедневно с 18 месяцев до 18 лет. Однако для 60% всех разговоров хватает всего лишь сотни наиболее употребительных слов. Четырех тысяч слов вполне достаточно для 98% всех разговоров. Зачем же люди тратят время и силы на запоминание остальных 56 000?

Миллер считает, что люди заучивают слова в том числе и для того, чтобы произвести наилучшее впечатление на своих потенциальных сексуальных партнеров. Миллер подсчитал, что если супруги разговаривают по два часа в день, произнося в среднем по три слова в секунду, и занимаются сексом в течение трех месяцев, прежде чем зачнут ребенка (видимо, такова была норма в доисторической саванне), то до момента зачатия супруги успеют обменяться миллионом слов. Этого огромного количества вполне достаточно, чтобы обидеть, навеять непреодолимую скуку или вызвать невыносимое раздражение. За это время возникает множество возможностей подраться, помириться, поискать новые возможности и пересмотреть отношения. Если пара устояла и сохранилась после всей этой болтовни, то велик шанс, что они смогут оставаться вместе достаточно долго, чтобы вырастить ребенка.

Родители Гарольда пока что произнесли только первые тысячи слов из тех миллионов и миллионов, что предстоит им произнести за всю совместную жизнь, и все шло просто сказочно. Если вы верите культурным стереотипам, то вы считаете, что женщины – более романтичный пол. На самом деле есть немало доказательств того, что мужчины влюбляются быстрее и чаще верят, что настоящая любовь должна длиться всю жизнь.

Мы уделили так много времени разговору наших героев, так как этот первый вечер и следующие несколько месяцев будут посвящены осаде бастионов Джулии.

Приятели Роба, если бы они посмотрели на него в этот момент, едва ли смогли бы его узнать. Он очень умно рассуждал об отношениях. Казалось, он совершенно забыл о своих физических совершенствах, хотя в иных обстоятельствах он по несколько минут мог с восхищением рассматривать свои бицепсы. В словах Роба не было ни малейшего намека на цинизм. Обычно мужчины две трети времени разговора тратят{21} на обсуждение самих себя, но Роб за обедом интересовался исключительно проблемами Джулии. Наблюдения Дэвида Басса{22} позволяют предположить, что доброта – это наиболее востребованная черта потенциального партнера, как для мужчин, так и для женщин. Ухаживание по большей части состоит в демонстрации симпатии и участия, так как партнеры стараются продемонстрировать друг другу способность к эмпатии. Это может подтвердить любой, кто видел, как проходит первое знакомство у детей и собак.

Естественно, при выборе потенциального партнера играют свою роль и не столь возвышенные мотивы. Как опытные биржевые игроки, люди очень расчетливо – хотя и неосознанно – реагируют на цены, действующие на рынке общественных отношений. Инстинктивно они ищут максимальной отдачи на свои вложения на этой бирже.

Чем богаче мужчина, тем моложе женщина, за которой он решается ухаживать. Чем красивее женщина, тем богаче мужчина, которого она выбирает. По привлекательности женщины можно судить о годовом доходе ее мужа.

Мужчины, ущербные в какой-либо статусной категории, могут компенсировать этот ущерб достижениями в другой категории. Несколько исследований, касающихся знакомств через Интернет, показали, что низкорослые мужчины имеют равные шансы с высокими, если зарабатывают больше, чем они. Гюнтер Хич, Али Хортаксу и Дэн Ариели подсчитали{23}, что мужчина ростом пять футов шесть дюймов (165 см) будет пользоваться такой же популярностью у женщин, как мужчина ростом шесть футов (185 см), если зарабатывает на 175 000 долларов в год больше последнего. При прочих равных афроамериканец будет иметь такой же успех у белой женщины, как и белый мужчина, если зарабатывает на 154 000 долларов в год больше, чем тот (женщины менее склонны встречаться с представителями иных этнических групп, чем мужчины).

Роб и Джулия, сами того не сознавая, произвели все необходимые расчеты, взвесили соотношение внешности и заработка и определили социальный капитал. Каждый полученный сигнал говорил о полном соответствии.

Прогулка

Назначение человеческой культуры по большей части состоит в обуздании естественных инстинктивных желаний. Волнующее напряжение ухаживания возникает из необходимости соблюдать неторопливость там, где инстинкт рвется вперед. И Роб, и Джулия ощущали мощные импульсы, но сопротивлялись им, боясь сказать что-нибудь преждевременно страстное. Успешное ухаживание позволяет уловить мелодию и ритм отношений. Через совместный процесс разгадывания друг друга и самоограничения они смогут (или не смогут) синхронизировать свои отношения. Именно в ходе этого процесса вырабатываются неписаные правила, которые затем всегда будут определять их отношения друг с другом.

«Величайшее счастье любви – первое пожатие рук любящих», – заметил однажды Стендаль. Родители Гарольда были увлечены словесной игрой, больше напоминающей ухаживание, нежели просто разговор. Когда они встали из-за стола, Робу очень хотелось обнять Джулию за талию, но он сдержался, боясь, что ей не понравится такое явное проявление интимности. Джулия же мысленно пожалела, что взяла с собой свою обычную сумку размером с небольшой микроавтобус – в нее так легко было запихнуть книги, телефоны, пейджеры, а при желании, возможно, и мопед. Собираясь в ресторан, Джулия решила, что, если она возьмет маленькую сумочку, это будет выглядеть слишком обнадеживающе – слишком похоже на настоящее свидание. И надо же – на один из самых важных в своей жизни обедов она пришла с неправильной сумкой!

Когда они выходили на улицу, Роб, наконец, коснулся ее руки, а она в ответ доверчиво ему улыбнулась. Они шли по тротуару мимо магазина канцелярских товаров, не сознавая, что идут как настоящие любовники – тела их находились так близко друг к другу, что буквально излучали страсть. Джулия очень комфортно чувствовала себя с Робом. Во время обеда он не сводил с нее глаз, но это не был путающий взгляд одержимого – как у Джеймса Стюарта, уставившегося на Ким Новак в «Головокружении». Нет, это был спокойный, обнадеживающий и притягивающий взгляд.

Роб же просто дрожал, провожая Джулию к ее машине. Он часто дышал, и сердце было готово выпрыгнуть из груди. Он чувствовал, что был очень остроумен за обедом, когда его подстегивали горящие паза Джулии. Его охватило смутное, но сильное чувство, природу которого он не понимал. Он без обиняков спросил, смогут ли они встретиться завтра, и Джулия, конечно же, ответила согласием. Простое пожатие руки казалось Робу недостаточным, а поцелуй – преждевременным и дерзким, поэтому он сжал Джулии руку и прикоснулся щекой к ее щеке.

Заключив друг друга в такое незаконченное объятие, Роб и Джулия незаметно обменялись феромонами. От этого в крови у них понизился уровень кортизола. Обоняние в таких ситуациях оказывается чрезвычайно важным чувством. Люди, утратившие обоняние{24}, чаще испытывают более сильные эмоциональные расстройства, чем люди, утратившие зрение. Дело в том, что обоняние позволяет читать чужие эмоции. В одном из экспериментов, проведенных в Монелловском центре[16], {25}, исследователи просили испытуемых – мужчин и женщин – поместить под мышку марлевый шарик и просмотреть фильм ужасов или комедию. Другие участники опыта (надо думать, им хорошо заплатили) потом нюхали эти шарики. Со статистически приемлемой погрешностью участники второй группы в большинстве случаев правильно определяли, какие шарики «пахнут смехом», а какие – страхом. Женщины справлялись с этим тестом лучше, чем мужчины.

Потом, по мере развития отношений, Роб и Джулия попробуют на вкус слюну друг друга и таким образом обменяются генетической информацией. Согласно знаменитым исследованиям Клауса Ведекинда{26} из Лозаннского университета, женщин привлекают такие мужчины, лейкоцитарные антигены которых сильно отличаются от их собственных. Комплементарные антигены увеличивают вероятность того, что будущее потомство будет обладать более крепким иммунитетом.

Подстегиваемые законами биохимии и паря на крыльях чувств, Роб и Джулия ощущали, что это одна из важнейших встреч в их жизни. Действительно, они только что провели вместе самые важные два часа, поскольку для будущего счастья нет более важного решения, чем верный выбор супруга. И это решение они начали принимать именно в этот день.

Обед был упоительным. Но, помимо этого, они оба выдержали суровый экзамен, по сравнению с которым университетские экзамены – просто детская игра. В течение двух часов Роб и Джулия решали весьма сложную и тонкую социальную задачу. Они продемонстрировали остроумие, обходительность, эмпатию, такт и чувство момента. Они полностью уложились в социальный сценарий, предусмотренный в их культурной среде для первого свидания.

Оба вынесли множество важных суждений. Роб и Джулия смогли очень тонко, лучше, чем это могут самые чувствительные приборы, оценить эмоциональные реакции друг друга. Им приходилось расшифровывать невербальные знаки – улыбки, взгляды, разгадывать шутки и оценивать многозначительные паузы. Им пришлось подвергнуть друг друга тестированию и пропустить сквозь фильтры, постоянно оценивая реакции партнера и свои собственные. Каждые несколько минут они позволяли друг другу сделать еще шаг на пути к сердечному сближению.

Эти ментальные задачи кажутся нам простыми только потому, что вся эволюция земной жизни много тысячелетий подряд готовила нас к подобным экзаменам. Робу и Джулии не было нужды обучаться искусству социальных отношений, как они обучались, скажем, алгебре. Этот тяжкий труд был выполнен подсознательно, без видимых усилий и вполне естественно.

Правда, пока они не могли выразить свои выводы словами, потому что ощущения, которые они испытывали, трудно сформулировать в связных предложениях. Но решение влюбиться уже созрело, и можно сказать, что не они сделали выбор, а выбор сам пал на них. Желание обладать друг другом уже возникло. Им обоим потребуется некоторое время, чтобы осознать, что неудержимое стремление друг к другу уже охватило их. Ибо, как говорил Блез Паскаль, «у сердца свои законы, которых разум не знает».

Но именно так принимаются решения. Именно так приходит знание того, что мы хотим, того, что нам нужно, – и не только когда речь идет о браке, но и о других важных вещах в жизни. Принятие решения о том, кого любить, – это не какая-то странная, инопланетная форма принятия решений, романтический перерыв в течении обыденной жизни. Наоборот, решение о том, кого любить, – это просто самый важный вариант всех прочих важных решений, начиная с выбора еды в ресторане и кончая выбором профессии. Потому что принятие решений – дело сугубо эмоциональное.

Роль любви

Революции в нашем понимании самих себя иногда начинаются очень странно. Прорыв в нашем понимании взаимосвязи эмоций и механизма принятия решений начался с человека по имени Эллиот, история которого стала едва ли не самой известной в летописи исследований мозга. У Эллиота в результате опухоли были повреждены лобные доли головного мозга. Эллиот был умным, хорошо образованным и учтивым человеком, обладавшим несколько противоречивыми, но привлекательными взглядами на мир. Однако после операции у Эллиота возникли большие трудности с организацией своей повседневной жизни. Пытаясь сделать какое-то дело, он стал упускать самую важную часть задачи, отвлекаясь на несущественные мелочи. Например, когда на работе ему поручали разложить по нужным папкам отчеты, он садился и принимался их внимательно читать. Весь день уходил на то, чтобы распределить документы по категориям. Мало того, он часами решал, где пообедать, но так и не мог выбрать. Он так неразумно вкладывал деньги, что в конце концов потерял все свои сбережения. Он развелся с женой, женился на женщине, которая не нравилась его семье, и вскоре развелся и с ней. Короче говоря, Элиотт потерял способность делать разумный выбор.

Эллиота осмотрел известный невролог Антонио Дамасио{27}, который исследовал больного, проведя целую серию тестов. Результаты показали, что Эллиот обладал высочайшим IQ. У него была превосходная память на числа и геометрические фигуры, он умел делать верные заключения, исходя из неполной информации. Но в многочасовых беседах, которые Дамасио вел с пациентом, ученый заметил, что Эллиот никогда не проявлял эмоций. Он мог рассказывать о случившейся с ним трагедии, не выказывая ни малейшей печали.

Дамасио демонстрировал Эллиоту жестокие и кровавые кадры несчастных случаев, землетрясений, пожаров и наводнений. Эллиот прекрасно понимал, что он должен ощущать сострадание и сочувствие. Но в действительности он не ощущал ничего. Дамасио решил разобраться, какую роль играет эмоциональная холодность Эллиота в сбое механизма принятия решений.

Следующая серия тестов показала, что Эллиот представлял себе различные варианты решений. Он осознавал возможные конфликты между моральными императивами. Короче говоря, он мог подготовиться к выбору возможностей из сложной их совокупности.

Но при этом Эллиот не мог совершить сам акт принятия решения. Он был неспособен оценить различные варианты и сравнить результаты. Дамасио выразил это так: «У него безнадежно плоский ландшафт принятия решений».

Еще один пациент Дамасио{28} продемонстрировал тот же феномен в еще более резкой форме. Человек средних лет, также утративший способность к ощущению эмоций в результате черепно-мозговой травмы, собрался идти домой после беседы с врачом, и Дамасио предложил ему две возможные даты следующего визита. Пациент достал блокнот и принялся записывать все «за» и «против» каждой даты. Битых полчаса он перечислял все возможные обстоятельства, начиная с погоды и кончая другими назначенными на эти дни встречами. «Потребовалось величайшее терпение, чтобы не стукнуть кулаком по столу и не сказать, чтобы он прекратил это издевательство», – писал Дамасио. Но и сам он, и его коллеги продолжали спокойно наблюдать. Наконец, Дамасио прервал рассуждения пациента и сам назначил дату следующего визита. Ни секунды не колеблясь, пациент согласился, убрал блокнот, попрощался и ушел.

«Это поведение блестяще иллюстрирует пределы чистого разума»{29}, – пишет Дамасио в своей книге «Ошибка Декарта: чувство, разум и человеческий мозг». Это пример того, как отсутствие эмоций приводит к саморазрушительному и опасному поведению. Лишенные эмоций люди вовсе не ведут отлично спланированную, логически безупречную жизнь, подобно холодному и рациональному мистеру Споку[17]. Их жизнь можно назвать глупой и непредсказуемой. В сложных случаях они могут стать социопатами, равнодушными к жестокости и неспособными почувствовать чужую боль.

Основываясь на этих и подобных случаях, Дамасио разработал теорию, которую назвал «гипотезой соматических маркеров». Теория трактует роль эмоций в когнитивных способностях человека. Отчасти эта теория оспаривается специалистами (относительно степени взаимодействия тела и мозга), но ключевой ее пункт остается неизменным: эмоции определяют ценность всего и помогают нам, не осознавая того, выбирать правильное направление, двигаясь по жизни, – подальше от явлений, которые могут причинить боль, и ближе к тому, что приводит к желаемому результату. Дамасио пишет:

Соматические маркеры ничего за нас не решают{30}. Они помогают принятию решений, высвечивая некоторые возможности (опасные или благоприятные) и моментально исключая их из дальнейшего рассмотрения. Их можно считать системой автоматической оценки предсказаний, которая действует независимо от нашего желания, оценивая самые разнообразные сценарии надвигающегося будущего. Это механизм формирования предпочтений.

Ежедневно мы подвергаемся настоящей бомбардировке – миллионы стимулов атакуют нас невнятной и расплывчатой сумятицей звуков, образов, запахов и движений. Но во всем этом пиротехническом хаосе части нашего мозга и тела, взаимодействуя, создают эмоциональную систему навигации и позиционирования. Подобно автомобильному навигатору, эмоциональная система определяет ваше текущее положение и сопоставляет его с огромным массивом данных, хранящихся в ее памяти. Эта система позволяет вынести суждение о том, приведет ли выбранный вами путь к хорошему или плохому результату, а затем окрашивает человека, место или обстоятельство светом эмоции (страха или волнения, восхищения или отвращения) и диктует определенные реакции («улыбнись!» или «не улыбайся», «подойди» или «не подходи!»). Эти реакции помогают нам ориентироваться в повседневной жизни.

Предположим, что кто-то коснулся вашей руки за столиком в ресторане. Тотчас же ваш мозг начинает поиск похожих ситуаций, хранящихся в памяти. Возможно, это будет сцена из «Касабланки», когда Хамфри Богарт касается руки Ингрид Бергман. Может быть, вы вспомните свое первое школьное свидание. Может быть, вы вспомните маму, которая держала вас за ручку, когда вы входили в «Макдональдс».

Разум сортирует и кодирует. Тело реагирует. Сердце начинает биться чаще. В крови повышается содержание адреналина. Вы улыбаетесь. Мозг и тело молниеносно обмениваются сигналами, образующими сложные контуры. Мозг не существует независимо от остального тела – тут Декарт ошибался. Физическое и ментальное сплетено в единую сложную сеть реакций и ответных реакций, и из обратных связей рождается эмоциональная оценка. И вот уже прикосновение руки облечено смыслом, сообщением о чем-то хорошем и приятном.

Через мгновение могут включиться другие контуры связей. Это более высокий уровень обратных связей между эволюционно более древними отделами головного мозга и более новыми – такими, например, как префронтальная кора. Здесь обмен информацией происходит медленнее, зато эта информация лучше осознается. «Новая» система может сохранить прежние реакции, выданные более древней системой, и внести в них более тонкие нюансы («Эта рука не похожа на мамину руку. Скорее, это рука человека, с которым мне хотелось бы заняться сексом»). Система может также включить предупреждающий сигнал, который повлечет осознанное самоограничение («Я так счастлив, что готов схватить эту руку и покрыть ее поцелуями, но люди могут подумать, что я спятил»).

Но и на этой стадии мы большей частью не осознаем своих действий{31}, считает профессор Нью-Йоркского университета Джозеф Леду, еще один выдающийся специалист в этой области. Прикосновение к руке раз за разом проигрывалось в мозгу и раз за разом истолковывалось и перетолковывалось им. Организм отвечал на это – строились планы, подготавливались реакции, – и вся эта сложная и многогранная деятельность происходила подсознательно и мгновенно. Этот процесс, конечно, происходит не только во время свидания, когда ваши руки касаются друг друга. Подобная подсознательная деятельность совершается, например, когда вы стоите в супермаркете и скользите глазами по ряду коробок с хлопьями или на ярмарке вакансий, когда вы обдумываете, куда пойти работать. Эмоциональная система навигации придает каждому варианту выбора эмоциональную значимость.

В конце концов, по окончании этого сложного многозвенного процесса, желание прорывается, наконец, в сознание – вы понимаете, что хотите выбрать тот или иной сорт хлопьев, попробовать ту или иную работу, пожать руку, прикоснуться к человеку, остаться с ним навек. Эмоции всплывают из глубин.

Эти импульсы не всегда бывают удачными. Иногда эмоция может сбить нас с толку, но иногда – подсказать мудрое решение. Эмоция не управляет. Ее можно подавить, но именно она подталкивает и направляет нас в то или иное русло. Леду пишет:

Состояния головного мозга и телесные реакции – фундаментальные явления, лежащие в основе эмоции, а осознанные чувства суть не более чем украшения – глазурь на эмоциональном пироге.

Подтекст

Такое понимание процесса принятия решений приводит нас к некоторым основополагающим истинам. Разум и эмоции отнюдь не разделены и не противопоставлены друг другу. Разум базируется на эмоции и зависит от нее. Эмоция придает явлениям ценность, а разум лишь делает выбор на основании этой оценки. Человеческий рассудок может позволить себе прагматизм именно потому, что в своих глубинах он – неисправимый романтик.

Далее, разум и личность суть далеко не одно и то же. Разум – это непостижимо сложная совокупность параллельно протекающих процессов. На капитанском мостике разума нет капитана, который принимал бы решения, как нет и самого капитанского мостика. Разум – вовсе не картезианский театр[18], некое определенное место, где все процессы и возможности выстраиваются по ранжиру, а все действия строго планируются. На самом деле, как утверждает нобелевский лауреат Джеральд Эдельман{32}, мозг похож на экосистему, это фантастически сложная ассоциативная сеть разрядов, импульсов, реакций и ощущений, коммуницирующих и взаимодействующих с различными частями мозга и конкурирующих между собой за свою долю контроля над организмом.

И, наконец, мы по природе своей прежде всего путники, бродяги, а не «лица, принимающие решение». В течение почти всего последнего столетия считалось, что принятие решения происходит в какой-то определенный момент времени. Вы накапливаете факты, выясняете обстоятельства, подбираете аргументы, а затем принимаете решение. На самом деле точнее будет сказать, что мы странники, бредущие по социальному ландшафту. Мы бредем сквозь толпы людей и нагромождения возможностей. И пока мы странствуем, наш мозг производит почти бесчисленное множество оценочных суждений, а эти суждения, накапливаясь, задают нам цель., определяют запросы, притязания и амбиции, внушают мечты и желания, а также подсказывает способы исполнения этих желаний. Ключ к счастливой жизни – в тренировке эмоций (чтобы они посылали нам верные сигналы) и восприимчивости к ним (чтобы вовремя улавливать их негромкий зов).

Роб и Джулия были не самыми образованными людьми на свете, не были они и самыми глубокими. Но они знали, как любить. Пока они сидели в ресторане, все больше сосредоточиваясь друг на друге, их эмоции посылали им потоки направляющих сигналов, объединяя множество мелких решений и тем самым постепенно разворачивая всю их жизнь. «Вся обработка информации в головном мозге зиждется на эмоциях{33}, – считает психолог Кеннет Додж, – ибо эмоция – это энергия, которая движет, организует, умножает и смягчает когнитивную деятельность, а сама, в свою очередь, есть опыт и выражение разумной деятельности».

Роб и Джулия присвоили друг другу определенную ценность. Они оба почувствовали, что их захватил мощный и восхитительный поток, который стремительно понес их туда, куда они страстно желали попасть. Это не был тот расчленяющий анализ, которому Джулия или, точнее, сидящий внутри нее умник подверг Роба после первой мимолетной встречи, нет, теперь это было нечто совсем другое – всеобъемлющая оценка, подчинявшаяся совсем иным правилам. Джулия готова была влюбиться и уже принялась подсознательно придумывать аргументы в защиту своего увлечения. В тот день они с Робом пустились в совместное странствие, которому было суждено стать высшей наградой в их жизни.

Глава 2. Объединение карт

Роб и Джулия были замечательно счастливы в первые месяцы после свадьбы, но, кроме того, они, как и подобает молодоженам, были увлечены объединением своих карт. Каждый из них вступал в брак с подсознательной ментальной картой, на которую были нанесены маршруты странствий повседневной жизни. Теперь, когда их жизнь стала совместной, Роб и Джулия обнаружили, что их карты не во всем совпадают. Нельзя сказать, что разница была очень велика, но стали заметны некоторые мелочи, о которых они никогда прежде не задумывались.

Джулия считала, что грязные тарелки надо ополаскивать и складывать в посудомоечную машину сразу после еды, а Роб полагал, что их вполне можно оставить в раковине до вечера, а потом уж вымыть все сразу. Джулия была уверена, что туалетную бумагу надо вставлять в держатель так, чтобы она, когда потянешь, разворачивалась по часовой стрелке и легко соскальзывала с верхней части. А в родительском доме Роба бумагу всегда сворачивали против часовой стрелки, чтобы она разматывалась из-под рулона.

Для Роба чтение газеты было сугубо личным занятием – муж и жена молча сидят за столом и каждый читает свою газету. Для Джулии утренняя газета была лишь предлогом для общения и разговора о положении дел в мире. Роб, вернувшись из магазина, всегда приносил готовую еду – пирожки с мясом или сыром, замороженную пиццу или сладкий пирог с начинкой. Джулия покупала продукты – яйца, сахар, муку, – и Роб не переставал удивляться: жена могла оставить в гастрономе 200 долларов, но когда она возвращалась, ужин еще только предстояло приготовить.

Эти различия, на самом деле, пока что мало их беспокоили, ибо они пребывали в той счастливой ранней поре брака, когда супруги все время везде бывают вместе, а потом занимаются любовью. Так что они нежно и неторопливо согласовывали условия своей зависимости друг от друга.

Сначала наступила фаза новизны, когда их забавляли интересные новые привычки, привнесенные каждым из них в семейную жизнь. Роб, например, был попросту очарован невероятным пристрастием Джулии к ношению носков. Джулия была готова на любую эротическую игру, которую только мог изобрести Роб, но с одним условием – на ней должны оставаться носки. От активных движений Джулия могла вспотеть и разгорячиться, но, видимо, у нее было что-то неладно с кровообращением в ногах, и снять с нее белые носочки было так же трудно, как отнять винтовку у президента Национальной стрелковой ассоциации, – она, скорее всего, вцепилась бы в носки побелевшими от напряжения пальцами ног.

Джулия, со своей стороны, никогда прежде не встречала человека, который был бы так помешан на зубной пасте, как Роб. Он покупал зубную пасту всякий раз, когда заходил в аптеку. Роб покупал в среднем тюбик в неделю, словно ожидал вторжения марсиан, которые только и думают, как захватить все наши запасы пасты «Крэст». Джулию также немало забавляли особенности мировосприятия Роба. Он живо интересовался событиями, происходящими за тысячи миль от родных берегов, особенно если о них рассказывали в программе «Спорт-Центр», но любое событие, касавшееся непосредственно его эмоций и внутреннего состояния, неизменно вызывало у Роба скуку. Он был просто неспособен на этом сосредоточиться.

Постепенно они приступили ко второй стадии объединения своих карт – к стадии заблаговременного планирования кампаний. Дом, разделившийся в себе, не устоит. Подсознательно и Роб, и Джулия понимали, что пустяки, казавшиеся такими милыми и очаровательными на первой стадии брака, – например, привычка Джулии включать ноутбук в постели в шесть утра или манера Роба играть роль «ах-я-такой-безрукий», как только речь заходила о какой-нибудь работе по дому, – могут стать поводом для ссор и конфликтов, когда схлынет пыл первых месяцев брака.

Они оба принялись составлять в уме небольшой список Вещей, Которые Нам Предстоит Изменить. Однако и Роб, и Джулия оказались достаточно разумными, чтобы не последовать примеру Мао: они каким-то образом уяснили себе факт, что культурная революция приводит либо к яростному сопротивлению, либо к пассивно-агрессивной покорности. То есть они поняли, что любая реформа чужих привычек должна быть постепенной.

В первые месяцы Джулия наблюдала за Робом, как Джейн Гудолл[19] за стадом шимпанзе, – с жадным вниманием, не переставая удивляться его поведенческим особенностям и привычкам. Этот человек не проявлял никакого интереса к сырам ручной выделки и вообще не различал тонких вкусов,  но стоило ему оказаться в торговом центре в радиусе 150 ярдов от магазина «Брукстон»[20], как его тут же охватывало страстное желание приобрести набор для домашнего минигольфа с автоматическим возвратом шаров. Роб считал себя аккуратным человеком, но на самом деле вся его аккуратность состояла в том, что он хватал валявшийся на столах и стульях хлам и кое-как распихивал его по первым попавшимся ящикам. Если Роб собирал мебель или еще что-нибудь, он никогда не готовил заранее все детали и инструменты, которые могли бы ему потребоваться. Он просто приступал к сборке, а потом страшно негодовал из-за того, что под рукой не оказалось самого необходимого. Он был умнее любого футбольного тренера, но его дара предвидения не хватало на то, чтобы понять: тапки, брошенные на полдороге от кровати к туалету, могут создать темной ночью большие проблемы.

Потом был случай с билетом в кино. Однажды вечером Роб, возвращаясь с работы, проходил мимо кинотеатра и увидел, что есть билеты на фильм, который он давно хотел посмотреть. Роб, не раздумывая, купил билет, как делал это не раз во время своей холостяцкой жизни, позвонил Джулии и сказал, что хочет встретиться с приятелями и придет поздно. Он пребывал в совершенно лучезарном настроении и страшно удивился, почувствовав, что температура на противоположном конце провода упала сразу градусов на двести. Было слышно, что Джулия делает дыхательное упражнение, каким обычно пытается обуздать свой порыв человек, которому ужасно хочется раскроить топором голову другого человека. Очень скоро стало ясно, что ни в какое кино Роб сегодня вечером не пойдет. Стало также ясно, что время таких спонтанных забав безвозвратно кануло в прошлое и брак – это не продолжение беззаботного мальчишеского детства, дополненного домашней едой и регулярным сексом.

Робу дали понять – отчетливыми фразами, разделенными ледяными паузами (так объясняют элементарные вещи несмышленому дошкольнику), – что отныне жизнь его будет связана с другими приоритетами, что планировать свободное время они будут вместе и что эпоха беззаботности и принципа «что хочу, то и ворочу» прошла.

После того как в голове Роба произошло подсознательное смещение парадигмы, дальнейший прогресс в отношениях пошел относительно гладко. Каждый из них разработал свою домашнюю «доктрину Монро»[21], касавшуюся той части их жизни, которую они считали священной. Любое посягательство на нее считалось актом войны. Оба с удовольствием шли на компромисс, восхищаясь своей жертвенностью. Роб был в восторге от своего бескорыстия всякий раз, когда опускал в туалете крышку унитаза, а Джулия втихомолку сравнивала себя с матерью Терезой каждый раз, когда притворялась, что она обожает фильмы-боевики.

Через некоторое время в семье возникло разделение труда. Каждый устремился в область любимых увлечений. Роб, например, всегда брал на себя планирование отпуска, так как втайне считал себя гением отпускной стратегии и блестящим тактиком, способным заново запустить отмененный рейс, разобраться с любым хаосом в аэропорту и приструнить жуликоватый гостиничный персонал. Джулии пришлось смириться с прогулками, напоминавшими Батаанский марш смерти[22], – шесть миль пешком до первого завтрака. Но это было все равно лучше, чем сидеть в турагентстве и нудно обсуждать с менеджером детали будущей поездки и бронирование номеров. Зато Джулия занималась всеми вопросами материального снабжения. Если Роб не желал делиться своим мнением во время похода в мебельный магазин, то он едва ли мог рассчитывать на последнее слово при покупке.

Степень удовлетворенности браком{34} обычно описывает на протяжении жизни U-образную кривую. В первые годы брака пара, как правило, безумно счастлива. Отношения остывают и доходят до низшей точки примерно к тому времени, когда дети достигают подросткового возраста. Потом кривая снова ползет вверх по мере приближения супругов к выходу на пенсию. Только что поженившиеся Джулия и Роб были просто феноменально счастливы и прекрасно ладили друг с другом. Сексом они занимались почти каждый день.

Продолжение рода

Однажды – это было приблизительно через полгода после свадьбы – Джулия и Роб проснулись довольно поздно и направились поесть в близлежащий ресторанчик на открытом воздухе, обставленный деревенской мебелью и потрескавшимися деревянными столами. Потом они отправились за покупками, заодно купили по сэндвичу и уселись на скамеечку, чтобы еще раз подкрепиться. Любое ощущение в этот момент доставляло им неизъяснимое удовольствие – чувство хлеба в руке, звук от падения камешков, которые они бросали в пруд. Джулия безотчетно рассматривала руки Роба, который пластиковым ножом намазывал на сэндвич горчицу. На уровне сознания Джулия была поглощена историей, которую в тот момент рассказывала, но подсознательно в ней нарастало сексуальное возбуждение. Роб внимательно слушал рассказ Джулии, но, сам того не замечая, внимательно смотрел на складочку кожи на ее шее.

Подсознательно он хотел только одного – немедленно заняться с ней сексом, здесь и сейчас; только бы найти подходящий куст, под которым можно укрыться. Люди привыкли считать{35}, что мужчины и женщины испытывают одинаковое желание заниматься сексом, но, как правило, это не так. Мужское желание более или менее постоянно и пропадает только во время менструации партнерши, которую мужчина угадывает по неведомым ему самому признакам. Исследования, проведенные в стрип-клубах{36}, показывают, что чаевые стриптизерш падают на 45%, если они выступают во время менструации. Объяснения этому феномену наука пока не дала.

В тот день в парке Роб желал Джулию всеми фибрами своей души… и тела. Это был не просто дарвиновский рефлекс. Великое множество внутренних барьеров мешало Робу вслух выразить обуревавшие его чувства. Эти чувства были запрятаны так глубоко, что он не мог толком понять и осознать их. Но даже в моменты, когда он вроде бы осознавал эти чувства, у него не находилось слов, чтобы их выразить. Но во время секса эти внутренние барьеры рушились и исчезали. В пароксизме страсти сознание окутывал непроницаемый туман. Роб переставал понимать, где он находится и что его окружает. Ему становилось совершенно все равно, как будут восприняты его действия. Его чувства к Джулии вырывались на поверхность со всей своей силой. Он полностью отдавался этим чувствам и выражал их, сам того не сознавая. Короткий секс, который Джулия иногда даровала мужу в качестве поощрения, не вызывал таких потрясающих ощущений. Но когда пароксизм страсти охватывал их обоих, Роб испытывал блаженство свободного, не ограниченного никакими барьерами общения, каковое и было истинной целью его сексуального устремления. Есть своя правда в старой шутке: женщине надо почувствовать себя любимой, чтобы заняться сексом, а мужчине надо заняться сексом, чтобы почувствовать себя любимым.

Желание Джулии было устроено куда более сложно. Оно было похоже па реку с множеством притоков. Как и у большинства женщин, у Джулии желание заниматься сексом было подвержено влиянию уровня тестостерона в ее крови, а также зависело от секреции серотонина. Мало того, на сексуальное поведение женщины влияют ее повседневные дела, общее настроение и даже разговоры с подругами за обедом. На сексуальные желания женщины также оказывают влияние самые разнообразные воспоминания и впечатления, которые она даже не осознает, – увиденная картина, услышанная мелодия, цветочная поляна. Джулии нравилось смотреть на мужские тела, на женские тела и на нечто между ними. Как у большинства женщин, у Джулии{37} увлажнялось влагалище, когда она, например, видела совокупляющихся на природе животных, хотя на уровне сознания сама мысль о возбуждении под влиянием такой картины показалась бы ей отталкивающей.

На сексуальные вкусы Джулии{38} культура влияла намного сильнее, чем на вкусы Роба. Мужчины занимаются сексом приблизительно одинаково, независимо от образовательного культуры и общественного положения, но на женские предпочтения в сексе все эти факторы влияют. Образованные женщины любят оральный секс, склонны обмениваться любовными ласками с представительницами своего пола и любят экспериментировать больше, чем женщины малообразованные. Религиозные женщины меньше склонны к сексуальным приключениям, чем нерелигиозные, в то время как желания религиозного мужчины мало отличаются от желаний мужчины светского.

Говорят, что для женщины предварительная любовная игра – это все, что происходит с ней в течение суток до полового акта. В тот вечер они посмотрели кино, выпили, а потом занялись любовью – сначала игриво, а затем страстно, приближаясь к одновременному оргазму.

Оргазм – это не рефлекс{39}. Это ощущение, то есть ментальное событие. Оргазм начинается с каскада непрерывно усиливающихся психических и ментальных импульсов, бегущих по контурам положительной обратной связи. Прикосновения и ласки высвобождают{40} такие вещества, как дофамин и окситоцин, которые, в свою очередь, усиливают восприимчивость к ласкам, что в конце концов и приводит к мгновенной вспышке, взрывающейся в мозгу. У некоторых женщин оргазм может наступить от определенных мыслей. Некоторые женщины с повреждениями спинного мозга могут испытывать оргазм от прикосновения к ушам. Иные женщины с такими же повреждениями испытывают оргазм при стимуляции половых органов несмотря на то, что при поражениях спинного мозга они неспособны эти органы даже ощущать. У одной жительницы Тайваня{41} во время обычной чистки зубов возникали приступы височной эпилепсии, сопровождавшиеся потрясающим оргазмом. В. С. Рамачандран{42} из Калифорнийского университета в Сан-Диего описал мужчину, испытывавшего оргазм в фантомной стопе. Стопа была ампутирована, и участку мозга, «отвечавшему» за стопу, оказалось нечего делать. Так как мозг отличается большой пластичностью и приспособляемостью, ощущения, которые раньше были связаны с половым членом, распространились на ставший вакантным участок мозга, и человек стал ощущать оргазм в несуществующей стопе.

Занимаясь сексом, Роб и Джулия испытывали ритмичную вибрацию, сотрясавшую их души и тела. Некоторые ментальные особенности Джулии{43} (желание отбросить контроль сознания, подверженность гипнозу, неспособность контролировать мысли во время секса) облегчили наступление оргазма – благодаря им она чувствовала, что движется в верном направлении. Через несколько минут активность лобных долей угасла, и ощущения от прикосновений стали еще более жгучими. Роб и Джулия утратили всякие остатки самоконтроля, потеряли всякое представление о времени, перестали понимать, где кончается собственное тело и начинается тело партнера. Перед глазами заплясали цветные пятна и точки. Результатом стал одновременный оргазм, а в конечном итоге – еще и сын.

Глава 3. Умное зрение

Грустно, но факт: хотя Джулии было почти тридцать, в глубине ее души жила (и всегда была готова вырваться наружу) студентка на пасхальных каникулах. В будние дни она была ответственной и амбициозной, но субботним вечером сидевшая в ней девочка с журналом Cosmopolitan в руках устраивала себе праздник. Приходя в такое настроение, она искренне считала, что это так здорово – быть дерзкой и развязной! Она по-прежнему думала, что есть некая социальная отвага в том, чтобы грубо разговаривать, флиртовать на вечеринках, пользоваться яркой губной помадой, демонстративно шлепать вьетнамками и быть прилежной прихожанкой церкви Леди Гаги. Она по-прежнему была уверена, что может вскружить любому голову своей сексуальностью, стоит ей надеть платье с глубоким вырезом. Она не сомневалась, что татуировка, изображающая колючую проволоку, обвитую вокруг бедра, служит гарантией ее неприступности. Она всегда была первой в алкогольных забавах и в двусмысленных женских объятиях и поцелуях. Чувствуя себя как рыба в воде в пьяной ночной толпе, она не раз совсем близко подходила к краю, но ни разу не переступила черту.

Она уже была на довольно большом сроке беременности, но мысли о материнстве ни разу всерьез не приходили ей в голову. Гарольду, который уже начал формироваться в ее чреве, предстояло немало поработать, чтобы сделать из Джулии мать, какую он заслуживал.

И он начал работать – рано и не жалея сил. Когда Гарольд был еще крошечным эмбрионом, у него каждую минуту появлялось 250 000 новых{44} мозговых клеток, и ко времени его появления на свет их было уже больше 20 миллиардов{45}. Очень скоро у него начали работать вкусовые сосочки, и он стал различать, когда амниотическая жидкость имела сладкий вкус, а когда отдавала чесноком – в зависимости от того, что его мать ела на обед. Плод начинает поглощать больше амниотической жидкости{46}, когда мать ест сладости. В 17 недель Гарольд уже ощущал свое жизненное пространство в матке. Он начал щупать пуповину{47} и сжимать пальчики. В это же время он стал более чутко реагировать на происходящее во внешнем мире. На пятом месяце плод начинает уклоняться от источников раздражения. Если бы кто-нибудь с близкого расстояния направил на живот Джулии мощный луч света, то Гарольд почувствовал бы это и отвернулся.

В третьем триместре{48} беременности Гарольд начал видеть сны – во всяком случае, он двигал глазами так же, как двигают ими взрослые, когда видят сны. Именно в это время операция «Материнство» вступила в свою решающую стадию. Гарольд в это время был еще плодом, эмбрионом, не обладающим и тенью того, что мы называем сознанием, но он уже научился слушать и запоминать интонации материнского голоса. После рождения младенцы активнее сосут грудь{49}, если им дают прослушать запись материнского голоса, и не реагируют усиленным сосанием на записи голосов других женщин.

Гарольд не только слушал, он привыкал и к ритму и мелодике речи, что поможет ему в общении с матерью. Было показано, что французские дети плачут не так{50}, как их немецкие сверстники, так как еще они до рождения уловили и усвоили мелодику французской речи. Энтони Декаспер{51} и его коллеги из университета Северной Каролины в Гринсборо предложили нескольким будущим матерям в течение нескольких недель читать вслух «Кота в шляпе»[23]. Еще не рожденные младенцы запомнили интонационный рисунок сказки и после рождения сосали пустышку под «Кота в шляпе» спокойнее и ритмичнее, чем под чтение других историй.

Гарольд девять месяцев рос и развивался в утробе матери, но вот, наконец, пришел день, и он родился на свет. Это было не такое уж важное событие с точки зрения когнитивного развития Гарольда, зато зрелище, которое теперь перед ним открылось, несомненно, было гораздо интереснее.

Теперь ему пришлось всерьез взяться за мать, чтобы превратить любившую потусоваться девочку Джулию в супермамочку Джулию. Для начала Гарольду было необходимо привязать маму к себе – так, чтобы эта связь оказалась крепче любой другой. Завернутый через несколько минут после рождения в одеяльце и лежавший на груди Джулии младенец уже с этого момента стал машиной по налаживанию связей. Для установления связей с теми, кого ему будет суждено полюбить, у Гарольда уже был наготове целый набор инструментов.

В 1981 году Эндрю Мелцофф{52} возвестил новую эру в детской психологии, показав язык младенцу, которому было 42 минуты от роду. В ответ ребенок – это была девочка – высунул свой язычок. Было такое впечатление, что девочка, которая никогда в жизни не видела языка, интуитивно почувствовала, что странная совокупность каких-то структур перед его глазами – это лицо. Что показавшаяся из него маленькая штучка – это язык, прятавшийся где-то внутри лица. И что у нее самой тоже есть этот клочок ткани, который тоже можно высунуть вперед.

Этот эксперимент был повторен множество раз с детьми разных возрастов, и именно с тех пор начало стремительно развиваться исследование других младенческих способностей. Ученые нашли их в великом множестве. Когда-то считалось, что ребенок – это чистый лист. Однако чем внимательнее исследователи наблюдали за детьми, тем сильнее становилось впечатление, что младенцы уже многое знают и умеют к моменту рождения и очень многому обучаются в течение первых месяцев жизни.

Оказывается, что еще до рождения мы приобретаем и наследуем массу знаний и навыков, черпая из потока, текущего из глубины веков и вбирающего новые впечатления. Информацию, которая досталась нам из далекого эволюционного прошлого, мы называем генетической. Информацию, возникшую тысячи лет назад, мы называем религией. Информацию, которой сотни лет, мы называем культурой. Информацию, прошедшую через десятилетия, мы называем семьей, а ту, которой исполнились годы, месяцы, дни или часы, – образованием, воспитанием или рекомендациями.

Но все это информация, она поступает к нам от наших умерших предков, чтобы мы потом передали ее тем, кто пока еще не родился. Мозг самой природой приспособлен к существованию в реке информации и знаний, в ее потоках и притоках, он – создание этой реки и чувствует себя в ней, как форель в горном ручье. Наше мышление во многом сформировано этим долгим историческим потоком, никто из нас не появляется из ниоткуда, создавая себя самостоятельно в полной изоляции от прошлого. Таким образом, даже новорожденный обладает богатым наследием и готов воспринять еще больше, чтобы потом внести свой вклад в этот неиссякаемый поток.

Несмотря на то, что маленький Гарольд пока не осознает себя как личность, он располагает целым набором средств, чтобы заставить Джулию полюбить его от всего сердца. Первое орудие – это внешность. У Гарольда есть все черты, способные пробудить в матери любовь: большие глаза, высокий лоб, маленький рот и подбородок. Эти черты до глубины души трогают всех взрослых – будь то черты младенца, Микки-Мауса или Инопланетянина[24].

Кроме того, Гарольд обладает способностью пристально смотреть в глаза. Он будет лежать рядом с Джулией и не отрываясь смотреть ей в лицо. Через несколько месяцев Гарольд в совершенстве{53} овладеет чувством времени, он будет отлично чувствовать, когда надо смотреть, чтобы привлечь взгляд Джулии, когда стоит отвернуться и когда снова посмотреть. Гарольд будет смотреть на Джулию, а она будет в ответ смотреть на него. В самом раннем возрасте он научится распознавать лицо матери, выбирать ее лицо из множества разных лиц и дольше задерживать на нем взгляд. Гарольд уже умеет отличать{54} веселое лицо от грустного. Он великолепно умеет читать выражение лица, подмечая мельчайшие нюансы движения мимических мышц вокруг глаз и рта. Например, шестимесячный малыш умеет различать{55} выражения лиц обезьян, хотя для взрослых все они кажутся одинаковыми.

В арсенале Гарольда есть и прикосновения. Им руководит первобытное стремление прикасаться к матери как можно чаще и держаться за нее как можно дольше. В своих знаменитых опытах на обезьянах психолог Гарри Харлоу показал, что младенец готов пожертвовать кормлением ради возможности подержаться за кожу или даже за полотенце, если оно мягкое и нежное на ощупь. Так происходит потому, что прикосновения не менее важны для роста и развития нервной системы ребенка, чем пища.

Осязательные контакты окончательно изменили представления Джулии об удовольствиях. В человеческой коже есть рецепторы двух типов. Рецепторы первого типа передают в соматосенсорную кору информацию, необходимую для распознавания предметов и действий с ними. Рецепторы второго типа активируют определенный участок коры головного мозга, отвечающий за социальные связи. Непосредственное общение тела с телом{56} включает каскад гормональных и биохимических реакций, снижающих артериальное давление и улучшающих субъективное самочувствие. Гарольд лежит у груди Джулии, сосет молоко и вырабатывает глубинные связи, стимулирующие рост развивающихся клеток мозга. Джулия при этом испытывает чувство такого морального и физического удовлетворения, какого она не знала никогда прежде. Однажды она в удивлении воскликнула: «Зачем вообще нужен секс? Это же намного лучше!» И это говорит женщина, которая когда-то в колледже собрала больше всех голосов в опросе «Кого бы вы хотели увидеть в шоу „Сумасшедшие девчонки“»![25]

Помимо взгляда и прикосновений есть еще один способ коммуникации, возможно самый значительный, – обоняние. Гарольд так приятно пахнет. Слабый запах, исходящий от его горячей маленькой головки, проникает Джулии в самое сердце, создавая связь, прочнее которой она не знала и даже не могла себе вообразить.

И, наконец, ритм. Гарольд начинает подражать Джулии. Ему всего несколько месяцев, но он открывает рот, стоит только Джулии открыть свой. Гарольд начинает качать головой из стороны в сторону, когда это делает Джулия. Скоро Гарольд начнет копировать{57} и движения рук.

Глядя Джулии в глаза, прикасаясь к ней, подражая ее движениям, Гарольд начинает первый в своей жизни, пока очень примитивный, разговор, обрушивая на Джулию поток неосознаваемых эмоций, настроений и ответов. Джулия подыгрывает сыну, заглядывает ему в глаза, поощряя его открывать рот, качать головой.

Не так давно студенты одного психологического факультета, воспользовавшись способностью человека к протокоммуникации, подшутили над своим преподавателем. Студенты предварительно сговорились, что во время лекции будут внимательно смотреть преподавателю в глаза, когда он будет находиться в левой половине аудитории, и отворачиваться от него или принимать рассеянный вид, когда он переместится в правую половину. Студенты приступили к своей игре, и преподаватель, незаметно для самого себя, стал сдвигаться все левее и левее. В конце концов он оказался почти в дверях. Преподаватель не осознавал, что именно делают его студенты, он просто как-то комфортнее ощущал себя в левой половине аудитории. Поведение преподавателя определялось невидимой силой социального притяжения.

Конечно, протокоммуникация Гарольда и Джулии была намного глубже. Гарольд вел операцию «Материнство» жестко и непреклонно, ни на минуту не отступая от своих целей – неделю за неделей, месяц за месяцем, ломая барьеры, перестраивая личность матери, проникая во все ее мысли и чувства и постепенно меняя ее самоидентификацию.

Вторжение

Но старая личность Джулии не собиралась отступать без боя. Можете не сомневаться, она не сдастся этому маленькому существу без борьбы.

В течение первого года Джулия кормила Гарольда грудью. Обычно это происходило в кресле, стоявшем в углу детской. Приходившие поглазеть на Гарольда подруги, в большинстве своем пока бездетные, надарили Джулии массу вещей, по их мнению необходимых для успешного воспитания. В детской имелись аудио- и видеомониторы для наблюдения за детьми, очистители воздуха, игрушечная музыкальная карусель, развивающие погремушки для улучшения координации движений, стимулирующие зрение коврики, электронный фотоальбом и устройство, издававшее успокаивающий шум океанского прибоя. Джулия сидела среди всех этих штуковин, словно кормящий грудью капитан Кирк на борту «Энтерпрайза»[26].

Однажды вечером, когда Гарольду было около семи месяцев, Джулия, как обычно, сидела в кресле и кормила его. Неярко горел ночник, в комнате было тихо и уютно. Это была настоящая материнская идиллия – любящая, заботливая мать кормит свое ненаглядное дитя. Но вот что вы прочли бы в мыслях Джулии, если бы смогли прочитать их: «На помощь! Помогите! Кто-нибудь, спасите меня!»

В этот момент – подавленная, уставшая, измотанная – она просто ненавидела этого маленького ублюдка. Он подольстился к ней, соблазнил, а теперь, фигурально выражаясь, просто топтал ее душу своими сапожищами.

Он был наполовину очаровательный купидон, наполовину грубый солдафон. Этот жадный засранец хотел заполучить все и сразу. Гарольд распоряжался сном Джулии, полностью завладел ее вниманием, определял, когда ей можно принять Душ, отдохнуть, пойти в туалет. Он диктовал ей, что думать, как выглядеть и когда плакать. Джулия чувствовала себя несчастной, жалкой и подавленной.

В среднем младенец требует внимания{58} взрослого каждые 20 секунд. Матери в течение первого года жизни ребенка{59} недосыпают примерно 700 часов. Удовлетворенность от брака падает{60} в среднем на 70%, а риск материнской депрессии удваивается. Если Гарольд испытывал хотя бы малейший дискомфорт, он принимался пронзительно верещать, чем мог довести Джулию до истерических рыданий, а Роба сделать раздраженным и несчастным.

Невероятно утомленная Джулия сидела в кресле, кормила своего сына и думала о том, что она навсегда превратилась в жирную бочку. Мысли ее блуждали, словно в темном дремучем лесу. Она думала, что никогда уже не будет хорошо выглядеть в облегающих юбках. Она никогда больше не будет ничего делать по своей прихоти. Она превратится в высосанную до дна жертву гражданской войны – войны сыночка с мамочкой. Гуляя с ребенком, Джулия уже познакомилась с праведными кормящими матерями, гордыми, как крестоносцы («суперсиськоносцы!»); самозваными королевами песочниц, которые постоянно делали ей замечания, что она не так ухаживает за ребенком («самодовольные ханжи!»); с опустившимися мученицами материнства, которые бесконечно ныли, какая ужасная у них теперь жизнь и какими бездушными и черствыми стали их мужья и родители. Джулия втягивалась в скучнейшие разговоры на детской площадке, которые, как заметила однажды гарвардский историк Джилл Лепоре{61}, всегда об одном и том же: мамаши всегда жаждут снисходительности, а папаши – аплодисментов.

Можно было навек распрощаться с вечеринками, которые некогда доставляли ей такое удовольствие. Теперь вместо вечеринок впереди Джулию ждало самое безрадостное будущее – школьные обеды, нескончаемые поучения, анализы крови, воспаления среднего уха и вечное желание хоть раз как следует выспаться. Мало того, матери сыновей живут меньше, чем матери дочерей, потому что тестостерон сына ослабляет иммунную систему матери{62}.

Переплетение

Не прошло и секунды после того, как волна подавленности и отчаяния окатила Джулию, как она подняла ребенка на руки и поднесла его личико к своему носу. Потом Гарольд улегся ей на грудь, взял в ротик ее мизинец и снова принялся сосать. Глаза Джулии наполнились слезами радости и умиления.

Йельский профессор, невролог Кеннет Кэй{63} полагает, что человеческие дети – единственные из детенышей млекопитающих, кто сосет молоко матери с паузами. Ребенок сосет несколько секунд, потом перестает, не выпуская сосок изо рта. Это побуждает мать качать дитя. Когда ребенку два дня, мать покачивает его в промежутках между актами сосания в течение трех секунд, в возрасте нескольких недель это время сокращается до двух секунд.

Эти движения образуют своеобразный парный танец Джулии и Гарольда, танец со своим особым ритмом. Гарольд перестает сосать, Джулия качает. Гарольд перестает сосать, Джулия качает. Это беседа, это безмолвный разговор. Гарольд будет расти, но ритм останется прежним. В таком же ритме она будет смотреть на него, а Гарольд будет смотреть на Джулию. Весь их мир – непрерывный диалог.

В возникновении ритма, связывающего мать и дитя, есть что-то музыкальное. Джулия, не умевшая петь от природы, принималась напевать песенки, чтобы успокоить плачущего ребенка. Чаще всего почему-то она напевала мелодии из «Вестсайдской истории». По утрам Джулия читала Гарольду вслух The Wall Street Journal и сама умилялась интонациям, с которыми она произносила слова заметки, посвященной Федеральной резервной системе: Джулия говорила нараспев, медленно, растягивая гласные, как говорят все матери мира, когда обращаются к своим малышам.

Временами, пока месяцы шли своим чередом, Джулия затевала уроки пародии. Она придавала своему лицу разнообразные выражения, а затем, глядя на подражавшего ей Гарольда, добивалась того, чтобы он становился похож на какую-нибудь знаменитость. Нахмурившись вслед за Джулией, Гарольд становился похож на Муссолини, начиная рычать, он был вылитый Черчилль. Если Гарольд открывал ротик, его было невозможно отличить от Джерри Льюиса[27] – у того тоже всегда испуганный вид. Улыбка Гарольда иногда сбивала Джулию с толка. Это была понимающая, лукавая усмешка, как у проказника, установившего скрытую камеру в душе Джулии.

Гарольд так отчаянно стремился к единению с матерью, что малейшая заминка в их диалоге воспринималась им как конец света. Ученые разработали эксперимент, который назвали «неподвижное лицо»{64}. В ходе эксперимента мать просят на несколько секунд прекратить общение с ребенком и придать лицу холодное, неподвижное, бесстрастное выражение. От такого взгляда дети немедленно приходят в замешательство. Они напрягаются, плачут, начинают суетливо двигаться. Дети изо всех сил стараются вновь привлечь внимание матери, и если реакции с ее стороны нет, то дети тоже становятся холодными и безучастными. Так происходит потому, что дети организуют свое внутреннее состояние как отражение лица, которое они видят перед собой.

Если не считать случаев, когда Джулия была совершенно измотана, ее разговоры с Гарольдом напоминали безупречно разыгрываемую симфонию. Энергия Джулии регулировала энергию Гарольда. Его мозг развивался под влиянием ее мозга.

К девяти месяцам у Гарольда все еще отсутствует осознание своего «я». Он еще очень многого не может. Но он сделал все, что нужно, чтобы выжить и преуспеть. Он вплел свое сознание в сознание других людей. На этих отношениях росли и развивались его собственные способности.

Принято думать, что люди растут как растения. К семенам добавляют удобрение, питательные вещества, и вырастает растение. Но это не так. Мозг млекопитающего растет и развивается, как ему положено, только во взаимодействии с другими особями, в непрерывном общении с ними. У детенышей крыс, которых вылизывают{65} и выкусывают матери, в нервной системе возникает больше синаптических связей, чем у детенышей, лишенных материнского ухода. Крысята, которых изолируют от матерей на 24 часа, теряют вдвое больше клеток коры большого мозга и мозжечка, чем детеныши, оставшиеся с матерями. У крыс, которых выращивали в обстановке{66}, возбуждавшей их любопытство, на 25% больше синапсов, чем у крыс, которые жили в обычных клетках. Значит, эмоциональная стимуляция каким-то таинственным образом вызывает чисто физические изменения.

В 1930-е годы X. M. Скилс{67} изучал сирот с умственной отсталостью, которые вначале воспитывались в детских домах и приютах, а затем были усыновлены. Через четыре года после усыновления их IQ был на 50 пунктов выше, чем у сирот, которые усыновлены не были. Интересно здесь то, что улучшение умственных способностей произошло не вследствие обучения или чтения. Усыновительницы сами были умственно отсталыми и жили в лечебных учреждениях. Только материнская любовь и забота вызвали повышение IQ у взятых ими на воспитание детишек.

Теперь лицо Гарольда освещается радостной улыбкой всякий раз, как Джулия входит в его комнату. Это хорошо, потому что состояние и самочувствие Джулии трещит по всем швам. Она несколько месяцев недосыпала. Когда-то она считала себя чистюлей, но теперь дом выглядит словно Рим после нашествия варварских орд. Франклин Рузвельт успел бы осуществить свой «Новый курс»[28] за то время, которое прошло с тех пор, как Джулия последний раз пошутила. Но радостная утренняя улыбка Гарольда дает ей силы прожить еще день.

Однажды утром она вдруг подумала, что знает Гарольда лучше, чем кого бы то ни было на свете. Она знала, когда была ему нужна. Она знала, что ему трудно переходить из одной обстановки в другую. Она с грустью сознавала, что он требует большего, что ему нужно то, чего она, к несчастью, не в состоянии ему предложить.

До сих пор они не обменялись ни единым словом в своих бесконечных диалогах. Гарольд еще не умел говорить. Мать и сын узнавали друг друга в основном по прикосновениям, слезам, взглядам, запахам и смеху. Джулия всегда считала, что осмысленно общаться можно только с помощью языка и речи, но теперь поняла, что это возможно и без слов.

Зеркальные нейроны

Философы давно спорят о том, каким образом люди обретают способность понимать друг друга. Некоторые считают, что мы являемся старательными теоретиками. Мы выдвигаем гипотезы о том, как другие люди будут вести себя в тех или иных обстоятельствах, а затем проверяем гипотезу, проводя поминутные наблюдения. Если верить этой теории, то люди похожи на рациональных ученых, взвешивающих доказательства и проверяющих возможные объяснения. Есть и подтверждения того, что проверка предположений действительно отчасти позволяет нам понимать друг друга. Правда, в последнее время накапливается все больше фактов в пользу альтернативной гипотезы: мы автоматически подражаем другим и понимаем, что чувствуют другие, ощущая собственную версию того, что испытывают они. Согласно такой точке зрения, люди не являются холодными теоретиками, выводящими разумные суждения о других представителях рода человеческого. Люди владеют бессознательным методом, позволяющим им разделять или, по меньшей мере, моделировать ответы, которые они видят в окружающих людях. Мы способны жить в обществе, потому что способны отчасти проникать в умы других и более или менее понимать их. Люди понимают других через себя и формируют свою личность, проигрывая в себе процессы, «подсмотренные» у других.

В 1992 году ученые Пармского университета в Италии, исследуя мозг макак, обнаружили странный феномен. Стоило обезьяне увидеть, что исследователь кладет себе в рот ядрышко арахиса, как в ее мозге возникал разряд в точности такой же, как если бы обезьяна сама отправила себе в рот орех. При этом обезьяна вообще не двигалась. Животное непроизвольно имитировало ментальный процесс, который подсмотрело у другого существа.

Так родилась теория о зеркальных нейронах, о том, что в нашем мозге есть нейроны, которые автоматически воссоздают ментальные паттерны процессов, происходящих в мозге других. Зеркальные нейроны физически ничем не отличаются от всех остальных нейронов; способы их соединения с другими нейронами – вот что определяет их способность к глубокой имитации.

За последние несколько лет зеркальные нейроны стали предметом бурных и острых дебатов в нейрофизиологии. Некоторые ученые считают, что открытие зеркальных нейронов по значимости не уступает открытию ДНК и способно произвести революцию в нашем понимании внутренних процессов, приводящих к приобретению жизненного опыта; позволит узнать, как мы общаемся с другими людьми и как учимся у них. Другие ученые считают, что вся эта теория высосана из пальца. Эти ученые сразу же указали на то, что сам термин «зеркальные нейроны» – неверный и вводит в заблуждение, ибо предполагает, что способность к имитации и подражанию заложена в самом нейроне, а не в нейронных сетях головного мозга. Тем не менее большинство ученых придерживается взгляда, что мозг обезьян и людей обладает способностью к автоматической глубокой имитации, объединяющей ментальные процессы разных индивидуумов, преодолевая разделяющее их невидимое пространство. Согласно наблюдениям Марко Якобони{68} из Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе, люди способны чувствовать чужие ощущения так, словно пережили их сами.

Обезьяны в Парме не только на уровне нейронных сигналов имитировали наблюдаемые ими действия, они также подсознательно оценивали стоявшие за этими действиями намерения. Нейроны интенсивно разряжались, когда человек брал стакан, чтобы отпить из него, но активность нейронов оказывалась намного ниже, если стакан брали не для питья, а чтобы его вымыть. Мозг обезьяны молчал, если исследователь{69} делал вид, что берет с тарелки изюм, но разряды тотчас появлялись, если он брал изюм на самом деле. Если обезьяны видели, как человек рвет на части лист бумаги, то их нейроны разряжались определенным образом. Но они разряжались точно таким же образом, если обезьяна просто слышала звук разрываемой бумаги. Таким образом, это не была простейшая имитация типа «обезьяна видит – обезьяна повторяет». Вид реакции мозга был тесно связан с целью, подразумеваемой действием. Иногда мы априори считаем, что ментальный процесс восприятия действия отличается от ментального процесса оценки действия. Но в приведенных примерах процессы восприятия и оценки тесно и неразрывно связаны друг с другом. Эти нейроны входят в одну и ту же{70} систему восприятия, в одни и те же сети.

После пармских опытов многие ученые, в том числе Якобони, считают, что им удалось найти зеркальные нейроны и у человека. Зеркальные нейроны человека{71} помогают нам интерпретировать намерение, связанное с действием, хотя, в отличие от обезьян, люди посредством зеркальных нейронов способны имитировать действия и без определения стоящей за ними цели. Мозг женщины реагирует разрядом определенной формы, когда она видит, как кто-то берет двумя пальцами за ножку бокал вина, но разряд будет иным, если кто-то точно тем же жестом двумя пальцами возьмет зубную щетку. Женский мозг реагирует определенным образом на речь другого человека, но совершенно иначе – на невнятную болтовню обезьян.

Когда зрители кино наблюдают погоню, их мозг реагирует так же, как если бы гнались за ними, хотя и с меньшей интенсивностью, чем он реагировал бы, если бы за ними гнались в реальности. Когда Гарольд видит, как Джулия любовно смотрит на него сверху вниз, он, вероятно, воспроизводит активность ее мозга и узнает, как чувствуют любовь.

Гарольд растет всеядным, неразборчивым имитатором, но это помогает ему во многих вещах. Кэрол Эккерман{72}, профессор психологии в университете Дьюка, провела исследование, предположив, что чем больше ребенок играет в имитационные игры, тем скорее он научится говорить. Таня Чартранд{73} из университета Дьюка и йельский психолог Джон Барф обнаружили, что чем больше два человека подражают движениям друг друга, тем больше они друг другу нравятся, а чем больше они друг другу нравятся – тем больше подражают друг другу. Многие ученые считают, что способность подсознательно разделять чужую боль – необходимый элемент эмпатии, а именно она лежит в основе морали и нравственности.

Учение о зеркальных нейронах находится пока в стадии становления, но уже сейчас эта теория позволяет нам объяснять феномены, с которыми мы сталкиваемся ежедневно, особенно в отношениях между родителями и детьми. Сознание и разум одного человека активно проникают в сознание и разум других людей, и наоборот. Мозг одного человека формирует многочисленные связи с мозгом других. У разных людей могут возникать одинаковые мысли и чувства, передающиеся по невидимым сетям, наполняющим пространство между людьми.

Заставим их смеяться

Однажды, несколько месяцев спустя, Джулия, Роб и Гарольд сидели за столом и обедали. Роб случайно уронил на стол шарик от настольного тенниса. Гарольд звонко, словно колокольчик, рассмеялся. Роб еще раз, уже нарочно, бросил шарик на стол. Гарольд широко открыл рот и прищурил глаза. Затем, трясясь всем телом и наморщив лобик, мальчик заливисто захохотал. Роб поднял шарик над столом и задержал его в руке. Гарольд и Джулия застыли в ожидании. Роб выпустил шарик, и он несколько раз отскочил от стола. Гарольд захохотал пуще прежнего. Он сидел в своей пижамке, прижав ручки к бокам, и восторженно смеялся. Роб и Джулия сами смеялись до слез вместе с сыном. Роб принялся снова и снова бросать шарик на стол. Каждый раз Гарольд застывал в радостном оцепенении, ожидая, когда шарик упадет на стол, а дождавшись, буквально визжал от восторга, тряся головкой в такт смеха, и обводил лица родителей сияющим от счастья взглядом. Роб и Джулия визжали вместе с сыном, невольно подражая ему.

Это были лучшие моменты их жизни – игра в прятки с непременным «ку-ку», борьба и возня на полу. Иногда, переодевая Гарольда, Джулия брала в рот губку, которой протирала ребенка. Гарольд каждый раз хватался за губку и, весело смеясь, старался запихнуть ее в рот Джулии. Гарольд раз за разом повторял сеанс предсказуемого удивления, которое неизменно доводило его до экстаза. Игры внушали ему чувство власти над миром – с каждым разом он начинал все лучше и лучше понимать, как этот мир устроен. Игры давали ему ощущение – и это была чистая радость для ребенка – совершенной синхронизации с мамой и папой.

Смех существует не просто так, и, вероятно, он возник еще до того, как человек овладел членораздельной речью. Роберт Провайн{74} из Мэрилендского университета установил, что в компании люди смеются в 30 раз чаще, чем в одиночестве. В ситуациях, которые объединяют людей, смех возникает сам собой, спонтанно. Удивительно, но люди, которые рассказывают то, что вызвало смех, сами смеются на 46% чаще, чем их слушатели. Причем смех вызывают не только и не столько веселые истории. Лишь 15%{75} произнесенных и вызвавших смех фраз в самом деле смешны хотя бы с какой-нибудь точки зрения. Смех чаще спонтанно возникает при разговоре, когда люди ощущают взаимопонимание и психологическая обстановка одинаково приятна всем присутствующим.

Некоторые шутки, например каламбуры, – асоциальны, и поэтому такие шутки часто любят люди, страдающие аутизмом. Но бо́льшая часть шуток несет значимую социальную нагрузку, и поэтому их часто используют, когда кому-то удается найти выход из социального недоразумения. Смех – это язык, используемый людьми для создания новых социальных связей и укрепления уже существующих, для устранения неловкости в общении. Иногда это хорошо: толпа людей единодушно чему-то смеется, иногда – плохо (толпа выбирает себе жертву и потешается над ней), но в любом случае смех и солидарность всегда идут рука об руку. Стивен Джонсон пишет{76}:

Смех – это не инстинктивная физиологическая реакция на юмор, подобная реакции человека, который реагирует отдергиванием руки на боль или дрожью на холод. Это инстинктивная форма налаживания социальных связей, в которых создается и используется юмор.

День за днем Гарольд и его родители будут стараться найти общий ритм. Иногда они будут ошибаться. Иногда ни Роб, ни Джулия не могут залезть в голову Гарольда и понять, что надо сделать, чтобы его успокоить. Но иногда у них это получается. И когда это происходит, детский смех становится для них наивысшей наградой.

Если вы вдруг спросите, откуда взялся Гарольд, то тут, конечно, можно дать биологический ответ: рассказать о зачатии, беременности и родах. Но если мы захотим объяснить, откуда взялась человеческая сущность Гарольда, откуда взялась его личность – как и личность любого человека, – то нам придется сказать, что первопричина – в отношениях Гарольда с его родителями. Эти отношения имеют вполне определенные свойства. Потом, по мере того как Гарольд созревал и его самосознание развивалось, эти свойства становились частью его личности и продолжали существовать независимо от того, были ли рядом родители. То есть мы должны признать, что отношения возникают не после того, как люди достигают определенной ступени развития. Наоборот, люди вступают в отношения с другими людьми – с родителями и другими старшими родственниками – сразу после рождения, и именно эти отношения формируют человека, его неповторимую личность. Иначе говоря, мозг заключен в черепе индивида, но разум и сознание существуют только в виде общественной сети. Сознание и разум – результат взаимодействия множества мозгов, и очень важно не путать мозг и сознание.

Сэмюел Тейлор Кольридж по этому поводу говорил: «Любовь возникает прежде сознания; и первая любовь – это любовь другого. Дитя распознает себя в матери за много лет до того, как оно сможет распознать себя в самом себе».

Кольридж рассказывает{77}, как его трехлетний сын однажды проснулся среди ночи и принялся звать маму.

Дотронься до меня, – умолял мальчик. – Только дотронься до меня.

Мать была поражена.

Зачем? – спросила она.

Меня здесь нет, – плакал малыш. – Дотронься до меня, мама, чтобы я снова был здесь.

Глава 4. Составление карты

Гарольд вступил в жизнь, полностью находясь в мире матери, но очень скоро в его поле зрения попал и остальной мир с его грубым материализмом. Правда, в тот момент Гарольд еще не мечтал о «порше» и «ролексах». Сначала он стал человеком полос – полос и черно-белых шашечек. После этого у него развилось чувство края – края коробки, края полки. Гарольд таращился на края предметов с неотрывным вниманием, словно Чарльз Мэнсон[29], внезапно заметивший полицейского.

Потом – по прошествии месяцев – он познакомился с разными вещами: коробочками, колесиками, погремушками и поильничками. Гарольд стал великим уравнителем – ему хотелось, чтобы все вещи находились как можно ниже, под стать его росту. Тарелки летели со стола на пол. Туда же сыпались книги с полок. Он регулярно освобождал спагетти из картонной тюрьмы, отпуская макароны на вольный выпас на полу кухни.

Самым восхитительным в Гарольде в этом возрасте было его увлечение одновременно психологией и физикой… Он стремился понять, что думает мама и как падают вещи. Он часто смотрел на мать, чтобы удостовериться, что она защитит его, а затем, убедившись в этом, шел крушить очередную вещь. Он в полной мере обладал тем, что Элисон Гопник, Эндрю Мелцофф и Патриция Куль{78} называют «влечением к объяснению». Гарольд мог долго сидеть на одном месте, пытаясь вставить маленький ящичек в больший, а когда это ему, наконец, удавалось, он броском, достойным Сэнди Коуфакса[30], швырял свое произведение с лестницы, с удовольствием наблюдая за его полетом.

Он исследовал и учился, но в тот период его жизни мышление Гарольда разительно отличалось от нашего с вами мышления. Видимо, у маленьких детей нет{79} сознающего себя внутреннего наблюдателя. Связанные с исполнительной функцией области в лобных долях мозга созревают медленно, и Гарольд пока не был силен в контролирующих, направленных на собственное «я» мыслительных процессах.

Это означало, что у него отсутствовал внутренний рассказчик, о котором он бы думал как о своем «я». Гарольд был не в состоянии осознанно помнить{80} прошлое или осознанно связывать свои прошлые действия с сегодняшними в непрерывности времени. Он не помнил своих прежних мыслей, не помнил, как он узнал то, что знал. Только к полутора годам Гарольд смог бы выдержать зеркальный тест. Если вы налепите стикер{81} на лоб взрослого шимпанзе или дельфина, то животное, глядя в зеркало, поймет, что бумажная полоска приклеена к его собственному лбу. Но у Гарольда самосознание еще не было развито до такой степени. Ему бы показалось, что бумажка приклеена ко лбу какого-то другого существа в зеркале. Он очень хорошо узнавал других, но не мог узнать самого себя.

До трех лет дети, видимо, не могут сконцентрировать внимание на собственном сознании. Если ничто вовне не привлекает внимания ребенка, он как бы «не думает», его сознание пусто. Если вы спросите дошкольника{82}, о чем думает дядя, на которого ребенок смотрит, ребенок едва ли поймет, о чем вы его спрашиваете. Если вы спросите ребенка, может ли он сам на протяжении длительного времени вообще ни о чем не думать, ребенок ответит утвердительно. Как пишет Элисон Гопник{83} в книге «Философствующее дитя», «они не понимают, что мысли могут просто течь, подчиняясь логике внутреннего опыта, а не возникать лишь под действием внешних стимулов».

Гопник пишет далее, что взрослые обладают «прожекторным сознанием». Мы устремляем наше внимание всегда в каком-то определенном направлении. Гарольд же, как все маленькие дети, обладал тем, что Гопник называет «ламповым сознанием»{84}. Лампа освещает все предметы вокруг себя равномерно, не выделяя ни один из них. Мы получаем панорамное впечатление об окружающем мире. Это все равно что оказаться в круговом панорамном кинотеатре. В сознание вторгаются одновременно миллионы разных вещей. Вот какой-то забавный силуэт! Вон там – другой! Там пятно света! А здесь человек!

Но даже это описание не дает полного представления о принципиальном отличии сознания маленького Гарольда от нашего. Метафора с лампой предполагает, что Гарольд освещает и наблюдает мир, что наблюдатель каким-то образом отделен от предметов своего наблюдения. Но Гарольд не наблюдает, он погружен в мир. Он живо участвует во всем, что попадает в поле зрения его сознания.

Задача

В этот период своей жизни Гарольд должен усвоить как можно больше и как можно быстрее. Его задача заключается в том, чтобы понять, в каком окружении он живет, и составить свою ментальную карту, которая позволит ему двигаться правильным курсом. Сознательное, целенаправленное обучение не поможет ему быстро справиться с этой задачей, поможет лишь подсознательное погружение.

Бо́льшая часть детства – да и бо́льшая часть жизни вообще – уходит на обработку хаоса из миллиардов стимулов, с которыми нам приходится сталкиваться, и на построение сложных моделей, которые мы затем используем для предсказания, интерпретации и ориентирования в реальной жизни. Джон Боулби пишет{85}:

Каждая ситуация, с которой нам приходится сталкиваться в жизни, истолковывается в понятиях созданных нами моделей представлений о мире вокруг нас и о самих себе. Информация, которая поступает к нам через органы чувств, отбирается и интерпретируется в понятиях этих моделей. В этих понятиях мы оцениваем значение информации для нас и для тех, кого мы любим. Эти же мысленные модели помогают нам составлять планы и выполнять их.

Построенные нами внутренние карты определяют, как мы воспринимаем разные вещи и какую эмоциональную значимость приписываем им, определяют, чего мы хотим, как мы реагируем и насколько хорошо мы прогнозируем то, что произойдет дальше.

Составление этой карты было у Гарольда в самом разгаре. Элизабет Спелке считает{86}, что дети уже рождаются с базовыми представлениями о мире и это знание помогает им начать создание карты. Дети знают, что катящийся мяч будет катиться и дальше, и если он скрылся за краем какого-то более крупного предмета, то скоро покажется из-за противоположного края. В шесть месяцев дети распознают разницу между восемью и шестнадцатью точками, нанесенными на лист бумаги. Дети обладают чувством математической пропорции, хотя, конечно, еще не умеют считать.

Вскоре дети начинают проявлять недюжинные способности к декодированию. Мелцофф и Куль показывали{87} пятимесячным младенцам немые видеозаписи людей, произносивших «А-а-а!» и «И-и-и!», а потом давали послушать записи этих звуков. Дети безошибочно сопоставляли голоса с лицами на видеозаписи.

Если вы продекламируете восьмимесячному ребенку набор звуков типа «ля-та-та» или «ми-на-на», то в течение двух минут ребенок запомнит ритм этой фразы. Дети проявляют невероятную способность к статистической категоризации звуков, когда осваивают язык. Когда взрослый человек говорит, звуки разных слов идут непрерывным потоком. Но маленькие дети проявляют поразительную способность{88} угадывать, например, что за слогом «де» часто следует слог «да» и, значит, «деда», по всей видимости, это отдельное слово. А за слогом «зай», весьма вероятно, последует слог «ка» – и из звукового потока выделяется слово «зайка». Дети способны к сложнейшему вычислению вероятностей, хотя их сознание не участвует в этом процессе.

Все дело в связях

Мозг Гарольда содержит более ста миллионов нервных клеток, или нейронов. По мере того как Гарольд осмысливает мир, каждый из этих нейронов выпускает отростки, соединяющие его с другими нейронами, – аксоны. Место, в котором встречаются и соединяются два аксона, называется синапсом. Гарольд устанавливает синаптические соединения с потрясающей быстротой. Некоторые ученые считают{89}, что в мозге человека начиная со второго месяца внутриутробной жизни и до двухгодовалого возраста каждую секунду образуется 1,8 миллиона синапсов. Мозг формирует синапсы, чтобы сохранять информацию. Каждая понятие, которое мы знаем, воплощено в нашем сознании сетью нейронных связей.

К двум-трем годам каждый нейрон Гарольда образовал до 15 000 синапсов (правда, те из них, что не используются, потом отмирают). В конце концов у Гарольда образуется{90} от 100 до 500 или даже до 1000 триллионов синапсов. Чтобы почувствовать непомерность этого числа возможных связей между клетками, представьте себе, что всего 60 нейронов могут образовать между собой{91} 1081 связей (это единица с 81 нулем). Количество частиц в известной нам вселенной составляет лишь одну десятую этого числа. Джефф Хокинс предлагает другой способ{92} представить себе, что такое мозг. Вообразите футбольное поле, усыпанное спагетти. Теперь представьте себе, что футбольное поле съежилось до размеров черепа, а связи между спагетти стали куда более сложными.

В своей книге «Ученый в люльке» Мелцофф и Куль очень увлекательно описывают процесс, в котором нейроны устанавливают связи друг с другом:

Это как если бы между вашим домом{93} и домом вашего соседа, с которым вы достаточно часто говорите по мобильному телефону, вдруг сам собой протянулся телефонный провод. Сначала клетки пытаются связаться с возможно бо́льшим числом окружающих их клеток. Подобно агентам телефонных компаний они звонят с предложениями всем подряд, надеясь, что кто-нибудь, наконец, возьмет трубку. Если другая клетка отвечает, причем отвечает постоянно, с ней устанавливается более надежная связь.

Здесь я хочу слегка задержаться, потому что процесс возникновения синапсов – часть становления личности Гарольда. В течение тысячелетий великие философы ломали головы над определением человеческой личности. Что именно делает человека самим собой, делает его уникальным и неповторимым, сознающим себя, несмотря на все изменения, происходящие ежесекундно из месяца в месяц, из года в год? Что именно объединяет в одно целое миллионы разнообразных мыслей, действий и эмоций, непрестанно происходящих и возникающих в нашей жизни? Где находится эта личность, это неповторимое «я»?

Часть ответа содержится в сложном рисунке синаптических связей. Когда мы видим яблоко, сигналы, поступающие от наших органов чувств (цвет яблока, его форма, текстура, аромат и т. д.), переводятся в активность одновременного разряда сети соединенных между собой нейронов. Эти разряды, или электрохимические импульсы, происходят не в какой-то одной изолированной области головного мозга. В мозге нет области, отвечающей за восприятие яблок. Информация о яблоке растекается по огромной и сложной сети. В одном эксперименте кошку учили{94} находить еду за дверью, помеченной определенной геометрической фигурой. Одна из геометрических фигур, которая была нанесена на нужную дверь – после того как кошка научилась ее узнавать, – возбуждала у животного при взгляде на нее активность более пяти миллионов связанных между собой нервных клеток, распределенных в разных областях кошачьего мозга. В другом эксперименте{95} было показано, что умение отличать звук «П» от звука «Б» связано с активностью 21 области мозга и эти области тоже распределены по всему мозгу.

Стоило Гарольду увидеть собаку, как в его мозгу происходил одновременный разряд множества нейронов. Чем чаще Гарольд сталкивался с собаками, тем плотнее и прочнее становилась эта сеть. Иными словами, чем чаще вы видите собак, тем быстрее начинает функционировать распознающая их сеть, тем эффективнее она работает и тем лучше вы начинаете определять и общие для всех собак отличительные признаки, и различия между конкретными собаками. Приложив определенные усилия и непрерывно практикуясь, вы можете улучшить качество и разрешение ваших нейронных сетей. Например, у скрипачей очень хорошо развиты{96} нейронные сети в областях мозга, связанных с левой рукой, поскольку они активно действуют ею во время игры.

У вас уникальная подпись, у вас уникальная улыбка (а также уникальный способ вытираться полотенцем после душа), потому что нейронные сети, отвечающие за эти действия, отлично развиты и прочно сплетены устойчивыми синаптическими связями. Наверное, вы можете без запинки произнести весь алфавит от А до Я, потому что постоянное повторение в детстве сформировало устойчивую сеть нейронов, отвечающих за воспроизведение букв в определенном порядке. Но вам будет трудно произнести алфавит в обратном порядке – от Я до А, потому что соответствующая нейронная сеть в вашем мозгу отсутствует.

Таким вот образом каждый из нас строит собственную, уникальную систему нейронных сетей, которые постоянно формируются, укрепляются и совершенствуются под влиянием разнообразия окружающей нас жизни. Как только определенный электрический контур образуется, повышается вероятность того, что он будет возбуждаться и в будущем. Нейронные сети облекают в материальную форму наш опыт и, в свою очередь, направляют наши будущие действия. Эти сети определяют уникальность нашего поведения – походки, манеры речи, особенностей наших реакций на окружающее. Нейронные сети – это борозды, колеи, по которым течет наше поведение. Мозг – это запись, фонограмма нашей жизни. Сети нейронных связей – это физическое проявление наших привычек, нашей личности и наших предрасположенностей. Вы – духовная сущность, возникающая из материальных нервных сетей в вашей голове.

Смешение

В то время как Гарольд живет своей обычной жизнью, улыбка матери порождает в его голове разряды в определенных синаптических сетях. Шум проехавшего за окном грузовика тоже производит разряды – но в других сетях. Пока Гарольд учится ходить, исследуя окружающий его мир, происходит становление его сознания и рассудка. Однажды, когда Гарольду было около пяти лет, он, бегая вокруг дома, сделал нечто удивительное: с криком «Я – тигр!» мальчик «напал» на Джулию.

На первый взгляд, это простейшая игра, в которую играют все дети такого возраста. В конце концов, если попросить нас представить себе какую-то сложную задачу, то нам в голову придет что-нибудь вроде извлечения квадратного корня из числа 5041 (кстати, правильный ответ – 71). А прыгать и кричать «Я – тигр!» – что может быть проще?

Но это иллюзия. Любой копеечный калькулятор может вычислить квадратный корень. Но никакая машина не в состоянии произвести воображаемую конструкцию, выраженную фразой «Я – тигр!». Ни одна машина не может синтезировать из двух сложных конструктов – «я» маленького мальчика и свирепого «тигра» – некоторое связное единство. Тем не менее человеческий мозг может выполнить эту сверхсложную задачу с легкостью, даже не вовлекая в решение уровень сознания. Именно потому, что мы не осознаем решение, мы не понимаем, насколько оно сложно.

Гарольд умеет все это, потому что обладает способностью к обобщениям и к образованию ассоциаций из этих обобщений. Он умеет наложить сущность одной вещи на сущность другой. Если вы попросите сложный современный компьютер найти в комнате дверь, то ему придется сначала узнать все параметры комнаты, потом рассчитать форму помещения и выбрать подходящее положение двери из множества возможных вариантов, хранящихся в его памяти. А поскольку существует множество видов и размеров дверей, компьютеру, вероятно, потребуется сначала узнать, какую именно дверь он должен найти. Но для Гарольда все это проще пареной репы. В нашей памяти хранится{97} весьма смутное определение того, что такое комната, мы вряд ли сможем с ходу дать четкое определение понятия «дверь», но мгновенно находим ее, не прилагая к этому никаких осознанных умственных усилий. Мы так умны именно благодаря неопределенности нашего мышления.

Мы смотрим на разные устойчивые части мира, на его рисунок и формируем сущности. Создав сущность, которой соответствует определенный паттерн электрических импульсов в нашем мозге, мы можем очень многое сделать с ней. Мы, например, можем взять сущность собаки, а затем представить себе голос Уинстона Черчилля, раздающийся из собачьей пасти (это будет особенно легко сделать, если собака – бульдог). Некоторое внешнее сходство уже обеспечивает перекрывание соответствующих нейронных сетей, и в этом случае мы говорим: «Да, очень похоже».

Эта деятельность нервной системы, обеспечивающая возможность синтеза нейронных паттернов, называется воображением. Феномен кажется очень простым, хотя в действительности он невероятно сложен. Весь процесс заключается в том, что берутся две вещи, которые обычно существуют раздельно, мысленно смешиваются, а затем из этой смеси синтезируется третья вещь, которой никогда не существовало в природе. Жиль Фоконье и Марк Тернер пишут в книге «Как мы думаем»:

Построение интеграционной сети{98} включает в себя установление ментальных пространств, подгонку этих пространств друг к другу, их избирательную проекцию на общее смешанное пространство, локализацию обобщенных структур, их проекцию на входы, присоединение новых структур к входам или смешанному образу, а затем выполнение различных операций над последним.

И это только начало. Если у вас есть склонность к невероятно сложным и трудным для восприятия рассуждениям, то почитайте работу ученых, которые пытаются свести воедино точную последовательность событий, порождающих воображение, или, как они мило выражаются, «мышление в двойных рамках».

Как бы то ни было, Гарольд стал в этом деле настоящим маленьким гением. В течение пяти минут он мог побывать тигром, поездом, машиной, мамой, бурей, домом или муравьем. В возрасте примерно четырех лет он уверился, что он «солнечное существо», родившееся на Солнце. Родители изо всех сил старались убедить его, что на самом деле он родился на Земле, в больнице, но Гарольд каждый раз с самым серьезным видом отвергал эту очевидную истину. Джулия и Роб стали понемногу опасаться, что произвели на свет ребенка, страдающего каким-то психическим расстройством.

На самом деле Гарольд просто слегка заплутал в окружающих сущностях. Став немного старше, он создал «мир Гарольда», собственную Вселенную – она была учреждена исключительно ради прославления и возвеличивания Гарольда (ученые называют этот феномен «паракосмизмом»). В этом мире все носили имя Гарольд и поклонялись самому Гарольду, который был в этом мире королем. В его мире люди питались довольно ограниченным ассортиментом пищи – главным образом пастилой и драже M&M’s – и проводили бо́льшую часть времени в спортивных играх. У «мира Гарольда» была и своя история, события из воображаемого мира фантазий, хранившиеся в банке памяти, – точь-в-точь как записанная в хрониках история нашего реального мира.

Гарольд действительно всю жизнь был великим мастером ассоциаций, обобщений и выдумывания всяческих историй. Если бы вам пришлось оценивать способность Гарольда к переработке информации, то вы бы нашли, что она немного выше средней, хотя в ней, в принципе, не было ничего особенного или выдающегося. Тем не менее с детства он обладал замечательным умением извлекать из информации ее суть и талантливо играл своими нейронными сетями. Значит, он действительно преуспел в создании моделей существующей реальности и моделей фантастических, альтернативных реальностей.

Иногда нам кажется, что воображение – с точки зрения теории познания – очень простой процесс, так как у детей оно развито лучше, чем у взрослых. На самом деле воображение – дело очень трудное, требующее массы энергии и большой практики. Люди, обладающие даром воображения, могут сказать: «На твоем месте я поступил бы так-то». Или они могут заключить: «Я делаю это так-то и так-то, но если я начну делать это по-другому, то работа пойдет быстрее». Такое «мышление в двойных рамках» и умение делать предположения «от обратного» очень полезны в реальной жизни.

Рассказывание историй

В возрасте от четырех до десяти лет Гарольд, сидя за столом, часто цитировал фразы из рекламных роликов или телевизионных программ, причем каждый раз цитировал к месту и по теме общего разговора. Он кстати вворачивал трудные слова, хотя, если бы вы спросили его, что они означают, мальчик бы сильно затруднился с определением. Иногда он словно выстреливал целыми строчками из древних песен Пола Маккартни и его группы Wings, причем цитаты эти опять же оказывались как нельзя более к месту. Люди смотрели на Гарольда с изумлением и спрашивали: «Кто этот маленький старичок?»

На самом деле никакой старичок не прятался в мозгу Гарольда. Вместо старичка там работал маленький синтезатор. Роб и Джулия, как могли, организовывали жизнь сына. День за днем повторялись одни и те же действия с вполне ожидаемыми результатами. Эта рутина запечатлелась в мозге Гарольда в виде фундаментальной устойчивой структуры. Стараясь вырваться из этого порядка, из плена регулярности и дисциплины, мозг Гарольда периодически бунтовал, позволяя себе магическим образом комбинировать самые, казалось бы, неподходящие друг к другу фрагменты.

Роб и Джулия от всей души радовались бы такой свободе воображения, если бы Гарольд из-за этого не испытывал трудностей в реальной жизни. Роб и Джулия видели, как другие дети послушно шли с родителями по супермаркету, держась за тележку. Но Гарольд никогда этого не делал. Ему обязательно надо было удрать от родителей и бродить по магазину своими – абсолютно непредсказуемыми – путями, из-за чего его все время приходилось одергивать, хватать и держать за руку. Другие дети прилежно выполняли задания воспитательниц в детском саду, но Гарольд никогда не мог следовать инструкции; он всегда и все старался сделать по-своему. Гарольд был совершенно неуправляем в самолете и вгонял родителей в краску в ресторане. На родительских собраниях учителя жаловались, что у них уходит слишком много времени на то, чтобы призвать Гарольда к порядку. Казалось, что он никого не слушался и никогда не делал того, о чем его просили.

Роб и Джулия устали от его причуд и капризов и попытались навести более строгий порядок в его жизни. Джулия искала в магазинах книги по воспитанию и, упав духом, начала подозревать, что растит ребенка, которого однажды непременно сфотографируют для рекламы лекарств от синдрома повышенной активности и дефицита внимания.

Однажды вечером – Гарольд в то время еще ходил в детский сад – Роб зашел в его комнату и застал сына лежащим на полу в окружении маленьких пластиковых фигурок. Слева выстроились рядами зеленые солдатики, вокруг солдат толпились такие же пластиковые пираты, а прямо перед собой Гарольд устроил настоящую пробку из маленьких машинок. Сынишка ловко орудовал Дартом Вейдером, который крушил Солдата Джо[31]. Солдаты попытались атаковать пробку из машин, но были отброшены назад. Гарольд воевал, издавая воинственные кличи – то громче, то тише – в зависимости от переменчивой военной удачи и накала сражения. При этом Гарольд непрерывно комментировал происходящее. Иногда он говорил шепотом, но потом возвышал голос до крика: «И тут толпа дико взревела?»

Роб, как зачарованный, стоял в дверях минут десять, наблюдая за игрой Гарольда, который, на мгновение отвлекшись от игры, бросил беглый взгляд на отца, а потом снова погрузился в боевые действия, бодро сделал выговор одной из своих плюшевых обезьян, а потом принялся вселять мужество в двухдюймовых солдатиков. Потом он погладил машинки, чтобы им не было больно, и отругал черепаху за трусость.

В историях Гарольда действовали генералы и солдаты, мамы и папы, зубные врачи и пожарные. С самого раннего возраста он разобрался в социальных ролях этих и других персонажей театра жизни. В одной игре он исполнял роль воина, в другой – врача, в третьей – шеф-повара, воображая при этом, как эти люди мыслят, примеряя на себя эти мысли и воплощая их в действие.

Многие истории Гарольда касались его будущей жизни и были полны фантазий о том, каких почестей и какой известности он добьется. Роб, Джулия и их взрослые друзья иногда мечтали о деньгах и комфорте, но Гарольд и его товарищи по играм грезили только о славе.

Однажды субботним вечером к Гарольду пришли поиграть его друзья. Они уселись с игрушками в детской, и Гарольд объявил, что все они будут пожарными. Сейчас загорится воображаемый дом, и для того, чтобы потушить огонь, им понадобятся шланги, грузовики и множество топоров. Каждый мальчишка должен был взять на себя одну из ролей в пьесе, задуманной Гарольдом. Роб незаметно подкрался к полуоткрытой двери и принялся наблюдать. Он огорченно смотрел, как Гарольд, разыгрывая из себя маленького Наполеона, распоряжался, кому из мальчиков вести пожарную машину, а кому тащить шланг. В результате долгих обсуждений и споров маленькие пожарные решили, что именно им позволено делать в воображаемом мире, который они себе соорудили. Оказалось, что даже в мире буйной фантазии должны быть жесткие правила, которые долго обсуждались. У Роба даже сложилось впечатление, что эти правила были важнее самой игры.

Роб заметил, что каждый из мальчиков изо всех сил старался самоутвердиться и вся игра была подчинена волнообразным колебаниям – от тихого согласия до громких споров. Сначала все шло хорошо, но потом возникла трудная ситуация, справиться с которой они могли только совместно. Потом, одержав победу, мальчики снова погрузились в безмятежное спокойствие. Каждый эпизод игры непременно заканчивался победой: «Все стало хорошо!» Это был момент славы для всех участников игры.

Минут двадцать Роб, словно доктор Спок[32], молча наблюдал за детьми, но потом не выдержал и присоединился к мальчикам, вступив в команду Гарольда.

Это была роковая ошибка – как если бы далекий от баскетбола человек вздумал поиграть в отборочном матче за клуб «Лос-Анджелес Лейкерс».

За годы своей взрослой жизни Роб дисциплинировал свой ум, в совершенстве овладев определенным стилем мышления. Это мышление, построенное на логике и анализе, психолог Джером Брюнер{99} назвал «парадигматическим мышлением». Осязаемые плоды такого мышления – юридические документы, деловые записки или научные статьи. Парадигматическое мышление – это умение отвлечься от конкретной ситуации, вычленить самые значимые факты, организовать их в систему, выработать на ее основе общие принципы и задать нужные вопросы.

Беда в том, что Гарольд и его друзья в своей игре руководствовались совершенно иным способом мыслить, который Брюнер назвал «повествовательным (нарративным) мышлением». Гарольд и его друзья вдруг стали ковбоями на ранчо. Они просто начали сразу что-то делать – ездить верхом, ловить лошадей арканами, строить дома. Сюжеты возникали и развивались сами собой, и каждый раз было интуитивно понятно, имеет ли смысл данный сюжет, вписывается ли он в общую канву игры или нет.

Ковбои дружно работали, но потом нечаянно поссорились. Пока они ругались, у них разбежались все коровы. Пришлось строить загон. Потом начались торнадо, и ковбои снова объединились, чтобы не погибнуть самим и спасти скот. Когда опасность миновала, они снова нечаянно поссорились. Потом вдруг пришли Завоеватели.

Повествовательное мышление – мифологическое мышление. Оно содержит аспекты, обычно отсутствующие в парадигматическом мышлении: понятия добра и зла, возвышенного и земного. Мифологическое мышление не только помогает рассказать историю, оно придает смысл эмоциям и нравственному чувству, которое внушено рассказом.

На вторжение Завоевателей мальчики отреагировали панически. Они упали на ковер и принялись строить своих пластиковых коней в боевой порядок, крича друг другу: «Как же их много!» Казалось, война проиграна, все погибло, но тут Гарольд вытащил откуда-то гигантского белого коня, в десять раз больше остальных игрушек, и торжественно спросил: «Кто это?» И сам же ответил: «Это Белый Конь!»

Благородное животное бросилось на Завоевателей. Тут двое мальчиков перешли на сторону Завоевателей и обрушились на Белого Коня. Развернулось поистине эпическое сражение. Белый Конь яростно топтал Завоевателей, но и они наносили Коню тяжелые раны. Очень скоро все Завоеватели были перебиты, но и Белый Конь героически погиб. Мальчики накрыли его погребальным саваном и торжественно, с почестями похоронили, а душа Коня вознеслась на небо.

Роб чувствовал себя неуклюжим ослом среди расшалившихся газелей. Детское воображение резвилось и играло; Роб, словно вьючное животное, тащил непосильную ношу. Они видели добро и зло, а он – только пластик и металл. Через пять минут у него от напряжения тупо заныл затылок. Роб страшно устал от попыток поиграть на равных с сыном и его командой.


Наверное, когда-то в детстве и сам Роб был способен на такую виртуозную ментальную гимнастику, но потом, думал он, наступила зрелость. Он научился лучше концентрировать внимание, но зато разучился сопоставлять логически несопоставимое. Ум его потерял способность легко перескакивать от одних ассоциаций к другим. Вечером, когда Роб рассказал Джулии о том, что он, оказывается, не может мыслить случайными категориями, как Гарольд, она ответила с подкупающей простотой: «Ничего, наверное, он тоже это перерастет».

Робу очень хотелось с этим согласиться. Между тем, все истории Гарольда всегда имели счастливый конец. Дэн П. Макадамс{100} считает, что дети вырабатывают особую повествовательную тональность, которая на всю жизнь накладывает отпечаток на все истории, какие им предстоит рассказывать. Дети постепенно усваивают устойчивую предпосылку: любая история должна закончиться либо хорошо, либо плохо (выбор зависит от условий воспитания в раннем детстве). В это время закладывается фундамент историй, в которых все цели достижимы, все раны затягиваются, покой восстанавливается, а мир понятен.

Вечером, перед тем как уснуть, Гарольд имел обыкновение разговаривать со своими игрушками. Родители, уставшие за день, оставались внизу, в гостиной, и прислушивались. Они не могли разобрать слов, но хорошо слышали модуляции голоса Гарольда. Вот он что-то спокойно объясняет, вот в голосе его появляются тревожные нотки, вот он убеждает в чем-то своих воображаемых друзей. Как говорили Джулия и Роб, Гарольд в такие моменты становился похожим на «человека дождя», живущего в своем причудливом внутреннем мире. Им было тревожно и страшно: когда же, наконец, их мальчик покинет свой «мир Гарольда» и станет обычным представителем рода человеческого. Но наверху было уже тихо – Гарольд, преподав урок своим обезьянам, крепко спал.

Глава 5. Привязанность

Однажды – Гарольд тогда учился во втором классе – Джулия вызвала его из детской на кухню и со всей возможной твердостью велела немедленно садиться за уроки. Гарольд завел свою обычную песню о том, что уроки сегодня делать не надо, и привел тысячу причин.

Сначала он сказал матери, что им вообще ничего не задали. Когда эта неуклюжая выдумка лопнула, словно мыльный пузырь, Гарольд заявил, что сделал уроки в школе. Это тоже не прошло, и теперь в ход пошли все менее правдоподобные заявления. Он сделал уроки в школьном автобусе; он забыл дневник в школе; задание оказалось слишком трудным, и учительница разрешила его не делать. Он бы с удовольствием сделал уроки, но это, к сожалению, невозможно, потому что учительница не успела объяснить, как их делать. Да и спрашивать будут только на следующей неделе, поэтому вполне можно сделать все завтра… Ну и так далее.

Выслушав этот ежедневный ритуал, Джулия велела Гарольду немедленно принести школьный рюкзак. Гарольд поплелся в прихожую, как осужденный убийца на эшафот.

Рюкзак Гарольда мог бы послужить учебным пособием по теме «Чем интересуются мальчишки», а кроме того, наводил на мысль, что его владелец всерьез готовится к многообещающей карьере бездомного бродяги. Покопавшись в многочисленных геологических пластах, в рюкзаке можно было обнаружить раскрошенные соленые крендельки, пустую банку из-под сока, несколько игрушечных машинок, карточки для «Покемона», игровую приставку, рисунки, старые домашние задания на листочках, тетрадку за первый класс, засохшие огрызки яблок, очень нужные камешки, старую газету, ножницы и медный свисток. Весил рюкзак чуть меньше среднего «фольксвагена».

Джулия, повинуясь неведомому ей самой инстинкту, выудила из груды этого хлама папку с заданием. Говорят, что история движется по кругу, и что касается истории и философии школьных папок, то это абсолютно верно. Бывают эпохи, когда эти папки делают из двух листов пластика или картона, скрепленных тремя кольцами. Потом времена меняются, и папки становятся картонными, с клапанами. Видимо, в министерстве образования все время обсуждают достоинства и недостатки первой и второй систем. А может быть, они сменяют друг друга, подчиняясь астрологическим законам движения небесных сфер.

Джулия нашла листок с уроками и пала духом, поняв, что сейчас минимум час уйдет на выполнение десятиминутного задания. Для практической работы Гарольду требовалось совсем немного: обувная коробка, шесть цветных маркеров, бумага для поделок, метровый кусок картона, льняное масло, черное дерево, коготь трехпалого ленивца и немного клея с блестками.

Джулия смутно подозревала{101} – а исследования Харриса Купера из университета Дьюка доказали это, – что существует очень слабая корреляция между объемом выполненных домашних заданий и результатами тестов, экзаменов и других способов контроля успеваемости. Джулия, кроме того, подозревала, что все эти мучения с выполнением домашних заданий имеют совсем иную цель – убедить родителей в том, что их детки получают правильное воспитание и образование; сделать из детей накануне их вступления во взрослую жизнь интеллектуально истощенные автоматы; или, если взглянуть на дело более оптимистически, – привить детям навыки к учению, которые пригодятся им в дальнейшей жизни.

Как бы то ни было, Джулия, проклиная свою родительскую долю, над которой все смеются, но мало кто от нее отлынивает, препоясала чресла, приготовившись к сеансу подкупа и лести. В течение следующих пяти минут перед Гарольдом развернулись умопомрачительные перспективы: он получит золотые звездочки, сладости и игрушечный БМВ, если немедленно сделает уроки.

После неизбежного провала тактики пряника Джулия была вынуждена взять кнут: она поклялась, что отлучит Гарольда от телевизора, отнимет у него все компьютерные игры и видео. А потом вычеркнет его из завещания и посадит его в картонную коробку на хлеб и воду.

Но Гарольд оказался крепким орешком. Его не удалось ни соблазнить посулами, ни запугать угрозами, либо потому, что он был еще неспособен сопоставить долгие страдания с преходящим неудобством, либо потому, что понимал, что у матери нет ни малейших резонов лишать его телевизора – ведь ей тогда самой придется развлекать сына целую неделю.

В конце концов Джулии все же удалось усадить Гарольда с уроками за кухонный стол. Она отошла, чтобы налить себе стакан воды, а когда через 7,82 секунды вернулась к столу, Гарольд вручил ей листок с выполненным заданием. На бумаге красовались три или четыре неразборчивых знака – по-видимому, буквы раннесанскритского алфавита.

Это было только начало. Теперь Джулии предстояло объяснить, что домашнее задание надо делать медленно и вдумчиво. И по возможности на английском языке. Гарольд – столь же привычно – принялся протестовать, чувствуя себя самым несчастным на свете человеком, который заблудился в хаосе совершенно невыполнимых требований. Джулия по опыту знала, что ей потребуется еще пятнадцать минут, чтобы привести сына в то умственное состояние, когда он начнет хоть что-то соображать. Со стороны это выглядело так, будто они давно договорились, что Гарольд будет каждый день протестовать и бунтовать, после чего последует капитуляция и выполнение уроков.

Современная наука считает, что реакция Гарольда – это нормальная реакция человека, чью свободу подавляют абсурдные требования цивилизации. Чистота и творческая активность ребенка подвергаются насилию со стороны отлитого в неумолимые формы общества. Человек рождается свободным, чтобы влачить всю жизнь в тяжких цепях.

Но, глядя на сына, Джулия едва ли понимала, что и без домашних заданий, без родительского надзора, без внешнего руководства Гарольд отнюдь не свободен. Это дитя Гарольд, которого философы возвеличивают как образец невинного восторга, на самом деле – пленник своих побуждений. Неорганизованная свобода – сама по себе рабство.

Гарольд искренне хотел сделать уроки. Он хотел быть хорошим учеником, хотел доставлять удовольствие учительнице, маме и папе. Но он просто органически был на это неспособен. Он ничего не мог поделать ни со своим рюкзаком, больше похожим на помойку, ни со своей неорганизованной жизнью. Сидя с матерью за столом, он никак не мог сосредоточить внимание на одном предмете. Что-то упало в раковину – надо немедленно вскочить и посмотреть. Внезапно возникшая мысль неодолимо гнала его к холодильнику. Рука сама тянулась к интересному конверту, почему-то лежавшему возле кофемашины.

Гарольд не был свободен, он был жертвой остатков своего «лампового» сознания, когда внимание отвлекается на любой стимул, попадающий в круг света, а способность подавлять эти побуждения пока еще не развита. Гарольд был достаточно умен, чтобы понимать, что он не может управлять собой. Он не мог избавиться от царившей в нем сумятицы. Он впадал в отчаяние и думал, что он плохой.

Честно говоря, бывали вечера, когда Джулия теряла терпение и еще больше усугубляла положение. В такие моменты усталости и отчаяния она просто приказывала Гарольду собраться и сделать уроки. Ну почему, почему он не может справиться с такими пустяковыми задачками, ведь он знает, как их решить! Это же совсем просто!

Но и это не помогало.

Правда, у Джулии было еще одно средство. Когда сама она была ребенком, ее семья часто переезжала с места на место. Девочке приходилось менять школы, и порой ей было трудно заводить новых друзей. В такие моменты она сближалась с матерью и очень много времени проводила с ней. Мать и дочь часто и подолгу гуляли, пили вместе чай, и мать, которой тоже было одиноко и неуютно в новом городе, открывалась дочери в задушевных беседах. Она говорила маленькой Джулии, что сильно нервничает в незнакомом месте, рассказывала о том, что ей нравилось, а что нет, по чему она скучала и на что надеялась. Джулия была польщена маминой откровенностью. Ведь она всего лишь маленькая девочка, а с ней делятся самым сокровенным, как со взрослой. Это была большая честь – быть допущенной в мамин мир.

Но нынешняя жизнь Джулии была совсем не похожа на жизнь ее матери. Во многих отношениях эта современная жизнь была намного легче, хотя и приходилось тратить время на всякие поверхностные пустяки – например, на покупку новых модных полотенец для гостевой комнаты, которые она подсмотрела в гламурном журнале о жизни знаменитостей. Тем не менее многое от усвоенной в детстве модели поведения и отношения к жизни крепко засело в голове Джулии. Не думая о том, что она копирует поведение матери, и, скорее всего, даже не понимая этого, она иногда делилась с Гарольдом своими сокровенными воспоминаниями. Как правило, это случалось, когда оба были на грани срыва, хотя и не осознавали этого. Когда становилось совсем невмоготу, Джулия вдруг, без всяких видимых причин, принималась рассказывать Гарольду о своем детстве и юности. Сын удостаивался привилегии приобщиться к маминой жизни.

В этот вечер Джулия угадала странное одиночество Гарольда, изо всех сил сопротивлявшегося своим внутренним побуждениям и случайным импульсам. Повинуясь внезапно нахлынувшему чувству, Джулия обняла сынишку и принялась рассказывать.

Она рассказала Гарольду целую историю. Из всех воспоминаний она выбрала одно – о том, как после окончания колледжа они с друзьями проехали всю страну на велосипедах. Она рассказывала о том, как они ритмично работали педалями, как ночевали в палатках под открытым небом, как Аппалачи сменились Великими равнинами, а на смену равнине пришли Скалистые горы. Джулия рассказывала, каково это – проснуться утром и видеть вдали горы, а потом ехать к ним час за часом и видеть, что они и не думают приближаться. Рассказала она и о веренице «кадиллаков», вкопанных стоймя вдоль шоссе[33].

Джулия рассказывала, а Гарольд буквально пожирал ее блестящими от восхищения глазами. Она отнеслась к нему с уважением, как к взрослому, впустила его в самую таинственную сферу – в то время своей жизни, когда Гарольд еще не родился. Это понемногу расширяло обозримое для него пространство времени. Он начинал исподволь узнавать о девичьих годах матери, о том, как она росла, как достигала зрелости, о том, как он сам появился на свет, как он живет сейчас и какие приключения ждут его впереди.

Джулия, рассказывая, не сидела без дела. Она прибирала кухню, выбрасывала пустые коробки и ненужные письма и счета. Гарольд, подавшись вперед, смотрел на Джулию так, словно она подвела его к роднику после изнурительного похода. Уже несколько лет Гарольд пользовался Джулией как орудием, упорядочивавшим его жизнь, и только теперь, во время этого случайного рассказа, Гарольд начал понимать, как делать это самому.

Джулия взглянула на Гарольда и увидела, что он держит во рту карандаш. Мальчик не грыз его, он просто машинально держал его между зубами, как обычно делал, когда о чем-то напряженно думал. Неожиданно Гарольд стал выглядеть почти счастливым и гораздо более собранным. Своей историей Джулия что-то разбудила в Гарольде, какую-то скрытую память о том, каково это – быть спокойным и уверенным в себе и своих силах. Она увлекла его продолжительным разговором, которого он сам еще не смог бы вести. Это было настоящее чудо – выслушав историю, Гарольд безо всяких усилий справился с уроками.

Но, конечно, на самом деле в этом не было ничего чудесного. Если за годы своего существования психология развития и сделала хоть один правильный вывод, так это вывод о том, что родители не должны быть блестящими психологами или одаренными педагогами для того, чтобы успешно воспитывать детей. Все, чем занимаются родители – включая обучающие карточки, специальные упражнения и учебные пособия, призванные делать из детей автоматы для достижения успеха, – совершенно неэффективно. На самом деле родители должны быть просто добры к своим детям. Родители должны обеспечить своим детям стабильный и надежный ритм жизни, уметь подстраиваться под нужды и потребности детей, сочетая при этом тепло и требовательность. Им нужно установить крепкие эмоциональные узы, на которые ребенок может опереться в стрессовой ситуации. Родители должны своим примером показывать, как они справляются с трудными жизненными ситуациями, чтобы в подсознании детей возникали полезные модели поведения.

Тесная связь

Социологи изо всех сил стараются хотя бы отчасти понять механизмы развития и созревания человека. В 1944 году британский психолог Джон Боулби опубликовал книгу «Сорок четыре несовершеннолетних вора», в которой свел результаты своих наблюдений над малолетними правонарушителями. Боулби заметил, что в большинстве случаев эти мальчики были в раннем возрасте покинуты своими родителями и страдали от гнева, чувства унижения и ощущения собственной никчемности. Самое частое объяснение: «Она ушла от меня, потому что я плохой»{102}.

Боулби отметил, что эти мальчики подавили в себе чувства любви и привязанности и приняли на вооружение иную тактику, помогавшую справляться с мучившим их чувством заброшенности. Боулби считал, что главное, в чем нуждались эти дети, – безопасность и возможность исследовать мир. Они нуждались в любви тех, кто заботился о них, но, с другой стороны, у них была потребность выйти в большой мир и стать самостоятельными. Боулби считал, что эти две потребности, несмотря на то что они часто противоречат друг другу, на самом деле тесно связаны между собой. Чем более защищенным чувствует себя ребенок дома, тем смелее он исследует окружающий мир. Сам Боулби выразил эту мысль так:

Всех нас, от колыбели до могилы{103}, можно считать счастливейшими людьми, если наша жизнь состоит из долгих или кратких вылазок из неприступной крепости, построенной теми, кто нас защищает.

Работа Боулби помогла сдвинуть с мертвой точки наше понимание детства и сути человеческой натуры в целом. До него психологи были склонны изучать индивидуальное поведение людей, а не их отношения. Боулби сумел показать, что отношения ребенка с матерью или заменяющим ее человеком определяют будущий взгляд ребенка на себя, на мир и на свое место в нем.

До выхода в свет работы Боулби, да, впрочем, и после этого, многие считали и считают, что главное – сознательный выбор человека. Предпосылка этого отношения такова: люди смотрят на простой мир, а затем, на основании своих наблюдений, принимают сложные и трудные решения. Боулби, напротив, сосредоточил свое внимание на формирующихся в нашем мозгу моделях, которые в первую очередь организуют и упорядочивают восприятие мира.

Например, ребенок рождается на свет с определенной унаследованной чертой характера – скажем, раздражительностью. Допустим, этому ребенку повезло, и его мать умеет безошибочно «читать» его настроение. Она берет его на руки, когда ребенок этого хочет, а когда он хочет, чтоб его вернули на пол, ставит его на пол. Мать подталкивает ребенка к действию, когда он хочет действовать, и оставляет его в покое, когда он хочет побыть один. Ребенок начинает понимать, что он – существо, живущее в непрерывном диалоге с другими. Он осознает, что мир – это множество осмысленных диалогов. Кроме того, он начинает понимать, что если он посылает окружающим какой-то сигнал, то его, вероятно, услышат и поймут. Он научается понимать, что получит помощь, если вдруг окажется в беде. Ребенок вырабатывает ряд предположений о том, как устроен окружающий мир, и, выходя за пределы семьи, полагается на эти предположения, взаимодействуя с незнакомыми людьми (при этом его предположения либо подтвердятся, либо будут опровергнуты).

Ребенок, воспитанный в системе внимательных отношений, знает, как вступить в разговор с незнакомыми людьми и как понимать социально значимые сигналы. Он видит, что мир гостеприимен. Ребенок, воспитанный в системе угрожающих отношений, растет боязливым, отчужденным и агрессивным. Такие дети часто ощущают угрозу там, где ее нет. Они, как правило, не понимают социально значимых сигналов и, в свою очередь, не считают себя людьми, которых стоит выслушать. Это подсознательное построение реальности определяет, что мы видим вокруг себя и на что в первую очередь обращаем внимание. Эта модель реальности в значительной степени определяет, к чему приведут наши действия.

Существует множество способов оценить отношения между родителями и детьми, но ученица Боулби Мэри Эйнсуорт пришла к выводу, что решающий момент настает, когда ребенка отрывают от объекта его привязанности и принуждают – пусть на протяжении всего нескольких минут – самостоятельно исследовать окружающий мир. Чтобы изучить эти моменты перехода от безопасности к исследованию, Эйнсуорт разработала тест «Незнакомая ситуация». Типичные изменения ситуации в этом тесте такие: сначала мать с ребенком (обычно в возрасте от девяти до 18 месяцев) входила в комнату, где было множество интересных игрушек, привлекающих внимание ребенка. Потом в комнату входил незнакомый человек, а мать выходила, оставив ребенка наедине с незнакомцем. Спустя короткое время мать возвращалась, а потом выходила из комнаты вместе с незнакомцем, оставляя ребенка наедине с игрушками. Через некоторое время незнакомец возвращался. Эйнсуорт и ее коллеги тщательно наблюдали за детьми в моменты изменения ситуации. Насколько сильно выражен протест в момент ухода матери? Как реагирует ребенок на ее возвращение? Как он реагирует на появление незнакомца?

В течение последующих десятилетий{104} через тест «Незнакомая ситуация» прошли тысячи детей в психологических лабораториях всего мира. Примерно две трети детей начинают горько плакать, когда мама уходит, и бросаются ей навстречу, когда она возвращается. Считают, что такие дети очень прочно привязаны к матери. Приблизительно одна пятая часть детей не проявляют особых чувств, когда мать уходит, и не спешат к ней навстречу при ее возвращении. Таких детей считают избегающими привязанностей, замкнутыми и необщительными. Наконец, в последнюю группу входят дети, не проявляющие последовательной реакции на уход и возвращение матери: они могут броситься ей навстречу и сердито ударить, подбежав к ней вплотную. Говорят, что такие дети обладают привязанностью амбивалентного или дезорганизованного типа.

Выделение этих категорий страдает всеми теми же недостатками, что и все прочие попытки разделить людей на категории. Тем не менее существует объединяющая множество психологических исследований теория привязанности, изучающая вопрос о том, как различные типы привязанности соотносятся с разными стилями родительского воспитания и в какой мере детская привязанность формирует отношения и достижения ребенка в течение всей его последующей жизни. Оказывается, что степень привязанности даже в годовалом возрасте в достаточной степени связана с тем, как ребенок будет учиться в школе, насколько преуспеет в жизни и какими будут его отношения с людьми в зрелом возрасте. Конечно, результаты одного теста, проведенного в младенчестве, не определяют всю дальнейшую жизнь. Ничья судьба не решается окончательно уже в детстве. Но, несмотря на это, проведенные исследования обеспечивают понимание внутренних рабочих моделей, создаваемых отношениями родителей с детьми, моделей, которые затем используются для ориентации в окружающем мире.

Дети с прочной привязанностью{105} живут с родителями, чувствующими желания ребенка и своим поведением отражающими его настроение. Матери таких детей успокаивают их, когда они встревожены, и весело играют с ними, когда дети довольны и счастливы. Не надо думать, что у всех таких детей совершенные родители и идеальные отношения с ними. Дети – отнюдь не хрупкие создания. Родители могут их наказывать, терять терпение, а иногда просто не обращать на них внимания, но если общая картина отношений отражает неподдельную заботу, то дети все равно чувствуют себя уверенно в присутствии родителей. Кроме того, стало ясно, что не существует единственно правильного стиля родительского воспитания. Родители могут строго наказывать ребенка, но до тех пор, пока ребенок считает диалог с родителями последовательным и предсказуемым, привязанность его к родителям не ослабевает.

У родителей, сумевших настроиться на ребенка, в мозгу происходит выброс окситоцина. Некоторые ученые, повинуясь своей привычке к малопонятным терминам, называют окситоцин «аффилиативным нейропептидом». В переводе на человеческий язык это означает, что выброс этого белкового гормона способствует установлению дружеских уз. Выработка окситоцина усиливается во время родов и когда мать кормит ребенка грудью. Окситоцин выбрасывается в кровь, когда, насладившись оргазмом, влюбленные смотрят друг другу в глаза. Повышается продукция окситоцина и тогда, когда обнимаются друзья или близкие родственники. Этот гормон дает людям мощное ощущение довольства жизнью, ощущение радости. Другими словами, окситоцин – это вещество, способствующее объединению людей.

Дети с прочной привязанностью к своим родителям легко справляются со стрессами. Меган Гуннар, ученая из университета штата Миннесота, показала, что, если ребенку, сильно привязанному к родителям, сделать укол, он, конечно, заплачет от боли, но в его крови не произойдет повышения уровня кортизола. Дети, не отличающиеся сильной привязанностью, после укола плачут точно так же, но, поскольку они не рассчитывают на помощь родителя или опекуна, уровень кортизола у них в крови, скорее всего, повысится – как реакция на ставший привычным стресс. Дети с прочной привязанностью к родителям обычно легко заводят друзей в школе и в летних лагерях. В школе такие дети знают{106}, как использовать учителей и других взрослых для достижения успеха. Эти дети не чувствуют потребности все время жаться к учителю, но в то же время они и не отчуждаются от него. Они подходят к учителям, когда это нужно, но потом спокойно отходят. Обычно такие дети правдивы{107} в течение всей последующей жизни и не чувствуют потребности лгать, чтобы возвыситься в глазах окружающих.

Избегающие привязанностей дети растут, как правило, в семьях, в которых родители эмоционально холодны и психологически недоступны. Такие родители мало общаются с детьми и не заботятся о полноценном эмоциональном контакте. Иногда такие родители говорят правильные слова, но слова эти не сопровождаются любовными жестами и прикосновениями. В ответ дети вырабатывают внутреннюю модель отношений с миром, в которой они должны заботиться о себе сами. Они приучаются ни в чем не полагаться на других и на всякий случай держаться от них подальше. В тесте «Незнакомая ситуация» такие дети не протестуют{108} (по крайней мере внешне), когда мать покидает комнату. Правда, у них в это время повышается частота пульса и на самом деле они сердятся и расстраиваются. Оставшись одни, такие дети не плачут, а продолжают спокойно играть в одиночестве.

Становясь старше, эти дети, на первый взгляд, кажутся удивительно независимыми и зрелыми. В первые же недели учебы в школе они завоевывают симпатии учителей. Но постепенно становится ясно, что они не способны устанавливать тесные дружеские связи ни с другими детьми, ни со взрослыми, а кроме того, страдают хронической тревожностью и легко теряются в ситуациях, требующих общения с новыми людьми. В книге Алана Сроуфа, Байрона Эгеланда, Элизабет Карлсон и Эндрю Коллинза «Развитие личности» описано, как такой ребенок входит в класс:

Он идет извилистым курсом{109}, словно парусник, ловящий ветер. Возле учительницы он замедляет шаг. На лице появляется выражение тревоги. Затем ребенок поворачивается к учительнице спиной и на мгновение застывает на месте, как будто ожидая, что она сейчас его остановит.

Взрослые, в детстве слабо привязанные к родителям{110}, как правило, плохо помнят свои юные годы. Они могут описать свое детство в самых общих чертах, но в их жизни не было настолько эмоционально значимых моментов, чтобы они сохранились в памяти. Таким людям часто трудно устанавливать тесные дружеские и любовные связи. Эти люди могут блистать логикой в диспутах и обсуждениях, но чувствуют себя неловко, когда разговор касается эмоций или если их просят что-то рассказать о себе. По жизни они идут, очень скупо проявляя свои чувства, и лучше всего им в одиночестве. Согласно исследованиям Паскаля Вртички{111} из Женевского университета, у взрослых, отличавшихся в детстве слабой привязанностью к родителям, при общении с другими людьми (слабее активируются области головного мозга, ассоциирующиеся с получением удовольствия. К 70-летнему возрасту такие люди оказываются в одиночестве в три раза чаще{112} своих сверстников, у которых было более счастливое детство.

У детей с амбивалентной или дезорганизованной привязанностью{113} родители, как правило, отличаются непостоянством. В какой-то момент такой родитель может приласкать, а в другой – равнодушно пройти мимо, не заметив ребенка. Иногда такие родители могут быть чрезмерно навязчивыми, но в следующую минуту холодно отстраниться. С такими родителями детям трудно выработать какую-то внятную и последовательную линию поведения. Дети одновременно испытывают желание{114} броситься на шею маме и папе и убежать от них прочь. Если такого ребенка поставить в пугающую ситуацию – даже в возрасте одного года, то он не будет с надеждой смотреть в сторону матери, как это сделает ребенок с сильной привязанностью. Он отвернется{115}.

Становясь старше, такие дети бывают более робкими{116} и боязливыми, чем большинство их сверстников. Эти дети часто видят угрозы там, где их нет, им трудно контролировать свои побуждения. Стресс от ранней неустойчивой привязанности может оказать сильное и долговременное влияние. У девочек, выросших без отца, раньше приходят месячные, даже если нет других неблагоприятных факторов. Как правило, в юности такие девочки бывают неразборчивы в своих связях{117} и знакомствах. У детей с дезорганизованной привязанностью к семнадцати годам чаще развивается разнообразная психопатология{118}. У детей из дезорганизованных семей меньше число и плотность синаптических связей в головном мозге, так как психологические детские травмы препятствуют образованию новых синапсов{119}.

Подчеркиваю, что все это отнюдь не значит, будто уровень ранней привязанности фатальным образом предопределяет течение дальнейшей жизни. Это далеко не так, отчасти потому, что некоторые люди обладают в высшей степени устойчивым и жизнерадостным характером, позволяющим преодолеть неблагоприятные условия детства (даже среди людей, подвергшихся в детстве сексуальному насилию, у трети не обнаруживается серьезных последствий). Отчасти это объясняется тем{120}, что жизнь многомерна и сложна. Ребенок, страдающий от слабой связи с родителями, может найти хорошего наставника в лице учителя или доброй тетушки, которые помогут ему наладить отношения с миром. Некоторые дети обладают удивительной способностью «использовать» других людей, привязывать их к себе, если родители не справляются со своей задачей. Но тем не менее ранняя привязанность к родителям очень важна, ибо открывает путь; ранние привязанности создают подсознательные модели устройства мира.

Было проведено множество научных исследований, показывающих, как узы, связывающие детей и родителей влияют на их дальнейшую жизнь. Например, было установлено{121}, что в Германии детей с ослабленной привязанностью к родителям больше, чем в Соединенных Штатах, а в Японии больше тревожных детей. Одно из самых впечатляющих исследований было проведено в Миннесоте и подытожено в книге Сроуфа, Эгеланда, Карлсон и Коллинза «Развитие личности».

Сроуф и его коллеги наблюдали 180 детей и их семьи более трех десятилетий. Обследование семей они начинали за три месяца до рождения ребенка (чтобы нарисовать психологические портреты родителей), а затем наблюдали, оценивали и тестировали детей тысячами разных способов, прибегая при этом к услугам скрупулезных независимых наблюдателей.

Результаты этого исследования не противоречат здравому смыслу и не переворачивают наши представления, но значительно их подкрепляют. Например, было подтверждено, что в большинстве случаев в развитии слабой привязанности виноваты исключительно родители. Ясно, что родителям труднее привязаться к капризному, раздражительному, страдающему коликой ребенку, чем к спокойному и жизнерадостному. Но главную роль играет все же чуткость родителей. Родители, предрасположенные к продуктивному общению, умеющие слушать, слышать и адекватно реагировать, легко устанавливают тесные отношения с ребенком, становятся объектами его сильной привязанности. Дети крепко привязываются и к родителям, помнящим хорошие отношения со своими родителями. Чуткие родители могут крепко привязываться к трудным детям, преодолевая их наследственные недостатки.

Второе поразительное открытие заключается в том, что люди развиваются гармонично и последовательно. Дети, привязанные к своим родителям в раннем возрасте, остаются такими же и становясь старше, если не происходит какая-то катастрофа – например, смерть родителя или случай жестокого насилия. «В целом наши исследования подтверждают{122} большую предсказательную силу предыдущего опыта развития ребенка», – пишут авторы. Чуткое отношение в раннем возрасте определяет привязанность и в течение всей жизни.

Третье: уровень привязанности положительно коррелирует со школьной успеваемостью. Некоторые ученые свято верят, что, измерив IQ ребенка, они могут легко предсказать, насколько хорошо он будет учиться. Исследование Сроуфа показывает, что социальные и эмоциональные факторы оказывают не менее мощное воздействие. Сильная привязанность ребенка и чуткость воспитателя{123} связаны со скоростью овладения навыками письма и счета. У детей со слабой привязанностью к родителям чаще возникают проблемы с поведением в школе. Дети, у которых в возрасте шести месяцев были авторитарные{124}, навязчивые и непредсказуемые родители или воспитатели, в школе часто отличаются невнимательностью и гиперактивностью.

Оценивая качество отношения воспитателей{125} или родителей к ребенку 42 месяцев от роду, Сроуф и его коллеги могли с точностью до 77% предсказать, кто из детей бросит со временем среднюю школу. При этом добавление к критериям оценки уровня IQ и результатов других интеллектуальных тестов не повышало точность предсказания. Окончившие школу дети, как правило, знали, как строить отношения с учителями и сверстниками. В возрасте девятнадцати лет все такие дети могли назвать хотя бы одного учителя, с которым у них были особые, доверительные отношения. А бросали школу дети, не знавшие, как строить отношения со взрослыми. У большинства из них не было любимых учителей{126}, а «многие из них смотрели на интервьюера так, будто им задали какой-то недоступный пониманию вопрос».

Уровень и сила привязанностей в раннем детстве помогает также предсказать качество (но не количество) других отношений, развивающихся в более зрелом возрасте, в особенности романтических отношений. Эти критерии позволяют предсказать, станет ли ребенок лидером в школе, предсказать уровень уверенности подростка в своих силах, степень его участия в общественных делах, его положение в обществе.

Когда люди сами становятся родителями, они склонны воспроизводить поведение собственных родителей. 40% из тех, кто в детстве подвергался жестокому обращению{127}, дурно обращаются со своими детьми. Матери, о которых нежно заботились в детстве, будут – за редкими исключениями – так же ласково относиться к собственным детям.

Сроуф и его коллеги тщательно изучали игры родителей с детьми, стараясь найти ответы на сложные вопросы. Спустя 20 лет они наблюдали, как эти выросшие и ставшие родителями дети играют в такие же игры уже со своими детьми. Подчас игры были поразительно схожими, как, например, в приведенном ниже случае:

Если Эллис, столкнувшись{128} с непосильной для него проблемой, просит помощи у матери, та лишь закатывает глаза и смеется. Когда же Эллис, наконец, справляется с задачей, мать говорит: «Вот видишь, какой ты упрямый».

Прошло 20 лет. Теперь Эллис сам смотрит, как его сын Карл бьется над той же задачей. В такие моменты Эллис отстраняется от сына и смеется, укоризненно покачивая головой. Потом он дразнит сына: например, достает из пакета конфету и, когда ребенок подходит, чтобы ее взять, роняет ее обратно в пакет. В конце концов Эллис решает задачу сам и говорит сыну: «Это я сделал, а не ты. Куда тебе до меня!»

Сложности жизни

Если бы вы расспросили у Гарольда, когда он стал взрослым, о его детской привязанности к родителям, он бы рассказал, что был очень сильно привязан к ним. Он вспомнил бы радостные праздники, вспомнил бы прочные узы, связывавшие его с мамой и папой. И это правда: родители почти всегда были чуткими к нуждам и потребностям Гарольда, и в голове его сложились устойчивые модели социального поведения. Гарольд рос открытым, доверчивым мальчиком. Зная, что его любили в детстве, он считал, что его будут любить и потом, когда он станет взрослым. Гарольд с огромной радостью вступал в общение с другими людьми. Когда жизнь поворачивалась к нему спиной, когда он впадал в ужасное настроение и начинал себя ненавидеть, Гарольд не отчуждался от людей (как правило) и не набрасывался на окружающих (как правило). Наоборот, он шел к другим людям, ожидая, что они раскроют ему свои объятия и помогут решить проблемы. Он говорил с людьми и не стесняясь просил их о помощи. Он без страха знакомился с новыми людьми, уверенный, что сумеет найти в них друзей.

Но реальную жизнь невозможно свести к ее типичным чертам. Гарольду в детстве приходилось терзаться страхами и испытывать потребности, которых его родители искренне не могли постичь. Они сами просто никогда не переживали ничего подобного и не могли понять, что происходило в душе сына. Было такое впечатление, что в сознании Гарольда был тайный духовный слой, отсутствовавший у его родителей; это были страхи, которых они не понимали, и надежды, которые они были не в силах разделить.

Когда Гарольду исполнилось семь лет, он начал панически бояться суббот. Он просыпался по утрам с мыслью о том, что сегодня вечером родители уйдут, как они уходили каждую субботу. Томительно тянулись часы, и Гарольд все это время уговаривал себя не плакать. Весь день он молился: «Боже, сделай так, чтобы я не заплакал, пожалуйста, сделай так, чтобы я не заплакал».

Он гулял во дворе, наблюдал за муравьями, играл в комнате в свои игрушки, но мысли о неминуемом приближении вечера не оставляли его ни на минуту. Он знал, что родители вечером уйдут, и знал также, что мальчики должны мужественно принимать это и не плакать. Но он знал и то, что не сможет следовать этому правилу, не сможет, как бы он ни старался. Каждую неделю он неизменно разражался слезами и припадал к входной двери, когда родители, захлопнув ее, уходили. Несколько лет приходящие няни с трудом отрывали его от двери и уводили в детскую, где им приходилось долго успокаивать мальчика.

Родители говорили ему, что он должен быть смелым, не быть плаксой, что он уже большой мальчик. Он все это знал и принимал кодекс поведения, которому должен был следовать; понимал, что ведет себя просто позорно. Все мальчики делились на тех, кто не плакал, когда родители уходили, и на тех (впрочем, один он был таким плохим), кто не мог делать того, что был обязан.

Роб и Джулия изо всех сил старались что-нибудь придумать, чтобы избежать этих душераздирающих сцен. Они напоминали сыну, что он без всяких слез каждый день уходит от них в школу и не испытывает при этом ни страха, ни тревоги. Но это не помогало. Гарольд все равно был уверен, что будет плакать и плохо себя вести, несмотря на отчаянное желание сделать все как нужно.

Однажды Роб заметил, что Гарольд опасливо ходит по дому, включая везде свет и закрывая все двери. «Ты пугаешься, когда мы уходим?» – спросил он Гарольда. Естественно, Гарольд ответил «нет», хотя подразумевал «да». Роб решил провести сына по дому и показать, что ему нечего бояться. Отец с сыном зашли в каждую комнату, и Роб продемонстрировал Гарольду их абсолютную пустоту. Роб считал маленькие пустые комнаты неопровержимым доказательством полной безопасности. Гарольду же казалось, что в углах этих огромных пустых залов непременно таится какое-то неясное и бесформенное зло. «Видишь? – спросил после этой импровизированной экскурсии Роб. – Тебе не о чем беспокоиться». Гарольд же понимал только одно: взрослые всегда говорят эту ерунду, когда смотрят на устрашающие вещи. Но делать было нечего, и мальчик угрюмо кивнул.

Джулия, усадив рядом с собой сына, начала убеждать его, что он должен быть храбрым. Эти его субботние сцены – просто из рук вон. В этот момент возникло одно из комических недоразумений, связанных с буквальностью детского мышления. Гарольд никогда прежде не слышал выражения «из рук вон» и почему-то решил, что в наказание за его поведение ему собираются отрезать руки. Он живо представил себе длинного тощего человека в длинном, до пола, плаще, с длинными, неопрятными волосами, на ходулях и размахивающего огромными ножницами. Несколько недель назад, по той же странной детской логике, он решил, что плачет, когда уходят родители, из-за того, что слишком быстро ест. И вот теперь ему предстоит еще и лишиться рук. Он подумал о крови, которая брызнет из запястий, подумал о том, как ему придется есть двумя обрубками. Сможет ли он и тогда быстро есть? Эти мысли неотвязно блуждали в голове Гарольда все время, пока Джулия терпеливо уговаривала и подбадривала его, и он, выслушав мать, покорно пообещал не плакать. Подобно пресс-секретарю, он понимал, что существует официальная точка зрения, которую он обязан озвучить. При этом он знал, что неизбежно расплачется.

Вечером он услышал, как мама включила фен. Это был зловещий знак того, что роковой момент неумолимо приближается и вот-вот наступит. На плите закипела вода – сейчас в ней сварят макароны с сыром для его одинокого ужина. Потом приехала няня.

Роб и Джулия, надев пальто, направились к двери. Гарольд, стоя в прихожей, смотрел им вслед. Приступ плача начался с предательских вздрагиваний груди и живота. Потом грудь начала бурно вздыматься, и Гарольду стоило неимоверного труда сдержать судорожный вдох. Глаза наполнились слезами, но он притворился, что не замечает их, хотя у него тут же защипало в носу, а челюсть начала мелко дрожать. Внутренности ухнули вниз. Теперь все его маленькое тело сотрясалось от рыданий, слезы текли на пол, но Гарольд не делал попыток скрыть или вытереть их. На этот раз он не сдвинулся с места и не побежал к двери. Он просто стоял в коридоре, глядя на уходящих родителей. Няня беспомощно топталась за его спиной. Гарольд плакал, трясясь всем телом.

«Я плохой, я плохой», – думал он. Стыд заливал его горячей волной. Он – мальчик, который плачет. От смятения в его голове причина и следствие поменялись местами. Он вообразил, что родители уходят из-за того, что он плачет.

Через несколько минут после их ухода Гарольд снял с кровати одеяло, собрал свои игрушки и расставил их вокруг себя, словно воздвигнув крепостную стену. Дети наделяют душой свои мягкие игрушки и общаются с ними так же, как верующие общаются с иконами. Пройдет много лет, и Гарольд будет вспоминать свое счастливое детство, оставив за скобками все неприятности и горести – все моменты отчуждения, одиночества, недопонимания, душевных травм и тайных страхов. Именно поэтому ни одна в мире биография не бывает точной – она пропускает подводные камни и течения. Именно поэтому познание человеком самого себя ограниченно. Лишь немногим очень одаренным людям удается осознать, как строятся в их головах модели поведения. Став взрослыми, мы прикрываем глубинные и таинственные внутренние процессы пеленой домыслов и надуманных теорий, но в детстве непостижимость мира предстает перед нами еще очень свежо и живо, иногда причиняя нам нестерпимую боль.

Глава 6. Годы учения

Симпатичные и спортивные дети, популярные у одноклассников, часто подвергаются беспощадно жестокому обращению. В детстве и юности, когда они мягки и впечатлительны, их пичкают сказками про гадких утят, к которым они не имеют никакого отношения. Их принуждают смотреть бесчисленные диснеевские мультики, утверждающие, что истинная красота таится внутри человека. В старших классах самые интересные учителя предпочитают им способных учеников, амбициозных и нелюбимых классом, которые по субботам сидят дома и – на радость родителям – слушают Майлза Дэвиса и Лу Рида[34]. После окончания школы симпатичным и спортивным уготованы роли дикторов местного радио и ведущих телевизионных развлекательных программ, а тем временем нудные ботаники рвутся в число современных богачей, таких как Билл Гейтс или Сергей Брин. Ибо, как сказано, последние станут первыми и нищие духом наследуют землю.

Тем не менее Гарольд никогда не унывал и легко тащил на плечах бремя своей подростковой популярности. Он рано возмужал и к пятому-шестому классу стал школьной звездой в игровых видах спорта. Другие дети превосходили его ростом и сноровкой, но он играл настолько уверенно, что вызывал восторг и уважение. Он сам и его узкобедрые и широкоплечие друзья отличались способностью производить невероятный шум везде, где только появлялись. Шум, казалось, шел от их тел и сочился через поры. Они громко перекликались друг с другом из противоположных концов длинного школьного коридора, а если в кафетерии у кого-нибудь из них оказывалась бутылка с водой, они принимались перебрасывать ее друг другу и остальным посетителям оставалось только уворачиваться от свистевшего над их головами снаряда. Они обменивались шутками на тему минета с красивыми девчонками, которые превращали учителей-мужчин в возбужденных зевак, и сажали второкурсников в лужу вуайеризма. Они находили особую гордость в знании, невыразимом словами, но всем понятном, – знании о том, что они были королями школы.

В отношениях Гарольда с друзьями преобладали телесные контакты при почти полном отсутствии контактов зрительных. Они все время боролись и толкались, постоянно немного соперничая друг с другом и выясняя, кто сильнее. Иногда казалось, что вся эта дружба держится на комичном употреблении слова «мошонка». Сквернословили они и со своими подружками. Гарольд поочередно гулял с несколькими пикантными девицами, родители которых происходили из Египта, Ирана, Италии и старинного англосаксонского семейства, приехавшего из Англии. Казалось, в своем выборе Гарольд руководствовался «Историей цивилизации» Уилла и Ариэль Дюрант[35].

Несмотря на это, Гарольд был любимцем взрослых. Со своими друзьями он общался в основном выражениями типа «Йо, чувак! Да пошел ты!», но в обществе родителей и благовоспитанных взрослых изъяснялся исключительно так, словно еще не пережил пубертатного периода. В отличие от многих подростков, он был восприимчив, умел без запинки произносить многосложные слова и временами, казалось, искренне интересовался проблемой глобального потепления, классные дебаты о котором так поощрялись учителями.

Средняя школа, где учился Гарольд, была устроена как мозг. Функционеры высшего уровня – директор и другие администраторы – выполняли управленческие функции и воображали, что именно они руководят школой. Но настоящая жизнь школы протекала далеко внизу, в раздевалках и коридорах, где шел обмен записками, плевками, затрещинами, ссорами, дружбами, враждой и сплетнями. В школе было около тысячи учеников, то есть, грубо говоря, существовало 1000 × 1000 связей, которые и были истинной сущностью школьной жизни.

Администраторы в деловых костюмах были свято уверены в том, что школа обеспечивает некий общественно полезный процесс передачи информации, частью которого были исследовательские задания для учащихся. В действительности же школа, конечно, обеспечивает механизм социальной сортировки. Цель средней школы – дать молодым людям понять, какое место они займут в обществе.

В 1954 году Музафар Шериф{129} провел свой знаменитый социологический эксперимент. Он собрал однородную группу из 22 оклахомских школьников и отвез их в загородный лагерь «Робберс-Кейв». Там 11-летних мальчиков разделили на две равные по численности команды. Одна команда выбрала себе название «Гремучие змеи», вторая – «Орлы». После того как команды неделю прожили раздельно, не встречаясь друг с другом, исследователи организовали несколько спортивных игр между ними. Проблемы начались сразу же. «Гремучие змеи» водрузили свой флаг на забор бейсбольной площадки (которую считали «своей»). «Орлы» сорвали и сожгли его.

После соревнований по перетягиванию каната «Гремучие змеи» совершили набег на палатки «Орлов», перевернули там все вверх дном и унесли с собой спортивную форму соперников. В ответ «Орлы» вооружились палками и атаковали расположение «Гремучих змей». Вернувшись, «Орлы» стали готовиться к отражению неминуемого ответного нападения. Они набили носки галькой, чтобы драться этим импровизированным оружием.

В двух командах сформировались две не просто разные, но противоположные культуры. «Гремучие змеи» сквернословили, а в лагере «Орлов» ругаться было запрещено. «Гремучие змеи» вели себя по-хулигански, а «Орлы» организовывали общие молебны. Результаты этого опыта позднее были подтверждены десятками подобных экспериментов. Люди склонны к спонтанному объединению в группы, причем на основании самых случайных критериев, и когда такие группы соприкасаются друг с другом, начинаются трения.

В школе Гарольда никто не набивал носки камнями. Здесь господствовала всеобщая борьба за восхищение. Все ученики неизбежно разбивались на устойчивые компании, и у каждой компании был свой негласный кодекс поведения. Сплетня служила основным средством{130} для распространения информации о том, как должен вести себя член той или иной компании, а также для посрамления нарушителей. Сплетни и слухи – это инструмент, с помощью которого группы устанавливают свои нормы. Того, кто таким способом распространяет информацию об этих нормах, почитают как носителя высшего знания норм. Слушатели получают важные сведения о том, как нельзя себя вести.

Сначала первейшей задачей Гарольда было стать достойным членом компании. Общественная жизнь поглощала почти всю его энергию. Самую большую тревогу вызывала угроза изгнания из компании. Самым мощным испытанием когнитивных способностей стало усвоение ее непостоянных правил.

Если бы ученики проводили все свое время в кафетерии и коридорах школы, то они, вероятно, скоро выгорели бы дотла и совершенно обессилели от такой социальной активности. К счастью, школьное начальство позаботилось и о периодах отдыха, которые назывались уроками и на которых можно было расслабиться и отдохнуть от тягот социальной категоризации. В отличие от школьной администрации ученики верно понимали, что социализация – это самое важное интеллектуальное занятие, для которого, собственно, и предназначена средняя школа.

Мэр

Однажды во время обеденной перемены Гарольд задержался в кафетерии. Школа скоро останется позади, а он хотел запечатлеть в памяти картины школьной жизни. Здесь, в кафетерии, как на ладони была видна первичная структура этой жизни. Ученики приходили и уходили, но политическая география кафетерия оставалась неизменной. С незапамятных времен «простодушные аристократы» – компания, к которой принадлежал Гарольд, – занимала стол в центре обеденного зала. «Отличники» сидели у окна. «Девочки-актрисы» держались ближе к двери, а рядом с ними, в надежде на благосклонность, располагались прыщавые «юные рокеры». «Подражатели хиппи» занимали столы под полкой со спортивными трофеями. «Нормальные дети» сидели под доской объявлений, справа от двух маргинальных групп – «любителей марихуаны» и «тихоокеанских гангстеров», детей азиатского происхождения, которые притворялись, что никогда не делают уроки.

Через «Фейсбук» Гарольд дружил с двумя-тремя представителями каждой компании, ибо его общительность делала его идеальным послом клана «простодушных аристократов» во всех остальных группах. Бóльшую часть обеденной переменки он проводил, расхаживая по кафетерию и обмениваясь приветствиями направо и налево. Когда-то он из любопытства потерся практически в каждой группе. Потом, в начале старших классов, был тесно связан со своей компанией, но затем отошел от нее – во-первых, оттого, что заскучал среди старых друзей, а во-вторых, оттого, что стал вполне самостоятельной личностью и чувствовал себя достаточно уверенно, чтобы позволить себе общаться с самыми разными людьми.

Было видно, как при переходе от одной группы к другой разительно менялись его походка, жаргон и даже осанка, манера, с которой Гарольд обращался к членам той или иной компании, выполняя положенные социальные ритуалы. Он принял озабоченный и даже слегка тревожный вид, здороваясь с «отличниками», погрязшими в своих факультативах и всегда имевшими отсутствующий вид. Он приобнял за талию предводителя компании «чернокожих учеников» и отпустил какую-то шутку, несколько отдававшую расизмом. Присутствовавшие при этом учителя напряглись, но черный парень нисколько не обиделся на Гарольда. «Новички», которым приходилось есть свой ланч у шкафчиков в раздевалке, с обожанием смотрели на него снизу вверх, и Гарольд был добр и снисходителен к ним. Даже девушки с подведенными глазами, воздвигшие вокруг себя защитную стену желчного презрения, расплывались в широкой улыбке, когда с ними здоровался Гарольд.

«По-настоящему великий человек – это тот, кто позволяет каждому ощутить величие в себе», – писал британский писатель Гилберт Честертон. Там, где появлялся Гарольд, у всех сразу улучшалось настроение. Вот группа подростков, с понурым видом сидящих вокруг стола и обменивавшихся эсэмэсками. Они просияли, когда мимо их стола прошествовал Гарольд. «Привет, мэр!» – шутливо окликнул его один из парней. Такую репутацию он заслужил, регулярно обходя столовую, словно политик, собирающий голоса.

Социальное чутье

Гарольд обладал способностью, мгновенно окинув взглядом комнату, тотчас выявить массу социально значимых деталей. У каждого человека есть свой способ «сканировать» окружающее его море незнакомых лиц. Например, большинство из нас в любой толпе на секунду задержит взгляд на человеке с ярко-рыжими волосами, так как люди от природы склонны печать необычное. Большинство людей считает, что мужчины с большими глазами и пухлыми щеками{131} слабы и склонны к подчинению (возможно, стараясь исправить этот предрассудок, солдат с «детскими» лицами во время Второй мировой и Корейской войн чаще награждали за доблесть, чем их товарищей с грубыми, «брутальными» чертами лица).

Гарольд сразу интуитивно определял, в какой группе употребляют наркотики, а в какой – нет, в какой любят музыку кантри, а в какой на дух ее не переносят. Он мог сразу сказать, сколько парней в год может сменить девушка из той или иной компании, чтобы не прослыть слишком легкодоступной: в этой группе – не больше трех, а в той – вплоть до семи.

Большинство людей автоматически считают{132} чужие компании более однородными, чем свои. Но Гарольд умел видеть группы как бы изнутри. Когда Гарольд оказывался, например, в компании «изгоев», он не думал про себя, что только у него одного здесь есть мозг. Наоборот, он мог точно угадать, кто из этих отстающих лелеет надежду покинуть крут отверженных и влиться в круг «спортсменов» или даже «отличников». Гарольд всегда точно знал, кто и какую роль играет в той или иной группе. Он мгновенно чувствовал, кто здесь лидер, а кто шут, кто в группе взял на себя роль миротворца, задиры, организатора или стороннего наблюдателя.

Так же легко он угадывал роли в девичьих тройках. Как подметил однажды писатель Фрэнк Портман{133}, тройка – это естественное сообщество, воплощающее школьную девичью дружбу. Девочка № 1 – самая горячая штучка в классе, девочка № 2 – ее закадычная подружка, а к девочке № 3, наименее привлекательной из трио, обе относятся покровительственно и со снисходительной любовью. Какое-то время девочки № 1 и 2 даже помогают девочке № 3 подбирать макияж и одежду и пытаются познакомить ее с какими-нибудь завалящими приятелями собственных бойфрендов. Но в конце концов они все яснее демонстрируют своей незадачливой подружке, насколько они круче ее; в них нарастает злоба и желчность, которые постепенно усиливаются до такой степени, что они изгоняют девочку № 3 и заменяют ее новой подружкой. А у брошенных девочек № 3 никогда не хватает классового самосознания для того, чтобы объединиться, общими усилиями одержать верх и сбросить ненавистное иго.

Гарольд обладал завидным социальным чутьем. Тем не менее, когда он, неторопливо пройдя по коридору, входил в класс, в нем незаметно кое-что менялось. В коридоре Гарольд чувствовал себя уверенно. Но он не мог испытывать такую же уверенность в классе, в обществе учебников. Гений социальной адаптации не был гением учебы. Действительно, те части нашего мозга{134}, которые отвечают за социальное общение, не совпадают с областями, отвечающими за предметное мышление, абстракции и прочие факты. Люди, страдающие синдромом Вильямса[36], могут обладать потрясающими социальными навыками, но не способны решать простейшие арифметические задачи. Работы психолога Дэвида ван Роя{135} позволяют предположить, что не более 5% нашей эмоциональной восприимчивости можно объяснить, исходя из общего уровня интеллекта, который можно оценить по шкале IQ.

Сидя в классе в ожидании звонка, Гарольд постепенно терял то чувство власти над миром, каким он обладал в коридоре. Он смотрел на мозговитых ребят за первыми партами и понимал, что он – не один из них. Да, он получал свои твердые четверки, говорил дельные вещи во время обсуждений, но его ответы редко вызывали поощрительную улыбку учителей. Отсюда Гарольд заключил, что он может вполне пристойно учиться, но он не интеллектуал, хотя, если бы его попросили дать определение этого слова, он затруднился бы с точным ответом.

Слишком горяча для учительницы

Гарольд сел на свое место в классе английского языка. По правде говоря, Гарольд был слегка влюблен в учительницу английского, что сильно его смущало, так как она, в принципе, была совершенно не в его вкусе.

Мисс Тейлор терпеть не могла неотесанных парней, еще когда сама училась в школе. Уже подростком мисс Тейлор была художественной, чувствительной натурой. Ее личность сложилась согласно правилу Тома Вулфа – правилу противоположностей в средней школе. Это правило гласит: сообщество школьников распадается на социальные группы, и члены каждой из них отчетливо сознают, личности какого типа могут быть их социальными союзниками, а какие – врагами. Даже взрослая личность – включая ее политические взгляды – навсегда определена противостоянием с ее школьными врагами.

Таким образом, мисс Тейлор навсегда осталась в лагере художественной чувствительности, находящемся в оппозиции к лагерю спортивной напористости. Она была в лагере отстраненных созерцателей, противостоящем лагерю не склонных к лишним рассуждениям людей действия, в лагере тех, кто состязался в эмоциональности, а не в популярности. Это означало, что она строила свою жизнь, полагаясь на свои утонченные и возвышенные чувства, и в то же время это, к несчастью, означало, что если в какой-то день у нее вдруг не случалось бурной эмоциональной драмы, то она принималась изо всех сил ее создавать.

Взрослея, мисс Тейлор прошла фазы увлечения Аланис Мориссетт, Джуэл и Сарой Маклахлан[37]. Она участвовала в маршах протеста и бойкотах, участвовала в пропаганде утилизации отходов. Она вечно бывала в дурном настроении во время таких важных событий, как выпускной бал, чья-нибудь свадьба или вечеринка выпускников на пляже, и это всегда выделяло ее в любой толпе развлекающихся молокососов. Она оставляла удивительно сентиментальные записи в классных альбомах, на нее произвели глубокое впечатление Герман Гессе и Карлос Кастанеда, о которых большинство ее сверстников слыхом не слыхивали. Она была просто вундеркиндом, когда дело шло о чем-то волнительном.

Но постепенно она выросла из этого тесного платья. В колледже она начала курить. Сигарета придавала ей бесстрастный и циничный вид. Несколько лет она отдала кампании «Учи Для Америки»[38]. Именно в этот период она узнала, как выглядит настоящая беда, и стала обращать меньше внимания на собственные неприятности.

Когда Гарольд познакомился с мисс Тейлор, ей было около тридцати и она преподавала английский язык и литературу. В это время она слушала Файст, Яэль Наим и Arcade Fire[39], я читала Дэйва Эггерса и Джонатана Франзена[40]. Она регулярно протирала руки дезинфицирующим лосьоном и пила диетическую кока-колу. Мисс Тейлор носила длинные волосы и никогда не красила, чтобы продемонстрировать, что она пришла не на собеседование и работает не в адвокатской конторе. Она любила шарфики и не использовала сокращения в письмах. Дома она украшала стены поучительными изречениями в рамках, и большинство из них были выдержаны в духе Ричарда Ливингстона[41]: «Многие думают, что нравственное падение происходит от слабости характера; на самом деле был просто выбран неподходящий идеал».

Мисс Тейлор могла бы стать абсолютно обычным человеком, если бы не выбрала стезю преподавателя английского языка и литературы. Но одно дело – однажды прочитать «Над пропастью во ржи», «О мышах и людях» и «Убить пересмешника», и совсем другое – «преподавать» эти книги из урока в урок, изо дня в день, из года в год. Пережить это без повреждений просто невозможно.

Эти книги навсегда пленили мисс Тейлор, проникли в ее душу, и вскоре мисс Тейлор превратилась в своего рода литературную сваху. Она решила, что ее предназначение – читать в душах учеников, угадывать их сокровенные стремления, а потом предложить им какую-нибудь не слишком сложную книгу, которая навсегда изменит их жизнь. Время от времени она ловила кого-нибудь из учеников на перемене, втискивала ему в руку книжку и говорила дрожащим от волнения голосом: «Ты не одинок!»

Большинству из этих ребят никогда и в голову не приходило, что они могут быть одиноки. Но мисс Тейлор – возможно, слишком обобщая уроки собственной жизни, – считала, что под маской любого оптимиста, успешного музыканта или ученого всегда прячется одинокая и отчаявшаяся душа.

Она предлагала книги как спасение. Она считала, что чтение – самый надежный способ избавиться от одиночества и ощутить общность с Теми, Кто Умеет Чувствовать. Вручая после урока книгу очередному ученику, она заговорщически шептала одни и те же слова: «Эта книга спасла мне жизнь». Мисс Тейлор обращала их в церковь Спасенных От Списков Для Внеклассного Чтения. Она напоминала им, что когда жизнь становится слишком тяжелой, а страдания кажутся невыносимыми, всегда можно опереться на плечо Холдена Колфилда.

Совершив это, она торжествовала. Глаза ее начинали блестеть. Сердце ее таяло от счастья. Мисс Тейлор пребывала в таком сладостном состоянии, что одного взгляда на нее было бы, наверное, достаточно, чтобы заболеть сахарным диабетом. Но у мисс Тейлор было одно неоспоримое достоинство. Она была великим учителем. Ее эмоциональная горячность – вся, без остатка – была направлена на то, чтобы достучаться до подростков, и в этом не было ни тени лжи или умолчаний. Та самая сентиментальность, которая делала ее с трудом выносимой во взрослой компании, превратила ее в суперзвезду школы.

Ее метод

Мисс Тейлор была одним из тех немногих учителей, которые понимают, что современная школа построена на ложном взгляде на природу человека. Школа исходит из того, что душа ученика – это пустой сосуд, который предстоит заполнить информацией.

Она ни на минуту не забывала о том, что люди устроены гораздо более странно и сложно, чем мы можем себе представить. Она старалась учить подростков так, чтобы их мозг испытывал потрясения, словно переживая свое второе младенчество.

С началом полового созревания люди вступают в период беспощадного уничтожения лишних синапсов. В результате такого потрясения умственные способности подростков развиваются не по прямой линии. В некоторых исследованиях было показано, что 14-летние подростки ориентируются в эмоциональном состоянии{136} окружающих хуже, чем девятилетние дети. Требуются несколько лет роста и последующей стабилизации, чтобы подросток вернулся к себе прежнему.

Играет свою роль, конечно, и бурный гормональный всплеск{137}. Гипофиз девочек внезапно просыпается и начинает бесноваться. Как в самом раннем детстве, мощная волна эстрогенов захлестывает мозг. Этот потоп стимулирует способность к мышлению и эмоциональную чувствительность. Некоторые подростки начинают бурно реагировать на яркий свет и непроглядную темноту. Настроение и восприятие могут меняться каждую минуту, повинуясь выбросам гормонов.

В течение первых двух недель менструального цикла юная девушка-подросток под влиянием избытка эстрогена в крови проявляет повышенную способность к быстрому и ясному мышлению, становится живой и активной. Во второй половине цикла в игру вступает прогестерон и гасит мозговую активность. Вы можете сказать вашей дочери, что ее джинсы с заниженной талией слишком низко сидят на бедрах, и в какой-то день она не обратит на ваши слова ни малейшего внимания, пишет Луэнн Брайзендайн:

Но скажите ей то же самое в неудачный день{138} цикла, и она решит, что вы попросту обозвали ее шлюхой или считаете, что она слишком жирная, чтобы носить такие джинсы. Даже если у вас и в мыслях не было ничего подобного, она поймет вас именно так.

В результате разницы в гормональном профиле мальчики и девочки в пубертатном периоде начинают по-разному реагировать на стресс. Девочки больше реагируют на стресс, связанный с межличностными отношениями, а мальчики, в крови которых в десять раз больше тестостерона, очень болезненно реагируют, когда думают, что подвергается сомнению их статус. Но и те и другие сходят с ума в самые неподходящие моменты. А в другие моменты вдруг могут стать поразительно неуклюжими и инертными. Мисс Тейлор часто недоумевала, почему ее ученики, как правило, неспособны естественно улыбаться перед объективами фотоаппаратов. Но все объясняется просто: их мучит невероятное смущение, вот они и улыбаются так натянуто, словно нестерпимо хотят в туалет.

Мисс Тейлор была почти уверена в том, что, пока она рассказывает ученикам об английской литературе, мальчики в классе думают только о мастурбации, а все девочки втайне чувствуют себя одинокими и никому не нужными.

Мисс Тейлор часто окидывала взглядом ряды лиц подростков в классе. Ей приходилось всякий раз напоминать себе, что вид этих безмятежных и скучающих физиономий обманчив. В головах этих ребят творится невероятная сумятица. Когда она что-то им рассказывает, их юношеские мозги просто не в состоянии усвоить информацию, с которой легко справились бы взрослые люди. Как пишет Джон Медина{139}, происходящее в мозгу подростка можно уподобить «блендеру, включенному при снятой крышке. Информация крошится на мелкие куски и разлетается по всем закоулкам мозга».

Мисс Тейлор понимает, что не стоит преувеличивать упорядоченность подросткового мышления. Самое большее, на что можно надеяться, – это на то, что старая, прочно засевшая в мозгах информация рано или поздно соединится с новой информацией, которую она пытается вбить в эти строптивые головы. В самом начале своей учительской карьеры мисс Тейлор прочитала книгу «Рыба есть рыба»{140}. Это книжка о рыбке, которая подружилась с лягушкой. Рыба просит новую подругу описать жизнь на суше. Лягушка пытается это сделать, но рыба все равно не понимает, что ей говорят. Людей рыба представляет рыбами, ходящими на хвостовых плавниках. Птиц она представляет в виде рыб с крыльями, а коров – как рыб с выменем. Приблизительно так же думали ученики мисс Тейлор. В головах у них были прочно встроенные в мозг шаблоны, под которые они подгоняли все, что она им рассказывала.

Но не думайте, что способ мышления, который тот или иной молодой человек использует сегодня, останется таким же и завтра. Раньше ученые считали, что разные люди предпочитают разные способы обучения – у одних лучше развито правое полушарие мозга, у других левое; одни хорошо запоминают прочитанное, другие лучше усваивают информацию на слух. Но эта теория не нашла убедительного подтверждения, скорее всего, предпочтительными могут становиться различные способы усвоения – в зависимости от контекста, от того, что именно предстоит усвоить.

Конечно, мисс Тейлор очень хотелось впихнуть в головы своих учеников хоть какую-то информацию, чтобы они смогли сдать экзамены. Однако проходила пара недель{141}, и ученики благополучно забывали 90% того, что она им рассказывала. Главное отличие настоящего учителя – то, что он не только сообщает факты, но и делает нечто более важное. Учитель должен сформировать мировосприятие учеников, помочь им усвоить внутреннюю логику преподаваемого предмета. Учителя, который делает это, ученики запоминают на всю жизнь.

Мисс Тейлор не столько давала им информацию{142}, сколько обучала их навыкам мышления, подобно тому как мастер учит подмастерье. Многое усваивается подсознательно в результате имитации и подражания. Мисс Тейлор рассуждала вслух, обсуждая какую-либо проблему, и надеялась, что ученики следуют за ходом ее мыслей.

Она вынуждала их делать ошибки. Неприятное чувство от собственного недомыслия и усилия, потраченные на исправление ошибки, создают эмоциональное впечатление, которое буквально выжигается в мозге.

Мисс Тейлор изо всех сил старалась заставить учеников чаще советоваться с их подсознанием. Совершенствовать ум, считала она, не значит возводить стену, скорее, это процесс поиска и открытия идей, которые уже дремлют в подсознании. Она хотела, чтобы ученики примеряли разные интеллектуальные костюмы и выбирали самые подходящие.

Мисс Тейлор заставляла учеников работать. При всей своей сентиментальности она ни на йоту не верила в концепцию, согласно которой школьники в процессе учебы должны следовать исключительно своей природной любознательности. Она нагружала их домашними заданиями, которые они не хотели выполнять. Она часто устраивала контрольные работы, интуитивно чувствуя, что повторение материала перед контрольной работой способствует стабилизации нейронных сетей. Она подгоняла, понукала и заставляла. Она словно хотела, чтобы ее ненавидели.

Мисс Тейлор изо всех сил старалась превратить образование в самообразование. Она очень хотела, чтобы ее ученики научились получать эмоциональное и чувственное удовольствие от открытий – тот род удовольствия, когда после тяжких трудов и мучений в мозгу вдруг словно что-то щелкает и все становится ясно. Мисс Тейлор от души надеялась, что ее ученики полюбят этот процесс. Благодаря ей они до конца их дней будут собственными учителями. Эта грандиозная мечта была тем источником, откуда мисс Тейлор черпала силы.

Охота

В первые недели мисс Тейлор казалась Гарольду нелепой и смешной, но потом он влюбился в нее и запомнил на всю оставшуюся жизнь. Решающий момент в их отношениях наступил, когда Гарольд как-то раз шел из спортзала в столовую. Мисс Тейлор подстерегла его в коридоре. Почти незаметная на фоне серых шкафчиков раздевалки, она следила за своей неторопливо приближающейся жертвой. Несколько секунд она с профессиональным спокойствием и терпением выжидала, а когда толпа учеников поредела и Гарольд остался один, совершенно беззащитный, она нанесла удар. Без всякого предупреждения она втиснула ему в руку тоненькую книжечку. «Это сделает тебя великим!» – воскликнула она с чувством, и в следующую секунду ее уже не было рядом. Гарольд машинально взглянул на обложку: потрепанная книжка под названием «Греческий путь»{143}. Автор – какая-то тетка по имени Эдит Гамильтон[42].

Гарольд навсегда запомнит этот миг. Потом, много лет спустя, став взрослым, Гарольд узнал, что у серьезных историков эта книжка пользовалась спорной репутацией, но тогда, в средней школе, она открыла Гарольду новый, неведомый доселе мир. Этот мир показался ему чужим и одновременно страшно знакомым. Классическая Греция оказалась миром сражений, соперничества, товарищества и славы. В отличие от собственного мира Гарольда, в греческом мире превыше всех добродетелей ценили мужество, в этом мире ярость воина могла двигать вперед историю, в этом мире жили яркие и смелые люди. В окружении Гарольда было мало образцов мужественности, и классическая Греция дала ему нужный язык и набор правил.

Книга Эдит Гамильтон заставила его испытать неведомое ему до сих пор чувство причастности к чему-то древнему и глубинному. Гамильтон цитировала из Эсхила:

Через муки, через боль

Зевс ведет людей к уму,

К разумению ведет.

Неотступно память о страданье

По ночам, во сне, щемит сердца,

Поневоле мудрости уча[43].

Гарольд не совсем понял, что все это значит, но осознал весомость и важность прочитанного.

За книгой Гамильтон последовали другие, он находил их сам и читал, чтобы снова испытать чувство причастности к таинствам давно минувших веков. Он довольно прилежно учился, поскольку стремился поступить в престижный колледж, о котором было бы не стыдно упомянуть на вечеринках. Но о Древней Греции он стал читать, повинуясь романтическим побуждениям, желая открыть для себя что-то истинное и важное. Он читал, потому что испытывал потребность в этом. Он начал читать и другие популярные книги по истории. Он смотрел фильмы о Древней Греции (по большей части плохие) – «Триста спартанцев» и «Трою». В старших классах он погрузился в чтение Гомера, Софокла и Геродота.

Мисс Тейлор с неослабным вниманием следила за его метаморфозами, и однажды они встретились на большой перемене, чтобы наметить дальнейшие планы на будущее.

Все началось при свете обычных люминесцентных ламп, в обычной классной комнате. Гарольд и мисс Тейлор уселись за парты, за которые они едва смогли втиснуться. Гарольд решил – не без влияния мисс Тейлор – выбрать темой своего выпускного исследования малоизвестные стороны жизни древних греков. Мисс Тейлор вызвалась быть его советчицей и наставницей. Гарольд сидел и внимательно слушал взволнованную речь учительницы об их будущем проекте. Ее энтузиазм оказался заразительным. Для Гарольда это было неизъяснимым удовольствием – один на один беседовать с учительницей.

Проведенные исследования показали, что самой успешной формой обучения, при которой материал усваивается с максимальной быстротой, являются индивидуальные занятия. Самый медленный способ – это использование аудио- и видеозаписей. Кроме того, у Гарольда кружилась голова от близости взрослой симпатичной женщины, с жаром говорившей о загадках истории, вызывавших у Гарольда жгучий интерес.

Мисс Тейлор, со своей стороны, считала Гарольда спортивным парнем, склонным к идеализму, пользующимся авторитетом у одноклассников. Это мнение сформировалось у нее в ходе обсуждений учебного материала в классе. В мальчике она почувствовала любовь к возвышенным идеалам, желание приобщиться к чему-то великому, выходящему за рамки обыденной жизни. Мисс Тейлор дала Гарольду книгу Гамильтон, потому что древние греки часто внушают мальчикам представление о величии, воодушевляют их. Она предложила Гарольду написать выпускную работу о связи классических греческих идеалов с жизнью современной школы. Мисс Тейлор твердо верила в идею о том, что творчество зарождается в тот момент, когда в голове одного человека сталкиваются две совершенно разные области, две проникающие друг в друга галактики. Она верила также и в то, что у каждого человека должно быть два пути, два взгляда на мир, и каждый из этих взглядов будет делать другой взгляд острее. Она и сама днем была учительницей, а по ночам сочиняла песни – и пусть поэтом она была не таким хорошим, как учителем, это было для нее не менее важно.

Первый шаг

Первым шагом Гарольда стало накопление необходимых знаний. Мисс Тейлор посоветовала ему продолжить чтение книг о Древней Греции и в следующий раз показать ей список из пяти прочитанных им книг. Она не хотела сама составлять этот список, она хотела, чтобы Гарольд самостоятельно нашел книги, как находят их взрослые люди, когда заинтересуются каким-то предметом, – через «Амазон» или в обычных книжных магазинах, читая рецензии или случайно. Она хотела, чтобы Гарольд черпал информацию из книг разных авторов и чтобы в его подсознании все эти сведения активно переплетались между собой.

Разыскания Гарольда были пока не особенно умелыми, но на этой стадии это было не так уж важно. Бенджамин Блум обнаружил{144}, что обучение не должно сразу приводить к блистательным результатам:

Эффект первой фазы обучения должен заключаться в том, чтобы захватить обучающегося, вовлечь его в поиск, поймать на крючок, заставить его искать новую, более подробную информацию, сделать поиск информации жизненно важной потребностью.

Гарольд был любознателен, и поиски сведений доставляли ему удовольствие. Он погрузился в жизнь древних греков, овладел базовыми знаниями о быте афинян и спартанцев, о том, как они сражались, как мыслили. Это знание фактов стало тем надежным фундаментом, на котором строилось все последующее обучение.

Человеческое знание не похоже на совокупность данных, хранящихся в памяти компьютера. Способность компьютера к запоминанию данных не улучшается по мере накопления информации. Человеческое познание, напротив, ненасытно и полно жизни. Чем лучше человек знает предмет, тем быстрее и лучше он запоминает новые данные, новую информацию по этой теме.

В одном эксперименте третьеклассников и студентов колледжа попросили запомнить список героев мультфильмов, Третьеклассники справились с заданием лучше студентов, так как были лучше знакомы с материалом. В другом эксперименте группу детей в возрасте от восьми до двенадцати лет, которые в школе считались тугодумами, и группу взрослых со средним интеллектом попросили запомнить имена поп-звезд. И снова маленькие «тугодумы» обошли взрослых{145}. Имеющееся знание улучшало качество запоминания.

Мисс Тейлор помогала Гарольду заложить фундамент знания. Он стал читать о греках все, что попадало ему в руки. Он читал везде – дома, в автобусе, после обеда. Это заметно продвинуло дело. Многие люди считают, что для того, чтобы внимательно что-то прочитать, надо сесть за стол и погрузиться в чтение. Однако проведенные на эту тему исследования показывают, что прочитанное усваивается лучше, если человек читает в самых разных условиях. Разнообразие условий стимулирует ум и способствует образованию более плотной сети синаптических связей в памяти.

Через несколько недель он пришел к мисс Тейлор со списком из пяти прочитанных им книг – это были две популярные книжки о сражениях при Марафоне и при Фермопилах, биография Перикла, современный перевод «Одиссеи» и книга, в которой сравнивались Афины и Спарта. Эти книги пополнили представления Гарольда о жизни, ценностях и мире Древней Греции.

Второй шаг

Во время второй встречи мисс Тейлор похвалила Гарольда за упорный труд. Исследовательница Кэрол Двек{146} обнаружила, что человек, которого похвалили за работу, возвышается в собственных глазах, так как начинает считать себя трудолюбивым и упорным. Ученик с таким настроем готов взяться за самые трудные задания и не боится делать ошибки, так как считает их разбор и исправление важной частью усвоения материала. Если же вы хвалите ученика не за работу, а за ум, то у ребенка создается впечатление, что он чего-то достиг лишь благодаря своим природным, врожденным качествам. Ученики с таким настроем хотят и дальше выглядеть умными. Они неохотно берутся за трудные задачи, так как боятся сделать ошибку и прослыть глупыми.

Потом мисс Тейлор попросила Гарольда снова бегло просмотреть все, что он прочитал о древних греках, начиная с книги Гамильтон, которая стала его первым путеводителем по Древней Греции. Мисс Гамильтон хотела, чтобы знание стало автоматическим. Устройство человеческого мозга позволяет ему превращать осознанные знания в неосознанные. Когда вы в первый раз управляете автомобилем, вам приходится осознавать каждое ваше движение. Но через несколько месяцев или лет управление становится почти полностью автоматическим. Обучение заключается в том, что берется какая-то вещь, чуждая и неестественная для природы человека, такая, например, как чтение или алгебра, и постепенно усваивается так глубоко, что это знание становится автоматическим. Этот автоматизм позволяет сознательному разуму начать работать над чем-то новым. Альфред Норт Уайтхед[44] видел здесь принцип всякого прогресса{147}: «Цивилизация развивается по мере увеличения числа операций, которые мы выполняем не задумываясь».

Автоматизм достигается путем повторения. Первое знакомство Гарольда с книгами о Греции ввело его в предмет, но когда он совершил это путешествие во второй, третий и четвертый раз, в нем укоренились более глубокие знания. Мисс Тейлор сто раз повторяла своим ученикам, что лучше учить предмет понемногу, в течение пяти вечеров подряд, чем пытаться затвердить его за одну бессонную ночь перед экзаменом (независимо от того, насколько часто мисс Тейлор это повторяла, как раз это знание ее ученики так и не смогли довести до автоматизма).

Мисс Тейлор хотела, чтобы Гарольд выработал для себя наилучший ритм обучения. Маленький ребенок, играя в детской, инстинктивно понимает, как исследовать окружающий его мир. Он начинает играть с мамой, а потом самостоятельно отправляется на поиски новых игрушек. Потом ребенок возвращается к маме, чтобы убедиться в том, что ситуация по-прежнему безопасна, после чего опять возобновляет самостоятельные поиски. Этот цикл повторяется множество раз.

Тот же принцип лежит в основе обучения в средней и высшей школе. Ричард Огл, автор книги «Умный мир», назвал его принципом «постижения и возвращения»{148}. Ученик начинает с базовых знаний в некоторой области, а потом двигается дальше и познает что-то новое. Потом возвращается назад и включает новое знание в прежнее, добавляет его к тому, что ему уже известно. Потом снова следует вылазка за новым знанием, за которой следует новое возвращение, и так далее – вперед-назад, вперед-назад, снова и снова. Огл предупреждает, что слишком частое возвращение может привести к бессмысленному бегу по порочному кругу. Но если обучающийся пренебрегает возвращениями и все время ищет что-то новое, то он теряет уже приобретенные знания и обучение становится бесплодным. Таким образом, мисс Тейлор хотела, чтобы Гарольд выбрал верный ритм вылазок и возвращений.

Гарольд громко застонал, когда мисс Тейлор предложила ему заново перечитать уже знакомые ему книги. Он думал, что это будет невероятно скучно – снова читать то, что он уже знает. Он был поражен, обнаружив, что читает эти книги словно впервые. Казалось, это были совершенно другие книги. Теперь он обнаруживал в них совершенно новые мысли и аргументы. Ранее подчеркнутые им предложения казались теперь малозначительными, а то, что он пролистал при первом чтении, было, как выяснилось, очень важным. Комментарии, которые он делал для себя, представлялись теперь упрощенными и поверхностными. Или он стал другим, или книги.

Конечно, дело было в том, что он уже много прочитал по этой теме, и усвоенные знания подсознательно по-новому выстроились в его мозге. Благодаря многочисленным внутренним связям теперь важными казались новые аспекты, а старые выглядели плоскими и тривиальными. Теперь Гарольд по-иному владел знанием, по-другому смотрел на него. Он начал становиться компетентным.

Конечно, Гарольд не стал пока специалистом по Древней Греции и даже не был готов к вступительным экзаменам в Оксфорд. Но он перестал быть новичком, он сменил белый пояс на желтый. Он понял, что обучение – процесс нелинейный. По ходу обучения случаются прорывы, в результате которых начинаешь по-другому видеть и понимать предмет.

Самый простой способ понять, что представляет собой процесс обучения, – это присмотреться к опыту шахматных гроссмейстеров. В одном исследовании опытным шахматистам и любителям предъявляли доски с расставленными на них фигурами. На каждой доске было 20-25 фигур, расставленных как в настоящей игре. Испытуемые рассматривали доски по 5-10 секунд. Через некоторое время их просили вспомнить позиции на шахматных досках. Гроссмейстеры помнили положение каждой фигуры{149}, а средние игроки могли припомнить лишь положение 4-5 фигур.

Дело здесь не в том, что гроссмейстер намного умнее любителя. Как это ни странно, высокий IQ отнюдь не гарантирует{150} больших успехов в шахматной игре. Не соответствует действительности и расхожее мнение о том, что гроссмейстеры обладают феноменальной памятью. Если то же самое испытание повторить{151}, расставив фигуры хаотически, как никогда не бывает в ходе настоящей игры, то гроссмейстеры запомнят их расположение не лучше средних любителей.

Все дело в том, что после многих лет обучения и практики гроссмейстеры приобретают иной взгляд на шахматную доску и расположенные на ней фигуры. Там, где неопытный любитель видит лишь набор клеток и фигур, гроссмейстер видит позицию, осмысленную структуру. Образно говоря, он видит не беспорядочную совокупность букв на странице, а слова, абзацы и связный сюжет. Запомнить историю легче, чем бессмысленный набор букв. Опыт заключается в умении быстро выявлять осмысленные связи, превращать отрывочные кусочки информации в упорядоченные сети связанных между собой более крупных фрагментов информации. Обучение, таким образом, не ограничивается накоплением фактов. Обучение – это выработка умения понимать связи между кусками информации.

Каждая сфера человеческой деятельности имеет свою особую структуру, свою схему соединения больших идей, свои организационные принципы и повторяющиеся паттерны – короче говоря, свою уникальную парадигму. Специалист в той или иной сфере – этот тот, кто впитал в себя эту структуру и свободно в ней ориентируется. Экономисты мыслят как экономисты. Адвокаты мыслят как адвокаты. В начале обучения будущий специалист решает, в какую профессию ему погрузиться, но потом эта профессия погружается в него самого. Кость черепной коробки, этот мнимый барьер между изучающим и изучаемым, фигурально выражаясь, постепенно растворяется и исчезает.

В результате специалист не думает о предмете больше и больше. Напротив, он думает о нем все меньше и меньше; ему не надо просчитывать возможные результаты всего диапазона возможностей. Поскольку он уже овладел всей структурой предмета, он интуитивно может представить себе весь процесс целиком.

Третий шаг

Третьим шагом мисс Тейлор стало ее решение помочь Гарольду извлечь его подспудное знание о греческой жизни на поверхность. После того как Гарольд прочитал, а затем перечитал книги, она попросила его завести дневник. В этом дневнике Гарольд должен был записывать свои мысли о жизни греков, а также мысли о жизни в школе. Мисс Тейлор сказала Гарольду, что он не должен ограничивать свои мысли, втискивать их в какие-то рамки. Пусть мысли свободно всплывают из подсознания, и не стоит беспокоиться о потраченном на их записывание времени или о том, удачны они или не очень.

Главное правило, в справедливости которого мисс Тейлор была твердо убеждена, заключалось в том, что курсовая работа, прежде чем ученик примется за ее написание, уже должна на 75% сложиться в его голове. Написанию работы должен предшествовать длительный период вынашивания, во время которого ученик неоднократно просматривает материал – под разными углами зрения и с разным настроением. Ученик должен дать своему разуму время, чтобы сложить фрагменты знаний воедино. При этом он должен успевать думать и о других вещах, позволяя возникать внезапным озарениям. Мозг не нужно сознательным усилием принуждать к этой работе. Мозг – это предвосхищающая машина, которая автоматически пытается упорядочить имеющиеся данные. Телефон передает лишь одну десятую{152} тоновых характеристик человеческого голоса, и тем не менее любой ребенок по звукам, раздающимся из трубки, может домыслить образ человека на другом конце линии. Именно такую работу мозг выполняет легко и качественно.

Мисс Тейлор попросила Гарольда вести дневник для того, чтобы он смог без труда извлечь из подсознания покоящиеся там сведения. Она хотела, чтобы он прекратил грезить и конвертировал свои интуитивные догадки в осмысленную речь. Мисс Тейлор твердо верила в афоризм Джоны Лерера: «Ты знаешь больше того, что знаешь»{153}. Она хотела дать Гарольду упражнение, которое позволило бы ему оценить проблему, рассмотреть ее с разных сторон, пусть, на первый взгляд, бессистемно и без всякой пользы – мисс Тейлор знала, что ум наиболее продуктивен тогда, когда он беззаботен.

Гарольд хранил этот дневник до самой смерти, хотя всегда подавлял искушение сжечь его, ибо не хотел, чтобы потомки случайно прочли эти измышления напыщенного юнца. Обычно он сначала записывал в центре страницы какое-то слово, а потом располагал вокруг него мысли, приходившие ему в голову по поводу этого слова. Иногда записанная на краю листа фраза становилась центром, вокруг которого возникало новое созвездие мыслей.

Он много писал о страстях греческих героев. Он сравнивал гнев Ахилла с собственным гневом, который возникал в разных ситуациях, и оказывалось, что у него самого даже чуть-чуть более героический характер, чем у древнегреческого полубога. Гарольд много писал о мужестве и даже выписал пассаж об Эсхиле из книги Эдит Гамильтон: «Для него жизнь была приключением, приключением поистине опасным, но люди не рождены для жизни в уютных гаванях».

Писал Гарольд и о гордости, цитируя уже самого Эсхила:

Карает за гордыню карой грозною

Судья крутого нрава, беспощадный Зевс[45].

Гарольд становился героем написанных им историй; он стал более чутким и зорким, чем его одноклассники. Но самое главное и самое лучшее заключалось в том, что отрывки из речей великих греков внушали ему ощущение глубинной связи с давно минувшими временами, с давно умершими мужчинами и женщинами. «Я делаю так, что славные деяния становятся приятны детям», – хвалился один спартанский учитель, и это общение с высоким совершенством воодушевляло Гарольда. Однажды вечером он ощутил нечто вроде экстаза историка, когда читал «Надгробную речь» Перикла и делал выписки в свой дневник.

Гарольд начал разделять представления греков о достоинстве, ценности и смысле жизни. Он начал – особенно в конце дневника – выносить суждения и устанавливать связи. В одном месте он писал о различиях между воинственным Ахиллом и хитроумным Одиссеем. Гарольд начал также подмечать черты, отличавшие его от древних греков. В некоторых записях сквозит откровенная антипатия. Греки были хороши в соревновательной доблести – например, в поиске славы, но были далеко не так сильны и привлекательны, когда речь шла о добродетели сострадания – им и в голову не приходило протянуть руку помощи тому, кто оказался в беде или трудном положении. У них начисто отсутствовало чувство милосердия, они не ведали христианской любви – любви даже к тому, кто ее совершенно не заслуживает.

Спустя несколько недель мисс Тейлор попросила Гарольда дать ей почитать его дневник. Гарольд согласился очень неохотно, так как в дневнике было много личного. Учителю-мужчине он никогда не позволил бы увидеть, как он чувствителен, но мисс Тейлор он доверял и разрешил ей взять дневник домой.

Она была поражена его содержанием – почти шизофреническим. Иногда Гарольд подражал напыщенному стилю Гиббона[46], иногда лепетал, как сущее дитя. Иногда он выражался цинично, иногда – книжно, иногда – наукообразно, Роберт Орнштейн писал:

Наш ум движется по кругу{154}. Он движется от условия к условию, от волнения к спокойствию, от счастья к озабоченности. Проходя разные состояния, он выбирает из имеющихся в его распоряжении инструментов подходящие для каждой ситуации.

Было такое впечатление, что Гарольд распался на дюжину разных личностей, каждая из которых оставила в дневнике свой след. Мисс Тейлор не знала, какого именно из Гарольдов она обнаружит, перевернув страницу. Педагогический колледж не подготовил ее к тому, что личность ученика может быть так многогранна. «Как можно учить класс, полный Сибилл[47], – думала мисс Тейлор, – которые распадаются на части и вновь воссоединяются прямо у тебя на глазах?» Тем не менее дневник приятно ее взволновал. Такое случается лишь раз в несколько лет – ученик принял ее предложение и так далеко продвинулся.

Четвертый шаг

Прошло еще несколько недель. Мисс Тейлор решила, что Гарольд созрел для четвертого, последнего этапа своей работы. Даже лучшим ученикам требуется время, чтобы их мозг закодировал и сохранил информацию, прежде чем они смогут приступить к написанию работы. Гарольд потратил уже несколько месяцев на кодирование, повторение и новое кодирование все больших массивов усвоенной информации. Настало время сделать вывод и обосновать его.

В начале дневника Гарольд нарисовал картинку «Перикл на выпускном вечере». На ней был изображен человек в хламиде, окруженный юношами и девушками в смокингах и длинных платьях. Мисс Тейлор предложила, чтобы он использовал этот рисунок в качестве названия сочинения. Она обратила внимание на то, что в дневнике Гарольда записи о греках чередуются с записями о школьной жизни. Но творчество именно в том и заключается, чтобы соединить в сети знаний несоединимые, казалось бы, вещи. Мисс Тейлор хотелось, чтобы Гарольд соединил свои мысли о Греции с размышлениями о самом себе.

Гарольд сидел дома, разложив книги и свои записи на полу и на кровати. Как превратить все это в сочинение объемом 12 страниц? Не без некоторого смущения он прочитал несколько своих ранних дневниковых записей. Потом заглянул в книги. Тема не складывалась. Он перебросился парой эсэмэсок с друзьями, разложил пасьянс на компьютере. Немного подумал. Залез в «Фейсбук». Вылез, снова перелистал несколько книжек. Он то и дело прерывался и начинал все сначала. Человек, прерывающийся во время выполнения задания{155}, выполняет его вдвое медленнее и делает вдвое больше ошибок. Мозг не умеет решать несколько задач одновременно. Задачи должны быть выстроены в логический последовательный ряд; граница одной сети должна плавно возбуждать соседнюю сеть и так далее.

Проблема заключалась в том, что Гарольд не владел в совершенстве собственными данными. Они владели им. Он перескакивал с одного факта на другой, не имея надежной ремы для их организации в единое целое. В этот момент Гарольд был как бы уменьшенной копией Соломона Шерешевского, русского журналиста, родившегося в 1886 году и обладавшего феноменальной памятью. В одном из экспериментов исследователи показали Шерешевскому{156} сложнейшую формулу, состоявшую из 30 букв и цифр. Потом листок с формулой положили в коробку и запечатали на 15 лет. По Прошествии этого срока ящик вскрыли, достали листок с формулой, и Шерешевский по памяти, не глядя на бумажку, точно воспроизвел формулу.

Однако Шерешевский превосходно запоминал факты, но не умел сортировать и упорядочивать их. Он жил в причудливом хаосе фактов, но не мог сложить их в систему. Со временем это нарушение прогрессировало, и он потерял способность понимать метафоры, сравнения, стихотворения и даже обычные сложносочиненные предложения.

В мягкой форме Гарольд страдал тем же недугом и находился в приблизительно таком же тупике. У него была определенная парадигма, в которую он укладывал мысли о школе. Была у него и другая парадигма, которой он пользовался, когда думал о греках. Но две эти парадигмы не желали сочетаться друг с другом. Сочинению не хватало основной идеи. Будучи нормальным 17-летним парнем, Гарольд отложил решение трудной задачи на завтра.

На следующий вечер он отключил телефон и вышел из браузера, решив сосредоточиться, не отвлекаться на мельтешение ненужной информации в Интернете и что-то сделать уже наконец с сочинением.

Вместо того чтобы снова просматривать свои записи, он перечитал «Надгробную речь» Перикла, пересказанную в «Истории Пелопонесской войны»[48]. Ценность чтения классических авторов заключается в том, что они оживляют и возбуждают ум. Из всего, что Гарольд читал в своей жизни, эта речь в наибольшей степени воспламеняла его воображение. В одном абзаце, например, Перикл прославляет и возвеличивает афинскую культуру:

Мы любим красоту, состоящую в простоте, и мудрость без изнеженности; мы пользуемся богатством как удобным средством для деятельности, а не для хвастовства на словах, и сознаваться в бедности у нас не постыдно, напротив, гораздо позорнее не выбиваться из нее трудом[49].

Эта речь всегда трогала Гарольда и возвышала его дух. Его восхищало даже не столько содержание, сколько ритмика речи, ее героическая тональность. Он задумался о героизме, о мужчинах и женщинах, доблестью своей стяжавших бессмертную славу, посвятивших жизнь служению своему народу. Перикл прославлял храбрейших и призывал подражать им.

Гарольд стал думать о различиях в характерах греческих героев, о которых он читал: Ахилл – свирепый воин; Одиссей – мудрый вождь, больше всего на свете желающий вернуться к жене и сыну; спартанский царь Леонид, пожертвовавший жизнью у Фермопил; афинский стратег Фемистокл, спасший свой город военной хитростью; философ Сократ, отдавший жизнь за истину; Перикл – благородный муж и великий государственный деятель.

Следующие несколько часов Гарольд напряженно размышлял о разных оттенках величия. Интуитивно он чувствовал, что ключ к началу сочинения – в сравнении стилей героизма; главное – нащупать нить, которая их связывает. Подсознание подсказывало Гарольду, что он на верном пути. Это было то же чувство, которое испытываешь, когда нужное слово буквально вертится на языке.

В первый раз с тех пор, как он приступил к сочинению, его внимание было действительно приковано исключительно к задаче, которую надо было решить здесь и сейчас. Он снова заглянул в книги и дневниковые записи, чтобы найти там примеры разных типов героизма. Гарольд был охвачен чувством, которое Стивен Джонсон называет «медленным предчувствием». У мальчика было смутное, труднообъяснимое чувство, что он движется в верном направлении, но потребуется еще много подходов, пока мысль окончательно не оформится в нужные слова.

Мы всегда окружены источниками ненужной информации, посягающей на наше внимание. Но в том возбужденном состоянии, в каком сейчас находился Гарольд, он мог думать только о греческих идеях героизма. Музыка, которая в иных ситуациях могла бы его отвлечь, просто перестала доходить до его сознания. Звуки и цвета исчезли. Ученые называют это состояние «подготовительной фазой». Когда мозг занят интенсивными поисками решения задачи, все другие области – в том числе визуальная и слуховая кора – погружаются во мрак.

В течение следующих двух часов Гарольд изо всех сил старался найти слова, чтобы написать о героизме – в Греции и в современном мире. Поле поиска сузилось, но он все еще блуждал в поисках нужных доводов и доказательств. Он снова перелистал книги и дневник, посмотреть, нет ли там нужных аргументов.

Это была тяжелая, изнурительная работа – все равно что ломиться сразу в несколько дверей, надеясь на то, что хоть одна из них окажется открытой. Но ни одна мысль из теснившихся у него в голове не подходила для того, чтобы связать воедино факты и рассуждения. Он начал делать на бумаге торопливые пометки. Потом он обратил внимание на лежавший рядом лист бумаги и понял, что уже было набрел на эту идею несколько часов назад, но успел забыть о ней. Чтобы справиться с недостаточностью кратковременной памяти, он начал складывать в аккуратные стопки свои дневниковые записи и пометки, надеясь, что это упорядочение записей позволит ему случайно натолкнуться на удачную связующую мысль. Записи о мужестве он сложил в одну стопку, а записи о мудрости – в другую. Но потом ему показалось, что отбор в эти стопки был слишком произвольным. Воображение начало отказывать. Иногда Гарольду чудилось, что до успеха осталось всего ничего – протяни руку и схватишь. Он следовал за едва заметными намеками, повинуясь тихим сигналам подсознания. Но общей концепции все равно не было, она не складывалась, ускользала от Гарольда. Отклика не было. Страшно уставший Гарольд убедился, что находится в тупике.

Он решил, что на сегодня хватит, и отправился спать. Это было самое умное, что он мог сделать. Среди ученых существуют определенные разногласия относительно функций сна, но многие исследователи считают, что во время сна в мозге происходит консолидация памяти, упорядочение знаний, усвоенных накануне, а также стабилизируются изменения, происшедшие в мозге за время попыток решить трудную задачу. Немецкий ученый Ян Борн{157} предъявил группе испытуемых ряд математических задач и предложил сформулировать правила их решения. Люди, спавшие в промежутках между поисками решения не меньше восьми часов, имели вдвое больше шансов решить поставленную задачу, чем люди, работавшие непрерывно. Исследования, проведенные Робертом Сикголдом{158}, показывают, что у выспавшегося человека память улучшается по меньшей мере на 15%.

Проснувшись, Гарольд продолжал лежать в кровати, глядя на блеск солнечных лучей в листве деревьев за окном. Мысли его блуждали. Он думал о вчерашнем дне, о незадавшемся сочинении, о друзьях и о массе разных случайных вещей. В такие ранние утренние часы{159} у людей особенно активно работает правое полушарие головного мозга. Это означало, что мысли его блуждали где-то в эмпиреях, ни на чем особо не задерживаясь. Мышление было хаотичным и случайным. И тут кое-что случилось.

Если бы в этот момент Гарольду сняли электроэнцефалограмму, то она показала бы всплеск активности альфа-ритма, исходящий из правого полушария. Джой Бхаттачарья, профессор Лондонского университета, обнаружила, что такой всплеск активности возникает приблизительно за восемь секунд до того, как человеку придет в голову мысль, помогающая решить трудную головоломку. За секунду до озарения{160}, как показывают исследования Марка Юнга-Бемана и Джона Куниоса, происходит ослабление активности в зрительной коре, что исключает отвлечение на посторонние зрительные стимулы. За 300 миллисекунд до озарения происходит всплеск гамма-ритма – ритма электрической активности мозга, обладающего самой высокой частотой. Этот взрыв активности происходит в правой височной доле, прямо над правым ухом. Именно в этой области, считают Юнг-Беман и Куниос, происходит синтез информации, стекающейся из самых разных областей головного мозга.

Гарольда внезапно осенило. В этот момент он мог бы воскликнуть: «Эврика!» В мозгу, действительно, словно что-то взорвалось. Гарольд широко распахнул глаза, испытав мгновение высочайшего экстаза. Да, вот оно! Мозг сумел преодолеть зиявшую перед ним пустоту, перепрыгнуть через нее и заново соединить разрозненные фрагменты мышления. В этот момент он твердо знал, что задача решена: тема сочинения готова! Он понял это еще до того, как смог словесно сформулировать решение. Отдельные кусочки мозаики вдруг, безо всяких усилий со стороны Гарольда, сложились в цельную картину. Это была не мысль, а скорее ощущение{161}, сродни религиозному откровению. Как писал в своей книге «О конкретности» Роберт Бертон{162}, «чувства знания, правильности, убежденности и определенности не являются результатом целенаправленного вывода или осознанного выбора. Это ментальные ощущения, которые случаются сами по себе».

Суть озарения была в том, что Гарольд понял, как объяснить мотивацию. Почему Ахилл рисковал жизнью? Почему пожертвовали своими жизнями воины у Фермопил? Чего искал Перикл для себя и для Афин? Чего хочет сам Гарольд добиться в школе? Почему он хочет, чтобы его команда выиграла чемпионат штата?

Ответ на все эти вопросы содержался в одном греческом слове, которое не раз встречалось Гарольду в книгах о Греции. Это слово тимос. Всю жизнь Гарольда окружали люди с набором одобряемых социумом мотиваций: зарабатывать деньги, получать хорошие оценки, поступить в престижный колледж. Но ни одна из этих мотиваций по-настоящему не объясняла Гарольду, почему и для чего он делает то, что делает, почему греческие герои делали то, что они делали.

У древних греков мотивации были построены иначе, чем в современную эпоху. Тимос – это стремление к признанию, желание, чтобы люди обратили внимание на твое существование, причем не только земное, но и загробное. Тимос – это стремление к вечной славе, стремление вызывать восхищение, причем во много раз более глубокое и возвышенное восхищение, чем то, какое современные люди испытывают в отношении сегодняшних «звезд». В обществе, где жил Гарольд, не было слова, обозначающего такое стремление, но греческое слово позволило Гарольду объяснить все хотя бы самому себе.

Всю жизнь он играл в воображаемые игры. Он воображал себя победителем в Мировой серии по бейсболу, игроком, подавшим безупречный пас. Или человеком, спасающим от смертельной опасности любимых учителей. В каждой такой «фантазии его прославляли и восхваляли члены семьи, друзья и весь мир вокруг. Эти фантазии, при всей их детскости, были проявлением тимоса, стремления к признанию и единению, лежащего в основе стремлений к деньгам и успеху.

Тимотический мир греков был гораздо более героическим, чем буржуазный современный мир карьеристов, великое множество которых Гарольд видел вокруг себя. В современном мире, в котором он жил, общим местом было убеждение в том, что людей объединяют древние, примитивные инстинкты. Все люди произошли от общих предков, и поэтому у всех у них есть определенные примитивные черты. Но греки были убеждены в обратном: они считали, что единение людей происходит в высочайших сферах. Есть определенные идеальные сущности, и чем ближе подходит человек к обретению вечного совершенства, тем ближе подходит он к единению со всем человечеством. Тимос – это порыв, помогающий взлететь на эту высоту. Тимос – это мечта о совершенном успехе, когда все, что есть в человеке лучшего, сливается с вечной Вселенной в великое, непреходящее и гармоничное единство.

Озарение Гарольда заключалось в следующем: он решил воспользоваться словарем греческих мотиваций – тимос, арете, эрос – и попробовать приложить их к собственной жизни. Гарольду и в самом деле удалось соединить два идейных пространства, сделав греческий мир более понятным, а свой мир – более героическим.

Он начал лихорадочно набрасывать черновик, описывая, как тимотический порыв, стремление к признанию, объясняет все типы поведения учеников средней школы. Он логически безупречно соединял неведомые ему прежде понятия, по-новому использовал старую информацию. Иногда ему казалось, что слова сами, без его участия, ложатся на бумагу. Они просто лились из него. Он растворился в строчках, ему казалось, что он вообще перестал существовать. Существовала только задача, и не он нашел решение – оно пришло к нему само, возникнув словно ниоткуда.

Отредактировать и отшлифовать сочинение было нелегко, но Гарольд справился и с этим. Мисс Тейлор была в полном восторге. Повествование местами было слишком страстным, а местами – невыносимо серьезным. Но восторженность Гарольда сквозила в каждом абзаце. Процесс написания сочинения научил его мыслить. Озарение дало ему новый способ познать себя и свой мир.

Дары Греции

Мисс Тейлор познакомила Гарольда с методом, который позволил ему погружаться в подсознание и вновь подниматься к сознанию, научил сознательные и подсознательные процессы работать в единстве и согласии, – сначала овладеть базовым знанием, потом позволить этому знанию перебродить, затем попытаться навести в нем осознанный порядок. А после этого дать разуму в ходе непрерывных повторений объединять данные, пока не случилось внезапное озарение, которое позволило Гарольду успешно завершить работу. Процесс этот не был легким, но каждая секунда усилий, каждый момент отчаяния и борьбы продвигал дело еще на дюйм вперед. В конце концов Гарольд смог увидеть знакомый ему, казалось бы, мир в совершенно ином свете. Французский математик Анри Пуанкаре описывал это открытие как «неожиданное родство… между фактами, давно известными, но ложно представлявшимися чуждыми друг другу»{163}. Гарольду отныне не надо было напрягать силы для того, чтобы приложить такие понятия, как тимос, к окружающему миру; они стали автоматическими категориями его разума, способом восприятия новой ситуации.

Когда Гарольд еще ходил в детский сад и в первый класс, он с трудом учился читать, но затем этот навык стал естественным. Чтение вдруг перестало быть мучительным процессом складывания слов из букв; теперь можно было обратить все внимание на смысл. Став старшеклассником, Гарольд так же глубоко усвоил греческое мышление и теперь мог автоматически примерять его к своей жизни в любой момент, когда ему это было нужно.

Ему предстояло поступить в колледж и снова сесть за парту, но он понимал, что это будет лишь очередной ступенью на тернистом пути учения. Он будет тратить массу времени, записывая в дневник пришедшие ему в голову случайные мысли. Он будет организовывать мышление, раскладывая на полу записи. Он будет пережевывать и мучительно повторять мысли, решая какую-то очередную задачу, пока, наконец, в ком-нибудь неожиданном месте, например в душе или в супермаркете, его не посетит озарение – и мир сразу станет другим. Этот метод навсегда спасет Гарольда от убогой пассивной зубрежки. Этим способом он настроит свой разум так, чтобы тот не буксовал в наезженной колее, но свободно перелетал с одной выигрышной позиции на другую, чтобы он был в состоянии прикладывать разные паттерны к разным ситуациям, что посмотреть, что работает, а что нет, какие вещи можно сочетать, а какие – нет; чтобы он научился видеть, что может родиться из хаоса реальности, а что не может. Это и будет путь Гарольда к мудрости и успеху.

Глава 7. Нормы

Эрика, которой предстоит провести немалую часть своей жизни с Гарольдом, вступила в эту жизнь в абсолютно иных условиях. В возрасте десяти лет ее чуть не арестовали.

Они с мамой переехали в квартиру ее приятеля, в квартал, застроенный муниципальным жильем. В квартале была недавно построенная школа со звучным названием «Новая надежда». Это было новое здание с новой баскетбольной площадкой, на щитах которой были новенькие кольца с новехонькими сетками, а в самой школе было несколько новеньких, с иголочки, классов для рисования. Ученики щеголяли в элегантной серо-коричневой форме. Эрика отчаянно хотела поступить в эту школу.

Мать взяла Эрику за руку и пошла с ней в отдел социального обеспечения, где они час просидели в очереди. Когда они, наконец, вошли в кабинет, служащая отдела сказала им, что Эрика не может даже участвовать в лотерее[50] на право поступить в «Новую надежду», поскольку они не числятся в списке жильцов этого района.

Социальные работники были измотаны бесконечными невыполнимыми просьбами и требованиями. Чтобы сделать свою жизнь хотя бы мало-мальски сносной, они выработали особую – резкую и авторитарную – манеру разговоров с посетителями. Не отрывая глаз от разложенных на столе бумаг, они быстро разбирались с просителями, которые неудержимым потоком текли через кабинет. Говорили сотрудники на муниципальном канцелярском жаргоне, которого не понимал никто, кроме них самих. Первым их побуждением было каждому сказать «нет».

В этом кабинете, где за столами сидели занятые люди в строгой деловой одежде, любая мамаша могла потерять всякие остатки уверенности в себе. Матери не понимали и половины из того, что им говорили, но боялись показать, как плохо они знают правила. Чтобы скрыть нервозность, они надевали маски апатии и равнодушия. Чаще всего они покорно выслушивали отказ служащих и уходили домой, а потом придумывали разные истории, чтобы объяснить подругам причину своего унижения.

Мама Эрики в этом отношении ничем не отличалась от других. Хотя они переехали в этот район уже три месяца назад, но у них и правда не было здесь никакого официального статуса. Квартира принадлежала другу, и мама Эрики не собиралась поднимать шум, чтобы не рисковать скандалом и тем, что ее выгонят на улицу. Когда социальная работница во второй раз повторила, что не может дать разрешения на поступление в местную школу, мать Эрики молча встала и собралась уходить.

Но Эрика не сдвинулась с места. Она живо представила себе, как мама, идя к автобусной остановке, на чем свет стоит ругает служащих отдела социального обеспечения, выплескивая гнев, который следовало бы выплеснуть здесь. Кроме того, эта тетка – настоящая сука. Она равнодушно жевала резинку и даже не подняла головы от своих бумаг, не посмотрела в глаза и не сделала попытки улыбнуться.

Когда мать встала и направилась к двери, Эрика покрепче вцепилась в подлокотники кресла.

– Я хочу в «Новую надежду»! – упрямо сказала она.

– Ты здесь не живешь официально, так что ты не имеешь права учиться в этой школе, – терпеливо повторила служащая.

– А я все равно хочу в «Новую надежду»! – у Эрики не было никаких аргументов и никаких логических доводов, только ярость от того, что мать была готова покорно проглотить все это дерьмо. Мать, слегка встревоженная, принялась уговаривать дочь встать и уйти. Но Эрика не хотела уходить. Вместо этого она еще крепче вцепилась в подлокотники. Мама потянула ее к себе. Эрика не поддавалась. Мать зашипела на дочь, исходя тихой яростью, пытаясь из последних сил избежать скандала. Но Эрика и не думала сдаваться. Мать резко толкнула ее, и кресло повалилось вместе с девочкой.

– Ты хочешь, чтобы я вызвала полицию? – бесстрастно осведомилась служащая. – Ты хочешь в дом напротив?

В доме напротив находился исправительный центр для малолетних правонарушителей.

Эрика продолжала цепляться за кресло, и скоро ее пытались оторвать от него уже три или четыре человека, включая охранника. «Я хочу в „Новую надежду“!» Девочка плакала, по ее лицу, превратившемуся в маску ярости, катились злые слезы. Наконец, взрослые отпустили девочку; тетка, пугавшая ее копами, продолжала орать на Эрику. В конце концов мать схватила Эрику в охапку и вынесла ее из кабинета.

Мама не стала ее ругать, она вообще не сказала ни слова. Домой они ехали молча. Вечером мама вымыла Эрике голову над раковиной, и перед сном они долго разговаривали о разных приятных вещах.


Эми, мать Эрики, оказалась на самой низкой ступени социальной лестницы изо всех членов своей семьи. Родители Эми приехали в США из Китая, и теперь семейство процветало. Но Эми не повезло. Она с юности страдала маниакально-депрессивным расстройством. В маниакальной фазе Эми была полна энергии, отличалась феноменальной работоспособностью и была образцовым представителем этнического меньшинства. Когда Эми было немногим больше двадцати, она по несколько месяцев проводила в различных колледжах, на обучающих курсах и в учебных центрах. Она получила диплом медсестры. Она овладевала компьютером, надеясь стать специалистом в области информационных технологий. При этом она успевала работать на двух работах и трудилась, не покладая рук, с фанатизмом своих предков – китайских крестьян.

В такие месяцы процветания Эми водила Эрику на шведский стол в ресторан «Золотой корраль» и покупала дочери новую одежду и обувь. Она старалась направлять жизнь Эрики и решала за нее, что ей носить и с кем ей дружить. Она говорила дочери, кого из ее друзей и подруг она не желает видеть (таких было большинство – ведь все они могли занести инфекцию). Эми заставляла Эрику много читать, чтобы она обогнала других детей. Эми даже учила дочку китайской каллиграфии: у нее в шкафу лежали кисточки и тушь. Эрика с восхищением смотрела, с какой легкостью и изяществом мать наносит на бумагу черты сложных и красивых иероглифов. Она и не предполагала в маме этих качеств. Эми говорила, что, когда пишешь иероглифами, начинаешь по-другому мыслить. Вдобавок к этому Эрика пару лет занималась конькобежным спортом.

Но потом мамин период активности сменялся депрессией, и наступали трудные времена. Из безжалостного начальника Эми за несколько дней превращалась в полное ничтожество, уступая Эрике роль матери. В квартире валялись пустые бутылки из-под рома и ликера, пол был усыпан травкой, а на зеркале виднелись следы кокаиновых «дорожек». Эми переставала мыться и пользоваться дезодорантами. Дом был полностью заброшен. Когда Эрика была совсем маленькой, а у Эми начиналась депрессия, она наливала в бутылочку «Пепси» и давала ее дочке, чтобы та, наконец, заткнулась и перестала орать. Когда Эрика подросла, мать в такие периоды с утра до вечера кормила ее сухими завтраками. Они подолгу питались одной только копченой колбасой из лавки на углу. Когда Эрике было девять лет, она уже умела вызывать такси, чтобы отвезти маму в больницу – из-за сильного сердцебиения, как она объясняла врачу. Эрика приучилась жить в темноте, ибо в периоды депрессии Эми запрещала открывать шторы и даже склеивала их скотчем.

Отец никогда не появлялся у них дома в такие времена. Папа был иммигрантом из Мексики (своей необычной красотой Эрика была обязана такой генетической комбинации). Отец Эрики был довольно странным типом – очаровательный и яркий, но уж точно не Мистер Надежность. Его главной отрицательной стороной было совершенное неумение жить в реальном мире. Если он пьяным врезался в пожарный гидрант, то сочинял небылицу о том, что виновник аварии – водитель автобуса, скрывшийся с места происшествия. Незнакомым людям он рассказывал выдуманную им историю своей жизни. При этом врал он так неумело, что это чувствовала даже маленькая Эрика.

Но больше всего папаша любил распространяться о самоуважении. Самоуважение было причиной того, что он отказывался от любой работы в сфере обслуживания. Самоуважение заставляло его сбегать из дома под предлогом того, что Эми слишком раскомандовалась. Он исчезал на несколько месяцев, а потом заявлялся с упаковкой памперсов в руках, хотя Эрике было уже пять или шесть лет. Он приходил и уходил, когда ему вздумается, но при этом громко жаловался на то, что Эми и Эрика высасывают у него все деньги.

Но Эрика не испытывала к нему ненависти, в отличие от многих своих подруг, которые ненавидели своих отцов, которые тоже то появлялись, то исчезали. Когда отец Эрики был дома, он был само очарование и внимательность. Он был сильно привязан к своим родителям, родным и двоюродным братьям и сестрам и часто брал с собой Эрику на большие семейные праздники. Он возил Эрику и ее сводных сестер и братьев на пикники и вечеринки. Он очень гордился Эрикой и рассказывал всем, какая она у него умница. Он никогда не сидел в тюрьме и никогда не обижал дочь, но почему-то никогда не мог надолго сосредоточиться ни на одном деле. У него бывали вспышки энтузиазма, но каждый раз это кончалось ничем.

Оба родителя – каждый по-своему – безумно любили Эрику. Когда-то они хотели пожениться и жить вместе, как живут все нормальные семейные пары. Согласно данным исследования «Хрупкие семьи»{164}, в 90% случаев мужчина и женщина, живущие вместе, планируют пожениться после рождения ребенка. Но, как это обычно и бывает, родители Эрики не осуществили этого намерения. Согласно тому же исследованию, только 15% таких пар официально оформляют свои отношения к тому времени, как ребенку исполнится год.

Было много причин того, что они так и не поженились. Прежде всего, у них не было никаких социальных стимулов вступать в брак. Во-первых, они не доверяли друг другу. Во-вторых, они не могли себе позволить устроить пышную свадьбу, о которой оба тайно мечтали. В-третьих, они боялись развода и той боли, которую он причиняет. А главное, что как раз в это время, фигурально выражаясь, лопнул еще один приводной ремень передачи культурных традиций.

Всего нескольких десятилетий назад в Америке существовал молчаливый консенсус: мужчина и женщина, имеющие детей, должны быть мужем и женой. Это было одним из признаков взрослой жизни. Но потом этот сценарий перестал быть обязательным – во всяком случае, в некоторых субкультурах. Следовательно, решение, которое раньше принималось автоматически, теперь требовалось принять осознанно. Брак перестал быть выбором по умолчанию. Требовалась проявить инициативу, которую родители Эрики так и не проявили.

Что можно сказать о социально-экономическом статусе Эрики? Он зависел от момента. Были моменты, когда мать работала, как вол, а отец был дома, и тогда они жили обычной жизнью семьи среднего класса. Но затем снова наступали годы беспросветной нужды. И тогда Эми и Эрика скатывались в другую культурную среду. Резко менялись условия жизни и соседи. Еще месяц они жили в приличном квартале, где их соседями в основном были благополучные семьи, а уровень преступности был очень низким. Но потом им становилось нечем платить за квартиру, и Эми с Эрикой переезжали в другой район – с пустыми парковками, высокой преступностью и плохими (как правило) жилищными условиями.

Эти периоды Эрика запомнила на всю жизнь: маленькие пластиковые пакеты для мусора, которые приходилось таскать на помойку, прости-прощай, бытовой комфорт среднего класса. Жизненное пространство, которое съеживалось до крохотной комнатушки в квартире друзей или родственников, а потом переезд в очередную трущобу, в полуразрушенный дом в запущенном и малолюдном квартале, который становился их следующим временным жильем.

В таких местах было трудно с работой. Денег всегда катастрофически не хватало. Мужчин в этих кварталах было мало, поскольку многие сидели в тюрьме. Уровень преступности был просто ужасающим. Но дело было не только в материальном положении: в таких кварталах жили люди с другим образом мыслей, с другими привычками, с другим стилем поведения.

Люди из бедных кварталов хотят всего того же, чего и более благополучные члены общества, – крепкой семьи, хорошей работы, упорядоченной приличной жизни. Но бедняки живут в условиях постоянного материального и психологического стресса. Недостаток денег искажает поведение, а саморазрушительное поведение приводит к недостатку денег. В качестве ответной реакции на душевные и материальные невзгоды возникают и определенные психологические изменения. Некоторые жители таких кварталов полностью или почти полностью утратили всякую веру в себя, в то, что можно изменить свою судьбу. Некоторые принимают необъяснимые решения, хотя сами осознают всю страшную тяжесть их последствий.

Многие жители таких кварталов измучены тяжким трудом и постоянным стрессом. Многие страдают от неверия в собственные силы и низкой самооценки, хотя изо всех сил стараются это скрыть. Большинство живет на пределе своих сил, едва сводя концы с концами, – вся их жизнь превратилась в череду неприятностей и несчастий. Каждый житель бедных кварталов может рассказать не одну страшную историю. Одна 15-летняя девочка, которую Эрика хорошо знала, в припадке гнева ударила ножом и убила одноклассницу, искалечив и свою собственную жизнь. Эрика хорошо усвоила, что в таких кварталах ни за что нельзя выказывать слабость. Нельзя отступать и идти на компромиссы. Людей не переделаешь.

Чтобы хоть как-то справиться с окружающим хаосом, мама вступала в самоорганизованные социальные сети. Люди помогали друг другу – присматривали за детьми, делились едой и деньгами. Люди искали и находили друг друга в таких сетях, но им было плевать на все остальное – на правительство, общество, на заботы среднего класса. Они никому не верили – и часто не без оснований. Они вечно подозревали, что против них что-то замышляют. Владельцы магазинов норовят недодать сдачу, а социальные работники так и хотят что-нибудь у них отнять.

Короче говоря, каждый район представляет собой срез того или иного социального класса, и в каждом имеется свой набор правил поведения, определенные подсознательные нормы, предписывающие, как следует ходить, как здороваться, как обходиться с незнакомцами и чего ждать от будущего. Эрика переходила с одного социального уровня на другой с удивительной легкостью, по крайней мере так казалось со стороны. Это можно было сравнить с внезапным переездом в другую страну. В стране среднего класса мужчины и женщины жили, подчиняясь определенным стабильным законам; в стране бедных таких законов не было. В стране среднего класса детей воспитывали так, чтобы они поступили в колледж. В стране бедных никто об этом не думал.

Аннетт Ларо, профессор Пенсильванского университета, – ведущий специалист по культурным нормам, преобладающим в разных слоях американского общества. Она и ее коллеги в течение двух десятилетий сидели в чужих гостиных и на задних сиденьях чужих автомобилей, наблюдая жизнь семей и пытаясь понять, как устроен этот социальный институт. Ларо обнаружила, что стили отношения родителей к детям в семьях образованного класса и в семьях из низших классов – это вовсе не разные оттенки одной воспитательной модели. Напротив, у них совершенно разные теории и модели воспитания детей.

Дети образованного класса, такие как, например, Гарольд, воспитываются, если воспользоваться терминологией Ларо, в атмосфере «целенаправленной культивации». Такое воспитание предполагает, что родители постоянно направляют и контролируют разнообразную деятельность ребенка. Обычно в таких семьях родители сами возят детей на различные развивающие и образовательные занятия. Родители полностью вовлечены во все аспекты жизни своих детей и стараются научить ребенка как можно большему числу полезных навыков.

Конечно, такое воспитание утомительно. Ссоры из-за уроков – это норма. Зато дети, воспитанные таким способом, умеют ориентироваться в мире организованных социальных институтов. Они умеют свободно общаться со взрослыми, выступать перед аудиторией, смотреть людям в глаза и производить хорошее впечатление. Иногда они даже умеют связать причину и следствие.

Когда Ларо познакомила родителей из низшего слоя с моделью воспитания, принятой в образованном классе, те пришли в ужас: какие нагрузки, какой стресс! Они были твердо убеждены в том, что у детей образованного класса совершенно загублено детство.

В низших классах, говорит Ларо, детей воспитывают совершенно по-другому. В этих семьях проведены отчетливые границы между миром взрослых и миром детей. Родители считают, что, поскольку детям скоро придется столкнуться со взрослыми проблемами, они должны сами учиться организовывать свое время и игры. Когда одна девочка, которую наблюдала Ларо, попросила маму помочь ей построить кукольный домик из картонных коробок, та ответила отказом, «равнодушно и не испытывая никакого чувства вины», так как мир детей – это их мир и взрослые не имеют к нему никакого отношения.

Ларо обнаружила, что дети низших классов ведут себя более раскованно и живо. Они крепко привязаны к своим большим семьям. Так как родители не имеют возможности возить детей на разные занятия, их свободное время практически никак не организовано. Детям позволяется играть на улице в любой компании, которую можно найти в квартале. В групповых играх принимают участие дети самых разных возрастов. Дети практически никогда не жалуются, что им скучно. Единственное, за чем они обращаются к матерям, – это просьба о разрешении залезть в холодильник и взять чего-нибудь поесть. «Детский плач, который практически постоянно слышен в семьях среднего класса, абсолютно нехарактерен для рабочих и бедных семей»{165}, – пишет Ларо.

Детство Гарольда прошло в первой из описанных Ларо моделей. Детство Эрики было таким беспорядочным, что ей были знакомы оба стиля: мать то сдувала с нее пылинки, то вообще как бы переставала существовать, превращалась в инвалида, за которым Эрике приходилось ухаживать, как за ребенком, не давая ей окончательно сорваться в бездну.

У воспитания, характерного для низших классов, есть много достоинств, но оно плохо готовит детей к жизни в современном обществе. Во-первых, у детей не вырабатываются нужные речевые навыки. Язык, пишет Альва Ноэ, «это общая культурная практика, усвоить которую человек может, лишь находясь в соответствующей культурной экосистеме»{166}. В доме Эрики, как и в большинстве других бедных домов, было просто-напросто тише, чем в квартирах среднего класса. «Время, затраченное на разговоры, различно, – пишет Ларо, – но, в общем, говорят здесь значительно меньше, чем в домах среднего класса»{167}.

Родители Гарольда постоянно о чем-то разговаривали в его присутствии. В доме Эрики практически постоянно разговаривал телевизор. Мама Эрики слишком сильно уставала, чтобы тратить время на разговоры с ребенком. Ученые тщательно изучили разницу между речевыми потоками в домах рабочего и среднего класса. Данные исследования, проведенного учеными Канзасского университета Бетти Харт и Тоддом Ризли, показали, что к четырем годам дети, воспитанные в бедных семьях, услышат на 32 млн слов меньше, чем дети из семей высокооплачиваемых специалистов{168}. За один час последние в среднем слышат 487 фрагментов активной речи. Дети из семей, живущих на пособие, слышат в час всего лишь 178 таких фрагментов{169}.

Но дело не только в количестве. С детьми разных классов разговаривают в разных эмоциональных тональностях. Гарольд просто купался в одобрении. Любое достижение, пусть даже самое незначительное, сопровождалось похвалами с упоминанием его выдающихся способностей. Эрика же слышала в детстве как минимум столько же порицаний, сколько похвал.

Родители Гарольда постоянно тренировали его интеллект. Они возились с ним, играли в настольные игры, вникали в его забавы, устраивали словесные дуэли с шутливыми выпадами. Родители Гарольда всегда объясняли ему причины своих решений и запретов, и он всегда имел право поспорить с ними, изложить свою точку зрения и попытаться отстоять свою правоту. Родители Гарольда следили за правильностью его речи, всегда указывали ему на его ошибки, и поэтому, когда дело дошло до школьных экзаменов, ему не пришлось зубрить грамматику английского языка: он просто давал те ответы, которые лучше звучали. Эта разница в речевом окружении определяет более высокие показатели IQ и лучшую школьную успеваемость.

Короче говоря, родители Гарольда не только оставили ему больше денег. Они оставили ему привычки, знания и когнитивные навыки. Гарольд относился к потомственной меритократии, которая из поколения в поколения делается сильнее благодаря хорошей наследственности и усердному культурному воспитанию.

Эрика была лишена большей части этих неосязаемых преимуществ. Она жила в менее упорядоченном мире. Марта Фара из Пенсильванского университета обнаружила, что в крови детей из бедных семей уровень гормонов стресса выше, чем в крови детей среднего класса. Этот факт неблагоприятно влияет на такие когнитивные системы, как память, распознавание образов, когнитивный контроль (способность распознавать напрашивающиеся, но неверные ответы) и речь{170}. У таких детей меньше шансов вырасти в семье, где есть оба родителя. Исследования, проведенные на мелких млекопитающих, показали, что у животных, выросших в отсутствие отца, межнейронные связи образуются медленнее{171}. В результате снижается способность подавлять импульсивные желания.

Проблема бедняков – не только недостаток денег и меньшее количество возможностей. Дело в том, что нищета и крах семьи могут отрицательно влиять на подсознание – основной инструмент восприятия и интуитивного понимания устройства окружающего мира.

Кумулятивный эффект этих различий очевиден. Школьники из беднейших кварталов заканчивают колледж в 8,6% случаев. У школьников из благополучных кварталов этот показатель поднимается до 75%{172}. По мнению лауреата Нобелевской премии экономиста Джеймса Хекмана, в 50% случаев неравенство в доходах определяют факторы, оказавшие воздействие на человека до достижения им 18-летнего возраста{173}. По большей части это неравенство определяется отсутствием некоторых подсознательных навыков – установок, способов восприятия и представлений о норме. И эта пропасть неравенства расширяется очень быстро.

Восхождение

Когда Эрика училась в восьмом классе – не в «Новой надежде», а в обычной, старой закалки муниципальной школе, две молодых учителей, участников движения «Учить для Америки», организовали поблизости бесплатную школу, которую назвали просто и без затей – «Академия». В нее предполагалось брать выпускников «Новой надежды», да и сама «Академия» была устроена в том же духе. Ученики носили форму, соблюдали дисциплину и учились по специальной программе.

Учредители «Академии» начали с того, что создали собственную теорию нищеты. Они не знали, откуда она берется, но полагали, что у нее множество причин: упадок промышленных предприятий, расовая дискриминация, глобализация, взаимопроникновение культур, невезение, неудачная государственная политика и тысячи других факторов. Но молодые отцы-основатели «Академии» сумели сделать несколько полезных наблюдений. Во-первых, они не верили, что кто-то другой знает, откуда берутся бедность и нищета. Они были убеждены, что не существует волшебной палочки, взмахнув которой удастся вытащить из нищеты всех бедных детей. Ведь у нищеты множество причин. Эти учителя считали, что для того, чтобы покончить с бедностью и разорвать порочный крут ее наследования от поколения к поколению, надо изменить все и сразу.

Когда им впервые пришла в голову мысль об организации «Академии», они пошли к потенциальным спонсорам и изложили им свои аргументы. Позже они отказались от услуг спонсоров, так как те не поняли их мотивов. Но сами отцы-основатели сохранили милые их сердцу принципы. Главная идея была такова: бедность – это саморазвивающаяся и самопорождающая система.

В течение всей человеческой истории люди старались понять устройство мира, прибегая к редукции. То есть чтобы понять, как работает та или иная вещь, ее разбирали на части. Альберт-Ласло Барабаши пишет в книге «Сцепление»{174}:

Редукционизм был движущей силой множества научных исследований в XX веке. Редукционизм говорит нам, что для того, чтобы понять природу в целом, нам надо понять устройство ее составных частей. Молчаливое допущение заключалось в том, что если мы поймем устройство и назначение частей, то легко поймем и устройство целого. «Разделяй и властвуй»; «дьявол в деталях».

В результате мы привыкли смотреть на мир сквозь призму составляющих его фрагментов. Мы изучали атомы и суперструны, чтобы понять устройство Вселенной; мы изучали молекулы, чтобы понять, что такое жизнь; мы изучали гены, чтобы понять поведение во всей его сложности; мы читали книги пророков, чтобы понять истоки воображения и религии.

Этот способ мышления заставляет людей думать, будто понять проблему можно, расчленив ее на части. Можно понять суть человеческой личности, если просто выбрать из всей совокупности ее черт наследственные или приобретенные черты. Эта дедуктивная модель характерна для целенаправленного, осознанного научного исследования – исследования линейного и логически обоснованного.

Недостаток такого подхода заключается в том, что он не может объяснить динамическую сложность и исключительно запутанные свойства человеческой личности, он также не может объяснить особенности культуры и устройства человеческого общества. Поэтому с недавнего времени широкое распространение получил другой подход: изучение эмерджентных систем. Эмерджентная система возникает, когда разнородные элементы, соединяясь, образуют структуру, представляющую собой нечто большее, чем простая сумма этих элементов. Или, говоря другими словами, фрагменты системы взаимодействуют, и из этого взаимодействия возникает нечто совершенно новое. Например, если начинают взаимодействовать такие безобидные по отдельности элементы, как воздух и вода, то при определенном способе их взаимодействия случается ураган. Звуки и слоги, соединяясь, могут породить рассказ, обладающий силой эмоционального воздействия, не сводимой к составляющим ее простым элементам.

Эмерджентная система не имеет единого управляющего центра. Напротив, как только устанавливается взаимодействие определенной формы, она сама задает дальнейшее поведение элементов, вступивших во взаимодействие.

Представим себе, например, что муравей, живущий в муравейнике среди себе подобных, вдруг нашел новый источник пищи. В муравейнике нет вождя или диктатора, который бы своим приказом мог так реорганизовать колонию, чтобы она тут же занялась извлечением пищи из нового источника. Нет, сначала этот новый источник случайно обнаруживает один-единственный рабочий муравей. Вскоре находящийся поблизости другой муравей замечает, что первый изменил направление движения, и следует за ним. За вторым муравьем подтягивается третий и так далее. И очень скоро, говорит Стивен Джонсон, «частное знание становится общей мудростью»{175}. Феромоны первопроходцев отмечают путь, и скоро вся колония начинает черпать еду из нового источника. Новость быстро распространяется по системе, и коллективный разум муравейника перестраивает себя так, чтобы извлечь наибольшую выгоду из новой ситуации. Изменение такого рода не является результатом разумно принятого решения. Просто возник новый набор стимулирующих факторов, и как только устанавливаются новые правила, им автоматически начинают следовать все будущие муравьи.

Эмерджентные системы очень хороши для передачи обычаев и привычек по цепи сотен и тысяч поколений. Дебора Гордон из Стэнфордского университета показала{176}, что если муравьев поместить на большой пластиковый поднос, то они автоматически организуют муравейник. Они устроят кладбище для мертвых муравьев, и это кладбище будет расположено по возможности подальше от колонии. Кроме того, муравьи построят свалку, которая будет располагаться как можно дальше и от кладбища, и от колонии. Эта геометрически правильная планировка не создается каким-то одним муравьем. Напротив, каждый отдельно взятый муравей, возможно, не видит и не сознает всю структуру целиком. Отдельные муравьи руководствуются лишь частными, близко расположенными стимулами. Но другие муравьи быстро улавливают эти стимулы, исходящие от нескольких первых муравьев, и очень скоро устанавливается определенная и надежная форма коллективного поведения. После того как прецедент вошел в силу, тысячи последующих поколений муравьев будут придерживаться этой устойчивой процедуры. Раз утвердившись, прецедент начинает действовать столь же неумолимо, как сила тяжести.

Мир вокруг нас полон эмерджентных систем. Одной из таких систем является наш мозг. Ни один отдельно взятый нейрон не содержит, скажем, идеи яблока. Но эта идея возникает в результате разрядов в миллионах нейронов. Эмерджентной является также и система передачи генетической информации. Из сложного взаимодействия многочисленных и разнообразных генов с множеством различных факторов окружающей среды может, например, возникнуть такая черта характера, как агрессивность.

Брак – тоже эмерджентная система. Фрэнсин Клагберн как-то заметила, что когда на сеанс психотерапии приходит супружеская чета, то в кабинете присутствуют три пациента – «муж, жена и их брак». Брак – это живая история отношений мужа и жены. Как только устанавливаются прецеденты, они проникают глубоко в мозг обоих супругов, и отныне сам брак начинает диктовать их поведение. Несмотря на то, что брак существует только в пространстве межличностных отношений супругов, он тем не менее оказывает на них вполне самостоятельное, собственное влияние.

Культура – еще одна эмерджентная система. На свете не существует некоего отдельного человека, который воплощал бы в одном себе черты американской, немецкой или китайской культуры. Не существует и диктатора, который мог бы задать образцы поведения, характерные для определенной культуры. Но из действий и отношений миллионов индивидов кристаллизуются определенные закономерности. Как только эти образцы поведения усваиваются и становятся прецедентными, все будущие поколения начинают подсознательно и беспрекословно им следовать.

Основатели «Академии» были твердо убеждены в том, что нищета – это эмерджентная система. Люди, живущие в беспросветной нищете, запутались в дебрях сложной экосистемы, природу которой никто из них не видит и не понимает.

В 2003 году Эрик Тюркгеймер из Виргинского университета опубликовал данные своего исследования, показавшие, что воспитание в условиях нищеты может привести к снижению уровня интеллектуального развития. Журналисты, естественно, спросили: «Что можно сделать для того, чтобы IQ бедных детей стал выше?» Тюркгеймер ответил{177}:

Честный ответ заключается в следующем: я не думаю, что в окружении этих детей есть нечто специфическое, нечто конкретное, что вызывает этот эффект нищеты. Я не думаю, что в обстановке нищеты есть какой-то конкретный фактор, который отвечает за разрушительное воздействие бедности на умственное развитие ребенка.

Тюркгеймер потратил много лет, чтобы узнать, что именно в нищем детстве приводит к наиболее отрицательным результатам. Он легко доказал общее неблагоприятное воздействие нищеты, но когда попытался измерить относительный вклад каждого отдельно взятого фактора, то не нашел буквально ничего. Тогда он проанализировал 43 исследования, авторы которых изучали специфические элементы окружения детей с четко выраженными недостатками когнитивного развития. Но этим исследователям тоже не удалось вычленить какой-то отдельный ключевой элемент, хотя общий результат воздействия их всех вместе взятых был очевиден.

Это не значит, конечно, что нельзя ничего сделать, чтобы смягчить воздействие бедности. Это означает лишь, что не надо пытаться разложить ее воздействие на составляющие. Эффект нищеты – это эффект эмерджентной системы. Тюркгеймер пишет{178}:

Никакое сложное поведение свободного человека не может быть объяснено линейным или аддитивным набором отдельных причин. Любой конечный результат, например подростковая преступность, имеет тысячи взаимосвязанных причин, и каждая из этих причин может иметь тысячи потенциальных следствий, которые, в свою очередь, взаимодействуют с таким же немыслимым количеством сложнейших факторов окружающей среды, влияющих друг на друга. И вся эта устрашающая своей сложностью система, кроме того, взаимодействует со столь же многочисленными эффектами наследственности.

По словам Тюркгеймера, ученым это сулит «весьма мрачную перспективу». Выходит, что не существует реальных способов вычленить и прояснить причины человеческого поведения или проследить источники того или иного поведения. Можно лишь показать, как эмерджентные условия, такие как нищета или неполная семья, в общем и целом влияют на большие социальные группы. Конечно, возможно установить корреляции между разными условиями, и эти корреляции имеют определенную предсказательную и научную ценность. Но трудно или вообще невозможно показать, что причина «А» непременно повлечет следствие «В». Причинно-следственные отношения сокрыты от нас во тьме «мрачной перспективы».

Из всего этого учредители «Академии» извлекли следующий урок: надо сосредоточиться на культуре неблагополучия в целом, а не на поисках специфических элементов нищеты. Никакие частные меры не смогут ничего изменить в жизни бедных детей и их родителей. Но если окружить человека атрибутами новой для него культуры, позволить ему вступить в новые отношения, то он усвоит новый стиль мышления и поведения, пусть никто и не сможет точно сказать, как именно ему это удалось. И в любом случае, если вы создали для человека новую, обогащающую культурную обстановку, то вам надо стараться сохранять для него эту обстановку и впредь, ибо если такой человек снова соскользнет в культуру нищеты, то бóльшая часть того, что он приобрел, пойдет прахом.

Учредители «Академии» решили, что они создадут не просто школу, они создадут культуру, противостоящую бедности. Школа будет многопрофильной, она привьет детям бедняков навык упорства в достижении цели. Обстановка в школе не будет абсолютно враждебна той культуре, в какой они прежде росли и воспитывались, так как в этом случае дети ее просто отвергнут. Но в школе будут настойчиво требовать соблюдения тех норм, обычаев и правил, которые позволили самим учредителям – сыновьям врачей и адвокатов – поступить в колледж. Школа прямо скажет ученикам, что они живут в поляризованном обществе, где господствует неравенство. Отцы-основатели ни от кого не собирались скрывать тот факт, что дети бедняков нуждаются в иной институциональной поддержке, нежели дети среднего класса.

Школа будет нейтральна в отношении родителей, заявили учредители. Это был вежливый способ сказать, что они собираются избавить детей бедняков от влияния культуры, которую подсознательно навязывают им их родители. Социолог Джеймс Коулмен давно обнаружил, что родители и общество оказывают на детей более сильное воздействие, чем школа. Учредители «Академии» решили, что их школа не будет просто совокупностью кабинетов, где учат математике и английскому. Она станет для питомцев обществом и семьей. Учредители надеялись, что она приучит ребят смотреть на детство как на лестницу, ведущую в колледж, лестницу, ведущую к избавлению от нищеты.

Трудность воздействия на эмерджентную систему заключается в том, что в ней почти невозможно найти «коренную причину» любой проблемы. Но существует и положительная сторона: помимо негативных явлений, приводящих к катастрофическому каскаду бедствий, есть и такие явления, которые приводят к благоприятным последовательностям. Если у вас есть набор позитивных культурных сигналов, то вы можете надеяться на то, что благоприятные изменения, однажды начавшись, вызовут лавину счастливых, положительных результатов.

Эрика решила во что бы то ни стало поступить в «Академию». В это время она училась в восьмом классе. Она стала выше ростом и более привлекательной, но осталась такой же упрямой. Глубокая неудовлетворенность своей жизнью укоренилась в ее душе. Она повышала голос на мать и в то же время страстно ее любила. Кто может разобраться в столь противоречивом клубке чувств? Она постоянно ссорилась, а иногда и дралась со сверстниками. В школе она прекрасно училась, но отвратительно себя вела. Каким-то образом в ее голове прочно засело убеждение, что жизнь – это беспощадная борьба, и она жила словно в осажденной крепости, враждуя с окружающими безо всяких видимых причин.

Порой и по отношению к людям, готовым ей помочь, она вела себя как последняя скотина. Она понимала, что ведет себя по-свински, понимала, что это неправильно, но не могла остановиться. Глядя на себя в зеркало, она, как заклинание, повторяла: «Я сильная». Она убедила себя в том, что ненавидит школу, хотя это было неправдой. Она убедила себя в том, что ненавидит свой квартал и своих соседей, – и это отчасти было правдой. В этом заключался ее истинный гений. Она каким-то образом понимала, что сама ничего не сможет изменить. Она не могла, оставаясь в прежнем окружении, переменить свою судьбу, даже если бы призвала на помощь всю свою волю. Она все равно будет повиноваться прежним эмоциональным сигналам. Их невозможно преодолеть осознанным усилием воли.

Но одно решение она могла принять – ей надо изменить свое окружение. Если это ей удастся, то она окажется под воздействием других сигналов, будет подвергаться иным культурным влияниям. Окружение изменить легче, чем собственную сущность. Надо изменить окружение, и новые сигналы сделают все остальное.

В течение первого семестра восьмого класса она тщательно собирала сведения об «Академии», разговаривала с ее учениками, расспрашивала мать и пытала учителей. Однажды (это было в феврале) она услышала, что в «Академии» состоится совещание с участием руководства ее собственной школы, и решила пойти туда и лично, как и подобает юному воину, потребовать, чтобы ее приняли.

Она проскользнула в дверь, когда группа учеников выходила из школы на спортплощадку. Эрика прошла по коридорам и нашла актовый зал. Она постучалась и открыла дверь. Посреди зала было составлено вместе несколько столов, за которыми сидели 20-25 взрослых. Учредители «Академии» сидели во главе стола, у дальнего края от входа.

– Я хочу поступить в вашу школу, – сказала Эрика достаточно громко для того, чтобы ее услышали все присутствующие.

– Как ты сюда вошла? – спросил кто-то.

– Я прошу вас принять меня в вашу школу. Можно я приду к вам в следующем году?

Один из учредителей улыбнулся:

– Видишь ли, у нас лотерейная система. Если хочешь, напиши свое имя, розыгрыш будет в апреле, и тогда…

– Я хочу учиться в вашей школе, – перебила Эрика и произнесла речь, которую месяцами репетировала в уме: – Я пыталась поступить в «Новую надежду», но мне отказали. Тогда мне было десять лет. Я пошла в отдел социального обеспечения и обратилась там к какой-то женщине, но меня выгнали. Им потребовались трое полицейских, чтобы вытолкать меня из кабинета. Но теперь мне 13 лет. Я много трудилась. Я хорошо учусь, у меня отличные оценки. Я умею себя вести. Я чувствую, что достойна того, чтобы учиться в вашей школе. Можете спросить кого угодно. К тому же у меня есть рекомендации, – и она извлекла из кармана листок бумаги с подписями учителей.

– Как тебя зовут? – спросил тот же человек.

– Эрика.

– Видишь ли, Эрика, у нас есть определенные правила. В нашей школе хотят учиться многие, поэтому мы решили, что самый честный способ поступить к нам – это лотерея…

– Это просто способ сказать «нет».

– У тебя будет такой же шанс, как и у других.

– Это все равно что сказать «нет». Я должна учиться в «Академии». Я должна поступить в колледж.

Больше Эрике было нечего сказать. Она молча стояла у стола, думая, что на этот раз трех копов им не хватит.

Напротив учредителей сидел толстый мужчина. Это был управляющий хедж-фондом, он ворочал миллиардами и щедро спонсировал «Академию». Он был очень умен, но не отличался хорошими манерами. Достав из кармана ручку, он что-то написал на листке бумаги, сложил его пополам и, взглянув на Эрику еще раз, толкнул листок по столу к учредителям. Они развернули листок и прочли: «К черту эту вашу лотерею».

Учредители помолчали, потом переглянулись. Наконец, один из них поднял глаза на Эрику и тихо спросил:

– Как, ты говоришь, тебя зовут?

– Эрика.

– Слушай, Эрика, у нас в «Академии» действуют правила. У нас есть правила, и они обязательны для всех. Мы следуем этим правилам неукоснительно. Мы требуем дисциплины. Полного повиновения. Я говорю тебе это в первый и последний раз. Если ты когда-нибудь кому-нибудь хоть слово расскажешь о том, как ты ворвалась сюда и как с нами разговаривала, то я лично вышвырну тебя из школы. Ты все поняла?

– Да, сэр.

– Тогда напиши нам свое имя, фамилию и адрес. И – до встречи в сентябре!

Толстяк приподнялся со стула и протянул Эрике ручку и блокнот. Такие ручки Эрика видела только по телевизору. Она записала имя, адрес и номер социальной страховки – так, на всякий случай, – и направилась к двери.

Когда она вышла, в зале на несколько секунд повисло юмористическое молчание. Когда стало ясно, что Эрика уже ничего не услышит, управляющий фондом фыркнул, и все присутствующие разразились хохотом.

Глава 8. Самообладание

«Академия» стала настоящим шоком для Эрики. Во-первых, она, казалось, поглотила всю ее жизнь. Занятия в «Академии» начинались в восемь утра и кончались в пять вечера. Эрике, кроме того, приходилось ходить в школу по субботам и в течение нескольких недель летом. Неуспевающие ученики проводили в «Академии» вдвое больше времени, чем обычные американские школьники, но даже те, кто хорошо учился, находились в школе на 50% дольше, чем ученики большинства других школ.

Во-вторых, школа обеспечивала учеников буквально всем. Разумеется, тут имелись обычные кабинеты английского языка и математики (и Эрике поначалу пришлось посещать два урока английского ежедневно), но кроме этого в школе еще были медицинские кабинеты, полный пансион, консультант-психолог и вечерние спортивные секции.

Но самым большим потрясением стали требования к поведению. «Академия» начинала с основ. Она учила студентов смотреть в глаза собеседнику, учила, как надо сидеть в классе, как кивать в знак согласия, как правильно пожимать руку и как здороваться с незнакомыми людьми. Весь первый урок в музыкальном классе ушел на то, чтобы научить Эрику и ее однокашников правильно входить в помещение и правильно занимать свои места. В течение первых недель пребывания в «Академии», школьников учили, как правильно спускаться по лестнице в холл, как правильно носить книги, как извиняться, если столкнулся с кем-нибудь в коридоре. Учителя говорили, что если они овладеют этими мелочами, то потом им будет легче овладеть и более важными социальными навыками. Дети среднего класса усваивают их автоматически, но многих учеников «Академии» приходилось обучать специально.

Еще одним сильным потрясением было скандирование{179}. Каждый учебный день начинался с ритмичных кричалок. Действо называлось «общешкольным сбором». Все учащиеся собирались в спортзале, где под ритмичные хлопки в ладоши произносили заклинания. Они нараспев декламировали «Песнь уважения». Они орали кричалку «Знание – сила». Была еще кричалка под названием «Песнь о Колледже»: ученики выкрикивали названия лучших университетов и клялись поступить в один из них. В конце каждого «общешкольного сбора» учитель физкультуры задавал им Важные Вопросы:

– Для чего вы здесь?

– Чтобы получить образование!

– А как вы его получите?

– Тяжким трудом!

– Что вы здесь делаете?

– Мы трудимся!

– Что для этого нужно?

– Самодисциплина!

– Куда вы пойдете дальше?

– В университет!!

– Зачем?

– Чтобы стать хозяином своей судьбы!!

– Как вы туда попадете?

– Мы это заработаем!!!

– А что можно заработать?

– Все!!!!

У каждого класса был свой выпускной вечер. Но отмечали его не в день окончания «Академии», а четыре года спустя, после окончания университета. Каждая классная комната имела собственное название, и это не был обычный номер – какой-нибудь там класс № 215 или № 111. Нет, каждая классная комната была названа в честь колледжа, в котором учился преподававший в классе учитель: Мичиган, Клермонт, Индиана или Уэлсли. Университет был землей обетованной, сонмом избранных, в который когда-нибудь войдут и ученики «Академии».

Эрика училась вещам, о которых не слышала никогда в жизни. Она узнала о жизни в Таиланде и о Древнем Вавилоне. Каждые шесть недель она писала контрольные и сдавала зачеты. Хорошие оценки означали продвижение вперед. Если успех превосходил ожидания учителей, то учащийся получал специальные «школьные доллары», на которые можно было купить себе привилегии – свободное время или экскурсию. Любимым классом Эрики был оркестровый, где ее научили читать ноты и играть один из Бранденбургских концертов Баха. Во втором семестре Эрика получила награду за успехи, и ее внесли в почетный список. Отныне она могла приходить в школу в синей блузке, а не в белой, которая была частью обязательной формы. Надев эту блузку, она встала перед строем учащихся. Еще никогда в жизни не испытывала она такой гордости.

После занятий она играла в теннис. Прежде Эрика никогда последовательно не занималась спортом. Иногда ей удавалось подержать в руках ракетку, но не более того. Но два года назад в «Академию» пришли два афроамериканца – звезды большого тенниса и пожертвовали деньги на устройство при школе теннисного корта. С тех пор в школу каждый день приходил тренер. Эрика решила, что и она хочет играть в теннис.

В академии Эрика стала серьезнее относиться и к учебе, и к жизни, но игра в теннис пробуждала в ней какую-то свирепость. Она была одержима игрой. После уроков она часами стучала мячом об стенку. Дома она оклеила стены своей комнаты фотографиями теннисных звезд. Географию она учила по городам, где проводились турниры Большого шлема, и по странам, откуда родом были великие чемпионы. Вся ее жизнь во время второго и третьего года обучения вращалась вокруг маленького желтого мячика.

Помимо всего прочего, теннис был для Эрики некой великой, глобальной целью. Уолтер Липпман однажды написал{180}:

Превыше всех других потребностей человеческой натуры, превыше удовлетворения всех прочих влечений, превыше голода, любви, удовольствий и славы – и даже превыше самой жизни, – самое большее, в чем нуждается человек, это убеждение в том, что он живет, повинуясь дисциплине упорядоченного бытия.

В течение нескольких лет теннис упорядочивал личность Эрики. Эрика была сильна и обладала быстрой реакцией, и, хотя она никогда никому об этом пока не говорила, ей казалось, что она может связать свою будущую судьбу с теннисом и он принесет ей богатство и славу. В мечтах она видела себя в Уимблдоне и на Открытом чемпионате Франции. Она живо представляла себе, как однажды приедет в школу и будет рассказывать будущим ученикам о том, как все начиналось.

Адрес ее электронной почты был tennisgirl1. Все ее пароли в Интернете были так или иначе связаны с теннисом. Каракули на обложках тетрадей были похожи на теннисные ракетки. День за днем она впитывала советы тренера, торчала на теннисных сайтах и смотрела по телевизору теннисные матчи. День ото дня улучшалась техника ее игры. Но в ее игре была ярость, пугавшая всех окружающих. В других областях своей жизни Эрика была упорна, решительна и серьезна, но она никогда не была злой. На корте же она становилась нетерпимой в отношении всего и всех. Во время игры она никогда не разговаривала с партнером и не подшучивала над ним. Если она выигрывала, люди вокруг нее облегченно вздыхали, но если она проигрывала, то лучше было не попадаться ей на глаза. Если тренировка проходила неудачно, у Эрики на весь день безнадежно портилось настроение и домой она приходила совершенно разбитая и злая.

Вначале тренер называл ее Маленький Мак, так как манерой игры она напоминала Джона Макинроя[51]. Но однажды произошло ужасное событие. Это было весной, когда Эрика училась на втором курсе «Академии». Их команда играла на корте какой-то школы в респектабельном пригороде. Эрика была посеяна под вторым номером и должна была участвовать в одиночных встречах после обеда.

Тренер наблюдал за первым геймом из-за ограждения, и было видно, что он расстроен. Первая ее подача ушла в аут. На второй подаче мяч попал в сетку. Проиграв три гейма с сухим счетом, она совсем потеряла форму. При ответном ударе она слишком сильно размахивалась, а на подаче слишком низко опускала руку, и мяч летел куда угодно, только не на противоположный конец корта.

Тренер велел Эрике сосчитать до десяти, успокоиться и взять себя в руки, но она смотрела на него, как дикий зверь, и лицо ее исказилось от ярости и переживаний. Она встала  на краю корта, ожидая мяча, но думала не о мяче, а о своем отчаянном разочаровании. Ответные удары шли в сетку, мяч улетал за пределы корта или далеко в сторону, и каждый раз с ее губ шепотом срывалось непристойное ругательство.

Тренер принялся забрасывать ее советами. Придержи плечо. Двигайся. Работай над броском. Беги к сетке. Но Эрика словно потеряла голову, сорвалась в штопор беспорядочных действий. Она лупила по мячу изо всех сил, словно вымещая на нем ненависть к себе, которая только усиливалась после каждого промаха. По совершенно непонятной причине она начала портить собственную игру. Отбитые ею мячи летели под ограждение, она даже не пыталась принять подачу соперницы. В перерыве она топнула ногой, а ракетку бросила на пол, за спинку своего стула. После очередного неудачного удара она швырнула ракетку в ограждение. Тренер вышел из себя: «Эрика! Приди в себя или уходи с корта!»

Эрика выиграла следующую подачу и сверкнула глазами на тренера. После следующей подачи мяч попал в корт, но судья объявил: «Аут!»

– Вы что, с ума тут, блин, посходили? – заорала Эрика. На всех кортах тут же прекратили играть. Эрика швырнула ракетку на землю и бросилась к сетке с таким видом, словно она сейчас задушит любого, кто встанет у нее на пути. Соперница, судья на линии, товарищи по команде – все отпрянули назад. Эрика пылала от злости.

Она прекрасно понимала, что неправа, что ведет себя ужасно, но при этом ей было хорошо. Ей хотелось ударить кого-нибудь, насладиться видом текущей из разбитого носа крови. Глядя на окружающих, она ощущала свою силу и власть над ними. Ей хотелось кого-нибудь унизить.

Прошло несколько томительных секунд, но к Эрике никто не подходил. Не дождавшись подходящей жертвы, Эрика выбежала с корта и бросилась к своему стулу. Плюхнувшись на него, она низко опустила голову. Она была зла на всех, но не на себя. Все уроды, уроды – ракетка, мяч, соперница. Подошел тренер. Он был в ярости, не уступавшей ярости Эрики. Он схватил ее за руку и рявкнул:

– Уходи отсюда! Давай, пошли!

– Не смей, блин, меня трогать! – оттолкнула она тренера, но все же встала и пошла к автобусу на три шага впереди него. Поднимаясь в салон, она врезала кулаком по стенке автобуса и затопала по проходу. Сумку она швырнула в сторону, а сама плюхнулась на заднее сиденье. Она просидела там полтора часа, ожидая окончания матча, а потом тихо кипела всю дорогу до дома.


В тот вечер она замкнулась в себе. Она ни в чем не раскаивалась. Ей было наплевать, будут у нее неприятности в «Академии» или нет. Она была непробиваемо упряма и грубила, если кто-нибудь пытался с ней заговорить.

В школе в тот вечер все говорили только о том, как Эрика сошла с ума на корте. На следующий день уроки были отменены. Так делали, когда в школе случалось что-то ужасное. Ученики и учителя собрались на час в спортзале. Говорили о спортивном поведении, о духе спорта. Имя Эрики не было названо ни разу, но все знали, что речь идет о ней. Учителя и администраторы то и дело отводили ее в сторону для разговора – кто сурово, кто более мягко, – но история не сохранила подробностей этих бесед.

Темперамент

На следующий вечер, однако, отношение Эрики к этому эпизоду стало иным. Эрика горько плакала в подушку, ей было стыдно, и она чувствовала себя униженной.

В этом возрасте ее мать, Эми, была совсем не похожа на Эрику. Как личность мать, конечно, была слабее, но и она знала, как это бывает, когда вдруг начинаешь вести себя необъяснимым для себя самой образом. Может быть, она, Эми, просто передала дочери дурные гены, и теперь все превосходные качества Эрики перечеркивала темная материнская наследственность?

Эми терзали сомнения. Что это было – случайный всплеск подросткового буйства, или такой будет вся ее жизнь, отныне и навсегда? От далеких предков все люди унаследовали автоматическую способность отвечать на неожиданные опасности и стрессы так называемой реакцией борьбы или бегства. Некоторые люди – с самого раннего детства – стараются убежать от стресса и боли. Некоторые, как Эрика, вступают в драку.

Некоторые новорожденные более пугливы, чем другие{181}. Когда они попадают в незнакомую обстановку, у них учащается пульс и поднимается артериальное давление. Организмы этих младенцев реагируют на реальную или мнимую опасность чересчур живо. В 1979 году психолог Джером Каган и его коллеги провели опыт{182}, в ходе которого пятистам младенцам демонстрировали различные необычные раздражители. Около 20% детей реагировали энергичным плачем. Их назвали «детьми с высокой реактивностью». 40% реагировали на стимулы слабо или не реагировали совсем, их назвали «детьми с низкой реактивностью». Остальные испытуемые занимали промежуточное положение между первыми двумя группами.

Через десять лет и позже Каган провел с теми же детьми серию новых экспериментов, в ходе которых у детей вызывали тревогу и регистрировали поведенческую реакцию на нее. Каждый пятый ребенок из группы с высокой реактивностью по-прежнему бурно реагировал. Треть детей из группы с низкой реактивностью по-прежнему оставались безмятежными. Большинство же детей в процессе созревания переместились в середину шкалы. Лишь очень немногие перешли из категории «высокая реактивность» в категорию «низкая реактивность» и наоборот.

Другими словами, дети рождаются с определенным темпераментом. Этот темперамент не предопределяет путь, по которому им суждено идти всю жизнь. Как выразился Э. О. Уилсон, это поводок. Все дети, и Эрика в том числе, рождаются с определенной предрасположенностью – к нервозности или сверхъестественному спокойствию, жизнерадостности или мрачности. В течение жизни эти предрасположенности могут в какой-то степени меняться под влиянием накопленного жизненного опыта, но диапазон этих изменений очень ограничен. Сильная нервозность может смениться умеренной сдержанностью, но едва ли уступит место своей противоположности – полной безмятежности. Как только устанавливается базовый темперамент, все настроения и реакции будут колебаться вокруг этого среднего показателя. Например, после выигрыша крупной суммы в лотерею человек может несколько недель пребывать в полной эйфории, но через некоторое время вернется в свое прежнее состояние, и его жизнь будет не более счастливой, чем если бы он ничего и не выигрывал. Или, например, женщина может очень страдать, потеряв мужа или друга, но после периода скорби и горя она снова придет в обычное расположение духа.

Эми была встревожена. В душе Эрики тлел опасный огонь. Еще в раннем детстве было ясно, что настроение Эрики может колебаться сильнее, чем у большинства детей. Она очень сильно пугалась, когда происходило что-то неожиданное (такие люди в течение всей жизни испытывают повышенную тревогу и страх). Некоторые психологи делят детей на «одуванчики» и «орхидеи»{183}. Дети-одуванчики сдержанны и устойчивы. Они прекрасно осваиваются практически в любой ситуации. Дети-орхидеи более переменчивы. Они пышно расцветают в благоприятных условиях, но быстро увядают, если попадают в неподходящее для них окружение. Эрика была орхидеей, неустойчиво балансирующей между успехом и катастрофой.

Сидя рядом с Эрикой и беспомощно размышляя о ее будущем, Эми испытывала знакомую всем родителям тревогу за дочь. Сама Эми была из тех детей, которые ощетиниваются при первых признаках надвигающейся неприятности, склонны толковать обычную ситуацию как угрожающую, думают, что на них сердятся, хотя этого нет и в помине, и расценивают как неуважение к себе самое нейтральное отношение окружающих. В общем, они становятся жертвами своего воображения, которое в такие моменты гораздо опаснее внешнего мира, против которого они ополчаются.

У людей, живущих под гнетом такого хронического стресса, гибнут клетки гиппокампа, а это приводит к ослаблению памяти, в частности памяти о том хорошем, что случалось с ними в жизни. Происходит, кроме того, ослабление иммунной системы. Кости становятся более податливыми, так как из них вымываются неорганические соли. Развивается местное ожирение – как правило, в области талии. Таким людям приходится годами жить с этим хроническим дефицитом иммунитета, с этими небезопасными недомоганиями. Наблюдение над группой инженеров{184}, в течение полугода работавших над очень ответственным проектом по 90 часов в неделю, показало, что в их крови было повышено содержание кортизола и адреналина, двух гормонов стресса. Это повышение сохранялось на протяжении полутора лет после окончания работы несмотря на то, что все они после завершения проекта были отправлены в отпуска на четыре-пять недель. Эффекты стресса могут быть долговременными и вредоносными.

В тот вечер, несмотря на то, что после происшествия на теннисном матче миновало уже больше тридцати часов, Эми по-прежнему не знала, что ей делать и как успокоить дочь, все еще страдавшую от стресса и стыда. Она просто сидела рядом и поглаживала Эрику по спинке, пытаясь хоть как-то помочь ей. Минут через пятнадцать обе они подумали, что надо бы чем-то заняться, и принялись готовить ужин. Эрика сделала салат, а Эми сварила спагетти. Эти общие хлопоты успокоили их, вернули обеим душевное равновесие. Теперь Эрика снова могла трезво взглянуть на мир. Нарезая помидор, она подняла голову и спросила у матери:

– Почему я не умею владеть собой?

Это и в самом деле очень важный вопрос. Исследование, проведенное Анджелой Дакуорт и Мартином Зелигманом{185}, показало, что с точки зрения прогнозирования работоспособности, посещаемости и успеваемости в школе умение контролировать себя вдвое важнее, чем IQ. Другие ученые не согласны с тем, что самообладание важнее IQ, но подтверждают, что оно – одно из важнейших условий полноценной жизни.

– Мне кажется, это вообще была не я, – сказала Эрика матери, когда они обсуждали происшествие. – Это было какое-то чужое злобное существо, завладевшее моим телом. Я не знаю, откуда взялось это существо и чего оно хотело. Я очень боюсь, что оно вернется и сделает что-нибудь страшное.

Знаменитый зефир

В 1970 году Уолтер Мишель, профессор Колумбийского университета, работавший в то время в Стэнфорде, провел знаменитый «Зефирный тест» – один из самых остроумных и изящных экспериментов в истории психологии. Усадив вокруг стола группу четырехлетних детей, Мишель положил на стол несколько кусочков зефира и сказал, что сейчас уйдет и они могут съесть лакомство прямо сейчас. Но если они не съедят зефир до его прихода, то он даст им еще. На видеозаписи эксперимента видно, как Мишель выходит из комнаты, а дети начинают гримасничать, кривляться, прятать глаза и даже биться головами о стол, изо всех сил стараясь не съесть сладость. Однажды вместо зефира Мишель использовал шоколадные шарики с начинкой. Один мальчишка разломил шарик пополам, ловко съел начинку, а потом снова сложил обе половинки (наверное, этот парень теперь заседает в сенате).

Но суть дела заключается в следующем: дети, способные дождаться возвращения экспериментатора, лучше учились в школе и лучше себя вели, чем дети, неспособные ждать. Терпеливые дети легче усваивают и социальные навыки. Дети, которые могли ждать в течение пятнадцати минут, став старшеклассниками, набирали при тестировании на 210 баллов больше, чем дети, которые не могли ждать дольше тридцати секунд. Итак, «Зефирный тест» лучше предсказывает академическую успеваемость, чем определение IQ в четырехлетием возрасте{186}. Двадцать лет спустя выяснилось, что терпеливые дети окончили университет с более высокими оценками, а тридцать лет спустя у них был более высокий годовой доход. Дети, которые вообще не могли ждать, в течение жизни чаще попадали в тюрьму и чаще страдали от алкогольной или наркотической зависимости.

Тест спровоцировал у детей внутренний конфликт между сиюминутным побуждением и будущим, но отсроченным вознаграждением. Он позволил выяснить, обладает ли ребенок умением контролировать свои побуждения. Те, кто умел это делать, по большей части преуспели в учебе и жизни. Тем, кто не умел ждать, в школе было невероятно скучно.

Дети, умевшие контролировать свои сиюминутные побуждения, росли, как правило, в хорошо организованных семьях{187}. В окружавшей их с детства обстановке любое действие вело к предсказуемым последствиям. Такие дети отличались уверенностью в себе и своей правоте и ожидали успеха и вознаграждения за свои действия. Дети же, которые не могли сопротивляться соблазну, чаще всего росли в неблагополучных, дезорганизованных семьях, где они не видели связи между действиями и их следствиями и поэтому не выработали у себя способности противиться сиюминутным побуждениям.

Но самое интересное открытие касается природы успешных стратегий самоконтроля и самообладания. Дети, не устоявшие перед соблазном, фиксировали свое внимание на сладости. Они думали, что если будут не отрываясь смотреть на вожделенную конфетку, то устоят перед соблазном ее съесть. Те, кто умел ждать, старались отвлечься от зефира{188}. Они убеждали себя в том, что сладость не настоящая, что это муляж или что на самом деле ее нет. То есть эти дети уже располагали инструментом управления вниманием.

В более поздних модификациях эксперимента Мишель просил детей представить себе, что зефир нарисован на картинке. При таком подходе дети могли ждать в среднем в три раза дольше, чем дети, которые не воображали себе картинку. Дети, которых просили вообразить, что зефир – это просто кусочки облаков, тоже могли ждать намного дольше. Пользуясь силой своего воображения, они конструировали свое собственное представление о сладости. Они дистанцировались от соблазнительного предмета и запускали у себя в сознании другую, менее привлекательную модель. Дети, способные контролировать свои побуждения, старались включить «холодное», индифферентное отношение к зефиру. Дети, неспособные на это, включали представление «горячее»: они не видели перед собой ничего, кроме соблазнительного лакомства. Как только в их мозгу включались эти «горячие» цепи ассоциаций, все было кончено. Сладость, словно сама собой, неизбежно оказывалась у них во рту.

Вывод из этого эксперимента таков: самообладание не есть результат железной воли, позволяющей укрощать скрытые страсти. Осознающий себя разум не имеет ни сил, ни инструментов, дающих ему возможность справиться с подсознательными влечениями. Все дело во включении. В каждый данный момент времени на подсознательном уровне осуществляются или могут осуществиться многочисленные и разнообразные операции. Люди, склонные к самоконтролю и самодисциплине, развивают в себе умение и привычку запускать подсознательные процессы, которые позволяют им плодотворно и дальновидно воспринимать мир.

Анализ и пересмотр характера

Люди принимают решения в три этапа. Первый этап – восприятие ситуации. Второй этап – разумная оценка возможных действий; мы решаем, послужит ли то или иное действие нашим долговременным интересам. Третий этап – пользуясь силой воли, мы выполняем свое решение. В течение веков люди создали массу теорий характера и одновременно разработали множество способов формирования характера у молодых людей. В XIX веке большинство моделей формирования характера было сфокусировано на третьем этапе процесса принятия решения – на волевом усилии. Викторианские моралисты имели почти гидродинамические представления о «приличном» поведении. Страсти – это дикие бурлящие потоки, и порядочный человек, используя свою железную волю, строит на их пути плотину, укрощает их и начинает ими управлять.

В XX веке основное внимание исследователей было обращено на второй этап процесса принятия решений – на разумный расчет последствий. Моралисты прошлого столетия подчеркивали важность тренировки разума для того, чтобы люди помнили о долгосрочном риске плохого поведения. Моралисты напоминают людям, что незащищенный секс может привести к заражению венерическими заболеваниями, к нежелательной беременности и другим бедам и неприятностям. Курение может привести к раку. Супружеская неверность разрушает брак, а ложь разрушает доверие. В основе такого подхода лежит представление о том, что если напомнить людям о глупости их поступков, то они перестанут их совершать.

Естественно, разум и воля очень важны для принятия нравственных решений и самодисциплины. Но оба этих подхода не очень-то эффективны. Вы можете сколько угодно убеждать людей не есть картошку фри. Вы можете писать памфлеты и брошюры о том, что это блюдо – главная причина ожирения. Вы может прочесть с амвона проповедь, призывая людей тренировать силу воли, чтобы отказаться от жареной картошки. И, если человек в данный момент сыт, он охотно поклянется в том, что никогда в жизни не возьмет ее в рот. Но стоит только голоду заявить свои права, как благонамеренное «я» слабеет и человек снова лопает вредную картошку. Люди оказываются не в состоянии соблюдать диету, так как сил разума недостаточно для длительного подавления подсознательных влечений.

Если это верно в отношении картошки фри, то точно так же это верно и в отношении более важных вещей. Проповедники всех времен и народов на протяжении тысячелетий проклинали грех супружеской неверности, но это не слишком влияло на число прихожан, упрямо продолжавших прелюбодействовать (равно как и на число самих проповедников, предававшихся тому же греху). Мириады слов были написаны о грехе алчности и стяжательства, но жадность продолжает править свой неистовый бал. Почти все согласны с тем, что приобретение материальных благ не добавляет человеку радости и чувства полноты жизни, но, несмотря на это, на кредитных картах накапливаются громадные долги. Все знают, что убивать нехорошо, но на планете то и дело случаются акты геноцида, а террористы убеждают себя в том, что убийство невинных людей – праведное дело.

В течение десятилетий разумные люди пытались донести до наркоманов информацию о вреде наркотиков, а до подростков – информацию об опасностях незащищенного секса и о том, что не следует бросать среднюю школу. Тем не менее вывод всех исследований на эту тему однозначен: информационные программы сами по себе мало способны изменить человеческое поведение. В 2001 году было проведено исследование эффективности программ полового воспитания в школе{189}. Выяснилось, что эти программы не оказывают никакого влияния на сексуальное поведение и на применение противозачаточных средств. Школьное обучение и семинары по развитию сознательности практически не оказывают прямого воздействия на подсознательные влечения. Не помогают и проповеди.

Накопленные данные показывают, что разум и волю можно уподобить мышцам, причем мышцам не особенно сильным. Иногда, в особых условиях, они могут противостоять искушениям и подавлять инстинктивные побуждения. Но чаще всего они просто оказываются слишком слабыми для того, чтобы дисциплинировать человека. Во многих случаях действиями человека руководит самообман.

Модели формирования характера, разработанные в XIX и XX веках, оказались неудачными, потому что в их основе было предположение о том, что первый этап процесса принятия решений – акт восприятия – относительно прост и понятен. По-настоящему важные действия – это принятие разумного решения о том, что надлежит делать, и акт воли, необходимый для того, чтобы выполнить это решение.

Но, как выяснилось теперь, это неверно. На самом деле первый этап – самый важный. Восприятие – это не просто способ представить себе и уяснить ситуацию. Этот процесс требует навыков и участия мышления. Рассмотрение и оценка – это не два отдельных процесса, они взаимосвязаны и протекают одновременно. Исследования, проведенные за последние 30 лет, показывают, что у некоторых людей навык восприятия развит лучше, чем у других. Человек, обладающий хорошим характером, научился сам или был научен другими правильно оценивать ситуацию. Верное видение ситуации – уже наполовину выигрыш. При такой оценке в мозге запускается целая сеть подсознательных суждений и ответов, каковые склоняют человека к принятию того или иного решения. Этот выигрыш сильно облегчает задачу разума и воли. В этом случае они могут, не отвлекаясь, обеспечить поведение, приводящее к выполнению принятого решения.

Например, некоторые ученики входят в класс без укорененного чувства уважения к учителю. Если такой ученик разозлится, то он может обругать учителя, унизить его и даже ударить или швырнуть в него стул. У других учеников укоренено уважение к учителю. Они просто знают – даже не думая об этом, – что следует относиться к нему с должным почтением; они знают, какое поведение допустимо в присутствии учителя, а какое нет. Такой ученик тоже может разозлиться или расстроиться, но он даст волю своим чувствам, только выйдя из класса. Ему никогда даже в голову не придет накричать на учителя, обругать его или швырнуть в него стул. Если кто-то из однокашников поведет себя подобным образом в его присутствии, то он испытает ужас и потрясение.

Откуда берется это врожденное уважение? Как получилось, что один только вид учителя уже запускает в мозге определенные параметры поведения? Ответ теряется в темных, бездонных глубинах реки подсознания. Но как бы то ни было, это знание появляется в результате какого-то жизненного опыта. Может быть, ребенок усвоил необходимость уважать авторитет родителей, а потом перенес это отношение на любую авторитетную фигуру в своем окружении. Может быть, он слышал рассказы о том, как надо относиться к учителю. Может быть, ребенок усвоил этические привычки и нормы, которые обуздывают некоторые формы поведения, считающиеся недопустимыми. Из множества этих влияний возникает определенный образец восприятия, определенный способ видения. Приучившись видеть учителя именно в таком ракурсе, ученик никогда даже не рассматривает возможности ударить учителя в лицо – разве только в разгоряченной фантазии, которая – как знает и сам ученик – никогда не станет явью.

Точно так же смотрят честные люди на чужую собственность, не испытывая искушения ее присвоить. Сложившаяся в их мозге картина восприятия делает невозможной кражу. Нормальный человек при взгляде на ружье не испытывает желания кого-нибудь пристрелить. Порядочный мужчина приучен смотреть на девушку, не испытывая желания ее изнасиловать. Нормальные люди «видят» истину так, что у них не возникает искушения солгать.

Такая модель обучения видению говорит о том, что не существует какого-то одного ключевого момента, принципиально необходимого для формирования характера. Характер формируется постепенно, в результате взаимодействия миллионов незначительных влияний. Такая модель подчеркивает важность влияния общества на формирование характера. Очень трудно научиться самообладанию и самоконтролю в одиночку (если вы живете среди толстяков, то вам будет трудно оставаться в их окружении единственным худощавым человеком){190}. Эта модель, кроме того, подчеркивает важность постоянного повторения действий, снова и снова запускающих фундаментальные механизмы работы мозга. Выработка мелких привычек и обучение соответствующему этикету усиливает склонность к позитивному взгляду на мир. Хорошее поведение укрепляет возникшие сети. Аристотель был прав, когда говорил: «Мы обретаем добродетели, осуществив их в своих поступках». Члены Организации анонимных алкоголиков выражаются более лапидарно: «Притворяйся непьющим, пока не бросишь пить». Тимоти Уилсон из Виргинского университета излагает ту же мысль научным языком{191}:

Один из самых наглядных уроков социальной психологии заключается в том, что изменения в поведении часто предшествуют изменениям в отношениях и чувствах.

Матч-реванш

После того взрыва эмоций на Эрику несколько недель смотрели в школе с некоторой опаской. Но прошли месяцы, и все вернулось на круги своя. Жизнь в «Академии» подчинялась тысячам мелких правил. Не начинай есть, пока все не займут в столовой свои места. Прежде чем приступить к еде, положи на колени салфетку. Всегда вставай, когда в помещение входит учитель. Никогда не жуй резинку, когда ты в школьной форме, даже если уже идешь домой: «Ученики „Академии“ так себя не ведут!»

Тысячи этих маленьких правил стали второй натурой Эрики, как и почти всех учеников «Академии». Эрика заметила, что у нее изменилась дикция, особенно когда она обращалась к незнакомцам. Улучшилась и осанка – появилась почти военная выправка.

Эти маленькие повседневные требования так или иначе воспитывали самодисциплину. Все они требовали отказа от немедленного получения удовольствия, известной доли самообладания. Но сама Эрика не думала об этом. Правила были обычной, неотъемлемой частью жизни таких же студентов, как и она сама. Но они обладали всепроникающим эффектом, изменившим ее поведение в школе, потом дома и, наконец, на теннисном корте.

Еще в первый год в «Академии», когда она не была так одержима теннисом, Эрика выработала свой способ внутреннего настроя перед каждой игрой. Она использовала метод, который можно было бы назвать «доктриной непрямого самоконтроля». Она манипулировала мелочами, чтобы включить правильные реакции на важные вызовы.

Сидя на скамейке перед началом игры, она представляла себе голоса пилотов, готовящихся к взлету (ей приходилось слышать такие переговоры в кино). Эрике нравилось нарочитое спокойствие членов экипажа, общавшихся по переговорному устройству. Это упражнение придавало нужное направление мыслям Эрики. Потом у нее выработалось множество мелких ритуалов, повторявшихся от игры к игре. Бутылочку с водой надо ставить строго в одно и то же место у сетки. Чехол ракетки следует положить под стул определенной стороной вверх. Всегда надевать одни и те же напульсники. Переходя через корт, обязательно перешагивать через линии разметки, не наступая на них. Каждый раз мысленно проводить носком теннисной туфли воображаемую линию, с которой надо сделать подачу. Всегда надо думать, что выиграешь пять подач подряд. Если ты не уверена, что сделаешь это, притворись, что уверена. Если тело долго привыкает к какой-то установке, то в конце концов к ней привыкнет и голова.

На корте тоже действовали выработанные Эрикой правила. Во всей Вселенной для Эрики существовали только два места – на корте и вне корта. Вне корта можно было думать о прошлом и будущем. На корте можно думать только о настоящем. Готовясь к подаче, Эрика думала только о трех вещах – как закрутить мяч, какой точкой ракетки ударить и как послать его с максимальной скоростью. Если она ловила себя на каких-то других мыслях, то останавливалась, несколько раз стукала мячом о землю, а потом повторяла попытку.

Эрика не позволяла себе думать о сопернице. Эрика не позволяла себе слышать, что кричат с трибун. Она должна думать только о том, как мяч отлетает от ее ракетки, все остальное в мире было абсолютно неважно. Ее собственная личность отступала на второй план, так же как талант, эго и собственная значимость. На первом плане оставалась только задача.

Ставя задачу во главу угла, Эрика могла подавить самосознание. Она могла отвлечь свое внимание от своих качеств и переживаний – ожиданий, надежд, нервозности, репутации – и раствориться в игре. Она приучила себя ни о чем не думать во время игры – с точки зрения достижения результата лишние мысли только вредят. Она научилась полностью растворяться в своих ловких и умелых движениях. Теперь она могла наконец воспользоваться плодами многочасовых тренировок, в ходе которых она по тысяче раз подряд повторяла одни и те же движения, доводя их до полного автоматизма. Она тренировалась до тех пор, пока эти движения намертво не запечатлевались в ее мозгу. Овладев этим навыком, она обрела способность к выдающемуся самообладанию. Ничто на свете теперь не могло вывести ее из себя.

При игре в теннис, бейсбол или футбол мозг спортсмена вовлечен в сложные циклы восприятий, повторных восприятий и исправлений. Исследования, проведенные Клаудио дель Перчо из римского университета «Сапиенца», показали, что при выполнении тяжелейших нагрузок мозг выдающегося спортсмена ведет себя спокойнее, чем мозг далекого от спорта человека. Спортсмены заранее готовят мозг к выполнению определенной задачи, поэтому для ее решения им требуется меньше ментальных усилий. Они, кроме того, яснее видят, что происходит на поле. Сальваторе Альоти, еще один ученый из «Сапиенцы», собрал группу баскетболистов и людей, не играющих в баскетбол, и показал им кинокадры свободных бросков. Записи обрывались в момент, когда мяч отделялся от рук игрока, но еще не долетал до корзины. После этого присутствующим предлагали угадать, попал ли мяч в корзину. Баскетболисты угадывали верный ответ намного чаще: профессионалы непроизвольно включали ту часть своего мозга, которая управляет движениями рук при броске. Они подсознательно воспроизводили бросок – так, словно сами его выполняли. Коротко говоря, опытные игроки воспринимают спорт не так, как любители{192}.

В 95% случаев методика Эрики срабатывала. Она меньше волновалась и лучше играла. Бывали, однако, моменты, когда ее тактика давала сбой. Демон гнева срывался с цепи и начинал бушевать.

На этот случай у девушки был разработан особый ритуал. Она начинала думать о своем гневе как о чем-то чужеродном: «Это не я. Это всего лишь мои переживания». Она представляла себе широкий зеленый луг. На одной его стороне бесновался свирепый пес ее гнева. А на другой стороне стояла теннисистка, только что выигравшая пять матчей подряд. Эрика живо представляла себе, как она удаляется от пса и бежит к теннисистке.

Она, кроме того, пыталась установить правильную дистанцию между собой и миром. Для этого она занималась той формой самонаблюдения, которую Дэниел Сигел назвал «умным зрением»{193}. Она напоминала себе, что имела полное право сама решать, какое именно внутреннее «я» будет руководить ее поведением. Единственное, что ей надо было сделать, – это сконцентрировать внимание на какой-то одной черте своего характера, игнорируя все остальные. Это давалось ей нелегко. Иногда такая концентрация внимания требовала напряжения всех душевных сил. Но и это было выполнимо. Уильям Джеймс был одним из первых, кто понял, каких сил требуют такие решения{194}:

Вся драма жизни, подчиняющейся разумной воле, зиждется на внимании – более или менее выраженном – к идеям, которые движут человеком. Усилие, потребное для сосредоточения внимания, является, таким образом, главнейшим феноменом воли.

Люди, выработавшие у себя привычку и подходы к управлению вниманием, могут, следовательно, управлять и своей жизнью.

Становясь старше, Эрика совершенствовала и свое умение переключать внимание с одного побуждения на другое. Орхидея должна была вот-вот расцвести.

Вдохновение

Проучившись несколько лет в «Академии», Эрика стала другим человеком. Оборотной стороной этого стало ее отчуждение от старых друзей и даже от родителей. Они подозревали, что девочка попала чуть ли не в какую-то секту. Но самое хорошее заключалось в том, что она научилась работать.

Однажды «Академию» посетила средних лет женщина латиноамериканского происхождения. Эта женщина в свое время организовала ресторан и теперь владела целой их сетью, разбросанной по всей стране. Это была стройная, со вкусом одетая в строгий деловой костюм и чрезвычайно спокойная бизнес-леди. Эрика просто онемела от восхищения. Она представила себе длинный путь, который ей предстояло бы пройти от той жизни, которую вела сейчас она сама, до той насыщенной, возвышенной и полной жизни, какой жила эта женщина. Но в конце концов ей ведь это удалось!

У Эрики внезапно возникло жгучее желание стать успешной бизнес-леди. Очень быстро она превратилась из обычной прилежной ученицы «Академии» в ревностного члена негласного «клуба учеников с амбициями». Она купила органайзер и расписывала весь свой день по разноцветным страничкам. Постепенно она сменила весь свой гардероб. Ее стиль был теперь таким строгим, аккуратным и педантичным, что Эрика стала похожа на Дорис Дэй[52] из этнического гетто. Она раздобыла где-то подержанный настольный письменный прибор и отсортировала все свои школьные задания по лоткам «входящие» и «исходящие». Всем ее существом буквально завладел деловой дух какой-то швейцарской пунктуальности. Она стала дотошной и дисциплинированной, она была готова к быстрому росту. Как-то незаметно в ее душе зажегся огонек честолюбия, который с годами будет разгораться все ярче.

Глава 9. Культура

Ученые много лет пробирались через джунгли человеческого разума в поисках источника тщеславия и честолюбия. Они обнаружили некоторые черты, свойственные честолюбцам, и Эрика обладала многими из них.

Охваченные честолюбием и амбициями люди часто отличаются глубоким чувством экзистенциальной опасности. Историки давно заметили, что у поразительно большого числа знаменитых писателей, музыкантов, художников и лидеров, когда им было от девяти до пятнадцати лет, умер или покинул семью один из родителей. В этом списке мы найдем Вашингтона, Джефферсона, Гамильтона[53], Линкольна, Гитлера, Ганди и Сталина, и это далеко не полный перечень. Эрика не теряла никого из родителей. Но ее мать временами, так сказать, исчезала психологически, а отец вечно отсутствовал физически. Как и многих других честолюбивых людей, Эрику преследовало ощущение того, что жизнь опасна. Все может быть уничтожено одним ударом, если не отвоевать себе безопасный уголок в мире.

Честолюбивые люди часто встречают на своем пути похожую на них самих личность, которая сумела добиться великого успеха. Этот человек может быть земляком, принадлежать к той же этнической группе или иметь еще что-то общее с честолюбцем. Собственным примером он показывает путь и воспламеняет уверенность в достижимости цели.

Удивительно, как мало надо, чтобы разжечь этот подражательный инстинкт. Несколько лет назад двое ученых, Джефф Коэн и Грег Уолтон, раздали студентам Йельского университета краткую биографию некоего человека по имени Натан Джексон, известного математика. В половине экземпляров биографии была изменена одна ключевая деталь: дата рождения Джексона совпадала с днем рождения студента, которому достался этот экземпляр. Потом Коэн и Уолтон раздали тем же студентам математические задачи. Те студенты, дни рождения которых «совпали» с днем рождения Джексона, потратили на решение задач на 65% времени больше, чем остальные. У них подсознательно возникло чувство родства с Джексоном, и они решили во что бы то ни стало повторить его успех{195}.

Честолюбивые люди обычно с детства одарены каким-либо талантом, который дает им почувствовать, что они отличаются от других. Талант этот может быть и довольно скромным. Возможно, такой человек умел лучше выступать перед сверстниками, когда учился в пятом классе. Может быть, он слыл лучшим математиком в своем крошечном городке. Но этого оказывается достаточно, чтобы строить на этом таланте ядро личности.

Честолюбивые люди часто представляют себе круг избранных, в который они смогут войти. Есть распространенное заблуждение, согласно которому честолюбивых людей снедает стремление превзойти всех остальных, стать лучше них. На самом деле честолюбцами, как правило, движет стремление стать членом какой-либо привилегированной группы или клуба.

Когда Эрика встретила в «Академии» бизнес-леди латиноамериканского происхождения, владелицу сети ресторанов, она уверилась, что и сама сможет добиться всего, чего пожелает. Она стала покупать в киосках деловые журналы – Fast Company, Wired, Bloomberg Businessweek. Она воображала, как начнет работать в маленькой компании вместе со своими сводными братьями и как они будут стараться продвинуть их общее дело. Эрика начала вырезать из журналов фотографии вечеринок на Манхэттене и светских раутов в роскошных домах Санта-Моники и Сан-Тропе. Этими фотографиями она оклеила все стены своей комнаты. Эта блестящая мишура стала предметом ее вожделения, в этих домах и на этих раутах когда-нибудь окажется и она сама.

Учителя хвалили Эрику за трудолюбие, успехи и аккуратность. Она и сама начала думать о себе как о человеке, который может добиться многого.

В 1997 году Гэри Макферсон исследовал группу из 157 случайно отобранных детей, которые только выбрали себе музыкальный инструмент и начали учиться играть на нем. Некоторые дети добились успеха и стали хорошими музыкантами, другие в конце концов забросили музыку. Макферсон попытался найти качества и черты, которые отличали первых от вторых. Оказалось, что успех не определялся ни IQ, ни музыкальным слухом, ни математическими способностями, ни уровнем дохода родителей или чувством ритма. Наилучшим предиктором стал ответ на вопрос, который Макферсон задавал детям еще до того, как они выбирали себе инструмент: «Как ты думаешь, как долго ты будешь играть?» Дети, собиравшиеся лишь немного поиграть, не слишком преуспели на музыкальном поприще. Дети, собиравшиеся играть несколько лет, сумели достичь более или менее скромных успехов. Но в группе были дети, которые отвечали: «Я хочу стать музыкантом. Я собираюсь играть всю свою жизнь». Такие дети воспарили на музыкальном небосклоне. Предвосхищение своей будущей личности, которое ребенок принес на свой первый урок, было той искрой, от которой разгорелось пламя всех грядущих успехов{196}. Эти дети провидели свое будущее «я».

Труд

Некоторые люди до сих пор живут в романтической эпохе. Они склонны верить в то, что гениальность – это искра Божья. Они верят в то, что за всю историю человечества появилось не так уж много образцов подлинной гениальности – таких как Данте, Моцарт, Эйнштейн. Одаренность этих гениев выходит за рамки обычного человеческого понимания. Они были не от мира сего, внимали божественным истинам и поэтому достойны трепетного преклонения.

Мы, конечно же, живем в эру науки. Теме ранней одаренности были посвящены многочисленные исследования, результаты которых собраны в таких трудах, как «Кембриджское руководство по экспертной оценке и ее использованию». Согласно современному взгляду, гениями не рождаются, гениями становятся. Более того, согласно этому преобладающему ныне сухому и прозаичному взгляду, даже ранние музыкальные способности Моцарта не были каким-то сверхъестественным даром. Историки музыки говорят, что на его ранних произведениях нет печати гения. Моцарт с детства был очень хорошим музыкантом, но уровень его исполнительского мастерства был не выше, чем мастерство многих нынешних вундеркиндов.

Но что у Моцарта было – и с этим согласны все, – так это те качества, какими располагают все необычайно юные исполнители: высокие врожденные способности, умение надолго концентрировать внимание на одном предмете и зрелое намерение непрестанно улучшать мастерство. Моцарт с самого раннего детства очень много играл на клавесине и на скрипке, поэтому рано набрал необходимые для овладения мастерством 10 000 часов игры, и это мастерство стало фундаментом, на котором строилось здание его гения.

Самые последние исследования подкрепляют прозаический, демократический и даже пуританский взгляд на то, как поди добиваются фантастических успехов. Ключевое отличие гения от хорошего ремесленника – вовсе не искра божья. Главное – это умение мало-помалу улучшать свои навыки, умения и мышление. Андерс К. Эрикссон из университета штата Флорида показал, что это умение заключается в целенаправленной тренировке и практике. Выдающиеся исполнители тратят больше часов (намного больше) на практику, чем все детальные, если хотят отточить свой талант. Как установил Эрикссон, выдающиеся музыканты тратят примерно в пять раз больше времени на то, чтобы стать великими, чем средние музыканты на то, чтобы стать просто профессиональными{197}.

Джон Хэйс из университета Карнеги—Меллон изучил пятьсот шедевров классической музыки{198}. Только три из них были написаны в течение первых десяти лет карьеры того или того композитора. При прочих равных каждому из них потребовалось не менее десяти лет упорного труда, чтобы создать что-то действительно выдающееся. Это общее правило объединяет таланты Эйнштейна, Пикассо, Т. С. Элиота, Фрейда и Марты Грэм[54].

Но дело не только в потраченных часах, но и в том, какой именно работой, каким трудом эти часы были заполнены. Средний исполнитель старается заниматься как можно более комфортным способом. Выдающиеся исполнители относятся к занятиям более требовательно и вдумчиво. Обычно они расчленяют произведение на тысячи мелких фрагментов, а потом до бесконечности шлифуют каждый из них долгим и упорным повторением. Студенты летней музыкальной школы «Мидоумаунт»[55] тратят три часа на разбор всего лишь одной страницы нот. Иногда они играют пьесу в пять раз медленнее положенного темпа. Если случайный слушатель узнает мелодию, значит, студент играет недостаточно медленно{199}. В российском теннисном клубе «Спартак» спортсмены иногда играют без мяча, просто отрабатывая микроэлементы техники{200}.

Бенджамин Франклин учился писать статьи следующим образом{201}: он читал статью в журнале «Спектейтор», самом лучшем с точки зрения грамотности и литературного стиля журнале того времени, а затем пересказывал каждое предложение своими словами и записывал этот пересказ на отдельном листе бумаги. Потом он перемешивал листки, прятал их и возвращался к своим записям лишь через несколько недель. Теперь он пытался расположить записи в нужном порядке, а потом по ним воссоздать статью в ее первоначальном виде. Так Франклин научился структурировать свои сочинения. Обнаружив, что его словарный запас уступает словарю авторов «Спектейтора», он взял на вооружение иную тактику. Он переписывал каждую статью – предложение за предложением – стихами. Через несколько недель он переделывал свои стихи в исходный прозаический текст.

Как замечает Дэниел Койл в своей книге «Код таланта»: «Каждый навык – это форма памяти». Для того чтобы заложить эту внутреннюю структуру, необходим тяжкий труд и борьба с собой. Так современная наука о мозге подтверждает правильность старомодной трудовой этики.

Исполнение

Учеба в «Академии» придала жизни Эрики определенную структуру. Произошла внутренняя активация способностей. Нельзя сказать, что жизнь Эрики изменилась под влиянием какого-то одного выдающегося учителя. Сама атмосфера «Академии» внушала привычку к порядку, дисциплине и регулярности. Эрике нравилось организовывать выполнение своих домашних заданий. Она любила составлять списки контрольных вопросов и, сверяясь с ними, проверяла задания после того, как выполняла их. Если бы по окончании средней школы Эрику спросили, какую самую выдающуюся черту она приобрела там, она бы ответила: «Я стала организованным человеком». У нее появилась непреодолимая потребность делать все правильно. Таким способом она приобщалась к миру бизнеса. Успешные люди склонны выбирать ту среду, где их способности будут наиболее высоко оценены.

Все мы можем вспомнить харизматических капитанов бизнеса, которые руководят своим делом словно герои на белом коне. Но в большинстве своем крупные бизнесмены – личности совершенно иного склада. Это спокойные, дисциплинированные, целеустремленные люди. Именно такой и хотела стать Эрика.

В 2009 году Стивен Каплан, Марк Клебанов и Мортен Соренсен завершили исследование, озаглавленное: «Какие черты характера и способности важны для генеральных директоров компаний?»{202} В своих выводах ученые опирались на подробное изучение личностных особенностей 316 руководителей и сопоставляли их с успехами руководимых ими компаний. Выяснилось, что нет какого-то определенного стиля руководства, который наверняка приводил бы к корпоративному или иному успеху. Однако удалось обнаружить, что с успехом компании чаще всего сочетаются такие качества руководителя, как внимание к деталям, упорство, ориентация на результат, аналитическое мышление и способность работать по много часов подряд. Другими словами, важнее всего было умение организовывать процесс и добиваться выполнения работы.

Эти результаты подтверждают выводы, сделанные в ходе множества исследований такого рода, выполненных за последние десятилетия. В 2001 году Джим Коллинз опубликовал свое ставшее классическим исследование «От хорошего к великому»{203}. Коллинз обнаружил, что лучшие руководители – это вовсе не пламенные провидцы. Почти все они – скромные, застенчивые, прилежные и решительные люди, которые поняли, в каком деле они по-настоящему хороши, и занимаются этим делом всю жизнь. Такие руководители не тратят время на кампании по повышению внутренней мотивации сотрудников, они просто требуют дисциплины и эффективности.

В том же году Мюррей Баррик, Майкл Маунт и Тимоти Джадж опубликовали обзор сделанных за столетие исследований делового лидерства{204}. Они тоже нашли, что экстравертность, способность к компромиссу и открытость к новому опыту необязательно коррелируют с карьерой успешного генерального директора. Куда полезнее такие черты, как эмоциональная устойчивость и добросовестность, – руководитель должен быть человеком, на которого можно положиться, он должен уметь составлять реалистические планы и добиваться их исполнения. Подобное сочетание упорства и скромности мало зависит от уровня образования. Топ-менеджеры с высшим юридическим образованием или с дипломом МБА[56] работают не лучше, чем руководители, имеющие за плечами только университет. Не обнаружено также никакой корреляции этих черт с уровнем зарплаты или компенсаций. Напротив, исследование, проведенное Ульрикой Мальмендир и Джеффри Тейтом, показывает, что многие руководители начинают работать менее эффективно после того, как становятся более известными и получают признание{205}.

Эрика мечтала не о том, чтобы стать эффектной, узнаваемой и красоваться на обложках глянцевых журналов. Она мечтала о том, чтобы контролировать процесс. Ее ценностями были постоянство, упорство, порядок и внимание к деталям.

Семья и клан

Между тем в нашем подсознании происходит масса вещей, неподвластных нашему осознанному контролю. Учась в выпускном классе, Эрика вдруг поняла, что ее снова засасывает в прежний омут. Она ощутила первобытный зов дома, семьи и соплеменников, и этот зов оказался неожиданно сильным.

Сложности начались, когда она подала заявление о поступлении в Денверский университет и была принята. Результаты экзаменов Эрики были недостаточно хорошими для поступления, но помог общий уровень подготовки.

Когда из Денвера пришло письмо о том, что она принята, Эрика ощутила трепет. Но это был не тот трепет, который на ее месте ощутил бы человек из социального класса Гарольда. Эрика родилась и воспитывалась в среде, где сильные выживают, а слабых съедают. Для Эрики поступление в Денверский университет не было почетным признанием ее успехов. Это не была и престижная наклейка, которую ее мама могла бы налепить на бампер своего автомобиля. Это был всего лишь очередной рубеж в жизненной борьбе.

Письмо она показала сначала матери, а потом отцу. Тут-то и начался настоящий ад. Вы, должно быть, помните, что Эрика – девушка смешанного происхождения, наполовину мексиканка, наполовину китаянка. У нее было две огромные семьи, и она проводила немало времени в каждой из них.

В каком-то смысле обе эти семьи были очень похожи друг на друга. Члены их были страстно привязаны к своему роду. Когда жителей разных стран спрашивают, согласны ли они с утверждением{206}: «Независимо от достоинств и недостатков родителей, дети должны любить и почитать их», то 95% жителей стран Азии и 95% жителей испаноязычных стран отвечают утвердительно. В то время как в Голландии с этим согласен всего 31%, а, скажем, в Дании – 36%.

Воскресными вечерами обе семьи в полном составе выезжали на пикники, и хотя еда была разная, атмосфера была очень похожей. И тут, и там дедушки с бабушками сидели в тени на голубых пляжных стульях. И тут, и там дети резвились отдельной стайкой.

Но были и отличия. Эти отличия трудно выразить словами. Каждый раз, когда Эрика пыталась объяснить разницу между своими мексиканскими и китайскими родственниками, она впадала в обычные этнические клише. Семья отца жила в мире программ мексиканского «Унивидения», футбола и меренге[57], риса и фасоли, свиных ножек и Шестнадцатого сентября[58]. Родня матери жила в мире воков[59], рассказов о предках, сидения в лавке, каллиграфии и древних афоризмов.

Но самые важные различия, хотя они и явно ощущались, ускользали от рационального объяснения. Разным был беспорядок на кухне, и в домах по-разному пахло. Люди по-разному подшучивали над своим происхождением. Мексиканские родственники Эрики шутили над тем, что мексиканцы вечно везде опаздывают. Китайская родня шутила над неотесанными деревенскими родственниками, которые дома вечно плюются на пол.

В каждой из этих семей Эрика чувствовала себя по-разному, в ней пробуждались непохожие друг на друга личности. В семье отца она чувствовала себя ближе к «простому народу», начинала громче говорить и больше жестикулировать. С родственниками матери она была более почтительна, но когда дело доходило до еды, у Эрики просыпался волчий аппетит. У мексиканских родственников она ела очень мало, зато с китайскими объедалась до отвала. Мало того, в разных семьях у нее как бы менялся и возраст. В семье отца она вела себя как сексапильная молодая женщина. В семье матери – как маленькая девочка. Много лет спустя, когда Эрика, получив образование и став самостоятельной, приедет навестить родственников матери, она сама удивится тому, как мгновенно перевоплотится в прежнюю маленькую девочку. «У человека столько социально значимых личностей, сколько существует людей, выделяющих его из толпы и носящих в душе его образ»{207}, – заметил по этому поводу Уильям Джеймс[60].

Письмо из Денвера создало Эрике большие проблемы в обеих семьях. С одной стороны, все родственники – и с той, и с другой стороны – испытывали радость и гордость от того, что их девочку приняли в такое известное учебное заведение. Но эта гордость была гордостью собственников, и под поверхностью радости таились подозрения, страх и обида.

Учеба в «Академии» уже обозначила трещину между Эрикой и ее родственниками. Школа послала ей подсознательный, но недвусмысленный сигнал: ты – свое собственное творение, твоя цель – воплощение твоих желаний и реализация твоих способностей. Ты сама отвечаешь за себя. Успех – это личное достижение каждого человека. Но члены обеих больших семей не торопились согласиться с этими утверждениями.

Мексиканским родственникам не особенно нравились те изменения, которые произошли в личности Эрики, пока она училась в «Академии». Подобно большинству американцев мексиканского происхождения, ее родственники в общем и целом ассимилировались в США. Прожив в Штатах 30 лет, иммигранты-латиноамериканцы в 68% случаев обзаводятся собственным домом. В третьем поколении 60% потомков мексиканцев говорят дома только по-английски{208}. Но латиноамериканские родственники Эрики, несмотря на всю свою ассимилированность, были мало знакомы с элитарным миром высшего образования. Они подозревали – и не без основания, – что, если Эрика уедет в Денвер, она навсегда перестанет быть одной из них.

У родственников было обостренное чувство культурных границ. В своем мире они ощущали свое наследие и культуру – богатую, глубокую и содержательную. Но за пределами этих границ они не видели никакого наследия. Культура «внешнего» мира казалась им скудной и духовно ничтожной. Зачем ехать куда-то так далеко, чтобы жить там на такой бесплодной почве?

Китайские родственники Эрики тоже боялись отпускать ее в далекий, распущенный и аморальный мир. Они хотели, чтобы она добилась успеха, но с помощью семьи, рядом с семьей и оставаясь в семье.

Родственники начали настойчиво уговаривать Эрику поступить в колледж поближе к дому или хотя бы в менее престижный университет. Она постаралась объяснить им разницу, объяснить, почему так важно поступить в конкурентоспособный университет. Но семья, казалось, этого не понимала. Родичи не могли понять того трепета, который Эрика испытывала от перспективы уехать в Денвер и вступить в самостоятельную жизнь. А Эрика начала понимать, что, хотя она и казалась одной из них и любила их всех, все же представления о реальности у них были совсем, совсем другие.

Шинобу Китаяма из университета Киото, Хэйзел Маркус из Стэнфорда и Ричард Нисбетт из Мичиганского университета потратили годы на изучение разницы между европейским и азиатским мировосприятием и менталитетом. Нисбетт провел свой знаменитый эксперимент с аквариумом{209}. Американцам и японцам показывали изображение аквариума, а потом просили описать, что они видят. Во всех сериях опыта, раз за разом, американцы описывали самую большую и красивую рыбу в аквариуме. Японцы на 60% чаще описывали окружающую рыб среду и фон – воду, камни, пузырьки воздуха и аквариумные растения.

Нисбетт пришел к выводу, что в целом люди западной культуры больше склонны обращать внимание на активно действующие объекты, а азиаты в первую очередь обращают внимание на контекст и взаимоотношения объектов. Нисбетт считает, что, по крайней мере со времен классической Греции, европейское мышление ставит на первое место индивидуальное действие, устойчивые черты характера, формальную логику и четко очерченные категории. Напротив, азиатское мышление с еще более незапамятных времен выдвигает на первое место контекст, отношения, гармонию, парадоксы, взаимозависимости и разнообразные влияния, Нисбетт пишет{210}:

Таким образом, для человека азиатской культуры мир – это сложно устроенное место, состоящее из постоянных явлений, которые можно постичь скорее в понятиях целого, нежели в понятиях частичного. Этот мир в большей степени подчиняется коллективному, а не индивидуальному контролю.

Это явно слишком широкое обобщение, но Нисбетт и многие другие ученые подкрепляют его результатами убедительных экспериментов и наблюдений. Говоря с детьми, англоговорящие родители чаще употребляют существительные и выделяют категории. Корейские родители чаще произносят глаголы и выделяют отношения{211}. Пересказывая видеоролик, в котором изображалась сложная сцена в аэропорту, японские студенты упоминают намного больше второстепенных деталей, чем американские{212}.

Когда испытуемым предъявляли изображения курицы, коровы и травы и просили сгруппировать изображения по категориям, американские студенты объединяли в одну группу курицу и корову, потому что обе они – животные. А китайские студенты объединяли корову и траву, потому что корова ест траву и, таким образом, имеет к ней более непосредственное отношение{213}. Американские шестилетние дети, рассказывая о том, как они провели день, употребляют местоимение «я» в три раза чаще, чем их китайские ровесники{214}.

Эксперименты, проведенные в этой области, отличаются большим разнообразием. Если испытуемым предъявляют запись спора матери и дочери, то американцы по большей части принимают чью-то сторону и пытаются обосновать ее правоту. Китайские испытуемые старались найти достоинства в позициях обеих сторон. Если испытуемых просили рассказать о себе, то американцы были склонны подчеркивать качества, выгодно выделявшие их из общей массы{215}, а азиаты подчеркивали качества, объединяющие их с другими, и говорили о своих взаимоотношениях с окружающими. Если испытуемым надо было выбрать один из трех компьютеров (у одного – большая оперативная память, у второго – более мощный процессор, а третий занимал среднее положение между первыми двумя), то американец сначала решал, какая именно характеристика ему нужна, а потом делал выбор. Китайцы же, как правило, выбирали третий компьютер, обладавший обеими характеристиками, пусть и не в такой выраженной степени{216}.

Нисбетт обнаружил, что американцы и китайцы по-разному «сканируют» мир, когда рассматривают его объекты. Например, глядя на Мону Лизу, американцы, как правило, задерживают взгляд на ее лице. Глаза китайца совершают больше саккадических (быстрых) движений, переводя взгляд с основного предмета на детали фона{217}. Это позволяет им воспринять сцену в большей цельности. С другой стороны, есть исследования, показывающие, что жители Восточной Азии испытывают определенные трудности в различении выражений страха и удивления и содрогаются от отвращения, видя выражение гнева. Дело в том, что, рассматривая лица, азиаты гораздо меньше времени уделяют области вокруг рта{218}.

Мексиканские и китайские родственники Эрики едва ли смогли бы отчетливо сформулировать, как именно влияет на них их культура. Они воспринимали эту культуру как комплекс смутных стереотипов, но при этом они отчетливо ощущали особенности своего мышления, чувствовали, что в этом стиле мышления воплощаются определенные ценности и заключается путь к успеху. Отказ от этих ценностей означает духовную смерть.

Идентичность

Родственники с обеих сторон убеждали Эрику не уезжать так далеко от дома. Любой молодой человек из среднего класса, такой, например, как Гарольд, просто пожал бы плечами и пропустил все эти увещевания мимо ушей. Разумеется, он поедет хоть на край света ради поступления в приличный колледж. Для людей круга Гарольда важнее всего личностный рост. Но для представителей мексиканской и китайской культур гораздо важнее семья. Эрика вдруг поняла, что ее привязанность к этим людям исключает любой выбор в пользу ее личности. Их предрассудки укоренились и в ее сознании тоже.

Кроме семей, были еще подруги детства. Самые старые и закадычные из них с порога отвергали ценности «Академии». Эрика выбрала один культурный путь, а они – другой, путь гангста-рэпа, дешевых тряпок и ярких побрякушек. Они решили – осознанно или нет – сохранить свою цельность аутсайдеров. Вместо того чтобы продаться культуре мейнстрима, они встали в оппозицию к ней. Эти дети – белые, черные, коричневые и желтые – поделили мир на культуру белых – скучную, подавляющую и «ботанскую» и культуру черных рэперов – эффектную, сексуальную, опасную и клевую. Чувство цельности и единства было для них важнее, чем будущие доходы (на самом деле это было просто оправдание их нежелания работать). Короче говоря, они предпочли скользить вниз по спирали контркультуры. То, как они одевались, ходили, сидели и разговаривали со взрослыми, вызывало, конечно, восхищение у их сверстников, но исключало какие бы то ни было успехи в учебе. Одним из маркеров самоуважения было грубить любому взрослому, который мог бы им помочь. Они говорили Эрике, что она дура, коли собралась в тот загородный клуб, где на нее все будут смотреть свысока. Она еще приползет назад, и нечего тут щеголять в своем розовом свитерочке выпускницы и шортиках цвета хаки. Они хотели быть богатыми, но одновременно ненавидели богатых. Она понимала, что они просто дразнят ее, но все равно расстраивалась.

Школа осталась позади, и Эрика впервые серьезно задумалась о своей жизни. Часы, проведенные за партой и книгами, как бы подернулись пеленой забвения. Зато она живо помнила, как тусовалась на улице и на спортплощадке, как валяла дурака с подружками, бегала на первые свидания, напивалась на пустыре за супермаркетом и, накурившись травы, прыгала через веревочку в клубе «Мальчики и девочки». Сколько времени было потрачено на то, чтобы избавиться от привязанности к этим трущобам, но она продолжала любить их с тем большей страстью, чем больше понимала всю их мерзость.

Лето после окончания школы – это время радостного отдыха, но для Эрики это было время разрыва с прошлым и обретения подлинного смысла жизни. Друзья дразнили ее «отличницей» или просто «денверской». «Смотрите-ка! Денверская пожаловала. На гольф на свой не опоздаешь?»

Естественно, в то лето она выкурила больше марихуаны, чем за всю предыдущую жизнь. Конечно, она чаще, чем когда-либо, встречалась с парнями. Она слушала Лила Уэйна[61] и мексиканскую музыку и делала все, чтобы восстановить в глазах квартала свою почти утраченную репутацию. Отношения с матерью тоже пошли кувырком. Эрика стала где-то шляться до трех часов ночи, ночевала неизвестно где и заявлялась домой за полдень. Мать уже не знала, имеет ли она еще право как-то контролировать жизнь дочери. Девочке было уже восемнадцать, но мать беспокоилась о ней больше, чем когда-либо. Все мечты, которые Эми связывала с Эрикой, грозили в один миг рассыпаться в прах. Могло случиться все что угодно – уличная перестрелка, арест за наркотики. Уличная культура вдруг восстала из могилы и готова была вновь сцапать ее дочь.

Однажды в воскресенье Эрика явилась домой после обеда. В дверях ее встретила мать – нарядно одетая и совершенно взбешенная. Эрика накануне обещала вернуться рано, чтобы утром вместе с матерью отправиться на семейный пикник, но обещание абсолютно вылетело у нее из головы. Эрика страшно разозлилась, когда ей напомнили ей об этом, и бросилась в свою комнату переодеваться.

– Ты слишком занята для меня! – визгливо кричала мать. – А для своих уличных бандитов ты всегда свободна!

Эрика страшно удивилась: откуда мать знает это выражение?[62]

На пикник собралось человек двадцать дядюшек, тетушек, братьев, сестер, бабушек и дедушек. Все были страшно рады видеть Эми с дочкой. Последовали объятия и жаркие приветствия. Кто-то протянул Эрике банку пива, чего прежде никогда не случалось. Пикник был сплошным праздником. Люди громко разговаривали, рассказывали друг другу разные истории. Как всегда, мать Эрики оттеснили куда-то на задний план. Она была разочарованием семьи и занимала подобающее ей место – на самом краешке семейного стола. Но сегодня и она живо принимала участие в разговорах.

Часа в три взрослые уселись за пластиковые столы, а дети продолжали резвиться. Дядюшки и тетушки принялись рассуждать о Денвере. Заговорили о других детях, ровесниках Эрики, которые пошли учиться в местные колледжи. Родственники рассуждали о китайском пути развития, о семейном бизнесе, о долге, связующем всех членов семьи. Они рассказывали о своих успехах, приводили в пример свою жизнь и с каждой минутой все сильнее давили на Эрику. Не езди в Денвер. Оставайся здесь. Здесь твое будущее обеспечено.

Они не стали хитрить и притворяться. Они просто давили, давили и давили. «Пора уж тебе вернуться к своему народу», – сказал дядя, прямо обращаясь к Эрике, уткнувшейся в пустую тарелку. Семья, от нее никуда не деться, они влезут тебе в печенки, как никто другой. По щекам Эрики потекли слезы.

В этот момент с противоположного конца стола раздался тихий, сдавленный голос. «Да оставьте вы ее в покое». Это была Эми. Сидевшие за столом умолкли. Наступила мертвая тишина. То, что последовало за этим, едва ли можно было назвать связной речью. Мать Эрики была настолько взвинчена, так нервничала, что смогла выговорить лишь несколько отрывистых фраз: «Она так тяжело трудилась… Ведь это же ее мечта… Она заработала право уехать… Вы не видели, как она по ночам, словно одержимая, занималась у себя в комнате. Вы не видели, что ей пришлось преодолеть». Мать обвела взглядом родственников: «Я никогда ничего так сильно не желала, как того, чтобы она смогла поехать в Денвер и начать там учиться».

Но эта страстная речь не остановила дискуссию. Дядюшки, не жалея красноречия, продолжали убеждать Эрику в том, что она неправа. Но Эрика уже все решила. Баланс сил в ее голове определился. Мать встала на ее сторону перед всей семьей, и вся твердость Эрики снова вернулась к ней. Она утвердилась в своей позиции, и никакая сила теперь не могла бы ее поколебать.

Клуб

Но уезжать все же было нелегко. Нелегко покинуть дом, где ты провел детство. В 1959 году, когда писательнице Эве Хоффман[63] было 13 лет, ее семья эмигрировала из Польши в Канаду. Но Польша навсегда запечатлелась в ее сознании:

Страна моего детства живет во мне, она владеет мною, как может владеть только любовь. Она вскормила меня своим языком, внушила чувства, питала звуками, сделала меня человеком. Она облекла реальность красками и чертами, внушила мне первые любовные привязанности. Безусловность этих привязанностей делает их нерасторжимыми. Никакой пейзаж, никакая утренняя дымка не запечатлеваются в нашей памяти так крепко, как пейзажи, которые мы видели, впервые открыв глаза, пейзажи, которым мы отдаемся полностью, без остатка и раздумий{219}.

Но Эрика все же уехала и в сентябре уже была в общежитии Денверского университета.

Элитарные университеты – это мощные машины по производству неравенств. Номинально они открыты для всех, независимо от доходов. Они даже обеспечивают щедрую финансовую поддержку тем, кто не может платить. Но реальность заключается в том, что конкуренция выметает из университета бóльшую часть студентов, не принадлежащих к верхнему слою среднего класса. Чтобы полностью соответствовать университетским требованиям, необходимо, чтобы вы были воспитаны в атмосфере гармоничного развития, чтобы в детстве вам читали вслух, чтобы с вами возились репетиторы и тренеры и чтобы у вас было много занятий помимо школы.

Денвер дал Эрике возможность оказаться в обществе влиятельных людей, увидеть, как они относятся друг к другу. Она училась, глядя на то, как они общаются, как приветствуют друг друга, как занимаются любовью, как парни из этого общества дают понять, что хотят залезть тебе под юбку, и как им принято отказывать. Для Эрики Денвер стал школой культурного обмена. Эрика не знала этого словосочетания, но в Денвере она приобрела то, что великий социолог Пьер Бурдье[64] называл «культурным капиталом», – вкусы, мнения, культурные ориентиры и стиль беседы, которые позволяют проложить путь наверх в изысканном обществе.

Но не богатство студентов потрясло Эрику и поколебало ее самоуверенность. Она могла свысока посмотреть на парня, разбившего в хлам новенькую БМВ и получившего в следующем году от родителей столь же новенький «ягуар». Ее потрясли их знания. Она, не жалея труда, готовилась в «Академии» стать студенткой университета. Но эти дети готовились к университету всю свою жизнь. Они своими глазами видели место, где произошла битва при Азенкуре[65]. Они побывали в Китае, летом они работали учителями в школах на Гаити. Они знали, кто такая Лорен Бэколл и в какую школу ходил Фрэнсис Скотт Фицджеральд. Они понимали все намеки профессоров и преподавателей. Если профессор вскользь упоминал Морта Сала или Тома Лерера[66], они понимающе улыбались. Они умели выстраивать свои курсовые так, как саму Эрику никогда не учили. Она смотрела на этих ребят и думала об оставленных дома друзьях. Они отстали от этих студентов не на четыре года. Они отстали навсегда.

Эрика выбрала курсы экономики, политологии и бухгалтерского дела. Посещала она также бизнес-школу, где преподавали приглашенные профессора. Она была упорна и прагматична. Но кое-что в этих занятиях сильно тревожило и беспокоило ее.

Экономисты и политологи уверяли Эрику, что все люди по сути одинаковы. Покажите им какой-то определенный стимул, и они, независимо от своего культурного уровня, отреагируют на этот стимул совершенно предсказуемым, примитивным и рациональным способом.

Именно это представление делает общественные науки науками. Ведь если человеческое поведение не направляется незыблемыми законами и правилами, значит, к нему нельзя применить количественные измерения. Следовательно, наука о поведении лишается своей прогностической ценности. От нее остается один лишь смутный, зависящий от контекста субъективизм.

Но Эрика выросла среди людей, которые не отвечали на стимулы предсказуемым образом. Многие ее друзья бросили школу несмотря на то, что все стимулы должны были отвратить их от такого решения. Многие из них принимали совершенно необъяснимые решения или не принимали вообще никаких решений, так как страдали наркотической зависимостью или душевными расстройствами. Более того, культурные различия продолжали играть важную роль и в ее собственной жизни. Ей всегда казалось, что единственное, что имеет значение, – это то, как человек сам себя определяет. Этот подход оказывал огромное влияние на ее поведение и реакции в тех или иных ситуациях. Но ни один преподаватель ни разу не коснулся этой темы в своих курсах.

В результате Эрику, вопреки ее же основательно составленному плану, потянуто в совершенно ином направлении. Она не бросила курсы подготовки к программе МБА, но теперь посещала их факультативно. Ее неудержимо увлекла антропология. Она решила изучать культуры – чем они отличаются одна от другой и что происходит, когда они сталкиваются.

На первый взгляд, это было не самое прагматичное решение для человека, решившего достичь вершин богатства и славы. Но Эрика и здесь осталась верна себе и быстро составила новый стратегический бизнес-план. Всю свою жизнь она провела на стыке культур – китайской и мексиканской, среднего и низшего класса, культуры гетто и культуры «Академии», культуры улицы и культуры университета. Она уже понимала, что такое слияние и взаимопроникновение культур. Принимая во внимание наступающую глобализацию, эти знания могут оказаться весьма полезными и в бизнесе. В университете она узнает, как некоторые компании успешно создавали свою корпоративную культуру, как другие компании терпели на этом поприще неудачу. Она узнает, как некоторые крупные корпорации использовали в своих интересах разнообразие культур. Работая в мире инженеров и финансистов, она окажется человеком, знающим культуру. Это уникальный товар, которым она сможет успешно торговать. Она сможет предложить свои навыки в этой области на рынке. В конце концов, много ли найдется в мире бизнес-леди китайско-мексиканского происхождения, родившихся в гетто, но имеющих диплом МБА?

Расширение границ разума

Миллионы лет назад на Земле царили животные. Как считает Майкл Томазелло{220}, более умные и сообразительные из них – например, узконосые обезьяны – способны придумывать новаторские, неординарные решения обыденных проблем. Но животные не преуспели в другом – они в очень небольшой степени передают свои приобретенные навыки следующим поколениям. Животные не склонны учить свой молодняк. Вы можете обучить шимпанзе языку жестов, но животное не станет учить ему своих сородичей или детенышей так, чтобы они смогли с помощью этого языка общаться друг с другом{221}.

Люди в этом отношении устроены совсем по-другому. По сравнению с большинством детенышей млекопитающих человеческие детеныши рождаются недоношенными и недоразвитыми. Люди обладают чрезвычайно обширным набором генетических инструктивных влияний, и должно пройти много лет после рождения, прежде чем человек обретает способность к самостоятельной, независимой жизни. Как говорил великий антрополог Клиффорд Гирц, человек – это «незаконченное животное»:

Самое главное, что отличает его от прочих животных, – это не столько невероятная способность к обучению (хотя она действительно очень велика), сколько количество и качество вещей, которые он должен усвоить, прежде чем обретет способность функционировать как самостоятельное живое существо{222}.

Человек как вид преуспел, потому что он обладает способностью создавать прогрессивные культуры. Культура – это совокупность обычаев, практик, верований, убеждений и внутренних противоречий, которые регулируют и направляют ход человеческой жизни. Посредством культуры люди передают друг другу способы практического решения повседневных проблем: как распознать ядовитое растение, как создать успешную семью. Культура, как считает философ Роджер Скратон, воспитывает наши эмоции. Культура состоит из повествований, праздников, символов и произведений искусства, содержащих глубинные и подчас неосознаваемые сведения о том, как следует чувствовать, реагировать и угадывать смыслы.

Индивидуальный человеческий разум неспособен иметь дело по отдельности с каждым из огромного разнообразия быстро сменяющих друг друга импульсов, которые постоянно проносятся перед ним. Мы можем действовать в мире только потому, что мы встроены в здание человеческой культуры. Мы усваиваем этнические культуры, институциональные культуры, региональные культуры, и они совершают за нас бóльшую часть работы нашего мышления.

Род человеческий велик не тем, что возвышающиеся над толпой гении время от времени поражают мир своими шедеврами. Род человеческий велик, потому что группы людей создают коллективные ментальные структуры, благодаря которым мысли могут передаваться от человека к человеку. Ни один человек в одиночку не может построить современный авиалайнер, но современные компании обладают институциональным знанием, которое позволяет группе людей конструировать и строить самолеты.

«Мы создаем „сконструированную окружающую среду“, в которой человеческий разум приобретает способность выйти далеко за пределы мыслительных возможностей отдельно взятого биологического мозга»{223}, – пишет философ Энди Кларк. В отличие от других животных, продолжает он, человек обладает способностью рассеивать мышление – то есть строить социальные структуры, в основе которых лежит наше совокупное знание:

Человеческий мозг не так уж сильно отличается от фрагментированного, специализированного и ориентированного на действие мозга других животных. Но мы превосходим животных в одном важнейшем свойстве: мы умеем структурировать наш физический и социальный мир таким образом, чтобы выжать из этого хаотического ресурса как можно более упорядоченные формы поведения. Мы используем интеллект для того, чтобы структурировать наше окружение таким образом, чтобы в нем можно было преуспеть и с меньшими интеллектуальными затратами. Наш коллективный мозг делает мир таким умным, что в нем может спокойно прожить тупица! Или, выражаясь иными словами, человеческий мозг в сочетании с этой массивной внешней надстройкой и образует умную, способную на умозаключения машину, которую мы называем разумом. Если посмотреть на дело с этой точки зрения, то можно сказать, что мы все же и в самом деле умны, но надо помнить, что границы нашего разума раздвинулись гораздо дальше, чем это было запланировано природой.

Культуры, которые работают

Эрика стала посещать курсы социологии, психологии, истории, литературы, маркетинга и поведенческой экономики – которые, как она считала, помогут ей понять суть общих для всех людей свойств человеческого разума.

Все культуры имеют между собой нечто общее. Это общее хранится в нашей генетической памяти. Антропологи говорят нам, что люди всех культур различают цвета. Цветовая гамма любой культуры начинается со слов «черное» и «белое». Когда появляется необходимость добавить третий цвет, то это будет непременно красный{224}.

У всех людей на Земле существуют одинаковые мимические жесты для выражения страха, отвращения, счастья, удовольствия, гнева, печали, гордости и стыда. Слепые от рождения дети выражают все эти эмоции такой же мимикой, как зрячие дети{225}. Все люди делят время на прошлое, настоящее и будущее. Почти все люди боятся (по крайней мере, при первом знакомстве) пауков и змей – тварей, которые угрожали жизни наших предков, живших в каменном веке. Во всех человеческих культурах существует искусство. Все культуры – по крайней мере, теоретически – осуждают насилие и убийство себе подобных. Люди всех культур способны мечтать о гармонии и верить в Бога.

В книге «Общее достояние человечества» Дональд Браун перечисляет черты, свойственные всем людям, живущим на нашей планете{226}. Это очень длинный список. Все дети боятся незнакомых людей и с самого рождения предпочитают сахарный сироп обычной воде. Всем людям нравятся истории, мифы и поговорки. Во всех обществах мужчины больше, чем женщины, склонны к насилию и дальним походам. Во всех обществах мужья, как правило, старше своих жен. Люди всегда классифицируют друг друга по критерию престижа. Люди всех культур делят мир на две части – их собственное сообщество и мир за его пределами. Все эти склонности прочно запечатлены в нашем подсознании.

Но никто из нас не живет в какой-то общечеловеческой культуре. Люди живут в специфических культурах, отличающихся одна от другой. Пьесы, написанные и поставленные в Германии, имеют трагический или печальный финал в три раза чаще, чем пьесы, написанные американскими драматургами и поставленные в Соединенных Штатах{227}. Половина индийцев и пакистанцев говорят, что могли бы вступить в брак без любви, но в Японии таких наберется едва ли 2%{228}. Лишь четверть американцев боится попасть в неловкое положение, сказав публично какую-нибудь глупость, но в Японии таких людей целых 65%{229}. В книге «Поведение пьяниц» Крэйг Макэндрю и Роберт Эджертон пишут{230}, что в некоторых культурах пьяные чаще лезут в драку, а в некоторых – практически никогда этого не делают. С другой стороны, в некоторых культурах пьяные мужчины более склонны к сексу, в других – нет.

Ученые Флоридского университета наблюдали за парами в кафе в разных городах мира{231}. В Лондоне мужчина и женщина редко касаются друг друга. В Париже приходится 110 касаний на одну чашку кофе, а в Сан-Хуане (столице Пуэрто-Рико) – 180.

Если верить Николасу Христакису и Джеймсу Фаулеру, авторам книги «Подключено», то на боли в спине жалуются 10% работающих американцев. При этом в Дании таких страдальцев 45%, а в Германии – целых 62%. А в некоторых культурах Азии боль в спине практически не тревожит людей, зато многие мужчины страдают от так называемого «синдрома коро», когда человеку кажется, что его половой член втягивается внутрь тела и исчезает. Один из способов лечения заключается в том, что доверенному члену семьи поручают держать больного за пенис круглыми сутками до тех пор, пока психическое расстройство не проходит.

Если вы случайно толкнете прохожего на улице на севере США, то уровень тестостерона в его крови поднимется нерачительно, но в южных штатах, где культура чести имеет гораздо большее значение, в крови человека, которому вы наступили на ногу, резко скакнет уровень кортизола и тестостерона{232}. В названиях городов юга США вдвое чаще, чем на Севере, встречается слово «ган» (gun, «ружье») – например, Ган-Пойнт во Флориде. А на Севере вдвое чаще, чем на Юге, в названиях встречается слово «джой» (joy, «радость»){233}.

Такой культурный конструкт, как язык, может изменять способ, каким люди видят мир{234}. Например, кууку-йимитир, язык аборигенов Австралии, – один из немногих географических языков. Аборигены не говорят: «Подними правую руку» или «Отойди назад», они говорят: «Подними северную руку» и «Отойди на восток». Люди, говорящие на географических языках, обладают уникальными способностями ориентироваться по странам света. Даже в пещере они могут определить, в какой стороне север. Одному носителю языка цельталь в Мексике завязали глаза и покрутили на центрифуге, после чего он все равно безошибочно указал на север, запад, восток и юг.

Таким образом, культура запечатлевает в нашем мозге определенные образы и стирает другие. Поскольку Эрика выросла в Соединенных Штатах, она инстинктивно распознавала дешевку, хотя и не всегда могла бы четко сформулировать, что это такое. Ее голова была полна тем, что Дуглас Хофштадтер называет «удобными, но почти не поддающимися определению абстрактными паттернами»{235}, которые были имплантированы в ее мозг культурой и организовались в ее мышлении в такие понятия, как, например, «негодяи», «честная игра», «грезы», «придурковатость», «чокнутый», «хорош виноград, да зелен», «цели», «ты» или «я».

Эрика поняла, что культура – это не сборник рецептов единообразия. Каждую культуру изнутри раздирают споры и конфликты. Аласдер Макинтайр указывает, что каждая жизнеспособная культура полна нескончаемых противоречий, которые позволяют людям себя вести по-разному. Более того, сейчас, в эпоху глобализации, культуры не сближаются. Напротив, создается впечатление, что они еще больше отдаляются одна от другой{236}.

Эрика узнала также, что не все культуры одинаково хороши. Она понимала, что не должна так думать. Она пробыла в Денвере достаточно долго для того, чтобы усвоить: она обязана думать, что все культуры замечательные, просто каждая из них замечательна и уникальна по-своему. Но она не была ребенком из благополучного пригорода, воспитанницей закрытой частной школы. Она понимала, что вся эта болтовня о равенстве – абсолютный вздор. Ей надо было разобраться, что ведет к успеху, а что ведет к неудаче. И она искала аргументы в мировой истории, стараясь извлечь из нее полезные для себя уроки.

В этих поисках она открыла для себя стэнфордского профессора Томаса Соуэлла, который написал целую серию книг – «Раса и культура», «Миграции и культуры», «Завоевания и культуры». Эти книги дали ей часть нужного знания. Эрика отчетливо понимала, что не должна соглашаться с Соуэллом, как не соглашались с ним все ее учителя. Но его утверждения вполне соответствовали тому, что она ежедневно видела в окружавшем ее мире:

Культуры – это не просто статичные «инаковости», которые мы так превозносим. Культуры конкурируют между собой как лучшие и худшие способы устроения жизни, причем «лучшие» и «худшие» не с точки зрения стороннего наблюдателя, а с точки зрения самих носителей этих культур, которым их культура помогает выживать и находить вдохновение в неприглядной реальности жизни{237}.

Эрика давно заметила, что некоторые культурные группы выигрывают эту конкурентную борьбу у своих соседей. Например, Гаити и Доминиканская Республика расположены на одном острове, но ВВП на душу населения в Доминиканской Республике в четыре раза выше, чем в соседней стране{238}. Средняя продолжительность жизни в Доминиканской Республике на 18 лет больше, а уровень грамотности на 33% выше, чем на Гаити. Итальянские и еврейские иммигранты стали заселять Нижний Ист-Сайд на Манхэттене одновременно, в первой половине XX века, но евреи достигли благосостояния намного быстрее.

Эрика заметила, что некоторые группы добиваются успеха и побеждают конкурентов в любом месте, где бы они ни оказались. Ливанцы и индийцы из штата Гуджарат становятся процветающими коммерсантами в любой точке мира и в любом окружении. В 1969 году на Цейлоне (ныне Шри-Ланка) представители национального меньшинства тамилов составляли 40% всех университетских студентов, среди студентов инженерных специальностей их доля возрастала до 48%, а на медицинских факультетах до 49%{239}. В Аргентине 46% всех бизнесменов – иммигранты, а в Чили иммигрантами в первом или втором поколении являются три четверти глав крупных корпораций{240}.

В американских школах вперед вырываются дети китайского происхождения. Уже в детском саду китайский ребенок на четыре месяца опережает своих латиноамериканских сверстников в умении читать буквы и других навыках подготовки к чтению{241}. В средней школе китайские ученики выбирают более сложные курсы, чем их белые ровесники. По вечерам они больше времени уделяют домашним заданиям. Их чаще наказывают дома, если они получают оценки ниже, чем «А с минусом». Приблизительно 54% выходцев из Азии к возрасту 25-29 лет оканчивает университет (среди коренных белых американцев таких только 34%){242}.

Эти культурные различия могут породить бросающееся в глаза неравенство. Ожидаемая продолжительность жизни американцев азиатского происхождения – 87 лет (а в штате Мичиган даже 90 лет) в сравнении с 79 годами жизни для белых и 73 – для афроамериканцев. Доходы и образовательный уровень у выходцев из Азии тоже существенно выше, чему у остальных. Американец азиатского происхождения, живущий в Нью-Джерси, живет в среднем на 26 лет дольше и в среднем в 11 раз чаще имеет университетский диплом, чем индеец из Южной Дакоты{243}.

Эрика также заметила, что некоторые культуры больше развращены, чем другие. В своем исследовании «Порочные культуры» Рэймонд Фисман и Эдвард Мигель представили следующие данные{244}. До 2002 года аккредитованные в Нью-Йорке дипломаты ООН не обязаны были оплачивать выписанные им штрафы за нарушение правил парковки. Фисман и Мигель проанализировали данные о 1700 дипломатах и членах их семей, чтобы узнать, кто из них воспользовался этим иммунитетом, а кто нет. Выяснилось, что у представителей стран, занимающих нижние места в рейтинге коррупции, составленном «Транспэренси Интернешнл»[67], накопилось множество неоплаченных штрафных квитанций. В то же время дипломаты из стран в верхней части рейтинга нарушений практически не совершали. Дипломаты из Египта, Чада, Нигерии, Судана, Мозамбика, Пакистана, Эфиопии и Сирии постоянно парковались неправильно, в то время как у представителей Швеции, Дании, Японии, Израиля, Норвегии и Канады не было ни одной штрафной квитанции. Даже уехав за тысячи миль от родного дома, дипломаты привезли с собой усвоенные ими на родине культурные нормы. На этот результат не влияли ни возраст, ни заработная плата, ни другие измеряемые параметры.

Узнав все это, Эрика заключила, что некоторые культуры лучше других приспособлены к современному вектору развития. Однажды ей поручили разобрать книгу Лоуренса Э. Гаррисона «Главная либеральная истина». Люди, принадлежащие к культурам, которые автор называет «предрасположенными к прогрессу», считают, что могут сами устроить свою судьбу{245}. Люди «прогрессоустойчивых» культур настроены более фаталистически. «Предрасположенные» уверены, что благосостояние есть продукт человеческой креативности и что его можно приумножить. «Прогрессоустойчивые» считают, что изменить ничего нельзя и все в жизни останется, как было всегда.

В «предрасположенных к прогрессу» культурах люди живут, чтобы работать, говорит Гаррисон, в «прогрессоустойчивых» – работают, чтобы выживать. «Предрасположенные» культуры имеют определенный набор ценностей: там высоко ценится конкуренция, оптимизм, аккуратность и пунктуальность. Чрезвычайно высоко ценится также образование. Там не рассматривают семью как крепость во враждебном мире, а считают ее вратами в бескрайнее общество. Люди «предрасположенной к прогрессу» культуры не боятся признавать свою вину и склонны принимать на себя ответственность за то, что происходит в их жизни. Они не снимают с себя вины и не обвиняют в своих бедах других.

Теперь Эрика была твердо убеждена в том, что культурные особенности определяют способ принятия решений и поведение людей в большей степени, чем это представляют себе экономисты и бизнесмены. Значит, перед ней открывалось широкое поле деятельности.

Памятная записка самой себе

В конце учебы в университете Эрика однажды взяла блокнот и написала самой себе памятную записку. В ней она постаралась кратко подытожить все, что она узнала о культурных различиях, сделать выводы и сформулировать правила. Первый афоризм звучал так: «Мысли сетями».

Общество разделено не на классы, как думали марксисты. Оно не делится и по расовым признакам. Наконец, общество – вовсе не совокупность звероподобных индивидуалистов, как считают некоторые экономисты и социальные либертарианцы. Эрика решила, что общество – это совокупность многослойных сетей.

Когда ей становилось скучно, она садилась за стол и принималась чертить схемы сетей для себя и своих друзей. Например, она писала в центре листа имя какого-нибудь своего приятеля, а затем проводила линии, соединяющие этого человека с другими людьми, связь с которыми для него была особенно важна. Потом она рисовала дополнительные линии, показывавшие, как и насколько сильно связаны между собой все эти узловые точки отношений. Если предыдущий вечер она провела в компании друзей, то на следующий день могла начертить график, показывающий, каким образом связаны между собой все члены этой группы.

Эрика была уверена, что ей удастся лучше узнать людей, если она увидит все их связи и окружение. Она хотела приучить себя думать о людях как об индивидуумах, включенных в системы отношений, личностях, решения которых определяются специфическим ментальным окружением.

«Стань скрепляющим цементом», – записала Эрика следующую фразу. Она смотрела на свои схемы и снова и снова спрашивала себя: «Из чего сделаны линии, соединяющие этих людей?» В некоторых случаях это была любовь. Но в большинстве учреждений и компаний, в большинстве социальных групп эти узы были не столь страстными. В большинстве случаев связи строились на доверии.

Доверие – это привычное взаимодействие, которое постепенно облекается эмоциями. Доверие возрастает, когда люди начинают общаться, сотрудничать и в ходе общения и сотрудничества осознают, что на партнера можно положиться. Вскоре участники таких доверительных отношений готовы не только сотрудничать, но и жертвовать ради других своими интересами.

Доверие смягчает трения и снижает издержки, так как отношения перестают быть разновидностью взаимовыгодной сделки. Люди, работающие в компаниях, где царит доверительная атмосфера, становятся более гибкими в своих решениях и всегда держатся друг друга. Люди, принадлежащие к культурам, пронизанным взаимным доверием, создают множество общественных организаций{246}. Люди таких культур охотно играют на бирже, организуют крупные корпорации и руководят ими. Доверие порождает богатство.

Эрика, кроме того, заметила, что разные сообщества, школы, общежития и университеты отличаются друг от друга уровнем и типом доверия. В своем классическом труде «Нравственные основы косного общества» Эдвард Бэнфилд пишет, что крестьяне Южной Италии безгранично доверяют членам своей семьи, но очень подозрительно относятся к людям, которые к ней не принадлежат. Поэтому жителям юга Италии нелегко создать компанию, в которых работали бы представители разных семей. Германия и Япония, наоборот, отличаются высоким уровнем социального доверия, что позволяет немцам и японцам создавать прочные и обширные деловые связи{247}. Американское общество считается обществом индивидуалистов. Если вы попросите американца рассказать о его ценностях, они окажутся насколько индивидуалистическими, как ни в одной другой стране мира. И тем не менее в реальной жизни американцы инстинктивно доверяют друг другу и с готовностью организуются в большие группы.

Эрика решила, что никогда не будет работать там, где сотрудники не доверяют друг другу. Получив работу, она станет связующим цементом компании. Она будет организовывать совместные прогулки и пикники, будет налаживать связи и строить доверие. Она сделает так, чтобы люди рассказывали друг другу о себе, она свяжет людей крепкими узами. Если когда-нибудь сотрудники начнут чертить схемы своих сетей, то она сама наверняка будет присутствовать во всех схемах.

Последний афоризм, записанный в тот день Эрикой, гласил: «Объединяй пространства идей». Эрика заметила, что многим великим художникам часто удавалось объединить то, что Ричард Огл в своей книге «Умный мир» называет «двумя ментальными пространствами». Пикассо, например, впитал традиции западного искусства, но при этом живо интересовался искусством африканских масок. Слияние этих двух ментальных пространств породило «Авиньонских девиц» и способствовало небывалому творческому взлету художника{248}.

Эрика решила, что сама она всегда будет находиться на стыках разных ментальных пространств. В организациях она постарается занять место на границе двух отделов или заполнить пустоту между ними. Рональд Берт, ученый из Чикагского университета, развивает концепцию структурных дыр{249}. В любом сообществе существуют группы людей, каждая из которых занята выполнением определенной работы. Однако между этими группами часто есть пустоты. Эти пустоты никак не структурированы. Эти пустоты препятствуют согласованной работе и обмену идеями, иногда отделы и подразделения компаний разделены настоящей пропастью или непроницаемой стеной. Эрика решила заполнить такие пустоты. Она сократит расстояние, разделяющее группы, она свяжет их и соединит их идеи. Так она создаст себе место в мире не согласованных между собой сетей и культур.

Глава 10. Интеллект

Эрике не пришлось искать путь в бизнес. Бизнес нашел ее сам. Хедхантеры начали охотиться за ней с самого начала ее учебы в университете и все то время, что она училась в бизнес-школе. Она постоянно отказывалась от их услуг, словно богатая наследница из викторианского романа, которая терпеливо поджидает подходящую партию.

Она присматривалась к финансовым структурам, некоторое время поработала в одной компании, занимавшейся высокими технологиями, но в конце концов решила начать свою карьеру с работы в одной из элитарных консалтинговых фирм. Фирма предоставила ей выбор: либо отдел под названием Группа функциональных возможностей, либо Сектор промышленных клиентов. На самом деле никакого выбора Эрика сделать не могла, потому что не имела ни малейшего представления, чем занимаются эти подразделения.

Она выбрала Группу функциональных возможностей, потому что ей больше понравилось название, и начала работать под руководством человека по фамилии Гаррисон. Три раза в неделю этот Гаррисон собирал свою команду и требовал отчета о работе, проделанной по проекту, которым они в данный момент занимались. Эти совещания проводились не так, как проводятся обычно встречи такого рода – за круглым столом со спикерфоном посередине. Гаррисон под влиянием каких-то собственных странных идей нанял дизайнера по интерьеру и соорудил довольно причудливую переговорную. Во время совещания сотрудники сидели на низких мягких креслах, словно в большой гостиной.

Гаррисон надеялся создать условия для более гибкой работы, считая, что такая планировка позволит людям теснее общаться друг с другом. Но в действительности она скорее позволила людям избегать друг друга. Сотрудники приходили на совещание в десять утра, ставили чашки кофе на пол, туда же клали документы и усаживались в низкие кресла, слегка наклонив их, чтобы было удобнее сидеть. Кресла были расставлены не очень ровным кругом, но, так как каждое из них немного сдвигали с места, усаживаясь в него, то постепенно получилось так, что один человек, сидя в кресле, глядел в окно, второй таращился на образчик какой-то корпоративной мазни на стене, а третий задумчиво смотрел на дверь. Таким образом, люди могли проговорить час, ни разу не взглянув в глаза друг другу, хотя в целом дискуссии были оживленными и плодотворными.

Гаррисону было около 35 лет. Это был бледный, рослый, но совершенно неспортивный человек, необычайно умный.

– Какой степенной закон нравится вам больше всего? – огорошил он Эрику во время одной из первых их встреч. Эрика вообще не поняла, о чем он говорит.

– Полиномиальная зависимость с масштабной инвариантностью. Например, закон Ципфа, – ответил за нее Гаррисон. Позже Эрика узнала, что закон, сформулированный гарвардским лингвистом Джорджем Ципфом, гласит: самое употребительное слово любого языка употребляется в речи примерно в два раза чаще, чем следующее за ним по распространенности слово. Третье слово употребляется примерно в три раза реже, чем первое, и эта зависимость прослеживается и дальше до самого малоупотребительного слова в языке.

– А мне больше нравится закон Клайбера! – тут же подлил масла в огонь другой сотрудник. Закон Клайбера утверждает, что между массой живых существ и скоростью их метаболизма существует определенная обратная зависимость.

Вся комната воспламенилась от этих слов. Все начали наперебой называть свои любимые законы, за исключением Эрики, которая чувствовала себя слабоумной на пиру интеллектуалов, но одновременно была очень довольна, что ей посчастливилось работать с такими умными людьми.

На каждом совещании вспыхивал такой интеллектуальный фейерверк. Люди все ниже и ниже утопали в своих плюшевых креслах, так что в конце концов участники встречи почти лежали на полу, выставив вверх животы и сложив ладони над грудью «домиком». Однажды они потратили целый час на споры о том, является ли слово «джаз» идеальным для игры в «виселицу».

– А давайте переименуем пьесы Шекспира в духе триллеров Ладлэма?[68] – предложил на одном из совещаний какой-то сотрудник, и остроумные ответы посыпались дождем:

– «Венецианский купец» – «Бумага Шейлока»!

– «Гамлет» – «Заговор „Эльсинор“»!!

– А «Макбет» пусть называется «Идентификация Дунсинана»!!!

Наверное, эти ребята были отмечены печатью гения еще до того, как научились ходить. Казалось, все они были непревзойденными мастерами публичных дебатов и викторин в колледже. Гаррисон однажды обмолвился, что бросил медицинский факультет, «потому что там было слишком легко учиться». Если кто-нибудь упоминал, что некий сотрудник другой компании весьма умен, то Гаррисон неизменно иронически переспрашивал: «Неужели так же умен, как мы?» На этих утренних встречах Эрика в конце концов начала заключать пари сама с собой. Она разрешала себе проглотить по одному шоколадному драже за каждую секунду, проходившую от момента, когда Гаррисон называл чье-нибудь имя, до момента, когда он говорил, какой колледж окончил этот человек – Гарвард, Йель или Массачусетский технологический.

Потом наступала тишина. Если у них не завязывалась оживленная дискуссия по поводу методик и массивов данных, вся группа комфортно погружалась в молчание – на секунды или минуты. Для Эрики, воспитанной улицей, это была настоящая пытка. Она, неестественно выпрямив спину, сидела в своем кресле, смотрела на носки своих туфель и мысленно повторяла заклинание: «Я не нарушу молчание первая. Я не нарушу молчание первая. Я не нарушу молчание».

Эрика не могла понять, как этим гениальным людям удается так долго сидеть молча. Может быть, дело было в том, что почти все они были мужчинами, а несколько работавших в группе женщин привыкли и адаптировались к этой мужской культуре. Эрика, конечно, впитала с молоком матери мнение, что мужчины не так общительны и чутки, как женщины. Есть и научные данные, которые поддерживают эту идею. Младенцы мужского пола реже смотрят в глаза своим матерям, чем девочки, и чем выше уровень тестостерона в утробе матери в течение первого триместра беременности, тем более редким будет зрительный контакт{250}. Саймон Барон-Коэн из Кембриджского университета сделал обзор литературы по этой теме и пришел к выводу, что мужчины проявляют больше любопытства к системам, нежели к эмоциям. Как правило, мужчин больше интересуют подчиняющиеся определенным правилам и поддающиеся анализу взаимосвязи между неодушевленными предметами. Женщины же, как правило, более чутки к эмоциям и переживаниям. Они лучше справляются с тестами, где по нескольким деталям надо угадать эмоциональное состояние человека{251}. У женщин лучше развита вербальная память и беглость речи{252}. Женщины необязательно говорят больше, чем мужчины, но они чаще обмениваются репликами{253}. Женщины предпочитают говорить о других, а мужчины – о самих себе. Женщины чаще просят помощи, оказываясь в трудной ситуации.

Эрике приходилось и раньше бывать в мужских компаниях, но такого она еще не видела. В группе Гаррисона господствовала особая иерархическая культура, строившаяся сверху вниз. Гаррисон превратил социальную неловкость в своеобразный инструмент власти. Чем таинственнее он себя вел, тем с бóльшим вниманием к нему прислушивались.

Каждый день на обед он съедал один и тот же сэндвич со сливочным сыром и оливками. Еще в детстве он вывел формулу, по которой мог предсказать победителя в собачьих бегах, а теперь его профессией стал поиск и толкование скрытых закономерностей. «Вы читали сноски к отчету компании? – многозначительно спросил он как-то раз Эрику. – Похоже, мы переживаем поворотный момент». Эрика раз десять перечитала сноски, но так и не поняла, что имел в виду Гаррисон.

Он мог часами изучать таблицы, диаграммы и схемы – курсы акций, объем годового производства какао, метеорологические сводки и данные по урожаю хлопка.

На людей он умел производить очень сильное впечатление. Клиенты его уважали, пусть даже и не очень любили. Начальство слегка терялось в его присутствии. Все были убеждены, что стоит Гаррисону проанализировать колонки цифр, как он точно скажет, что ждет компанию через пять лет – крах или процветание. Гаррисон охотно поддерживал эту безграничную веру в свой непогрешимый интеллект. Он был уверен в своей правоте во многих вещах (собственно, во всех), но в двух вещах он был уверен абсолютно: он действительно умен, а большинство остальных людей – нет.

В течение нескольких лет Эрика получала истинное наслаждение от работы с Гаррисоном, несмотря на все его причуды и странности. Она любила слушать его рассуждения о современной философии. Он был страстным игроком в бридж. Он вообще любил интеллектуальные игры с определенным набором строгих правил. Иногда Эрика помогала ему переводить на общечеловеческий язык его высказывания, которые обычно бывали умопомрачительно сложны. Но постепенно Эрика начала замечать одну неприятную вещь. Дела в их подразделении шли далеко не блестяще. Отчеты были безукоризненными, но бизнес хромал. Новые клиенты приходили, но редко задерживались. Фирма пользовалась услугами отдела при решении каких-то конкретных задач, но руководство, похоже, никогда всерьез не считало Гаррисона надежным консультантом.

Эрике потребовалось на удивление много времени для того, чтобы разглядеть и осознать этот факт. Но как только Эрика его осознала, она стала смотреть на группу более критическим взглядом. Утренние совещания тянулись бесконечно долго, но на них редко обсуждались по-настоящему насущные проблемы. Вместо этого каждый участник выдавал небольшие кусочки информации, которые всегда подтверждали теории, сформулированные Гаррисоном еще много лет назад. Иногда Эрике казалось, что она наблюдает за придворными, подносящими королю десерт, а потом с замиранием сердца взирающими, как он его смакует.

Любимым изречением Гаррисона было: «Это все, что вам следует знать!» Обычно он оценивал какую-то очень сложную ситуацию, выдавал решение – как правило, глубокое и содержательное, а потом говорил: «Это все, что вам следует знать!» Иногда Эрика была уверена, что это далеко не все, но всякое обсуждение на этом заканчивалось.

Еще была Модель. Модель с большой буквы. Много лет назад Гаррисон предложил успешную модель реорганизации одного потребительского банка. После этого он стал легендой банковского сообщества. Теперь каждый раз, когда к нему обращался тот или иной банк, он пытался применять ту же самую Модель. Он обкатывал Модель на крупных и мелких, на городских и сельских банках. Когда он попытался внедрить ее в иностранных учреждениях, Эрика решила применять свое знание различных культур. На одном из утренних совещаний она постаралась объяснить коллегам суть книги Питера Холла и Дэвида Соскиса «Разновидности капитализма»{254}. В различных национальных культурах, говорила Эрика, господствуют разные системы мотиваций, разные отношения с властью и разное отношение к капитализму. В Германии, например, имеется очень тесная сеть взаимосвязанных корпоративных объединений, таких, например, как советы предприятий. Особенности рынка труда в Германии таковы, что работника довольно трудно нанять и еще труднее уволить. Как следствие этого, германская экономика прогрессирует поступательно, путем последовательных небольших инноваций – и этот путь оптимален для металлургии и тяжелой индустрии.

В Соединенных Штатах, наоборот, сеть экономических связей более свободная. Здесь легче нанять и уволить человека, легче организовать новый бизнес. Поэтому для экономики США характерны резкие инновационные прорывы, и эта схема стимулирует развитие софтверного бизнеса и высоких технологий.

Гаррисон остановил этот поток информации взмахом руки. Разные отрасли в разных странах развиваются по-разному только из-за различий в государственном регулировании. Измените регулирование, и вы измените культуру. Эрика попыталась возразить, что именно регулирование – следствие культуры, которая намного глубже и древнее любого регулирования. Но Гаррисон не пожелал продолжать эту беседу. Эрика была ценным специалистом, но она была недостаточно умна для того, чтобы Гаррисон дал себе труд выслушать ее до конца.

Впрочем, он обходился подобным образом не только с Эрикой. Точно так же он обращался и с клиентами. Гаррисон отметал аргументы, которые выходили за рамки его моделей и концепций. Он поручил своей группе подготовить большую презентацию, в ходе которой предполагалось прочесть лекцию о некоей отрасли промышленности людям, проработавшим в этой отрасли всю жизнь. Презентация получилась нарочито туманной и малопонятной и демонстрировала мнимую компетентность.

Гаррисон и его люди не понимали, что разные компании приемлют разные степени риска. Он не понимал, что топ-менеджеры компании могут конфликтовать между собой и что поэтому надо быть особенно осторожным, чтобы своими советами не осложнить жизнь кому-нибудь из них. Пожалуй, не было ни одной очевидной и необходимой детали работы, которой не пренебрегли бы Гаррисон и его команда. Они могли провалить любое дело, если оно требовало чуткого подхода. Эрика считала день пропавшим зря, если Гаррисон и его люди не совершали какую-нибудь невероятную ошибку. Последние пять месяцев работы в этой компании Эрика каждый день задавалась одним и тем же вопросом – как могут такие умные люди быть такими непроходимыми тупицами?

За пределами IQ

Это был главный и решающий вопрос. Гаррисон построил свою карьеру, да и всю жизнь, на преклонении перед IQ. Обычно он брал на работу людей, обладающих высоким интеллектом. Он общался только и исключительно с интеллектуалами. Он производил впечатление на клиентов, говоря, что их проблемой «займутся люди из “Лиги плюща”»[69].

В какой-то мере вера Гаррисона в IQ была оправдана. Ученые много и тщательно исследовали природу этого индекса умственных способностей и многое о ней узнали. IQ маленького ребенка неплохо предсказывает его дальнейшее интеллектуальное развитие до зрелого возраста. Люди, проявляющие способности в одной интеллектуальной сфере, обычно оказываются талантливыми и в других{255}. Люди, свободно ориентирующиеся в речевых ассоциациях, как правило, хорошо умеют решать математические задачи и легко улавливают суть прочитанного, но они же могут проявлять меньшие способности в запоминании и распознавании образов.

Способность хорошо справляться с такого рода тестами в значительной мере определяется наследственностью. Самым мощным предиктором величины IQ человека является IQ его матери{256}. Люди с высоким IQ обычно хорошо учатся в школе и в других учебных заведениях. Как указывают Дин Хэймер и Питер Коупленд, «все проведенные на эту тему исследования подтверждают, что IQ – наилучший предиктор школьной успеваемости»{257}.

Если вы хотите стать капитаном бизнеса, то вам лучше иметь IQ не ниже 100, а если вы хотите заниматься ядерной физикой, то не помешает IQ выше 120.

Но в преклонении Гаррисона перед IQ было несколько проблем. Во-первых, величина индекса умственных способностей зависит от множества внешних факторов и может значительно меняться у одного и того же человека. Исследование афроамериканских детей в округе Принс-Эдвард, штат Виргиния, показало, что каждый пропущенный учебный год вызывал снижение IQ на шесть баллов{258}. Имеют значение также и отношения с родителями. Первенцы обычно обладают более высоким IQ, чем их младшие братья и сестры. Этот эффект исчезает, если разница в возрасте между детьми превышает три года. Согласно одной из теорий, это происходит из-за того, что с первенцами матери говорят больше и используют более сложные предложения. Если же дети рождаются с небольшим перерывом, то матери приходится уделять второму ребенку меньше внимания{259}.

Самое известное доказательство изменчивости IQ – так называемый эффект Флинна. С 1947 по 2002 год средняя величина IQ у населения развитых стран неуклонно росла, в целом на три процентных пункта в десять лет{260}. Это явление наблюдалось во всех странах, среди всех возрастных групп и в самых разнообразных сообществах. То, что этот рост имел место только в развитых странах, свидетельствует о том, что уровень IQ легко поддается влияниям окружающей среды.

Интересно, что этот рост касался не всех разделов теста. В 2000 году словарный запас и способность понимать текст были не выше, чем в 1950 году. Зато намного лучше стали результаты в разделах теста, касающихся абстрактного мышления. «Сегодняшние дети, – пишет Джеймс Р. Флинн, – намного лучше справляются с задачами, метод решения которых им заранее не известен»{261}.

Объяснение Флинна заключается в том, что разные эпохи требуют от людей разных навыков. Общество XIX века поощряло конкретное мышление. Современное общество нуждается в абстрактном мышлении и, соответственно, поощряет именно его. Люди, обладающие наследственной предрасположенностью к абстрактному мышлению, регулярно применяют его на практике и, таким образом, оттачивают этот навык. Унаследованная способность умножается на социальный опыт, а в результате резко повышается IQ.

Однако как только вы покидаете стены школы, индекс умственных способностей перестает надежно предсказывать степень ваших успехов в реальной жизни. Люди с высоким IQ, несмотря на многочисленные интеллектуальные навыки, часто не умеют выстраивать отношения, а их браки терпят крах ничуть не реже, чем у всех остальных. Детей они тоже воспитывают ничуть не лучше{262}. Ричард К. Вагнер из университета штата Флорида в одной из глав сборника «Руководство по интеллекту» приводит обзор исследований зависимости профессиональной пригодности от уровня IQ и делает вывод: «Лишь 4% профессионализма зависят от IQ»{263}. В другой главе этой книги Джон Майер, Питер Саловей и Дэвид Карузо приходят к выводу, что вклад IQ в достижение жизненного успеха в целом не превышает 20%.

Впрочем, эти цифры можно трактовать по-разному{264}. Как выразился Ричард Нисбетт, «что природа соединила, то многочисленные регрессии да не разлучат»{265}. Но общая идея заключается в том, что, проведя соответствующие вычисления (интеллектуалы обычно сильны в математике), мы приходим к выводу о весьма слабой корреляции IQ с личными достижениями на жизненном поприще.

В одном знаменитом долговременном исследовании, названном по имени автора исследованием Термана, ученые проследили судьбу группы студентов с чрезвычайно высоким IQ (135 и выше). Ученые ожидали, что эти люди добьются в жизни выдающихся успехов. Да, у них все сложилось прекрасно, большинство из них стало преуспевающими адвокатами или руководителями компаний, но среди них не оказалось настоящих звезд. Никто из них не получил Пулитцеровскую премию или стипендию Макартура[70]. В 1968 году Мелита Оден показала, что гораздо более впечатляющих успехов добились люди с умеренно высоким IQ{266}. Зато они умели соблюдать трудовую этику, а в детстве были более честолюбивыми.

По достижении 120 баллов дальнейший рост интеллекта по шкале IQ не приводит к улучшению качества выполненной работы. Теоретически человек, набравший 150 баллов, «умнее» человека, набравшего 120, но от этих дополнительных 30 баллов нет никакой ощутимой пользы, если речь идет о долговременных успехах. Как продемонстрировал Малкольм Гладуэлл в своей книге «Гении и аутсайдеры»{267}, американцы, получившие Нобелевскую премию по химии или медицине, в большинстве своем не были выпускниками Гарварда или Массачусетского технологического института – самых престижных вузов. Оказалось, вполне достаточно окончить «просто хорошее» учебное заведение – Роллинс-колледж, Вашингтонский университет или Гриннеллский колледж. Если вы достаточно умны, чтобы поступить в хороший университет, то у вас достанет интеллекта преуспеть в своей профессии – даже в таких сложных областях, как химия и медицина. И при этом не очень важно, принадлежите вы к 0,5% «самых умных» или нет. В Национальном лонгитюдном исследовании молодежи, проведенном Джеем Загорски из университета штата Огайо, приняли участие 7403 американца, и исследование не выявило никакой корреляции между накопленным к зрелому возрасту состоянием и уровнем IQ{268}.

Ошибка Гаррисона заключалась в том, что он поставил знак равенства между показателем IQ и умственными способностями вообще. На самом деле интеллект составляет лишь часть умственных способностей, причем не самую важную. Люди с высоким интеллектом хорошо справляются с логическими, линейными и вычислительными задачами. Но чтобы преуспеть в жизни, интеллект должен быть «оправлен» в определенные черты характера и предрасположенности. Можно провести такую параллель: солдат может быть феноменально силен. Если вы прикажете ему подтягиваться на перекладине или отжиматься от пола, он великолепно справится с поставленной задачей. Но если этот солдат лишен мужества, не признает дисциплины, не знает оружия и техники, если он лишен воображения и практической смекалки, то у него мало шансов выжить в хаосе сражения. Точно так же мыслитель может быть очень умен, но если он не обладает такими достоинствами, как честность, упорство и беспристрастность, то едва ли он добьется больших успехов в реальной жизни.

В своей книге «Чего не хватает тестам на интеллектуальность» Кейт Э. Станович перечисляет некоторые ментальные предрасположенности, помогающие справляться с задачами, которые ставит перед нами реальный мир{269}:

Склонность собирать информацию, прежде чем составить общую картину; склонность учесть разные точки зрения, прежде чем сделать вывод; склонность обдумывать проблему, прежде чем ее решать; склонность сопоставлять свое мнение с имеющимися доказательствами; склонность оценивать последствия, прежде чем начинать действовать; склонность оценить плюсы и минусы решения, прежде чем принять его; склонность видеть нюансы и избегать категоричности в суждениях.

Другими словами, существует большая разница между мощью интеллекта и ментальным характером. Ментальный характер сродни нравственному характеру. Он выковывается опытом и усилиями и запечатлевается в глубинах сознания.

Часы и облака

Ученый и писатель Джона Лерер иногда напоминает своим читателям, как Карл Поппер[71] проводил различие между часами и облаками{270}. Часы – это тщательно выверенная конструкция, система, которую можно определить, описать и оценить, пользуясь методом редукции. Вы можете разобрать часы, взвесить все их детали, а затем собрать их снова. Облака, напротив, не имеют регулярного упорядоченного строения, а каждое облако абсолютно уникально. Облако трудно изучить, потому что оно меняется каждую секунду. Описывать облака легче с помощью слов, а не с помощью цифр.

Лерер заметил, что один из величайших соблазнов современной науки – попытка представить дело так, будто все явления природы и общества подобны часам, которые можно исследовать с помощью механических инструментов и выверенной техники. Этот подход действует и в отношении изучения интеллекта. Исследователи бóльшую часть своих усилий посвящают изучению и анализу IQ – относительно устойчивого и воспроизводимого показателя, но пренебрегают изучением ментального характера, похожего не на часы, а на облако.

Чистый интеллект полезен для решения четко очерченных и хорошо сформулированных задач. Ментальный характер помогает понять, с какой именно проблемой вы столкнулись и какими средствами следует воспользоваться для ее решения. Как утверждает Станович, если вы задаете правила, которым надо следовать для решения интеллектуальной проблемы, то люди с высоким IQ справятся с этим делом лучше, чем люди, у которых IQ ниже. Но если эти правила не заданы, то люди с высоким IQ уже не будут лучшими в решении задачи, так как для выработки этих правил и честной оценки результатов требуются способности, весьма слабо коррелирующие с IQ.

Ментальная сила и ментальный характер связаны очень слабо. Станович говорит{271}:

Исследования с участием тысяч испытуемых показали, что интеллект имеет умеренную или слабую корреляцию (обычно меньше 0,3) с определенными качествами мышления (например, с активной открытостью к новому, тягой к знанию), а с другими качествами (добросовестностью, любопытством, усидчивостью) и вовсе почти не коррелирует.

Многие инвесторы, например, обладают весьма высоким интеллектом, но часто принимают поистине самоубийственные решения именно из-за того, что слишком уж доверяют своему непогрешимому интеллекту. С 1998 по 2001 год суммарный годовой доход на вложенный капитал в фонде совместного инвестирования «Ферстхэнд Текнолоджи Велью» составлял около 16%{272}. Однако средний инвестор фонда за это же время потерял до 31%. Почему так случилось? Потому что эти гении были уверены, что знают, когда надо войти на рынок и когда уйти с него. В результате они часто упускали дни, когда рынок рос, и появлялись на бирже, когда он шел вниз. Эти бесспорно умные люди вели себя глупее, чем если бы они были совершенными тупицами.

Бывают люди, у которых высокий IQ, но они тем не менее не могут долго удерживаться ни на одной работе. Джеймс Дж. Хекман и его коллеги из Чикагского университета сравнили профессиональную пригодность выпускников средних школ и тех, кто бросил школу, а затем сдал экзамены экстерном{273}. Эти заочники по своим умственным способностям не уступают выпускникам школ, не поступившим в колледж, но зарабатывают меньше, так как в меньшей степени обладают так называемыми некогнитивными качествами, такими как мотивация и самодисциплина. Люди, некогда бросившие школу, склонны чаще менять работу. Их вклад в производственный процесс меньше, чем у тех, кто закончил среднюю школу.

В области высочайших интеллектуальных достижении интеллект как таковой уже не поможет отличать гения от прочих смертных. Величайшие мыслители, как кажется, обладают такими ментальными способностями, которые выходят далеко за рамки узко понимаемого рационального мышления. Эти способности текучи и расплывчаты, точь-в-точь как облака Поппера. Альберт Эйнштейн, например, представляется нам образцом научного и математического интеллекта. Но на самом деле он творил науку, играя воображаемыми визуальными и осязательными образами. «Слова языка, в том виде, в каком их пишут или высказывают, не играют видимой роли в механизмах моего мышления{274}, – признавался он Жаку Адамару[72]. – Моя интуиция питается определенными знаками и более или менее отчетливыми образами». Эйнштейн лишь манипулировал этими образами, составляя из них различные сочетания: «Упомянутые мною элементы в моем случае имеют визуальный характер, а некоторые даже характер мышечной реакции».

«Я мыслю лишь образами, – заявлял физик и химик Петер Дебай[73]. – Все мое мышление насквозь визуально». Дебай говорил, что, когда работает над какой-нибудь проблемой, он видит лишь какие-то смутные образы, которые старается сделать более четкими. Когда ему это удается, он облекает картину в математические формулы. В некоторых случаях образы бывают акустическими – определенные звуки сочетаются с определенными идеями{275}. Иногда образы бывают эмоционально окрашены{276}. «Приходится прибегать к чувствам, – рассказывал Дебай. – Например, я спрашивал себя: чего хочет атом углерода?»

Мудрость заключается не в знании определенных фактов и не в эрудиции в какой-то области. Она заключается в умении пользоваться знанием: быть уверенным в себе, но не самоуверенным; предприимчивым, но осторожным. Мудрость – это готовность преодолевать препятствия, которые кажутся непреодолимыми, и осознавать, что за тонкой пленкой знания лежат огромные пласты непознанного. Гаррисон, к сожалению, не обладал этими чертами в должной мере.

Уйти вовремя

Эрика продолжала работать в отделе, битком набитом страшно умными, но ни на что не годными людьми. Шли месяцы, и Эрике становилось все труднее терпеть их недостатки и каждый день поражаться их редкой способности упускать благоприятные возможности и наступать на одни и те же грабли. Здесь, как и вообще в своей новой жизни, Эрика ощущала себя почти аутсайдером. Может быть, дело было в ином воспитании, другом цвете кожи или была еще какая-то причина, но Эрика понимала, что гораздо больше этих умников знает о страстях, об иррациональных и темных сторонах жизни. Однажды, когда Эрика совсем уже пала духом, она в шутку решила, что послана на Землю с божественной миссией – спасти белого человека от самого себя.

Всемогущий Господь – Бог испытующий: сначала он послал на Землю ребят из благополучных пригородов, которые ходили в чистенькую школу, затем в привилегированный колледж, потом окончили продвинутую бизнес-школу, – и тут-то Господь выбросил их в мир корпоративной Америки. Эти мальчики сталкивались с реальной жизнью лишь в магазине или туалете на автозаправке. Их мировоззрение покоилось на идее о том, что мир изначально сбалансирован. Пока все вокруг были чистенькими и разумными – такими же, как они сами, – их стиль мышления был вполне адекватным и они могли спокойно жить, воздвигнув вокруг себя стену из своих затверженных в школе формул.

Но мир по большей части – не слишком-то чистенькое и разумное место, и в этом реальном мире они оказались сущими младенцами. Они клевали на мошеннические схемы Берни Мэдоффа[74], влезали в рискованную ипотеку или пытались торговать деривативами, в которых ничего не смыслили. Они безрассудно увлекались любой идиотской фантазией, любым мыльным пузырем. Они жили словно в густом тумане. сквозь который их несли глубинные силы, понять природу которых они были не в состоянии.

А затем Бог, в бесконечной и неизреченной милости своей, ниспослал к ним чудную, хрупкую женщину – наполовину китаянку, наполовину мексиканку, чтобы спасти этих невинных младенцев. Эта железная леди, ходячий органайзер с компьютерным процессором вместо мозга, низведет изнеженные массы из мира параграфов и презентаций на грешную землю и погрузит их в преисподнюю реальности. Бог воспитал свою верную слугу в хаосе и нищете, чтобы вооружить ее знанием и энергией, Он влил в ее вены уксус и желчь, дабы она смогла извлечь белого человека из комфорта его заблуждений и помочь ему узреть скрытые силы, реально управляющие его разумом. Бог вложил в Эрику силу и ярость, чтобы она смогла взвалить на себя бремя смугло-желтого человека и уготовать пути к спасению мира.

Месяцы продолжали сменять друг друга, и Эрике становилось совсем невмоготу – все эти сеансы коллективного разума на совещаниях теперь вызывали у нее только смертельную скуку и разочарование. По вечерам она подолгу бродила по улицам, предаваясь фантастическим мечтам о том, как она обзаведется собственным отделом или фирмой. Она вышагивала по асфальту, записывая пришедшие в голову идеи в свой айфон. Во время таких прогулок Эрика впадала в эйфорию. Прогулки вселяли в нее уверенность, что ее ждут великие дела и свершения. Но она понимала, что воображение просто уносит ее прочь от опостылевшей работы, что отныне ей не будет покоя и что пути назад нет.

Эрика начала задумываться о создании собственной консалтинговой фирмы. Она решила трезво взвесить все «за» и «против» этой авантюры, но эмоции плескали через край, и она с самого начала тешила себя несбыточными надеждами. Она преувеличивала плюсы, преуменьшала минусы и явно переоценивала легкость задачи.

В один прекрасный день Эрика сообщила Гаррисону, что уходит. Штаб-квартиру своей будущей всемирной корпорации она устроила у себя дома на обеденном столе и принялась работать с маниакальным упорством, смотреть на которое со стороны было сущим наслаждением. Она позвонила всем своим старым наставникам, клиентам и знакомым. Она практически перестала спать. Ее переполняли идеи относительно того, чем будет заниматься ее фирма. Временами она одергивала себя, усаживалась на стул и напоминала себе, что надо занять какую-то узкую нишу, но сдержаться она была уже не в силах – идеи продолжали захлестывать ее с головой. Ее буйное воображение сметало все ограждения, которыми защищаются от такого натиска благоразумные люди. Она создаст консалтинговую фирму, которая не будет похожа ни на одну консалтинговую фирму в мире. Это будет гуманистическое учреждение в высочайшем смысле этого слова. Она будет обращаться с людьми не как с точками на графике, а как с уникальными созданиями, каковыми они в действительности и являются. Эрика ни минуты не сомневалась в успехе.

Глава 11. Архитектура выбора

Однажды очень давно, еще во времена фараонов, некий торговец сообразил, что может влиять на поведение покупателей, изменив обстановку в своей лавке. С тех пор все владельцы магазинов в мире следуют его примеру. Например, входя в продуктовую лавку, покупатель сразу натыкается на лотки с овощами и фруктами. Бакалейщики знают, что тот, кто купит сначала здоровую пищу, будет так доволен собой, что потом наверняка купит и что-нибудь вредное, причем гораздо больше.

Хозяин магазина знает также{277}, что аромат свежеиспеченного хлеба отлично стимулирует покупателей{278}, и поэтому он на месте выпекает булочки и пончики из замороженных полуфабрикатов, чтобы хлебный дух с утра до вечера витал в торговом зале. Британские ученые заметили{279} даже, что если в зале супермаркета тихо звучит французская музыка, то резко растут продажи французских вин. А если играет немецкая музыка, то хорошо продаются вина немецкие.

В больших торговых центрах{280} небольшие бутики и магазинчики находятся у выхода, так как человека, только что вошедшего в торговый центр, еще не поглотила страсть к покупкам и поэтому он может просто не обратить внимания на прилавки v входа. Отделы женской обуви универмагов обычно расположены рядом с отделами косметики – пока продавец ищет на складе нужную пару обуви, покупательница может отойти взглянуть на косметику и, может быть, что-нибудь купить.

Покупатели часто подсознательно считают, что товары, расположенные на полках справа, более высокого качества, чем товары, лежащие слева. Тимоти Уилсон и Ричард Нисбетт положили на прилавок четыре пары одинаковых колготок{281} и предложили покупательницам оценить их качество. Чем ближе к правому краю прилавка лежали колготки, тем выше покупательницы их оценивали. Самую правую пару выше прочих оценили 40% покупательниц, следующую – 31%, третью – 17%, и, наконец, в пользу последней, самой левой пары, высказались лишь 12% участниц теста. Все покупательницы (за исключением одной, которая оказалась студенткой-психологом) не верили, что на их оценку повлияло расположение колготок, и никто из них не заметил, что изделия были совершенно одинаковыми.

В ресторанах количество съеденной клиентом пищи зависит от размера компании, в которой он обедает. Люди, обедающие в одиночестве{282}, едят немного. Те, кто пришел в ресторан вдвоем, съедают в среднем на 35% больше того, что они съели бы дома. Четверо посетителей съедают уже на 75% больше каждый, а в больших компаниях этот показатель может достигнуть 96%.

Специалисты по маркетингу хорошо понимают{283}, что у каждого человека есть как бы два набора вкусов – один касается вещей, которые он хочет использовать немедленно, а второй – вещей, которыми он намерен воспользоваться позже. Например, когда психологи спрашивали покупателей, какой фильм они хотели бы взять напрокат, чтобы посмотреть позже, люди выбирали авторское кино, такое, например, как «Пианино». Если же их спрашивали, какой фильм они хотели бы посмотреть сегодня вечером, чаще выбирались такие блокбастеры, как «Аватар».

Даже люди, совершающие очень дорогие покупки, зачастую сами не знают, чего они хотят. У риэлторов есть крылатое выражение «Клиент всегда лжет», потому что дом, который будущий покупатель описывает агенту, начиная поиски, не имеет, как правило, ничего общего с домом, который он в конце концов купит. Архитекторы и строители тоже знают, что решение о покупке дома принимается уже в первую секунду после того, как потенциальный покупатель входит в дверь. Поэтому калифорнийская строительная фирма «Кэпитал Пасифик Хоумз»{284} планирует дорогие особняки таким образом, чтобы покупатель, войдя в холл, сразу же увидел через окно второго этажа Тихий океан, а через окно первого – бассейн. Зрелище воды, открывающееся сразу на двух уровнях, пленяет покупателя, и он подсознательно уже согласен выложить за этот дом десять миллионов долларов. Дальнейшие его раздумья играют гораздо меньшую роль.

Борьба

Эрика обожала подобные скрытые мотивы (подобно большинству людей, она думала, что им подчиняются все остальные, но только не она сама). Эрика пришла к выводу, что она должна положить в основу своей консалтинговой фирмы базу данных, в которой будет храниться информация о таких подсознательных поведенческих паттернах, особенно тех, что связаны с культурными различиями. Она будет продавать эту информацию компаниям-клиентам.

Эрика начала собирать информацию о покупателях, принадлежащих к разным культурам, – покупателях-афроамериканцах, покупателях-латиноамериканцах, покупателях с обоих побережий и из самого сердца страны. Особенно интересовала ее разница в запросах состоятельных и менее состоятельных покупателей. В течение всей предыдущей человеческой истории{285} богатые отдавали работе меньше времени, чем бедные, но на памяти последнего поколения положение кардинально изменилось. Отношение к удовольствиям тоже поменяло полюса. Представители низшего слоя среднего класса покупают на выходные дни видеоигры и фильмы, чтобы расслабиться, а богатые люди покупают книги и абонементы в фитнес-клубы, чтобы совершенствоваться.

Эрика провела тщательный анализ этих потребительских трендов и была готова продавать результаты потенциальным клиентам. Первое, с чем она столкнулась, – построить бизнес оказалось труднее, чем она предполагала. Она писала письма директорам компаний, звонила знакомым топ-менеджерам, буквально охотилась за их помощниками. Отвечали очень и очень немногие.

За первые несколько месяцев самостоятельного плавания Эрика изменилась до неузнаваемости. До этого она была человеком с обычным набором человеческих потребностей: еда, вода, сон, любовь, отдых и т. д. Теперь у нее осталась только одна потребность: клиенты. С точки зрения этой потребности она теперь оценивала все свои мысли, все свои разговоры и все свои случайные встречи. Она очень беспокоилась о том, чтобы ни один час драгоценного времени не пропадал зря, но чем больше она нервничала, тем менее эффективно она действовала. Ее тревожность нарастала, словно по восходящей спирали. Она изо всех сил старалась высыпаться по ночам, но чем больше она концентрировалась на том, чтобы уснуть, тем меньше спала. Она упорно искала нужную информацию, но чем больше новых знаний она добывала, тем с бóльшим трудом их усваивала и запоминала.

Эрика всегда была «совой»{286}. Большинство людей бодрее всего чувствуют себя по утрам. В 10% случаев пик бодрствования приходится на полдень. Но 20% взрослых людей переживают пик работоспособности после шести вечера – это и есть «совы». Однако у Эрики эта привычная вечерняя бодрость постепенно превратилась в мучительную бессонницу. Само время, казалось, изменило свой характер. Когда-то оно текло мерно и неторопливо, но теперь превратилось в бурный ревущий поток. Заехав на заправку, Эрика мысленно прикидывала, сколько писем она успеет отправить со своего «Блэкберри», пока ей зальют бак. Ожидая лифт, Эрика тоже доставала из кармана телефон и принималась писать эсэмэски. За обедом она пристраивала ноутбук так, чтобы можно было одновременно жевать и работать с почтой. Она забыла, что такое кино и телевизор. У нее болела шея и ныла спина. Утром она в отчаянии смотрела на каракули, наспех нацарапанные ночью, тщетно стараясь их расшифровать.

Она оказалась способной на вещи, совсем недавно казавшиеся ей немыслимыми: например, теперь она звонила потенциальным клиентам и молча глотала обиду, когда с ней отказывались иметь дело. Она начинала свой бизнес с мечты об успехе, но теперь главной мотивацией стал страх поражения. Она думала о многозначительных взглядах, которыми станут обмениваться у нее за спиной ее друзья и коллеги в случае ее провала, и одна эта мысль заставляла ее двигаться Дальше. Не могла же она вернуться к матери и сказать, что все кончилось крахом.

После окончания «Академии» Эрика стала целеустремленным человеком. Теперь же она, кроме того, стала настоящим маньяком деталей. Она верила, что существуют некие скрытые знания, и если ей удастся заставить клиентов их разглядеть, она сможет изменить мир. Она научит людей глубже воспринимать реальность, брать на вооружение новые рычаги влияния и… побеждать. Но на этом пути – одно за другим – громоздились многочисленные препятствия. Она рассказывала своим потенциальным клиентам о культуре, но ее собеседники были неспособны понять, что она имеет в виду. Смутно они осознавали, что культура важна. Они с большим почтением произносили слова «корпоративная культура», но даже это понятие было лишено для них конкретного смысла. В молодости их научили только одному – работать с таблицами и колонками цифр. Они были просто органически неспособны отнестись всерьез к социологическим и антропологическим категориям. Дня них все это было пустое сотрясение воздуха.

Более того, стоило Эрике заговорить о различных этнических культурах, как у них тотчас начиналась аллергия. Допустим, они были бы еще готовы вытерпеть, что о потребительских различиях между черными и белыми, между горожанами иудейского вероисповедания и фермерам-протестантами рассуждает леди китайско-мексиканского происхождения. Однако эти бизнесмены (в большинстве своем белые) были воспитаны в убеждении, что обо всем этом никогда, никогда, никогда не следует говорить. Нельзя делать обобщения, касающиеся какой-либо этнической группы, нельзя изучать различия между меньшинствами и ни за что на свете нельзя делать какие бы то ни было замечания в их адрес публично! Это было карьерное самоубийство.

Эти же люди охотно посмеются над этническими шутками Криса Рока[75]. Они выслушают и рассуждения Эрики о культурных различиях. Но сами они никогда, слышите: никогда не скажут ничего подобного из страха, что их обвинят в расизме, завалят судебными исками о дискриминации, задушат бойкотом. Когда Эрика предлагала им мыслить культурно-этническими понятиями, им хотелось в ужасе выбежать из конференц-зала.

Эрика имела несчастье начать свое дело в момент наивысшего интереса публики к методам медицинской визуализации и мозгового картирования. Этот интерес, как правило, поддерживали гламурные поп-неврологи, профессионально кочевавшие с одной маркетинговой конференции на другую, где они демонстрировали цветные картинки – результаты функциональной магнитно-резонансной томографии (МРТ) головного мозга – и обещали раскрыть секретную синаптическую формулу, которая обеспечит фантастический рост продаж туалетной бумаги или питательных шоколадных батончиков.

Типичный образчик такого специалиста – шестифутовый верзила с гладко выбритым черепом, примчавшийся на очередной маркетинговый форум в кожаной куртке, линялых джинсах, в высоких мотоциклетных ботинках и со шлемом под мышкой. Короче, перед вами нейробиологическое воплощение героев «Бриолина»[76]. Вокруг ученого суетится команда финского телевидения, они хотят снять документальный фильм о его идеях и достижениях. Он нашептывает клиентам слова о своей заветной, тайной мечте, прикрывая ладонью нагрудный микрофон, который навечно пришпилен к его футболке. Его презентация в программе «Пауэрпойнт» отшлифована до зеркального блеска.

Лекция начинается с демонстрации оптических иллюзий – например, изображений двух совершенно одинаковых геометрических фигур, которые на разном фоне кажутся разного размера; он показывает публике портрет старухи, которая при внимательном рассмотрении вдруг превращается в красивую женщину в кокетливой шляпке. К концу этого сеанса психологических чудес публика чуть не писает в штаны от восторга – ведь это же еще круче, чем бесплатные брелоки и фирменные сумки, которые раздают в вестибюле!

После краткого вступления специалист переходит к демонстрации картинок функциональной МРТ, сопровождая демонстрацию рассказом о различиях между правым и левым полушарием и о своей собственной теории импульсов рептильного мозга[77]. В основе его шоу лежат серьезные научные представления, но в таком изложении они оказываются погребены под толстым слоем блестящего пустословия. Демонстрация томографических снимков мозга потрясает воображение публики. Специалист тем временем рассказывает, что при взгляде сверху мозг похож на несколько скругленную карту штата Огайо. Потом невролог оживляется – он демонстрирует, что происходит с мозгом в разных ситуациях. Смотрите, что творится в передних отделах мозга, когда человек делает глоток «Пепси», – видите, как светлеет район вокруг Кливленда, Экрона и Кэнтона? Зона активности распространяется аж до Коламбуса! Смотрите теперь, что происходит, когда вы рассказываете человеку про «Федэкс»[78]: Дэйтон становится оранжевым, а Толидо краснеет!

Мюсли, съеденные на завтрак, возбуждают срединные участки лобной коры, торжественно объявляет специалист. А зрелище игры Джеймса Леброна[79] заставляет буквально пылать нейроны передней двигательной коры! Хотите, чтобы память о вашем бренде навсегда отложилась в мозгу? Запечатлейте ваш бренд в вентральной части полосатого тела – и вы сможете добиться эмоционального вовлечения клиента!

Эта наука была очень секси! Это вам не какие-то там расплывчатые разговоры о культуре, которыми потчевала Эрика своих потенциальных клиентов. Перед вами цветная картинка на экране, созданная машиной, которая стоит миллионы долларов, и эту картинку можно проанализировать и измерить данные. Специалисты по мозговому картированию разработали целую стратегию продвижения своего продукта на рынке. Они могут точно определить ту чистую субстанцию мозга, которая даст ключ к коду принятия решения о покупке! Какому продавцу не понравится такая система?

Естественно, при таком положении вещей Эрика каждый раз, общаясь с клиентом, наталкивалась на стену непробиваемой апатии. Клиенты всего лишь хотели, чтобы она раскрасила их заднелатеральную префронтальную кору в безмятежно-зеленые тона! Эрика совершенно не вписывалась в маркетинговую моду со своими причудливыми фантазиями.

Однажды Эрика в очередной раз пыталась соблазнить своим предложением генерального директора компании по производству запчастей. Послушав Эрику десять минут, собеседник перебил ее:

– Знаете, я испытываю к вам искреннее уважение. Мы с вами даже похожи, – сказал потенциальный клиент. – Но вы мне уже наскучили. Я совершенно не понимаю, что именно вы хотите мне продать.

От неожиданности Эрика прикусила язык.

– Почему бы вам не попробовать иной подход, – продолжал между тем ее собеседник. – Вместо того чтобы рассказывать мне о своем предложении, вы могли бы спросить, чего хочу я? Спросить, что меня расстраивает? Какие проблемы не дают мне спать по ночам? Спросить, какой помощи я жду от других? Ведь дело здесь не в вас, дело во мне.

Эрика поняла, что это вовсе не очередная неудача. Это был жизненно важный урок. Она ничего не продала этому парню и покинула его кабинет в растерянности, близкой к панике. Однако эта встреча круто изменила всю тактику и стратегию Эрики. Отныне ее девизом будет: «Я сделаю то, что нужно вам». Она должна будет найти способ использовать свои знания и опыт для того, чтобы решить любую проблему, которой вздумает поставить перед ней клиент. Она будет спрашивать: «Что я могу сделать для вас? Чем я могу вам помочь?»

Как-то раз Эрика решила прогуляться и хорошенько все обдумать. Продать свои знания культурных различий она не смогла никому. Присоединяться к апологетам мозгового картирования она не хотела, поскольку заметила, что советы, которые они дают на основании всей своей передовой науки, совершенно банальны. Так что же она, в самом деле, может предложить клиентам?

Эрике даже в голову не приходило отступать. Как считает Анджела Дакуорт{287} из Пенсильванского университета, успешные люди, раз выбрав некоторую отдаленную цель, идут к ней, невзирая ни на какие препятствия и неудачи. Люди же, часто меняющие свои интересы, обычно не преуспевают ни в одной из областей, которыми они занимаются в течение жизни. Школа хочет от нас, чтобы мы делали успехи в множестве дисциплин, но жизнь диктует – найди одно дело и неизменно следуй ему.

Поведенческая экономика

Эрика пришла к выводу, что ей надо найти какую-то сферу знания, которую можно будет приложить для решения проблем клиентов. Ей нужны знания, имеющие отношение к ее интересам, которые связаны с культурой и глубинными мотивами принятия решений, но эти знания должны иметь рыночную стоимость и пользоваться спросом. Надо было найти особый язык описания психологии потребителей, понятный бизнесменам – что-то знакомое им, но в то же время научное. Так Эрика пришла к поведенческой экономике.

В течение предыдущих десяти лет группа экономистов работала над приложением результатов когнитивной революции к сфере экономики. Главный тезис этих экономистов, чрезвычайно важный для Эрики, заключался в том, что классическая экономика – отчасти или даже целиком – неверно понимает и учитывает в своих моделях человеческую природу. Согласно представлениям классической экономики, человек – это мирное, разумное, бесстрастное существо абсолютно равнодушное к происходящим вокруг него событиям. Такой гипотетический человек смотрит на мир сквозь призму невероятно точных моделей, прекрасно зная, что будет дальше. Это человек обладает бездонной памятью; он держит в голове тысячи вариантов возможных решений и умеет, взвешивая аргументы, находить оптимальные. Он всегда знает, чего хочет, и никогда не испытывает одновременно двух взаимоисключающих желаний. Этот человек стремится максимально увеличить свою полезность (в чем бы она ни заключалась). Отношения, в которые он вступает с окружающими, всегда последовательны, определенны и недолговечны. Если какие-то отношения не помогают человеку в полной мере реализовать свою полезность, он, не колеблясь, разрывает их и вступает в новые отношения. Он обладает немыслимым самообладанием и невероятным самоконтролем, каковой позволяет ему подавлять все влечения, мешающие ему конкурировать с соперниками. Этот человек невосприимчив к заразительному стадному мышлению и все свои решения принимает самостоятельно, имея в виду исключительно возможную выгоду.

Классическая экономика, надо сказать, и сама признает, что такого сконструированного ею человека не существует в природе. Но представители этой науки утверждают, что эта карикатура достаточно близка к реальности, чтобы строить на ее основе модели, точно прогнозирующие человеческое поведение. Более того, эта карикатура позволяет строить и строгие математические модели, а умение строить их и считается признаком истинного экономического гения. Такой подход позволяет им вывести экономику с поля описательной субъективности, каковой пропитана, например, психология, и сделать из нее точную, логически обоснованную дисциплину – такую, например, как физика. Этот подход позволяет, кроме того, формулировать законы, управляющие поведением, и пользоваться мощью чисел и их абстрактных соотношений. По словам Митчелла Уолдропа{288}, «теоретическая экономика использует математику приблизительно так же, как олени-самцы используют свои рога для драк с другими оленями и установления доминирования. Самец, не пользующийся рогами, обречен на гибель».

Однако сторонники поведенческой экономики считают, что «карикатура на человека» недостаточно точна для того, чтобы можно было использовать ее для прогнозирования событий. Первопроходцами в этой области были психологи Даниэль Канеман и Амос Тверски[80]. Позже их взгляды подхватили собственно экономисты – Ричард Талер, Сендхил Муллаинатхан, Роберт Шиллер, Джордж Акерлоф и Колин Камерер. Эти ученые занялись исследованием когнитивных процессов, протекающих под порогом сознания. Границы рациональности определяются эмоциями. Люди, как правило, испытывают большие проблемы с самоконтролем. Люди пристрастны в своих взглядах на мир. Окружение оказывает на них огромное влияние. Кроме того, люди склонны к групповому мышлению. И самое главное, люди редко принимают в расчет будущее. Сегодняшнее преуспеяние заслоняет от нас вид грядущего.

Дэн Ариели в своей книге «Предсказуемо иррациональный» пишет{289}:

Если бы мне пришлось одной фразой сформулировать результат исследований, описанных в этой книге, то я бы сказал, что мы все – пешки в игре сил, неподвластных нашему рациональному разуму. Обычно мы считаем, что управляем своей жизнью, словно автомобилем, сидим за рулем в кресле водителя и контролируем решения, которые мы принимаем, и направление, в котором движемся; но, увы, это лишь желаемое, но не действительное положение вещей.

Сторонники такого подхода считают, что на экономику влияют такие чисто подсознательные явления, как чувство справедливости. Уровни зарплат определяются не только рынком. Работники хотят получать компенсации, которые кажутся им справедливыми, и руководители вынуждены считаться с этими требованиями при установлении величины заработной платы.

Поведенческая экономика исследует причины, по которым реальные люди уклоняются от следования рациональному идеалу. К таким причинам относятся давление окружающих, избыточная самоуверенность, лень и самообман. Иногда, покупая какой-нибудь бытовой прибор, человек на всякий случай приобретает расширенную гарантию, которая практически никогда не оправдает свою стоимость. Руководители нью-йоркского департамента здравоохранения{290} были уверены, что если в меню ресторанов быстрого питания рядом с названиями блюд дать информацию об их калорийности, то посетители ограничат себя в еде. На деле, однако, потребители стали заказывать даже немного больше после того, как это правило было введено в действие.

Представители классической экономической школы считают, что экономика в целом всегда стремится к равновесию, а пионеры поведенческой экономики пытаются понять, каким образом такие подсознательные факторы, как убежденность, вера, страх и жадность, могут приводить к «мыльным пузырям», экономическим спадам и глобальным финансовым кризисам. Если бы отцы-основатели классической политической экономии знали о механизмах человеческой психики столько же, сколько знаем сегодня мы, то, по мнению представителей поведенческой экономики, они бы вообще отказались от мысли создавать экономическую науку в ее настоящем виде.

Поведенческая экономика намного лучше объясняла реальность, которую Эрика наблюдала в повседневной жизни. Кроме того, Эрика сразу поняла, что эта сфера позволяет объяснить процессы, скрыто протекающие в человеческом мозге, на языке, понятном любому обладателю сертификата МБА.

В глубине души Эрика, однако, была не во всем согласна с поведенческими экономистами. Для нее определяющими все же были культурные различия. Она рассматривала общество как живой организм, основной чертой которого было сложное взаимодействие живых связей. Конечно, первооткрыватели поведенческой экономики были специалистами в области поведения, но все же в первую очередь они были экономистами. Другими словами, они видели проблемы и ошибки, на которые не обращала внимания классическая экономическая теория, но все же они думали, что эти сбои человеческого поведения – это предсказуемые, системные ошибки, которые можно описать математическими формулами. Эрика подозревала, что они делают это сознательно. Если бы они признали, что поведение не подчиняется рациональным законам, то им пришлось бы признать, что поведение слишком непредсказуемо для того, чтобы пытаться описать его математическими формулами и моделями. А значит, они, в сущности, перестали бы быть экономистами. Их перестали бы печатать в экономических журналах и приглашать на экономические конференции. И кафедры у них были бы на психологических факультетах, а не на экономических, а это большое понижение в академической иерархии.

Тем не менее Эрика пошла этим путем, притворившись – вслед за пионерами поведенческой экономики, – что занимается строгой, математически упорядоченной наукой. Клиенты уважают науку. Они тоже учились в университетах, где им внушили, что человеческое общество функционирует подобно часовому механизму. Ничего страшного не будет в том, что ей придется усвоить принципы поведенческой экономики, – это заставит клиентов внимательнее ее слушать.

Эрика решила, что свой консалтинговый бизнес она построит не на культурных различиях, к пониманию важности которых рынок был не готов, а на принципах поведенческой экономики, которая сегодня в высшей степени востребована.

Эвристика

Эрика проштудировала труды ведущих специалистов в области поведенческой экономики. Они в один голос утверждали, что для каждого выбора характерна своя особая архитектура – подсознательный набор структур, помогающих оформить решение. Архитектура выбора часто выступает в эвристической, то есть творческой, неосознанной форме. В своем подсознании человек хранит определенные набор правил типа «если…, то…». Эти правила активируются контекстом, извлекаются на свет и применяются в подходящих (или не очень подходящих) случаях.

Во-первых, большую роль играет предварительная, настраивающая информация – прайминг. Восприятие единственного сигнала запускает цепь ассоциаций, меняющих дальнейшее поведение. Если вы попросите испытуемых прочитать последовательность слов, ассоциирующихся с понятием «жизнь на пенсии»{291} (например, «лото», «Флорида», «старинный»), то выходить из комнаты они будут медленнее, чем входили в нее. Если же испытуемые прочтут слова, связанные с понятием «агрессивность» («грубый», «раздражающий», «вторгаться»), то они будут более оживленно перебивать собеседников во время разговора.

Если вы, предложив участнику теста решить какую-нибудь задачу, попутно расскажете ему историю о каком-то великом достижении, то он справится с заданием более успешно. Даже если вы просто вставите в свой рассказ слова «преуспел», «мастер» и «добиться»{292}, то результат окажется лучше. Если вы перед тем, как задать студенту задачу, расскажете ему, как прекрасна жизнь университетского профессора, то он лучше справится с тестом.

С другой стороны, негативные стереотипы ухудшают результат. Если вы напомните афроамериканским студентам{293}, что они афроамериканцы, то их результаты будут хуже, чем если бы вы промолчали. В одном эксперименте студенткам азиатского происхождения напомнили{294} перед экзаменом о том, что они азиатки, и результаты экзамена по математике оказались выше, чем обычно. В другой раз им перед экзаменом напомнили, что они – женщины. Оценки на этот раз были ниже обычного.

Прайминг может работать самыми разнообразными способами. В одном из экспериментов нескольким студентам из группы предложили записать на листке бумаги первые три цифры их телефонного номера, а затем всех участников эксперимента попросили угадать год смерти Чингисхана{295}. Студенты, записавшие три цифры, чаще остальных предполагали, что Чингисхан умер в первом тысячелетии, и выражали год его смерти трехзначным числом (правильный ответ – 1227).

Следующий феномен эвристики – соотнесение, оно же якорение. Люди обрабатывают поступившую информацию не в отрыве от контекста. Ментальные примеры заразительны, и человек судит обо всем в сравнении. Бутылка вина стоимостью 30 долларов может показаться дорогой, если рядом стоят бутылки за девять долларов. Но та же бутылка покажется весьма дешевой, если рядом поставить вина по 149 долларов за бутылку (именно с этой целью магазины и заказывают некоторое количество дорогих вин, которые практически никто не покупает). Менеджер одного из магазинов знаменитой компании-производителя бильярдного оборудования «Брансвик»{296} провел любопытный эксперимент. Он показывал потенциальным покупателям бильярдные столы, начиная с самых дешевых моделей, которые стоили 329 долларов. Затем он переходил к более дорогим моделям. В тот день покупатели потратили на покупку стола в среднем 550 долларов. На следующей неделе менеджер изменил тактику и демонстрировал покупателям сначала самые дорогие столы (стоимостью 3000 долларов), а уже потом более дешевые модели. В этот период покупатели тратили на покупку стола в среднем 1000 долларов.

Еще одно важное понятие эвристики – фрейминг (установление рамок). Любое решение принимается в рамках определенного языкового контекста. Если хирург признается пациенту, что операция бывает неудачной в 15% случаев, то пациент, вероятнее всего, от этой операции откажется. Но если хирург скажет, что операция успешна в 85% случаев, то пациент, вероятно, на нее согласится. Если покупатель увидит на полке супермаркета банку своего любимого консервированного супа, то он, скорее всего, положит в тележку одну-две банки. Но если же над полкой висит табличка «Не более двенадцати банок в одни руки», то покупатель, скорее всего, возьмет четыре или даже пять банок.

Психолог Дэн Ариели просил студентов{297} записать на листе бумаге последние две цифры номера их карточки социального страхования, а затем предлагал им одну из бутылок вина разной стоимости, а также другие товары. Студенты, у которых двузначное число, составленное из этих цифр, превышало 80 (то есть от 81 до 99), выбирали, например, беспроводную клавиатуру в среднем за 56 долларов, а студенты с небольшими числами (от 1 до 20) готовы были потратить на клавиатуру в среднем 16 долларов. В целом студенты с большими числами были готовы потратить на покупки на 216-346% больше, чем студенты с небольшими. Фрейминг их поведения в данном случае был определен случайным фактором – номерами их карточек.

Есть также и ожидания. Мозг строит прогнозы того, что произойдет в будущем, и эти модели окрашивают в определенные тона сегодняшние события. Если дать больному крем и сказать ему, что этот крем оказывает болеутоляющее действие, то эта информация породит ожидания. Человек на самом деле почувствует облегчение боли, хотя в действительности крем не содержит никаких болеутоляющих компонентов. Люди, которым дают болеутоляющие таблетки{298} и сообщают при этом, что они стоят два доллара пятьдесят центов, чувствуют большее облегчение, чем больные, получившие таблетки, про которые им сказали, что они стоят десять центов, несмотря на то, что и те и другие пилюли – всего лишь плацебо. Как пишет Джона Лерер, «их ожидания превращаются в самосбывающиеся пророчества»{299}.

Важна также инерция. Наш мозг – настоящий когнитивный скупец, он не любит понапрасну тратить психическую энергию. В результате большинство людей предпочитает сохранять статус-кво. Фонд TIAA-CREF, занимающийся накопительной частью пенсий университетских преподавателей, время от времени предлагает педагогам выбрать тот или иной вариант вложения средств на их пенсионных счетах. Согласно одному из исследований, большинство преподавателей{300} в течение всей своей профессиональной карьеры никогда не делают никаких изменений, сохраняя верность первому, раз и навсегда выбранному способу размещения средств.

Огромную роль в принятии решений играет возбуждение. Люди мыслят по-разному в зависимости от состояния сознания. Один банк в Южно-Африканской Республике сотрудничал с гарвардским экономистом Сендхилом Муллаинатханом в исследовании, в ходе которого потенциальным клиентам были разосланы письма с предложением кредита. Часть писем содержала красочные фотографии, в других упоминалось о более или менее выгодных процентах по кредиту. Выяснилось, что на клиентов-мужчин сильно действовали фотографии улыбающихся женщин{301}: исследователи посчитали, что они побуждали мужчин позвонить в банк так же часто, как и обещание снизить процент по кредиту на 5%.

Психолог Дэн Ариели задавал вопросы одним и тем же мужчинам, находившимся в состоянии сексуального возбуждения{302} (не знаю, как они этого достигли – мастурбируя? созерцая новенький, еще в упаковочной пленке, ноутбук?) и в спокойном состоянии.

53% мужчин заявили, что могли бы получить удовольствие от секса с женщиной, которую они ненавидят. У мужчин в состоянии возбуждения доля положительных ответов достигала 77%. Лишь 23% спокойных мужчин говорили, что могут вообразить секс с 12-летней девочкой. Возбужденные мужчины могли вообразить это в 46% случаев. 20% невозбужденных мужчин были готовы продолжать домогаться секса даже после отказа. Среди возбужденных мужчин готовых на это было уже 45%.

И, наконец, существует такой феномен, как боязнь потери. Потеря определенной суммы денег вызывает негативные переживания более сильные, чем радость от внезапного получения такой же суммы. Люди готовы биться об заклад на 20 долларов, только если выигрыш сулит им не менее 40{303}. По этой же причине инвесторы больше склонны продавать акции, которые принесли им хорошие деньги, нежели акции, которые падают в цене. Такие саморазрушительные решения они принимают потому, что не хотят признавать свои потери.

Возрождение

Постепенно Эрика освоила этот словарь описания подсознательных пристрастий. Но методы работы специалистов по поведенческой экономике в университетских лабораториях нельзя автоматически перенести в переговорную комнату бизнес-консультанта. Эрике надо было придумать, как превратить научные выводы в прикладные советы для клиентов.

Сбережения ее тем временем таяли, и Эрика писала самой себе памятные записки, стараясь разработать способ такого перевода. Проанализировав свои записи, она пришла к неутешительным выводам. В этой сфере она не сильна. Ей придется нанять человека, умеющего творчески обыгрывать идеи и применять выводы науки в реальной жизни.

Эрика принялась наводить справки. Она обзвонила всех своих друзей и знакомых из других консалтинговых фирм. Она запостила объявление на «Фейсбуке». Наконец, от знакомого своей знакомой она услышала о молодом человеке, который умеет творчески применять идеи и которого, она, вероятно, сможет заполучить. Этим человеком оказался Гарольд.

Глава 12. Свобода и обязанности

Первые 18 лет жизни Гарольда были последовательным и целеустремленным восхождением. В детстве его опекали, учили, наставляли и приучали к дисциплине. Задачи его были четко очерчены – получать хорошие отметки, заниматься спортом и делать так, чтобы взрослые были довольны им.

Мисс Тейлор внесла нечто новое в его жизнь, соблазнив Гарольда великими историческими теориями – и чем грандиознее они были, тем больше он их любил. Иногда эти идеалы возносили Гарольда так высоко, что было не так-то легко разыскать его в небесах и вернуть на грешную землю.

Учась в колледже, Гарольд сделал еще одно важное открытие. Оказывается, он мог быть интересным. В колледже было две шкалы оценки социального статуса – «дневная» и «вечерняя». Днем студенты имели дело с преподавателями и наставниками и прилагали все усилия, чтобы не уронить свою репутацию в их глазах. В этом дневном мире Гарольд особенно ничем не выделялся. И он сам, и окружающие только и говорили о том, как много им задают.

Но потом вступала в действие «вечерняя» шкала, применявшаяся в нескончаемом вихре студенческой жизни с ее бесконечной иронией и непристойными шуточками. В «вечернем» сообществе «дневные» достижения ценились не особенно высоко, а превыше всего ценилось остроумие.

В этой сфере Гарольд и его друзья были настоящими виртуозами. Они чувствовали себя как рыба в воде в атмосфере иронии, изысканного издевательства, насмешек, постмодернистских розыгрышей и зубоскальства. Ни единого их слова не следовало понимать буквально. Чтобы понять смысл сказанного, требовалось проникнуть под покров иронии, окутывавший каждую фразу.

Гарольд и его друзья первыми узнавали о появлении на «Ютьюбе» самого жестокого и самого забавного ролика. Они с жаром и знанием дела обсуждали фильмы братьев Коэн и культурное значение «Американского пирога». На некоторое время их увлекло движение за открытые исходные коды[81], которое показалось им прообразом новой социальной организации общества.

Они спорили о том, чья слава окажется прочнее – Брэда Питта или Себастьяна Юнгера[82]. Им нравилась музыка, которую было приятнее обсуждать, чем слушать, – интеллектуальный неохаус и старомодный электрофанк. Их захватывало то одно, то другое странное увлечение, которые подчас рождаются в результате непрерывного (и не связанного с учебой) сидения в Интернете. Например, их вдруг страшно заинтересовал радикальный голландский урбанист Ханс Мондерман[83].

Старшие поколения неформальных студенческих лидеров продолжали живо обсуждать статьи Полин Кейл[84] и значение фильмов Ингмара Бергмана, а Гарольд и его друзья искренне считали, что технология отнимет у искусства и культуры их роль катализаторов социальных переворотов и потрясений. Они поочередно увлекались айподами, айфонами и айпэдами, и если бы Стив Джобс запустил какую-нибудь «айвайф»[85], то они, без сомнения, женились бы на ней в первый же день продаж.

Гарольд и его друзья не только первыми подхватывали новые веяния, они столь же быстро к ним остывали, как только новинка становилась достоянием толпы. В восьмом классе школы они перестали носить титановые браслеты, а в колледже начали испытывать стойкое отвращение к вычурной мебели. Они насмехались над парнями, которые ставили себе в комнаты в общежитии автоматы по продаже жвачки, зато Гарольду показалось очень остроумным, когда один из его приятелей раздобыл где-то тележку, в каких стюардессы развозят по салону еду и напитки, и приспособил ее под домашний бар.

Гарольд был профессионалом этого школярского остроумия, но все же пребывал в тени своего товарища по комнате. Подавая заявку на комнату в общежитии, Гарольд написал, что хотел бы соседа, у которого не обязательно высокие оценки, главное – чтобы у него были высокие результаты тестов на сообразительность. И вот, войдя в комнату, он увидел Марка – весь потный, в белой майке, словно Марлон Брандо в фильме «Трамвай „Желание“».

Марк был родом из Лос-Анджелеса. Это был мускулистый парень шести футов двух дюймов ростом, с красивым смуглым лицом, трехдневной щетиной и косматой гривой волос, словно у одного из этих изысканных жеребцов-литераторов из Писательской мастерской университета Айовы[86]. В комнате стоял тренажер «скользящая доска» – вдруг захочется потренироваться ночью. Он приволок в общежитие и собственную кровать, полагая, что молодому холостяку следует крайне серьезно относиться к выбору кровати.

Марк охотно мог пойти на унижение ради потехи – вся его жизнь была чередой плутовских проделок, заставлявших адреналин играть в его крови. Однажды, еще на первом курсе, он решил шутки ради принять участие в боксерском турнире «Золотая перчатка», заявив себя в списках участников под кличкой «Кошерный убийца». Перед поединком он решил не тренироваться – просто почитал блоги о боксе. К рингу его сопровождали девушки в костюмах сотрудников похоронного бюро, несущие гроб. Соперник, настоящий боксер, отправил его в нокаут на 89-й секунде, но к этому моменту Марка уже показали во всех телевизионных новостях.

Он мог участвовать в конкурсе «Американский кумир»[87], а в следующем месяце отправиться на соревнования по кайтсерфингу в компании с владельцем одного из клубов Национальной баскетбольной лиги. В «Фейсбуке» у Марка было четыре тысячи друзей. Ночи напролет он просиживал перед компьютером, набирал тексты, жонглируя возможностями новых знакомств и романов, как клоун в цирке жонглирует пестрыми шариками. Марк – по его же собственному выражению – жил в насыщенном мире, старался набраться свежих волнующих впечатлений и сохранить их в своей памяти.

Гарольд так и не понял, насколько всерьез следует воспринимать Марка. Марк любил клеить повсюду стикеры с саркастическими призывами: «Вперед! Будь мужиком-стервой!» Марк постоянно составлял списки всего на свете: женщин, с которыми он спал, женщин, которых он видел голыми, людей, чем-то его поразивших, и людей, которые добровольно взяли на себя какое-то общественное служение, которого могли бы избежать. Однажды Гарольд обнаружил в комнате номер журнала Men’s Health с пометками Марка на полях статьи о перхоти: «Как это верно!.. Точно!»

Вечный ведущий, с Марком Гарольд превратился в ведомого. Марк был Великим Гэтсби, а Гарольд стал рассказчиком, Ником Каррауэем. Гарольд не переставал удивляться маниакальной энергии Марка и участвовал в его проделках, получая от этого истинное удовольствие.

Писательница Андреа Дондери считает{304}, что все люди в мире делятся на Спрашивающих и Догадывающихся. Первые никогда не стесняются просить и спрашивать и никогда не обижаются, получая отказ. Они могут напроситься в гости к другу на неделю. Они без зазрения совести попросят вас одолжить им денег, машину, катер или девушку. Они просят обо всем на свете, не испытывая ни малейшего стыда, и не чувствуют себя обиженными, когда слышат «нет» в ответ на свою просьбу.

«Догадывающиеся» терпеть не могут просить об одолжениях и испытывают чувство вины, когда вынуждены ответить отказом на чью-то просьбу. В «культуре догадок», утверждает Дондери, не принято высказывать просьбу, если нет уверенности, что на нее ответят согласием. С другой стороны, в этой культуре не принято также прямо отказывать просителям. Отказ сопровождается извинениями. В этой культуре любая просьба – высказанная или выслушанная – становится эмоциональным и социальным испытанием.

Марк принадлежал к культуре Спрашивающих, Гарольд – к культуре Догадывающихся. Это различие иногда приводило к трениям и неловкостям. Иногда Гарольд даже подумывал о том, чтобы купить какой-нибудь психологический самоучитель – одно из модных руководств на тему о том, как Догадывающемуся стать Спрашивающим. Но руки до этого так и не дошли.

Помимо всего прочего, в свои девятнадцать Марк был просто неотразим. Он был всегда весел, подвижен и забавен. Он был воплощением юношеской жизнерадостности. После окончания колледжа он отправился путешествовать по миру, не задумываясь о том, как он будет строить взрослую жизнь. Еще в отрочестве он решил, что станет Всеядным Арбитром Вкуса. Он займется телевидением, кинокритикой, музыкой, дизайном, модой или чем угодно еще, чтобы излить свое изысканное чувство прекрасного на благодарный мир.

– Слушай, Высоколобый Умник, – сказал он однажды Гарольду незадолго до выпуска (Марк всегда называл его так), – давай снимем на пару квартиру на то время, что я буду путешествовать?

И следующие несколько лет Гарольд делил квартиру с компаньоном, которого на самом деле как бы не было вовсе. Комната Марка пустовала месяцами, потом какой-то попутный ветер вдруг заносил его в город, и он появлялся, принося с собой рассказы о европейских девчонках и о других своих приключениях.

Тем временем Гарольд защитил магистерскую диссертацию по мировой экономике и международным отношениям и начал готовиться к тому, чтобы с блеском пройти собеседование в любой компании. Вместо того чтобы изображать подобострастие, почтительность и скромность, он вел себя так же, как обычно, – непосредственно и не слишком-то почтительно. Это нравилось уставшим от интервью работодателям – или, по крайней мере, тем из них, с кем он действительно хотел бы работать.

После колледжа Гарольд какое-то время посвятил работе в организациях, чем-то напоминавших «Корпус мира»[88]. Он поработал в «Инициативном комитете общественных перемен», в «Фонде глобального самосознания» и в «Общем деле», пока не оказался в «Участии» – благотворительной неправительственной организации, которую учредила какая-то стареющая рок-звезда.

Устав от частных благотворительных фондов, Гарольд прошел следующую фазу – занялся журналистикой. Ему довелось поработать в «Общественных интересах» и в «Национальных интересах», в «Американских интересах» и в «Американской перспективе», во «Внешней политике» и во «Внутренней политике». Во всех этих политических журналах Гарольд редактировал полные оксюморонов статьи о великих стратегических идеях: о «практическом идеализме» и «моральном прагматизме», о «кооперативной односторонности» и «точечной многосторонности», об «однополярной оборонной гегемонии» и тому подобных вещах. Писали все это главные редакторы, которые слегка свихнулись от слишком частых посещений Давоса.

Стороннему наблюдателю профессия политического редактора могла показаться очень заманчивой, но на деле эта работа часто заключалась в поиске ненужных справок и другой бессмысленной рутине. В колледже Гарольд рассуждал на семинарах о творчестве Толстого и Достоевского, дискутировал о вечных вопросах Добра и Зла, а теперь он проводил бóльшую часть рабочего дня, стоя у большого редакционного ксерокса.

Мало-помалу, стоя возле копировальной машины, гипнотизировавшей его призрачным зеленоватым отсветом, Гарольд начал понимать, что превращается в бессловесный придаток этого тупого устройства. Организациями и журналами, где пришлось работать Гарольду, рулили пожилые пузатые дядьки, у которых было гарантированное рабочее место и вес в обществе. А молодые сотрудники, подобные Гарольду, были нужны только для бесконечной проверки фактов и поддержания определенного уровня сексуального оживления в редакции.

Родители начали всерьез тревожиться за сына: после окончания колледжа прошло уже несколько лет, а он продолжает, можно сказать, перебиваться случайными заработками. С точки зрения самого Гарольда все выглядело гораздо сложнее. С одной стороны, он пока не чувствовал потребности найти свою колею и начать жизнь по-настоящему взрослого человека. Собственно говоря, взрослым пока не стал ни один из его однокашников. Они вели еще более безалаберную жизнь, чем Гарольд. Кто-то «немного преподавал», кто-то был фрилансером, а кто-то и вовсе подрабатывал барменом. Практически все эти ребята с завидным постоянством переезжали из города в город. Города становились для них своеобразными ступенями карьерной лестницы, местами, где они пробовали себя в самых разных ипостасях. Поняв, чего они стоят, они снова меняли город.

38% молодых американцев{305} говорят, что хотели бы жить в Лос-Анджелесе, но лишь 8% их более взрослых соотечественников разделяют это желание. Друзья Гарольда могли на год осесть в Сан-Франциско, а после этого неожиданно вынырнуть в Вашингтоне, и все в их жизни менялось, кроме адресов электронной почты.

С другой стороны, Гарольду отчаянно хотелось понять, чему же он посвятит свою жизнь. Он мечтал найти призвание, которое положит конец неопределенности и придаст смысл его существованию. Он жаждал обрести нить, которая связала бы воедино события его жизни, вызывавшие у него раздражение своей отрывочностью и отсутствием видимых причинно-следственных связей. Гарольд мечтал, что в один прекрасный день ему явится некий всезнающий Учитель, усадит его рядом с собой и не только укажет ему, как жить дальше, но и объяснит, зачем Гарольд пришел в этот мир. Но пророк Моисей так и не явился. Собственно, он и не мог явиться, потому что открыть свое призвание можно, только занявшись делом и примеряя, насколько оно соответствует вашим склонностям. Надо не бояться пробовать и ошибаться, пока одна из проб не окажется удачной.

Между тем жизнь Гарольда все меньше ему нравилась. Он становился интеллектуальным снобом. Он пока еще ничего не достиг сам, но тем не менее был уверен в собственном умственном превосходстве. Он полюбил комедийные шоу, в которых молодые и амбициозные ведущие высмеивали различных знаменитостей, состоявшихся профессионально, но весьма убогих с точки зрения интеллектуальной.

Мало того, Гарольд одновременно стал бесстыдным подлизой. Он вдруг стал находить удовольствие в том, что посещал коктейли, на которых старался произвести благоприятное впечатление на своих начальников. Он открыл для себя простую и незатейливую истину: чем выше поднимается человек по социальной лестнице, тем больше лести требуется ему для сохранения душевного равновесия. И Гарольд стал записным льстецом.

Гарольд обнаружил, кроме того, что льстивая подобострастность перед начальником днем вовсе не мешает льстецу на все корки крыть того же начальника вечером, сидя с друзьями в баре. Гарольд искренне удивлялся тому, что люди, которые в колледже были изгоями, не имели друзей и служили вечным объектом насмешек, теперь стали многообещающими молодыми продюсерами, украшением Голливуда. Мир зрелых людей представлялся Гарольду загадочным и извращенным.

Годы исканий

Гарольд принадлежал к поколению, в жизни которого появился новый, неведомый раньше период – время исканий. Раньше считалось, что в жизни человека есть четыре возраста: детство, юность, зрелость и старость. Теперь таких возрастов стало по меньшей мере шесть: детство, юность, время исканий, зрелость, активная жизнь на пенсии, старость.

Время исканий продолжается около десяти лет, до достижения зрелости. Наступление зрелости отмечается четырьмя вехами: отъезд из родительского дома, вступление в брак, рождение детей, достижение финансовой самостоятельности. Если мерить по этим критериям, то зрелости к тридцати годам достигали в 1960 году 70% американцев, а в 2000 году – всего 40%. В Западной Европе, где эта тенденция обозначилась раньше{306}, этот процент еще ниже.

Возникновение этого нового человеческого возраста подтверждают цифры и статистические данные, которые собрали Джеффри Йенсен Арнетт, Роберт Уатноу, Джозеф и Клаудиа Аллен и Уильям Гэлстон.

Молодые люди во всем мире рано начинают совместную жизнь со своими сексуальными партнерами, но при этом оттягивают время вступления в брак{307}. В начале 1970-х годов 28% американцев{308} имели добрачный опыт совместной жизни с партнером; в 1990-е годы таких было уже 65%. С 1980 по 2000 год во Франции, в Германии, Нидерландах и Великобритании возраст вступления в первый брак вырос на пять-шесть дет. Это совершенно поразительное явление, если принять во внимание скорость, с которой произошли эти изменения. В 1970 году лишь 20% американцев в возрасте до 25 лет никогда не состояли в браке. В 2005-м таких было уже 60%.

По данным Уатноу, молодые люди из развитых стран тратят все больше времени на среднее и высшее образование. В среднем выпускнику колледжа 2000 года потребовалось на 20% больше времени на получение диплома, чем выпускнику 1970-го.

Эти изменения обусловлены рядом взаимосвязанных феноменов. Продолжительность жизни увеличилась, и у людей теперь есть больше времени на устройство своей жизни. Экономика стала гораздо более сложной, и это привело к большему разнообразию карьерных возможностей, но из-за этого людям теперь требуется больше времени на окончательный выбор профессии. Общество стало более сегментированным, и людям требуется больше времени для того, чтобы найти подходящую для себя психологическую нишу. Кроме того, женщины теперь получают полноценное профессиональное образование и тоже хотят работать с полной занятостью. В 1970 году только 26% женщин в США работали 50 недель в год, в 2000-м таких женщин было уже 45%. Многие из этих женщин вынуждены (или хотят) отложить замужество до того времени, когда они получат профессию и утвердятся в карьере.

И, наконец, у молодых людей сформировалось двойственное отношение к взрослости. Как полагает Арнетт, они хотят стабильности и надежности положения взрослого человека, но не желают погружаться в трясину повседневной рутины. Они не хотят ограничивать свою свободу и отказываться от своих мечтаний.

Все эти изменения наложили глубокий отпечаток на взгляды Гарольда и его сверстников относительно дальнейшего течения их жизни. Люди предыдущих поколений считали, что молодой человек должен сначала остепениться, жениться, а уж затем вместе с супругой строить их общую социальную жизнь и утверждаться в окружающем мире. Но сегодня в кругу Гарольда придерживаются иных взглядов. Сначала – самореализация. А уж потом помолвки и свадьбы.

Гарольд и его друзья вовсе не были бунтарями. В общем и целом, они желали вступить в устойчивые браки, иметь двух детей и собственный дом в пригороде, а также стабильный доход. Современные молодые люди чаще, нежели представители предыдущих поколений, считают, что родители должны жертвовать личным счастьем ради счастья своих детей. При этом современный молодой американец рос, как правило, в обстановке большего материального благополучия, чем его родители, поэтому он более уверен, что способен реализовать свою мечту. 96% американцев в возрасте 18-29 лет согласны с утверждением «Я уверен, что со временем добьюсь в жизни того, чего захочу{309}». Молодые люди, как правило, абсолютно (иногда вопреки очевидному) уверены в своей уникальности и в своей необычайной одаренности. В ходе проведенного в 1950 году опроса подросткам задавали вопрос: «Считаете ли вы себя важной личностью?»{310} Тогда положительный ответ дали 12% респондентов. В 1980 году таких было 80%.

Несмотря на твердую веру в то, что в конце концов все будет хорошо, Гарольд не мог не чувствовать, что сегодня живет в каком-то размытом и не вполне структурированном мире. Так как «возраст исканий» возник совсем недавно, связанные с ним ритуалы не успели оформиться в законченные структуры. Гарольд не принадлежал ни к одной религиозной конгрегации (современные молодые люди посещают церковь намного реже{311}, чем их сверстники 1970-х годов). Этническая самоидентификация Гарольда была неопределенной и не имела для него значения. На его мировоззрение не влияли ни местные газеты, ни высказывания какого-либо признанного лидера, поскольку всю информацию он черпал в Интернете. На него не повлияли и какие-либо грандиозные исторические события, сравнимые по масштабу с Великой депрессией или Второй мировой войной. Гарольд не испытывал даже недостатка финансовых средств. Средний американец в возрасте от 18 до 34 лет получает от родителей около 38 000 долларов в год, и Гарольд тоже был совершенно уверен в том, что родительская помощь во всяком случае даст ему возможность платить за жилье{312}.

В социальном ландшафте, в котором обитал Гарольд, было на удивление мало направляющих путей. Иногда ему казалось, что он подсознательно ждет, когда какие-нибудь мнения, привычки и цели окончательно структурируют его разум. Социальный критик Майкл Бароун говорит{313}, что «Америка массово штампует довольно посредственных 20-летних, но весьма впечатляющих 30-летних». Бароун утверждает, что трудности и необходимость принимать самостоятельные решения, с которыми человек сталкиваются в третьем десятилетии жизни, помогают выковывать новый и лучший тип личности.

Гарольд, впрочем, не был в этом так уверен, так как бóльшую часть свободного времени проводил в гостях у приятелей, где, сидя на продавленном диване, рубился в Call of Duty. Но он, по крайней мере, испытывал временами настоящее удовольствие, а кроме того, у него была Группа.

Группа

В промежутке между жизнью с родителями и жизнью с женой Гарольд жил с Группой. Это была компания друзей, находившихся в таком же подвешенном состоянии, как и сам Гарольд. Друзьям было от 22 до 30 лет. Основное ядро группы составляли его однокашники по колледжу, но постепенно в компанию влились и новые друзья, так что теперь численность Группы достигла 20 человек.

Раз в неделю они (во всяком случае, большинство) вместе обедали, иногда к ним присоединялся и Марк (если его в это время как раз занесло в город). Они часто играли в софтбол или волейбол. Они вместе отмечали День благодарения и Рождество – всегда в ресторане, где собирались члены Группы, не имевшие возможности отметить праздник дома, в кругу родных и близких. Друзья одалживали друг другу деньги, отвозили друг друга в аэропорт, помогали при переездах и вообще оказывали взаимные услуги, какие в более традиционных обществах обычно оказывают друг другу члены большой семьи.

Гарольд был уверен, что его Группа сплошь состоит из сплошь талантливых, почти гениальных, людей. Кто-то сочинял стихи и музыку, кто-то завершал медицинское образование, кто-то преуспел в живописи и графике. А у тех, кто занимался скучной, рутинной офисной работой, были интересные хобби. Одни летали на воздушных шарах, другие занимались экстремальными видами спорта, а третьи обладали таким интеллектуальным потенциалом, что реально могли претендовать на победу в телевизионной «Своей игре». В Группе существовал негласный запрет на «инцест» – флирт и романы внутри Группы не приветствовались, если только речь не шла о действительно серьезных отношениях.

Разговоры с друзьями были главным развлечением Гарольда в тот период его жизни. Члены Группы могли часами болтать в кафе, в баре или на вечеринке. Они обсуждали диалоги из «Студии 30»[89], жаловались друг другу на начальников, давали советы тем, кому предстояло собеседование, а также обсуждали чрезвычайно серьезные и животрепещущие вопросы: например, прилично ли человеку старше сорока лет появляться на людях в кроссовках, кроме как на спортивных занятиях.

Они обожали предаваться ностальгическим воспоминаниям, вызывая в памяти разные детали жизни в колледже. Они посылали друг другу то, что они называли «филосограммами», – короткие псевдоинтеллектуальные эсэмэски такого приблизительно содержания: «Не является ли нарциссизм моей самой интересной чертой?» Они раздавали друг другу «ваффи», словно в романе Кори Доктороу[90], награждая друзей, которые бескорыстно, не ради денег, делали какие-то умные, талантливые или просто приятные вещи. Массу времени они посвящали обсуждению таких основополагающих вопросов: кто из них достаточно умен или безжалостен, чтобы пробиться и уцелеть в реальном мире.

Последние несколько лет ученые пристально изучали и анализировали деятельность социальных сетей. Выяснилось, что почти все на свете заразительно. Если ваш друг страдает ожирением, то и у вас есть риск прибавить в весе. Если ваши друзья счастливы, то и вы, скорее всего, будете чувствовать себя счастливым. Если ваши друзья курят, то, вероятно, будете курить и вы. Если друзья одиноки, то и вы, возможно, будете страдать от одиночества. Николасу Христакису и Джеймсу X. Фаулеру удалось показать, что на решимость человека похудеть друзья влияют сильнее, чем супруги.

Но, если уж быть до конца честным, то Гарольду нравилось проводить время в Группе именно потому, что в ней ему не приходилось думать о том, приносит ли это ему пользу или нет. Участие в Группе было самоцелью и вознаграждением само по себе. Все то время, когда Гарольд общался со своими друзьями, он чувствовал себя по-настоящему живым, а это и было наивысшей и самой ценной наградой. Они могли часами оживленно болтать. Часто во время своих встреч они танцевали.

В большинстве культур имеются ритуальные групповые танцы. Современное американское общество почти покончило с этим ритуалом (если не считать сквэр-данса[91] и нескольких других народных танцев). Теперь танцуют парами, а сам танец часто становится прелюдией к сексу. Но когда собиралась их Группа, то они танцевали все вместе. В баре или на квартире у кого-нибудь из друзей в какой-то момент вдруг возникала толпа танцующих – толпа, не разбитая на пары и не выполнявшая какие-то правильные танцевальные движения. В этой толпе все просто двигались, хаотично выбирая и меняя партнеров – неважно, парня или девушку. Все свободно перемещались в толпе, переходя с одного ее берега к другому. Это был танец «ни о чем». Здесь не ухаживали и не соблазняли. Это было лишь проявление счастья от того, что все они вместе.

Судьба

В один прекрасный день (точнее, на исходе вторых суток после того, как Марк в очередной раз неожиданно свалился Гарольду на голову) в размеренную жизнь Гарольда вмешалась судьба. Гарольд, Марк и еще несколько их друзей сидели в спортивном баре и смотрели финал Кубка мира. До конца матча оставалось несколько минут, когда Марк толкнул Гарольда плечом и сказал:

– Слушай, не хочешь дернуть со мной в Лос-Анджелес? Станем телевизионными продюсерами…

Гарольд удивленно воззрился на друга, потом снова отвернулся к экрану.

– Ты что, серьезно? Ты хорошо все обдумал? – спросил он.

– А что тут думать? Это мое призвание, моя судьба. Я создан для этого.

Игра на экране продолжалась. Друзья шумно болели, а Марк принялся вполголоса излагать Гарольду план их будущей жизни. Для начала они снимут какую-нибудь расхожую чепуху – какие-нибудь там рекламно-информационные ролики или полицейский сериал, заработают денег и будут несколько лет с удовольствием их прожигать. Потом сделают что-нибудь более приличное, получат еще больше денег, купят себе дома в разных прекрасных уголках мира и будут получать еще больше удовольствия. После этого можно будет сделать что-нибудь по-настоящему великое для канала «Эйч-Би-О» и изменить мир. Главное, говорил Марк, это то, что мы заработаем кучу денег и будем абсолютно свободны. Нам не придется всю жизнь корпеть над каким-нибудь одним проектом или одной-единственной идеей. Это будет неограниченная свобода.

Самое забавное заключалось в том, что Гарольд ни минуты не сомневался в том, что у Марка все получится. Гарольд однажды назвал Марка «гением синхронизированной со всем миром поверхностности». Иными словами, Марк был именно настолько поверхностным, насколько этого требовал рынок. Марк никогда не пытался вникнуть в суть вещей и совершенно не был склонен к экспериментам. То, что нравилось ему, нравилось и миру. То, что он не любил, не любил и мир – во всяком случае, та его часть, которая смотрела телевизор в вечерний прайм-тайм и ходила в кино по субботам.

Тем не менее Гарольд уперся.

– Так жить нельзя, – коротко ответил он. Друзья заспорили. Это было продолжение спора, начавшегося много лет назад – с тех самых пор, как Гарольд поселился в одной комнате с Марком в общежитии колледжа. Это был спор свободы и долга, спор о том, какая жизнь счастливее – жизнь абсолютно независимая или жизнь на прочном основании.

Марк высказал свою точку зрения, Гарольд свою, и ни один из них не сказал, в общем, ничего нового. Марк рисовал картину калейдоскопа ощущений – путешествия по всему миру, погоня за новыми волнующими приключениями. Он сравнивал эту радостную картину с миром тяжелого монотонного труда, когда ты годами ходишь на опостылевшую работу; вечером возвращаешься домой к опостылевшей жене и привычно напиваешься, чтобы заглушить чувство тихого, беспросветного отчаяния.

Гарольд занял противоположную позицию. Он рисовал картину любви, дружеских отношений и устойчивых прочных уз – обеды со старыми друзьями, воспитание подрастающих детей, завоевание достойного места в городе или общине. Он противопоставил эту жизнь дешевой мишуре пустых развлечений – случайного секса, ненужных приобретений, показной роскоши и печальной, одинокой старости.

Это очень старый спор – спор между фильмами «В дороге» и «Эта прекрасная жизнь». Но данные, которые добыла к сегодняшнему дню социология, подтверждают, что прав в этом споре Гарольд.

В последние годы психологи и социологи провели немало исследований, целью которых было выяснить, что именно делает человека счастливым. Обычно социологи спрашивают людей, счастливы ли они, а потом сравнивают ответы и объективные показатели качества жизни. На первый взгляд метод кажется не слишком надежным, но с его помощью ученым удается получать стабильные и убедительные результаты.

Во-первых, исследования показывают, что зависимость чувства счастья от уровня благосостояния очень сложна. Богатые страны в целом «счастливее» бедных стран, так же как богатые люди, как правило, чувствуют себя более счастливыми, чем бедные, но эта зависимость не так уж ярко выражена; она зависит от того, как определить понятие счастья, и по поводу этого специалисты ведут между собой ожесточенные споры. Например, Кэрол Грэм пишет в книге «Счастье в разных странах мира» о том, что нигерийцы ощущают себя не менее счастливыми, чем японцы, несмотря на то, что ВВП на душу населения в Японии в 25 раз выше, чем в Нигерии. Доля счастливых жителей Бангладеш вдвое превышает долю счастливых граждан России. За последние 50 лет уровень материального благосостояния американцев стремительно вырос, однако американцы не стали чувствовать себя более счастливыми. С другой стороны, в Соединенных Штатах увеличился и разрыв между бедными и богатыми, но и этот рост уровня неравенства также не сделал американцев{314} – даже бедных – намного более несчастными.

Крупный выигрыш в лотерею вызывает у человека всплеск счастья{315}, но через некоторое время это чувство улетучивается без следа. Степень счастья, которое испытывает человек, которому удалось вырваться из низшего социального класса и перейти в средний, существенно выше, чем у человека, который перешел из среднего класса в класс преуспевающих богачей. То есть подъем кривой счастья становится не таким крутым. Максимальную степень счастья люди испытывают не в среднем возрасте, когда достигают наибольших успехов в профессиональной жизни и максимума доходов. Наивысшим это чувство бывает на третьем и на седьмом десятке жизни – то есть в начале карьеры и по ее завершении. Люди, придающие большое значение своему материальному благосостоянию, менее счастливы, чем те, для кого оно менее важно.

Следующий вывод ученых позволяет утверждать, что большинство людей – плохие пророки, так как они сами зачастую не знают, что именно может сделать их счастливыми. Людям свойственно переоценивать важность работы, денег и недвижимости и недооценивать роль, которую играют в нашем ощущении счастья теплые интимные узы или благополучно решенная сложная задача. В среднем американец считает, что если он заработает на 90 000 долларов в год больше, чем он зарабатывает сейчас, то сможет «исполнить все свои мечты»{316}. Но жизнь учит, что это далеко не так.

Если корреляция между количеством денег и степенью счастья сложна, то зависимость степени счастья от уровня социальных связей, наоборот, очень проста. Чем глубже и устойчивее социальные узы человека, тем он счастливее. Люди, много лет состоящие в браке{317}, более счастливы, чем холостяки. Согласно данным одного исследования, семейные узы добавляют к жизни такую же долю психологического комфорта, как дополнительный доход в 100 000 долларов в год{318}. Согласно выводам другого исследования, принадлежность к кругу друзей, с которыми вы встречаетесь хотя бы раз в месяц, производит столько же счастья, что и удвоение годового дохода{319}.

Люди, сохраняющие верность своему сексуальному партнеру в течение года, счастливее тех, кто за год сменяет несколько партнеров{320}. Люди, имеющие много друзей, меньше подвержены действию стресса и дольше живут{321}. Экстраверты в среднем также живут дольше интровертов. Согласно исследованию Даниэля Канемана, Алана Б. Крюгера, Дэвида Шкаде и других, наибольшее счастье приносит активное социальное поведение{322}: сексуальные связи, общение с коллегами после работы, ужин с друзьями. Самое вредное повседневное поведение – это пребывание в одиночестве. Одиночество, как правило, делает человека несчастным. Больше всего предрасполагают к ощущению счастью социально активные профессии{323}: корпоративный управляющий, парикмахер, врач, медсестра, социальный работник. Профессии, не располагающие к счастью, либо извращенно социальны (проститутка), либо недостаточно социальны (машинист или оператор какой-либо машины).

Рой Баумайстер подытоживает эти выводы следующим образом{324}:

Самое главное – обладает ли человек сетью доброкачественных и глубоких отношений, или он одинок. Это самый сильный из всех объективных предикторов счастья.

В их бесконечном споре о ценностях жизни Марк ссылался на фильмы и песни, прославлявшие свободу и вечные скитания. Гарольд возражал, что все эти фильмы и песенки – всего лишь плод маркетинговых стратегий, рассчитанных на несмышленых подростков. Взрослый человек должен желать двух вещей, необходимых для счастливой и осмысленной жизни. Во-первых, счастливой супружеской жизни. Если ты счастлив в браке, то совершенно неважно, сколько профессиональных неудач тебе придется пережить. Ты все равно будешь счастлив. Если же брак неудачен, то не имеет значения, насколько высоко ты поднимешься по карьерной лестнице – это все равно не сделает тебя счастливым.

Кроме того, продолжал Гарольд, он хочет найти для себя такую профессию или хобби, которые потребовали бы напряжения всех его способностей. Он живо представлял себе упорный труд, направленный на достижение конкретной цели, неудачи и триумфы на этом пути, который ценой пота, крови и слез приведет его к успеху и признанию.

Гарольд осознавал, что две этих цели противоречат одна другой. Брак может отвлечь его от призвания, а призвание будет отнимать у него время, которое он мог бы провести с близкими. Гарольд не имел ни малейшего представления о том, как выпутаться из этого противоречия. Но тем не менее он желал именно этих двух вещей – и обе они были несовместимы с жизнью бродяги, которую восхвалял Марк. Гарольд вырос в культуре, в течение сорока лет прославлявшей крайний индивидуализм, самодостаточность и личную свободу. Но он чувствовал, что нуждается в том, чтобы принадлежать к сообществу, ему нужны социальные связи, активное и плодотворное общение. Он не мог проявить лучшие черты своего характера, всю мощь своего интеллекта в одиночку. Он мог сделать это только в сотрудничестве и единении с другими людьми.

Эрика

Жизнь полна странных неожиданностей. Бывает, что человек месяцами тщетно ищет работу и вдруг в один прекрасный день получает сразу два превосходных предложения. Бывает, ты годами ищешь родственную душу и вдруг неожиданно видишь человека, к которому тебя неудержимо тянет. На следующий день после разговора с Марком, после того как Гарольд ответил ему отказом и отсек для себя одну возможность, он получил неожиданное предложение. Перед ним открывались совершенно новые перспективы.

Предложение содержалось в письме, которое пришло по электронной почте. Это было приглашение на обед от женщины по имени Эрика – знакомой одного из друзей Гарольда. Эрика писала, что ищет человека, который смог бы помочь ей в организации ее нового бизнеса, и она слышала, что он, Гарольд, возможно, как раз и есть такой человек. Гарольд поискал Эрику на «Фейсбуке» и обнаружил фото хрупкой привлекательной женщины, в чертах лица которой смешивались Латинская Америка и Азия. Гарольд еще не знал, согласится ли он с ней работать, но был точно не против познакомиться. Он написал, что с удовольствием принимает приглашение на обед и что его очень интересует перспектива совместной работы. На самом деле в его мозгу уже переливались всеми цветами радуги пузыри романтических фантазий.

Глава 13. Слияние

Первая встреча Гарольда и Эрики состоялась в кофейне «Старбакс», где Эрика решила провести собеседование. Она пришла на встречу заранее, чтобы сыграть роль гостеприимной хозяйки. Гарольд явился на встречу в деловом костюме, но с рюкзаком, что не очень понравилось Эрике. Она заранее заказала для него кофе, и чашка уже ожидала Гарольда. Он сел и представился. Говорил Гарольд живо и производил приятное впечатление, хотя все же показался Эрике немного слишком развязным.

– Давайте оставим светскую беседу на потом, – сказал Эрика через минуту, перебив Гарольда. – Я хочу рассказать вам, кто я и чего ищу.

Она вкратце изложила Гарольду свою биографию и описала созданную ей консалтинговую фирму. Она не стала скрывать трудности, с которыми столкнулась.

– Я ищу человека, готового с головой окунуться в поведенческую экономику и смежные дисциплины, чтобы он помог мне найти способ продать мои предложения. То есть изобрести набор инструментов, с помощью которых мы сможем лучше понять потребности потенциальных клиентов.

Говорила Эрика быстро, потому что (хотя она не призналась бы в этом даже самой себе) нервничала и испытывала некоторую неловкость.

Для Гарольда проходить собеседования при приеме на работу стало почти профессией. Он бывал на таких собеседованиях десятки раз, но сегодня ему не пригодился ни один из его приемов. Гарольд буквально оцепенел от рубленого делового тона, каким говорила с ним Эрика. Тем не менее она ему понравилась. Он был очарован историей ее жизни и жесткой, целеустремленной манерой поведения. Особенно же ему понравилось то, что она не спросила, какую позицию он надеется занять в компании через десять лет, и не стала задавать других столь же глупых и традиционных вопросов.

Ее вопросы были точны и конкретны. Знает ли он, кто такой Даниэль Канеман? (Нет.) Приходилось ли ему заниматься какими-либо исследованиями в последние годы? (Гарольд несколько преувеличил свои достижения, но не слишком.) Приходилось ли ему заниматься проверкой фактов? (Да.)

Лишь в самом конце Эрика задала Гарольду не вполне обычные вопросы: она предложила ему описать культуру колледжа, в котором он учился, а потом спросила, чем отличается, с его точки зрения, работа в редакции политического журнала от работы в ориентированной на прибыль бизнес-компании.

Собеседование продолжалось ровно 25 минут. Эрика приняла Гарольда на работу. Он попросил было 55 000 долларов в год, но Эрика сразу предложила ему 60 000 и обещала регулярно прибавлять, если дело пойдет успешно.

Офиса у Эрики не было, поэтому они встречались три раза в неделю у нее на кухне, а потом Гарольд шел домой работать. Кухню Эрика обставила спартански, чтобы придать ей хоть какое-то сходство с деловым кабинетом. Дверь в спальню всегда была закрыта. На дверце холодильника не было ни одного магнитика. Не было ни одной фотографии друзей или родственников. Тем не менее на Гарольда произвело впечатление качество столовых приборов и посуды. Сам он до сих обходился утварью, приобретенной еще во время учебы в колледже, – сушилка для посуды, шесть кастрюль и сковородок да открывалка, полученная бесплатно при покупке ящика пива. У Эрики, ровесницы Гарольда, была настоящая взрослая кухня.

Часть ее дел была скрыта от его глаз. Она ни разу не позволила ему лично встретиться ни с одним из клиентов. Он не знал, каких трудов стоила Эрике организация каждой встречи. Она присылала Гарольду письмо с именем очередного потенциального клиента, излагала суть проблемы, которую надо было решить, и перечисляла, что предстоит сделать, чтобы получить заказ. Гарольд погружался в проблему. Он работал по ночам и отсыпался днем, а потом приезжал к Эрике и показывал ей результаты своих изысканий. Она встречала его приветливо, но почти официально и угощала только китайским чаем и корейской морковкой.

Дело пошло. Посыпался град деловых предложений и исследовательских задач. Одна компания хотела разрушить стену непонимания между инженерами и отделом маркетинга. Другая компания искала способ продать банковские услуги более молодой аудитории. Эрика всегда четко объясняла Гарольду, чего она хочет, и давала советы относительно источников нужной информации. Такая организация дела нравилась Гарольду. От работы он получал настоящее удовольствие. Их отношения становились почти сердечными, когда дело доходило до окончательного редактирования проекта.

Эрика находила клиентов и проводила с ними серию встреч, поручив тем временем Гарольду подготовительное исследование. Он отправлял ей кучу рекомендаций, а Эрика сводила эти данные в презентацию, которые затем представляла клиенту. Две трети работы Гарольда заключались в составлении рекомендаций, но оставшаяся треть состояла в том, чтобы отредактировать и поправить то, что написала Эрика.

Когда они впервые уселись рядом за стол и Гарольд принялся править презентацию, Эрика едва не расплакалась от благодарности. Гарольд обладал даром, прочитав текст, сразу понять, что именно хотел сказать автор. Когда Гарольд сказал Эрике, как, по его мнению, следует поправить ее черновик, она вдруг с невероятной ясностью осознала, что ее впервые по-настоящему услышали и поняли. Гарольд сразу видел фрагменты ценных идей, восхищался ими и очень хвалил те части черновика, где они содержались. Слушая его, Эрика начинала чувствовать себя настоящей звездой. Фразы, которые его восхитили, Гарольд подчеркивал тремя жирными чертами и смотрел при этом на Эрику так, словно не мог до конца поверить, что именно она это написала.

Менее удачные части черновика он рассматривал как еще не разработанные золотые жилы. Эрика порой прибегала к смутным высокопарным рассуждениям, которыми хотела скрыть неопределенность мыслей, еще не отлившихся в четкие формулировки. Гарольд словно очищал эти мысли от шлака, отсекал все лишнее и самостоятельно заполнял образовавшиеся пустоты. При этом он писал в ее тональности и придерживался ее стиля, и проект казался еще умнее и содержательнее, чем он был на самом деле. Гарольд оказался непревзойденным редактором. Он получал истинное удовольствие от сублимации собственного эго в исправлении чужих текстов.

Через полгода совместной работы у них выработался особый кодекс отношений. Эрике приходилось все реже отправлять Гарольду письма с инструкциями, они теперь понимали друг друга с полуслова. Сообщения ее стали более непринужденными, иногда она даже позволяла себе шутить. «Я просто не знала, что мне с этим делать», – призналась она однажды, впервые продемонстрировав свою слабость, что для нее было высшей мерой доверия к собеседнику. Если Гарольд вдруг обнаруживал какие-то новые важные факты, он, пылая энтузиазмом, немедленно звонил Эрике. Иногда они шли в закусочную, ели куриные крылышки и вместе составляли очередную презентацию. Однажды, когда Эрика уехала в другой город на встречу с клиентом, Гарольд приписал в конце электронного письма: «Скучаю по тебе». «Я тоже», – ответила Эрика.

В то время она не думала о том, что ей нужен мужчина, к тому же Гарольд был совсем не похож на человека, с которым Эрика, как ей казалось, могла бы связать свою судьбу. Он уступал ей твердостью характера. Он не был создан для блестящей карьеры в бизнесе. Такого парня она при желании могла бы проглотить целиком. Но шли месяцы, и Эрика поняла, что испытывает к Гарольду очень теплые, почти нежные чувства. Он оказался по-настоящему хорошим человеком. К тому же он искренне, от всей души, желал ей успеха.

Однажды вечером, после того как они покончили с трудной работой, Гарольд предложил Эрике покататься на велосипедах. У Эрики, не садившейся в седло много лет, велосипеда не было, но Гарольд сказал, что может одолжить велик у своего друга. Они поехали домой к Гарольду, где Эрика никогда не была, он познакомил ее со своим очаровательным приятелем, которого Эрика никогда не видела, они взяли велосипеды и отправились кататься. На Эрике был потрепанный тренировочный костюм, а на Гарольде – обычные шорты и футболка. Он был даже так любезен, что выдал Эрике менее уродский из двух своих велосипедных шлемов.

Проехав около десяти миль, они оказались у подножья холма, и Эрика, набрав скорость, понеслась вверх. Она обогнала Гарольда – просто для того, чтобы показать ему, на что она способна. Они быстро поднимались по крутому склону. Подняв тучу брызг, они пронеслись через ручеек, который заметили только в самый последний момент. Эрика, смеясь, нажимала на педали, оставив Гарольда далеко позади. И тут отставший ярдов на тридцать Гарольд вдруг резко ускорился. Он не просто обогнал Эрику, он пронесся мимо нее так стремительно, что ей на мгновение показалось, что она едет назад. Гарольд, тяжело дыша и расплываясь в широчайшей улыбке, крутил педали. Эрика и не подозревала, что этот парень так силен.

Он остановился на вершине холма и смотрел, как Эрика, задыхаясь, из последних сил, поднимается к нему. Гарольд продолжал улыбаться, а Эрика, с трудом переводя дыхание, тоже улыбалась всякий раз, когда встречалась с ним взглядом. Добравшись до вершины, Эрика соскочила с велосипеда и встала рядом с Гарольдом. Заглянув ему в глаза, она вдруг рассмотрела то, чего не видела раньше, угадала вещи, которые он помнил, любил и ценил: звездные минуты футбольных матчей, великие книги в рюкзаке. И еще она увидела в его глазах трепет, нежность к ней, к ее мечтам и надеждам.

Они стояли рядом на вершине, держа велосипеды, и смотрели на реку внизу, когда Эрика вдруг взяла Гарольда за руку. Он удивился, какая у нее ладонь – шершавая, жесткая и одновременно нежная. Маленькая.

Радар статуса

Прошло несколько недель. Гарольд сидел дома один, всем своим существом ощущая, что жизнь удалась. Все люди идут по жизни с постоянно работающим радаром статуса. Мы непрерывно посылаем вовне сигналы, чтобы определить собственный статус, и оцениваем его по возвращающимся к нам сигналам положительной и отрицательной обратной связи, позволяющей нам оценить наше место в обществе.

Гарольд поднял голову и окинул взглядом свой чердак. БИИП! Вернулся положительный сигнал. Гарольду нравился простор и высокий потолок.

Гарольд пощупал мышцы живота. БИИП! Вернулся отрицательный сигнал – надо бы почаще ходить в спортзал.

Гарольд посмотрел на себя в зеркало. БИИП! Вернулся нейтральный сигнал. Скулы, конечно, не слишком мужественные, но бывает и хуже.

Статусный локатор работает круглосуточно: бесконечный поток плюсов, минусов и нулей бомбардирует сознание, порождая чувства счастья, тревоги или сомнений. Бóльшую часть времени этот статусный локатор работает подсознательно, создавая комфортабельное ощущение бытия. Марк как-то объяснял Гарольду, что бóльшую часть жизни мы стараемся уловить в потоке отраженных сигналов как можно большее число плюсов и свести к минимуму число минусов. Вся наша жизнь – это попытка настроиться на плюсы.

Проблема в том, что наш локатор не отличается точностью. Некоторые люди склонны неверно интерпретировать сигналы, преувеличивая свой статус и свою значимость в общественной иерархии. Такой человек, находясь в общественной колоде в статусе «шестерки», воображает себя «восьмеркой», приглашает на свидание женщину-«девятку» и очень удивляется, получив отказ.

Другие люди, наоборот, склонны преуменьшать значения сигналов. Они, например, никогда не претендуют на работу, для которой на самом деле обладают нужной квалификацией, так как уверены, что не выдержат конкуренции.

Успешные люди, как правило, склонны к небольшой положительной переоценке своего статуса. Они преувеличивают свои плюсы, что придает им больше уверенности в себе, и не обращают особого внимания на минусы, устраняя, таким образом, парализующее воздействие неуверенности в себе.

Мужчины, которые доминировали практически во всех обществах в течение тысячелетий, обычно склонны преувеличивать свои плюсы. Исследование, которое проводил в разных странах Эдриан Фернэм из Лондонского университетского колледжа, показывает{325}, что мужчины повсюду склонны преувеличивать свой интеллект. В другом исследовании было показано, что 95% американских мужчин уверены, будто входят в верхние 50% населения в том, что касается навыков общения. Женщины, наоборот, склонны преуменьшать плюсы и преувеличивать минусы{326}. Они, как правило, недооценивают свой IQ по меньшей мере на пять пунктов.

Статусный локатор Гарольда работал, как хорошо отлаженные швейцарские часы. Его локатор был прекрасно отрегулирован, сбалансирован, чувствителен – то есть весьма снисходителен к своему хозяину. Гарольд судил себя самого по своим намерениям, своих друзей – по их достижениям, соперников – по их ошибкам. Сигналы поступали со всех сторон и приносили с собой почти одни плюсы.

Когда Гарольд воображал себя с Эрикой, поток плюсов превращался в бурлящий водоворот. Стендаль как-то заметил, что первая любовь всякого человека питается тщеславием. Гарольд не просто восхищался Эрикой как личностью: его приятно волновала напористая, несгибаемая натура этой молодой женщины, добившейся всего своим трудом. Но кроме того, его волновали и приятно возбуждали мысли о местах, где они будут появляться вместе. Он с удовольствием представлял себе, как они будут обмениваться изысканными шутками на вечеринках, словно Беатриче и Бенедикт в комедии «Много шума из ничего».

Но было в переживаниях Гарольда и нечто более глубокое. Всю свою прежнюю жизнь Гарольд находился на определенном уровне, но теперь он ощущал импульсы, идущие из каких-то неведомых глубин его души. Осознание этого было сродни чувству, которое охватывает человека, всю жизнь спокойно прожившего в своем доме и вдруг провалившегося в неведомо откуда взявшийся люк в полу. Падая, человек оказывается на другом, более глубоком уровне, а затем проваливается на следующий, потом еще глубже, и так далее. Мэтью Арнолд[92] писал:

Под верхним потоком, мелким и светлым,

Под чувствами наших речей – под их ручьем,

Как свет наших мыслимых чувств – стремится

Бесшумно и мощно, в глубокой сокровенной тьме,

Главный поток наших истинных чувств{327}.

Не было минуты, чтобы Гарольд не думал об Эрике. Если он шел один по улице, то ему то и дело казалось, что он видит в толпе ее лицо. Он потерял аппетит и стал сторониться друзей. Теперь он все время находился в приподнятом настроении. Вещи, прежде казавшиеся ему скучными, теперь приводили его в восторг. Раздражавшие его раньше люди казались теперь искренними и дружелюбными. Во время брачного танца ласточки, лихорадочно взмахивая крыльями, в состоянии почти безумной гиперактивности беспорядочно перелетают с ветки на ветку. Так и Гарольд, чувствуя невероятный прилив сил, мог бодрствовать всю ночь и работал без перерывов.

Мысленно он непрестанно возвращался к драгоценным эпизодам их встреч с тех пор, как Эрика впервые позволила ему взять ее за руку, когда пригласила его домой на ужин и как они ели китайскую еду, как после этого они в первый раз занялись любовью. Теперь во время утренней пробежки Гарольду представлялись самые разнообразные фантазии, в которых он героически спасал Эрику от опасностей (здесь играл роль бег, под влиянием которого в кровь выбрасывались первобытные гормоны, подхлестывавшие воображение нашего Уолтера Митти[93]).

В другие моменты его охватывал страх потерять Эрику. В XIX веке один поэт из индейского племени квакиутлей написал стихи, точно отражающие смятенное состояние души влюбленного Гарольда{328}:

Огонь жжет меня…

Это боль любви к тебе.

Боль пронизывает меня огнем любви к тебе,

Я болею и чахну от любви к тебе,

Кипяток любви взрывает меня изнутри,

Я помню каждое сказанное тобой слово.

Я не могу отделаться от мыслей о твоей любви,

Она разрывает меня на части.

Согласно данным исследований, проведенных Фаби Ганье и Джоном Лидоном{329}, 95% влюбленных уверены, что предмет их любви возвышается над средними людьми, превосходя их умом, искренностью и чувством юмора (вспоминая своих прежних возлюбленных, они думают о них как об ограниченных, узколобых, эмоционально неустойчивых и в целом неприятных созданиях). Гарольд не был исключением. Предаваясь самообману, он видел в Эрике одни только достоинства.

Гарольд переживал состояние, которое Стендаль в своем трактате «О любви» назвал «кристаллизацией»:

В соляных копях Зальцбурга, в заброшенные глубины этих копей кидают ветку дерева, оголившуюся за зиму; два или три месяца спустя ее извлекают оттуда, покрытую блестящими кристаллами[94].

Кристаллизация в любви, по словам Стендаля, это «совокупность странных фантазий, которые представляются правдивыми и даже не подлежащими сомнению относительно любимого существа».

Все это вытворяет наше подсознание: оно приписывает определенным людям, местам и предметам важную эмоциональную значимость. Предмет нашей влюбленности начинает переливаться неотразимым светом, и этот свет заставлял Гарольда еще сильнее любить Эрику. Его перестали интересовать другие женщины. Он мечтал, думал и тосковал только о ней одной.

Мотивация

Если бы вы в тот момент попросили Гарольда описать его чувства к Эрике, он бы ответил, что чувствует себя так, словно какая-то неведомая сила овладела всем его существом и управляет всей его жизнью. Только теперь он смог понять, почему древние язычники почитали любовь как божество. Он действительно чувствовал себя так, словно какое-то сверхъестественное существо вторглось в его сознание, переменило его отношение к жизни и вознесло его в какое-то высшее царство.

Но если бы вы заглянули в мозг Гарольда в тот момент, когда он находился в этом зачарованном состоянии, то, к своему удивлению, вы не обнаружили бы, что там возбужден и пылает огнем какой-то определенный участок. Исследование, проведенное Элен Фишер на людях, находящихся в состоянии сумасшедшей влюбленности, показало, что в головном мозге есть совершенно прозаические очаги, которые, действительно, возбуждаются у человека в состоянии романтической влюбленности. Эти очаги располагаются в хвостатом ядре и в вентральных отделах покрышки среднего мозга. Хвостатое ядро, к примеру, позволяет нам, не задумываясь, выполнять чисто механические рутинные задачи. В хвостатом ядре хранится мышечная память, позволяющая нам печатать вслепую и кататься на велосипеде. Это ядро хранит огромные объемы информации, включая неосознанные воспоминания детства.

Однако хвостатое ядро и покрышка среднего мозга входят в состав еще одной системы головного мозга – системы вознаграждений. В этих отделах мозга вырабатывается мощное активное вещество – дофамин, который способствует концентрации внимания, стимулирует поисковое поведение и вызывает сильное половое желание. Норадреналин{330} – вещество, образующееся из дофамина, – стимулирует повышение настроения, придает энергию, вызывает бессонницу и подавляет аппетит. Фенилэтиламин{331}, естественный эндогенный амфетамин, стимулирует сексуальное возбуждение и эмоциональный подъем.

Элен Фишер пишет в книге «Почему мы любим»{332}:

Хвостатое ядро помогает нам обнаруживать и распознавать вознаграждения, различать их, выбирать предпочтительное вознаграждение, прогнозировать и ожидать его. Хвостатое ядро порождает мотивацию к получению вознаграждения и планирует последовательность нужных для этого действий. Хвостатое ядро, кроме того, обеспечивает концентрацию внимания и способность к обучению.

Другими словами, любовь неотделима от всей нашей обыденной жизни. Она – всего лишь одно из целого семейства желаний. Артур Арон{333}, профессор университета штата Нью-Йорк в Стоуни-Бруке, утверждает, что график функциональной МРТ мозга человека, находящегося в состоянии сильной влюбленности, демонстрирует картину, похожую на МРТ человека, находящегося под воздействием кокаина. Нейробиолог Яак Панксепп считает{334}, что эйфория, которую вызывают опиаты, имитирует ощущения, которые испытывают влюбленные, находясь рядом друг с другом. И в том и в другом случае человека охватывает желание, овладевающее всем его существом. Отказывают все тормоза сознания. Объект желания превращается в предмет одержимости.

Арон считает, что любовь – не эмоция, подобная чувству счастья или печали. Любовь – это состояние высокой мотивации, которая и приводит к колебаниям эмоционального состояния – от эйфории до чувства абсолютного несчастья. Влюбленный человек стремится во что бы то ни стало добиться цели. Влюбленный человек находится в состоянии непреодолимого влечения.

Гарольд никогда в жизни не отличался особым честолюбием, но теперь он оказался захвачен какой-то грандиозной силой, сопротивляться которой был просто не в состоянии. Платон в диалоге «Пир» утверждает, что любовь – это попытка воссоединения двух половин одного существа. Действительно, любовь заставила Гарольда физически ощутить собственную неполноту. Даже когда они ссорились, Гарольду было лучше находиться вместе с ней (пусть и в расстроенном состоянии), чем без нее (пусть даже в превосходном расположении духа). Ему хотелось стереть все границы, отделявшие его от Эрики, и окончательно слиться с ней.

Побуждение к слиянию

Вольфрам Шульц, нейробиолог из Кембриджского университета, проводил на обезьянах опыты с целью пролить свет на причины и природу болезни Паркинсона. Шульц впрыскивал животным в рот яблочный сок и наблюдал выброс дофамина нейронами головного мозга. После нескольких повторных впрыскиваний Шульц заметил, что дофаминергические нейроны начинали разряжаться еще до того, как сок приходил в соприкосновение со слизистой оболочкой рта обезьяны. Тогда ученый провел новый эксперимент – прежде чем вспрыснуть сок, он включал звуковой сигнал. После нескольких повторений обезьяна понимала, что звук предшествует поступлению сока. Теперь дофаминовые нейроны разряжались в ответ на звук, но не на впрыскивание сока. Шульц и его коллеги были в недоумении. Почему нейроны не реагируют на само вознаграждение?

Ответ на этот вопрос дали Рид Монтегю, Питер Дайан и Терренс Сейновский{335}. Психические системы настроены на предсказание вознаграждения, а не на само вознаграждение. Рассудок непрерывно создает прогностические модели – например, модель, согласно которой после звука должен появиться сладкий сок. Если модель точно предсказывает реальное событие, то для подсознания это само по себе будет некоторым вознаграждением или, по крайней мере, успокаивающим фактором. Если же модель противоречит реальности, то возникает напряженность и тревожность.

Основное занятие мозга – моделирование, считает Монтегю{336}. Наш мозг непрерывно строит мелкие предвосхищающие шаблоны, помогающие прогнозировать будущее: если я положу руку сюда, то произойдет то-то и то-то. Если я улыбнусь, то улыбнется и она. Если наша модель правильно прогнозирует то, что происходит в действительности, мы испытываем сладостное чувство сбывшейся надежды. Если модель не совпадает с действительностью, значит, налицо проблема и мозг должен выяснить, в чем дело, и скорректировать модель.

Эта функция является одной из фундаментальных характеристик желания. Пока мы живем, наш мозг производит предвосхищающие шаблоны, основанные на хранящихся в его памяти рабочих моделях. Часто между внутренними моделями и реальной действительностью возникают противоречия и конфликты. В таких случаях мы пытаемся выработать концепции, помогающие нам понять мир или так изменить поведение, чтобы жить в гармонии с миром. Мы испытываем всплеск удовольствия, если овладеваем ситуацией или справляемся с какой-либо проблемой.

Однако бытие в постоянной гармонии не приводит к всплескам счастья, в противном случае мы могли бы преспокойно всю жизнь проваляться на пляже, получая от этого вечное наслаждение. Ощущение счастья возникает в тот момент, когда устраняется какая-то напряженность. Следовательно, подлинно счастливая жизнь – это ритмичное чередование напряженности и гармонии. Мы идем по жизни, подталкиваемые стремлением к тому, что современные психологи все чаще называют лимеренцией[95] – влюбленностью в широком понимании, влюбленностью не обязательно в человека, но и в какое-то явление или занятие. Мы жаждем, чтобы нас полностью поглотила наша лимеренция, мы хотим достичь точки, когда сливаются воедино внешние и внутренние паттерны поведения.

Это стремление к лимеренции (к тому, чтобы быть поглощенным чем-то) может проявляться в самых обыденных мелочах. Люди испытывают короткий прилив счастья, решив трудный кроссворд или сев за стол и подсознательно ощутив, что он удобен, «именно такой, как надо».

Однако эта тяга может также проявляться довольно причудливо и странно. Люди, например, инстинктивно тянутся к чему-то хорошо знакомому. Бретт Пелэм, профессор университета штата Нью-Йорк в Баффало, показал{337}, что молодые люди с именами Деннис и Дениза чаще других хотят стать дантистами (dentist), люди по имени Лоуренс или Лори чаще других мечтают о карьере юриста (lawyer), Луи мечтает жить в Сент-Луисе, а Джордж – в штате Джорджия. Иначе говоря, на самые важные выборы человека могут оказать влияние совершенно случайные факторы – например, имя, данное ему при рождении, или тяга к чему-то хорошо знакомому.

Тяга к лимеренции заставляет нас стремиться к совершенству в овладении ремеслами и навыками. Иногда, когда мы поглощены решением какой-то трудной задачи, физическая граница, отделяющая наш разум от задачи, словно растворяется и исчезает. Опытный наездник так хорошо чувствует лошадь, что сливается с ней в единое целое. Плотник становится един со своим инструментом и материалом. Математик растворяется в решаемой задаче. В эти моменты высочайшего творческого взлета внутренние и внешние паттерны сливаются – и лимеренция достигнута.

Стремление к лимеренции заставляет нас развиваться интеллектуально. Мы любим, когда кто-то говорит нам, что мы правы (некоторые телевизионные гуру зарабатывают миллионы на том, что подтверждают правильность ментальных моделей своей аудитории). Мы все чувствуем всплеск удовольствия, когда вдруг понимаем какую-нибудь сложную теорию и она внезапно складывается в единое целое в нашем мозгу. Все мы без исключения любим ощущать себя в гармонии с нашим окружением. Как пишет Брюс Векслер в своей книге «Мозг и культура»{338}, всю первую половину жизни мы пытаемся построить внутренние модели, соответствующие окружающему миру, а вторую половину тратим на то, чтобы подогнать мир под наши внутренние модели. В задушевных беседах за полночь за стойкой бара мы часто пытаемся навязать собеседнику свое видение мира. Народы и государства воюют между собой не только за территории, ресурсы и интересы: часто война начинается из-за того, что один народ хочет навязать другому свое видение окружающей действительности. Одна из причин неизменной ожесточенности израильско-палестинского конфликта заключается в том, что обе стороны хотят заставить противника принять свою версию истории.

Людей почти всегда трогает до глубины души возвращение в дом, где они провели детство, в то место, где когда-то сформировались их первые ментальные модели. Когда мы возвращаемся в город, где выросли, важнее всего для нас детали: аптека осталась точь-в-точь такой, как прежде, не изменилась и ограда парка, зимнее солнце в полдень стоит над той же самой крышей, а вот и знакомый до мелочей пешеходный переход у старой школы. Мы любим все эти вещи не за какие-то их реальные достоинства, а просто потому, что они – лучшие в мире. Память окутывает предметы нашего детства покровом любви, поскольку эти предметы до боли нам знакомы. Клайв Стейплз Льюис заметил однажды:

Ребенок будет любить угрюмого старого садовника, который едва обращает на него внимание, и шарахаться от гостя, который всячески старается завоевать расположение ребенка. Но это должен быть по-настоящему «старый» садовник, который был здесь «всегда» – о, это бывшее столь недавно, но канувшее в незапамятную древность «всегда» нашего детства!

Стремление к лимеренции сильнее всего проявляется в те возвышенные минуты, когда человек живо ощущает свое единение с природой или Богом, когда душа воспаряет ввысь и чувство гармонии Вселенной захватывает вас без остатка.

Самое важное заключается в том, что люди жаждут единения и друг с другом. Двухнедельный младенец начинает плакать{339}, если слышит плач другого ребенка, но он не прольет и слезинки, услышав запись собственного плача.

В 1945 году австрийский врач Рене Шпиц обследовал один американский сиротский приют{340}. В приюте царила идеальная чистота. На каждых восемь детей приходилась одна медсестра. Дети были сыты, но целыми днями находились в одиночестве – это объясняли опасностью инфицирования. Между кроватками зачем-то висели занавески, отделявшие детей друг от друга. Несмотря на весь этот безукоризненный, на первый взгляд, уход и гигиенические предосторожности, 37% детей умирали, не дожив до двух лет. Для выживания им не хватало одной важной вещи – контакта с любящими людьми.

Каждого человека притягивают люди, похожие на него самого. Встретившись с незнакомым человеком, мы тотчас начинаем подсознательно приводить свое поведение в соответствие с его поведением. Боксеру Мухаммеду Али, обладавшему более быстрой реакцией, чем любой другой боксер, требовалось всего 190 миллисекунд для того, чтобы подсознательно найти брешь в защите соперника и нанести удар. Среднестатистической студентке колледжа требуется не больше 210 миллисекунд для того, чтобы подсознательно синхронизировать собственные движения с движениями своих друзей{341}.

Друзья, увлеченные разговором, начинают дышать в одном и том же ритме. Окружающие, которые наблюдают за этим диалогом, непроизвольно начинают подражать жестам, мимике и дыханию беседующих, и чем точнее наблюдатели имитируют язык тела говорящих, тем глубже они понимают отношения участников разговора. Под влиянием феромонов – это еще более глубокий уровень взаимодействий – у живущих в одном доме или квартире женщин может произойти синхронизация менструальных циклов.

По мнению нейрофизиолога Марко Якобони{342}, «компенсаторный» – это недостаточно сильное выражение для обозначения описанных выше ментальных процессов. Видя радость другого человека, мы воспринимаем его смех как наш собственный. Когда мы видим чужие страдания – пусть даже на киноэкране, – это страдание отражается в нашем мозгу (хотя и в ослабленной форме) как наше собственное страдание. Клайв Льюис пишет:

Когда ваш друг становится вашим старым другом, все те его черты, которые прежде не имели никакого отношения к дружбе, становятся вам близки и дороги. Любовь друга, свободная от всех обязательств, кроме тех, которые любовь принимает на себя добровольно, любовь, почти полностью свободная от ревности, свободная от необходимости быть необходимым, является духовной любовью. Можно себе представить, что именно такого рода любовь связывает ангелов.

Как только люди оказываются в какой-нибудь группе и начинают ощущать свою принадлежность к ней, они интуитивно подчиняются принятым в группе нормам. Соломон Эш провел знаменитый эксперимент{343}, в ходе которого людям демонстрировали три отрезка очевидно различной длины. Среди участников эксперимента Эш разместил несколько человек («тайных агентов»), которые, вопреки очевидному, настойчиво убеждали окружающих в том, что все отрезки одинаковые. 70% испытуемых не выдержали этого прессинга и хотя бы один раз признали, что отрезки имеют одинаковую длину. Лишь 20% испытуемых категорически отказывались подтвердить эту заведомую ложь.

Блаженство

В школе не учат способности гармонизировать внутренние и внешние шаблоны, не учат искусству слияния, не учат заводить друзей. Тем не менее счастливая жизнь определяется наличием именно этих способностей, а жизнь несчастливая – их отсутствием.

Эмиль Дюркгейм[96] показал, что лишенные социальных связей люди чаще кончают жизнь самоубийством. В своей книге «Любовь и выживание» Дин Орниш{344} делает обзор литературы, посвященной вопросам долголетия, и делает вывод о том, что одинокие люди имеют в три-пять раз больше шансов умереть, не дожив до старости, чем люди, ведущие активную, социально насыщенную жизнь.

Помимо этого, достижение лимеренции порождает у человека чувство невероятного душевного подъема. Историк Уильям Макнил вспоминал, что, когда его в 1941 году призвали в армию, он провел несколько месяцев в учебном лагере, где его и других новобранцев учили ходить строем. Вскоре эти маршировки вместе с товарищами до неузнаваемости изменили его сознание:

Не хватит никаких слов для того, чтобы описать эмоции, возникающие при длительном маршировании в ногу с товарищами. Я помню лишь переполнявшее меня чувство всепроникающего счастья. Это было странное чувство расширения моего «я», оно становилось больше, чем сама жизнь, благодаря участию в коллективном ритуале{345}.

Во время войны миллионы солдат рисковали и жертвовали жизнями, подчиняясь древнему чувству единения с товарищами по оружию. Семьи сохраняются в горе и радости именно благодаря этому чувству. Общественную жизнь цементирует то же чувство в его ослабленном варианте – это чувство мы именуем доверием. Для подавляющего большинства из нас сильнейшее стремление к слиянию принимает форму неудержимого желания слиться с единственным дорогим нам человеком – форму любви.

Этот порыв, это стремление к гармонии, этот нескончаемый процесс: создание модели и ее корректировка и снова создание новой модели и ее корректировка – заставляет нас без устали двигаться к блаженству лимеренции.

Новый взгляд на Эрос

Сегодня, слыша слово «эрос», мы думаем прежде всего о совершенно определенной вещи – мы думаем о сексе. Для «эротических» книг в книжных магазинах отведены специальные отделы. Однако это узкое, урезанное представление об эросе, характерное для нашей сосредоточенной на сексе культуры. Древние греки понимали эрос отнюдь не только как стремление к оргазму, сексу или к передаче генетической информации потомкам. Греки рассматривали эрос как стремление к гармонии с прекрасным и совершенным.

Люди, движимые сексуальным вожделением, хотят испытать оргазм в сексе с партнером. Люди, движимые эросом, желают более глубокого слияния. Они хотят разделять чувства и образ мыслей любимого, бывать в одних и тех же местах, радоваться одним и тем же радостям. Алан Блум писал в книге «Любовь и дружба»: «У животных есть секс, а у людей – эрос, и ни одна наука не может считаться наукой, пока она не проведет четкого разграничения между ними»{346}.

Иногда говорят, что открытия неврологии разрушают душу и подтачивают духовное начало в человеке. Нейрофизиология якобы сводит все к нейронам, синапсам и биохимическим реакциям. Однако на самом деле нейрофизиология дает нам возможность увидеть эрос в действии, наблюдать сложный танец паттернов, которые возлюбленные передают друг другу.

Гарольд и Эрика никогда прежде не ощущали такой полноты жизни, как в те первые недели своей любви. Однажды они сидели на диване дома у Гарольда и смотрели какой-то старый фильм. Они подолгу молчали, изредка обмениваясь ничего не значащими репликами.

– Я так хорошо тебя знаю, – сказала вдруг Эрика, завянув Гарольду в глаза. Через несколько минут она уже крепко спала, положив голову ему на грудь. Гарольд хотел досмотреть кино и, усаживаясь поудобнее, немного подвинул ее голову. Эрика недовольно засопела, но не проснулась.

Гарольд нежно провел рукой по ее лицу и волосам. Дыхание Эрики становилось то чаще, то реже в такт движениям Гарольда, но она не открывала глаза и не шевелилась. Гарольд и не подозревал раньше, что Эрика умеет так крепко спать. Он вдруг потерял всякий интерес к фильму и переключил все внимание на свою возлюбленную.

Он взял ее руку и положил себе на шею. Эрика сладко чмокнула губами, но не проснулась. Потом он снял руку и опустил ее вдоль тела Эрики, но Эрика снова положила руку ему на грудь. Теперь Гарольд просто смотрел на спящую Эрику, на ее поднимавшуюся и опускавшуюся грудь. В эти минуты он чувствовал себя ее единственным защитником. Его переполняло чувство нежности. «Запомни этот момент», – сказал он себе.

Нельзя сказать, что их отношения были идеальными. Каждый из них знал, что у него остаются внутренние тормоза, препятствующие окончательному растворению друг в друге. Случались у них и трения, и конфликты.

Стремление к любовному слиянию не приводит автоматически к идеальному роману или полной гармонии. Бóльшую часть жизни мы стараемся заставить других принять наши психологические паттерны и сопротивляемся ментальной гегемонии друзей и возлюбленных. В общем, люди скорее борются за единение, нежели в самом деле достигают единства. Мы соперничаем друг с другом за престиж, уважение и внимание, которые помогут нам крепче привязать к себе других людей. Мы стремимся превзойти других, чтобы заслужить их одобрение. Такова логика нашей сложной социально-психологической игры.

Но в первые полтора года своих отношений Гарольд и Эрика в полной мере наслаждались волшебством совместной жизни. Они вместе работали, вместе ели, вместе спали и подходили друг другу практически во всех отношениях. Они наслаждались синхронностью, лежащей в основе великого искусства любви:

…От тебя

И для тебя родясь, я плоть от плоти

Твоей. Существованью моему

Нет смысла без тебя[97].

Глава 14. Большая история

Дела Эрики шли в гору, но ее дом постепенно приходил в упадок. Они с Гарольдом основали свою консалтинговую фирму, когда обоим было по 28 лет. В течение нескольких следующих лет все шло просто великолепно. Клиенты валили косяком. Гарольд и Эрика нанимали все новых сотрудников – теперь их было уже 18 человек. Они покупали в офис новые телефоны и замечательные принтеры. Все их время было поглощено разработкой новых консалтинговых проектов – они занимались этими проектами днем и ночью семь дней в неделю. Иногда им удавалось выкроить время на отдых, общение с друзьями и даже на романтические ужины вдвоем. Но времени на уход за купленным ими новым домом не хватало катастрофически. Если перегорала лампочка в прихожей, они не могли поменять ее месяцами, и в результате Гарольд и Эрика научились безошибочно ориентироваться в темноте. Когда что-то случилось с кабелем и погас стоявший в гостиной на первом этаже телевизор, никто из них так и не позвонил в компанию кабельного телевидения. На оконном стекле появилась трещина, водосток был забит опавшими листьями, на коврах откуда-то появились противные пятна. Гарольд и Эрика стоически переносили все эти неудобства, вознаграждая себя за упадок домашнего хозяйства профессиональными успехами.

Однако через четыре года стала приходить в упадок и их компания. Начался экономический спад. На первый взгляд, ничего пока не менялось, и дома, и люди внешне остались прежними. Но изменилось настроение в обществе. У многих начались перепады настроения. Сегодня человек полон энтузиазма, готов рискнуть, а завтра трясется от страха. Рекомендации консалтинговой компании, которые бизнес раньше считал залогом успешного роста, теперь казались непозволительной роскошью. Клиенты, сокращая расходы, отказывались от контрактов.

Эрика лишилась множества друзей. До этого у нее были клиенты, с которыми она играла в теннис и ходила в походы, которых приглашала домой на вечеринки. Эти люди работали в компаниях, которые консультировала Эрика, но ей казалось, что они и правда относятся к ней дружески и искренне.

Но эти отношения разрушались, как только компания разрывала контракт. Первым делом Эрика замечала, что ее остроумные письма клиентам остаются без ответа. Бывшие друзья переставали отвечать на телефонные звонки. Это не означало, что люди стали хуже относиться к Эрике. Они просто не хотели ее обижать. Они были вынуждены разорвать контракт, но не хотели причинять ей боль, прямо сказав об этом, и поэтому предпочитали молча исчезнуть. Эрика считала такую «деликатность» бесчестной. Они вовсе не боялись причинить ей боль, на самом деле они боялись неприятного разговора, это была не деликатность, а обыкновенная трусость.

Кипучая деятельность прекратилась. В офисе стояла непривычная тишина. Сотрудникам тяжело было видеть беспомощность Эрики. Она не выказывала страха, но люди чувствовали, что ей страшно. Она спокойно и с преувеличенной уверенностью повторяла, что «ничто не потеряно, пока все не потеряно». Но деньги от клиентов не поступали. Банки проявляли недовольство и закрывали кредитные линии. Эрика выплачивала зарплату сотрудникам с собственной кредитной карты и лихорадочно искала новых клиентов, пытаясь склонить их к сотрудничеству.

В конце концов истек и срок действия самого крупного контракта. Эрика позвонила генеральному директору и попросила продлить контракт. Сотрудникам было очень жалко Эрику, она так волновалась: ведь благополучие и само существование компании зависело от одного-единственного звонка. Генеральный директор – подобно другим директорам – принялся вежливо лгать. Это всего лишь короткий перерыв, говорил он. Через год-два контракт будет возобновлен и вот тогда…

Не могла же Эрика сказать ему, что без этого контракта ее фирма не продержится и недели. Это был смертный приговор, но руки Эрики не дрожали, когда она повесила трубку. И дышала она почти так же ровно, как и всегда. Вот, значит, каково быть банкротом, почти спокойно подумала она. Эмоции разыгрались лишь через несколько часов. Эрика выбежала в туалет и там дала волю слезам. Ей хотелось убежать домой, заползти в постель и накрыться с головой.

В конце недели она собрала весь свой персонал. Люди сидели вокруг стола, упражняясь в черном юморе. Эрика окинула их взглядом, своих сотрудников, которые сейчас станут безработными. Вот Том – он никогда не расставался с ноутбуком и забивал в него любую фразу, которую считал важной. Вот Бинг – она всегда так возбуждена, что начинает произносить следующую фразу, еще не закончив предыдущую. Вот вечно неуверенная в себе Элси. А вот Элисон – она платонически спит в одной постели с приятельницей, чтобы сэкономить на квартире. У Эмилио на столе рядом с монитором всегда лежит коробочка с таблетками от изжоги. Какие же все люди разные – каждый со своими странностями и особенностями. Жизнь богаче любого романа.

В эти критические минуты на Эрику снизошло сверхъестественное спокойствие. Она объявила сотрудникам, что у нее нет иного выхода и что фирму придется закрыть. Все кончено. Лапки вверх. Она сказала, что вся американская экономика хромает и что никто в этом не виноват. Она говорила долго, а параллельно думала, что все это надо было сказать по-другому. Все ее существо восставало против утверждения, что «никто не виноват». Ей очень хотелось – неважно, по заслугам или нет – возложить вину на какого-то конкретного виновника. Потом она повторила мантру всех обанкротившихся бизнесменов о том, что в жизни не бывает неудач. Неудача – это просто очередная ступень познания. Всем было неловко.

В течение следующих нескольких недель Эрика была занята по горло. Надо было продать офисное оборудование, написать массу писем. Но потом делать стало решительно нечего. Эрика была потрясена. Она не видела выхода, не знала, каким путем идти дальше, чем заняться. Она работала всю жизнь, но теперь оказалась посреди зловеще притихшего моря без карты и компаса.

Раньше она думала, что немного покоя ей не повредит, но в действительности этот покой и отдых оказались просто ужасными. Шотландский философ Дэвид Юм писал:

Человеческий разум ни к чему не стремится с такой силой и ненасытностью, как к упражнению и действию, и это стремление лежит в основании всех наших страстей и дел.

Мысли Эрики путались и мешались. Прошло еще несколько недель «покоя», и она почувствовала, что ей трудно не только мыслить логически, но даже написать письмо. Она все время чувствовала свинцовую усталость, хотя, по существу, ничего особенного не делала. Ей позарез нужны были трудности, которые ей пришлось бы преодолевать.

Прошло еще некоторое время, и Эрика принялась кое-как обустраивать свою новую жизнь. Раньше она регулярно посещала спортзал, но бросила спорт, когда начались проблемы с ее фирмой. Теперь она снова стала следить за собой.

Каждое утро она одевалась и шла в «Старбакс», где садилась за стол, поставив на него ноутбук и положив рядом телефон, блокнот и ручку. Безработному тяжело находиться среди работающих людей – все равно что больному оказаться в стране здоровых. Он всегда чувствует себя изгоем. Эрика с завистью наблюдала, как люди с деловым видом торопливо пили кофе и разбегались по своим учреждениям. У всех были обязанности, а у Эрики не было. Она старалась не ходить слишком часто в одну и ту же кофейню, чтобы никто не догадался, что ей просто некуда больше идти.

Дон Пек в своем эссе{347} для журнала The Atlantic подытоживает результаты исследований, посвященных психологическим издержкам безработицы. Люди, которым приходилось надолго оставаться без работы, чаще других страдают депрессией, даже через много лет. Всю оставшуюся жизнь они крепко держатся за рабочее место и бояться рисковать. Такие люди гораздо чаше становятся алкоголиками и чаще бьют своих жен. Страдает и их телесное здоровье. Люди, долго остававшиеся без работы в 30-летнем возрасте, живут в среднем на полтора года меньше, чем люди, никогда не терявшие работу. Некоторые ученые утверждают, что длительная безработица по своему неблагоприятному воздействию на психику равносильна смерти супруга.

Пострадали и отношения Эрики с Гарольдом. Воспитанный своей средой Гарольд верил, что ценность человека определяется его личными качествами. Эрика же искренне считала, что ценность человека определяется местом, которое он занимает в обществе, его профессиональным статусом. У Гарольда всегда были какие-то дополнительные, не связанные с работой интересы, которым он теперь с удовольствием отдался. Первые несколько недель после банкротства он много читал. Эрике же непременно надо было снова карабкаться вверх, найти себе очередную миссию. Гарольд был готов взяться за любую работу, которая показалась бы ему интересной, и вскоре нашел место координатора программ в одном историческом обществе. Эрике же была нужна только такая работа, на которой она вновь почувствовала бы себя лидером. Сидя в кофейне, она обзванивала старых знакомых в поисках вакансии вице-президента или генерального директора. Но звонки чаще всего оставались безрезультатными, и надежды Эрики стали таять. Она стала задумываться о новой попытке частного предпринимательства. Можно заняться франшизой – продавать какие-нибудь фруктовые коктейли, организовать агентство по присмотру за детьми, лавку приправ и пряностей. Или, на худой конец, приют для животных. О подобной карьере Эрика прежде никогда не задумывалась.

Но через несколько месяцев ей позвонила подруга и рассказала, что компании кабельного телевидения «Интерком» требуется человек в отдел стратегического планирования. Эрика всегда до глубины души ненавидела эту компанию. Сервис ее был ужасным, мастера недостаточно квалифицированными, техническая поддержка клиентов никуда не годилась, а генеральный директор был настоящий самовлюбленный нарцисс. Но теперь все это, конечно, не имело никакого значения. Эрика записалась на собеседование.

Начальник, к которому она пришла, для начала заставил ее хорошенько подождать в приемной, а затем приветствовал с видом снисходительного дружелюбия.

– В нашей компании работают самые умные на свете люди, – сказал он Эрике. – Приходить сюда на работу – само по себе удовольствие. У нас тут прямо как в книге «Лучшие и самые яркие»[98].

Интересно, читал ли этот парень главы книги, посвященные Вьетнамской войне, подумала Эрика, но промолчала.

Естественно, первым делом он начал распространяться о себе: «Я собственным трудом заработал себе право жить по самым высоким стандартам. Только самому себе я обязан своим важным положением». Несомненно, все это были ключевые фразы фирменного жаргона топ-менеджеров «Интеркома». По ходу собеседования парень и дальше изъяснялся как машина – на своем заученном жаргоне: «Мы не пытаемся за один рабочий день вскипятить океан, мы удовлетворяемся мелкими, но необходимыми выигрышами». Очевидно, поняла Эрика, сотрудников компании натаскивают вникать в мелочи, но при этом руководство пресекает все обсуждения стратегии. От сотрудников требовалась эффективность, но звезд с неба они явно не хватали.

Эрика сидела напротив работодателя с приклеенной к лицу вежливой улыбкой, ловя каждое его слово и пожирая его глазами. Она пошла на сознательное унижение. Когда тот спросил, как она видит свою работу в компании, она произнесла ответную речь на таком же арго, как и он сам. Отвращение к себе она отложит до того момента, когда получит работу.

Он обещал позвонить через неделю, но позвонил только через две. Телефон Эрики работал в режиме вибрации, и при каждом шорохе, при каждом толчке она судорожно хваталась за него. В конце концов ей все же позвонили. Было назначено следующее собеседование, и еще через месяц Эрика, наконец, перестала быть безработной. Она получила в свое распоряжение уютный кабинет и начала принимать участие во встречах и совещаниях, на которых оказалась в окружении самоуверенных снобов.

Самоуверенность

Человеческий мозг – машина весьма самоуверенная, склонная к завышенной самооценке. Он уверяет нас, что мы способны на вещи, которых не делали никогда в жизни. Мозг сочиняет небылицы, создавая иллюзию власти над вещами, о которых мы имеем самые смутные представления. 90% водителей думают{348}, что обладают навыками вождения выше среднего уровня. 94% университетских преподавателей считают{349} себя одаренными педагогами, 90% предпринимателей уверены{350}, что их новый бизнес окажется успешным. 98% студентов, проходящих тест на сообразительность{351}, убеждены, что обладают средними или выше среднего способностями к лидерству.

Студенты колледжей, как правило, переоценивают{352} свои шансы на получение высокооплачиваемой работы, на частые путешествия за границу и на стабильный брак в зрелом возрасте. Покупая в магазине одежду, люди среднего возраста, как правило, выбирают вещи на размер меньше, чем требуется, так как искренне уверены, что им ничего не стоит сбросить несколько лишних фунтов, хотя в действительности подавляющее большинство людей этого возраста с каждым годом становится все толще и толще. По данным Ассоциации гольфа США{353}, опытные игроки считают, что с расстояния шести футов они загонят мяч в лунку в 70% случаев, хотя на самом деле доля успешных ударов не превышает 54%.

Эта самоуверенность сознания проявляется во множестве разнообразных форм. Люди, как правило, переоценивают свою способность сдерживать неосознаваемые влечения. Люди покупают абонементы в фитнес-клубы и спортзалы, а потом им не хватает силы воли туда ходить. Люди переоценивают собственную способность понимать самих себя. Например, половина студентов Пенсильванского университета{354} заявляет, что не потерпят в своем присутствии сексистских замечаний, но лишь 16% студентов и в самом деле возмущаются в подобных случаях.

Люди вообще склонны переоценивать свои знания. Пол Шумейкер и Эдвард Руссо{355} раздали топ-менеджерам различных компаний анкеты с вопросами, касающимися тех отраслей рынка, в которых они работали. Специалисты рекламного бизнеса были уверены в правильности 90% своих ответов, хотя на самом деле ответы их в 61% случаев оказались неверными. Люди из компьютерной индустрии были уверены, что дадут 95% правильных ответов, но на деле ошиблись в 80% случаев. В целом 2000 участников опроса переоценивали свои возможности в 99% случаев.

Люди переоценивают не только свои знания, они переоценивают и свои способности к познанию. Некоторые сферы и отрасли, например фондовая биржа, отличаются такой сложностью и хаотичностью, что предсказать будущие события на ней – дело практически безнадежное. Но этот факт не оказывает никакого влияния на реальное поведение биржевых игроков, в чем нас убеждает повседневный опыт. Брэд Барбер и Терренс Óдин{356} проанализировали больше 66 000 сделок, заключенных со счетов дисконтных брокеров. Наиболее уверенные в себе трейдеры заключали наибольшее количество сделок, однако прибыль их была существенно ниже рынка.

Людей, кроме того, опьяняет везение. Психолог из Массачусетского технологического института Эндрю Ло показал{357}, что если биржевому игроку везет в течение нескольких дней, то в его мозгу повышается содержание дофамина, что прибавляет игроку самоуверенности. Ему начинает казаться, что он добился успеха лишь благодаря собственной проницательности. Успех снижает способность к суждению и приводит к недооценке возможного риска.

Люди переоценивают и свою способность понимать причины, по которым они принимают те или иные решения. Для объяснения своих действий они могут сочинять целые истории, хотя не имеют ни малейшего понятия об истинных побудительных мотивах. Приняв решение, человек лжет самом у себе и в том, почему он его принял, и в том, правильно ли оно в данной ситуации. Дэниел Гилберт из Гарвардского университета{358} считает, что мы располагаем своего рода «психологической иммунной системой», которая выдвигает на первый план информацию, подтверждающую наши хорошие качества, и игнорирует информацию, которая ставит их под сомнение. В одном исследовании было показано, как люди которым сказали, что они плохо справились с тестом на IQ, будут гораздо внимательнее, чем обычно, читать газетную статью, в которой рассказывается о недостатках теста. Человек, которого публично похвалил руководитель, в дальнейшем ищет подтверждений того, что этот руководитель умен и проницателен.

Сам за себя говорит тот факт, что уровень самоуверенности слабо коррелирует с уровнем реальной компетентности. Многочисленные исследования позволяют утверждать, что некомпетентные сотрудники проявляют больше уверенности{359} в своих способностях, чем их более квалифицированные коллеги. В одном из таких исследований было показано, что люди, набирающие меньше всего баллов в тестах на логическое мышление, грамотность и чувство юмора, особенно склонны к переоценке своих способностей. При этом многие люди не просто некомпетентны, но и искренне отрицают свою некомпетентность. Поэтому не будет большим преувеличением сказать, что мы вообще склонны к излишней самоуверенности и переоценке собственных способностей.

Коллеги Эрики по «Интеркому» не просто были надменны и высокомерны: они кичились этими качествами. Генеральный директор Блайт Таггерт считал, что не существует организации, которая не нуждается в реструктуризации, и нет такой реструктуризации, которую он не смог бы провести. Придя в «Интерком», он первым делом объявил войну «окопавшимся в компании бюрократам» и «старому мышлению». В результате его бурной революционной деятельности было подорвано доверие к опытным менеджерам и проверенным методам работы. Он непрерывно выпускал плохо продуманные, пришедшие ему в голову среди ночи инструкции, которые ввергали в хаос один отдел за другим. Таггерт руководствовался афоризмами и прописными истинами, которые хорошо звучали в публичных выступлениях, но часто не имели никакого отношения к реальной жизни компании. Присутствуя на презентации, на подготовку которой сотрудники потратили несколько недель, он подчеркнуто демонстрировал нетерпение, а потом вставал, небрежно заметив, что все эти идеи гроша ломаного не стоят, и уходил, сопровождаемый одобрительными смешками подхалимов.

Он так хотел выглядеть героическим новатором, что вынуждал компанию искать новые рынки и ниши, в которых никто толком не разбирался. «Интерком» так разросся, что стал почти неуправляемым. Пытаясь работать на переднем крае новых технологий, компания погрязла в финансовых и организационных отчетах, точность которых никто не мог проверить – такие они бы