Book: Нежная война



Нежная война

Джули Берри

Нежная война

Моим бабушкам:

Сирене Дэвисон Кейт и Эдит Дадли Гарднер

Кендре Левин, которая всегда будет мне дорога; и Филу

Только достигла обидная весть до Гефестова слуха,

Мщение в сердце замыслив, он в кузнице плаху поставил,

Крепко свою наковальню уладил на ней и проворно

Сети сковал из железных, крепчайших, ничем не разрывных

Проволок. Хитрый окончивши труд и готовя Арею

Стыд, он пошел в тот покой, где богатое ложе стояло.

Там он, сетями своими опутав подножье кровати,

Их на нее опустил с потолка паутиною тонкой;

Мало-помалу и он и она усыпились.

Вдруг сети Хитрой Гефеста работы, упав, их схватили с такою

Силой, что не было средства ни встать им, ни тронуться членом;

Скоро они убедились, что бегство для них невозможно…

Из «Одиссеи» Гомера, пер. В. А. Жуковского

Julie Berry

LOVELY WAR

Copyright © 2019 by Julie Berry


© Артемова М.В., перевод на русский язык, 2019

© ООО «Издательство «Эксмо», 2019

Увертюра

Декабрь 1942

Я Слышу Рапсодию

Ранний вечер в лобби роскошного отеля на Манхэттене. Хрустальные призмы, покачивающиеся на люстрах, излучают мягкий электрический свет. На бархатных диванах возле камина сидят гости: мужчины одеты в офицерскую форму, а их дамы в вечерних нарядах склонили головы на плечи своим кавалерам. Официанты ведут пары к мягко освещенным столикам, скрытым за мраморными копиями греческих бюстов и раскидистыми листьями папоротника, где поцелуи останутся незамеченными. Оркестр постепенно разогревается, а затем слышатся первые ноты песни «Я Слышу Рапсодию». Певица наполняет зал своим глубоким, медовым голосом.

Конечно, она не Дина Шор, но тоже по-своему талантлива. Мужчина и женщина заходят в лобби и подходят к стойке администрации. Все глаза внимательно следят, как они ступают по мягким персидским коврам.

Мужчину отличает высокий рост, на удивление крепкое телосложение и массивная челюсть, а верхнюю часть лица скрывает шляпа, надвинутая почти до бровей. Когда он тянется за бумажником к внутреннему карману двубортного полосатого пиджака, клерк за стойкой непроизвольно вздрагивает от промелькнувшей в голове мысли: вдруг он собирается достать пистолет? Его черно-белые броги[1] выглядят отнюдь не элегантно – скорее опасно. В его присутствии одни мужчины начинают злиться, а другие нервничать. Он относится к тем людям, которые с легкостью раздавят кого угодно каблуком ботинка и не почувствуют ни единого укола совести. Но, господи, как же он хорош, а его спутница еще примечательнее. На ней темно-синий костюм с поясом, который сидит на ней, словно вторая кожа. Ее фигура сразу дает другим женщинам понять: у них нет ни единого шанса. Она преступно красива: от темных волнистых волос, убранных под аккуратную шляпку, и больших глаз с длинными ресницами, сверкающих из-под темной вуали, до стрелок на ее шелковых чулках, исчезающих в итальянских кожаных лодочках на каблуке. Невозможный идеал. Запах ее духов мягко разносится по лобби. Все присутствующие, мужчины и женщины, непроизвольно и без сопротивления подчиняются ей. Высокий мужчина понимает, какое действие она оказывает на окружающих, и это его явно раздражает. Он сует пачку денег под нос испуганному клерку и выхватывает из его слегка дрожащей руки ключи от номера.

Пока они идут через лобби, мужчина то и дело подгоняет свою спутницу, которая идет так медленно и манерно, словно она изобрела искусство ходьбы. У них нет багажа, но сутулый коридорный все равно поднимается за ними по лестнице. Тяжелый взгляд высокого мужчины напугал бы кого угодно, но парнишка беспечно продолжает болтать, перепрыгивая через ступеньки. Они не отвечают и, кажется, вообще не прислушиваются к его словам, но коридорному не привыкать к такому отношению. Добравшись до номера, мужчина торопливо открывает дверь, но настырный коридорный заходит следом и начинает быстро щелкать выключателем.

– Должно быть, лампочка перегорела, – извиняющимся тоном говорит он. – Сейчас вернусь и все починю.

– Не нужно, – отвечает мужчина.

– Бутылочку шампанского? – предлагает коридорный.

– Выметайся, – рычит мужчина и, вслед за своей спутницей, исчезает в узком коридоре между гардеробом и ванной.

– Как хотите, – пожимает плечами коридорный.

Они слышат, как открывается и закрывается входная дверь. В тот же момент они оказываются в объятиях друг друга. Туфли и шляпы летят в разные стороны. Пуговицы чудом переживают безжалостные попытки расстегнуть пиджак. Многие люди предпочли бы опасаться этого мужчину и позавидовали бы этой женщине, но никто не стал бы спорить с тем, насколько прекрасно слияние этих двух совершенств. Миллионы поцелуев случаются каждый день даже в таком одиноком мире, как наш, но этот поцелуй останется в веках. Яростный, словно сражение, и податливый, точно расплавленный воск.

Мужчина и женщина совершенно потерялись в этом невероятном ощущении, как вдруг их накрыло холодной металлической сетью, и в номере резко включился свет.

– Добрый вечер, Афродита, – звучит голос сутулого коридорного.

Декабрь 1942

Золотая Сеть

У растерянных пленников помятый и нелепый вид: они похожи на грабителей, натянувших на головы капроновые чулки. Золотые ячейки сети, гибкие и полупрозрачные, давят на них с тяжестью якорной цепи. Это результат тонкой работы, искусной и коварной, но ни один из богов не в состоянии оценить работу мастера. Любовник Афродиты пытается разорвать блестящую сеть сильными пальцами, но она не поддается.

– Я насажу тебя на меч, брат, – рычит он. – Раздавлю твой череп, как скорлупу.

Услышав его низкий, наполненный злобой голос, любой убежал бы в страхе, но только не Гефест. Он не боится этого высокого, сильного бога.

– Не трать на него силы, Арес, – вздыхает прекрасная Афродита и бросает испепеляющий взгляд на своего мужа, одетого в гостиничную форму. – И кстати для такого дорогого отеля здесь просто отвратительный сервис.

Гефест – бог огня, вулканов и кузнечного дела – не обращает на ее издевку никакого внимания. Он неторопливо опускается в кресло и вытягивает свои уродливые, искривленные ноги, а затем обращается к богу войны, который и в самом деле приходится ему братом. Они оба – сыновья Геры.

– Сейчас достойный сервис днем с огнем не сыщешь, а все из-за твоей последней войны. Все хорошие работники сражаются на чужой земле.

– Там им и место, – Арес снова сотрясает золотую сеть и пытается призвать оружие прямо из воздуха. Обычно это выходит без особых усилий.

– Это бессмысленно, – замечает Гефест. – Сейчас у тебя не больше сил, чем у простого смертного. Моя сеть не даст тебе выбраться.

Афродита – богиня страсти – отворачивается от своего мужа, и он ловит ее взгляд в вытянутом зеркале с позолоченной рамой.

– Ты мне отвратителен, – говорит она его отражению. – Ревнивый, угодливый пес.

– Ревнивый? – Гефест изображает удивление. – Кто, я? С такой-то преданной и верной женой?

Если его слова и задевают Афродиту, она не подает вида. Богиня набрасывает на плечи свой синий пиджак и завязывает на шее тонкий шелковый шарфик.

– Что ж, ты нас поймал, – обращается она к Гефесту. – Мы запутались в твоей сети, как две рыбы. Что ты собираешься с нами делать?

– Я уже все сделал, – отвечает он. – По крайней мере, первую часть. Теперь вы под арестом.

Арес и Афродита смотрят на него так, словно он сошел с ума. От Гефеста можно ожидать чего угодно.

– Второй шаг: предложить тебе сделку и позволить признать вину.

Афродита поднимает одну бровь.

– Предложить мне что?

– Сделку, – повторяет он. – Отрекись от этого толстолобого болвана и возвращайся домой. Будь мне верной женой, и я тебе все прощу.

Секундная стрелка каминных часов успевает щелкнуть два или три раза, прежде чем Афродита начинает сдавленно хихикать. Арес, с волнением ожидающий ее ответа, тоже разражается хохотом. Такой большой и такой громкий: он чувствует облегчение и не может этого скрыть.

– Ты думаешь, она бросит меня ради тебя? – Он напрягает свои внушительные мышцы. Они скользят под его сияющей кожей, словно дельфины. Один вид его тела производит на людей неизгладимое впечатление.

Гефест чувствует, как уверенность покидает его, но он зашел слишком далеко и теперь будет придерживаться своего плана, что бы ни случилось.

– Ты отказываешься от моего предложения? – говорит он. – Тогда тебя будут судить на Олимпе.

Золотая сеть, накрывшая их, как тяжелое покрывало, затягивается на концах и тянется вверх. Арес и Афродита словно попали в мешок для грязного белья, и их божественные тела изгибаются совершенного неприглядным образом. Сеть поднимается в воздух и кружится вокруг своей оси, как окорок, подрумянивающийся на костре.

– Что ты делаешь? – кричит Афродита. – Немедленно верни нас на землю.

– Ваше судебное заседание переходит на другой уровень, – отвечает бог в униформе коридорного. – Отец Зевс будет судьей, а другие боги – присяжными.

Лицо богини красоты приобретает нежно-зеленый оттенок. Подумать только, весь пантеон бессмертных будет наблюдать за ее унижением. Нет ничего безжалостнее злых насмешек богов, и она, как богиня, прекрасно это понимает. К тому же никто не знает ее слабые места лучше, чем сестры. Эти чопорные маленькие девственницы, Артемида и Афина, всегда самодовольно смотрят на нее сверху вниз, с вершины своих моральных устоев. Может, она и болтается в воздухе, пойманная в мешок, как цыпленок, но у нее все еще осталось немного гордости. Лучше вести переговоры с мужем в этом роскошном отеле на Манхэттене, чем дрожать от страха на глазах у всей ее семьи.

– Гефест, – мягко говорит она. Афродита умеет говорить бархатным, нежным голосом, когда ей это нужно. – Может быть, у нас есть третий вариант? – Она видит, что муж готов ее выслушать, и продолжает немного напористее. – Мы втроем можем обсудить все прямо здесь, – она толкает Ареса локтем. – Мы останемся в сети и выслушаем тебя. Арес будет хорошо себя вести. Я уверена, что не стоит выставлять наши личные дела на всеобщее обозрение.

Гефест колеблется. «Личные дела» – территория Афродиты. В гостиничном номере она чувствует себя, как дома. Он подозревает, что его заманивают в ловушку, но жена в чем-то права. Отправившись на божественный суд и выставив напоказ свою семейную жизнь, ему тоже придется поступиться гордостью.

– Давай проясним, – медленно выговаривает он. – Ты отказываешься от суда присяжных?

– Да ладно тебе, – говорит Арес. – Ты кузнец, Аид тебя побери, а не адвокат.

Гефест поворачивается к своей жене.

– Хорошо, – наконец соглашается он. – Можем обсудить все здесь. Устроим частный суд, и я буду судьей.

– Судья, присяжный и палач? – возмущается Арес. – Это называется самосуд.

Гефест вдруг пожалел, что у него нет судебного пристава, чтобы тот ударил этого буйного обвиняемого дубинкой по голове. Хотя, пожалуй, это не совсем то, чем должен заниматься судебный пристав.

– Не обращай на него внимания, – успокаивает мужа Афродита. – Ты уже и так нас осуждаешь, так что можешь быть судьей, если тебе хочется.

Арес громко смеется.

– Послушай, старик, – говорит он. – Давай подеремся за нее, и пусть лучший бог победит.

Даже божественный разум Гефеста не может сосчитать, как много раз он представлял себе такое развитие событий. Сколько изощренного и хитроумного оружия он изобрел, мечтая, как однажды поставит на место своего дерзкого братца. Но это были пустые надежды: никто не может принять вызов бога войны. Гефест – далеко не дурак. Конечно, не считая тех случаев, когда дело касается его жены. Он создает для себя из воздуха судейский стол и молоток.

– Призываю всех к порядку, – произносит бог огня. – Да начнется суд.



Декабрь 1942

Суд на Манхэттене

Гефест опускает золотую сеть обратно на диван и расширяет ее, позволяя своим пленникам устроиться поудобнее. Теперь они могут сесть и даже встать, но сеть все равно не позволит им далеко уйти.

– Богиня, – обращается он. – В деле Гефеста против Афродиты вы обвиняетесь в супружеской неверности. Что вы на это скажете?

Несколько секунд Афродита обдумывает свой ответ.

– Что я нахожу все это крайне забавным.

Арес фыркает от смеха.

– Я обвиняю вас в неуважении к суду, – объявляет Гефест. – Что вы скажете в свою защиту?

– По какому из обвинений? – уточняет богиня. – Неверность или неуважение?

Ноздри Гефеста гневно раздуваются. Суд только начался, но уже превратился в нелепый фарс.

– По обоим.

– Ах, – говорит она. – Я повинна и в том, и в другом.

Гефест выдерживает длинную паузу.

– Ты признаешь себя виновной?

Она кивает.

– Ох, – бог огня не ожидал такого поворота событий. Все умные речи и хлесткие замечания, которые он подготовил, покинули его, словно предатели.

– Я тебя разочаровала, – в голосе Афродиты звучит сочувствие, в искренности которого не посмел бы усомниться ни один человек. – Тебе станет легче, если ты представишь нам свои доказательства?

Кто кем манипулирует? Она не напугана. Никакие доказательства не имеют для нее значения, но Гефест потратил не один месяц, чтобы их собрать, поэтому он все равно показывает свои находки суду. Свет тускнеет, и в воздухе перед ними возникает ряд изображений. Богиня любви и бог войны целуются в тени беседки. На заснеженной вершине вулкана Попокатепетль, утопающей в алых лучах заката. Держат друг друга в объятиях рядом со статуей на острове Пасхи и на белом песке греческого острова Закинф.

– Гермес, – бормочет помрачневшая Афродита. – И зачем только Зевс дал ему фотоаппарат?

Если Гефест и надеялся, что его жена сгорит от стыда, увидев его неопровержимые доказательства, то его ждало только разочарование. Она бесстыдна. Его брат – тоже. Было глупо надеяться, что ему удастся побудить их к раскаянию. Изображения растворяются в воздухе, и в комнате повисает тяжелое молчание. Афродита внимательно следит за мужем, пока в его голове вихрем проносятся десятки мыслей. На что он надеялся? На слезное раскаяние? Отрицание вины? Он должен был догадаться, что это не сработает, но отчаяние затуманило разум бога-кузнеца. Из всех живых созданий, рожденных космосом, он один не может помолиться богине любви и попросить у нее помощи в разрешении своих семейных проблем. Несчастный олух.

– Гефест, – мягко говорит Афродита. – Неужели ты устроил этот суд только для того, чтобы я призналась в том, чего не стыжусь и не отрицаю?

– Тебе стоило бы стыдиться.

– На самом деле тебя мучает совсем другой вопрос. Ты хочешь знать, почему я тебя не люблю.

– Это просто, – встревает Арес. – Она любит меня.

Судя по всему, Афродита находит его слова уморительными, и он недовольно скрещивает свои огромные руки на груди. Отсмеявшись, богиня смахивает с глаз слезинки и снова начинает говорить:

– Я не люблю ни одного из вас.

Арес резко выпрямляется и нелепо выпячивает нижнюю губу.

– Гефест, – продолжает Афродита, и он чувствует, как из судьи превращается в свидетеля на допросе. – Ты любишь меня?

Бог огня не знает, что ей ответить. Чего она добивается? Ему отчаянно хочется, чтобы его тупоголовый брат прямо сейчас провалился сквозь землю.

– Я сама отвечу на этот вопрос, – вдруг говорит она. – Конечно, ты не любишь меня.

– Я… Это… – запинается Гефест. – Я пришел сюда, потому что хочу…

– Никто не может меня любить, – перебивает Афродита. – Никто.

– О чем ты говоришь?

– Это цена, которую должна платить богиня любви.

Низкий голос Ареса нарушает тишину.

– Что за чушь, – говорит он. – Отец Зевс заставил тебя выйти за него замуж только потому, что другие боги готовы были поубивать друг друга за твою руку. Он свел вас вместе, чтобы избежать гражданской войны. Все мы хотели тебя.

Она пожимает плечами.

– Я знаю, что вы все хотели меня, – скромность никогда не была ее отличительной чертой, но скромного бога вообще сложно найти. – Я – источник любви, но никто никогда не полюбит меня по-настоящему. Я наполняю все живое страстью, но сама никогда не познаю настоящую страсть.

Арес раздраженно вскидывает руки.

– Ты сошла с ума! Ты читала Гомера? Или Гесиода?

– Богиня, – тихо говорит Гефест. – Что ты хочешь сказать?

Она не сводит с него долгого пронзительного взгляда, от которого кузнец невольно съеживается.

– Вы – боги-мужчины – просто алчные свиньи, – непреклонно заявляет Афродита. – Надо отдать тебе должное, муж мой: ты не так ужасен, как остальные. Вы вечно хвастаетесь своими достижениями. В ваших сердцах не больше любви, чем в чугунной наковальне. Непостоянные, своенравные и эгоистичные. Вы не способны любить, точно так же, как не способны умереть.

– Мы эгоистичные? – возмущается Арес. – Ты и сама – далеко не Флоренс Найтингейл[2].

– Ты меня не знаешь, – отвечает она. – Как не знаешь и о моих добрых делах. Я понимаю, что ты думаешь о моих «глупых романах», – богиня повернулась к Гефесту. – Я могу найти смертного, который влюбится в меня, но это будет преклонение, а не любовь. Я идеальна, а смертные не могут искренне любить идеал. В конце концов, человеческие иллюзии рушатся, и это их уничтожает.

Гефест смотрит на нее, абсолютно сбитый с толку. У Афродиты нет никого, кто бы ее любил? У него, бога огня и кузнецов, всегда достаточно руды и горючего. Арес – бог войны – наслаждался кровопролитными сражениями, как никто другой за всю историю человечества. У Артемиды никогда не заканчивались олени для охоты. В морях и океанах полно соленой воды для Посейдона. А его жена – прекрасная богиня любви – одинока?

– Ты знаешь, каково это? – говорит Афродита. – Провести вечность, принимая участие в каждой истории любви: мимолетной и бессмертной, банальной и великой. Я погрязла в любви с головой и рисую оттенками страсти, как художник красками. Я все это чувствую. – Она обняла себя руками, как будто в комнате вдруг стало холодно. – Я завидую смертным. Они слабые, и страдания оставляют в их душах незаживающие раны, но именно поэтому они способны любить. – Богиня качает головой. – Нам ничего не нужно. А они нуждаются друг в друге, и в этом их счастье.

– Да, но они умирают, – замечает Арес.

– Почему ты никогда не говорила этого раньше? – спрашивает Гефест.

– А зачем? – хмурится Афродита. – Какое тебе дело? Ты думаешь, что моя работа – сплошные глупости. Ты даже не выходишь из своей кузни.

Она права. Правда, он не считает ее работу глупостью, по крайней мере, не совсем. Просто она кажется богу огня незначительной. Железо – вот что по-настоящему прочно. Железо и камень. Но человеческая привязанность? Гефест – и это подтвердит любой, кто изучает историю Древней Греции, – не вчера родился.

Афродита все еще ежится от холода, хотя, по природе своей, не может его чувствовать. Гефест дует на огонь, и тот разгорается с новой силой, стремясь вырваться из-за каминной решетки. Языки пламени отбрасывают на лицо Афродиты яркие блики, и она склоняет голову набок.

– Хочешь увидеть настоящую любовь?

Гефест поднимает взгляд и видит, как блестят ее глаза.

– Хочешь услышать о моих лучших произведениях?

– Да, – отвечает Гефест и сам удивляется своим словам. – Хочу.

С другой стороны дивана слышится недовольное рычание, но богиня не обращает на Войну внимания.

– Я расскажу тебе историю об обычном юноше и обычной девушке. Настоящую историю. Нет, даже лучше. Две истории.

Арес поднимает голову.

– Мы уже знаем эти истории?

– Вряд ли, – отвечает она. – Ты никогда не обращаешь внимания на девушек.

– Не соглашусь, – усмехается он.

– Я говорю не об их телах, – Афродита закатывает глаза. – Тебя совершенно не интересуют их жизни.

– Уф, – бог войны снова откидывает голову на бархатную спинку. – Я сразу понял, что это будет скучно.

Глаза Афродиты вспыхивают.

– В моих историях найдется кое-что интересное и для тебя. Например, солдаты Великой войны. Первой мировой войны. Ты сразу узнаешь их имена и звания и, может, даже вспомнишь какие-то отрывки из их жизней.

Афродита мрачно смотрит в окно на вечернее небо. Освещение Большого Яблока потускнело, на случай, если откуда ни возьмись появятся бомбардировщики Люфтваффе, но даже мировая война не может окончательно погасить огни города, который никогда не спит.

Арес смотрит на прелестное лицо Афродиты и на нелепые черты Гефеста. В который раз бог войны спрашивает себя, чего хотел добиться Зевс, связывая этих двоих узами брака. Настоящее проклятие – быть привязанной к этому чудовищу! Особенно для кого-то столь прекрасного, как она. И почему внутри у Ареса все клокочет от ревности? Даже сейчас, когда кузнеца и богиню разделяет золотая сеть, между ними остается незримая связь, которую он не может отвоевать или уничтожить. Это кажется невероятным, но Гефеста и Афродиту связывает серебряная нить, и из-за нее прекрасная богиня никогда не будет полностью принадлежать Аресу. Но чего он хотел? В конце концов, они женаты.

– Богиня, – Афродита встречается взглядом со своим мужем, и он указывает на нее судейским молоточком. – Можешь предоставить нам свои доказательства, – когда она наклоняет голову, он незаметно улыбается в усы. – Рассказывай свою историю.

Арес закатывает глаза.

– О, боги, – стонет он. – Принесите горячие клещи, раскаленное клеймо! Что угодно, только не история любви!

Афродита бросает на него раздраженный взгляд.

– Она вечно болтает, – говорит Арес. – Рассказывает мне о каких-то идиотских романтических посланиях, случайных поцелуях, и как долго они длились, и, во имя волос Медузы, во что влюбленные были одеты.

– Богиня? – обращается Гефест к своей жене.

– М-м-м?

– Расскажи мне обо всем, – просит бог огня. – Пусть твоя история будет долгой.

Акт первый

Афродита

Хейзел – 23 ноября, 1917

Я впервые увидела Хейзел в Лондоне, в районе Поплар, на приходских танцах церкви Святого Матфея. Это было в ноябре 1917 года.

В тот год мероприятие проводилось с благотворительной целью: собрать посылку из носков и банок Боврила[3] для солдат во Франции, но на самом деле это были обыкновенные танцы, которые церковь проводила каждую осень.

Пока остальные были заняты светскими беседами и флиртом, Хейзел словно приклеилась к пианино, наигрывая простые танцевальные мелодии. Пожилые дамы восторгались ее великодушием, ведь она жертвовала своим весельем ради окружающих, но Хейзел не обольщалась на этот счет. Она ненавидела выступать, но девушка скорее вогнала бы себе по спице в каждый глаз, чем стала бы заводить неловкие разговоры с молодыми людьми. Все что угодно было лучше этого, даже оказаться в центре внимания, играя на пианино.

Ей казалось, что она в безопасности, но музыка влекла меня к ней, как пчелу на мед. И, как оказалось, не только меня.

Молодой мужчина наблюдал за ее игрой с другого конца зала. Он видел ее руки и сосредоточенное выражение лица. Незнакомец старался не пялиться на нее в открытую, правда, не очень успешно. В конце концов, он закрыл глаза, но его воображение продолжило рисовать высокую, прямую фигуру пианистки в бледно-лиловом кружевном платье, с темными волосами, склоненной над клавишами головой и слегка приоткрытыми губами, тихо выдыхающую в такт музыке.

О, в ту минуту, как я увидела этих двоих в одной комнате, я все поняла. Я поняла, что они могут стать моим шедевром. Не каждый день находишь два таких особенных сердца.

И вот я села рядом с Джеймсом, пока он смотрел на Хейзел, и поцеловала его в щеку. Честно говоря, в его случае, мне совсем необязательно было это делать, но у него были такие милые щечки, что я просто не удержалась. Он старательно побрился ради этих танцев, ну что за очаровашка.

Джеймс внимательно наблюдал за пианисткой, впитывая ее музыку, как сладкую воду, в которой кубиком сахара была сама Хейзел, и в какой-то момент я даже ощутила укол ревности. Ни одна из девушек, что кружились вокруг, не имела для него значения. Он был из тех аккуратных молодых людей, которые очень внимательно относятся к своей одежде, словно их внешний вид может кого-нибудь оскорбить. Ему не стоило так переживать. Он не был красавчиком в привычном смысле этого слова, но в его темных карих глазах было что-то такое, что могло бы заставить Хейзел ненадолго забыть про Шопена. Ей стоило лишь поднять на него взгляд.

Я скользнула на скамеечку для пианино рядом с Хейзел. Она была так поглощена своей музыкой, что даже не заметила моего появления. Конечно, меня почти никто не замечает, но только совсем бессердечные не чувствуют, что вокруг повеяло каким-то новым настроением. Может, это мои духи. Может, что-то большее. Там, куда я прихожу, пахнет любовью.

Из присутствующих молодых людей лишь немногие еще не отправились на поля сражений. Большинство находились в увольнении (по медицинским причинам или просто на временном отдыхе). Все девушки, к их чести, очень внимательно отнеслись к тем, кто вернулся с ужасными травмами, заставляя раненых чувствовать себя прекрасными принцами. Некоторые парни работали на оружейных заводах. Бывало, что люди смотрели на них, как на трусов, избегающих войны, но эти девушки были приветливы и к ним. Местные барышни оказались очень практичными, предпочитая доступного кавалера далекому, фронтовому возлюбленному. Несколько особо предприимчивых дам решили подстраховаться и ухватились за обе возможности, намереваясь не упустить ни одной.

Эти юные леди были либо работницами фабрик по производству военного снаряжения, либо служанками в частных домах, хотя по возрасту им еще полагалось учиться в школе. А еще была Хейзел. Она играла как дочь герцогини, обученная лучшими репетиторами, хотя на самом деле происходила из семьи эстрадного пианиста и заводской белошвейки. Отец Хейзел стучал по клавишам в варьете все ночи напролет, чтобы свести концы с концами, но он привил дочери любовь к классике. Бетховен, и Шуберт, и Шуман, и Брамс. Она играла как ангел.

Джеймс чувствовал, как ее ангельская музыка наполнила зал.

Бедный Джеймс. Он попал в затруднительное положение. Единственная девушка, с которой он хотел бы заговорить, несла на себе ответственность за все мероприятие. Прервать ее игру было немыслимо, но по окончании танцев она сразу исчезла бы в толпе.

Хейзел дошла до рефрена, и я подняла ее подбородок навстречу внимательному взгляду Джеймса.

Она наконец-то рассмотрела его лицо, и оба пришли в такое смятение, что не могли оторваться друг от друга.

Хейзел продолжала играть, но она уже заглянула в глубину его карих глаз и теперь ощущала легкий трепет от того, что кто-то по-настоящему ее увидел.

Но музыка не ждет, поэтому она играла, не останавливаясь ни на мгновение. Хейзел больше не поднимала глаза на Джеймса. Только после того, как произведение подошло к концу, она украдкой взглянула в его сторону, но его там уже не было. Он ушел.

Я замечаю все эмоции, которые люди пытаются скрыть от всех, даже от самих себя. Хейзел тихо выдохнула от разочарования. Ей хотелось снова поймать его взгляд, чтобы понять, неужели между ними и правда проскочила искра?

«Хейзел, дорогая, какая же ты идиотка», – сказала она самой себе.

– Прощу прощения, – произнес голос за ее спиной.

Афродита

Первый танец – 23 ноября, 1917

Повернувшись, Хейзел увидела оливковый галстук, аккуратно заправленный в серый твидовый пиджак, а чуть выше – лицо молодого человека с темно-карими глазами.

– Ох, – выдохнула Хейзел и быстро встала со своего места.

– Привет, – сказал он очень серьезным тоном, как будто за что-то извинялся. Его лицо выражало какую-то официальную торжественность. У него была тонкая фигура, начищенные до блеска туфли и отглаженная рубашка. Хейзел опустила голову, дожидаясь, пока с ее лица сбежит краска смущения. Скрывались ли за этими туфлями такие же ноги, как у ее отца: покрытые темными волосами? «Глупая, глупая мысль!»

– Простите, – сказал молодой человек. – Я не хотел вас напугать.

– Все в порядке, – ответила Хейзел. – Я ни капли не испугалась.

Неправда.

Нос девушки защипало от запаха лавровишневой воды после бритья и чистой, выглаженной одежды. У юноши были впалые, гладкие щеки, и Хейзел вдруг захотелось коснуться его лица. Она так испугалась этого порыва, что уже приготовилась бежать к выходу.

– Я хотел сказать, – начал молодой человек, – что мне очень понравилась ваша игра.

Наконец-то Хейзел могла следовать заученному сценарию. Родители научили ее, как отвечать на комплименты после сольных выступлений.

– Спасибо большое, – сказала она. – Вы очень добры.

Это был механический ответ, заученный наизусть, и юноша это понял. По его лицу пробежала тень. Бедняга. У него был всего один шанс поговорить с ней, и всего одна вещь, которую стоило бы сказать: как он влюбился в ее музыку, как она унесла его далеко-далеко из этого места, из этого вечера, всего за неделю до того, как он отправится на Западный фронт, где молодые мужчины, такие же, как он, погибают целыми отрядами, и что она подарила ему возможность отрешиться от реальности своей искренней и всепоглощающей игрой. Но правила приличия позволили сказать лишь то, что ему понравилось ее исполнение, и он от всей души надеялся, что девушка почувствует, какую мысль он так отчаянно хотел донести.



А теперь на него смотрели ее большие и глубокие глаза, обрамленные длинными, темными ресницами.

Бедный Джеймс.

Хейзел поняла, что он хотел сказать. Она проглотила свой страх и посмотрела ему в глаза.

– Правда, – сказала она. – Спасибо.

Тень исчезла с его лица.

– Меня зовут Джеймс. – Он протянул ей руку.

Она пожала его теплую и сухую ладонь, чувствуя неловкость за свои грубые, жесткие пальцы пианистки. К слову, Джеймс описал бы ее руки совсем иначе.

– А как ваше имя? – он улыбнулся, и я сама чуть не упала в обморок, не говоря уже о Хейзел.

Она покраснела. Если бы в тот момент ее щеки разгорячились еще чуть больше, она, наверное, взорвалась бы.

– Я Хейзел, – ответила она. – Хейзел Виндикотт.

– Приятно познакомиться, мисс Виндикотт, – Джеймс выгравировал ее имя в хранилище своей памяти. Хейзел Виндикотт. Хейзел Виндикотт.

– Взаимно, мистер Джеймс, – сказала пианистка.

Он снова улыбнулся, и на его щеках появились ямочки.

– Можете называть меня просто Джеймс. Моя фамилия – Олдридж.

Тучная дама, которая и организовала это мероприятие – Луиза Прентисс – подошла, чтобы возмутиться, почему остановилась музыка. Женщина преклонного возраста, моя любимица по имени Мэйбл Кибби, тут же появилась из ниоткуда, как суслик из норы.

– Мисс Виндикотт усердно трудилась весь вечер, – сказала она. – Наверняка ей нужно передохнуть. Я могу ненадолго ее заменить. Думаю, я знаю пару мелодий, которые понравятся молодежи.

Прежде чем Хейзел смогла возразить, Мэйбл Кибби оттеснила ее от пианино и подтолкнула к Джеймсу со словами:

– Иди потанцуй.

В мгновение ока Джеймс отвел девушку к танцевальной площадке и предложил ей руку. Завороженная его ямочками на щеках и румянцем, Хейзел вложила левую ладонь в руку молодого человека, а правую опустила ему на плечо.

Мэйбл Кибби начала с медленного вальса. Джеймс прижал Хейзел к себе, насколько он мог осмелиться.

– Боюсь, я не умею танцевать, – призналась Хейзел. – Поэтому я предпочитаю всегда сидеть за пианино.

Джеймс тут же остановился.

– Вы не хотите танцевать?

Хейзел сосредоточилась на его галстуке.

– Нет, почему же. Только не смейтесь надо мной.

– Я бы не стал, – серьезно ответил он и вновь начал двигаться в такт музыке.

– Даже если я споткнусь и упаду? – Она надеялась, что это прозвучит как шутка.

Он едва заметно напряг руку, поддерживающую ее за спину.

– Я не позволю вам упасть.

И он сдержал слово.

На самом деле Джеймс был хорошим танцором, не особо эффектным, но грациозным. Хейзел почти никогда не танцевала, но музыкальный слух позволял ей не сбиваться с ритма. Джеймс вел девушку, и ей оставалось только следовать его движениям.

Я села рядом с Мейбл Кибби и просто наблюдала за ними. Этот танец мог стать началом или концом: все зависело от тысячи мелких деталей. Заговорят ли они друг с другом? Вдруг кто-то скажет слишком много? Или ляпнет какую-то глупость? Стоит ли мне вмешаться?

– У них все получится, – вдруг сказала Мейбл Кибби, бросив на меня короткий взгляд.

– Ох, Мейбл Кибби, – прошептала я. – Неужели ты меня видишь?

Она перевернула страницу с нотами.

– Я всегда тебя видела, – ответила она. – Но сегодня ты выглядишь еще лучше, чем обычно.

Я слегка приобняла ее.

– Ты очень мила.

Она задорно мне подмигнула.

– Приятно видеть, что ты все еще присматриваешь за молодыми, – сказала Мейбл. – Эта ужасная война. Они нуждаются в тебе как никогда.

– Не только за молодыми, – я кивнула в сторону бодрого пожилого джентльмена в другом конце зала. – Не хочешь, чтобы я представила тебя кое-кому?

Мейбл засмеялась.

– Нет, благодарю, – вздохнула она. – Хватит на мой век романов.

В тот момент мы обе увидели потускневшую свадебную фотографию, пустое кресло и надгробную плиту.

– Кто сказал, что ты не можешь начать еще один? – спросила я.

Она дошла до рефрена и перевернула нотную страницу обратно.

– Лучше позаботься о мисс Хейзел.

Так я и сделала.

Они уже обсудили основные детали. Ей было восемнадцать. Ему – девятнадцать. Хейзел – единственный ребенок пианиста и белошвейки из района Поплар. Она окончила школу и готовилась к поступлению в музыкальную консерваторию. Джеймс родился в Челмсфорде, и у него были младшие брат и сестра: Мэгги и Бобби. Его отец работал преподавателем математики в средней школе, а сам Джеймс – в строительной фирме, хотя теперь это осталось в прошлом. Ему пришлось приехать в Лондон и остановиться у своего дяди, чтобы получить военную форму и снаряжение, прежде чем его отправят на службу во Францию.

Война.

Тебе стоило бы на это посмотреть, Арес. Прощание навсегда.

Ведь именно ты – причина, по которой все собрались на танцах в тот вечер. Война была в каждой проповеди, каждом уличном знаке, каждой новостной сводке, каждой молитве, прочитанной над безвкусным и скудным солдатским пайком.

И так из простого парня Джеймс превратился в патриота и героя, готового служить богу, королю и стране.

А Хейзел из незнакомки за пианино превратилась в причину того, почему эта война вообще имела смысл, в символ всего чистого и прекрасного, за который стоило умереть.

Когда я отыскала их глазами, они склонились друг к другу, как две плачущие горлицы[4].

Джеймс был крайне вежливым юношей, и не посмел бы прижать Хейзел слишком близко к себе во время первого танца, но это еще не значило, что ему не хотелось. Сама Хейзел так расслабилась в руках этого красивого молодого человека, где ей было так тепло и спокойно, что к концу песни уже прижималась лбом к его щеке, сама того не осознавая. Эту же щеку она хотела погладить всего несколько минут назад, и теперь в каком-то смысле добилась своего. Сперва девушка смутилась, но другие танцоры аплодировали, а Джеймс убаюкивал ее в своих объятиях, и она поняла, что может не извиняться.

Луиза Прентисс начала объявлять благодарности всем, кто принял участие в организации вечера, но Мейбл Кибби, весело мне подмигнув, прервала ее речь новой мелодией, еще более чувственной, чем предыдущая. Пока остальные танцоры бросились искать себе партнеров, Хейзел и Джеймс так и остались вместе, не отпуская рук.

Если бы я не смогла связать этих двоих к концу второго танца, Зевс был бы волен сделать Посейдона богом любви, а я бы отправилась присматривать за рыбами.

Я могла бы наблюдать за ними целую вечность. К тому моменту не только мои глаза пристально следили за тем, как Хейзел Виндикотт, известная в приходе за скромность и игру на пианино, танцует с молодым высоким незнакомцем. Когда песня закончилась, девушка открыла глаза и увидела лицо Джеймса и лица других прихожан, которые шептались и переглядывались между собой.

– Мне пора идти, – сказала Хейзел, отстраняясь. – Люди скажут…

Ее накрыла волна стыда. Как она могла прервать этот особенный момент из-за страха перед окружающими?

Он ждал, открыто и спокойно, без капли подозрений. В конце концов, она ничего не должна этим людям.

– Спасибо, – выдохнула девушка. – Я прекрасно провела время.

Она смущенно подняла голову и посмотрела в его темно-карие глаза. «Ты замечательная», – говорили они.

«Как и ты», – ответили ее глаза с длинными ресницами.

– Мисс Виндикотт, – начал он.

– Зовите меня Хейзел, – сказала она с легким волнением. Не слишком ли это дерзко с ее стороны?

На его щеках вновь появились ямочки, и она готова была растаять. Другие люди не имели значения. Пусть себе сплетничают.

– Мисс Хейзел Виндикотт, – сказал Джеймс. – Через неделю я отправляюсь на службу.

Она кивнула.

– Я знаю.

Он уже говорил ей, и это была ужасная новость. Некоторые знакомые Хейзел уже погибли на войне.

Джеймс сделал шаг к ней.

– Мы можем увидеться еще раз, до того, как я уеду?

Она поразмыслила над этим скандальным предложением. Такое поведение не было в порядке вещей. Знакомство и общение должно происходить в присутствии какой-нибудь пожилой леди, которая будет строго следить за тем, чтобы все оставалось в рамках пристойности. Каждый шаг, каждое слово должно быть одобрено родителями. Крупные дамы рассекали воды церковного социального океана, как военные линкоры, выискивая неподобающие объятия и тайные поцелуи. Война ослабила строгость общественных нравов, но лишь немного.

Джеймс заметно стушевался. Он сказал слишком много. Все шло слишком быстро. От этих мыслей его затошнило, но разве у юноши был выбор? У него оставался всего один шанс узнать Хейзел Виндикотт, девушку за пианино.

– Вы позволите? – снова спросил он.

В дверях появился отец Хейзел.

– Когда? – спросила она.

Он улыбнулся.

– Как можно скорее.

– Надолго? – спросила Хейзел.

– Сколько вы разрешите.

Наступил момент, когда Хейзел должна была вежливо отказаться, придумать оправдание, поблагодарить его за служение короне и бежать подальше от этого обреченного мальчика. Ей стоило бы сказать «нет».

– Я не против.

Она впервые улыбнулась ему. Бедное сердце Джеймса могло бы остановиться прямо в этот момент, если бы он не был молодым и здоровым.

Хейзел продиктовала юноше свой адрес. Убедившись, что на них больше никто не смотрит, а ее отец разговорился с кем-то из прихожан, она поднялась на цыпочки и поцеловала Джеймса в щеку.

Джеймс Олдридж даже не подозревал, что получил уже второй подобный поцелуй за этот вечер, но прекрасно осознавал, что рискует отправиться на фронт влюбленным солдатом.

Эта мысль пугала его больше, чем все немецкие ракеты, вместе взятые. Может, ему лучше отступить? Должен ли он развеять эту фантазию и больше не искать встречи с юной пианисткой?

Музыка. Ресницы. Волосы, пахнущие сиренью. Легкое касание ее губ на его щеке.

И еще раз музыка.

То, как он должен был поступить и как ему хотелось поступить: эти два решения не имели между собой абсолютно ничего общего.

Афродита

Поцелуй (Часть I) – 23 ноября, 1917

Если тот поцелуй стал для Джеймса причиной бессонной ночи и приятного замешательства – он был не одинок. Только для Хейзел это волнение было вызвано другими причинами. Что вообще на нее нашло? Почему она поцеловала Джеймса, и что он о ней подумал? О ней, Хейзел Виндикотт, которая даже не смотрела в сторону юношей? О правильной, серьезной молодой леди, которая держала себя в рамках приличий, пока остальные девушки… чем бы они там ни занимались. Неужели Джеймс подумал, что она одна из тех, кто целует всех кавалеров при первом же знакомстве?

Она шла домой с отцом, застегнув пальто до самого подбородка. Ночь была необыкновенно холодной. Она все еще чувствовала тепло Джеймса, и как осторожно он сжимал ее ладонь во время танца. Ее тело помнило, как они двигались в такт музыке и как в конце второй песни он прижал ее чуть ближе.

– Кто-то сегодня неплохо потанцевал, а? – заметил ее отец.

Осознав, что она выдала себя, протягивая руки воображаемому Джеймсу, Хейзел страшно смутилась.

– Миссис Кибби подумала, что это пойдет мне на пользу, – сказала она.

«Решила винить во всем миссис Кибби? Трусиха!»

Ее отец – высокий мужчина с длинными руками, ногами и пальцами, чьи щеки уже были покрыты глубокими морщинами – положил руку ей на плечи.

– Миссис Кибби права, – сказал он. – Тебе нужно жить и веселиться, моя девочка, а не проводить все дни со стариками, такими, как мы с мамой.

Хейзел положила голову отцу на плечо.

– Не говори глупостей, – пожурила она. – Вы не старики.

– Скажи это Артуру.

«Артуром» ее отец называл артрит, поразивший его запястья и костяшки пальцев.

– Я серьезно, Хейзи. Ты должна проводить больше времени со своими ровесниками. Только пообещай мне, что не влюбишься в солдата. Иначе останешься с разбитым сердцем.

Девушка кивнула, стараясь не смотреть отцу в глаза. Она не могла ничего ему пообещать.

«Ради бога, – сказала она самой себе. – Ты не влюблена в этого юношу. Вы едва встретились и станцевали два танца. В любовь с первого взгляда верят только люди с ватой в голове».

Но разве не она поцеловала его в щеку?

Афродита

Поцелуй (Часть II) – 23 ноября, 1917

Почему же Хейзел поцеловала его в щеку?

Этот вопрос мучил Джеймса, пока он кружил по кварталу святого Матиаса. Вверх по бульвару Вудсток, вдоль Ост-Индской дороги, вниз по Хейл-стрит и обратно. Прохладный ветер, дующий с Темзы, приносил крики чаек и стук верфи. Впереди мелькали огни Поплара.

Это был дружелюбный жест с ее стороны? Наверняка она вкладывала в этот поцелуй такой смысл: «Не надейся на большее, странный незнакомец. Так я проявляю свою доброжелательность. Патриотическую благодарность. Вот быстрый поцелуй в щеку в качестве доказательства. Теперь прощай».

Джеймс вздохнул. Он уже слышал о таком. О девушках, которые раздавали благосклонные поцелуи солдатам на вокзалах и новобранцам на призывных пунктах.

Вот сюда. Прямо здесь, на его щеке. Он провел по этому месту пальцами.

Джеймс прошел мимо пары, целующейся в темном дверном проеме. Такое поведение точно не понравилось бы Луизе Прентисс. Это напомнило ему о той единственной улыбке, которая заиграла на губах Хейзел и заставила его размышлять о том, какого было бы их целовать?

Да что с ним не так?

Он решил, что дело в войне. Война затуманила его разум. Война практически привела весь мир на грань безумия. Торопливые военные свадьбы, осиротевшие военные дети и ежеминутные влюбленности. Дешевый, неубедительный спектакль.

Но стоило Джеймсу закрыть глаза, как в мыслях снова всплывали воспоминания о юной пианистке в его руках.

Он все еще мог видеть, как отец Хейзел помогает ей надеть пальто и уводит ее из зала. Джеймс мог бы незаметно последовать за ними, но такое поведение было не в его правилах. Это было бы совершенно неприлично.

Ее адрес. Стала бы Хейзел давать ему свой адрес, если бы ее намерения были только дружелюбными?

Проходя мимо целующейся парочки в третий раз, Джеймс решил, что пора идти домой. Он пересек Ост-Индскую дорогу и пошел по Керби-стрит, которая вела к квартире его дяди. Его взгляд скользил по театральным афишам и призывным плакатам военно-морского флота. Достигнув перекрестка Керби и Гранди, он остановился.

Хейзел говорила, что живет на углу Гранди и Байгроув. Второй этаж, над парикмахерской.

Конечно, она уже дома. Мирно спит в своей кровати. Какой вред в том, что он немного свернет с пути и прогуляется по району? Все равно он собирался подстричься. К тому же завтра он вернется для того, чтобы побриться, и заодно… что? Постучится в ее дверь?

В голове отчаянно билось осознание того, насколько нереалистичны его мысли.

У него были чистые намерения. Он не шпионил. Ему всего лишь хотелось увидеть шторы, за которыми юная пианистка проживала свою светлую жизнь. Джеймс совершенно невинно, по-детски, представлял себе, как она спит на мягкой подушке, ее темные ресницы дрожат, длинные волосы разметались вокруг головы, а тонкие руки играют Шопена в ее снах.

Афродита

Бессонница – 23 ноября, 1917

Тем временем у Хейзел сна не было ни в одном глазу. Она переоделась в ночную сорочку, распустила волосы и села на низкий диванчик у окна ее комнаты, обняв колени, чтобы посмотреть вниз, на улицу. Этажом выше играл граммофон двух старых дев – сестер Форд, и до девушки доносились слова арии «Мое сердце открывается звуку твоего голоса». Для оперы было уже поздновато, но Хейзел не возражала.

Джеймс Олдридж. Славное имя, не каждый мог бы таким похвастаться.

Она станцевала два танца с незнакомцем и поцеловала его в щеку?

Она прижалась своей горящей щекой к холодному оконному стеклу.

Разве еще утром этого совершенно обыденного дня она могла подумать, что к вечеру ее мозги превратятся в такую кашу? Она всего лишь согласилась оказать услугу миссис Прентисс и сыграть для солдат из Попларского госпиталя, которые шли на поправку.

Джеймс Олдридж. Он должен отправляться на войну. Он пройдет необходимую подготовку, а затем – прямиком в окопы. На этом оборвется не только их короткое знакомство, но, скорее всего, и его жизнь.

Конечно, он может выжить, но его жизнь, такая, какой он ее знал, все равно закончится. На улицах Лондона нередко встречались солдаты, с почестями отпущенные из армии. Все они были страшно искалечены: одни неловко перекатывались на инвалидных креслах, прикрыв обрубки, оставшиеся вместо ног, другие заправляли рукава в карманы пиджака, чтобы спрятать отсутствие руки, а лица третьих были покрыты уродливыми шрамами в тех местах, где шрапнель разодрала кожу.

Хейзел это знала. Вся Британия знала, какую цену эти молодые мужчины платят каждый день, чтобы остановить проклятого Кайзера. Злого, глупого, мерзкого человека, чья армия хлынула на Европу, как черное наводнение.

От мыслей об этой ужасной цене, чья метка уже стояла на лице юноши с темно-карими глазами, ее глаза наполнились слезами. Из-за этого Хейзел не увидела на углу улицы одинокую фигуру, чей взгляд был устремлен вверх, к ее окнам.

Афродита

Королевская борода – 23 ноября, 1917

Вот и она. парикмахерская. «Королевская борода». Джеймс улыбнулся. Если первый этаж был бородой, то второй – носом? Шутка была настолько плоха, что юноша тихо прыснул.

Темные окна второго этажа отражали тусклый, круглый фонарь, стоявший на углу улицы. В свете третьего этажа были видны очертания граммофона. До него доносились звуки грустной оперной арии. Меццо-сопрано. Очень романтично.

Но нигде не было и намека на Хейзел Виндикотт. Неужели она назвала неправильный адрес?

Он зашел за угол и остановился. Юная пианистка прислонилась к окну, совершенно потерянная в своих мыслях. Джеймс видел длинные волосы, упавшие ей на спину, и воротник белой сорочки.

От ее мечтательного вида ноги Джеймса как будто приросли к тротуару.

Днем вся улочка наполнялась звуками игры на пианино. Парикмахеру «Королевской бороды» очень повезло, ведь он мог слушать ее музыку целый день, щелкая своими ножницами.

«Джеймс Олдридж, – сказал он себе. – Ты только что с ней познакомился. Ты совсем ее не знаешь. И ты дурак».

Декабрь 1942

Вмешательство

– А он прав, – говорит Арес. – Эта история – скука смертная. Парень встречает девчонку, они немного танцуют и без памяти влюбляются. И что с того? Ничего не случилось.

Афродита прищуривается.

– Все случилось.

Арес закатывает глаза.

– Переходи к интересной части, – говорит он. – Расскажи про фронт. Про поле брани. Вот где случаются военные истории.

– Тебя кто-то спрашивал? – дипломатично вмешивается Гефест.

– Это не военная история, – говорит Афродита. – Это моя история, и я буду рассказывать ее так, как пожелаю.

– Продолжай – поддерживает Гефест. – Мне интересно.

– Какой ты зануда, – ворчит бог войны. – Слушай. Я знаю эту историю. – Два тепличных цветка пересеклись взглядами и бум – уже без ума друг от друга. Им кажется, что они изобрели романтические чувства, и никто до них такого не испытывал. Они молча страдают пару дней, а потом он отправляется на войну. Это ужасно: он скучает по девчонке, она скучает по нему, и я сейчас просто расплачусь – так это трогательно. Сначала они обмениваются письмами, но очень скоро траншеи превращают его из любовничка в обыкновенного мальца, который пытается сделать все, чтобы его лицо не сожрали крысы. Она занимается волонтерством, – Арес презрительно фыркает. – В самоотверженной попытке стать полезной своей стране и тем мальчишкам, которых отправляют на войну. Пытается внести свой жалкий вклад. Она рыдает в подушку и не понимает, почему от него больше не приходит писем. Проходит время. Они оба становятся другими людьми. Вокруг разворачивается трагедия. Они винят меня во всех своих бедах. И так далее.

Если бы Арес был смертным, взгляд Афродиты уже оставил от него лишь обугленные кости.

– Ты закончил? – спрашивает богиня любви. Арес даже не собирается ей отвечать.

– Хочешь пить, дорогая? – Гефест призывает из воздуха бокал, наполненный амброзией, который появляется прямо в руке у Афродиты. Она кажется удивленной, но все равно делает глоток.

Гефест взбивает подушку с кровати и подкладывает под свою затекшую шею.

– Я здесь не потому, что мне хочется послушать тебя, разжигатель войн, – говорит он. – Я хочу послушать свою жену.

Арес смеется.

– Теперь ты учишься любви у смертных, кузнец?

– Тебе бы тоже не помешало у них поучиться, – говорит Афродита.

Афродита

Пойман с поличным – 23 ноября, 1917

Джеймсу казалось, что Хейзел его не заметила.

Но она все видела.

Не хочу хвастаться, но, возможно, я приложила к этому руку.

Вообще, я не собиралась вмешиваться, но только представьте эту сцену: пустынная улица, тусклая лампа, тени, печальная оперная ария, измятая ночная сорочка – что мне оставалось делать? Я же художница. Поэтому я направила ее взгляд вниз, на дорогу. Хейзел увидела на углу человека и отпрянула от окна. Когда он отвернулся, она присмотрелась повнимательней.

Это был Джеймс Олдридж.

Может, ей стоило возмутиться таким поведением? Но как ей могло не понравиться что-то настолько захватывающее?

Джеймс понял, что она смотрит на него, и лицо юноши словно озарилось. Он поднял руку в полуприветствии, а затем смущенно спрятал ее в кармане пальто и поспешил удалиться.

Афродита

Записка – 23 ноября, 1917

«Ты идиот, какой же ты идиот, – ругал себя Джеймс. – Подглядываешь в окна? Она должна была вызвать полицейских».

Позади него что-то скрипнуло, и он остановился.

Джеймс повернулся и увидел, как Хейзел перегнулась через подоконник, и ее длинные волосы рассыпались по плечам.

– Пссст, – позвала она и уронила что-то на дорогу. Затем она исчезла из виду, плотно закрыв окно.

Посреди уличного мусора Джеймс отыскал белый листок бумаги, хотя отчасти надеялся на кружевной платок. Но они находились не в Камелоте, а он не был рыцарем.

Юноша подошел к одинокому фонарю и развернул листок.

Завтра, в восемь часов.

Ее почерк был прямым и уверенным, а буквы напоминали нотные линии.

В кафе Дж. Лайонза, на Крисп-стрит в Гилфорде.

Джеймс Олдридж посмотрел на темные окна и улыбнулся. Мисс Хейзел Виндикотт пропала из виду. Может, она все еще наблюдала за ним сверху? Этого он не знал.

Но я знала. И, можете быть уверены, она смотрела на него.

Афродита

Кофейня – 24 ноября, 1917

Так как кое-кому, не буду показывать пальцем, очень уж хочется узнать все в мельчайших деталях, я опишу первые волнительные часы их встречи. Опустим ту часть повествования, в которой Джеймс и Хейзел проводят бессонную ночь, поднимаются ни свет ни заря, долго готовятся к выходу, наводя марафет, и тихо крадутся к выходу из дома, чтобы не потревожить спящих родителей или дядю. Не буду заставлять моих критиков выслушивать подробности о том, как по дороге к кафе Дж. Лайонза у юных влюбленных от волнения свело животы. Также я не буду упоминать их навязчивые сомнения и страхи, и как молодые люди упрямо отгоняли дурные мысли, убеждая себя в том, что им не о чем переживать.

Они не были виноваты в своем волнении. Сколько бы они ни ругали себя, пытаясь изображать безразличие, это было бесполезно: с таким же успехом они могли бы приказать себе не дышать.

Для Джеймса и Хейзел настало время познакомиться по-настоящему. Неужели все дело было лишь в магии музыки, лунном свете и танцах, или серый лондонский рассвет и чашка дешевого кофе заставят их испытывать те же эмоции, что и накануне?

Заведения Дж. Лайонза были разбросаны по всему Лондону, и Джеймса преследовал совершенно нелогичный страх прийти не в то кафе. Он пришел в назначенное место еще до восьми часов, и, увидев, что Хейзел еще нет, неловко помялся снаружи. Ровно в восемь он зашел в кафе, сел на скамейку у двери и смял свою шляпу лишь для того, чтобы ее расправить и затем – опять смять.

Хейзел опаздывала, что не удивительно, учитывая, как проходило ее путешествие по утреннему Лондону.

Она проходила через квартал, затем поворачивала и шла назад, чтобы снова вернуться, на этот раз пройдя чуть дальше, потом ее охватывала паника и она бежала в сторону своего дома. К тому времени, как Хейзел добралась к Дж. Лайонзу, по ее спине стекали мелкие капли пота, хотя утро выдалось довольно холодным. Наконец, затаив дыхание и надеясь, что от нее ничем не пахнет, она зашла в кафе.

Джеймс вскочил на ноги. Только после этого он сообразил, как нелепо это выглядит со стороны, и напрягся всем телом. Он понятия не имел, что делать со своим лицом.

Хейзел видела, как он подскочил, явно в приступе разочарования, и скривил лицо от отвращения.

Она так и думала. Должно быть, от нее ужасно воняло. Она ужасно выглядела. Она была ужасной. И пригласить его сюда было ужасной, ужасной идеей. Ее рука все еще лежала на дверной ручке, и девушка в панике обдумывала пути отступления. Ее родители не должны об этом узнать. Нужно сделать вид, что этого никогда и не происходило.

При виде ее испуганного лица у Джеймса сердце ушло в пятки. Освещенная лучами утреннего солнца и одетая в повседневную одежду, Хейзел была еще милее, чем вчера вечером, но ей, очевидно, хотелось убежать. Что он мог сказать, чтобы облегчить ее страдания и дать понять, что она может уйти, если хочет?

– Доброе утро, – он непроизвольно улыбнулся, потому что воспитанные люди всегда желают доброго утра с улыбкой на лице.

– Доброе утро, – она протянула руку, потому что именно так поступают воспитанные люди, когда недостаточно хорошо знакомы со своим собеседником и не могут поцеловать или обнять его.

Но вчера она его уже поцеловала. О, как унизительно!

Он сжал ее руку в своих ладонях и снова улыбнулся. Хейзел тут же забыла о своем плане побега. Возможно, причина была в запахе лавровишневой воды.

– Столик на двоих? – спросила я.

Они последовали за мной к укромному столику за углом. Джеймс отодвинул для Хейзел стул и снял с нее пальто. Оставался только один свободный крючок, поэтому он повесил свое пальто сверху и покраснел. Наконец, он занял место напротив Хейзел.

Я подумала, что люблю этого мальчика. В самом невинном смысле этого слова.

– Советую попробовать лимонный торт, – сказала я, протягивая им меню.

Тем утром официантки работали медленно. Мои потенциальные влюбленные балансировали на лезвии ножа, и если бы я не усадила их за стол, кто знает, что могло бы произойти. Поэтому я приняла облик почтенной официантки средних лет. Не могу передать, как меня раздражала безрадостная униформа работников Дж. Лайонза, но иногда приходится идти на жертвы.

И нет, я не считаю это жульничеством, вмешательством или манипулированием. Я всего лишь исполняла работу компетентного обслуживающего персонала. Иногда судьбы людей зависят от еще более банальных вещей, чем официантка, флиртующая с поваром на маленькой кухне лондонского кафе.

Хейзел и Джеймс изучали меню так внимательно, словно от этого зависели их жизни. Все что угодно, лишь бы не смотреть друг на друга. Я послала небольшое облачко симпатии по направлению к кухне, чтобы заставить настоящую официантку еще немного полюбезничать с мистером Кондитером, который вырисовывал на десерте кремовую розочку. Из-за этого мне пришлось обслужить еще несколько людей, но я вооружилась чайником горячего колумбийского кофе и сделала утро посетителей Дж. Лайонза немного лучше. Особенно мне запомнился один тучный, лысый джентльмен. Думаю, старый негодник сразу заподозрил, что я не та, кем кажусь на первый взгляд.

Когда-то и он был, в своем роде, Ромео, правда, тогда он был немного стройнее.

Я вернулась к Джеймсу и Хейзел. Наконец-то они разговорились и позволили себе расслабиться.

– Простите, – серьезно сказала Хейзел. – Но мы не нашли в меню лимонного торта.

Я с трудом удержалась от усмешки.

– Это особое блюдо на сегодня, – объяснила я.

– Интересно, где они взяли сахар, – удивилась Хейзел. – Продовольственное нормирование очень строгое, – она повернулась к своему спутнику. – Закажем немного торта, Джеймс?

И вот он уже стал другом, которого можно называть по имени.

– По-моему, это очень вкусно, Хейзел, – он очень серьезно посмотрел на меня. – Две порции, пожалуйста.

Мои славные, маленькие питомцы устроили игрушечное чаепитие на двоих. Маленький мальчик притворяется взрослым мужчиной перед своей девочкой. По крайней мере, он надеялся, что когда-нибудь сможет назвать ее своей. Видите, почему я люблю свою работу? Почему это не карьера, а призвание?

Я зашла за угол, сотворила из воздуха несколько огромных порций торта и начала подавать их посетителям. Лысый джентльмен коснулся моего локтя, чтобы тоже заказать кусочек. И так я подала лимонный десерт всем присутствующим. Комплимент от богини. Шел четвертый год войны, и британцы остро нуждались в этом торте.

Перед Джеймсом и Хейзел возникла новая проблема: могут ли они есть на глазах друг у друга, рискуя испачкаться кремом и просыпать на себя крошки? Но, опять же, если они не станут есть – им придется разговаривать. Как пелось в старинной гэльской песне: ты пойдешь по главной дороге, а я пойду окольными путями и приду в Шотландию раньше тебя. Хейзел выбрала простой путь – торт, а Джеймс предпочел более сложный – разговор.

– Я так рад видеть тебя снова, – воскликнул Джеймс. Он пришел в Шотландию раньше Хейзел.

Что ж, он добровольно пропустил все подготовительные стадии. Дороги назад не было.

Его слова застали Хейзел врасплох, с вилкой у рта и ртом, полным торта.

– Мммпф, – прозвучал ее изящный ответ.

Но Джеймс так терпеливо смотрел на Хейзел своими добрыми, темно-карими глазами, словно мог наблюдать за ней вечно. Она не сумела оторвать от него взгляд и каким-то чудом умудрилась проглотить торт, не подавившись.

– Я тоже, – она вспомнила про салфетку. – В смысле, тебя тоже. Я тоже рада тебя видеть.

Это была чистая правда.

Афродита

Вопросы – 24 ноября, 1917

Совсем не просто быть свидетелем юной, зарождающейся любви. Зачастую это шумный, нелепый и очень эмоциональный процесс. Если бы я вслушивалась в каждое слово, то давно превратилась бы в седую старушку, фигурально говоря, ведь я не старею. И все же, их беседы приносят мне удовольствие. Интересно наблюдать за тем, что они говорят, и еще интереснее – о чем предпочитают умалчивать. Например:

Почему ты решил прийти на танцы, где не будет ни одного твоего знакомого?

Как хорошо, что ты все-таки пришел!

Ты всегда аккомпанируешь на танцах?

Или, может, танцуешь с другими парнями?

Расскажи мне о Челмсфорде.

Готова поспорить, что в Челмсфорде полно девушек, красивее меня.

Ты давно играешь на пианино?

Как вышло, что такая талантливая девушка пришла в кафе с парнем вроде меня?

Чем ты занимался в строительной компании?

Как часто на строителей падают тяжелые балки?

Кто твой любимый композитор?

Пожалуйста, назови хотя бы одного. Что мне делать, если ты совсем не разбираешься в музыке?

У тебя есть граммофон?

Улыбнись еще раз. Вот бы у меня была твоя фотография, чтобы я мог носить ее в кошельке.

Расскажи мне о своих родителях.

Смотри, какой ты опрятный. Я так рада, что ты не один из тех грязнуль.

Расскажи мне о своих.

Они знают, что ты здесь, со мной? И они не против?

Как думаешь, ты когда-нибудь сыграешь в Альберт-холле?

Я бы мог разговаривать с тобой до самого вечера.

Почему нет? Мне кажется, у тебя бы отлично получилось.

Я бы сидел в первом ряду.

Если бы ты мог построить любое здание, какое только в голову взбредет, что бы это было?

Ну почему тебе нужно уезжать на фронт? Почему именно сейчас?

Ты уже знаешь, в какую часть Франции тебя отправляют?

Прости. Забудь, что я об этом спросила.

Ты знаешь французский?

Ты же видишь, как мне страшно отправляться туда. Ты презираешь меня за это?

Тебе уже нужно возвращаться домой? У тебя есть еще какие-то дела?

Пожалуйста, скажи «нет». Не покидай меня. У нас так мало времени.

Давай прогуляемся, ты не против?

Когда же мне удастся вернуть тебе тот поцелуй?

Декабрь 1942

Ковать и Плавить

Арес развалился на диване, под золотой сетью. Афродита с нежностью смотрит куда-то вдаль.

За ней наблюдает ее муж. В уголках ее глаз сияют слезинки. Эти смертные много значат для Афродиты, но почему? Они кажутся богу-кузнецу обычными людьми, такими же, как миллионы других.

Пока он не вспоминает, какой восторг и ощущение правильности накрывают его, когда он поднимает над кузней раскаленный докрасна меч. Для этого он появился на свет. Создавать, плавить, укрощать огонь и железо – две самые могучие и упрямые силы на свете, и видеть в своих творениях пользу и красоту. Если это распаляло и закаляло его, может, за годы работы он сам стал похож на железо в своей кузне?

Радость и слезы, которые приносит любовь – все это работа Афродиты. Она родилась для того, чтобы ковать страсти. Она тоже была кузнецом и управляла иным пламенем, работая с куда более сложными материалами, чем железо. Какой отпечаток оставило на богине ее призвание?

Если бы Гефест хотел богиню домашнего очага, уюта и супружеской верности, он мог бы жениться на Гестии. Может, ему стоило так сделать. Она была одинока и отлично готовила.

Но Гестии никогда не стать… Афродитой. Если ты единожды познал богиню любви – дороги назад уже нет. Ее невозможно забыть. И невозможно отпустить.

Афродита

Прогулка – 24 ноября, 1917

Когда в это холодное серое утро они вышли из кафе Дж. Лайонза, прижавшись друг к другу, я чувствовала себя матерью, наблюдающей за тем, как ее младший ребенок в первый раз идет в школу.

Они прошли по Гилфорд-стрит к Верхней Северной улице, плавно перетекающей в Общую аллею.

– Сюда, – сказала Хейзел. – Здесь мы вряд ли встретим кого-нибудь из моих знакомых.

Лицо Джеймса помрачнело.

– Я что, твой секрет?

Хейзел смущенно посмотрела на него.

– Секреты – это весело, не так ли?

Он ничего не ответил, но надвинул шляпу пониже, пряча глаза.

– Прости, – сказала Хейзел после недолгого молчания. – Для меня это все в новинку. Я не должна держать тебя в секрете, – она ухмыльнулась. – Только вчера папа сказал, что мне нужно больше развлекаться.

Джеймсу вдруг захотелось сердечно обнять ее отца.

– Если я не секрет, – сказал он. – То кто?

Хейзел запаниковала. Вдруг она ответит что-то не то?

Лошади и повозки, шумные бронеавтомобили, уличные торговцы, играющие дети и кричащие чайки – ничего не могло отвлечь Хейзел и Джеймса друг от друга, словно они были одни на необитаемом острове.

– Ты – новый нотный лист, – медленно сказала она. – К мелодии, которая кажется мне знакомой, как будто я знала ее всегда.

«Знала всегда» – эти слова что-то да значат, правда? Какая умная девочка. Она подняла голову и посмотрела на него, ожидая подтверждения тому, что она сказала слишком много. Открыла сердце слишком широко. Если бы он тоже был готов открыть свое сердце навстречу ей, он бы наверняка улыбнулся.

Что он и сделал.

– Нотный лист, да? – поддразнил он. – Хочешь сказать, что у меня плоское чувство юмора?

Шутка настолько нелепая, что даже смешная.

– Мне нравятся джентльмены, которые остры на язык, – быстро нашлась Хейзел.

Она поняла шутку! Не то чтобы я в ней сомневалась.

– Во мне нет ничего «нового», мисс Виндикотт, – сказал он ей. – Я слоняюсь по Челмсфорду уже много лет.

Она покачала головой.

– Неправда. Ты внезапно появился из-под земли, как цветок.

– Нет, – не согласился он. – Это была ты.

Вдруг они оба осознали, что руки Хейзел каким-то непостижимым образом оказались в ладонях Джеймса. Это открытие сбило их с толку. Никто из них не помнил, как это произошло.

А все потому, что это устроила я. Вы же не думали, что я буду бездельничать? И, нет, это нельзя назвать вмешательством, потому что у Хейзел замерзли руки.

Джеймс посмотрел на заледеневшие пальцы, сжатые между его ладоней, и инстинктивно спрятал ее руки под свое пальто, туда, где билось его горячее сердце.

Может, для Джеймса это было всего лишь его сердце, но с точки зрения Хейзел ее руки только что оказались на мускулистой груди молодого человека, который, очевидно, очень активно участвовал в деятельности строительной фирмы все прошлое лето. В ее сознании словно прогремела сотня маленьких взрывов, быстро распространившихся по всему телу.

Она отдернула руки – не буду лукавить, мне это не понравилось – и охнула.

Джеймс быстро сократил дистанцию между ними.

– Что случилось? – взволнованно спросил он. – Ты в порядке?

Она покачала головой.

– Кто ты такой? – спросила она. – Что ты за человек? Только вчера я всего-навсего аккомпанировала на танцах, а сегодня уже убегаю из дома, чтобы встретиться с незнакомым юношей и рассказать о себе столько всего, сколько я не рассказывала никому за всю свою жизнь. – в ее голосе слышалось негодование. – Я – скромная, тихая девушка, которая играет на пианино. В основном для пожилых дам. А из-за тебя…

– Ты поцеловала в щеку парня, которого видишь впервые?

Она закрыла глаза рукой.

– Обязательно было говорить это вслух?

Джеймс осторожно убрал ее руку от лица.

– Это все, о чем я могу думать с того самого момента.

Внутренности Хейзел скрутились, как прическа моей старой знакомой Медузы.

Я прошептала ей на ухо:

– Не бойся его, Хейзел.

– Я боюсь тебя, Джеймс Олдридж, – сказала она.

Что за непослушная девчонка.

Он отстранился и поднял руки, признавая поражение. Смятение, отразившееся на его лице, разбило мне сердце. Как и сердце Хейзел.

– Нет, – вдруг сказала она. – Ты – образцовый джентльмен. Но когда ты рядом, я начинаю бояться себя.

– Давай увидимся завтра, – сказал Джеймс. – Сходим на воскресный концерт в Альберт-холле.

– Ты ведь понимаешь, какая это долгая прогулка?

– Неужели он так далеко?

Хейзел покачала головой.

– Ты не очень хорошо знаешь Лондон, правда? – она посмотрела в его темно-карие глаза и улыбнулась тому, что в них увидела. – Я согласна.

На щеках Джеймса снова появились ямочки. Он наклонился и поцеловал Хейзел в лоб.

– Вот, – сказал он. – Теперь мы квиты.

Хейзел сделала свой выбор. Она могла бы вести себя, как пай-девочка, но решила стать той, кого так боялась и кем всегда хотела быть.

Во всем были виноваты его ямочки. Империи рушились и из-за меньшего.

Афродита

Прощание – 24 ноября, 1917

Джеймс проводил ее до угла, на котором висела полосатая вывеска «Королевской бороды». Никто из них не знал, как попрощаться.

– До завтра, – напомнил Джеймс. – Не забудь про концерт. Может, после этого выпьем по чашечке чая?

– Во сколько встретимся? – Хейзел закусила губу.

«И что мне сказать родителям?»

– Давай встретимся в час, прямо на этом месте, – он посмотрел на нее. – Я куплю билеты.

Она кивнула.

– Хорошо.

Пришло время расставаться. Они оба это знали, но никто не двигался с места.

– Чем ты обычно занимаешься воскресным утром? – спросил Джеймс.

– Я аккомпанирую для хора в церкви Святого Матфея, – ответила Хейзел. – Наш органист…

– На фронте?

Она кивнула, но затем покачала головой.

– Он погиб там, – сказала Хейзел. – Он вроде как здесь, но в то же время и нет, потому что его могила во Фландрии.

Она опустила взгляд, чтобы не смотреть Джеймсу в глаза. Он все понял и попытался разрядить обстановку, зачитав отрывок из стихотворения:

– И коль мне суждено погибнуть вдали от Англии родной…

– …то станет Англией та часть земли чужой, где я паду[5], – пробормотала Хейзел. – Что за чушь.

«Пожалуйста, не умирай».

– Все в порядке, – сказал Джеймс. – Я в порядке. Я не против отправиться на фронт.

Ложь и правда, которая с каждой минутой все больше превращалась в еще одну ложь.

– Столько ребят отправилось на войну, и если я не поеду… Кто-то же должен остановить Кайзера.

Что она могла на это сказать? Что она не против?

Джеймс первым нарушил тишину.

– Он был хорошим органистом?

– Не особо, – она сморщила нос. – Но когда в церкви читали прощальную речь, можно было подумать, что они говорят, как минимум, о Георге Фридрихе Генделе.

Для Джеймса остаток дня оказался затуманен особыми чарами – магией Хейзел. Ему хотелось прильнуть к ложбинке на ее шее. Даже если эта шея была плотно замотана в шерстяной шарф.

Но это было слишком скоро, ведь он знал Хейзел всего двенадцать часов, и все, что их объединяло – два танца и чашка кофе (просто замечательного кофе, но все же).

Поэтому он сжал ее руку.

– Пожалуй, мне пора идти.

Она кивнула.

– Уверена, у тебя еще много дел.

Он поцелует ее? Хейзел выжидала. Хотелось ли ей этого?

Она старалась не таращиться на его губы.

Такая хорошенькая. Она была очень, очень хорошенькая. Сначала Джеймса захватила музыка, потом – ее глаза, но только теперь он увидел, насколько она очаровательна. Удивительно, что ему не приходилось постоянно отгонять от нее других молодых людей.

Я велела ему поцеловать ее.

Вместо этого он осторожно провел пальцем по ее щеке и кончику носа.

«Уходи сейчас, или не уйдешь никогда», – сказал он себе.

– До завтра, – Джеймс развернулся, чтобы уйти.

«Значит, никакого поцелуя».

– В час! – Отчаянная попытка продемонстрировать, что она вовсе не расстроилась, что осталась без поцелуя. Но меня не проведешь.

Объяснять происходящее и тем более противиться ему не было никакого смысла. Джеймс не понимал, что он чувствует, но в его сознании уже укрепилась одна мысль: его счастье принадлежало юной пианистке. Вопрос лишь в том, захочет ли она его сохранить.

Афродита

Сомнения – 24 ноября, 1917

Когда Хейзел вернулась домой, выяснилось, что ее родители ушли по делам, так что ей даже не пришлось объясняться. Пока что. Она села за пианино, приготовившись к долгой репетиции – это было единственным лекарством от бабочек в животе, которые не оставляли ее в покое последние двенадцать часов. Но в середине произведения она отвлеклась и уставилась в окно. Что сейчас делает Джеймс? Во время игры она совершенно нелепо ошибалась и выбирала только печальные, сентиментальные баллады. Хейзел была безнадежна.

Джеймс справлялся немного лучше. Он отправился приобрести военную форму и вещевой мешок вместе со своим дядей. «Собери все проблемы в свой старый вещмешок, и улыбайся, улыбайся, улыбайся»[6]. Эта военная песенка постоянно крутилась у него в голове. Потный старый продавец коротко объяснил, для чего может понадобиться та или иная вещь, обозначив список всего, что может произойти в окопах. Траншейная стопа[7]. Вши. Лютый холод. Вечная сырость. Грязь. Шрапнель. Голод. Гангрена. Венерические заболевания.

Джеймсу казалось, что его стошнит.

– Не волнуйся, – сказал его дядя, когда они зашли пообедать в столовую. – Может, тебя отправят в какое-нибудь поселение. Или назначат на хозяйственное обслуживание.

Дядя Чарли служил во время второй Англо-бурской войны, но никогда не принимал участия в боях. Он занимался транспортом и доставкой припасов.

– Кроме того, – добавил он, – американцы прибудут на помощь, как только президент Вильсон закончит призыв и проведет подготовку. Может, в этом году все будет кончено к Рождеству.

То же самое говорили и в 1914 году.

– Как прошли вчерашние танцы? – спросил дядя Чарли. – Танцевал с какими-нибудь симпатичными девушками?

Джеймс уставился в пол, чувствуя на себе пристальный взгляд дяди.

– Познакомился с кем-то? – усмехнулся он.

Этот вопрос не требовал ответа, и Джеймс промолчал.

– Вот и славно, – сказал его дядя. – Совсем скоро тебе пора будет уезжать. Ты заслуживаешь немного повеселиться.

Эти слова заставили Джеймса поморщиться. Мисс Хейзел Виндикотт не подходила под определение «немного повеселиться». Она значила для него гораздо больше.

Джеймс быстро доел свой обед, поблагодарил дядю Чарли и отправился бродить по Лондону. В конце концов юноша оказался в кинотеатре, в одиночестве, за просмотром какого-то посредственного фильма, после чего он вернулся домой и лег спать. В это время Хейзел с матерью слушали проповедь военного священника о том, как бог приглядывает за английскими солдатами на фронте.

«Только не за нашим органистом», – подумала Хейзел.

Ее отец был в Таун-холле – так назывался небольшой театр и музыкальный зал в Попларе, где он играл на фортепьяно по воскресеньям. Когда проповедь закончилась, Хейзел проводила мать до дома, а затем собралась в Таун-холл, чтобы провести вечер с отцом.

– Это не место для юной леди, – сказала ее мать. – Твоему отцу это не понравится.

– Я буду переворачивать для него страницы, – заверила ее Хейзел. – И ни на шаг от него не отойду.

И она не солгала. Девушка провела уютный вечер рядом с отцом, одетым в шляпу-котелок и полосатую рубашку с бабочкой. Его ловкие пальцы вдыхали жизнь в такие мелодии, как «Велосипед для двоих», «Я – Генри Восьмой», «Берти из Боу» и, конечно, «Типперэри».

Хейзел понимала, что игра отца не впечатлила бы месье Гийома – ее репетитора, – но ей все равно нравилось за ним наблюдать. Когда она была совсем крошкой, папа сажал ее на колени и играл так, словно ее кудрявая голова не закрывала ему ноты. Его гибкие руки с легкостью подчиняли себе октавы, исполняя популярный репертуар звезд музыкальных залов.

И они были настоящими звездами. Вечер за вечером исполнители завладевали сценой и сердцами жителей Поплара. Они выступали, они кланялись, а затем спешили к автомобилю, припаркованному на задней улице, чтобы успеть в следующий зал, чтобы снова выйти на подмостки. Самые популярные из них могли петь, танцевать, рассказывать шутки и показывать пантомимы всю ночь напролет. В цветастых костюмах, в офицерской форме, в откровенных платьях и блестящих пиджаках. А некоторые – с выкрашенным в черный цвет лицом.

Такие артисты приводили зрителей в восторг.

– Посмотрите на смешного негра! – визжали женщины. – Спой еще раз, черномазенький!

Но отцу Хейзел это не нравилось. Когда выступали мужчины с черной краской на лице, его рот складывался в напряженную, прямую линию, а взгляд не отрывался от клавиш.

– Твой папа – трус, Хейзи, – сказал он. – То, чем они занимаются – неправильно. Это отвратительно и не по-христиански. Если бы я был мужчиной, я бы уволился в знак протеста.

Отец взял ее за руку.

– Чем бы ты тогда занялся?

– Это не важно, – вздохнул он. – Я – трус. Я поддерживаю эту чушь, чтобы платить по счетам. Помни, мы все – божьи дети. Будь смелее меня.

Хейзел не могла представить себе ситуации, в которой ей понадобилось бы проявить смелость. Но уже очень скоро она вспомнит напутствие отца.

Декабрь 1942

Первый свидетель

– Я хочу вызвать своего первого свидетеля, – сказала Афродита судье.

Арес кладет подушку на свою оголенную грудь.

– Ты же не позовешь сюда смертных?

– Держи себя в руках, – говорит ему богиня. – Ваша Честь? Вы позволите?

Гефест размышляет: на что он соглашается? План побега? Попытка позвать на помощь? Но она зашла так далеко в своей истории. Ему любопытно, и он молча кивает.

Она бросает взгляд на окно. По нему проносится яркий световой луч, и уже через секунду они слышат стук в дверь.

– Заходи, – говорит Афродита.

В номер заходит высокий мужчина в свободном полосатом костюме голубого цвета, гибкий и атлетичный. На нем яркий галстук цвета фуксии, бело-коричневые оксфорды и белая шляпа, надвинутая на лоб.

Слишком много мужской красоты для одной комнаты. Вновь прибывший просто прекрасен. Греческий профиль, мускулистая фигура, золотистое сияние кожи. Он идеален.

Молодой мужчина видит пленников, накрытых золотой сетью, и фыркает от смеха.

– Даже не представляю, что у вас тут происходит, – он поднимает руки в воздух. – Но я вас не осуждаю. В конце концов, не я здесь судья, – юноша замечает в руках Гефеста судейский молоточек.

Посмотрев на Афродиту, он приподнимает шляпу в приветственном жесте.

– Добрый вечер, сестренка.

– Добрый вечер, Аполлон, – отвечает богиня. – Закат сегодня особенно прекрасен.

– Приятно, что ты заметила, – он прыгает на кровать, проверяя, насколько в матрасе упругие пружины. – Так что у вас происходит?

– Трибунал ревнивого мужа, – объявляет Арес. – Его жена выбрала мужчину получше.

– Тебе нужно окунуться в ледяную воду и прийти в себя, – вмешивается Гефест.

– Она рассказывает историю, – говорит Арес Аполлону. – Чтобы объяснить, почему она выбирала меня. Почему Любовь любит Войну, так сказать.

Он чувствует себя умным. Редкое явление за пределами поля боя.

– Ты вообще слушал меня все это время? – огрызается Афродита.

– Почему Любовь любит Войну? – эхом повторяет Аполлон.

– Дело совсем не в этом, – протестует богиня, но Аполлон уже заинтригован.

– Я просто без ума от Войны, – заявляет он.

Арес морщит нос.

– Что ж, это довольно неловкая ситуация…

– Возможно, в другой раз, – говорит Аполлон с ленивой грацией. – Я не тебя имел в виду.

– И Колизея не хватит, чтобы вместить самовлюбленность этих двоих, – бормочет Гефест.

– Афина – вот кто в моем вкусе, – объясняет Аполлон. – Яростная, прекрасная, невероятная. Война, мудрость и ремесло. Мы были бы отличной парой. Изысканной и модной. Богемной, но приземленной. Только представьте, какие бы у нас были дети.

– Забудь об этом, – говорит Афродита. – Афина не влюбится ни в тебя, ни в кого-либо еще. Поверь мне.

– Я еще завоюю ее сердце, – отвечает Аполлон. – Но, возвращаясь к твоему вопросу, в чем притягательность Войны?

Гефест стучит своим судейским молотком.

– Вопрос отклонен. Меня это не интересует.

Аполлон задумчиво потирает подбородок.

– Взять, к примеру, чуму. Во время последней войны, моя так называемая «испанка»[8] стала настоящим триумфом. Она забрала вдвое больше душ, чем твоя «великая» война, Арес.

– И ты этим гордишься? – изумляется Гефест.

– Дело не в количестве трупов, бог вулканов, – говорит Аполлон. – Я имею в виду ужасающую красоту масштабной, разрушительной силы. Когда Посейдон сотрясает землю и цунами смывает в океан все прибрежные поселения – это стоящее зрелище. Признай, тебе понравилась трагедия, разыгравшаяся у подножия Везувия. Ты гордишься тем, что случилось в Помпеях.

Гефест старательно изображает скромность.

– Прошло уже две тысячи лет, а люди все еще говорят об этом.

Аполлон пожимает плечами.

– Мы – художники, – он призывает из воздуха блюдо с виноградом, финиками и сырами, съедает несколько кусочков, а затем обращается к Аресу. – Не говори, что ты не наслаждался Битвой на Сомме или при Вердене. Ты был пьян от крови, – Аполлон жестом указывает на блюдо с яствами. – Угостишься?

– Ты – глупец, – говорит бог войны.

– Я всего лишь хочу сказать, – Аполлон все еще жует, – что мой маленький вирус гриппа – микроскопическое и очень заразное произведение искусства, – он причмокивает губами. – В аннигиляции есть определенная je ne sais quoi[9]. За каждым из вас есть такой грешок, так что не читайте мне проповеди.

– Я здесь ни при чем, – говорит Афродита. – Разрушение – не моя стезя.

Боги-мужчины несколько секунд молча смотрят на нее, а затем в номере раздается их громкий хохот. Афродита поворачивается к ним спиной.

– Нельзя забывать и о поэзии, – говорит Аполлон. – Это еще одна причина любить войну. Великая война рождает великие строки… К примеру, небезызвестные события, развернувшиеся у стен Трои. Вот, позвольте я продекламирую…

– Нет! – прозвучали в унисон три божественных голоса.

Аполлон выглядит искренне удивленным.

– Не хотите? – Он создает из воздуха укулеле. – Что ж, будь я проклят. Но ведь есть еще музыка. Великая война разжигает музыкальный огонь, который охватывает весь мир.

– Об этом мы и говорили, – замечает Афродита.

Арес хмурится.

– Неправда.

– Аполлон, я призвала тебя для того, чтобы ты рассказал свою часть одной истории, – Афродита игнорирует слова бога войны.

– Какой истории?

Богиня бросает на него многозначительный взгляд.

– Ах. Той истории.

Аполлон

Карнеги-холл – 2 мая, 1912

Перенесемся в Карнеги-холл.

Второе мая 1912 года. Первая мировая война начнется только два лета спустя. Оркестр Скрипичного Клуба Джеймса Риза вот-вот начнет свое выступление на «Концерте негритянской музыки». В зрительном зале яблоку негде упасть.

Впервые в Америке черные музыканты исполнят свою музыку в большом концертном зале. Оркестр, состоящий из сотни человек, будет играть на трубах, флейтах и скрипках, а так же банджо и мандолинах. Хор Скрипичного Клуба – более ста пятидесяти человек – умещается на сцене с той же ловкостью, что и хор Тейлора Кольриджа, в котором всего сорок голосов. В глубине сцены стоят десять роялей. Десять.

Зрители, среди которых можно увидеть и черные, и белые лица, с нетерпением ожидают начала представления. Совсем скоро они услышат совершенно новый звук, такой энергичный, ритмичный и гармоничный, такой синхронный и живой, что музыка никогда не станет прежней. Этот звук прокатится по всему миру, а за ним – хотя пока об этом никто не подозревает – последует гром военных барабанов.

Некоторые из вас могли бы подумать, что десять роялей – это какая-то шутка. Что оркестр Скрипичного Клуба будет делать с десятью роялями?

Обри Эдвардсу, сидящему за третьим роялем, было не до шуток. Я приглядывал за ним еще с тех пор, когда он ходил на горшок. Обри был одним из молодых музыкантов на сцене, но его самоуверенности хватило бы на десять пианистов. Дайте ему еще несколько десятков пальцев – и он сыграет на всех этих инструментах. Он знал о ладах и созвучиях абсолютно все.

Бездонная тьма Карнеги-холла разверзлась перед ним, как гигантская пасть, готовая поглотить его, рояль и все остальное. Огни рампы – это зубы. Деревянная сцена – язык. Каждый балкон – еще один ряд зубов.

Он надеялся, что его родители и сестра Кейт где-то в зале. Трудно было сказать, достались ли им билеты. Когда Обри прибыл к Карнеги-холлу, очередь в кассу растянулась на всю улицу и завернула за угол. Он был очень молод и, к тому же, не нес в руках инструмента, поэтому охранник не сразу поверил, что юноша – музыкант оркестра, и долго не хотел пропускать его внутрь.

Остальные пианисты заняли свои места. Все музыканты оркестра искрились энергией и воодушевлением. Воздух пропитался одеколоном и деревянно-медным запахом инструментов.

На сцену вышел дирижер – Джеймс Риз Эйроп. Это был мужчина внушительных размеров в блестящем белом костюме. По зрительному залу прокатился шквал аплодисментов, который, словно цунами, прошелся по всему партеру и поутих, добравшись до балконов. После этого наступила тишина. Сейчас.

Даже уверенный в себе Обри на секунду испугался. Как начинается «Марш Скрипичного Клуба»? Где они должны сделать модуляцию? Его пальцы заледенели. Он все испортит. Джим Эйроп его убьет. Дядя Эймс, у которого он научился играть, убьет его дважды. Он больше никогда не сыграет в Гарлеме. Обри вытер потные ладони о свои серые брюки.

В этот момент юноша заметил блестящие капли пота на лице Джима Эйропа. Значит, он тоже волнуется. У Эйропа были необычные, выпуклые глаза, и его взгляд из-под очков всегда казался особенно напряженным и серьезным, но в тот день в нем читалась настоящая свирепость.

Эйроп поднял дирижерскую палочку. Весь зал глубоко вдохнул.

Музыка взорвалась в ту ночь в Нью-Йорке.

Ничего подобного еще не случалось в стенах этого прославленного концертного зала.

Среди зрителей находились критики, журналисты, профессора, артисты – музыкальная элита города. Их накрыло этим ураганом, вместе со всеми остальными. Об этой ночи они будут вспоминать всю свою жизнь.

Они наблюдали музыкальный феномен. Не песни, написанные для черных исполнителей белыми композиторами. Не унизительные пародии, высмеивающие черных музыкантов. Черные композиторы и поэты, черные музыканты – талантливые люди, проделавшие превосходную работу. Не только превосходную, но дерзкую, яркую и совершенно оригинальную. Джон Розамонд Джонсон и Пол Лоуренс Данбар. Гарри Т. Берли и Уилл Марион Кук. Пол С. Болен и, конечно, сам Джеймс Риз Эйроп.

С того момента, как грянула музыка, Обри Эдвардс не переставал ухмыляться. Весь страх улетучился, запястья вновь стали гибкими, а локти расслабились. Он практически впитывал восторг толпы.

Культурные установки были разрушены в тот вечер, хотя результат не был мгновенным. Пройдет еще какое-то время, прежде чем черная музыка заслужит не только популярность, но и уважение за свою оригинальность и силу.

Для Джеймса Риза Эйропа и его оркестра Скрипичного Клуба эта ночь стала триумфом. Оркестр отдал, а публика получила, и их единение образовало своеобразное крещендо.

Обри Эдвардс влюбился в ту ночь, но не в пианино: он всегда любил свой инструмент. Он влюбился в сцену и публику и хотел бы выступать каждый вечер, всю оставшуюся жизнь.

Я услышал его желание и исполнил его.

Обри Эдвардс еще заплатит за свое желание, следуя за Джимом Эйропом по всему миру и выступая повсюду: даже в аду, который разверзся на полях сражений во Франции.

Аполлон

Спартанберг – 13 октября, 1917

Теперь перенесемся в Спартанберг, Южная Каролина, пять лет спустя. На дворе тринадцатое октября 1917 года: теплая осенняя ночь. Жители Спартанберга собрались послушать концерт под открытым небом. Белые солдаты из тренировочного лагеря пришли в форме. Белые гражданские – в простых рубашках и цветастых юбках, со стаканами холодного пива и сладкого чая, в ожидании «цветной музыки».

Конечно, «цветная» – не совсем то слово, которое они используют.

Оркестра Скрипичного Клуба больше не существует. Теперь это военный оркестр пятнадцатого пехотного полка Национальной Гвардии штата Нью-Йорк, с лейтенантом Джеймсом Р. Эйропом в качестве дирижера, который, в знак доброй воли, согласился провести концерт для людей Спартанберга – города, ставшего домом для тренировочного лагеря Уодсворт.

В свете уличных фонарей порхают мотыльки, и оркестр настраивает свои инструменты на фоне лилового неба. Пока что со сцены раздается только нестройный гам, но в этих звуках таится ожидание: скоро из хаоса родится строгий порядок и музыкальный восторг.

Обри Эдвардс перебирает барабанные палочки длинными пальцами. Он напряжен и напуган: переживет ли он этот концерт? Каждую ночь оркестр отходит ко сну, не зная, разбудит ли их утренняя побудка или полночное нападение линчевателей.

Военный оркестр Национальной Гвардии штата Нью-Йорк состоит исключительно из черных, и они прибыли в лагерь Уодсворт после базовых тренировок в лагере Дикс в Нью-Джерси, где южные солдаты повесили на здания таблички «только для белых» и «цветным вход запрещен».

Когда в Спартанберге узнали, что в лагере Уодсворт разместится полк, состоящий исключительно из черных, губернатор Южной Каролины отправился в Вашингтон, чтобы убедить правительство не отправлять черных солдат в их штат. Мэр Спартанберга – сын солдата Конфедерации[10] – сказал репортеру «Нью-Йорк Таймс»:

– На севере процветает идея равенства, и они, верно, полагают, что к ним будут относиться так же, как к белым. Я заявляю, прямо здесь и сейчас, что к ним будут относиться исключительно как к неграм. Мы должны обращаться с ними так же, как обращаемся с нашими местными неграми. Все это – как махать красной тряпкой у быка перед носом… Вы же помните, что произошло в Хьюстоне пару недель назад.

Я знаю, что ты помнишь Хьюстон, Арес. Это была война, продлившаяся одну ночь. Белый полицейский ворвался в дом черной женщины без ордера, в поисках подозреваемого. Когда она высказала несогласие, он избил и арестовал ее, после чего вытащил несчастную из дома полуодетой. Черный солдат, увидевший это, попытался защитить женщину, но полицейский ударил его пистолетом, нанеся серьезные травмы. Мужчины из полка пострадавшего солдата поняли, что белые полицейские и военачальники не встанут на их сторону и не будут защищать их интересы. Это происшествие стало последней каплей в длинной чреде несправедливостей. Они устроили в городе погром, за которым последовала массовая стрельба, и много людей – солдат и мирных жителей – погибло в ту ночь.

Этот концерт был попыткой не допустить еще одного Хьюстона. Они хотели доказать, что не все черные солдаты – мятежники и убийцы. Обри Эдвардс и его друзья-музыканты приготовились играть так, словно от этого зависели их жизни.

Рядовому Обри Эдвардсу теперь двадцать, он выше на несколько дюймов, намного шире в плечах и гораздо проворнее перебирает клавиши пианино. Ему хочется завоевать мир рэгтайма и оставить свой след в новом американском джазе. Он уже видит свое имя на афише, в свете ярких софитов. Обри чувствует ритм не хуже бывалых музыкантов, а его импровизации совершенно неистовые и бурные. Лейтенант Эйроп думает, что даже слишком бурные.

Обри уже давно превзошел уровень своего дяди, поэтому теперь его обучает сам Эйроп, который прекрасно понимает, что этого парня ожидает светлое будущее. И в это понятие не входят окопы во Франции.

Но именно туда Обри и отправится, если генерал Першинг разберется, что делать с черным отрядом. Кто будет ими командовать? Кто станет сражаться с ними бок о бок? В том-то и проблема.

Америка наконец вступила в войну. Своими торпедами Германия разбудила спящего гиганта, и телеграмма Циммермана[11] сыграла в этом важную роль. Американцы, которые хотели оставить европейцев грызться друг с другом, теперь запели совсем по-другому.

Этой весной Обри поступил на срочную службу в полк, вместе со своим приятелем Джоуи Райсом и большинством их друзей. Причиной этому стали мечты о музыкальной карьере, а вовсе не о воинской славе. Ему будут платить за выступления с Джимом Эйропом по всей Европе («это название она получила в честь меня» – любил говорить Джим). Почти что профессиональный музыкант! Существенным минусом этой сделки был тот факт, что, помимо всего прочего, ему придется стрелять из винтовки.

Идея участия в военном оркестре казалась привлекательнее должности лифтера где-нибудь на Манхэттене. Это была лучшая работа, на которую Обри мог рассчитывать после окончания школы. Но как долго он смог бы простоять в лифте с натянутой улыбкой, желая доброго утра белым мужчинам, которые никогда не удостоят его ответом или хотя бы взглядом? Если бы он остался там, то мог бы нажимать кнопки этажей всю оставшуюся жизнь. Но если он вернется ветераном или даже героем войны – у него появится шанс на лучшее будущее. А если не вернется… то и говорить не о чем.

На концертной площадке Спартанберга есть только одно пианино, и на нем играет рядовой Лаки Робертс, поэтому рядовой Эдвардс вынужден сидеть за ударными. Нобл Сиссл поет своим глубоким баритоном, плавно раскачиваясь и поигрывая бровями так, что белые дамочки тают от одного его взгляда. Бесспорно, он привлекательный дьявол, но все же черный. Поэтому они тают только до определенной степени, особенно, если их мужья рядом.

Военный оркестр страшно популярен в Спартанберге. Днем продавцы в магазинах оскорбляют их в лицо, городские хулиганы бьют в подворотнях, а полк из Алабамы угрожает линчеванием, но их музыка слишком хороша, чтобы ее игнорировать. Спартанберг не может усидеть на месте, притоптывая ногами и хлопая в ладоши. Молодежь пускается в пляс прямо на газоне. Они не хотят видеть черных музыкантов в своих отелях, но танцевать под быстрые ритмы Джима Эйропа не только нормально, но даже модно.

И все же опасность нависла над ними, как грозовая туча. Обри, который может барабанить с закрытыми глазами, видит, как танцуют симпатичные девушки. Он проводит все время с мужчинами, поэтому ему хочется смотреть еще и еще. Возможно, он мог бы сделать это в Нью-Йорке, но здесь? Даже симпатичное личико не стоит того, чтобы тебя повесили на ближайшем дереве.

Письма его матери полны тревоги и предостережений. Она выросла в Миссисипи и знает о линчевании все. Обри постоянно думает о том, не умрет ли он «в» своей стране, прежде чем ему выпадет шанс умереть «за» свою страну. В любом случае, он предпочел бы жить.

Концерт заканчивается, и солдаты ровным строем маршируют обратно в свои бараки, а зрители расходятся по домам. Ярость толпы была умиротворена, но только на сегодня. Пройдет еще неделя, и напряжение снова захлестнет массы. В надежде подавить расовые бунты, армия решит, что им не место в Соединенных Штатах, и никто из англоговорящих солдат на Западном фронте не захочет служить рядом с ними. Поэтому США предложит их Франции в знак доброй воли. Сбросит с рук, как горячую картофелину.

Швырнет подальше, как гранату с сорванной чекой.

Декабрь 1942

Точка пересечения

– Не то чтобы я возражал против истории о солдате, но как мы перешли от английской девчонки и ее парня к американскому пианисту? – вмешивается Арес. – Я что-то пропустил?

– Их истории пересекутся, – объясняет Аполлон. – Скоро.

Арес пожимает плечами.

– Не то чтобы мне было до этого дело.

Ну конечно.

– Мне остаться, богиня? – спрашивает Аполлон.

– Конечно, – отвечает она. – Ведь нам еще столько нужно рассказать.

Афродита

Альберт-холл – 25 ноября, 1917

Ровно в час Хейзел Виндикотт спустилась вниз, обошла «Королевскую бороду» и направилась к месту встречи. Где-то на задворках ее сознания метался призрачный страх: Джеймс не придет.

Она почти соскучилась по нему. Джеймс стоял, прислонившись к стене, на том месте, где они разговаривали накануне.

– Только посмотри на себя, – сказал он.

– Легко, если ты принес с собой зеркало.

Теперь они знали друг друга немного лучше, но при этом у них не осталось вежливых формальностей, за которыми можно было спрятаться. Никакого сценария. Мои бедные крошки.

– Давай поскорее уберемся отсюда, – предложил Джеймс, и, схватив его за руку, Хейзел побежала вниз по улице.

– Не так быстро, – засмеялся он. – Да ты в гораздо лучшей форме, чем я.

Джеймс достал из кармана карту и расписание поездов.

– Так вот, мисс, «ты не очень хорошо знаешь Лондон», – сказал он. – Спешу сообщить, что я со всем разобрался.

– Неужели?

– Так точно-с. Мы отправимся на станцию в Боу, а оттуда – прямиком на Глостер-роуд, – он сверился со своими записями. – Потом проедем одну остановку по Линии Пикадилли к Кенгсингтон-стрит. Оттуда мы дойдем до Гайд-парка.

– Так ты теперь светский человек, знаток города. Впечатляет.

– Не смейся надо мной.

Снова эти ямочки.

Они добрались до станции, купили билеты, забежали в поезд и рухнули на сиденья. Поезд тронулся, и за окном потянулись виды Лондона. Джеймс смотрел на линию горизонта, потому что пялиться на Хейзел было бы просто грубо.

– Ты подмечаешь все здания, да?

– Разве?

– Какие здания нравятся тебе больше всего?

Никто еще не спрашивал его об этом. Джеймс перевел взгляд на свою спутницу, чтобы убедиться: она спрашивает из вежливости, чтобы поддержать разговор? Но Хейзел смотрела на него широко открытыми глазами, полными любопытства. Она правда хотела знать.

– Конечно, мне нравятся величественные старые постройки. Ратуши, церкви и правительственные здания, – он повернулся к ней. – Но польза волнует меня куда больше, чем красота. Например, больницы. С тех пор, как началась война, нам не хватает госпиталей. Они могли бы быть больше и современнее, с улучшенным водопроводом и проводкой. Я много об этом читал.

– Разве нам нужны будут такие больницы, когда война закончится? – спросила Хейзел.

– Ты хотела сказать «если закончится».

Он сразу же пожалел о своих словах.

Хейзел накрыла его руку своей ладонью.

– Не говори так. Война должна закончиться.

Джеймс отважился посмотреть ей в глаза.

– Я был ребенком, когда она началась, – сказал он. – Теперь мне приходится напоминать себе, что когда-то жизнь была нормальной. Все родственники собирались на Пасху. Летом мы с двоюродными братьями и сестрами ездили к бабушке на море и играли на пляже. Строили замки из песка.

Хейзел, у которой не было даже дальних братьев и сестер, тут же представила себе эту радужную картину во всех красках.

– Один из моих двоюродных братьев погиб при битве на Сомме, – сказал Джеймс. – Другой лишился ноги.

Хейзел склонилась к его плечу.

– Какими они были?

Он задумчиво посмотрел в окно.

– Они были футболистами, – юноша грустно улыбнулся. – Уилл был ловким, а Майк – быстрым. Это нужно было видеть.

– Война скоро закончится, – сказала Хейзел. – Не могут же они быть настолько безумными, чтобы позволить ей длиться вечно. Кроме того, американцы уже на подходе. Думаю, немцы их боятся.

Джеймс невесело рассмеялся.

– Я полагаю, немцы так же упорны, как и американцы. Но численность американцев куда выше, им стоит только добраться до Франции, – он вздохнул. – Я бы хотел, чтобы они прислали пару миллионов человек на этой неделе. Если бы война закончилась в воскресенье, мне не пришлось бы туда ехать.

Хейзел просунула руку ему под локоть.

– Давай надеяться, что они пришлют людей, – сказала она. – Миллион в понедельник. Миллион во вторник. Еще миллион в среду.

Он улыбнулся, но в его глазах стояла печаль.

– Я трус, да? Теперь ты это знаешь.

Хейзел дотронулась до его щеки.

– Ты не трус, – твердо сказала девушка. – Ты хочешь жить, как и все люди, – она улыбнулась. – Мне бы тоже хотелось, чтобы ты жил.

Ее лицо было очень близко, а в глазах сияла теплота, и Джеймсу пришлось напрячь всю силу воли, чтобы не поцеловать ее прямо в поезде.

«Не сейчас, – сказал он сам себе. – Не здесь».

– Хорошо, – он все-таки смог улыбнуться. – Буду жить ради тебя. Раз уж ты так сказала.

Почему бы ему не поцеловать ее? Хейзел старалась не придавать этому особого значения, но ее взгляд постоянно соскальзывал на его губы.

– Я правда хочу, чтобы ты жил, – сказала она. – Возвращайся поскорее и построй все эти новые больницы.

– Не только больницы, – заметил Джеймс. – Заводы. Склады. Жилые дома. Железная дорога постоянно расширяется, и скоро нам понадобится больше домов, школ и поселений. Все архитектурные журналы пишут об этом. Если после войны я смогу изучать архитектуру… – он прервался на полуслове. Еще немного, и юная пианистка впадет в кому от скуки. – Прости. Вот это я заболтался.

– Я тебя слушаю, – сказала Хейзел. – Думаю, это просто замечательно. У тебя должны быть амбиции, – она нахмурилась. – Хотелось бы и мне иметь такую ясную цель.

Она посмотрела в окно, на однообразные серые дома, стоящие вдоль железнодорожных путей.

– Рядом с доками, в Попларе, находятся жуткие трущобы. Церковь святого Матфея организовала благотворительность для портовых работников и их семей. Но дешевое варенье и старые книги не решат их проблем, правда?

– Только если у тебя очень много варенья и книг.

Джеймс и Хейзел чуть не пропустили объявление о том, что поезд остановился на Глостер-роуд. Перейдя на Линию Пикадилли, они доехали до Кенгсингтон-стрит и последовали за плотной толпой в прохладный вечерний сумрак. Серый и неприветливый Гайд-парк провел их до Альберт-холла, который сиял яркими огнями, как океанский лайнер. Они присоединились к другим посетителям и вскоре оказались внутри, где им пришлось преодолеть множество ступеней: прямиком до их мест на самом высоком уровне балкона.

Хейзел увлеченно рассматривала партер, оркестровую яму и сцену, которые остались внизу.

– Прости, это лучшие места, которые я смог достать, – стушевался Джеймс.

– Не глупи, – сказала она. – Это просто потрясающе.

Девушка перегнулась через перила и тяжело сглотнула.

– Насколько мы высоко?

– Лучше об этом не думать.

Джеймс помог Хейзел снять ее пальто, затем разделся сам и сел на свое место. На их уровне было не так много зрителей, и большинство из них пришли в одиночку. Но какая разница, если вокруг четыреста человек? Джеймс не знал, куда деть свои руки, и вдруг испугался, что может обнять ими Хейзел и больше никогда не отпускать. Поэтому он предпочел на них сесть.

Хейзел наблюдала, как люди наполняют зал. Она комментировала размер рояля и количество мест для участников оркестра. Ей не было скучно ни секунды. Джеймс размышлял о том, что сказал ей в поезде. Он еще никогда не говорил так много с девушкой, которая не являлась бы его родственницей. Ему казалось, что он мог бы болтать с Хейзел весь день, весь год, всю жизнь, целую вечность.

Хейзел обвела концертный зал рукой.

– Каким бы ты построил это здание?

Он оглядел огромное пространство вокруг них.

– Продумывать архитектуру было бы весело, – сказал он. – Нужно поддерживать тяжелый вес крыши, но при этом колонны не должны закрывать зрителям вид на сцену. Не хотелось бы мне штукатурить этот потолок, стоя на высоченных лесах. Даже за королевские драгоценности.

Она засмеялась.

– Я тоже не люблю высоту, – сказала девушка. – Но за королевские драгоценности я все же попробовала бы забраться на леса.

– Ты смелее, чем я, – ухмыльнулся Джеймс. – Может, это тебе нужно отправляться на войну.

Услышав это, она резко выпрямилась.

– Ты знаешь, иногда мне и правда хочется быть там, – Хейзел увидела его удивленное лицо. – Я не имею в виду поле боя или траншеи. Думаю, я для этого не гожусь, – она улыбнулась. – В моей школе были девчонки, которые могли дать отпор кому угодно, только подойди. Но не я. И из меня выйдет ужасная медсестра. Вся эта кровь! Мне стало бы плохо прямо у хирургического стола.

Джеймс едва не рассмеялся, но сдержался.

– Но мне хочется чем-то помочь, а не сидеть дома и готовиться к прослушиванию, пока юноши умирают на чужой земле.

Свет стал более приглушенным, а рев толпы сошел на нет, превратившись в тихое журчание.

Джеймс наклонился к Хейзел и прошептал ей на ухо:

– Сделать мир безопаснее для людей, которые готовятся к прослушиванию – хорошая причина для того, чтобы отправиться на войну. Если не станет музыки и искусства и вся красота исчезнет – что у нас останется?

Он смотрел, как она широко открыла свои большие глаза с длинными ресницами. Эта красота никогда не исчезнет.

В темном зале, освещенном только огнями сцены, их взгляды встретились.

«Поцелуй ее. Давай».

Музыканты начали настраивать инструменты. Чары разрушились. Конферансье поприветствовал зрителей и зачитал номера программы. Затем на сцену вышел дирижер – мистер Лэндон Рональд, и все музыканты оркестра поднялись. Альберт-холл наполнили аплодисменты, мистер Рональд поклонился, и оркестр занял свои места. Огромный зал погрузился в тишину.

Началась музыка.

Джеймс и Хейзел закрыли глаза, позволяя музыке унести все их мысли и сомнения. Звучная труба начала с торжественных аккордов. Деревянные духовые словно играли в догонялки, и их легкие, невесомые мелодии кружились по залу, как бабочки. Затем деревянные духовые и труба вместе. Марш и танец. Солдат и пианистка.

Хейзел вдыхала пульсирующий звук, наполняя им легкие. Она загадала желание: «Пусть этот вечер никогда не заканчивается. Пусть музыка играет вечно».

Джеймс и раньше бывал на концертах, но никогда не слышал ничего подобного. Музыка окружала его и проникала в каждую клетку тела. Каждый полутон: такой живой, такой чистый и мощный.

Хейзел перевела взгляд на Джеймса и заметила, что он дышит в такт с мелодией. Она увидела слезы в его темных глазах.

«Вот этот, – решила она в тот момент. – Этот юноша для меня».

Вот и все, дело сделано.

Афродита

Концерт продолжается – 25 ноября, 1917

Мисс Адела Верне играла первое соло «Фантазии на венгерские народные темы» Франца Листа. С точки зрения Джеймса она играла так же мастерски, как пианисты-мужчины. Он надеялся, что Хейзел будет особенно интересно увидеть солирующую пианистку.

Поймав взгляд Хейзел, он показал на сцену.

– Тебе бы хотелось выступить перед таким большим залом?

Она улыбнулась.

– Ты уже задавал этот вопрос.

Он наклонился ближе.

– Платье какого цвета ты надела бы на сцену?

Она как-то странно на него посмотрела.

– Черное, конечно. Пианисты не могут одеваться так же, как оперные певцы.

– Так значит, ты бы хотела выступить?

– Я далеко не так талантлива, как тебе кажется, – Хейзел улыбнулась. – Я обычная девушка, такая же, как все. Просто я умею играть на пианино.

Джеймс посмотрел на ее длинные, тонкие пальцы.

– А после консерватории?

Она пожала плечами.

– Если я хочу выступать, мне придется закончить консерваторию, – в этом утверждении прозвучало очень много «если». – Мои родители тяжело работают и жертвуют слишком многим, чтобы я могла позволить себе репетитора, который нам не по карману.

Она перевела взгляд на рояль, стоящий на сцене.

– Они так в меня верят. Я обязана им всем, что у меня есть и когда-либо будет.

Джеймс не мог понять, почему она так противится идее выступать на сцене, поэтому ничего не сказал.

Несколько секунд Хейзел раздумывала.

– Если бы я могла прийти сюда ночью, – сказала она. – Включить только один прожектор, направить его на рояль и играть для темноты. Это было бы замечательно.

Джеймс с интересом посмотрел на нее.

– В одиночестве?

Она кивнула.

– Представь, как романтично было бы играть в темноте, только для этого пустого зала, который слышал и видел так много, – Хейзел потерла руки. – У меня от одних мыслей идут мурашки.

– Но почему без зрителей?

Мистер Лэндон Рональд снова поклонился, и зал взорвался аплодисментами.

– Люди только мешают.

Джеймс понизил голос, потому что дирижер вновь взмахнул палочкой.

– Тогда представь, что я – не люди, – сказал он. – Потому что я обязательно пришел бы на твое ночное выступление.

Она сжала его ладонь.

– Посмотрим.

Оркестр исполнял одну композицию за другой. Дворжак, и Алькан, и Падеревский, и Сен-Санс. Некоторым зрителям могло показаться, что концерт длится слишком долго, но только не Джеймсу с Хейзел. В конце они поаплодировали оркестру вместе с остальными и, задержавшись в зале, насколько это допускали приличия, вышли навстречу холодному сумеречному воздуху.

– Выпьем по чашечке чая? – спросил Джеймс.

Хейзел грустно покачала головой.

– Не стоит. Я… эмм… не сказала родителям, куда я ушла.

От удивления у Джеймса открылся рот.

– Ты… что?

Девушка стыдливо опустила голову.

– Я обязательно им скажу. Просто я еще не придумала, как это сделать, – она подняла взгляд на Джеймса. – Они очень милые. Не могу поверить, что я так с ними поступаю. Думаю, ты им понравишься.

– Спасибо, – засмеялся он. – Хочешь сказать, что я – на любителя? Сначала нужно привыкнуть, да?

Она покраснела и пихнула его локтем в ребра.

– Прекратить что?

– Подшучивать надо мной.

Джеймс остановился и повернулся к Хейзел. Она поежилась от холода, и он инстинктивно потянулся к ее лицу, чтобы согреть.

«ЦЕЛУЙ ЕЕ».

Хейзел задержала дыхание. Его карие глаза были такими красивыми. Теперь он точно ее поцелует.

Но этого не произошло. Хейзел испугалась: вдруг он все еще ждет объяснений по поводу ее родителей? Поэтому она сказала:

– Мой папа всегда следит за тем, куда я хожу и с кем общаюсь, а мама боится всего на свете. Она постоянно рассказывает истории про чьих-то дочерей, которые влюбились в никудышных и опасных парней, и что произошло с ними потом.

– Никудышных и опасных, – повторил Джеймс.

Хейзел предупреждающе подняла руку.

– Нет, прекрати сейчас же, – сказала она. – Ты ведь понимаешь, что я не это имела в виду.

Он ухмыльнулся и признал, что просто ее поддразнил.

– Папа предупреждал меня и насчет солдат, – призналась Хейзел. – И… я его понимаю. Он не хочет, чтобы мне было больно.

Джеймс аккуратно провел большими пальцами по ее скулам.

– Я никогда не причиню тебе боль, Хейзел Виндикотт.

Она была готова поцеловать его сама.

– Я знаю, – прошептала девушка. – Но ведь это не зависит от тебя.

Никто из них не мог подобрать нужные слова, чтобы выразить все, что они не решались сказать.

Наконец она пробормотала что-то о холоде и упомянула поезд. Они оторвались друг от друга, дошли до станции и сели в вагон.

– В общем, – сказала Хейзел, возвращаясь к старому разговору. – Если бы я рассказала о тебе родителям, они бы настояли на встрече с тобой, начали бы приглядывать за нами, ограничивать время наших встреч. А мне было бы этого недостаточно, – она доверчиво посмотрела в его темные глаза. – У нас есть всего одна неделя. Я не хочу потратить ее впустую.

Если бы в тот момент на них не смотрела любопытная пожилая леди на другой стороне вагона, Джеймс сжал бы Хейзел в объятиях.

– Мне кажется, я могу рассказать тебе обо всем, – сказал он. – Думаю, я уже это сделал.

И правда, и ложь. Он не мог сказать ей, что чувствует на самом деле.

– Тогда почему ты еще меня не поцеловал?

Все ее тело напряглось, как будто достаточное напряжение всех мышц позволило бы ей забрать эти слова обратно. Но Джеймс вмиг позабыл про назойливую старушку, обвил руку вокруг Хейзел и притянул ее ближе.

– Не переживай, – сказал он. – Я и сам собирался тебя поцеловать.

Его лицо было в нескольких дюймах от нее. Девушка глубоко вдохнула.

И ничего не произошло.

Если он пытался убить ее, отказывая в поцелуе, то у него определенно получалось.

Хейзел попыталась казаться безразличной:

– И сам собирался, да?

Джеймс очень серьезно кивнул, но в его глазах пробежал озорной огонек.

– Я жду подходящего момента, – сказал он. – С этим нельзя торопиться.

– Вообще-то, – возразила Хейзел, – можно и поторопиться, если очень хочется.

Он был так близко, что она могла рассмотреть текстуру его кожи и начинающую пробиваться щетину. Она видела его зубы – очень симпатичные – и очаровательные ямочки, когда он улыбнулся.

– Я поцелую вас, мисс Виндикотт, если вы позволите, – сказал Джеймс. – На перроне Черинг-кросс в следующую субботу. Как раз перед моим отъездом во Францию.

Я не была в восторге от этой идеи. Терпеть не могу промедлений.

А вот Хейзел это понравилось. Она засмеялась, и при виде ее улыбки Джеймс еле удержался, чтобы не отказаться от ожидания. Он прижался к ней щекой, прямо как в тот вечер, когда они танцевали.

– Я ценю, что ты предупредил меня заранее, – сказала девушка. – У меня будет шанс нарядиться для такого события.

– Ты навсегда запомнишь этот поцелуй, – ответил он. – Я об этом позабочусь.

Хейзел засмеялась ему в ухо.

– Только не забудь об этом обещании.

– Не забуду.

Она нехотя отстранилась и посмотрела ему в глаза.

– Просто из любопытства, – поинтересовалась девушка. – Почему именно в субботу? Чтобы мы выглядели как парочки на фотографиях из газет: солдат и его возлюбленная прощаются на перроне?

Джеймс покачал головой.

– Мне нужна причина для того, чтобы прийти на вокзал. Что-то, чего я ждал бы с нетерпением.

Хейзел не поняла, что произошло в тот момент, но она почувствовала это всеми фибрами своей души. Арес, ты был тем мужчиной, что сидел в ряду за ними. Война, пытающаяся разлучить их своими холодными руками.

– К тому же, – сказал Джеймс. – Если я поцелую тебя раньше, то могу вообще не сесть в поезд.

Афродита

Пытка – 25–26 ноября, 1917

Они попрощались. Это было пыткой.

Хейзел вернулась домой, где ее уже ждали родители. Это было пыткой.

Вместо того, чтобы злиться, они чувствовали себя преданными и разочарованными, что было намного хуже.

Джеймс вернулся домой и узнал, что ему пришла телеграмма.

Джеймс и Хейзел договорились встретиться на следующий день за ланчем. Ждать следующей встречи всю ночь и все утро было пыткой. Но это показалось мелочью, когда она прождала его в кафе до вечера, а он так и не пришел.

Это было мелочью, по сравнению с тем, какие мучения испытывал Джеймс, смотря на серое лондонское небо через окно поезда, направляющегося в Дувр. Совсем скоро он сядет на корабль, приплывет в Булонь-Сюр-Мер, а оттуда – поездом поедет в Этапль, где располагался тренировочный лагерь экспедиционных войск.

Это было сущей ерундой, по сравнению с отчаянием Хейзел, когда она получила письмо о том, что его призывают на службу раньше, чем планировалось. Премьер-министру Ллойду Джорджу и фельдмаршалу Хейгу требовалось срочно восполнить человеческие потери на фронте. И в военном бюро решили, что Джеймс Олдридж подойдет для этой цели не хуже, чем все остальные.

Афродита

Первая ночь – 26 ноября, 1917

В ту ночь между Хейзел и Джеймсом возникла невидимая связь. Может, она не заметна в масштабе земного шара, но, соединяя влюбленные сердца, она может пересечь даже Атлантический океан.

Хейзел ходила по своей комнате из стороны в сторону, сжав фланелевую сорочку на груди. Она никак не могла согреться. С континента, из самой Франции, дул ледяной ветер. Он был достаточно холодным, чтобы девушка дрожала от холода в своей спальне, что уж говорить про солдата на корабле или в палатке.

Она видела фотографии и даже фильмы, где английские солдаты маршировали, строй за строем. Впечатляющее зрелище, прекрасный образчик дисциплины и единообразия. Хейзел дрожала от осознания, что теперь одно из этих неподвижных лиц принадлежит ее Джеймсу. Его живой ум и горячее сердце теперь заперты в этой клетке цвета хаки. Его теплое тело, высокое и изящное, стало мишенью для немецких пуль.

Она почувствовала бы хоть какое-то облегчение, если бы смогла разрыдаться. Выплакать все слезы и наконец заснуть. Это было лучше кома, застрявшего в горле, и свинцовой тяжести в желудке.

Хейзел ходила по комнате из стороны в сторону.

Пятница, суббота, воскресенье. Одни выходные. Только и всего. Целая жизнь, пролетевшая за три дня.

Понедельник, вторник, среда, четверг, пятница и субботний поцелуй – все было украдено.

Если их сердца и души так переплелись за эти три дня – что произошло бы за неделю? О чем бы они успели поговорить? Какие общие воспоминания смогли бы создать? Что бы они смогли друг другу пообещать?

Неужели все, что произошло, было сном, который забывается наутро?

Хейзел упала на кровать.

«Прекрати это, – сказала она самой себе. – Ты так с ума сойдешь».

Девушка закрыла глаза и обхватила себя руками. Она мысленно перенеслась в Альберт-холл, в поезд, на прогулку, в кафе, на танцы. Лавровишневая вода и шерстяное пальто, гладко выбритые щеки и нежный, но твердый взгляд карих глаз. Темные волосы и ямочки на щеках. Тепло, которое разливалось по ее телу, ударяло в голову и рассыпалось мурашками по спине.

Все это было настоящим, хоть и новым для Хейзел.

Теперь это была ее война. Не только внешняя, но и внутренняя. Не просто сплетни заголовков в газетах.

– Боже, сохрани ему жизнь, – прошептала она.

Но помочь ей было не в моих силах.

Бедное дитя.

Джеймс пытался отвлечься от печальных мыслей, но это плохо ему удавалось. Он никак не мог включиться в разговор с другими солдатами. Вокруг него, на поезде и на корабле, молодые мужчины болтали и смеялись так беспечно, словно ехали на каникулы.

Джеймс не думал о том, куда направляется: все его мысли занимал тот факт, что он уезжает все дальше от Хейзел. Он покидал, и покидал, и покидал ее все больше.

Ночью они прибыли в лагерь и выпили теплого мясного бульона, а затем последовали за командиром к своим палаткам. Внутри было немногим теплее, чем снаружи, но брезентовые стены спасали от ветра, а сослуживцы, спящие на соседних койках, согревали воздух своим дыханием.

Джеймс сбросил с плеч свой вещмешок, снял сапоги и забрался под одеяло. Кажется, прошло очень много времени, прежде чем ему стало хоть немного теплее. В любом случае, он не мог заснуть.

«Идиот, – сказал он себе. – Ты должен был поцеловать ее, пока мог».

Вот именно. Но я не из тех, кто с укором восклицает: «Я же говорила!» Как вышло, что эта чудесная девушка, с ее смехом, остроумными замечаниями и очаровательными манерами, выбрала его, Джеймса Олдриджа? Почему она решила, что именно он должен держать ее за руки и смотреть, как ее длинные ресницы трепещут каждый раз, когда она открывает и закрывает глаза?

Война стала причиной, по которой они встретились. А теперь она же их и разлучила.

«Война дает, и Война забирает. Да будет благословенна Война».

Их викарий точно не оценил бы такое богохульство. Джеймс все еще помнил похороны своего кузена Уилла. Во всех подробностях. Прах к праху, пепел к пеплу. Бог дает, и бог забирает…

– Боже, позволь мне вернуться к ней, – прошептал он. – Пожалуйста.

Вы можете спросить меня, как и многие до вас: почему ты позволила им встретиться прямо перед тем, как он отправился на фронт? Было ли это добротой или жестокостью? Разве боль потери не затмевает блаженство любви? Особенно в разгар войны, когда Смерть без устали размахивает своей окровавленной косой. Вы скажете, что с моей стороны было жестоко позволить Джеймсу узнать Хейзел, когда в их распоряжении оставалось всего три дня.

Я не считаю это жестокостью.

И не собираюсь извиняться.

Антракт

5 декабря, 1917

Дорогая мисс Виндикотт,


Надеюсь, ты не против, что я пишу тебе без разрешения. Мне столько всего нужно тебе сказать. Ничто на свете, кроме военного суда, не заставило бы меня сесть на поезд. Если бы мне не нужно было отправляться на войну, я бы не встретил тебя. Если бы я не встретил тебя, я бы не скучал по тебе так сильно.

Я надеялся, что с моим строительным опытом меня возьмут в Корпус королевских инженеров, но вместо этого меня назначили в пехотную дивизию. Я здесь уже почти неделю. Тренировки не так ужасны, как я себе представлял. Тестирования позволяют мне занимать мысли, а маршировка помогает согреться. Спать в палатке крайне неудобно. Мы находимся в нескольких милях от фронта, но все равно слышим отзвуки выстрелов и днем, и ночью. Единственное приятное занятие – разговаривать с товарищами по отряду. Думаю, здесь я найду себе пару-тройку добрых друзей.

Целыми днями мы занимаемся строевой подготовкой и маршируем. Смотреть на то, как конвои привозят с фронта раненых, очень тяжело. Среди новобранцев распространилась какая-то болезнь: время от времени кто-нибудь да сляжет с температурой и кашлем. Пока что я здоров и бодр.

Напиши мне в ответ, если захочешь, и расскажи о своей обычной жизни. Это поможет мне представлять мир за пределами нашего грязного лагеря. Расскажи мне о себе, о своем детстве, родителях, приключениях в школе и о том, чем ты занималась в свободное время. Мне кажется, что я хорошо тебя знаю, хотя на самом деле не знаю о тебе практически ничего, так что, пожалуйста, помоги мне восполнить эти пробелы. Расскажи мне, что ты любишь есть на завтрак, и какое имя выбрала бы для собаки.

Твой друг,Джеймс

* * *

11 декабря, 1917

Дорогой Джеймс,


Я бы назвала собаку Перчинкой. Мне всегда хотелось собаку. Когда я была маленькой, я читала книгу про мальчика Вилли и его замечательную собаку по имени Скаут. Я всегда представляла, что участвую в его приключениях и Скаут спит у моей кровати. В детстве я практически всегда занималась на пианино, а в оставшееся время читала книги. Я всегда хотела братика или сестричку.

На завтрак я люблю есть яйцо-пашот с тостами и апельсины, когда получается достать хотя бы парочку. Сейчас их так трудно найти. У вас в Челмсфорде так же строго ограничивают продукты?

Сейчас моя обычная жизнь в основном состоит из репетиций рождественского хора. Нужно отрепетировать много песен, и они позвали меня поучаствовать. Мне больше нравится аккомпанировать им на фортепиано, чем петь, но мне нужно отвлечься. Я не готовлюсь к прослушиванию в консерваторию так усердно, как должна, но мне не хочется жаловаться на свои занятия, пока ты спишь в палатке, маршируешь в грязи и ожидаешь отправки на фронт.

Но ты спросил про обычную жизнь, так что я ее описала.

Мама с папой наконец-то простили меня за то, что я не рассказала им о тебе. Мне так хочется, чтобы вы познакомились. У тебя есть фотография, которую ты мог бы прислать?

Мой папа, как ты уже знаешь, играет на пианино в варьете, и ему жаль, что совсем не остается времени пойти на рыбалку. Ему очень нравятся каштаны. Моя мама пишет сентиментальные стихи и держит в комнате столько ароматизированных саше, что папа начинает чихать, едва переступив порог. Ее руки совсем огрубели оттого, что она постоянно шьет рубашки и нижнее белье, чтобы заработать немного денег. Каждый год, на Рождество, я дарю ей бутылочку ароматизированного лосьона для рук.

Они оба просто замечательные, и я их обожаю. Они всегда ставят мои интересы превыше всего, и я чувствую себя ужасным человеком, потому что мне так хочется сделать что-то вопиющее и скандальное хоть раз в жизни.

А что насчет тебя? Как бы ты назвал собаку? Что ты любишь есть на завтрак? Тебе нравятся кошки? Какая у тебя любимая книга? Если бы ты мог выбрать для пикника любое место на земле, что бы предпочел? Расскажи мне о своем брате и сестре. И о самом глупом поступке, который ты когда-либо совершал.

ТвояХейзел.

* * *

16 декабря, 1917

Дорогая Хейзел,


Самым глупым поступком было пригласить тебя на танец. Посмотри, что творится со мной теперь.

Я бы не назвал это серьезной литературой, но мне понравился «Тарзан – приемыш обезьян». И еще «Книга джунглей» Киплинга. В школе я предпочитал «Макбета» «Юлию Цезарю».

Перчинка – хорошая кличка для собаки. Можно было бы завести вторую собаку и дать ей имя Соль. Кошки мне тоже нравятся, я бы назвал свою Имбирь или Мускат. Ну, в крайнем случае, Горчица.

Ты спрашивала про моих младших. Мегги пятнадцать, она все еще учится в школе и хочет стать машинисткой, но от стука печатной машинки у отца болит голова. Она постоянно жалуется на свои кудрявые волосы, но на нее всегда можно рассчитывать. Бобу тринадцать, он очень предприимчивый и упорный, а еще ему безумно нравится быть скаутом. Он проводит все свободное время в поле или в лесу со своим компасом и биноклем. Хорошо, что в Англии нет волков, а то Боба уже давно бы съели.

Я бы отправился на пикник туда, где очень жарко, в дикую природу. Может, в Конго или тропический лес Амазонки. Думаю, французская зима навевает такие мысли. Если бы на пикник заглянули африканские или южноамериканские муравьи, они бы, наверное, предпочли съесть меня, а не холодные сэндвичи.

Моя очередь задавать вопросы. Какая у тебя любимая книга? Расскажи про своих друзей и преподавателя по фортепиано. Если бы у тебя был маленький домик с садом, что бы ты там посадила? И если бы ты собралась делать что-то вопиющее и скандальное – что бы это было?

Твои письма приносят мне столько радости, словами не описать. Пожалуйста, не останавливайся.

ТвойДжеймс

* * *

23 декабря, 1917

Дорогой Джеймс,


Спасибо тебе за фотографию. Моей маме ты очень понравился, а папа сказал: «Хм!»

Книги: «Эвелина» Фанни Берни, «Север и Юг» Элизабет Гаскелл, «Грозовой перевал» Эмили Бронте.

Мои дорогие подруги – Джорджия Фэйк и Оливия Дженкинс. Мы вместе ходили в школу и дружим с детства. Они живут здесь, в Попларе. Джорджия очень смешливая, умеет постоять за себя и разбирается буквально во всем. Она работает волонтером в местном солдатском госпитале и планирует стать медсестрой. Оливия – ее полная противоположность. Мягкая и нежная. Она такая добрая и сострадательная, и мне кажется странным, что именно Джорджия хочет быть медсестрой. Оливия могла бы дарить больным надежду и успокоение. С другой стороны, Джорджия умеет сохранять ясный рассудок, когда кому-нибудь отпиливают руку. Может, ее закалили все те издевательства, которые ей пришлось пережить из-за фамилии – Фэйк[12]. Оливия уже обручена с парнем, который сейчас на фронте. Мне сложно это осознать. Кажется, еще вчера мы ходили на школьные чаепития в нарядных платьях.

Мой преподаватель по фортепиано просто замечательный, но при этом – настоящий тиран. Месье Гийом. Ему шестьдесят лет. Он занимается со мной с того момента, как мне исполнилось одиннадцать. Я знаю, что он меня любит, как и все учителя, и я тоже его люблю. Поэтому мне так больно видеть, как он во мне разочарован. Я никогда не оправдаю его ожидания. Война очень плохо повлияла на месье Гийома: ему тяжело видеть, как гансы[13] разрывают на части его родную Францию.

В своем саду я бы посадила нарциссы и тюльпаны всех цветов. А еще герань, чтобы поднять себе настроение, и ирисы с люпинами, чтобы они раскачивались на ветру. О, из-за тебя мне пришлось представить себе эту картину во всех красках. Как я смогу быть счастливой, если у меня никогда не появится маленького домика с садом? В Лондоне он бы стоил целое состояние. Даже в Попларе.

Что вопиющее и скандальное? Я уже над этим работаю. После того, как ты уехал, я подала заявку и теперь стану секретарем по культурно-развлекательному досугу в Юношеской христианской ассоциации, во Франции. Буду играть на пианино для солдат, тоскующих по родине. Родители умоляли меня заняться этим здесь, в Лондоне, но я хочу отправиться туда, где солдаты действительно нуждаются в том, чтобы отвлечься от войны. Я боюсь выступать, но этот страх не может быть сильнее того, что испытывают солдаты на поле боя. Гораздо лучше развеивать скорбь солдат, чем развлекать пожилых дам из нашего прихода. Я отправлюсь туда после Нового года. Мои родители уверены, что из-за этого я никогда не поступлю в консерваторию, но если Европа падет перед Германией – какая разница?

Уверена, тебе не терпится закончить тренировки, но я очень рада, что ты в безопасности от немецких пуль. Береги себя и одевайся теплее. Расскажи мне о своих сослуживцах. И нравится ли тебе рыбалка. Если нравится – папа будет счастлив.

Счастливого тебе Рождества. От мысли, что ты проведешь его в холодной палатке, у меня разбивается сердце. И все же, пусть этот день будет для тебя праздничным.

Искренне твоя,Хейзел.

Акт второй

Аполлон

«Я хочу быть готов» – 3 января, 1918

Третье января, 1918 года, два часа утра. Тридцать градусов ниже нуля.

Спасаясь от холода, Обри Эдвардс и сорок других солдат из пятнадцатого полка закопались в сено, разбросанное по вагону для перевозки скота. Через час после того, как отряд сошел с трапа американского лайнера «Покахонтас», они сели на поезд в Бресте и уехали в темную, заснеженную ночь.

Замерзшие, уставшие и изголодавшиеся, они думали, что направляются на фронт и уже к утру окажутся в пылу сражений. Даже поле боя казалось более привлекательным, чем их холодный вагон.

Колеса локомотива стучали по заледеневшим рельсам. Этот мерный ритм мог бы убаюкать изможденных солдат, если бы не чертовски холодный воздух. Они не слышали ни свистка, ни других привычных сигналов, которые ожидаешь услышать на железной дороге. Во время войны даже поезда хранят секреты.

Гарлем и дом остались далеко позади. Увидит ли он своих родителей снова? Попробует ли фирменный куриный пирог матери? Почувствует ли сладкий запах отцовской трубки? Обри снова хотелось услышать, как Кейт расхваливает его музыкальный талант перед своим сонным парнем Лестером за семейным ужином.

В день отплытия «Покахонтас» его отец пораньше вернулся с лакокрасочного завода, чтобы попрощаться с единственным сыном.

– Ты – достойный и гордый молодой человек, слышишь меня, Обри? – сказал он. – Этого у тебя не отнять.

Так ли это? Обри вспомнил Спартанберг. Разве те злобные продавцы и фермеры не сделали все возможное, чтобы лишить его достоинства?

– И всегда будь настороже, – предупредил отец. – На войне может случиться все, что угодно, но у того, кто держит ухо востро, больше шансов избежать опасности, – он сжал Обри в крепких объятиях. – Поставь этих немцев на место и возвращайся к нам.

Обри все еще ощущал, как усы отца щекочут щеку, а от его одежды пахнет краской.

Он достал руки из карманов и подул на них, но его дыхание стало ледяным прежде, чем достигло ладоней. Тогда он засунул их под майку. Пианист не может рисковать своими руками.

Может ли он все еще считать себя пианистом? Все остальные музыканты могли просто убрать свои инструменты в чехол и взять их с собой – но не Обри. Пианист должен играть, иначе его пальцы потеряют подвижность. А Лаки Роберт, будь он неладен, всегда получал фортепианную партию.

Группа две недели играла на борту корабля. Гимны, рождественские песни и джазовые импровизации на патриотические мелодии. «Марсельеза», и «Типперери», и «Собери свои проблемы», и «Где-то там». Но только днем. Чтобы остаться незамеченными, ровно в четыре часа вечера на корабле выключали весь свет. В любом случае, на старом лайнере «Покахонтас» не было пианино, так что Обри стал третьим барабанщиком. Прибыв в Брест, они устроили импровизированный концерт в парке. Обри играл на кастаньетах.

Французы устроили пятнадцатому полку теплый прием и остались в восторге от их джазовых импровизаций, но уже очень скоро голодным и уставшим солдатам пришлось сесть на поезд до следующей остановки.

Вдруг в темноте вагона для скота раздался голос. Он запел тихим, мягким баритоном:

Я ХОЧУ БЫТЬ ГОТОВ, Я ХОЧУ БЫТЬ ГОТОВ…

Остальные солдаты подняли головы и напрягли слух.

Я ХОЧУ БЫТЬ ГОТОВ, ГОСПОДЬ…

К нему присоединился еще один голос.

ВОЙТИ В ИЕРУСАЛИМ, КАК ИОАНН…

– О, да спите вы уже, – буркнул кто-то в дальнем углу.


Но было уже поздно. К поющим присоединился глубокий бас, а затем высокий тенор. Когда они дошли до слова «Иерусалим», кто-то начал выстукивать ритм по железной стене вагона. Тут и там раздавались усталые смешки, а квартет решительно набирал темп.

О, ИОАНН, О, ИОАНН, ЧТО ТЫ СКАЗАЛ?

Я ЗАХОЖУ В ИЕРУСАЛИМ, КАК ИОАНН.

МЫ ВСТРЕТИМСЯ ТАМ В ДЕНЬ КОРОНАЦИИ.

Я ЗАХОЖУ В ИЕРУСАЛИМ, КАК ИОАНН.

О, Я ХОЧУ БЫТЬ ГОТОВ, Я ХОЧУ БЫТЬ ГОТОВ…

Теперь к песне присоединились все. Направляясь на фронт в промерзшем вагоне, Обри чувствовал, как в животе теплеет, а по лицу расползается улыбка. Здесь его ребята, с которыми они прошли через многое. Что бы ни случилось – они будут петь.

Афродита

Хижина досуга – 4 января, 1918

Хейзел прибыла во французский город Сен-Назер утром четвертого января 1918 года.

Девушка не могла поверить, что это и в самом деле происходит. Всю свою жизнь она была укрыта заботливым родительским крылом, а теперь смотрела на то, как над холодными полями береговой Франции поднимается солнце. Розовое небо дарило надежду, а солнце золотило сковавший мир лед. Трудно было поверить, что этот изумительный рассвет озаряет землю, обескровленную годами войны, и что совсем скоро она встретится с тысячами солдат, которые нуждаются в утешении и успокоении.

Хейзел никогда не успокаивала даже собаку. Может, она совершила огромную ошибку, приехав сюда?

Поезд остановился на станции Сен-Назера. Хейзел встала со своего места и начала собирать вещи.

Когда поезд тронулся, на платформе осталось четыре человека. Молодая женщина с густыми светлыми кудрями и трое мужчин среднего возраста. Хейзел разглядела форму под пальто светловолосой девушки и обратилась к ней с вопросом:

– Извините, вы волонтер Юношеской христианской организации?

Лицо незнакомки посветлело.

– Да, – ответила она. – Вы тоже?

Хейзел кивнула.

– Как и я, – вставил один из мужчин. – Простите, что влез в ваш разговор.

– Я тоже, – сказали двое других.

– Приветствую. Добро пожаловать в Сен-Назер, – проворная пожилая женщина в узких очках спрыгнула с повозки и обратилась к прибывшим. – Значит, все здесь из христианской организации? – Она жестом приказала двум солдатам погрузить весь багаж в повозку. – Я – миссис Дэвис. Я работаю с мистером Уоллесом, главным секретарем. Идем, должно быть, вы проголодались.

После краткого знакомства пятеро прибывших забрались в повозку и сели на свои чемоданы. Миссис Дэвис подняла поводья, и лошади неспешно затрусили по направлению к лагерю. Курицы, бродившие вдоль дороги, с кудахтаньем уворачивались от лошадиных копыт, оставляя после себя тучи перьев.

Хейзел увидела вдалеке их лагерь, и ее сердце ушло в пятки. Он был таким серым и грязным. «А чего ты ожидала?» Она ведь хотела привнести немного радости в эти унылые пустоши.

Бесчисленные ряды солдат маршировали по промерзшей земле с ружьями на плечах. Большинство из них смотрело прямо перед собой, но некоторые любопытные повернули головы вслед проезжающей повозке. Кто-то встречался с ней взглядом – дерзким и вызывающим, у других на лицах отпечаталось скорбное одиночество. Прозвучал громкий голос командира, и все отвернулись.

Джеймс. Вечером она напишет ему еще одно письмо. Может, она писала ему слишком часто? Слишком много?

– Это не британские солдаты, – удивленно сказала блондинка. – У них другая форма.

– Британские? Святые угодники! – миссис Дэвис резко повернулась к девушкам. – Разве они не сказали, куда вас отправляют?

Хейзел съежилась от ее громкого голоса.

– В тренировочный лагерь Сен-Назера.

– В американский тренировочный лагерь Сен-Назера, – воскликнула миссис Дэвис. – Главное управление обязательно об этом узнает. Не сообщать волонтерам, куда их направляют! Это преступление!

– По ним видно, что они американцы, – светловолосая девушка вытянула шею. – Они просто огромные.

– Да, янки высокие, – признала миссис Дэвис. – К тому же, эти ребята провели последние четыре года, поедая домашние обеды своих матерей, а не замерзая в окопах. Поэтому они такие здоровые.

Она продолжила экскурсию по лагерю.

– Здания, стоящие рядами – это бараки. А вон там – столовая. Здесь есть конюшни и загон для скота: этот неприятный запах стоит из-за свиней. Вот тут наш госпиталь, а там, впереди – хижина досуга.

Хейзел представляла себе маленькое и простое здание, но местная хижина досуга оказалась огромной. Еще бы, ведь в лагере находились десятки тысяч солдат.

Миссис Дэвис провела их внутрь, где уже был накрыт стол к чаю.

– Напомните мне свои имена, – сказала она, жуя рулет. – В таком холоде я плохо соображаю.

– Я – Реверенд Скоттсбридж, а этот джентльмен – отец Мак-Найт из римско-католической церкви, – объяснил полный церковнослужитель. – Мы прибыли для того, чтобы предложить духовное утешение, да, отец?

– Если будет на то божья воля, – ответил священник.

Низкий, худой мужчина в выцветшем твидовом костюме протер очки карманным платком.

– Я – Горас Генри, – представился он. – Профессор на пенсии. Колледж Святого Иоанна.

– А! Кембридж! – воскликнул Реверенд Скоттсбридж. – Все лучшее для наших парней, – он подмигнул. – Даже если они прибыли из колоний.

Профессор сделал глоток чая.

– Они все «наши парни», – сказал он. – Даже американцы. Вечером я прочитаю им лекцию и, пожалуй, начну с курса английской истории.

– Вряд ли американцев это заинтересует, – заметила блондинка.

– Скоро узнаем, – мягко ответил профессор Генри.

– Поверьте, – сказала миссис Дэвис. – После долгого дня на плацу и в траншеях эти парни будут рады послушать даже лекцию о том, как сварить яйцо.

Профессор усмехнулся.

– Надеюсь, я придумаю что-нибудь получше.

В глазах отца Мак-Найта сверкнул задорный огонек.

– Сомневаюсь, что мы будем так же популярны, как эти юные леди.

Хейзел улыбнулась.

– Я – Хейзел Виндикотт, – сказала она. – Я буду играть на пианино.

Миссис Дэвис бросила на нее строгий взгляд.

– Ты хорошо играешь?

– Думаю, да, – ответила Хейзел. – Но я полагаю, это зависит от того, что вы подразумеваете под «хорошей игрой».

Другая девушка рассмеялась.

– Элен Фрэнсис, – сказала она. – У меня нет никакого определенного таланта, кроме способности заговорить кого угодно, – Элен подмигнула Хейзел. – Ты играешь на пианино, а я – в шашки.

Миссис Дэвис начала убирать со стола.

– Джентльмены, для вас есть свободный дом в поселении, недалеко отсюда. Вы, юные леди, займете пустующую комнату здесь – так будет безопаснее. Мы с мисс Рутгерс всегда будем по соседству. Мы бы поселили вас в общежитии для медсестер, но оно и так переполнено. К тому же, вам не придется бродить по лагерю после наступления темноты.

– Здесь много хижин досуга? – спросила Элен Фрэнсис.

– Две, – ответила миссис Дэвис. – Одна из них предназначена для черных: она находится в лагере Лузитания. Вам не нужно туда ходить.

В комнате повисла неловкая тишина.

– У них есть свои, цветные волонтеры, – объяснила миссис Дэвис. – Так что все в порядке. Уверена, они знают, чем развлечь солдат.

Отец Мак-Найт склонил лысеющую голову набок.

– О чем вы так переживаете, миссис Дэвис?

Она отмахнулась от этого неподобающего вопроса, как от назойливой мухи.

– В первую очередь, о безопасности девушек. В лагере полно молодых, импульсивных солдат, поэтому все мы должны следовать строгим правилам. Юношеской христианской организации совершенно не нужен скандал, особенно когда мы занимаемся такой важной работой.

Хейзел вспомнила слова своего отца. «Будь смелее меня».

– Я была бы не против играть во всех хижинах досуга, – сказала она. – Уверена, что черные солдаты тоже любят музыку.

Миссис Дэвис бросила на Хейзел укоряющий взгляд из-под очков.

– В этом нет необходимости, – она попробовала изобразить примирительную улыбку. – Эти американские негры и сами могут играть на инструментах. У них это в крови. Кстати говоря, завтра их группа выступит здесь. Думаю, вы сами убедитесь в том, что ваша более изысканная манера игры не придется им по душе.

Сердце Хейзел билось так быстро, что его стук раздавался у нее в ушах.

– Я думала, все солдаты нуждаются в развлечении.

Миссис Дэвис вздохнула и закатила глаза.

– Молодые идеалисты. Только такие и рвутся на войну, – пробормотала она и строго посмотрела на Хейзел. – Я не люблю использовать такой язык, мисс Виндикотт, но вы не оставляете мне выбора. От негров нельзя ожидать джентльменского поведения. Особенно по отношению к юным леди.

Хейзел никогда не любила спорить со старшими. Вызвать неприязнь миссис Дэвис в первый же день было бы очень глупо, но она должна была что-то сделать.

– Возможно, вы правы насчет некоторых из них, – сказала она. – Но в любой группе солдат найдется несколько человек с недостойным поведением. Я уверена, что большая часть – настоящие джентльмены, не хуже других.

Реверенд Скоттсбридж закашлялся, чтобы скрыть смех.

– Дорогая, у вас слишком мало опыта, чтобы распознать опасность, – он многозначительно кивнул миссис Дэвис. – Здесь полно гораздо более привлекательных молодых солдат, которые захотят послушать вашу игру.

Хейзел почувствовала, что ее тошнит. Значит, черные солдаты не такие привлекательные? И каким образом это вообще должно было ее убедить? Реверенд решил, что она приехала сюда ради симпатичных парней. В ней начала закипать злость.

Отец Мак-Найт бросил на Хейзел сочувствующий взгляд и закрыл глаза, словно молился.

Очевидно, миссис Дэвис не собиралась продолжать спор.

– Прошу сюда, девушки. Вот ваша комната.

Декабрь 1942

Второй свидетель

Афродита обращается к судье:

– Ваша честь, я бы хотела пригласить второго свидетеля.

– Только не это, – стонет Арес. – Сколько еще бессмертных ты собираешься сюда притащить? Легче было бы сразу отправиться на Олимп. И я думал, что мы уже прекратили играть в суд.

– Возражение отклонено, – говорит Гефест. – Защита может продолжать.

– Я вызываю, – Афродита делает театральную паузу, – Ареса, бога войны.

Арес садится и выпрямляет спину, просовывая руки в рукава рубашки. Нет никакого смысла застегивать пуговицы и прятать его восхитительный торс. Обычно Арес предпочитает выставлять все свои лучшие стороны напоказ, но выступление в суде требует подобающего внешнего вида.

У Гефеста нет судебного исполнителя, поэтому ему приходится зачитать клятву самостоятельно:

– Вы клянетесь умерить свое хвастовство, рассказывать факты, и только факты, а в противном случае – держать свой поганый рот на замке?

– Эй, – возмущается Арес. – В клятве для Аполлона не было ругательств.

– Это потому, что я рос вместе с тобой, – мрачно говорит Гефест.

– Арес, – успокаивает его Афродита. – Он обижен на тебя, только и всего. Почему бы тебе не поведать нам свою точку зрения на эту историю?

Арес поднимается и обращается к суду:

– Я не хочу делать этого ради него, – говорит бог войны. – Но раз уж ты настаиваешь, я расскажу вам историю. Хотя бы для того, чтобы разбавить твою слащавую мелодраму.

Арес

Тренировка по штыковому бою – 4 января, 1918

Рядовой Джеймс Олдридж и его отряд выстроились в ровную линию на тренировочной площадке, чтобы начать подготовку по штыковому бою. Они находились в нескольких милях от траншей, и Джеймс никак не мог привыкнуть к постоянному реву артиллерийского обстрела.

– Закрепить штыки! – рявкнул командир, и Джеймс привинтил лезвие к своей винтовке «Ли-Энфилд».

– Встать на позицию!

Джеймс быстро поднял винтовку левой рукой и обхватил ее правой, прицеливаясь концом лезвия в горло воображаемому немцу.

– Олдридж, – сказал кто-то. – Разведи ноги шире.

Это был рядовой Фрэнк Мэйсон – рыбак из Лоустофта. Недавно он восстановился после ранения в ногу и теперь проходил переподготовку.

Их командир ходил вдоль рядов, поправляя тех, кто неверно встал в позицию.

– Исходное положение!

Осунувшись от усталости, солдаты опустили винтовочные штыки.

– Приказа засыпать не было, солдат!

Высокий и крепкий рядовой Билли Натли – фермерский парень из Шропшира – мог бы стать опасным бойцом, но больше походил на огромную мишень.

– В позицию!

Штыки поднялись вверх.

– Цельтесь им в горло, дамочки! – лицо командира было красным. – На поле боя либо убиваешь ты, либо убивают тебя. Немцы не знают пощады. Цельтесь в горло!

Джеймс облизал губы и прицелился в невидимое горло.

– Выпад!

Солдаты выбросили штыки вперед и прочертили ими невидимую линию.

– Сделали выпад – провернули лезвие! Вытащите их кишки наружу!

Джеймс делал выпад и проворачивал лезвие. Возвращался в исходное положение и начинал снова. Позади него то же самое делал жилистый уэльский парнишка Чад Браунинг.

– Горло и подмышки – крайне уязвимые места, – рявкнул их командир. – Лицо, грудь, живот! Если нападаете со спины – цельтесь в почки. Или вы, гении, забыли, где находятся почки? Исходное положение!

Исходное положение.

Командир расхаживал вдоль рядов.

– Теперь найдите себе чучело.

Они подошли к покосившимся деревянным виселицам, на которых болтались соломенные чучела, изображавшие немецких солдат.

– Немецкий солдат – это безжалостная машина для убийств, – сказал командир. – Смертельное оружие в руках кайзера. Разница между его вспоротым брюхом и вашим перерезанным горлом – доля секунды.

Джеймс коснулся своей шеи.

– Выживание на фронте, – крикнул командир, – зависит от вашей готовности убивать! В позицию!

Штыки наготове.

– Строевая стойка!

Винтовки поднялись вертикально вверх.

– Позиция!

Наготове.

– Выпад!

Удар штыком прямо в чучело.

– Позиция!

Все сначала.

– Выпад! Поворот! Убей, убей, убей! Повторяйте!

Джеймс тяжело сглотнул.

– Убей, убей, убей!

– Не так, жалкие тряпки! Они вами пол вытрут!

– Убей, убей, убей!

Джеймс убеждал себя произнести это вслух. Просто сделать то, что от него хотели. Он совершил очередной выпад в сторону соломенного фрица, изображая безжалостную машину для убийств. Словно он смертельное оружие в руках короля Георга.

– Исходное положение. Снять штыки. Завтра будем тренировать рукопашный бой.

Они направились обратно в свои бараки. Из столовой доносился сомнительный запах, но Джеймс так проголодался, что был готов есть даже консервы.

Вдруг рядовой Чад Браунинг запел своим высоким, гнусавым голосом:

АХ, АХ, АХ, ЧТО ЗА ЧУДЕСНАЯ ВОЙНА!

КТО Б НЕ ХОТЕЛ СОЛДАТОМ СТАТЬ?

ДАЖЕ ЖАЛКО ПЛАТУ БРАТЬ…

– Какую плату? – пробормотал Натли. – Мы-то вряд ли ее получим.

ПО ГОРЛО В ГРЯЗИ – ТОЛЬКО ГОЛОВУ ВИДНО,

И СЛОВЕЧКИ ТАКИЕ, ЧТО СЕРЖАНТУ УЖ СТЫДНО.

КТО Б НЕ ХОТЕЛ СОЛДАТОМ СТАТЬ?

МЫ ВСЕ ХОТИМ ЭТО УЗНАТЬ!

– Кто-нибудь тебя услышит, Браунинг, – предупредил кривоногий Мик Веббер – каменщик из Ратленда. – Ты что, хочешь провести ночь на гауптвахте?

АХ, АХ, АХ, ЧТО ЗА ЧУДЕСНАЯ ВОЙНА!

ЯЙЦА С БЕКОНОМ МЫ ЕСТЬ НЕ БУДЕМ —

СЛИВОВО-ЯБЛОЧНЫЙ ДЖЕМ В ДВА СЧЕТА ДОБУДЕМ…[14]

– А мне нравится сливово-яблочный джем, – признался Билли Натли.

– Посмотрим, как ты запоешь, – пробормотал Мэйсон, – когда на протяжении шести месяцев будешь есть только этот проклятый джем.

– Мэйсон, – сказал Джеймс. – Там правда так ужасно, как говорят?

– Скоро сами узнаете.

– Эта война должны была закончиться до того, как я стал совершеннолетним, – все, что говорил Браунинг, звучало как шутка. – Хотел бы я знать, куда можно подать письменную жалобу.

– Ты уж прости, что мы не справились с немцами до твоего призыва, сынок.

– А что насчет еды? – спросил Натли. – В траншеях она такая же отвратительная, как здесь?

– Хуже, – Мэйсон шутливо пихнул Натли локтем. – Но тебе сильно повезет, если невкусная еда окажется твоей главной проблемой.

– Я бы хотел получить травму, вроде твоей, Мэйсон, – вмешался Веббер. – Достаточно серьезную, чтобы меня отправили домой, к моей девушке, но не настолько страшную, чтобы она перестала меня любить, – он ухмыльнулся. – Как ты умудрился сделать так, чтобы тебя ранили в ногу?

Джеймс постарался не думать об изуродованных лицах, которые он видел около госпиталей. Он представил себе милое лицо Хейзел. Как много шрамов должно появиться на его теле, чтобы она начала смотреть на него с отвращением?

Выпад. Поворот. Убей.

– Мэйсон, вам часто приходилось использовать штыки? – спросил он.

Мэйсон улыбнулся.

– Из них получаются отличные консервные ножи и подсвечники, если вставлять их в стены траншеи. И нет ничего лучше штыка, когда нужно поджарить ломоть хлеба над костром.

Декабрь 1942

Третий свидетель

– Если позволите, – просит Афродита. – Я вызову еще одного свидетеля.

– Может, нам стоит спуститься в танцевальный зал, чтобы вместить всех твоих свидетелей? – спрашивает Гефест.

– О-о, позови кого-нибудь с роялем, – оживляется Аполлон. – Я спою.

– Это совсем не обязательно, – уклончиво говорит богиня. – Вызываю третьего свидетеля.

Тучи затягивают небо, скрывая все звезды, и стены номера содрогаются от сильного толчка. Такое ощущение, что где-то под землей со скоростью света прошел поезд, размером с огромный океанический лайнер.

Раздается одинокий стук в дверь. Она открывается, и на пороге появляется фигура.

– Все в порядке, – говорит Гефест. – Заходи и чувствуй себя, как дома.

– Я всегда чувствую себя, как дома.

Услышав этот голос, Аполлон и Арес замирают на месте.

Вновь прибывший ступает по коридору бесшумно, как кот. При взгляде на его темную одежду, в голову приходит мысль о сотрудниках похоронного бюро, но когда он снимает пальто, под ним оказывается длинная черная ряса. Единственное светлое пятно – белый квадрат на пасторском воротнике.

Боги недоуменно глазеют на мужчину в черном.

– Священник? – мычит Арес. – Бог Подземного мира – католический священник?

– Добрый вечер, дядя, – низко кланяется Афродита.

Гефест опускается на одно колено, и Аполлон, которому пришлось сползти с кровати, следует его примеру. После сильного тычка от Афродиты, недовольный Арес тоже склоняется.

– Я думал, что во время визитов в мир смертных ты притворяешься университетским профессором, – говорит Аполлон. – Мой Владыка Аид.

– Или налоговым аудитором, – вставляет Гефест. – Ведь единственные неизбежные вещи – это смерть и налоги.

Аид улыбается.

– Я всегда одеваюсь сообразно случаю.

Бог Подземного мира осматривает комнату, но не находит себе места по вкусу, поэтому он создает черное кожаное кресло, довольно простое на вид. Затем Аид садится, закинув ногу на ногу и переплетя пальцы рук на колене. Его лицо чисто выбрито, ногти в идеальном порядке, а блестящие черные волосы убраны назад.

Как Арес и Аполлон, Владыка Подземного мира – невероятно красивый мужчина, но гораздо более серьезный и мрачный. Его обескровленное, тонкое лицо отличают орлиные черты. Он, без сомнения, привлекателен, но вы бы скорее предпочли отчеканить этот острый профиль на монете, чем пригласить его на танец.

– Почему ты одет как священник? – требует объяснений Арес. – Ваше, эм, Преосвященство?

– Добрый вечер, мои племянники и племянница, – голос Аида сдержанный и плавный, как и он сам.

– Почему католический священник? – не унимается бог Войны, известный своей настойчивостью.

Гефест прочищает горло.

– Тебе не кажется, что это создает некоторые, эм, теологические противоречия?

Аид выглядит задумчивым.

– Я так не думаю, – медленно говорит бог Смерти. – Еще мне нравится быть раввином. Возможно даже больше, чем католическим священником. Я уважаю смертный взгляд на мир и говорю с ними, используя те образы, которые они способны понять. – Он кажется слегка оскорбленным. – Мне подходит роль священнослужителя. Самой лучшей частью этого века была та, которую я провел в аббатстве. Думаю, из меня получается довольно хороший священник.

– Ничто не побуждает к духовному развитию так, как Смерть, – говорит Афродита.

Аид улыбается.

– Религия помогает подготовить души к переправе через реку Стикс. Они перестают бояться, и мне это на руку, – он слегка морщится. – Неподготовленные души цепляются за жизнь, доставляя кучу неудобств.

Аид создает для себя коробочку мятных конфет и осторожно выбирает одну, прежде чем положить ее в рот.

– Смертные такие… плотские. Они потакают своему аппетиту, издают булькающие звуки, а их тело извергает разные жидкости. Для вас, Любовь и Война, они могут быть полезны, но мой интерес к людям носит чисто духовный характер, – он содрогается от отвращения. – Нет, тела меня совершенно не интересуют.

– Спорим, ты говорил Персефоне совсем другое? – Арес смеется, как школьник в раздевалке.

– И что насчет той нимфы… – вспоминает Аполлон.

Аид одаривает их тусклой улыбкой.

– Мальчишки… что с вас взять, – он говорит таким тоном, словно на самом деле хочет сказать: «Я могу расщепить вас на миллион частиц, если только захочу».

Бог Смерти изучает комнату.

– О боже, – бормочет он. – Неужели я пришел в разгар семейного скандала? – Он осторожно берет край золотой сети двумя пальцами. – Как священнослужитель, я не одобряю такие методы, Гефест, но твоя искусная работа заслуживает уважения. Если любишь кого-то – отпусти его.

– Спорим, ты говорил Персефоне совсем другое? – Аресу кажется, что во второй раз прозвучало еще смешнее.

Афродита вмешивается в разговор, чтобы спасти Ареса от безвременной кончины.

– Мой Владыка Аид, – мягко говорит она. – Я рассказывала этим богам историю, чтобы, помимо всего прочего, показать, как взаимосвязаны смерть и любовь. Мы с тобой всегда понимали друг друга. Ты поделишься своей частью, когда придет время? Я говорю о той самой истории.

Аид царственно улыбается.

– Почту за честь, прекрасная Афродита, – говорит он. – С превеликим удовольствием.

Колетт Фурнье – июль–август 1914

Афродита

Я начну с девушки и юноши, которые взбираются по ступенькам.

Стоял жаркий июльский день 1914 года. Воздух застыл, и только пчелы продолжали летать с цветка на цветок. Все остальные нашли себе место в тени, и совершенно не хотели работать.

Все, кроме Колетт Фурнье и ее спутника – Стефана. Колетт была настроена добраться до самого верха, несмотря на жару. Стефан был намерен оставаться рядом с Колетт, к тому же управляющий доков уснул прямо посреди дня, что дало юноше шанс улизнуть с работы.

Ступени, вырезанные из камня, вели на высокую смотровую площадку, откуда был виден весь бельгийский город Динан. Там же стояла средневековая крепость, веками защищавшая город. Со смотровой площадки открывался захватывающий вид на речку Мёз и зеленые поля, на которых зрел обильный урожай.

Волосы девушки падали на ее потный лоб, а влажная блузка прилипла к телу, но она не высказывала недовольства по этому поводу. Впрочем, как и Стефан.

Колокола собора Богоматери, оставшегося внизу, играли звонкую мелодию. Этот звон был еще одной неотъемлемой частью Динана – яркого бриллианта, чьи разноцветные домики отражались в спокойной глади реки Мёз.

Колетт было шестнадцать, а Стефану – восемнадцать. Стефан жил по соседству с семьей Колетт и вечно болтался под ногами. Колетт знала его так же хорошо, как собственного брата Александра, и кузена Габриэля. Стефан всегда был рядом, как бездомный пес, которого однажды имели неосторожность покормить.

В том, что Стефан предложил Колетт на спор забираться по ступеням, не было ничего необычного. Они постоянно соревновались с тех пор, как были маленькими.

Но в последнее время Колетт начала ловить на себе странные взгляды старшего товарища. Он смотрел на нее молча, подолгу не отводя глаза, словно видит ее впервые.

И это было просто нелепо.

К этому добавились странные ощущения, которые девушка испытывала каждый раз, когда Стефан появлялся поблизости. Она поняла, что скучает по юноше в его отсутствие, а когда он появляется – не знает, что ему сказать, но это еще не было поводом для беспокойства. А вот когда Колетт начала внимательно изучать Стефана, разглядывая его темные кудри и подмечая, что его скулы и ключицы стали острее – она уже была в серьезной опасности.

И это было еще более нелепо.

Поэтому когда Стефан появился на пороге ее дома в тот жаркий летний день и шутливо предложил гонку по ступенькам, она, не раздумывая, бросила грязную посуду в раковине и приняла вызов. Может, как только они доберутся до смотровой площадки, они выяснят, что происходит, и решат, как положить этому конец.

Стефан тоже планировал серьезно поговорить с Колетт. Если хватит смелости.

Такая длинная лестница изнурила бы даже атлета, но Колетт была молодой, сильной и решительной. Добравшись до вершины, она совершенно проигнорировала прекрасную панораму и бросилась на траву. Там она вытянула руки и ноги, закатала рукава и начала обмахивать раскрасневшееся лицо.

Я следовала за Стефаном.

Почему бы не спросить ее прямо сейчас…

– Колетт… – начал юноша.

Нет, не так.

– Да?

Он тяжело сглотнул и попытался собраться с мыслями.

– Твоя песня, – сказал он. – На пивном фестивале. Она хорошо звучала.

«Она хорошо звучала». Что за олух. Что за жалкий способ сделать комплимент.

– Спасибо, – поблагодарила Колетт.

Девушка увидела его силуэт на фоне вечернего солнца и подумала о том, когда он стал таким высоким. И когда у него появились эти мышцы? Стефан был таким тощим мальчишкой. Пожалуй, его тяжелая работа в доках стала причиной того, что он так окреп.

Стефан лег на траву рядом с Колетт. Щеки девушки раскраснелись, глаза блестели, а верхняя пуговица блузки была расстегнута.

Бедный Стефан. Как ужасно – рисковать дружбой ради мечты, которая вдруг стала такой большой и навязчивой, что ее просто невозможно сдерживать внутри себя. Стефан был уверен, что только оскорбит девушку, и она откажется от его чувств. Что он будет делать, когда это произойдет?

Он не мог прожить без Колетт ни дня, но если она больше никогда не захочет его видеть, то во всем Динане не найдется места, где он мог бы спрятаться от ее презрения.

И что он скажет ей? Ораторство не было его сильной стороной.

Колетт поднялась. К ее волосам и блузке прилипли кусочки земли и травы.

– Я ужасно выгляжу, – сказала она.

– Неправда.

– Ты тоже ужасно выглядишь, – заметила она. – Так что не тебе судить.

Стефан поднял глаза к небу и ухмыльнулся. Лежать на траве рядом с Колетт и разговаривать с ней – это было ему по душе.

– Здесь только мы вдвоем, – сказал он. – Какая разница, как мы выглядим?

Она отвернулась, любуясь видом на город и предоставив Стефану шанс изучить ее сзади. Изгибы ее спины казались юноше такими изящными, что он хотел бы провести по ним пальцами, если бы за это Колетт не отрубила ему руки. Стефану пришлось довольствоваться своим воображением.

Когда девушка повернулась к другу, его глаза оказались закрыты. Настала ее очередь рассматривать Стефана.

– Ты что, заснул? – спросила она. – До чего же с тобой весело. Притащил меня сюда только для того, чтобы поспать.

«Не довольствуйся одним лишь воображением», – прошептала я ему.

Он протянул ей руку.

– Почему бы и нет, – сказал он. – Давай немного поспим.

Колетт взяла его за руку, спрашивая себя, почему она вообще на это соглашается, и почувствовала, что по ее ладони словно прошел электрический разряд. Что это было? Что именно она ощутила, когда взяла глупого Стефана за руку?

Она снова легла на траву и повернулась на бок. Он больше не был прежним, глупым Стефаном.

Сперва нападай, а думать будешь потом.

– Что с тобой такое? – спросила она.

Он тоже перекатился на бок и заглянул ей в лицо.

Они оказались на расстоянии нескольких дюймов, но в то же время, между ними словно протекала ледяная река или обжигающая лава.

Стефан набрался смелости, наклонился и поцеловал ее. Он промахнулся и попал ей в нос.

Колетт зажмурилась. Она совершенно растерялась.

«Конечно, Стефан хочет тебя поцеловать, – сказала я ей. – Ты тоже этого хочешь».

Это было правдой. Я ничего им не внушала.

Сердце бедного Стефана забилось у него в горле. Если он все испортит, его ждет долгий, неловкий спуск вниз вместе с Колетт. Но она не убежала. Не ударила его, не закричала, не начала его отчитывать.

«Попробуй еще раз», – прошептала я ему на ухо.

Колетт снова открыла глаза. Она увидела, как раскрываются губы Стефана, и сделала то же самое. Прежде, чем девушка поняла, что происходит, она наклонилась к нему, а он притянул ее ближе. Она поцеловала его. Или он поцеловал ее. И то, и другое.

Через несколько секунд, Колетт отстранилась, жадно хватая ртом воздух. Стефан обвил ее одной рукой и прижал к себе. Он улыбался. Она удивленно смотрела на него, чувствуя, как бешено бьется ее сердце, а по телу бегут мурашки.

Стефан?

Кто еще?

Вспоминайте этот момент, когда подумаете о Стефане. Вспоминайте Колетт каждый раз, когда стоите у подножия крепости и смотрите на крошечные крыши домов. Бросьте на город последний взгляд, перед тем, как спуститься обратно: так же, как и она смотрела вниз, вместе с ее старым другом, который так сильно изменился.

Арес

Эти детишки впервые поцеловались в июле 1914 года. Следующие несколько недель Колетт и Стефан были слишком опьянены любовью, чтобы обращать внимание на войну, о которой заговорили во всех газетах.

Но уже четвертого августа игнорировать ее стало невозможно. Немецкая армия вторглась в нейтральную Бельгию и завоевала Льеж. Поползли слухи о том, что всех жителей убили, а сам город сровняли с землей.

Пятнадцатого августа немецкая дивизия захватила крепость. Быстро подошедшая французская армия отбила крепость через несколько часов. (По случайному совпадению в тот день был ранен один из французских солдат. Это оказался Шарль де Голль – будущий лидер подпольного сопротивления против фашистской оккупации. Видите, война рождает героев.)

Ночью с двадцать первого на двадцать второе апреля в Динан вошли полки немецких солдат. Они сожгли около двадцати домов и убили тридцать мирных жителей. Позже они доложили, что жители города открыли по ним огонь. Все выжившие это отрицали.

Двадцать третьего августа немцы вернулись с подкреплением. В этот раз они подожгли сотни домов. Они обвинили мирных жителей в убийстве немецких солдат, вытащили всех мужчин с их рабочих мест, из домов и укрытий и казнили прямо на улице. Женщины, дети и младенцы тоже были казнены. Почти семьсот человек.

Динан горел не один день. От него остались только дымящиеся головешки. Собор Богоматери сгорел вместе с колокольней. Над городом повисла тишина.

Аид

Среди погибших были отец Колетт, ее дяди Поль и Шарль, ее кузен Габриэль и ее брат Александр. В мастерскую, где мужчины Фурье изготовляли деревянную мебель, ворвались немцы. У Колетт с матерью не осталось никого.

Когда раздались первые выстрелы, Стефан пробежал по улицам города в поисках Колетт. Немцы поймали и застрелили его.

Люди умирали в мучительном страхе, но не за себя, а за тех, кто остался в руках немецкой армии. Это самое ужасное состояние, в котором только может находиться душа, попавшая в мои владения.

Когда Стефан вошел в Подземный мир, его душа истекала кровью от осознания того, сколько долгих и счастливых лет, полных любви, отняла у него немецкая винтовка. Еще долгие годы он бродил возле крепости над городом в поисках того, что уже невозможно было найти.

Как только послышались первые выстрелы и крики, Колетт спряталась в Вифлеемском женском монастыре, через реку от Динана. Она заползла в крошечную келью и свернулась калачиком, умоляя своего бога пощадить ее родных и любимых.

Она вернулась на пожарище и узнала, что потеряла всех, кроме матери.

Ее мать умерла через несколько дней. Технически это был сердечный приступ, но на самом деле ее убило горе.

В тот день умерло детство Колетт.

Динана, который она любила, больше не было. Несколько недель она помогала выжившим расчищать развалины. Она укачивала осиротевших младенцев и забирала детей на поля, собирать цветы, чтобы они не видели, как их матери рыдают и пьют.

Колетт снова и снова представляла, как Александр падает на землю. Как ее отец сгибается под ударами. Как из ран дяди Поля и дяди Шарля течет кровь. Но она никак не могла представить Стефана.

Она старалась утешать других, но ее мучило то, что она не смогла утешить своих любимых, когда они стояли у ворот в царство смерти.

Поэтому одной безлунной осенней ночью она собрала свои жалкие пожитки в мешок, украла лодку и отправилась на юг, во Францию. В конце концов, она добралась до своей тети Соланж, которая жила в Париже. Там Колетт пришла в штаб Юношеской христианской организации, соврала о своем настоящем возрасте и вызвалась волонтером.

Девушке не хватало решимости пойти в Красный Крест, где бы ей пришлось каждый день видеть кровь и смерть. Но Колетт все еще хотела помочь, предложив утешение чьему-то Александру и чьему-то Стефану, так ей казалось, что она будет вести разговоры, которые уже не могла вести со своими родными и близкими.

Следующие четыре года своей юности она провела среди солдат, оружия и войны. Колетт вежливо отклонила все признания в любви и налила тысячу чашек кофе. Она работала без устали, предлагая помощь всем, кому пришлось столкнуться с немецкими ружьями.

Девушка верила, что если поможет им найти покой, то однажды тоже сможет его обрести.

Афродита

Развлечения для янки – 4 января, 1918

После ужина солдаты потянулись в хижину досуга: к игровым столам, библиотеке, часовне и стойке с кофе, где Хейзел надеялась завязать с кем-нибудь дружелюбный разговор.

Их было так много. И все они были… мужчинами.

Хейзел стояла с кофейником, в своей отглаженной форме христианской организации, разливала кофе и боялась с ними заговорить. Но очень скоро янки, с их твердой «р» и широкими улыбками, заслужили ее симпатию.

– Как дела, мэм? Уж мы-то зададим жару этим немцам!

– Вы просто отрада для уставших глаз!

Потом Элен упомянула, что Хейзел играет на пианино, и все дружно потребовали, чтобы она выступила. Момент настал. Ведь для этого она и приехала. Но Хейзел не знала, что слушают американцы.

– Сыграй «Для меня и моего друга»!

– Может, что-то из Ирвинга Берлина?

– Как насчет «У Клеопатры был джаз-бэнд»? Ты ее знаешь?

– «Верните меня обратно в Виргинию»?

Одно унизительное «нет» за другим. Наблюдающая за происходящим миссис Дэвис покачала головой.

У Хейзел тряслись руки, а ноты поплыли перед глазами.

К счастью, девушка помнила «Марсельезу», «Боже, храни короля» и «Правь, Британия!», которые она и исполнила.

Европейские гимны. Они не вдохновили солдат. Ее ужас превратился в паралич.

Она не знала американского гимна. Что-то об их флаге? В отчаянии, она сыграла знакомые ей пьесы. Брамса, Шуберта, Шумана и Шопена. Янки зааплодировали.

Хейзел играла весь вечер, пока не началась лекция профессора Генри. Американцы топали ногами и свистели. Ей еще предстояло к ним привыкнуть. Конечно, на лекции профессора по раннему железному веку не осталось ни одного свободного места.

К золотоволосой Элен вальяжно подошел молодой солдат, и Хейзел осталась в одиночестве.

– Извините, – послышался мягкий голос. – Вы – новая пианистка?

Она обернулась и увидела молодую женщину в такой же форме, как у нее. У нее был французский акцент и иссиня-черные волосы, совсем короткие, завивающиеся у лица. Раньше Хейзел видела таких людей только на страницах самых дерзких модных магазинов.

– Вау, – прошептала она. – Вы похожи на Ирен Кастл.

Незнакомка улыбнулась.

– Жаль, я не умею танцевать, как она. Было бы чем развлечь этих солдат.

– Простите, – смутилась Хейзел. – Это было грубо с моей стороны.

Другая девушка надула губы.

– Почему же грубо? – Она задумалась. – Вы не любите Ирен Кастл?

Хейзел рассмеялась.

– Что вы, совсем наоборот! – Она протянула руку. – Хейзел Виндикотт.

Девушка улыбнулась в ответ, и это совершенно преобразило ее черты.

– Я Колетт Фурнье. Bienvenue à Saint-Nazaire.

Хейзел улыбнулась.

– Merci beaucoup.

Колетт одобрительно кивнула.

– Не самый плохой акцент, что я слышала от une anglaise, – она кивнула в сторону солдат. – Американцы, с их фразочками из туристических справочников, просто невыносимы. Они думают, что пара слов на французском вскружит мне голову. Parles-tu français?

– Эмм… – Хейзел засмеялась. – На самом деле нет.

– Это неважно, – Колетт достала свою записную книжку. – Хочешь шоколадку?

Как я всегда говорю: шоколад растапливает сердца. И дружелюбие, конечно.

– Как долго ты состоишь в христианской организации? – спросила Хейзел.

Колетт показала на низкую скамью под навесом, и они сели.

– Четыре года, – она печально улыбнулась. – Это было познавательно. Я вызвалась в самом начале войны, потому что очень хотела быть полезной.

– Что сказали твои родители? – спросила Хейзел. – Мои не были в восторге от того, что я уехала.

Колетт колебалась. Люди часто меняли свое отношение после того, как узнавали ее историю.

«Доверься Хейзел», – сказала я.

– Мои родители мертвы, как и вся моя семья, – просто сказала Колетт. – Я вызвалась добровольцем почти сразу, как немцы сожгли мой город.

Хейзел чуть не поперхнулась. Ее поразило, как спокойно девушка говорила о своем тяжелом прошлом.

– Если твой город уничтожили в самом начале войны…

– Все верно. Je suis belge.

Не француженка. Бельгийка. Еще больше шрамов. Большая часть Бельгии пала под напором немецкой армии в августе 1914 года. Люди называли это Изнасилованием Бельгии. Истории об изнасилованных женщинах, распятых детях, прибитым к дверям, казненных стариках…

У Хейзел перехватило дыхание.

– Мне так жаль!

Колетт выглядела озадаченной.

– Знаешь, быть бельгийкой не так плохо.

Хейзел покраснела.

– Я не это имела в виду. Я хотела сказать, что бельгийцы ужасно пострадали!

Колетт не понимала, почему рассказывает этой английской девушке о себе так много.

– Мой отец, мой брат, два дяди. Мой кузен и множество друзей. Все мертвы. А мой дом разрушен.

– О, нет, – Хейзел представила собственного отца и мальчишек из Поплара. Даже Джеймса. По ее щекам побежали слезы. – Прости, я такая идиотка, – она вытерла глаза. – Годами я слышала истории про зверства, творящиеся в Бельгии, и про необходимость помогать беженцам, но…

– Но они не казались тебе реальными?

Хейзел опустила голову.

– Думаю, нет. Как называется твой город?

– Динан. По крайней мере то, что от него осталось.

– Как ты выжила? – спросила Хейзел.

Колетт замешкалась. Первая трещина в ее непробиваемом спокойствии. Она видела, что Хейзел искренне ей сочувствует.

– Я спряталась, – сказала она. – Пока тех, кто мне дорог, убивали прямо на улицах.

В ее голосе слышалось горе, вперемешку с тяжелым чувством вины.

– Я уверена: твои близкие хотели, чтобы ты спряталась, – сказала Хейзел.

Колетт проживала эти воспоминания тысячи раз, но услышав слова Хейзел, у нее перед глазами снова встал ее отец, брат, кузен и дяди. И Стефан.

Когда их взгляды встретились, Хейзел увидела в глазах Колетт благодарный блеск.

– Где теперь твой дом?

– Я живу у тети, в Париже, – объяснила Колетт. – Сестра моей мамы. Она приютила меня, когда мне некуда было пойти. Потом я присоединилась к Юношеской христианской организации, чтобы не быть для нее обузой. Но нам пора идти, – она поднялась на ноги. – Я представилась не для того, чтобы рассказывать свою грустную историю.

– Все в порядке, – заверила ее Хейзел.

– Я хотела попросить тебя мне аккомпанировать, – продолжила девушка. – Я певица или, по крайней мере, так говорю сама себе. Я надеялась, мы сможем порепетировать. Ночью, когда погасят свет.

– А мы не разбудим миссис Дэвис и мисс Рутгерс?

Колетт рассмеялась.

– Не думаю. Мы будем репетировать очень тихо, а они спят с ватными затычками в ушах и к тому же храпят так громко, что наверняка проспят бомбежку. Встретимся завтра вечером?

Хейзел кивнула.

– Буду ждать с нетерпением.

Аполлон

Будильник – 3 января, 1918

Прозвучала утренняя побудка.

– Кто-нибудь, стукните по этому будильнику, – простонал солдат из пятнадцатого полка.

– Ты хотел сказать «придушите этого горниста», – ответил кто-то с другого конца комнаты.

Обри открыл глаза и тут же зажмурился. Все еще было темно. Разве они не только что приехали? Он отвернулся к стене, демонстрируя свою спину, в качестве комментария по поводу происходящего.

Кто-то зажег фонарь. Его товарищи сели на своих койках и потянулись. Назойливый горн никак не умолкал, поэтому Обри повернулся обратно и прислушался.

«Послушай, – сказал я ему. – Что, если перевернуть мелодию побудки с ног на голову?»

Как?

«В минорный тон».

Он начал напевать себе под нос.

«Вот так. Звучит совершенно иначе. Теперь добавь немного свинга».

Он замедлил темп и добавил ритмичности.

«О-о. Это уже что-то. А ты хорош в этом».

– Вытряхивай свои ленивые кости из кровати, Об, – сказал его друг Джоуи Райс. – Или капитан Фиш придет сюда и сделает это сам.

Обри выскользнул из кровати и надел сапоги.

– Джоуи, – позвал он. – А где твой рожок?

Джоуи Райс достал из кармана мундштучную трубку от корнета и помахал ею.

– Прямо здесь.

Обычно он шутливо изображал побудочный горн. Без основной трубки мундштук издавал неприятный, металлический звук.

– Боже, у меня язык отвалится, – сказал Джоуи. – Слишком рано, чтобы играть.

– В этом-то и смысл побудки, tonto, – сказал Хесус Эрнандес, кларнетист. Он был одним из пуэрто-риканских музыкантов, которых Эйроп принял в группу.

– Сыграй то же самое, но в миноре, – сказал Обри. – И понизь тональность.

Джоуи Райс последовал его указаниям. Получилась немного пугающая мелодия.

– А теперь помедленнее, – продолжил Обри. – Потяни вторую ноту, словно скользишь по ней, и сделай акцент на следующие три ноты, поп-поп-поп, стаккато.

– Tu amigo es loco, – прошептал Хесус на ухо Джоуи.

Джоуи потянул вторую ноту, как ириску, и расколол следующие три, как арахисовую скорлупу.

– Вот так, – сказал Джоуи. – Бам-ба-даааааа-да-бам-ба-да.

Он понял, что имел в виду Обри, и начал импровизировать.

– Что здесь происходит?

Солдаты резко выпрямились и отдали честь.

– Сэр, капитан, сэр!

В барак вошел капитан Гамильтон Фиш III.

– Хватит валять дурака. Вы пропустите кормежку.

Слова капитана звучали по-армейски строго, но его глаза улыбались. Он был не только одним из офицеров пятнадцатой национальной гвардии Нью-Йорка, но и наследником богатой семьи, звездой футбольной команды Гарварда. Фиш, без сомнения, являлся большой шишкой в американской армии, но он нравился простым солдатам. Они считали его честным, рассудительным и справедливым. По большей части. Для белого богатого мужчины он был не так плох.

– Вольно. И ступайте есть.

– Минуту, капитан.

В бараке появилась другая высокая фигура.

– Сэр, лейтенант, сэр! – рявкнули солдаты, снова отдавая честь. Это был первый лейтенант Джим Эйроп – командир пулеметной роты и дирижер музыкальной группы пятнадцатого пехотного полка.

– Доброе утро, лейтенант Эйроп, – сказал Фиш. – Что я могу для вас сделать?

– Что я только что слышал? Какие-то звуки из этого барака.

Несколько солдат тихо прыснули.

– Музыканты дурачатся, – сказал Фиш.

Эйроп внимательно окинул всех проницательным взглядом из-под очков.

– Это был ты, Райс? Устроил клоунаду со своей мундштучной трубкой?

– Эдвардс меня заставил, – сказал Джоуи. – Мы добавили побудочному горну немного джаза.

Лейтенант Эйроп смерил его взглядом.

– Обри Эдвардс. Только посмотрите, кого нелегкая принесла.

Обри тут же отсалютовал.

– Доброе утро, сэр, лейтенант, сэр!

– Я должен был догадаться, – сказал Эйроп. – Пока другие делают мир безопаснее для демократии, ты изобретаешь «Побудочный блюз».

– Да, сэр, лейтенант, сэр! – Обри напряг все лицевые мышцы, чтобы сдержать ухмылку.

Эйроп сложил руки на груди.

– Ты знаешь, как записать это нотами?

Конечно, он знал. Джим Эйроп тоже это знал, ведь он был учителем Обри.

– Да, сэр, лейтенант, сэр!

– У тебя есть бумага? Нотная бумага?

Он покачал головой.

– Нет, сэр, лейтенант, сэр!

– Это обращение уже начало мне надоедать, – прошептал Эйроп капитану Фишу. – Эдвардс. Приходи ко мне сегодня вечером, и я дам тебе бумагу. Покажешь мне свой «Побудочный блюз», – он осмотрел барак. – Объявление для тех, кто состоит в группе. Нас пригласили открыть концерт в одной из хижин досуга христианской организации. А если точнее, то в Доме номер один, – он улыбнулся. – Наша репутация нас опережает.

Джоуи почесал голову.

– Концерт в хижине досуга?

Капитан Фиш улыбнулся.

– Они просто огромные. Сами все увидите. Это вечернее место отдыха для солдат. Игры, представления, кофе, книги, лекции, музыка и все прочее.

Эта новость была встречена кивками и улыбками. Они и не ждали никакого отдыха.

Лейтенант Эйроп и капитан Фиш переглянулись.

– Хижина досуга для негров, – сказал Эйроп. – В лагере Лузитания. Репетиция пройдет там, в семь часов.

Досуг, разделенный по цвету кожи.

– Теперь выметайтесь отсюда, – сказал капитан Фиш. – И поешьте наконец.

Обри решил рискнуть и задать вопрос.

– Сэр, капитан, сэр!

– Да, рядовой?

– Когда мы будем сражаться с немцами, сэр?

Капитан Фиш бросил быстрый взгляд на лейтенанта Эйропа.

– Не скоро. Мы довольно далеко от фронта. Это Сен-Назер, американский военный лагерь на берегу Франции.

– А когда мы познакомимся с французскими девушками? О-ла-ла! – сказал Джоуи, и все засмеялись.

– Отставить, – приказал Фиш.

Среди солдат пробежал ропот. Они уже были недовольны правилами армии Соединенных Штатов, которые не позволяли им даже близко подходить к белым женщинам за границей.

– Слушайте, – сказал Фиш. – Я не об этом говорю. Они не имеют права указывать вам, с кем проводить время и какого цвета должна быть их кожа. Но у вас нет времени на девушек. И мы не можем допустить, чтобы вы подхватили какое-то заболевание. Никаких инфекций в этой роте! А теперь – за дело. Мы должны выкопать плотину и проложить несколько миль железной дороги.

Услышав это, солдаты замерли.

Хесус Эрнандес, кларнетист, не мог скрыть своего разочарования.

– Каторжная работа? – Он был не единственным, кого поразила эта новость. – Я хотел сказать, сэр, капитан, сэр?

– Мы приехали сюда, чтобы сражаться с немцами, капитан Фиш, – вмешался Герб Симпсон, вокалист. – Как сказал лейтенант Эйроп, делать мир безопаснее для демократии.

Мать Обри всегда говорила, что он не умеет держать рот на замке.

– Вы сказали, сэр, – начал Обри, – что этот отряд будет не похож на остальные черные отряды. Транспортировка, погрузка, строительство дорог, готовка и все такое.

Джоуи издал хриплый, горловой звук. Задать вопрос – это одно, а вот поставить под вопрос авторитет командира – совсем другое. Это могло означать дисциплинарное наказание или военно-полевой суд.

Но Обри пошел еще дальше.

– Мы могли бы копать и возить провиант дома, в Нью-Йорке. Вы говорили, что этот полк будет сражаться за Америку, и страна будет гордиться своими черными солдатами. Что это поможет жителям Соединенных Штатов изменить свое отношение к нам.

Он сделал это. Обри поднял подбородок и распрямил плечи. «Достоинство и гордость».

– Вы правы, рядовой. Это мои слова, – голос капитана Фиша был спокойным, но твердым. – Этот полк ждут великие свершения, которыми будет гордиться Америка и ваша раса. Вы все продемонстрировали исключительную дисциплину в лагере Уодсворт и лагере Дикс, несмотря на постыдные предрассудки окружающих. Я уверен, что ваша смелость и дисциплинированность сослужат вам добрую службу, когда вы окажетесь на фронте, – он устало провел рукой по лбу. – Теперь идите завтракать, пока они не скормили ваш паек свиньям.

Обри выдохнул. Его не накажут. Аллилуйя.

– Мы попадем на фронт, вот увидите, – сказал Герберт Симпсон.

Капитан ответил тихим голосом, скорее себе, чем всем остальным:

– Так и будет.

Он вышел из барака, и солдаты последовали за ним.

Кто-то потянул Обри за локоть. Лейтенант Эйроп вытащил его из строя, завел за угол здания и пригвоздил к месту своим проницательным взглядом.

– Ты – понятливый парень, – сказал он. – Если не хочешь проблем, то тебе лучше научиться понимать, когда стоит держать рот на замке.

Лицо Обри горело, несмотря на зимний холод.

– Умный человек знает, когда говорить, а когда – заткнуться, – рот лейтенанта дернулся. – Даже если ты прав.

Обри сдержал улыбку.

– Да, сэр, лейтенант, сэр.

Эйроп похлопал Обри по плечу.

– Не забудь прийти за нотной бумагой.

Обри улыбнулся.

– Пойдем есть, рядовой, – сказал Эйроп. – Блюзом сыт не будешь.

Они двинулись по оставленным в снегу следам своих товарищей и пришли в столовую, где среди пара от горячего кофе и витавшего в воздухе запаха подгоревшей яичницы отряд Обри стоял в очереди за овсянкой.

– О, неужели это Отряд Негритят, – протянул медленный голос с южным акцентом.

Они обернулись и увидели двоих солдат, которые мерили их взглядом, прищурив глаза. Обри сжал пальцами свою пустую миску. Его товарищи тоже напряглись. На виске Джоуи запульсировала вена.

– Может, французы и не могут отличить негритенка от нормального человека, но парня из Алабамы не проведешь, – сказал рыжий солдат. – Мартышка останется мартышкой, даже если нарядить ее в военную форму.

Лейтенант Эйроп выпрямил спину. Он посмотрел на своих парней и безмолвно приказал им не отвечать. Обри чувствовал, что его дыхание, как и дыхание друзей, пышет яростью. Словно они были одним телом. Он ощущал их боль так же остро, как свою собственную.

– Солдат! Назови свое имя и звание.

Из кухни появился белый сержант и обратился к мистеру Алабаме.

– Рядовой Уильям Кованс, сэр, – безразлично ответил солдат, отсалютовав старшему по званию. – Сто шестьдесят седьмая пехота, сорок вторая дивизия.

Белый сержант нахмурился.

– «Радужная дивизия»[15]? Они ушли на фронт несколько недель назад.

– Мы остались, – быстро нашелся Кованс. – Корь.

Сержант повернулся к повару, накладывающему овсянку. Он замер, с широко распахнутыми глазами и протянутой рукой, внимательно прислушиваясь к разговору.

– Из-за тебя солдаты будут есть холодную еду, Дерфи, – рядовой Дерфи тут же вернулся к раздаче каши, а сержант посмотрел на парней из Алабамы. – Ты, с корью. Генерал Першинг приказал мне кормить солдат, а не трусов и свиней. Твой офицер об этом узнает.

Кованс и его товарищ покинули столовую, бормоча что-то себе под нос. Когда дверь за ними закрылась, сержант отсалютовал черным солдатам.

– Добро пожаловать во Францию, – сказал он. – Заведующий столовой, сержант Чарльз Мерфи. Саннисайд, Квинс.

Афродита

Pathe' tique[16] – 8 января, 1918

Ранним утром вся хижина досуга была предоставлена Хейзел. Ее соседка Элен и новая знакомая Колетт любили поспать. Старшие дамы – миссис Дэвис и мисс Рутгерс – просыпались очень рано и уходили на собрание с главным секретарем всего Сен-Назера – мистером Уоллесом. (Специально для него они делали красивые прически.) Это давало Хейзел немного времени, чтобы поиграть на пианино, никого не беспокоя.

В тот день – вторник – она начала пролистывать нотные тетради с самыми популярными композициями, которые она нашла под крышкой скамейки для пианино. Это были легкие произведения: военные марши и юмористические песни, похожие на те, которые ее отец играл в Таун-холле. Она с улыбкой сыграла «Турецкое рондо» Моцарта, а затем – восьмую сонату Бетховена. «Pathétique». Нежное, романтическое произведение, наполненное желанием.

Хейзел сыграла ее для Джеймса.

«Вернись ко мне. Вернись домой. Пусть тебя не найдет ни одна вражеская пуля».

Она словно вернулась на приходские танцы. В его объятия. Ее снова накрыла нервозность, страх, блаженство и жар, шерстяное пальто и лавровишневая вода. Быстрый поцелуй, опустившийся на ее лоб. Воспоминания были чистыми и яркими, словно это все произошло только вчера.

Руки девушки упали на колени. Над сценой прозвучало эхо последнего, оборванного аккорда.

– Не останавливайся.

Хейзел встрепенулась от неожиданности. Ножки скамейки скрипнули. Она не могла понять, чей это голос.

– Прости, – из тени вышел незнакомец. – Я не хотел тебя напугать.

Это был черный солдат, молодой и высокий.

– Я не испугалась, – сказала она. – Просто мне казалось, что я здесь одна.

– Ты англичанка, – с удивлением подметил он.

– А ты нет, – она протянула руку. – Я – Хейзел Виндикотт из Восточного Лондона.

Молодой человек пожал ей руку.

– Приятно познакомиться, мисс Виндикотт. Я – Обри Эдвардс, из Верхнего Манхэттена. И тебе точно не стоит бояться сцены.

Она улыбнулась.

– Ты очень добр.

Теперь, когда он вышел на островок солнечного света возле сцены, она смогла его рассмотреть. Он нес себя с солдатским достоинством, но без напряжения. Его глаза жадно смотрели на пианино.

– Ты играешь? – спросила она.

Он просиял.

– Да, – Обри начал медленно подходить к инструменту. – Я из музыкальной группы пятнадцатого пехотного полка.

– Как чудесно! – Хейзел хлопнула в ладоши. – Ваш концерт на прошлой неделе был просто потрясающим. Ваш звук! Невероятно! Солдаты только об этом и говорят.

– Что ж, стараемся вас развлекать, – он ухмыльнулся. – Днем мы потеем на строительстве железной дороги, а вечером – выступаем и репетируем. Солдат, состоящий в музыкальной группе, выполняет двойную работу, но я сам вызвался на эту службу.

– Пожалуйста, садись, – Хейзел указала на скамейку перед пианино. – Здешние инструменты знавали лучшие времена. Не представляю, сколько раз получится сыграть «Где-то там», прежде чем сломаются молоточки. И «Собачий вальс»! Примерно двадцать раз за день здесь играют «Собачий вальс».

Обри скользнул за клавиши и изучил их, быстро сыграв несколько гамм.

– Неплохо для пианино в военном лагере, – сказал он и сразу же сыграл «Собачий вальс».

Хейзел сложила руки на груди.

– Очень смешно.

– В хижине досуга для негров, в Лузитании, нет пианино, – сказал Обри. – Было когда-то, но его разбили.

Он начал наигрывать мелодию из романтической сонаты Бетховена, которую играла Хейзел, интуитивно подбирая ноты.

– Правильно?

Она кивнула.

– У тебя хороший слух.

– У меня еще много талантов.

Он набрал темп, добавляя между основными нотами короткие аккорды в нижней октаве и звонкие переливы в верхней. Постепенно он начал добавлять новую мелодию в басовом ключе, каждый раз, когда в скрипичном появлялась пауза.

Хейзел с восторгом наблюдала за ним.

– Что ты сейчас сделал?

Он удивленно поднял брови.

– Ты же сама все видела.

Она покачала головой.

– В смысле, ты делал это раньше? С сонатой «Pathétique»?

Обри поморщился.

– Это что, французский перевод слова «жалкий»?

Хейзел засмеялась.

– Не «жалкий». Трогательный. Грустный. То, что чувствуешь, когда скучаешь по любимым и близким людям.

– Понятно, – сказал он. – Нет, я никогда не играл «жалкую» сонату мистера Бетховена. Я просто исправил его ошибки.

Хейзел раскрыла рот от удивления.

– Его… что?

– Кому нужна грустная мелодия? У кого есть на это время? Вот что по-настоящему «жалко».

Девушка села рядом и начала внимательно следить за его игрой. Поняв, что у него появился благодарный зритель, Обри окончательно разошелся. Хейзел сама была пианисткой, но даже она не смогла бы воспроизвести гибкость его пальцев и быстроту рук.

– Ты не Обри Эдвардс, – объявила она. – Ты – Скотт Джоплин. Король американского регтайма!

– Пффф, – фыркнул он. – Не обманывай себя. Я – Обри Эдвардс. Это Скотт Джоплин мечтает быть мной. Ну или мечтал бы, он ведь уже умер. И от этого он даже сильнее мечтает быть мной. Да вообще кем угодно из ныне живущих.

– Тогда, должно быть, ты – его реинкарнация, – сказала Хейзел. – Покажи еще раз, как ты это сделал.

– Ничего сложного, – ответил он. – Играешь свою мелодию, добавляешь аккорды, а остальное – ерунда, – его пальцы носились по клавишам. – Если бы я был реинкарнацией Джоплина, то мне пришлось бы очень быстро вырасти. Он умер прошлой весной, – юноша пожал плечами. – Но мама всегда говорила, что я с детства вел себя, как взрослый. Так что все может быть.

Хейзел засмеялась.

– Вы весьма своеобразный человек, мистер Эдвардс.

– Прошу, – сказал Обри. – Если хочешь со мной дружить, называй меня «Ваше величество». Я настаиваю.

Хейзел зашлась хохотом.

– Ты сказала, что я – король регтайма, – он поиграл бровями. – Но вообще-то, я – император джаза.

– Да ты шутник, – сказала Хейзел. – Я никогда не встречала никого подобного, Ваше величество.

Обри начал играть новую мелодию, не знакомую Хейзел.

– Нравится? – спросил он.

Она кивнула.

– Это «Мемфис-блюз».

– Ты его написал?

Обри засмеялся.

– Хотел бы я написать что-то подобное. Это работа джентльмена по имени Уильям Кристофер Хэнди. Он тоже из Гарлема.

– Гарлема?

– Это часть Верхнего Манхэттена, где я живу. Почти все черные ребята живут там.

Хейзел завороженно смотрела, как он играет. Его плавная, но подвижная манера поражала ее. Он перепрыгивал через фразы и рефрены. Как будто он понял, как построена музыка, и мог перестроить ее снова, но уже по своему усмотрению. Он не играл ее, а играл с ней.

– Мисс Виндикотт…

– Прошу, зови меня Хейзел.

– Ваша светлость, Хейзел де ла Виндикотт, – Обри искоса посмотрел на нее. – Когда ты говоришь, что не встречала никого подобного, ты имеешь в виду, что никогда не видела черного парня?

Хейзел облокотилась на пианино и серьезно посмотрела на него.

– О, нет, – воскликнула девушка. – Я имела в виду, что у тебя необыкновенное чувство юмора. И столько уверенности, – она надула губы и задумалась. – Мне кажется – это все, что я хотела сказать. Разве не так?

– Я не могу ответить на этот вопрос за тебя, – сказал он. – Так ты встречала черных людей раньше?

– Да, конечно. В Лондоне полно людей со всего света: из Сомали, Нигерии, Южной Африки, Кении.

– Оттуда, где у Британии есть колонии?

Она кивнула.

– Я живу в восточном Лондоне, и там полно черных, которые работают в доках.

– Знакома с кем-нибудь из них?

– Нет, – признала Хейзел. – Но я не знакома и с белыми работниками доков.

Обри бросил на нее насмешливый взгляд.

– Ты живешь в башне из слоновой кости?

Хейзел чувствовала, что заслужила это.

– Даже если так, – сказала она, – мне пришлось спуститься из своей башни, чтобы оказаться здесь.

Обри начал наигрывать другую мелодию. Знакомую, но с каким-то мрачным настроением, вплетенным в основную музыкальную тему.

Хейзел узнала ее.

– Это мелодия побудочного горна, – сказала она.

– Была мелодией побудочного горна, – высокомерно поправил Обри. – Я исправил ее ошибки.

Девушка рассмеялась.

– Я рада, что познакомилась с вами, Ваше величество.

Он кивнул, придав своему лицу самое важное выражение, на какое был способен.

– Взаимно, Ваша светлость.

– Но ты должен забрать свои слова назад, – сказала она. – Про то, что в произведении Бетховена есть ошибки.

Обри бросил на нее колкий взгляд.

– Все делают ошибки.

– Полагаю, что так, но…

– Кроме меня.

Она громко выдохнула.

– Невероятно!

Он подмигнул.

– Да, это про меня.

Хейзел улыбнулась. Мысленно она уже составляла письмо Джеймсу, подбирая слова, чтобы описать ему этого несносного молодого пианиста, но девушка сомневалась, что сможет передать его необычное чувство юмора.

– Ты же еще вернешься?

Он кивнул, продолжая наигрывать мелодию горна, пока его не прервал сонный голос с прелестным акцентом.

– Неужели одной побудки в день недостаточно, и я должна слушать ее снова?

Взъерошенная Колетт вышла из ее комнаты. Лишь длинный халат прикрывал ее короткую шелковую сорочку и длинные ноги.

Музыка остановилась.

Король Обри Эдвардс моргнул.

Колетт взвизгнула и запахнула халат.

Хейзел подпрыгнула на месте, чувствуя, что должна как-то помочь своему новому другу.

Колетт прыснула и прикрыла рот ладонью. Ее глаза сверкали.

Обри пожал руку Хейзел, не сводя глаз с Колетт.

– Приятно было познакомиться, мисс Виндикотт, сказал он. – Я обязательно приду снова, – он слегка поклонился Колетт на пути к выходу. – Мэм.

– А я, – сказала Колетт, – обязательно буду одета.

– Хорошо, – ответил самопровозглашенный император джаза. – Я все равно приду.

Афродита

Полуденная почта – 9 января, 1918

Элен Фрэнсис с грохотом распахнула дверь и помахала пачкой писем.

– Почта!

Хейзел с трудом усидела на месте. Она была уверена, что получит письмо от Джеймса.

Элен раздала письма. Четыре для Колетт: одно от тети из Парижа и три от каких-то американских солдат. Два для Элен. Несколько для миссис Дэвис.

Два для Хейзел. Одно от Джорджии Фэйк, другое – от матери.

Девушке было стыдно это признавать, но она была разочарована.

Хейзел свернулась калачиком на диване в углу и прочла письмо от матери. В нем было больше вопросов, чем новостей. Мать умоляла девушку одеваться теплее, остерегаться настойчивых американцев, быть осторожной и поскорее возвращаться домой. Немного приходских сплетен и новости о папином «старом Артуре», любительницах оперы в квартире наверху и шумном парикмахере из «Королевской бороды». Хейзел достала чистый лист бумаги из шкатулки для письма и попыталась написать ответ.

– Можно?

Она подняла голову и увидела Колетт. Хейзел постучала по дивану, приглашая подругу сесть рядом.

– Плохие новости? – Колетт изучала лицо Хейзел. – Или… никаких новостей?

Девушка не могла ответить.

– Иногда, отсутствие новостей – еще хуже, – сказала бельгийка. – Когда получаешь плохие новости, хотя бы перестаешь мучиться от ожидания. Ты надеешься получить письмо от кого-то особенного?

Хейзел обдумала эту привлекательную, но пугающую мысль. Рассказать кому-то о Джеймсе! Когда она рассказала родителям, это было больше похоже на извинение. Вдруг Колетт сочтет ее глупой?

Я втиснулась между ними. Мне не хотелось пропустить ни слова.

– Я встретила молодого человека, – нерешительно начала Хейзел. – Сразу после того, как он записался в армию. И прямо перед тем, как он уехал во Францию.

Колетт, как хорошая слушательница, терпеливо ждала.

– Он был таким очаровательным, – она поняла, что перешла на шепот. – Мы встретились и чудесно провели время, – девушка боролась со смущением. – Мы были знакомы всего несколько дней, когда он уехал.

– Но у тебя было ощущение, что ты знаешь его всю жизнь.

Хейзел кивнула.

– Так и должно быть.

– Я сама не понимаю, – призналась Хейзел. – Почему я так по нему скучаю. Почему постоянно думаю о нем, – она покраснела. – Мне кажется, у меня нет на это права.

– Как зовут твоего солдата?

– Джеймс Олдридж.

– А у тебя есть фотография?

Хейзел достала фотографию из своей шкатулки для письма: все равно что показывать Колетт свое бьющееся сердце.

Колетт изучила фотографию.

– Ah, Jacques, – сказала она. – Vous êtes très beau. Et très gentil.

Хейзел просияла.

– Ты так думаешь?

– Конечно, – ответила ее подруга. – Он очень красивый. И добрый.

– О, это правда, – Хейзел упала на подушки. – Фотография не передает всей его прелести. Он любит музыку и танцы, и он постоянно заставляет меня смеяться. Он рассудительный, и порядочный, и амбициозный, но в хорошем смысле этого слова, и он хочет строить безопасные дома и больницы, и…

Хейзел не могла остановиться. Она идеализировала его и ничего не могла с этим поделать.

– Кажется, он просто мужчина мечты, – сказала Колетт.

Я была готова начать выплачивать ей зарплату.

– Я только надеюсь, что война… не изменит его. Понимаешь, о чем я?

Колетт задумчиво посмотрела на Хейзел.

– Война его изменит. Это неизбежно.

У Хейзел упало сердце.

– Но она не должна изменить твое отношение к нему. И его отношение к тебе.

Хейзел попыталась представить свое будущее и не увидела ничего, кроме густого тумана.

– Его последнее письмо пришло три недели назад, – призналась Хейзел. – Я так переживаю. Вдруг…

– Вдруг с ним случилось несчастье, non?

Хейзел не хотела произносить это вслух и даже допускать такую возможность.

– Конечно, тебе страшно, – Колетт сама ответила на свой вопрос. – Не переживай. Есть куча причин, по которым письма запаздывают. Солдаты простужаются. Посыльные путают письма или отправляют их не туда. Ты же только приехала. Может, письма приходят на твой старый адрес.

– Колетт, – осторожно начала Хейзел. – Ты когда-нибудь…

«О, милая, спроси что угодно, кроме…»

– Любила?

«Слишком поздно».

Мой любимый вопрос.

Колетт колебалась.

– Да, – тихо ответила она. – Любила.

«Милый Стефан. Какой из него мог бы вырасти мужчина. Какими счастливыми я могла бы их сделать».

– Что случилось?

Колетт удивило, что Хейзел не догадалась самостоятельно.

– Немцы его застрелили.

– О, боже, – из груди Хейзел вырвался всхлип, и она схватила Колетт за запястье. Горечь, вызванная смертью незнакомого ей парня, обрушилась на нее тяжелой волной. – О, Колетт, как ты это переносишь?

Колетт нашла для нее носовой платок и шоколадку.

– Это просто нелепо, – сказала Хейзел между всхлипами. – Что ты утешаешь меня, пока я плачу по твоему возлюбленному.

– Нет, вовсе не нелепо, – сказала Колетт. – Ты плачешь по своему Джеймсу. Каждый день ты молишься, чтобы не случилось самого худшего, а теперь ты встретила того, с кем это уже произошло.

Слезы высохли, оставив Хейзел раскрасневшейся и уставшей.

– Как ты справилась с этим, Колетт? – спросила она. – Горе не сломало тебя.

– С чего ты взяла? – Девушка улыбнулась, но затем ее лицо приобрело серьезное выражение. – Каждый год я зажигаю свечу для моего бедного Стефана. И за мою семью, – она подняла фотографию Джеймса. – Днем я всегда занята, но по ночам мне не спится. По ночам они все возвращаются ко мне.

Хейзел посмотрела на нее с удивлением.

Колетт грустно улыбнулась.

– Я говорю не о привидениях. Только если не считать привидениями воспоминания.

Хейзел уже пожалела, что вынудила подругу на такой болезненный разговор.

– Американцы сходят по тебе с ума. Почему ни один из них не вскружил тебе голову?

– Янки? – Колетт спародировала американский акцент. – Non, merci. Они здесь временные гости.

– Может один из них вернется за тобой.

Девушка пожала плечами.

– Тогда он зря потратит свое время, – Колетт вернула фотографию Хейзел. – Ты спросила, как мне удалось выжить, – она оглядела сцену, кофейную стойку, полки с книгами и играми. – Мне очень помогла работа. Занимать себя чем-то полезным каждый день – вот мое спасение. Я могу утешать других, – на секунду бельгийка замолчала. – Могу заставить их хотя бы немного улыбнуться. Это лучше любого лекарства.

Хейзел ждала.

– Я думаю о солдатах, – сказала Колетт. – Война не убила меня, но может убить их. Так что мне повезло. Я стараюсь быть доброй и терпеливой, – она покачала головой. – Но я никогда не буду терпеть, когда они становятся… как вы это называете… игривыми.

Она подмигнула, и Хейзел поежилась. Пока что ей удавалось избегать этой неприятности, но Элен постоянно рассказывала истории о солдатах, считающих себя куда более очаровательными, чем есть на самом деле.

«А я думала, солдаты захотят послушать, как я играю на фортепьяно, – подумала Хейзел. – Какая же я наивная».

Она развернула шоколадку и откусила кусочек. Колетт сделала то же самое. Они сидели, жевали шоколад и думали. У каждой перед глазами стоял определенный человек. В случае Хейзел, он был далеко. В случае Колетт – ушел навсегда.

– О, еще мне помогает музыка, – вдруг сказала Колетт.

Хейзел кивнула. Музыка.

Арес

Тренировка по стрельбе – 7 января, 1918

Оружие, оружие, оружие, повсюду оружие.

Оружие стояло вдоль тренировочной площадки, как бейсбольные биты у стадиона.

На фронте гремели крупнокалиберные орудия, свистела ракетная техника.

Трещали револьверы «Уэбли», стреляли винтовки «Ли-Энфилд».

С оружием в руках рекруты выстроились в ряд для тренировки по стрельбе.

Винтовка в руках Джеймса.

Его «Ли-Энфилд Мк III». Тяжелая, деревянная красавица, гладкая и приятная на ощупь. Он поднял ее повыше, прищурился и посмотрел вперед, поверх винтовки.

«Сколько солдат держало тебя в руках? – мысленно спросил он. – Теперь они мертвы? Лежат в госпиталях? Как много немцев ты застрелила? Они умерли быстро или в мучениях?»

Оружие хранило свои секреты.

– Ваша винтовка – это ваша жизнь, – сказал командир. – Когда вы идете в атаку. Когда немцы атакуют вас. В нейтральной зоне. Держите ее в чистоте и следите, чтобы она была заряжена. От того, насколько вы будете ловки с винтовкой, зависит, кто умрет за свою страну: немец или ты. Позвольте немцу стать героем, и тогда вернетесь домой, к своей ненаглядной.

Перед глазами появилось лицо Хейзел. Того опрятного молодого человека, с которым она познакомилась на танцах, уже не было. Его место занял отвратительный мужлан, покрытый грязью. Обветренные, почерневшие руки, угрюмое лицо, неопрятная борода.

Его товарищи тоже изменились. Билли Натли стал стройнее, больше накаченным, нежели просто крупным. В его руках винтовка становилась похожа на игрушку. Чад Браунинг, худой рыжий парень, все еще был тощим, но держался более уверенно. Он знал, для чего предназначено его оружие. Мик Веббер, каменщик, всегда был сильным, но теперь он стал быстрее, проворнее и справлялся с любой задачей раньше остальных.

Фрэнк Мэйсон все еще был Фрэнком Мэйсоном, и от этого становилось спокойнее.

Отвести затвор, прочистить патронник, вернуть затвор на место, зарядить патроны, взвести курок, прицелиться, выстрелить. Привычный порядок действий. Сперва, они неуклюже справлялись с затвором, но теперь это получалось без особых усилий, на автомате. Меньше, чем за секунду. Это превратило британских солдат в безжалостные машины для убийства. Смертельное оружие в руках фельдмаршала Хейга.

Они или ты.

– Заряжай!

Он достал патроны из кармана и зарядил магазин.

– Целься!

Он посмотрел сквозь прицел. Какой-то умник написал на потрепанном деревянном манекене «Ви Вилли Винки». Одно из многих имен Кайзера Вильгельма.

– Цельтесь, стреляйте и следите, куда летит пуля. Запоминайте разницу между тем, куда вы целились и куда она попала, чтобы в следующий раз выстрелить точнее. Сегодня нет ветра, так что вы без труда сможете определить ваши погрешности.

Солдаты переглянулись, чтобы убедиться: никто не понял ни слова из того, что сказал командир.

– Смотрите. Это просто. Если целитесь прямо в середину груди, а пуля вышибает ему мозги – ваша винтовка стреляет на фут выше, чем вам кажется. Здесь двадцать пять ярдов, на большем расстоянии все будет иначе. Так что если хотите попасть ему в сердце, цельтесь между ног. Но если попадете ему в промежность – тоже хорошо! Винтовки поднять! Встать в позицию!

Джеймс выдохнул и поднял винтовку.

– Целься!

Он посмотрел в прицел и остановил его на двух «л» в слове «Вилли». Его палец лег на металлический курок.

– Огонь!

Винтовка содрогнулась от отдачи и ударила его в плечо. Пуля прошла сквозь деревянное сердце.

Веббер, стоявший слева, присвистнул.

– Только посмотри на себя, Олдридж! У Вилли Винки нет никаких шансов.

Джеймс не мог поверить своим глазам.

– Мне просто повезло.

– Нет, – сказал Веббер. – У тебя зоркий глаз.

Фрэнк Мэйсон прикрыл глаза от зимнего солнца.

– Меткий стрелок.

– Теперь рассчитайте свое допустимое отклонение, – крикнул командир. – Готовы? Перезарядка!

Щелк-щелк. Десятки солдат, в отточенном, пугающем единении отвели затвор, в грязь посыпались пустые гильзы.

– Целься… огонь!

Еще один идеальный выстрел.

– Обдумайте расстояние между целью и тем местом, куда попала пуля. Найдите золотую середину. Целься!

Джеймс снова выдохнул весь воздух из легких. Прямо в сердце.

– Огонь!

Два дюйма вбок. Все еще смертельный выстрел.

– Перезарядка!

Щелк-щелк.

– Целься!

Выдохнуть.

– Огонь!

– Перезарядка!

– Целься!

– Огонь!

– Пойдет. Опустить винтовки.

По земле, как птичий корм, были разбросаны гильзы. Плечо болело так, словно лошадь ударила его копытом. Но его сердце возбужденно билось о ребра. Ему понравилось стрелять.

Жаль, что немцы не сделаны из дерева.

– Отправляйтесь на ужин, – сказал командир. Он позвал другого офицера и подвел его к тренировочному чучелу Джеймса. Они внимательно изучали его результаты. Джеймс почувствовал небольшой прилив гордости, согревший его в тот холодный день. Как рассказать об этом Хейзел, чтобы она не сочла его хвастуном?

Он собрал свои вещи и пошел в столовую вслед за своими товарищами, когда его остановил окрик командира.

– Подожди, рядовой…

– Олдридж, – сказал Джеймс, остановившись.

Командир, вместе с другим офицером, подошли к нему.

– Ты охотник, Олдридж?

Джеймс покачал головой.

– Нет, сэр.

– Стрелял по тарелкам?

– Нет, сэр.

– Надо же, – командир потер подбородок и обменялся многозначительным взглядом с другим офицером. – Впечатляющие результаты. Мы отметим это в твоем досье, – он кивнул Джеймсу. – Вольно, рядовой.

Афродита

Певица – 12 января, 1918

Другим вечером, через несколько дней, я застала Хейзел и Колетт за репетицией.

Тяжелый, пылкий голос Колетт звучал совершенно завораживающе. Хейзел и представить не могла, что ее новая подруга настолько талантлива. В ее голосе звучала неподдельная тоска, и Хейзел подумала, что только человек, прошедший через страдания, может так петь. От сильного тембра Коллет по ее спине шли мурашки.

Обри услышал песню сирены еще до того, как начал бросать камешки в окно хижины досуга. Кто мог так петь? Ему необходимо было это узнать. Песня звучала на иностранном языке, ну и что с того?

Парень бросил камешек и подождал. Ничего. Он бросил еще один.

Хейзел отперла дверь и заглянула за угол.

– Кто здесь?

– Это я, – сказал Обри, кланяясь. – Король регтайма, император джаза.

– Обри! Ты вернулся! – Она поманила его за собой. – Долго же ты.

Он облокотился на дверь.

– У нас было много концертов.

– Звучит здорово! Ты зайдешь?

– Мне нельзя, – сказал он. – Я пытался прийти вечером, но какая-то леди велела мне убираться.

– О, Обри. Мне так жаль, – Хейзел было неприятно это услышать. – Почему бы тебе не зайти сейчас?

Обри колебался.

– Разве у нас не будет проблем?

– Кто знает. Миссис Дэвис пошла спать, – она не могла поверить, что нарушает правила. С другой стороны, некоторые правила такие глупые, что нарушать их – одно удовольствие. – Это моя маленькая месть. Она не разрешила мне сыграть в хижине досуга для черных.

Обри вошел вслед за ней.

– Потому что там ты не будешь в безопасности, – сказал он с горечью в голосе.

Они подошли к сцене, где Колетт разбирала свои ноты и напевала под нос какую-то мелодию. Парень стянул с головы фуражку и низко поклонился. В этот раз Колетт была одета в свою форменную юбку и блузку, но Обри не был разочарован.

– Обри Эдвардс, к вашим услугам, – сказал он. – Приятно познакомиться.

– Мы еще не знакомы, – ответила Колетт.

– Тогда мне будет еще приятнее, – сказал непотопляемый Обри, – когда вы мне представитесь, – он посмотрел на Хейзел и снова на Колетт. – Это вы сейчас пели?

Хейзел наблюдала за тем, как Обри расточает все свое обаяние на Колетт. Она решила, что это будет забавное зрелище. Ее подруга могла быть холодной, как лед. Когда американские солдаты начинали с ней флиртовать, бельгийка лишь улыбалась и наливала им лимонад.

Король снова бросил взгляд на Хейзел. Она заметила, как сияют его глаза.

– Ваша светлость, – сказал он театральным шепотом, – вы не представите меня своей прелестной подруге или мне догадаться, как ее зовут?

– Я бы хотела посмотреть, как у тебя это получится, – ответила она. – Это моя подруга Колетт Фурнье. Невероятно талантливая певица. Колетт, это Обри Эдвардс – король регтайма и император джаза.

Колет хотела пожать его руку, но вместо этого Обри поцеловал тыльную сторону ее ладони.

– Что такое джаз? – спросила Колетт. – Так вы называете музыку, которую ваша группа исполняла здесь на прошлой неделе? C’était fantastique!

Обри надулся, как лягушка.

– Да, это джаз или что-то вроде того, – сказал он. – Мы – не просто лучшая группа в армии Соединенных Штатов. Мы – лучшая группа на этой проклятой войне. Наши джазовые мотивы заставят ваши ноги пуститься в пляс.

– Только посмотри, что он умеет, Колетт, – Хейзел жестом показала Обри на пианино.

Он подобрал мелодию ее песни и, изучив аккорды, порвал ее на лоскуты.

Для него это было детской забавой, но с точки зрения Колетт, Обри только что раздвинул воды музыкального Красного моря, как джазовый Моисей.

– Сыграй еще раз, – потребовала она.

Обри был рад стараться. Вскоре, он уже исполнял импровизации и на другие песни Колетт, а она с радостью ему подпевала.

Аполлон, ты же помнишь, каково это для музыканта: впервые пройти крещение джазом. Регтайм загипнотизировал Колетт. Ее разум искрился, а бедра начали двигаться сами по себе. Со старыми драматичными рефренами и пошлыми, шутливыми мелодиями было покончено. Как электричество заменило масляные лампы. Как динамит. Вуду. Колдовство.

Эта музыка была сексуальной, как и ее атлетичный верховный жрец за пианино. Он играл для Колетт, а в его глазах светился намек на то, что это далеко не предел его возможностей. Она обнаружила, что смотрит на него гораздо дольше и чаще, чем следовало бы.

«Non, – сказала себе Колетт. – Non, non, non».

Но в короле регтайма было что-то особенное, помимо его музыки.

Обри же никогда не вдыхал аромат духов «Рококо» – запах Парижа – и не видел таких коротких, гладких кудрей, собранных в дерзкую и элегантную прическу. А ее фигура! Но больше всего юношу потряс ее голос. Девушка точно знала, куда он направит мелодию, и когда он импровизировал – она следовала за ним, а иногда даже брала ведущую роль на себя.

Хейзел начала зевать. Было очень поздно, и настала пора расходиться.

Обри с трудом заставил себя встать.

– Я лучше пойду, – самые сложные слова за последнее время.

Колетт протянула ему руку.

– Enchantée.

– Доброй ночи, Обри, – сказала Хейзел.

Он пошел к двери, а в голове звучал голос его матери. Они не пригласили тебя прийти еще раз.

Обри вышел на холодный зимний воздух и ухмыльнулся. Кому нужно приглашение?

Аполлон

На следующее утро – 13 января, 1918

– Где тебя носило вчера вечером? – Джоуи Райс пихнул Обри под ребра. Они мерзли в очереди в уборную.

– Ты похож на мертвеца, – сказал Джоуи. – Я слышал, как ты вошел. Кажется, это было в полночь?

Обри протер глаза.

– Что такое, Райс? Неужели я потревожил сон спящей красавицы?

Джоуи ткнул Обри в грудь.

– Мне пришлось соврать лейтенанту Эйропу, что ты в лазарете.

– Он меня искал? – забеспокоился Обри.

– Тебе повезло, что это был не капитан Фиш. Я сказал, что у тебя понос.

– Вот спасибо, – Обри перепрыгнул с ноги на ногу. – Давай быстрее, парни! Я могу и не дотерпеть!

– Серьезно, – сказал Джоуи. – Где ты был?

Обри колебался, но сдался очень быстро.

– Пообещай хранить это в секрете, – он наклонился к уху товарища. – Я кое-кого встретил.

– Здесь? – Джоуи широко распахнул глаза. – Она хорошенькая?

Обри закатил глаза.

– О, дружище. Ты даже не представляешь, насколько.

Джоуи приподнял бровь.

– Неужели ты?..

Обри стукнул его в плечо.

– Заткнись, Райс, – сказал он. – Все не так.

– Ладно, ладно, не злись. Я же просто спросил, – он потер плечо. – Так она в хижине досуга в Лузитании? Там есть симпатичные девушки, правда, слишком серьезные.

Обри вспомнил аромат духов Колетт.

– Нет, – сказал он. – Девушка, с которой я познакомился – бельгийка.

Джоуи раскрыл рот от удивления.

– Ты похож на рыбу, – сообщил ему Обри. – Расслабься. Тот офицер странно на нас смотрит.

Джоуи захлопнул рот. Через пару минут он снова повернулся к Обри и прошептал ему на ухо:

– Так ты нашел себе бельгийскую проститутку. Ты что, ходил в город в одиночку?

Обри ударил Джоуи по ребрам.

– Ауч!

– Скажешь так еще раз, – зашипел Обри, – и я тебя поколочу. Я же сказал, что все не так, как ты подумал.

Джоуи оттолкнул его.

– Прекрати, – сказал он. – Только благодаря мне ты сейчас не на гауптвахте. На твоем месте я бы охладил пыл.

Обри задумался над его словами. Ему бы пригодился союзник.

– Ну так что, – продолжил Джоуи. – Какая она? Кроме того, что симпатичная.

Обри вздохнул.

– Если бы ты слышал, как она поет. В Штатах она была бы звездой.

– А что, у них в Европе нет звезд?

Еще один солдат вышел из уборной.

– Кстати о Европе, – вспомнил Обри. – Зачем лейтенант Эйроп меня искал?

Райс изобразил игру на воображаемом корнете.

– Что-то насчет сегодняшней репетиции.

Обри хлопнул себя по лбу.

– Сегодня? Вот черт!

– Что такое?

Обри покачал головой.

– Сегодня я собирался увидеться с ней.

– Слушай, – сказал Джоуи. – Капитан Фиш не хочет, чтобы мы связывались с девушками, и точка, – он понизил голос. – А если ты свяжешься с белой девушкой – у тебя будут большие проблемы.

Обри был не в настроении для лекции. Он уже пожалел, что вообще открыл рот.

– Забудь, – сказал он. – Я всего лишь с ней познакомился, а не делал предложение.

Но Джоуи уже распалился.

– Нам и так было сложно попасть сюда. Ты все испортишь. Наша задача – это усердно работать, хорошо играть и улыбаться, несмотря ни на что. Если ты заведешь какие-то отношения с белой девушкой – не проституткой – тебя могут убить, – он перешел на шепот. – Я слышал разговоры о полке морпехов. Там одни южане, и они уже угрожали черным парням. А эти ребята слов на ветер не бросают.

Предупреждение не произвело на Обри большого впечатления.

– Расслабься, Райс, – сказал он. – Ты прямо как моя мать, – он похлопал друга по плечу. – Вот увидишь, со мной все будет в порядке. Что может случиться с Обри Эдвардсом, королем регтайма и императором джаза?

– Кроме того, что я могу сбить хвастливую голову с твоих тощих плеч одним ударом?

– А ты попробуй.

– Ты король дураков, вот ты кто.

– Тогда ты мой верный подданный. И кого ты назвал тощим?

Наконец-то они были следующие в очереди в туалет. Из двери вышел солдат, зажимающий нос рукой.

– Пусти меня, – сказал Джоуи. – Я сейчас взорвусь.

– Ни за что, – Обри обогнал его и взялся за ручку двери. – Ты сказал, что у меня понос. Не хочу, чтобы ты прослыл лжецом.

Аполлон

На репетиции – 13 января, 1918

Я последовал за Обри на репетицию, чтобы напомнить о его целях. Я думал, что там он в безопасности от когтей Афродиты. Без обид, богиня.

– Я сказал, послушайте меня! Заткните свои рты и послушайте меня!

Глаза лейтенанта Эйропа пылали за очками.

Обри подумал, что громкий звук заставит всех замолчать, поэтому он ударил по тарелкам. Нобл Сиссл – вокалист – тут же дал Обри подзатыльник.

Через минуту злобный взгляд Эйропа все-таки заставил группу утихнуть.

– Все, все, – сказал Эйроп. – У нас много работы. Еще два представления на этой неделе. Одно во Второй хижине досуга, и еще одно – в лагере Лузитания. Мы очень популярны среди солдат, ребята. И офицеров тоже! Вы молодцы.

Эйроп позволил себе улыбнуться, и вся группа оживленно зааплодировала.

Обри потер затылок. В следующий раз он наденет на репетицию свой шлем.

– Это не все, – продолжил Эйроп. – Говорят, что нас собираются отправить в тур по всем лагерям Франции, чтобы поднять моральный дух американской армии.

Обри должен был обрадоваться. Это был тот прорыв, которого он так ждал. Больше известности! Когда-то он мечтал играть по всей Франции, а теперь у него на уме было только хорошенькое личико Колетт.

– Как я уже говорил, – сказал Эйроп, – мы спасаем жизни, танец за танцем.

Ха-ха.

– Скорее, ранец за ранцем, – вставил Алекс Джексон, тубист. Среди музыкантов прошел шепоток.

– Послушайте, я знаю, что вас уже тошнит от таскания ранцев и разгрузки грузовиков, – сказал лейтенант. – Мы прибыли во Францию, чтобы сражаться, и мы будем сражаться. Полковник Хэйвард решит этот вопрос. Но еще мы прибыли для того, чтобы играть джаз. Так давайте сделаем это. Сис, раздай всем новые ноты. Каждый лист расписан по инструментам.

Нобл Сиссл взял стопку нотных листов и начал раздавать их группе.

Лейтенант Эйроп сверился со своими записями.

– Так, посмотрим. О, да. Вы, пикколо, еле плелись два дня назад, когда мы играли «Звезды и полосы». Что я всегда говорю? Без вас это просто куча блеющих горнов. Если вы не будете выдавать свои трели вовремя, клянусь богом, я сам возьму флейту, и настучу ею вам по головам, слышите меня?

Тихое бормотание среди духовых.

Руководитель группы вернулся к своим заметкам.

– Слушайте, парни. Армия устроила роскошный курорт для американских солдат в увольнении. Место называется Экс-ле-Бен. Там есть ванные, спа, горы и озера. Казино, театры – все, что душа пожелает. Его посещали Д. П. Морган и королева Виктория. Мы отправимся туда в конце тура, чтобы сыграть на открытии концерта.

– Нас отправляют на отдых? – спросил Пинкхед Паркер, саксофон.

– Мы будем играть музыку, а не в рулетку, – ответил Эйроп. – Может, в свободное время вы бы могли отдохнуть, но…

– Но что? – не унимался Паркер.

Эйроп замолчал.

– Мы – развлечение, – наконец промолвил он. – Курорт не для черных солдат.

В группе повисла мертвая тишина. Довольно редкое явление.

– Прямо как в Нью-Йорке, будем играть для важных шишек, – сказал Пинкхед. – Войдем через вход для прислуги, поедим суп на кухне.

Джим Эйроп вздохнул.

– Мы что-нибудь придумаем, хорошо? – музыканты смотрели на него недоверчиво. – Это большое место. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы вы, парни, тоже повеселились.

Сиссл протянул Обри его ноты. Он взял листы без особого интереса. Покинуть Сен-Назер? Выступать на каком-то роскошном курорте?

«Давай, Обри. Именно ради такого шанса ты вступил в армию. Не упусти его!»

Но он думал о той девчонке. И вовсе не о ее музыкальном таланте или о том, как они могли бы прославиться дуэтом. Это твоих рук дело, богиня.

– Эдвардс… Эдвардс!

Обри моргнул. Лейтенант Эйроп упер руки в бока и строго смотрел на парня.

– В каких облаках ты витаешь, рядовой?

Обри выпрямился и приготовил барабанные палочки.

– Может, хотя бы взглянешь на ноты?

Любой идиот может встроиться в мелодию, если почувствует ритм.

В случае Обри, ритм тек по его венам вместе с кровью.

– Я вижу ноты, сэр, лейтенант, сэр!

– Да неужели?

Среди духовых пробежали смешки.

Обри огляделся. Позади лейтенанта Эйропа стоял Нобл Сиссл, активно жестикулируя и указывая на нотный лист.

Название гласило: «Побудочный блюз. Автор – О. Эдвардс. Оркестровка Д. Р. Эйроп».

– О, – сказал Обри.

– Ты на правильном пути, – сказал я ему. – Тебе только исполнилось двадцать, а Джим Эйроп уже исполняет твою музыку! У тебя светлое будущее! Это твое время. Ты на распутье. Одна дорога ведет к разбитому сердцу, а другая – к бессмертию. Выбери музыку!

Но он думал только о том, насколько лучше звучала бы его мелодия, если бы он исполнил ее в дуэте с Колетт.

Богиня, ты не умеешь сражаться честно.

Арес

Траншеи – 9 января, 1918

Ничто в мире не могло подготовить Джеймса Олдриджа к жизни в траншеях.

В лагерь пришло письмо: требуются новые солдаты для траншей. Армия формирует новое подразделение. Соберите вещи и ждите приказаний вашего командующего офицера.

Они поели, написали письма домой, на случай, если это последний шанс сообщить родным новости о себе, произнесли молитвы и надели на себя семнадцать фунтов снаряжения. Шесть новобранцев: Джеймс Олдридж, Билли Натли, Мик Веббер, Чад Браунинг, Альф Гилкрист и Винс Рован. Два солдата, возвращающиеся на службу: уже знакомый им Фрэнк Мэйсон и некий Сэмюэль Селкирк.

Перед ними появился офицер.

– Доброе утро, парни, – сказал он. – Я – сержант Мак-Кендрик. Это подразделение находится под моим командованием. Вы – третье подразделение, первый взвод, рота «Д», тридцать девятая дивизия.

Третье, первый, Д, тридцать девятая. Расположены в районе возле города Гузокур.

Джеймс постарался это запомнить.

– Застегни верхнюю пуговицу, солдат, – сержант обратился к Билли. – Неряшливый вид карается наказанием.

Он пошел вдоль выстроенных в ряд солдат.

– Кто научил тебя так носить портянки, рядовой? – Ткань, намотанная на тощие ноги Чада Браунинга, начала сползать. – Ради бога, мы – солдаты, а не мумии.

После этого сержант приказал им открыть ранцы для досмотра. Солдаты стянули вещмешки и открыли их. Закончив осмотр, он приказал им следовать за ним.

Они шагали мимо артиллерийских складов, полевых кухонь, мертвых и живых лошадей, грузовых автомобилей и мотоциклов. Время от времени вдалеке лениво пролетали немецкие снаряды и взрывались, поднимая фонтаны грязи.

Одна из них приземлилась достаточно близко, чтобы они почувствовали, как содрогнулась земля, и несколько новобранцев закричали.

– Это ерунда, – сказал сержант. – Обыкновенный удар. Вас даже не задело, – он показал вперед. – Видите черный дым? Это Джек Джонсон. Как американский профессиональный боксер. Большой черный парень. Вы научитесь определять их по звуку.

Вскоре вокруг них начали вырастать земляные стены. Еще мальчишкой Джеймс посещал загородные поместья, где за один пенни можно было побродить по садовому лабиринту. Он их ненавидел, хотя стены там были сделаны из зеленых кустов, а садовники не стреляли из траншейных мортир.

Этот лабиринт тянулся бесконечно. Темные коридоры сворачивали каждые пару ярдов, так что невозможно было сказать, рядом ли твои товарищи, пока не врежешься кому-нибудь в спину, или кто-то не столкнется с тобой. Узкие проходы не могли вместить хотя бы двух человек одновременно, так что им приходилось прижиматься к стенам, чтобы позволить другим пройти.

– В чем дело, солдат? – сержант заметил, как Джеймс смотрит на стонущего мужчину, чья майка промокла от крови. – Это спокойный сектор. То ли еще будет.

– Не выдавай свой страх, – тихо сказал Мэйсон. – Никто не любит новичков.

Джеймс уже не понимал, где они находятся. Он попытался вспомнить диаграммы, которые он видел в тренировочном лагере в Этапле. Зигзагообразные передние линии, затем линии поддержки, потом линия резервов – все более или менее параллельны ходам сообщения, пролегающим между основными траншеями, как паучья паутина. Позади резервной линии – ряд тяжелых орудий и зенитной артиллерии. Время от времени с передних линий раздавались небольшие выстрелы в сторону «ничейной» полосы, где немцы вели сапы[17]. Что значит имя? Траншея пахнет траншеей, хоть траншеей назови ее, хоть нет.

Траншеи пахли гниющей человеческой плотью, мочой и испражнениями. И дешевыми сигаретами.

Дорога свернула направо, к более широкой траншее. Она была похожа на комнату ожидания без единого стула, где горстка грязных мужчин стояла в бесконечной очереди к дантисту. Некоторые солдаты растянулись на своих рюкзаках, чтобы было удобнее спать.

Здесь к ним и обратился сержант Мак-Кендрик.

– Дом, милый дом, парни, – сказал он. – Вы проведете десять дней в резерве, затем отправитесь на линию поддержки. Десять дней там и вперед – на фронт. Потом, если все пойдет хорошо, вы получите несколько дней отдыха.

Тридцать дней в траншеях. Может, потом он сможет увидеться с Хейзел?

– Конечно, – добавил сержант, – если нападут немцы, этот план полетит к чертям, – он огляделся по сторонам. – Что ж, парни, чувствуйте себя как дома. «Старики» все вам расскажут. Они в тридцать девятой дивизии, как и вы. Второе подразделение. Теперь отдохните до обеда, а после у вас будет учебная тренировка с противогазами.

Сержант ушел.

Другие солдаты отлепились от стен траншеи, на которую они облокачивались все это время, и подошли, чтобы принюхаться к прибавлению в их волчьей стае.

– Добро пожаловать домой, дорогуши, – сказал долговязый, жилистый мужчина. – Что вы мне принесли?

Билли, Чад и Мик растерянно посмотрели друг на друга. Джеймс посмотрел на Фрэнка Мэйсона, в надежде на подсказку.

Мэйсон достал из кармана сигарету.

– Коробка открыта.

Билли, Чад, Мик и Джеймс удивленно смотрели, как пять или шесть опытных солдат тут же столпились возле Мэйсона, выхватывая из коробки сигареты, со словами «спасибо, дружище» и «какой славный парень».

– Коробка закрыта, – Мэйсон убрал коробку обратно. На удивление, солдаты, которые не успели взять ни одной сигареты, не высказали никакого недовольства.

Чад прошептал на ухо Джеймсу:

– Никто не говорил, что нужно принести взятку.

– Я – Фрэнк Мэйсон, – Фрэнк обратился к парням из второго подразделения. – Как у вас обстановка?

– Довольно тихо, – сказал коренастый солдат с широким лицом. – Бенджи Пакер. Фрицы не подают голоса, кроме сигнала тревоги, да и он бывает не часто.

Джеймс был озадачен.

– Но что за звуки мы слышим целый день?

Солдаты второго подразделения рассмеялись.

– Как тебя зовут, парень?

– Джеймс Олдридж, – сказал он. – Из Эссекса.

– Это немецкая артиллерия, – сказал Пакер. – Фриц чихает – вот и все.

Другой солдат затянулся сигаретой.

– Подожди, он еще простудится по-настоящему.

– Вот что я вам скажу, – начал высокий мужчина, – что-то назревает. Я подслушал, как адъютант говорит с Фитамом…

– Фитамом? – перебил Джеймс.

Несколько человек повернули головы и посмотрели на него, как будто он задал постыдный вопрос.

– Бригадный генерал Фитам, – пояснил веснушчатый солдат. – Командующий офицер тридцать девятой дивизии.

Адъютант – капитан и помощник командующего офицера. Бригадный генерал – глава бригады или, в этом случае, дивизии. Значит, адъютант помогал бригадному генералу Фитаму.

По крайней мере, Джеймсу казалось, что иерархия выстроена таким образом.

– Линия Пятой армии продолжает разрастаться, – продолжил высокий солдат. – Они хотят, чтобы мы покрыли слишком большое расстояние: мы растягиваемся по периметру, и оборонительная линия становится тоньше. У нас недостаточно солдат, чтобы ее защищать. Вот почему они так спешили отправить вас сюда, парни.

– Что на другой стороне? – спросил Сэм Серкирк, уже бывавший на фронте. – Сколько там немецких дивизий? – его лицо напоминало морду бассет-хаунда. Сложно было не пялиться.

– Кто ты такой? – спросил долговязый.

– Сэм Серкирк, – ответил бассет-хаунд.

Остальные закивали в знак приветствия.

– Клайв Моредиан. Приятно познакомиться, – он выдул сигаретный дым в нагрудный карман.

Это удивило Чада Браунинга.

– Зачем ты это сделал?

– А ты кто такой?

– Браунинг. Чад Браунинг.

– Что ж, рядовой Браунинг, – сказал Клайв Моредиан. – Здесь полдесятка курящих солдат. Как ты думаешь, что произойдет, если мы будем просто выдыхать сигаретный дым в воздух?

Чад почесал голову.

– Эмм… я не знаю.

– Фрицы сразу поймут где мы, понимаешь?

Чад выглядел ошарашенным.

– Ты хочешь сказать, фрицы не знают, что мы здесь?

Вторая дивизия нашла это уморительным.

– Конечно, они знают, что мы в траншеях, болван. Но если они увидят дым от наших сигарет, их гранатометчик тут же пришлет посылку в виде гранаты прямо нам под ноги. Или их снайпер прицелится именно в это место, дожидаясь, пока один из нас не высунет голову, – он посмотрел на Билли Натли. – Тебе лучше найти способ укоротиться, приятель, или ты не дотянешь до начала следующей недели.

Билли сгорбился так сильно, как мог. Скоро его спина начнет ужасно болеть.

Фрэнк Мэйсон выдохнул дым себе за пазуху.

– Моредиан, – тихо сказал он. – Ты слышал, как адъютант говорил с Фитамом. Они обсуждали только расширение линии?

Клайв Моредиан стряхнул пепел с кончика сигареты.

– Нет, – он огляделся, убеждаясь, что поблизости нет никого из сержантского состава. – Россия выходит из войны, понимаешь? Они там теперь коммунисты, и новое правительство хочет выйти из войны, пока немцы не перебили всех казаков.

– Ну и что? – пропищал Чад. – Какое нам дело до русских?

Клайв одарил его презрительным взглядом.

– Сам подумай, тупая ты ослина. Немцы и русские ведут мирные переговоры, так? И когда они заключат перемирие, как ты думаешь, куда пойдут немецкие армии Восточного фронта? Обратно домой, поцеловать Хильдегарду и Урсулу?[18]

– Если не они, – сказал мужчина постарше, играя бровями, – я сам это сделаю.

– Флаг тебе в руки, Казанова, – сказал Бенджи. – Скажи фрицам привезти на фронт своих сестричек.

– Заткнитесь, заткнитесь оба, – протянул Клайв. – Вы портите мой рассказ.

– Они придут сюда, – сказал Джеймс. – Ты это имел в виду?

– Так точно, гений, – Моредиан указал на Джеймса кончиком сигареты. – Кто этот смышленый парнишка? О, точно. Ты же Джимми. Итак, Джимми, как ты думаешь, насколько растянулся Восточный фронт?

Джеймс пожал плечами.

– Я не знаю. Намного.

– Да, ты прав. Намного. У немцев в два, а то и в три раза больше людей, артиллерии и самолетов. А теперь представь нашу поредевшую линию. Как думаешь, долго мы протянем?

Тут заговорил Фрэнк Мэйсон.

– А как же река Уаза? – спросил он. – Говорят, она такая глубокая, что может послужить естественной линией защиты. Немцам будет сложно ее перейти.

– Надеюсь, – Бенджи стряхнул пепел.

– Но скоро подойдут американцы, – сказал Мик Веббер.

– Ты хоть раз их видел? – ответил Моредиан. – Так они придут как раз вовремя, чтобы поднять тост за победу немцев.

Сэм Серкирк – бассет-хаунд – покачал головой.

– Будет еще одна Чистка.

Увидев непонимание в глазах товарищей, Фрэнк Мэйсон перевел:

– Ипр. Бельгия.[19]

– Он имеет в виду, – сказал рядовой Моредиан, – что это будет самоубийством.

Афродита

Пойманы с поличным – 15 января, 1918

Обри пришел в первый же свободный вечер.

Он сел за пианино рядом с Хейзел. Когда рядом с ним села Колетт, Хейзел почувствовала, что уже не помещается на скамейке, и поднялась на ноги.

Обри играл, напоминая себе не смотреть на Колетт. Ему хотелось услышать, как она поет, увидеть, как она двигается. В тот вечер она надела темно-синее платье. Никакой строгой формы. Один темный завиток выпал из ее прически за ухом.

Обри показал на ноты французской военной песни.

– Как ты думаешь, может, так будет лучше? – Он начал играть ее в более медленном и спокойном темпе.

– Как это называется? – спросила Колетт.

– Синкопа, – ответил Обри.

Боже, как Колетт была хороша. Такая напряженная и резкая, как будто хотела выпытать из него ответы на все вопросы. Пытайте на здоровье, мадмуазель.

– Как это работает? – спросила она.

– Она… переворачивает мелодию с ног на голову. Она сопротивляется, как бы это сказать, правильной, старомодной… Хейзел, что я хочу сказать?

Хейзел пожевала губу.

– Она разрушает старый мотив и выстраивает на его останках новый, – медленно произнесла она. – Превращает мелодию в протест.

– Протест, – повторил Обри. – Мне нравится, леди Хейзел де ла Виндикотт.

Колетт протянула Обри ноты французской прощальной песни. Он играл ее медленно, мрачно. Колетт сразу же поняла, что делать. Она запела, точно зная, как раскрасить старый мотив новыми красками.

– Откуда, мисс Фурнье… – начал Обри.

– Пожалуйста, зови меня Колетт, – сказала она.

Они уже называют друг друга по имени!

– Откуда исходит эта злость, Колетт?

Колетт вдруг почувствовала, что ее раскрыли.

– Злость?

Обри кивнул.

– Ты выглядишь, как утонченная леди, которую ничего не волнует, но когда ты начинаешь петь… ух!

Ух… что? Колетт испугалась, что ее лицо покраснело. Этого не случалось уже очень давно.

– Как будто внутри тебя очень много скрытых чувств. Эмоций. Напряжения. Злость – не совсем подходящее слово, но самое близкое, что я смог подобрать.

Колетт опустила взгляд на колени.

– Может, это оттого, что я громко пою, – сказала она. – Мой хоровой учитель всегда ругал меня за это.

– Любой, кому не нравится твое пение – сумасшедший, – воскликнул Обри. – Я бы взял такой голос в оборот и сделал его известным всему миру.

Колетт внимательно посмотрела ему в лицо. Неужели он просто ей льстил? В его темных глазах не было ни намека на раскаяние.

Mon Dieu, она что, пялилась на него? Она совершенно точно пялилась на него.

Девушка быстро отвела взгляд. Она должна уйти. Сейчас.

Хейзел, наблюдавшая за ними со стороны, хотела бы просто тихо уйти на цыпочках, чтобы они ее не заметили.

Обри как раз начал играть вступление к следующей песне, когда Хейзел щелкнула пальцами. Она что-то услышала. Дверь одной из спален, рядом с главным входом, открылась.

Руки Обри застыли над пианино.

– Вниз, – зашипела Колетт. Она затолкала Обри под клавиши, так, что его не было видно из зала. Она быстро встала, показав Хейзел, чтобы она сделала то же самое.

– Что здесь происходит?

Миссис Дэвис появилась в халате и чепчике, из-под которого выбивались седые завитки.

Хейзел резко выпрямилась, ее сердце бешено забилось, а лицо раскраснелось. Она была худшим лжецом в мире.

– Простите, миссис Дэвис, – спокойно сказала Колетт. – Мы не хотели вас потревожить.

– Мы репетировали, – добавила Хейзел. Услышала ли миссис Дэвис, как сильно дрожит ее голос?

Обри, скрючившийся под клавишами, старался не дышать. У него появилась замечательная возможность осмотреть Колетт с ног до головы, чем он и воспользовался.

Если бы девушек поймали, они были бы с позором выгнаны из Юношеской христианской организации. Скорее всего, они бы больше никогда не смогли работать в подобной организации. Но если бы поймали Обри? Военное неподчинение имело ужасные последствия. Иногда даже смертельные – чтобы другим было неповадно.

В тот момент им казалось, что расплата за преступление совсем близко.

– Незачем вам репетировать, когда порядочные люди спят, – сказала миссис Дэвис. – Живо идите по кроватям.

– Мы пойдем прямо сейчас, – заверила ее Колетт.

Миссис Дэвис нахмурилась, чтобы показать: она не попадется на такой дешевый трюк.

– Ну? Я жду.

– О, – мягко сказала Колетт. – Не могли бы нас проводить, прежде чем вернетесь в кровать?

Как будто две достаточно взрослые девушки не могли самостоятельно разойтись по комнатам. Она спокойно собрала все нотные листы. Хейзел попыталась повторить за подругой, но у нее тряслись руки.

Колет спустилась со сцены с самым беспечным видом, и Хейзел последовала за ней.

– Bonsoir, миссис Дэвис, – сказала Колетт. – Увидимся утром.

– Доброй ночи, миссис Дэвис, – пробормотала Хейзел, боясь оговориться и сказать «Доброй ночи, миссис Дэвис, мы прячем солдата под пианино».

Она захлопнула дверь своей спальни и прислушалась к звукам снаружи.

Колетт приготовилась ко сну и прилегла почитать. Стало очень тихо. Должно быть, Обри выскользнул на улицу, и, судя по храпу за стеной, миссис Дэвис снова заснула.

Девушка никак не могла сосредоточиться на книге, поэтому отложила ее, выключила свет и принялась за привычный ритуал: встреча с ее погибшими. Еще несколько лет назад она обнаружила, что стоит ей подумать о ее родителях, брате, кузене, дядях и увидеть их лица, как вероятность того, что этой ночью к ней придут сны, сильно сокращалась. Это означало, что сегодня она не увидит кровь и не утонет в собственных страданиях.

Но в тот день, впервые за долгое время, она думала не только о своих близких. Мысли постоянно уносили ее к Обри Эдвардсу.

Она сама не понимала, что случилось той ночью. Она не видела шторма, занимающегося на горизонте. Король регтайма был ураганом, а она забыла закрыть окно.

В следующий раз ей стоит быть более осторожной.

Аполлон

Полчаса – 15 января, 1918

Полчаса – довольно долгое время, чтобы сидеть под пианино и ждать, пока какая-то старая курица наконец уснет. Он грезил наяву, и все его грезы были о Колетт. Она лежала в своей кровати, в каких-то пятнадцати футах от него.

О, боже. В своей кровати. В той шелковой сорочке. Фиолетовой. Она была фиолетовой.

Между ними не было преград, кроме тонкой стены. Он бы все отдал…

Ничего, кроме тонкой стены и армии Соединенных Штатов.

Что, если он проберется туда на цыпочках и поцелует ее?

«Обри Эдвардс, – прозвучал в голове голос его матери. – Она никогда не говорила, что хочет поцеловать тебя. Ей просто нравится твоя музыка».

«Дай мне немного времени, мама, и моя музыка завоюет ее сердце», – прошептал он.

«Не растрачивай внимание на девушек, – сказал я. – Пусть твоя музыка завоюет весь мир. Ты должен стать легендой».

Но его голова была занята совсем другим.

Когда Обри надоело ждать, он снял сапоги, на цыпочках спустился со сцены и скользнул за дверь.

На улице он надел сапоги и пошел к своему бараку.

Вдруг он услышал щелчок. Обри замер на месте.

Несомненно, это щелкнул курок.

Военная полиция. Он так и знал. Но кто бы это ни был – он не произносил ни слова.

Обри больше не мог выносить этого тяжелого ожидания.

– Кто здесь?

Шаги. Обри повернулся на звук.

– Кто здесь? – повторил он. Разглядеть кого-нибудь в темноте было невозможно, но он ощущал присутствие другого человека. Или, может, их несколько? Он пригнулся и напряг мышцы.

– Я видел, как ты туда заходишь, – сказал тихий голос с южным акцентом. Не военная полиция. Это было еще хуже.

– Я просто играл на пианино, – сказал Обри. – Леди из хижины досуга мне разрешила.

Ему было противно из-за того, что разрешение белого человека может послужить для него оправданием.

– А мы не разрешаем.

– Кто это «мы»? – Обри напряг слух, чтобы понять, сколько там человек, и попытался обдумать происходящее. На улице было темно. Если ему ничего не видно, то, может, и говорящий не видит его? Он приготовился бежать.

Обри наизусть знал истории, которые рассказывала ему мама. Она выросла в Миссисипи и не понаслышке знала, что может случиться с черным, который зашел за границу дозволенного. Ее брат, дядя Эймс, так и не стал прежним после того, как его избила толпа пьяных белых мужчин. Дядя играл «Диксилэнд» в клубе, и им показалось, что он улыбнулся каким-то белым женщинам.

Обри показалось, что перед ним всего один солдат. Парень, нарывающийся на неприятности. Если он искал драки, Обри был не против поучаствовать. Но сперва нужно было избавиться от револьвера.

– У вас, негров, есть своя хижина досуга. Если хотите подурачиться с вашими черными девочками, то это только между вами и Дядей Сэмом.

Обри осторожно поднял одну ногу.

– Куда ты собрался, негр?

– Никуда.

– Так-то лучше.

У Обри закружилась голова. Неужели это и правда происходит с ним? Этот идиот собирался его убить.

– Что вы будете делать? – единственным планом Обри было потянуть время, заставив незнакомца болтать.

– Лучше я расскажу тебе, чего мы не будем делать, – он подошел ближе. – Мы не позволим вам, неграм, попробовать белых женщин. Вот почему вы так торопились попасть во Францию.

Обри чуть не стошнило. Как будто они рисковали жизнями вдали от родного дома и мирились со всем ненавистническим дерьмом этих деревенщин, чтобы добраться до белых девушек.

«Достоинство и гордость. Этого у тебя не отнять».

Да, но ведь его можно просто убить.

– Мы же не можем позволить вам окончательно распуститься, правда? Вы хотите наших белых женщин и думаете, будто военная форма дает вам какието права.

Обри Эдвардсу уже было плевать на револьвер, потому что неконтролируемая ярость убила бы его быстрее. Просто взорвалась бы в его венах. Это грязное оскорбление каждого черного мужчины, женщины и девушки! Его энергичной матери, его культурной сестры. Он бы схватил этого ублюдка за горло голыми руками, и…

…и это было бы последним, что он сделает в своей жизни.

У Обри было еще много планов на жизнь, и на свои руки, в частности.

– Ты когда-нибудь был с черной девушкой? – спросил он.

Ответом послужил низкий, грудной смех. Он должен был задать этому парню хорошую трепку, ради той бедной девушки. Обри понимал, что она на это не соглашалась.

– Почему же ты пал так низко, – продолжил Обри. – Если белые девушки настолько лучше? Или у тебя не получается достать себе хотя бы одну?

Его собеседник злобно фыркнул.

– Заткнись.

Обри покачнулся. Был ли револьвер заряжен? Хочет ли он это выяснить?

Он уже участвовал в драках. Жизнь в Верхнем Манхэттене никогда не была простой.

Он пригнулся. Белый парень не сдвинулся с места. Обри поднял с земли кусок льда.

Он ждал. Его пальцы заледенели. Ему нужно было отвлечь нападавшего, только и всего.

Далеко внизу в одном из бараков зажегся свет. Тень белого солдата повернулась. Обри бросил кусок льда к его ногам, и незнакомец ринулся на звук. Обри обошел его и толкнул в снег.

Южный солдат пытался отбиваться, но он не был готов к ярости и боевому опыту противника. Обри очень быстро завладел револьвером и прижал незнакомца к земле, лицом вниз. Он приставил холодное дуло револьвера к виску незадачливого грубияна.

– Давай я тебе кое-что разъясню, – прошипел Обри. – Не стоит связываться с парнями из Гарлема, – он чувствовал испуганное, прерывистое дыхание южанина. – Мы кусаемся.

Белый солдат бешено закивал головой.

Обри встал, опустил курок и положил револьвер к себе в карман.

– Скажи своим расистским дружкам, – велел он. – Парни из Гарлема не будут мириться с вашим дерьмом.

Он пнул тело, валяющееся в снегу. Не очень сильно, но, может, немного сильнее, чем требовалось.

– Убирайся отсюда. И смотри, чтобы твое уродливое лицо больше не попадалось мне на глаза.

Южанин вскочил на ноги и побежал, пока тьма не поглотила его.

Обри похлопал по карману, в котором лежал револьвер, и тоже исчез в темноте. Он жалел только о том, что не разглядел лицо белого парня. Было бы неплохо узнать своего нового друга, если они встретятся при свете дня.

На языке ощущался сладкий вкус победы. «Только попробуй еще раз встать у меня на пути, белое отребье».

Он еще раз взглянул на хижину досуга, и ему показалось, что он чувствует запах духов «Рококо».

Может, ему придется подождать пару дней, прежде, чем вернуться сюда, но никакой южный трус не заставит его сдаться. Он постарается завоевать сердце Колетт.

Арес

Под лунами Марса – 9 января, 1918

Солдаты из третьего подразделения Джеймса съели свой обед – мясные консервы с сыром – вместе с солдатами второго подразделения, а затем собрались в резервной траншее для тренировки с противогазами.

– Самое главное, при столкновении с любым газом, – сказал сержант Мак-Кендрик, – это сохранять спокойствие. Обычно люди начинают паниковать и бежать, но так вы вдохнете гораздо больше газа. Сохраняйте спокойствие. Да, солдат?

Чад Браунинг тяжело сглотнул.

– Разве эти газы не разрушают легкие, сэр? И зрение?

Сержант Мак-Кендрик спокойно кивнул.

– Только если они тебя не убьют.

– Но… – Браунинг побледнел. – Как же тогда оставаться спокойным?

– Надень противогаз, – сказал Мак-Кендрик. – И даже если потерял его – оставайся спокойным. Если других вариантов нет – пописай на носовой платок и дыши через него.

Третье подразделение обменялось удивленными взглядами. Это была шутка? Судя по всему, нет.

– Сейчас немцы использую в основном горчичный газ, – продолжил сержант. – С противогазом ваши легкие будут в порядке, но на коже появятся нарывы. Газ остается на одежде, поэтому разденьтесь, как только представится возможность, или нарывы будут повсюду.

Кажется, его веселили их испуганные лица.

– Но не бойтесь, – сказал он. – Нарывы ужасно болят, но со временем они пройдут. Итак, – сержант раздал им маленькие сумки с противогазами. – Надевайте.

Джеймс открыл сумку и достал резиновый противогаз. Он выглядел нелепо и походил на мертвое чудище из болота. Мик Веббер первым его надел. Затемненные линзы были выпучены вперед, а дыхательная трубка напоминала жуткий хобот. Как будто перед ними стоял человек-насекомое или ночной кошмар. Нет, как пришелец из истории, которую он прочел в журнале: «Под лунами Марса».

– О чем задумался, солдат? – сержант с ожиданием смотрел на него.

Джеймс неуклюже нацепил на себя противогаз. Дышать через трубку было трудно, и ему казалось, что он задыхается.

– Не переусердствуйте, – предупредил сержант. – Можете считать себя везунчиками: вам достались работающие противогазы. Те, кто попал в самые первые газовые атаки, захлебнулись в собственной крови.

Сержант объяснил им, как отличить газовый снаряд от обычного артиллерийского снаряда, как различать виды газов по запаху и виду и как понять, в какую сторону дует ветер. Наконец третье подразделение сложило противогазы и направилось обратно к своему траверсу[20].

Джеймс сел на свой ранец. Так много способов умереть. Для этого нужно всего лишь пренебречь одним или двумя из тысячи правил для выживания. Выдыхай сигаретный дым к себе за пазуху. Не поджигай третью сигарету той же спичкой: к тому моменту, как ты со спичкой подойдешь к третьему товарищу – вас уже заметит снайпер.

Даже если он будет следовать всем правилам, траншейная мортира, или граната, или – как его там? – Джек Джонсон, могут в любой момент упасть ему под ноги и разорвать на кусочки.

Прощай, жизнь, прощай, будущее, прощайте, мама с папой, Мэгги, Боб, прощай, Хейзел. Когда-нибудь какой-нибудь другой парень подарит ей поцелуй, с которым он так глупо повременил.

Ему было просто необходимо увидеть ее снова. Ему нужно было получить увольнение хотя бы на несколько дней и найти ее. Где бы она ни была. Если она здесь, во Франции, должен быть способ с ней встретиться.

К нему присоединился Фрэнк Мэйсон.

– Лучше поспи, пока можешь, – сказал он. – Ночью придется поработать.

Джеймс сглотнул.

– Ты имеешь в виду вылазку во вражеские траншеи? Нападение на немцев?

Мэйсон улыбнулся.

– Нет. Пока что нет. Это задание не для новичков. Но нам будет чем заняться. Может, будем складывать мешки с песком, или чинить траншеи, или даже рыть новые. Посмотрим, что этот надоедливый сержант для нас придумает, – он надвинул шлем на глаза.

– Мэйсон, – прошептал Джеймс.

– Да?

– Как думаешь, у меня есть шансы получить увольнение?

Мэйсон расхохотался.

– Ты же только приехал!

– В смысле, когда наша смена закончится, – сказал он. – Через тридцать дней. По десять в каждой траншее, а затем – отдых. Думаешь, я смогу получить увольнение хотя бы на пару дней?

Фрэнк Мэйсон приподнял свой шлем.

– Ты рехнулся, – сказал он. – Большинство солдат получает увольнение только после многих месяцев службы. А если начнутся бои – никто никуда не уедет.

– Но если все пойдет по плану, – настаивал Джеймс. – Мне можно попросить МакКендрика? Или он разозлится?

Бывший рыбак пожал плечами.

– Как знать? Конечно, спроси у него. Понятия не имею, что он на это ответит. Но вот что я тебе скажу, – предупредил Мэйсон. – Даже не думай спрашивать, если за все это время не покажешь себя образцовым солдатом. С начала и до конца. Будь настороже, быстро реагируй и усердно работай. Вызывайся добровольцем на любое задание.

Джеймс кивнул.

– В этом есть смысл, – на секунду он задумался. – Мэйсон, ты скучаешь по жене и ребенку?

Фрэнк Мэйсон с любопытством оглядел товарища. Что это вообще за вопрос?

– Каждый день, каждую минуту.

Джеймс слушал.

– Думаю, я счастливчик, ведь мне есть по кому скучать, – сказал Фрэнк.

– Есть фотография?

Мэйсон открыл свой вещмешок и достал маленький молитвенник. Среди страниц он отыскал выцветшую фотографию. На ней была женщина с веселым пухлым малышом на коленях. Младенец выглядел крепким и сильным, словно мог дать тычок в глаз даже своему солдату-отцу, если бы захотел.

– Ты прав, – сказал Джеймс своему другу. – Ты счастливчик.

Аполлон

Кольт M1910–16 января, 1918

Удивительно, как сильно человек может вспотеть при минусовой температуре, но именно это происходило со всеми пятью ротами пятнадцатой Национальной гвардии Нью-Йорка, пока они перетаскивали деревянные шпалы для железной дороги. Солдаты выкладывали их в ряд, как зубья гигантской расчески, и загоняли клинья, которые держали конструкцию на месте. Руки пианиста Обри Эдвардса из роты «К» оказались в занозах, и мне это не нравилось.

Они сняли свои куртки и продолжили работать в одежде с короткими рукавами, несмотря на ледяной ветер, дующий с Атлантического океана. Их спины болели, а руки стерлись в кровь. И все же, как замечательно вдыхать холодный воздух, когда ты разгорячен от тяжелой работы.

У их капитанов появился серьезный повод для беспокойства: по Сен-Назеру распространилась болезнь. Сотни солдат слегли с жаром, а некоторые уже были мертвы. Капитан роты «К» Гамильтон Фиш III боялся, что, пропотев на таком холоде, его солдаты тоже заболеют. Первый лейтенант Эйроп сказал своему богу, что не хочет потерять хотя бы одного музыканта из-за лихорадки.

Я услышал его молитвы и серьезно их обдумал.

Эта болезнь – не то чтобы я хвастался – была делом моих рук. Можешь не смотреть на меня с осуждением, богиня. Уже тогда я вдохновлял ученых внимательнее изучить плесень, и вот люди получили пенициллин – чудо современной науки. Но по природе своей я скромен и не ищу похвалы.

Тележка полевой кухни доставила им обед: суп со свининой и бобами. Работник столовой разлил суп по мискам и раздал всем по куску хлеба. Еда не была особо вкусной, но при этом вполне съедобной, а главное – ее было много. Ледяной ветер продувал их мокрую от пота одежду.

– С меня хватит, – заявил Джоуи. – Я надену куртку.

– Захвати и мою, ладно?

Джоуи кивнул и направился туда, где они оставили свои вещи. Когда он вернулся с курткой Обри в руках, на его лице застыло обеспокоенное выражение.

– Что такое, дружище?

Джоуи протянул Обри его куртку, постучав по внутреннему карману. Обри отвел друга в сторону и достал из кармана револьвер, который накануне отобрал у нападавшего.

Джоуи раскрыл рот от удивления.

– Таких в армии не бывает. Где ты его достал?

Обри огляделся, убеждаясь, что их никто не слышит.

– Прошлой ночью я уходил из хижины досуга…

Джоуи застонал.

– Ты опять ходил к своей бельгийской подружке?

– Тсс! – Обри раздраженно посмотрел на Джоуи. – Замолчи!

Его друг скрестил руки на груди, словно говоря «заставь меня».

– Я уже уходил, – продолжил Обри, – когда меня остановил какой-то парень. Взял меня на мушку.

Глаза Джоуи широко раскрылись.

– Сказал, что черным солдатам лучше даже не думать о белых женщинах.

– Что?

– Сказал, что не позволит нам окончательно распуститься и вернуться в Штаты с аппетитом к белым женщинам. Сказал, что, попробовав белую девушку, к черным уже не вернешься.

– Пусть только мне попадется! – разъярился Джоуи. – Уж я ему покажу! Южанин?

Обри кивнул.

Джоуи начал расхаживать из стороны в сторону.

– Даже не знаю, куда бы я ударил его в первую очередь.

Обри кивнул.

– Я знаю.

Джоуи посмотрел на него.

– Тебя могли убить, – он остановился. – Сколько их было?

– Только один.

– Ты его разглядел?

Обри покачал головой.

– Было слишком темно, я почти ничего не видел.

– Но ты ему хорошенько врезал, да? Скажи, что ты ему врезал.

– Подходите, кто хочет добавки! Мы сворачиваемся, – закричал ответственный за полевую кухню.

– Черт, я хотел добавки, – сказал Джоуи. – Ну ладно. Что ты сделал?

Обри пожал плечами.

– Вырубил его. А ты что думал? – Он отряхнул ладони от грязи. – У меня не было оружия, но я хорошенько его приложил. Думаю, он надолго это запомнит.

Что ж, похоже, только я такой скромный.

Джоуи съел еще одну ложку супа и взял в руки револьвер.

– Таких в армии не бывает, – повторил он. – Это кольт. Модель 1910.

– Когда ты заделался экспертом по оружию? – спросил Обри.

– С тех пор, как попал на войну, идиот.

Он провел пальцем по шершавой поверхности револьвера. Револьверы «Смит-и-Вессон» выглядели изящно и старомодно, с плавными серебристыми изгибами и деревянными ручками. А это оружие было жестоким и уродливым.

– Такие выдают морпехам, – сказал он.

Честно говоря, Обри не особо заботило, к какому роду войск относился его вчерашний незнакомец. У пятнадцатого пехотного полка и так было предостаточно проблем с армейскими фанатиками.

– Что ты будешь делать с кольтом?

Обри повертел револьвер в руках.

– Лишний ствол всегда пригодится.

Джоуи внимательно посмотрел на друга.

– Ты собираешься рассказать об этом капитану Фишу, не так ли?

Обри пихнул его в бок.

– Ты шутишь? Я ушел после отбоя – за такое могут судить. Еще и к белой девушке! Ну уж нет.

– Слушай, ты не можешь просто притвориться, что ничего не было. Нужно найти какой-то способ об этом доложить, – он наклонился ближе. – Этим утром я говорил с ребятами из роты «М».

Обри кивнул.

– И что?

– Сегодня похороны одного из их парней, – прошептал Джоуи. – Какой-то Джефф, фамилии не знаю. Родом из Бруклина. По словам их капитана, он умер от простуды, но ребята из роты «М» в это не верят. Он был совершенно здоров и вдруг исчез. Один из них поклялся капитану, что никому об этом не скажет, но он нашел тело Джеффа. Его задушили. Они думают, это сделали морпехи.

У Обри пересохло во рту.

– Не может быть.

– Ты знаешь, что может, – сказал Джоуи. – Ты же был в лагере Уодсворт и в лагере Дикс. Или тогда ты тоже был слишком занят тем, что бегал за девушками?

– Рота «К»! Внимание! – рявкнул капитан Фиш. – За работу. Эти пути сами себя не проложат, и нам еще многое предстоит сделать.

Они собрали остатки супа со дна своих мисок и застегнули куртки. Очень скоро они опять вспотеют, но пока им необходимо было тепло.

Джоуи схватил Обри за локоть и прошептал ему на ухо:

– Об, эти парни из роты «М» говорят, что собираются мстить. Глаз за глаз.

«Мы кусаемся». Обри сглотнул.

– Я здесь для того, чтобы сражаться с немцами, – прошептал Джоуи. – За демократию. Но они хотят развязать войну прямо тут, в Сен-Назере. Из-за глупости.

Афродита

Два письма – 19 января, 1918

Надпись на коричневом конверте гласила: Межведомственная корреспонденция Юношеской христианской организации.

Конверт выглядел очень официально.

Мисс Хейзел Виндикотт, хижина досуга, тренировочный лагерь армии США, Сен-Назер.

Внутри было письмо от ее матери и еще два – от Джеймса, которые он отправлял в Поплар.

Я бы ни за что не стала клеветать на Хейзел, поэтому хочу сообщить, что первым она открыла письмо матери. Но я так же не хочу врать, поэтому должна добавить, что девушка пробежала его глазами так быстро, что почти не разобрала слов.

Затем, она открыла письма Джеймса, сравнила даты и начала читать.

30 декабря, 1917

Дорогая Хейзел,


Я хорошо отношусь к рыбалке, и если твой отец так ее любит, то полюблю и я.

После Рождества мы получили приказание покинуть Этапль и отправиться на фронт. Мы ехали на поезде, а затем очень долго шли по снегу. Крики чаек сменились грохотом снарядов, но они все еще далеко. Правда, я уже видел воронки от взрывов и развалины старых ферм. Здесь все пропитано войной.

Мы присоединились к Пятой армии возле города Гузокур два дня назад. Пока что я не в траншеях. Офицер-инструктор говорит, что мы, новые рекруты, еще многому должны научиться.

Ты во Франции? Мне нравится думать, что ты на той же стороне моря, что и я. Это здорово, что ты вызвалась волонтером. Я часто ходил в хижину досуга в Этапле. Конечно, немцы могут нас убить, но только если скука не сделает этого раньше. Я завидую парням, которые слушают, как ты играешь. Все бы отдал, лишь бы поменяться с ними местами.

Я думаю о тебе каждый день. Не могу поверить, что с тех пор, как мы виделись в последний раз, прошло уже больше месяца. Напиши мне, чтобы я знал, как до тебя добраться. Береги себя.

Твой,Джеймс

* * *

7 января, 1918

Дорогая Хейзел,


В случае, если мое последнее письмо потерялось – я был в Гузокуре полторы недели. Должно быть, ты уже во Франции. Куда тебя определили?

Погода морозная, но полуденное солнце довольно теплое и немного прогревает воздух. Как выяснилось, я неплохо стреляю.

Я не знаю, когда мне дадут увольнение, но, если все пойдет по плану, я мог бы доехать до Парижа на поезде. Тебе далеко до Парижа? Давай встретимся там.

Хотел бы я уметь подбирать слова так, чтобы выразить, сколько счастья мне приносят мысли о тебе.

Пожалуйста, скажи, что ты приедешь. Я кое-что тебе должен.

Твой,Джеймс

Хейзел ворвалась в комнату Колетт, размахивая письмами. Ее подруга закалывала свои темные локоны невидимками.

– Письмо? – спросила Колетт. – От твоего Джеймса?

Хейзел бросилась на койку подруги, чуть не свалив ее.

– Два письма. Он уехал на фронт, – Хейзел сверилась с письмом. – С Пятой армией. Но он еще не в траншеях, все еще тренируется. Колетт, – сказала она, запыхавшись. – Он хочет увидеться! В Париже!

Колетт заколола еще один гладкий завиток.

– Это замечательно!

– Могу ли я поехать? – простонала Хейзел. – Я должна поехать! Просто обязана!

– Я согласна, – мягко сказала Колетт. – Ты когда-нибудь была в Париже?

Хейзел покачала головой.

– Sacre bleu! Тогда решено. Ты обязательно поедешь в Париж.

Хейзел резко села на кровати.

– Я не могу! Нечего даже и думать.

Колетт с удивлением посмотрела на нее.

– Почему? – Она нанесла несколько капель лосьона на лицо. – Из-за миссис Дэвис? С ней можно договориться. Волонтеры берут отпуск время от времени.

Хейзел покачала головой.

– Ты не понимаешь, – сказала она. – Мне восемнадцать. Я никого там не знаю. Где я буду жить? Я не могу просто поехать туда одна. Еще и для того, чтобы проводить время с молодым человеком. Что если… – она схватила подушку с койки Колетт и прижала ее к лицу.

Колетт села рядом с Хейзел.

– О, англичане, – вздохнула она. – Вы боитесь самих себя больше, чем всех армий Кайзера.

Хейзел опустила подушку.

– Почему это?

– Ты боишься, что Джеймс воспользуется тобой?

Хейзел покачала головой.

– Нет. Нисколько.

– Тогда чего тебе бояться?

Хейзел подперла щеку рукой.

– Себя.

Брови Колетт взлетели вверх.

– Ты боишься, что ты воспользуешься им?

Хейзел снова упала на кровать и завизжала в подушку.

– Ага, – решительно воскликнула Колетт. – Я попала прямо в цель.

– Не совсем.

– Тогда чего бояться? – не унималась бельгийка. – Вы замечательно проведете время в Париже. Будете есть сандвичи с маслом, пить молоко и зачитывать друг другу цитаты из псалмов.

Хейзел надула щеки. Она хотела бы большего.

– Мы можем пойти на симфонию, – сказала она.

– Ах, – Колетт серьезно кивнула. – Тогда, может, тебе все же нужен надзор кого-то постарше. Чтобы во время симфонии все оставалось в рамках приличия…

– О, прекрати! – Хейзел бросила в подругу подушкой. – За нами никто никогда не присматривал. Я убегала из дома, чтобы увидеться с ним.

Колетт ахнула.

– Мадмуазель Виндикотт! Я поражена вашим поведением!

Хейзел закатила глаза.

– Видишь, – сказала она. – Я не такая невинная овечка, как ты думаешь.

– Я вижу, – сказала ее подруга. – Что ты именно такая, как я думаю, и даже больше.

Хейзел побледнела, и Колетт захотелось ее обнять.

– Если кто-нибудь об этом узнает – будет скандал, – сказала Хейзел. – Когда Джеймс рядом, я перестаю себя контролировать.

Колетт улыбнулась.

– Тогда мне не терпится познакомиться с этим Джеймсом. Я поеду с тобой. Буду присматривать за вами, пока будет нужно, и исчезну, как только стану третьей лишней.

Хейзел глубоко вдохнула. Теперь эта идея казалась более реальной, и от этого становилось еще страшнее.

– Но где мы будем жить? – начала она. – Как мы…

– Не думай об этом, – властно сказала Колетт. – Моя тетя Соланж будет счастлива принять нас со всей респектабельностью, которую только может пожелать твое английское сердце.

С каждым словом эта пугающая, но привлекательная возможность становилась все более настоящей. У нее будет два, может, три дня, чтобы провести их с Джеймсом. Столько времени, сколько у них еще не было. Что может случиться? С Джеймсом Олдриджом все было возможно.

Она вспомнила последние слова письма. «Я кое-что тебе должен».

Она сжала запястье подруги.

– Колетт, – прошептала она. – Что, если я сделаю что-то ужасное?

Колетт засмеялась.

– Я буду нести букет, а священник будет читать псалмы.

Хейзел решила сменить тему разговора и сказала:

– А что насчет тебя, Колетт? Мне кажется, ты нравишься Обри.

Колетт начала расставлять баночки на своем туалетном столике.

– Я так не думаю. Он просто дружелюбный.

Хейзел поднялась и пригляделась к подруге. Колет избегала ее взгляда. Интересно.

– Ну я не знаю, – протянула Хейзел. – Думаю, ты просто не видишь, как он на тебя смотрит. Ты ему нравишься, это точно.

Колетт нахмурилась, глядя на свое отражение в зеркале, и наморщила нос.

– Смотрит на это? Ну конечно, – она повернулась к Хейзел и улыбнулась. – Давай притворимся, что он действительно на меня смотрит. Что я ему нравлюсь, в чем я, конечно, сомневаюсь, – девушка пожала плечами. – Солдат ищет любви в разгар войны? Старо как мир. Я уже слышала эту песню.

Хейзел знала, когда не стоит настаивать на своем.

– Кстати о песнях, – сказала она. – Что насчет его игры на пианино?

Колетт позволила себе улыбнуться.

– А вот это действительно потрясающе.

Арес

Новые границы – 20 января, 1918

– Рядовой Олдридж!

Джеймс открыл глаза и увидел пару сапог прямо у своего лица.

Он вскочил на ноги и отдал честь.

– Сержант Мак-Кендрик, сэр!

– Вольно, Олдридж.

Сержант окинул Джеймса внимательным взглядом. Неужели он сделал что-то не так?

Это был его третий день в линии поддержки. После десяти дней в резерве, его подразделение прошло две мили по траншее к следующей линии.

– Ты усердно работаешь, Олдридж.

Джеймс высоко поднял голову.

– Благодарю, сэр.

Может, это подходящее время, чтобы спросить про увольнение?

– Мне пришел доклад от твоего тренера, – сказал Мак-Кендрик, глядя в бумаги. – Кажется, ты хорошо себя показал.

Джеймс перекатывался с пятки на носок и ждал. Доклад?

– Тут сказано, что у тебя превосходные результаты по стрельбе. Ты охотник?

– Нет, сержант, сэр. Я никогда не охотился.

Мак-Кендрик нахмурил брови.

– Неужели? Интересно, – он оглядел Джеймса с головы до ног. – Нам нужен новый снайпер. Предыдущий погиб на рассвете. Немецкий снайпер определил, где наша смотровая прорезь, и снял его. Чертовски хороший выстрел.

Сержант восхищался мастерством немецкого стрелка больше, чем скорбел по британскому. Это выглядело не очень утешительно.

Джеймс не хотел быть снайпером. Хладнокровным убийцей. Главной целью врага. Но ему нужно было заслужить расположение сержанта. Одобрение начальства было его билетом в Париж.

– Я отправлю тебя на снайперскую тренировку, – сказал сержант. – За это больше платят.

Повышенная плата за убийства.

Джеймс ухватился за слово «тренировка». На тренировках не убивают людей.

Его наверняка отправят назад, за резервную линию, где больше открытого пространства и можно далеко прицелиться. Он будет выполнять задания из рук вон плохо, и его вернут обратно в пехоту.

– Можно задать вопрос, сэр?

– Можно.

Джеймс понятия не имел, с какой стороны подойти к этому разговору.

– Сэр, когда наши тридцать дней истекут и у нас будет несколько дней отдыха… – начал он.

Сержант поднял бровь. Джеймс был заранее обречен.

– Да?

Джеймс тяжело сглотнул.

– У меня есть девушка, сержант, и она может встретиться со мной в Париже.

Лицо сержанта Мак-Кендрика помрачнело.

– Ты думаешь, что после одной смены в траншеях, тебя отпустят в увольнение к твоей девушке? Нового рекрута? Который даже ни разу не был в бою?

Не отступать и не сдаваться.

– Я на это надеюсь, сэр.

Сержант вглядывался в лицо Джеймса, чтобы увидеть на нем поражение и испуг. Ждал, пока молодой солдат не начнет умолять о прощении.

– Твоя девушка, – сказал Мак-Кендрик. – Она красивая?

Джеймс сглотнул.

– Да, сэр. Очень красивая.

– Понятно, – сержант начал расхаживать из стороны в сторону. – И что же она делает в Париже?

– Она волонтер, сэр. В Юношеской христианской организации.

– Они делают доброе дело.

Джеймс кивнул. «Если вы так считаете. Если это поможет мне получить увольнение».

– Если ты будешь показывать хорошие результаты, солдат, – сказал сержант. – Я подумаю над твоей просьбой.

Джеймсу захотелось пожать ему руку. Он выпрямил спину.

– Есть, сэр!

Сержант повернулся, чтобы уйти, но вдруг остановился.

– Рыжая? Брюнетка? Блондинка? Какая она?

Джеймс не хотел рассказывать кому-то подробности о Хейзел, но в его случае, это было необходимо.

– Брюнетка, сэр, – сказал он. – Она превосходно играет на пианино.

– Талантливая юная леди.

– Да, сэр.

– Это замечательно. Пиши ей почаще. Ладно, через полчаса я пришлю кого-нибудь, чтобы отвести тебя в огневую траншею, на снайперский наблюдательный пункт.

У Джеймса пересохло во рту.

– Огневая траншея? Наблюдательный пункт?

– Именно, – сержант ответил таким тоном, словно хотел спросить: «Что-то не так?»

– Там будет проходить тренировка?

Мак-Кендрик кивнул.

– Теория – это хорошо, – сказал он. – Но реальная практика – куда лучше.

Афродита

Мигрень – 26 января, 1918

По оконому стеклу стукнул еще один камешек, и в этот раз Колетт открыла дверь.

Обри стянул свою фуражку.

Ее улыбка – вот и все, что нужно было Обри. Ради нее он бы вышел против целой компании морпехов.

– Bonsoir, monsieur, – поздоровалась она.

В старшей школе Обри не особо волновали уроки французского – ах, вот бы вернуться назад! – но он мог распознать приветствие.

– Добрый вечер, мадмуазель, – сказал он, надеясь, что его акцент не слишком ужасен. (Он был ужасен).

– Можно зайти?

Она раскрыла дверь шире.

– Где же наша подруга? – спросил он.

– У Хейзел мигрень, – сказала Колетт. – Она рано пошла спать.

Бум! Сердце Обри тяжело ударилось о грудную клетку. Он остался наедине с Колетт. Бум! Ударилось сердце Колетт. Только она и Обри.

– Надеюсь, ей станет лучше. По лагерю ходит болезнь.

– С ней все будет в порядке, – сказала Колетт.

Я была готова пойти на все, чтобы они остались наедине.

О, ради всего святого. Всего лишь небольшая головная боль. Милой девочке нужно было отдохнуть.

– Мне сыграть на пианино? – спросил Обри.

Колетт рассмеялась.

– Старшие секретари знают, что Хейзел ушла спать. Если они услышат пианино, то ни за что не поверят, что это я.

– Да, точно, – Обри смял свою фуражку в руках. – Тогда, полагаю, мне лучше уйти.

«Oui. Уходи. Пожалуйста. Это ведь к лучшему, да?»

«Останься, – сказала я ему. – Пригласи его остаться», – сказала я Колетт.

– Мы могли бы сесть и поболтать, – выпалила Колетт.

«Mon Dieu, зачем она это сказала? Какая дура!»

Обри снял куртку и уселся на диван за рекордно короткое время.

Она села рядом. Короткие волосы позволяли разглядеть ее изящную шею и глянцевое сияние шелкового платья. Такое могла бы носить богиня.

Это были мысли Обри, я ничего ему не внушала. Но потом я и в самом деле нанесла визит ее портному в Париже.

– Мы по тебе скучали, – сказала Колетт. – А ты по нам? По нам с Хейзел?

Ах. Безопасные воды.

– Ох уж эта леди Хейзел, – сказал Обри. – Замечательная девушка.

– Я ее обожаю, – улыбнулась Колетт. – Я так рада, что мы встретились. Она словно солнечный свет.

– Она относится к тебе точно так же, – сказал Обри. – Ты – хороший друг.

– Moi? – Колетт задумалась. – Мне просто нравится ее компания. Не могу ничего с этим поделать.

Я заронила идею в голову Обри, и он выдал:

– У Хейзел есть парень?

Колетт постаралась сдержать улыбку.

– Не мне об этом говорить.

– Значит, есть! – Обри усмехнулся. – Кто бы мог подумать? У Хейзел есть кавалер!

Что ж, отступать было поздно.

– Она так любит своего солдата, – призналась Колетт. – Его зовут Джеймс. Кажется, он чувствует к ней то же самое.

– Уж я надеюсь, – заявил Обри. – Лучше бы ему относиться к ней с должным почтением, а не то с ним поговорят мои кулаки.

– Ты говоришь, как старший брат.

Вдруг ее лицо исказила боль. Александр. Он так и не узнал о Стефане. Если бы тогда он вздумал строить из себя защитника, ему бы досталось от младшей сестры, но сейчас она бы отдала все на свете, лишь бы он зашел в комнату!

Горе. Оно накатывает волнами. Стоило ей подумать, что шторм улегся, как он застал ее врасплох и накрыл с головой.

Обри не понимал, что происходит. Колетт выглядела так, словно сейчас заплачет. Что он такого сказал?

– Так вышло, что я младший брат, – сказал он после долгой паузы. – Моей сестре Кейт не нужна моя защита. У нее самый скучный парень в мире. Вечно сонный Лестер.

– Бедный Лестер, – Колет благодарно улыбнулась ему за то, что он сменил тему. – Он не может быть настолько плох, если нравится твоей сестре.

Она все еще выглядела расстроенной. Обри попытался придумать новую тему для разговора.

– И все-таки, – сказал он. – Хейзел потрясающая. Я рад, что встретил ее.

«Невероятно рад».

Колетт снова улыбнулась.

– В ней есть что-то… невинное. Война просто отвратительна, а человечество сошло с ума, но Хейзел остается такой чистой.

Обри взглянул на нее.

– Как и ты.

Брови Колетт поползли вверх.

– Это не так. Война как следует вытерла об меня ноги.

Как она могла такое сказать? Она, такая милая и очаровательная, не только на вид.

– Что ты имеешь в виду? – спросил он. – Кто-то причинил тебе боль?

Колетт колебалась.

Ему было до нее дело. Она видела в его глазах искреннее беспокойство. Ох, лучше бы он не спрашивал.

– Кайзер Вильгельм, – ответила она.

Вдруг Колетт показалось, что ее тело пронзили гвозди. Тонкая скорлупа разбилась на крошечные осколки.

– Что случилось?

Гвозди кололи ей кожу.

– Ну, знаешь, – сказала она. – Война ужасна, а жизнь несправедлива.

Обри мог бы написать толстенную книгу о несправедливости, но она явно что-то недоговаривала.

«Привяжись к нему, Колетт, и ты его потеряешь, – сказала она себе. – Если его не отпугнет твоя кровоточащая душа, тогда его заберет война».

Колетт глубоко вдохнула. Ей стало лучше. Она снова стала собой. У них с Обри было кое-что общее: музыка. Они могли бы стать музыкальными друзьями.

– Ты над чем-нибудь работаешь? – спросила девушка. – Есть какие-нибудь новые композиции? Джазовые аранжировки? – На секунду она замолчала. – Помнишь тот марш, который ты превратил в блюз? Fantastique!

Обри прекрасно понимал, что она делает: уводит тему разговора в другое русло. Но он был не против поговорить о музыке.

– Все дело в твоем пении, Колетт. Я никогда не встречал ничего подобного.

– Неужели?

– Я имею в виду не только твой голос.

Отстраненное любопытство, с которым она воспринимала все, что он говорит, сводило его с ума.

– Боюсь спросить, – начала девушка. – Но что же помимо моего голоса влияет на то, как я пою?

Он осторожно повернулся к Колетт, чтобы не задеть ее ногой.

Когда он успел оказаться так близко? На самом деле Обри хотел сказать, что думает о ней целыми днями, с каждым замахом кирки и с каждым ударом молотка. Что он исписал всю нотную тетрадь песнями, которые идеально подойдут для ее голоса, для ее регистра. Страстные и мрачные. Эмоциональные.

Вот ее истинная натура. Колетт была эмоцией.

– Ты изменила мое представление о музыке, – сказал он. – Я работаю над новыми песнями. Пока не придумал слова, но у меня уже есть мелодии, так что…

– Я изменила твое представление о музыке? – Она изумленно покачала головой. – Я – простая девушка, которая поет французские песни. А твоя музыка искрится электричеством.

– Но это правда, – возразил он. – Боже, хотелось бы мне показать тебе, что я имею в виду, на пианино. До этих пор я старался сделать все быстрее, усложнить мелодию. Покрасоваться, понимаешь? Я хотел придать музыке гламура.

Колетт не знала, что на английском языке означает слово «гламур», но она была слишком вежлива, чтобы спросить.

Обри решил, что он ее утомляет.

– Ты заставила меня задуматься, – сказал он. – О том, как вытащить из мелодии все чувства. Чтобы ее можно было прожить. Это именно то, что ты делаешь.

Не думай, что я не заметила тебя, Аполлон. Ты махал в окно, как надоедливый сосед. Уходи.

«Обри Эдвардс, – сказала я ему. – Ты здесь не для того, чтобы говорить о музыкальной теории и технике вокала».

– Ты – загадка, – Колетт Фурнье, – сказал Обри. – Как и то глубокое, темное место, куда уходит твое сознание, когда ты поешь.

Колетт не знала, что ему ответить. Она не думала, что ее пение возникло из какой-то внутренней истины, из болезненных воспоминаний. Конечно, она злилась из-за произошедшего в Динане. Она унесет свою ярость в могилу. Девушка боялась, что из-за того, что Обри нравился ее голос, юноша выдумал себе ту Колетт, которой не существовало.

– Что с тобой произошло? – тихо спросил он.

«Зачем он настаивает? Беги, Обри, беги. Я слишком сломана для того, чтобы меня любили. Я теряю все, что люблю».

И все же, он был здесь, этот американец, с наэлектризованными пальцами и подвижными руками, сидел перед ней, в мягком свете оранжевой лампы. Он спрашивал Колетт о ее настоящей жизни и терпеливо ждал ответа.

Они были одни в темноте. Никто их не слышал. У Обри было много шансов воспользоваться ситуацией, но он этого не сделал.

Поэтому она рассказала свою историю о жизни в Динане: о волшебном городке, который отражался в водах реки Мёз, о ее счастливом детстве, о лилиях возле крепости, о маме, папе и Александре, о ее дядях – Поле и Шарле, и о ее кузене Габриэле. Об «Изнасиловании Бельгии», и об уничтожении Динана. И, наконец, о женском монастыре и о Стефане.

Когда ее глаза покраснели, а из носа потекло, Обри дал ей носовой платок, но не позволил себе распускать руки. Он словно говорил: «Ты так долго несла это бремя в одиночку. Позволь мне нести его вместе с тобой».

История Колетт разбила Обри сердце. Без какого-либо толчка с моей стороны, он раскрыл руки, и она бросилась ему в объятия. Его слезы капали ей на волосы.

Обри хотелось ее утешить, но что он мог сказать?

– Я здесь, – прошептал он. – Я с тобой.

Он и правда был с ней. Впервые за несколько лет Колетт не чувствовала себя одинокой.

Обри прижал ее к себе. Кто мог причинить этой девушке столько боли? Какой дьявол мог уничтожить драгоценную жизнь этого милого человека; разрушить счастье этой яркой, доброй, сильной, смешливой девушки?

В тот момент он по-настоящему осознал, почему нужно было любой ценой остановить немцев и выиграть эту войну. Кроме того, он понял, что когда настанет его черед отправляться в траншеи, он не сможет попрощаться с Колетт и покинуть ее.

Даже тем вечером, Обри было тяжело уходить. Быстрый поцелуй, который она подарила ему у двери, был наполнен не страстью или желанием, а симпатией, привязанностью и благодарностью.

Обри возвратил поцелуй и выскользнул за дверь.

Афродита

Стефан – 26 января, 1918

В ту ночь Колетт снился Стефан.

Это был простой сон. Они со Стефаном гуляли по траве возле крепости. Он ничего не говорил, а лишь улыбался, держал ее за руку и смотрел на нее глазами, полными любви. Колетт чувствовала невероятное облегчение от мысли, что он жив, и все пережитые ею кошмары оказались страшным сном. Она знала, что он настоящий. Такой же настоящий, как и она.

Вместе они смотрели, как птицы парят над зеленой долиной и стеклянной рекой. Когда она в очередной раз повернулась к Стефану, он исчез.

Колетт проснулась в слезах.

Хейзел услышала всхлипы, прибежала в комнату подруги и легла рядом с ней.

– Все в порядке, – успокаивающе сказала она. – Все в порядке.

Но ничего не было в порядке.

«Отпусти этого солдата, – сказала Колетт сама себе. – Совсем скоро он покинет тебя, а Стефан всегда будет рядом, и этого достаточно. Зачем тебе боль нового расставания?»

Она лежала в кровати, вспоминая вечер наедине с Обри. Все, что она ему рассказала, и чем еще не поделилась.

В тот момент она поняла.

Ей не нужны расставания, но ей нужен Обри Эдвардс. Она не может отказаться от короля регтайма, особенно теперь, когда он так близко.

Арес

Не стреляй в чучело – 30 января, 1918

– Вон там, видишь? – прошептал рядовой Пит Йоки.

Джеймс перевел прицел на несколько дюймов в сторону.

– Вижу.

В щели, между двух вражеских насыпей из-за мешков с песком показался шлем.

Язык Джеймса прилип к нёбу. Неужели они собираются убить этого немца?

– Так, давай-ка проверим, – Йоки тихо говорил со своей мишенью, – настоящий ты или нет.

– Настоящий? – прошептал Джеймс. – Что ты имеешь в виду?

– Что ты видишь, Олдридж?

Если бы это был вопрос с подвохом, Джеймс провалил бы тест.

– Это голова.

– Правда? Приглядись получше.

– Шлем, – сказал Джеймс.

– А под ним? Отвечай быстрее, – Пит сглотнул от нетерпения.

– Лицо.

– И что оно делает?

– Ничего.

– В том-то и дело.

У Джеймса не было никакого желания играть в эти игры.

– Это лицо, – сказал он. – Солдат с каштановыми волосами.

– Мне плевать на цвет волос, – сказал Йоки. – Ты когда-нибудь видел человека с таким неподвижным лицом?

Джеймс посмотрел еще раз.

– Он немного двигается.

– Как?

Джеймс мысленно сосчитал до десяти.

– Резко поднимается вверх и вниз. Немного раскачивается из стороны в сторону.

Йоки кивнул.

– О чем это говорит?

Джеймс снова посмотрел в прицел.

– Его лицо не двигается, – сказал он. – Как у статуи.

– Потому что это и есть статуя, – объяснил Йоки. – Чучело. Гипсовая голова в шлеме, прикрученная к штыку. Они хотят, чтобы мы выстрелили.

Джеймс моргнул и протер глаза.

– Чтобы нам досадить?

– Чтобы найти нас. Чтобы изучить угол полета пули. Тогда они направят свою артиллерию прямо сюда. Ба-бах!

Джеймсу было не до шуток, но почти все бывалые солдаты, которых он встречал, вели себя так же, как Йоки. Они, привыкшие к крови и смерти, высмеивали опасность. Может быть, смех был единственным способом пережить этот кошмар.

Йоки потер глаза ладонями. Он был долговязым, костлявым парнем с торчащими ушами, и от его речей у Джейса по спине бежали ледяные мурашки.

Но Пит Йоки не изобрел снайперскую винтовку, а значит, не был виноват в том, что Джеймс ненавидел каждое его слово. Каждый в траншеях выполнял свою работу, и от этого зависело его выживание. Единственным способом закончить войну была победа.

– Стреляй, только когда уверен на все сто процентов, – сказал Пит. – Не стреляй в чучело. Снайпер не может тратить выстрелы впустую: каждая пуля должна сразить цель. Иначе она расскажет врагам, где ты находишься.

Он поднял свою винтовку и посмотрел в прицел. Джеймс тоже наблюдал за линией противника.

Ночью Джеймса и Пита заменила другая пара снайперов, и они проспали гораздо дольше, чем обычно спят в пехоте. Хотя бы один плюс в его новой должности убийцы.

Джеймс запомнил каждый узел колючей проволоки, каждую взрывную воронку в земле, каждый камень и каждую насыпь. Каждый труп. Перед ним развернулась бесцветная, неподвижная пустыня, над которой парили падальщики. Но это затишье было обманчивым: в любой момент их могли атаковать.

Их укрытие было чудом военной изобретательности. Саперы прокопали дополнительный ход из огневой траншеи: подземный лаз, слегка приподнимающийся над поверхностью. По ночам рабочая команда выползала на нейтральную полосу, срезала дерн и использовала его в качестве маскировки, чтобы прикрыть деревянные рамы и спрятать отверстия, через которые стреляли снайперы. На следующее утро немцы не замечали никаких изменений.

– Эй, – сказал Йоки. – Видишь? На триста ярдов назад.

Джеймс увидел что-то похожее на ствол дерева или на серую немецкую форму. Скорее всего, офицер.

– В последнее время они стали слишком активными, – сказал Пит. – Принимают поставки тяжелых боеприпасов. Думаю, они что-то готовят, – он согнул пальцы. – Убрать его?

У Джеймса скрутило желудок. «Не спрашивай меня. Не перекладывай на меня эту ответственность».

Была ли у немца жена? Возлюбленная? Сыновья и дочери? Как сложится их дальнейшая жизнь? Будут ли они оплакивать его? Все зависело от решения Джеймса.

Тяни время.

– Ты сможешь попасть на таком расстоянии? – спросил он.

– Конечно, – Пит приоткрыл рот и прицелился. – Ну так что, стрелять?

«Не спрашивай меня».

– Сам решай, – сказал Джеймс. – Он же у тебя на мушке.

– Это точно, – Йоки нажал на курок.

Конечно, Джеймс не видел, как пуля летела над пустошью, но ему казалось, что он ее чувствует. Конечно, немецкий офицер не знал, что резкий хлопок, звенящий в ушах у Джеймса, станет его похоронным колоколом. Пуля доберется да него раньше, чем звук.

– Я попал, Олдридж? – спросил Йоки.

– Да, – сказал Джеймс. – Точно в цель.

Аполлон

Вампирский отряд – 3 февраля, 1918

Тем воскресным утром, у Обри выдалось немного свободного времени, и он решил пройти мимо хижины досуга, чтобы хоть одним глазком взглянуть на одну молодую волонтерку христианской организации, но ее нигде не было видно. Обойдя здание в третий раз, он признал поражение и приготовился к долгой дороге в городок Сен-Назер. Обри решил, что хотя бы небольшой, пусть и иллюзорный, глоток свободы пойдет ему на пользу.

Вдалеке, на перекрестке, он заметил офицера. На всякий случай Обри отдал честь и пошел дальше.

– Эдвардс! – Громкий голос заставил его остановиться. Только не это.

– Доброе утро, капитан Фиш.

– Вольно, рядовой, – сказал капитан Гамильтон Фиш III. – Пройдешься со мной до лагеря?

– Да, сэр.

Это было неожиданно.

– Чем ты занимался все утро?

– Просто гулял, капитан, сэр, – ответил он. – Захотелось размять ноги.

Капитан Фиш фыркнул.

– Мне казалось, тебе хватает разминки на железной дороге.

Обри не мог ничего возразить. Капитан был прав.

– Эдвардс, – сказал капитан Фиш, – в следующий раз, когда решишь уйти с базы – возьми с собой товарища.

Его тон не был приказным.

– Сэр?

Капитан Фиш не спешил с ответом.

– Уже поступали… некоторые угрозы.

– От южан, сэр?

Фиш кивнул.

– Да. Хотя все эти предрассудки выходят за рамки простого определения «Север против Юга», – он покачал головой. – Я провел достаточно времени с другими офицерами, чтобы это понять.

Обри с трудом подавил улыбку. Капитан Фиш рассказывал ему про предрассудки. Белые люди.

– Среди них есть и достойные, непредвзятые люди, – серьезно сказал капитан. – Я слышал множество хороших отзывов о дисциплине наших ребят от офицеров по всей стране. Я не сомневаюсь, что как только война закончится, ваш вдохновляющий пример поможет искоренить неравенство.

Эти богачи из Гарварда. Все, что они говорили, походило на речь кандидата в Конгресс. Слова Фиша звучали ободряюще, но слишком много американцев приходило в ярость, лишь завидев вооруженного черного мужчину в военной форме. Обри сомневался, что грудь, увешанная медалями, изменит их отношение.

Они дошли до окраины своей базы.

– Эдвардс, – сказал капитан Фиш. – Будь осторожнее, ладно?

– Хорошо, сэр, но…

– Да, рядовой?

Обри надеялся, что его слова не прозвучат дерзко.

– Я понимаю ваше беспокойство, но вы же знаете, что мы – городские ребята. Мы можем о себе позаботиться.

Его рука инстинктивно потянулась к кольту, лежавшему в кармане.

Капитан Фиш похлопал его по плечу.

– И все же, – твердо сказал он. – Бери с собой товарища. Некоторые из тех ребят – хотя я не должен так говорить о солдатах Дяди Сэма – настоящие подонки.

Обри не представлял, как ответить на это заявление и не заработать себе дополнительных проблем, поэтому он промолчал.

– Ты – хороший солдат и превосходный музыкант, – сказал Фиш. – Не хочется тебя потерять.

«Помимо всего этого, я – живой человек, Фиш».

– Я буду осторожен, сэр, – ответил он. – Обещаю.

– Хорошего дня, солдат, – отсалютовал капитан Фиш.

Обри тоже отдал честь.

– Хорошего дня, капитан.

Капитан Фиш удалился, а Обри побрел к хижине досуга для черных солдат. У парня еще оставалось свободное время, и раз уж его романтические надежды не оправдались, он решил переключиться на пинг-понг.

Джоуи Райс заметил Обри и потащил его в угол, где никто не мог их подслушать.

– Ты слышал? – прошептал Джоуи. – Про наших парней, которые решили мстить за убитого солдата? Они зовут себя Вампирским отрядом, – его пальцы еще крепче сжались на локте Обри. – Прошлой ночью они убили морпеха.

Арес

Дозор – 8 февраля, 1918

Они уже не были прежними после тридцати дней в траншеях.

Рано утром, когда парни третьего подразделения наконец выбрались наружу, их кости ломило от усталости. Они говорили на новом языке. За это время они выучили все правила выживания, но оно уже не заботило их так сильно, как прежде. Они привыкли к холоду, грязи, грохоту снарядов и виду крови. Они участвовали в вылазках и разбомбили несколько траверсов немецких траншей. А главное – все они выжили.

Джеймс ни разу не был на вылазках. Их с рядовым Питом Йоки назначили в ночной дозор, поэтому они оставались в снайперском укрытии. На следующую же ночь Джеймс заметил нескольких немцев, крадущихся к английским траншеям. Тени в мимолетном свете яркой вспышки. Наверное, потому что они были лишь тенями в ночи, Джеймс смог это сделать. Может быть, он решился на это, потому что они собирались убить его друзей. Или потому, что представил себе, как кривоногого Мика Веббера отбрасывает взрывом гранаты, а Чаду Браунингу, который так любит петь, перерезают горло.

Джеймс направил прицел на тени и выстрелил. Дважды. Йоки быстро взглянул в свой прицел и показал ему большой палец.

– Два попадания.

Джеймс и так это знал. Каким-то непостижимым образом он чувствовал, как пули настигли обоих немцев, словно межу ними протянулась леска, и он ощутил импульс от удара на себе.

Немцы не стали продвигаться дальше. Остаток ночи они потратили на то, чтобы оттащить своих павших обратно к траншеям.

– Думаю, один мертв, – сказал Йоки. – И, судя по крикам второго, я дам ему пятьдесят на пятьдесят.

Джеймс не слушал. Он откинулся на стенку их укрытия и попробовал глубоко вдохнуть, но воздух никак не наполнял его легкие.

– Молодец, что не стал стрелять по санитарам-носильщикам. Мне кажется, это нечестно, – сказал Йоки. – Видит бог, первое убийство – самое сложное. Мы все через это прошли.

Джеймс не отвечал. Он молча смотрел на свои трясущиеся руки.

– Иди, – сказал Пит. – Отдохни и поешь. Поболтай со своими приятелями. Хорошо?

– На посту должно быть два человека, – возразил Джеймс.

Пит только махнул на него рукой.

– Проваливай. Все равно ничего не разглядишь в такой темноте.

Конечно, Йоки соврал, но Джеймсу было наплевать. Он лег на землю и заснул. Когда Джеймс проснулся, сержант Мак-Кендрик отсалютовал ему, и они пожали руки. Его выстрелы спасли жизни британских солдат. Острый глаз, чтобы увидеть фрицев в темноте, и трезвый ум, чтобы попасть в двух вражеских солдат и предотвратить налет – все это неотъемлемые качества настоящего британского служащего, которые так блестяще продемонстрировал рядовой Джеймс Олдридж. Сержант заверил юношу, что к его досье будет добавлена письменная благодарность.

Благодаря этому Джеймсу разрешили взять двухдневное увольнение для поездки в Париж, при условии, что на фронте все будет спокойно. Два немца – два дня. Любопытная закономерность, хотя они оказались не последними, кого он убил до истечения тридцатидневного срока.

Афродита

Двухдневное увольнение – 8 февраля, 1918

8 февраля, 1918

Дражайшая Хейзел,


Сержант дал слово, что я смогу взять увольнение и поехать в Париж. Я могу приехать вечером, в среду, 13 февраля. Поезда могут ходить медленнее, чем обычно, но я думаю, что буду на вокзале Гар-дю-Нор в четыре часа. Встретимся там? Обещаю, что найду тебя, если ты меня подождешь.

Надеюсь, ты приедешь. Мне нужно убедиться, что ты мне не приснилась. Я постараюсь отмыться от грязи, чтобы тебе не было за меня стыдно.

Пожалуйста, приезжай. Докажи мне, что ты существуешь на самом деле, и позволь мне доказать, как много ты для меня значишь.

С любовью, Джеймс

Ответ Хейзел был совсем кратким. Он больше походил на телеграмму, чем на письмо.

Четыре часа. Среда, тринадцатое число, вокзал Гар-дю-Нор.

Я буду там.

Афродита

Вечерний концерт – 11 февраля, 1918

Накануне отъезда в тур, конечной остановкой которого был Экс-ле-Бен, группа пятнадцатого пехотного полка Национальной гвардии Нью-Йорка устроила прощальный концерт в Сен-Назере. На него пришли все, кто смог раздобыть себе место.

После того, как Колетт рассказала Обри о своем прошлом, он решил не ехать в Экс-ле-Бен и уже предупредил обо всем лейтенанта Эйропа. На пианино все равно играл Лаки Робертс, поэтому Эйроп смог его отпустить. Обри собирался присоединиться к своей группе позднее, когда их дивизию отправят на фронт, так что ему не нужно было выступать тем вечером.

«Когда-нибудь, – сказал он себе, – я буду главной звездой любой группы, с которой выйду на сцену».

Обри все равно решил пойти на концерт, просто для смеха, а по дороге заглянуть в первую хижину досуга. Если бы кто-нибудь из его роты узнал, как часто он ходит этим окольным путем, ему пришлось бы многое объяснить.

Дверь хижины досуга открылась. Он спрятался за хижину Ниссена[21], чтобы не попасться.

Черт. На пороге стояла та морщинистая летучая мышь, которая спугнула его в один из вечеров, а рядом с ней – еще одна старая курица. Он улыбнулся. Из дверей вышла леди Хейзел де ла Виндикотт. Все три женщины ушли, но среди них не было Колетт.

Где же она? Неужели она не пойдет на концерт? Настало время это выяснить.

– Мы закрыты, – послышался голос Колетт, когда Обри постучал в дверь.

– Это я, – ответил он.

Дверь тут же распахнулась. Его глазам предстали блестящие глаза и порозовевшие щеки.

– Bonsoir, mademoiselle, – сказал он.

Колетт рассмеялась. Его произношение! Оно было просто ужасным.

– Добрый вечер, мистер.

– Я хочу тебе кое-что показать, – Обри протянул ей руку. – Не возражаешь, если я сяду за пианино?

Она взяла его за руку. Это было новое, но при этом знакомое ощущение. Колетт хотелось изучить его, почувствовать каждую линию его ладони, запомнить форму его ногтей.

«Да что с тобой такое?»

– Пойдем, – торопил Обри. – К пианино.

Колетт с трудом передвигала ноги. Если бы ее лицо покраснело еще больше, она превратилась бы в помидор. Они дошли до скамейки.

– Мне понадобится моя рука, – сказал Обри.

Она нехотя отпустила его ладонь. Он подмигнул ей и начал играть. Хижину наполнила грустная мелодия, нежная и медленная. Постепенно музыка становилась все более печальной, пока не достигла своего траурного конца и не затихла, оставив после себя лишь звенящую тишину.

Колетт сделала глубокий вдох.

– Я назову ее «Динан», – сказал Обри.

Девушка тяжело сглотнула. Она уже все поняла.

– Спасибо, – сдавленно пробормотала она. – Ты давно ее написал?

Он покачал головой.

– Я написал ее после нашей последней встречи.

Колетт покачала головой.

– Formidable, – прошептала она. – Можешь сыграть еще раз?

И он сыграл. Теперь Колетт знала, что означает эта мелодия, и могла медленно впитать ее, ноту за нотой.

Да. Динан заслуживал такого реквиема.

– Завтра я отправляюсь в Париж, – сказала она. – Вместе с Хейзел. Она хочет увидеться со своим кавалером.

– Правда? – лицо Обри омрачилось. – Надолго?

Колетт надула губы и задумалась.

– На четыре, может, на пять дней, – она натянуто улыбнулась. – Но ты ведь уезжаешь со своей группой? Солдаты жалуются, что без вас им будет скучно.

Обри повернулся к ней.

– Я никуда не еду.

Брови Колетт подскочили вверх.

– Мне так жаль!

Он печально улыбнулся.

– Жаль, что я остаюсь здесь?

– Конечно нет, – возразила девушка. – Мне жаль, что ты упустишь возможность выступить, – она улыбнулась. – Ты был рожден для сцены.

– Очень на это надеюсь.

«Сейчас, – подумал он. – Самое подходящее время».

– Я попросил вычеркнуть меня из списка участников тура, – сказал он.

– Зачем ты это сделал? – Ее учащенный пульс уже знал ответ на этот вопрос.

Обри смотрел в ее глаза в надежде, что он сможет прочесть ее чувства.

– Я не хочу быть так далеко от тебя.

Только не после того, что ты мне рассказала. Только не после того поцелуя.

У Колетт появилась надежда. Значит, дело было не только в доброте, не только в сочувствии.

Звуки и голоса с улицы прервали эту идиллию, напоминая им, что скоро солдаты вернутся с концерта.

– Думаю, мне лучше уйти, – сказал Обри.

– Нет, – Колетт остановила его. – Мне нужно кое-что тебе сказать.

«Хорошее или плохое?»

– Может, пойдем на улицу?

Обри и Колетт надели свои куртки, вышли наружу и нашли место за сараем, где они могли еще немного поговорить.

Над ними растянулось небо, усыпанное далекими созвездиями. Океанский бриз словно гнал звезды ближе к берегу. Было так холодно, что самым логичным решением было встать как можно ближе друг к другу. Колетт уставилась на воротник Обри, не решаясь поднять глаза.

– Что ты хотела мне сказать? – мягко спросил он.

– Я хотела поблагодарить тебя, – ответила она. – За тот вечер. За то, что выслушал.

Его карие глаза изучали ее лицо.

– Не стоит меня благодарить, – сказал Обри. – Я сам этого хотел.

Колетт отвела взгляд. Обри понял, что она нервничает, и взял ее за руки.

– Ты очень добр, – сказала девушка. – Ты выслушал меня и проявил заботу. Я… – она колебалась. – Я не хотела обременять тебя своими проблемами. Это слишком тяжело.

– Слишком тяжело, чтобы выносить в одиночку, – сказал он.

Колетт не решилась ему оветить.

– В общем, я хотела сказать «спасибо».

И это все? Просто благодарность? Обри не собирался довольствоваться малым.

Он осторожно приподнял ее подбородок.

– Они все время говорят тебе, что ты красивая, да? – глаза Колетт широко распахнулись. – Все эти янки.

С ее губ сорвался морозный дымок.

– Они не очень изобретательны, – согласилась она.

Обри ухмыльнулся.

– Тогда я буду более оригинален. Они когда-нибудь говорили тебе, что ты поешь, как богиня?

Девушка покачала головой.

– Большинство из них никогда не слышали, как я пою.

– Значит, мне повезло.

На мгновение Колетт забыла, как дышать. Но она понимала, куда ведет Обри, и решила, что просто обязана его предупредить. Ради его же благополучия.

– Ты видишь девушку, которая поет, – сказала она. – Тебе нравится мой голос. Но ты не видишь, как я просыпаюсь в слезах. Не знаешь, что я вижу их всех во сне. Днем я держусь из последних сил, а ночью – рассыпаюсь на осколки.

Обри с трудом сдержался, чтобы не притянуть ее к себе и не сжать в объятиях.

– Каждый раз, когда это происходит, я хотел бы быть рядом, чтобы утешить тебя.

И тут Обри понял, что он только что сказал.

«Я хотел бы быть рядом с тобой посреди ночи. Когда ты спишь».

«Ну молодец, сынок, – скептично произнес голос его матери».

«И я тебя люблю, ма».

Он попробовал снова.

– Я бы хотел тебе помочь. Если можно.

Это было так трогательно и так невинно. Он думал, что может излечить ее израненную душу и что она заслуживает спасения. Обри дарил ей ложную надежду на то, что она способна приблизиться к мечте и стать кем-то красивым и замечательным, кем-то вроде него, но очень скоро мечта умрет, а перед ним предстанет отвратительная правда.

– Мне не помочь, – ответила она. – Это я и пытаюсь тебе сказать.

– Мадмуазель Фурнье, вы сбиваете меня с толку. Сначала вы не отпускаете мою руку, а теперь говорите мне бежать от вас прочь.

Обри задумался. Колетт уезжает завтра. Вернется ли она обратно? Сможет ли он ее дождаться или его отправят на фронт? Никто не мог знать наверняка. У него был только один шанс, и Обри не собирался от него отказываться.

– Я не хочу, чтобы ты отпускала мою руку, – сказал он ей. – Я не хочу, чтобы ты меня отталкивала.

Девушка зажмурилась. Затем она заговорила сдавленным шепотом:

– Я не хочу тебя отталкивать.

– Колетт, – произнес Обри. – Я могу любить Стефана. Могу чтить его память. Я могу любить твоих родителей, твоего брата и всех твоих родственников. Я могу любить их вместе с тобой, если ты позволишь.

Обри хотелось бы сказать это музыкой, а не словами, потому что в тот момент ему казалось, что никакие слова не выразят его чувств.

– Пожалуйста, – произнес он. – Будь со мной. Будь собой, и я приму тебя такой, какая ты есть.

Тихо вздохнув, Колетт отпустила свой страх, и он исчез в холодной ночи. Она положила голову на грудь Обри, и он притянул девушку к себе, прижавшись щекой к ее щеке. Черт. Наверное, ему стоило побриться.

– Когда ты рядом, мне не так больно, – сказала она.

Он поцеловал ее в макушку.

– Тогда я останусь с тобой.

Постепенно голосов становилось все больше, и они неумолимо приближались к хижине досуга.

– Пора, – сказал Обри. – Тебе нужно возвращаться внутрь.

Они поспешили обратно, и возле двери Колетт отчаянно обвила его шею руками.

– Я скоро вернусь, – сказала она.

Обри улыбнулся.

– Тогда я буду ждать тебя здесь.

Она поцеловала его.

Это был не просто благодарственный поцелуй. Это было обещание.

Аполлон

Проблема с Джоуи – 11 февраля, 1918

Обри бродил в темноте целый час, выжидая нужный момент, чтобы незаметно скользнуть в барак. Его ноги совсем заледенели, но он этого не замечал. Обри хотелось забраться на крышу и прокричать на весь мир: он, Обри Эдвардс, король регтайма, император джаза и самый счастливый парень на свете. Колетт Фурнье, ангел во плоти, поцеловала его! Поцеловала по-настоящему.

Свет в бараке уже давно погас, и, отперев ржавый замок, Обри прокрался внутрь. Он закрыл дверь, снял сапоги и тихо, как кот, скользнул к своей койке. Снимать куртку не было смысла, поэтому он забрался под одеяло прямо в ней.

Кровать на втором ярусе скрипнула. Джоуи Райс смотрел на него сверху вниз.

– Тебе что, жить надоело, Эдвардс?

– Тсс!

– Твою задницу быстро оправят обратно в Гарлем, и это еще в лучшем случае. В худшем – вернешься домой в гробу.

– И тебе спокойной ночи, Джоуи.

– Не думай, что ты такой незаметный. Офицеры знают.

Обри резко сел на кровати.

– Потому что ты слишком много болтаешь?

– Правильно, вини во всем меня.

Солдат на соседней койке что-то пробормотал и перевернулся во сне.

– Думаешь, ты такой умный, – продолжил Джоуи, когда вокруг снова стало тихо. – Мы здесь не тупые и не слепые, осел. Все знают, что ты уходишь по вечерам. Надеюсь, тебе там хоть что-то перепадает, потому что в итоге ты дорого за это заплатишь.

– Доброй ночи, Джоуи. И следи за языком.

– Только посмотрите, он защищает честь своей дамы. Как мило.

– Не лезь не в свое дело, – сказал Обри.

– Твое дело становится моим делом каждый раз, когда ты совершаешь какую-то глупость. А ты постоянно совершаешь глупости.

Обри укутался в одеяло, надеясь, что сможет уснуть, если как следует отогреется.

– Ну вот, теперь сна ни в одном глазу, – пожаловался Джоуи. – Мне надо отлить, а то не засну.

Он спрыгнул с верхней койки, засунул ноги в сапоги и пошел к двери.

– Смотри, не провались, – сказал Обри ему вслед.

Он достаточно согрелся и закрыл глаза. Вряд ли у него получится заснуть в такую ночь, но, может, он вспомнит Колетт и сочинит идеальный сон.

Аид

Вертиго – 11 февраля, 1918

Обри проснулся. Вокруг было темно. Он проспал целый день? Нет, за окном все еще стояла ночь.

Он потерялся во времени. Храп и сопение спящих солдат вернули Обри обратно на землю, удерживая его в реальности. От резкого прихода в сознание он никак не мог осознать, где находится, и у него ужасно кружилась голова.

Он что-то слышал. Наверное, это был сон.

Нет, он точно что-то слышал. А теперь стало тихо.

Что-то было не так.

Он неподвижно лежал на койке, пытаясь прийти в себя. Он явно что-то упускал.

Обри свесил руку с койки и ощупал пол. Там стояли его сапоги. Он сел и чуть не ударился головой о кровать Джоуи.

Джоуи.

Он потянулся наверх и подергал пружину под койкой друга. Матрас с легкостью приподнялся. Значит, Джоуи там не было.

Сапог Джоуи не было на полу.

Обри протер глаза и вылез из-под одеяла. Должно быть, он уснул всего на пару минут, и Джоуи еще не вернулся из туалета. Сон затуманивал сознание. Несколько часов могли пролететь за одно мгновение, а пять минут тянулись до утра.

Обри надел сапоги и направился к двери. Парню казалось, что его мозг растекся, как талый снег, и теперь хлюпает где-то в черепной коробке. Ночь тянулась, словно черная патока, превращая все в галлюцинацию.

Он вышел на улицу. Вокруг была только тьма и снег. Ему показалось, что звезды стали тусклее. Сильный запах повел Обри к туалету.

Маленький фонарь окрасил землю в глубокий синий оттенок. Уборная возникла перед ним, как дурно пахнущая гора.

– Джоуи, – тихо позвал он. – Джоуи, дружище, где ты?

Но вокруг было тихо, и только где-то вдалеке залаяла деревенская собака.

Обри постучал в дверь. Никто не ответил. Он потянул за ручку.

Внутри был человек. Он выпал из туалета прямо в руки Обри.

Ноги Обри подкосились, и он упал в снег вместе с человеком. Что-то теплое и мокрое капнуло на его щеку.

– Джоуи? – спросил Обри. – Джоуи?

Аид

Фонарь – 11 февраля, 1918

Спотыкаясь, Обри бежал по снегу, размахивая руками. Он добрался до жилища лейтенанта Эйропа и забарабанил в дверь.

Послышалось раздраженное бормотание. Пусть Джим ругается, сколько хочет, но ему придется выйти. Сейчас.

Дверь открылась, и лицо Обри осветил электрический фонарь.

– Обри? – голос Джима Эйропа звучал хрипло и сонно. – Какого черта ты здесь делаешь?

– Вам нужно пойти со мной, – сказал Обри. – Там Джоуи.

– Что с ним такое? – Эйроп пошарил в кармане, пытаясь найти свои очки. – Может, тебе стоит позвать капитана Фиша?

Обри схватил лейтенанта за запястье.

– Вы должны пойти, Джим, – его голос звучал умоляюще. – Пожалуйста!

– У Джоуи проблемы? – спросил Эйроп. – Что случилось?

– Тсс!

Лейтенант схватил свою куртку.

– Пойдем. Покажешь, в чем дело.

Они побежали, и свет фонаря заметался по земле. Наконец, они нашли Джоуи, лежащим в снегу.

– О нет.

Эйроп осветил Джоуи с головы до ног. Ради бога, пусть окажется, что ему стало плохо. Или, может, он пьян? С кем-то подрался?

Но на снегу виднелись следы крови.

Его голова. Его лицо. Его вспухшее, почерневшее лицо.

Обри упал на колени. Тело парня сложилось вдвое, и его стошнило. Эйроп сел возле Джоуи и проверил пульс на запястье, а затем на шее.

– Эти ублюдки его задушили, – голос лейтенанта звучал очень низко. – Избили винтовками. Лица почти не узнать.

Надежда.

– Может, это не он, – воскликнул Обри. – Может, это кто-то еще!

– Обри, не надо.

Ложная надежда.

– Это моя вина, – сказал Обри, обращаясь к непроглядной тьме. – Это все моя вина.

– Мы должны убрать его отсюда, – скомандовал Эйроп. – Ты должен все здесь почистить, чтобы и следа не осталось.

– Моя вина, – повторил Обри. – Я это сделал.

Джим Эйроп направил фонарь прямо ему в лицо. Обри прищурился.

– Хочешь сказать, это ты задушил Джоуи, а потом приложил его винтовкой, сынок?

Джоуи. Джоуи. Болван Джоуи.

– Ты это сделал?

Обри уже забыл, о чем его спрашивают.

– Если бы я не ушел, Джоуи бы не… Они шли за мной…

Звонкая пощечина заставила его прийти в себя.

– Возьми себя в руки, солдат, – рявкнул Эйроп. – Это приказ.

Лейтенант сделал для Джоуи все, что мог. Он вытер кровь с мертвого лица и осторожно закрыл распахнутый рот, чтобы спрятать раскуроченную челюсть.

– Смерть, где твое жало? – голос Джима Эйропа был пропитан горькой иронией. – Ад, где твоя победа?[22] Здесь. Вот где.

Он помахал фонарем, привлекая внимание Обри.

– Бери его за ноги. Отнесем его к моей хижине.

Обри бездумно кивнул. Только что они с Джоуи разговаривали и шутили, как обычно. Коснуться этого одеревеневшего, холодного тела, которое когда-то было Джоуи Райсом? Как?

– Слушай, парень, мы тоже в опасности, ты это понимаешь? Хватай его за ноги. Нам пора убираться отсюда.

Обри поднял Джоуи за лодыжки и подхватил их локтями. Лейтенант Эйроп взялся за верхнюю часть тела. Они направились к хижине Эйропа, неся в руках тело Джоуи Райса, похожее на мешок с мокрой одеждой.

Лейтенант включил свет и, сгибаясь под весом мертвого тела, умудрился расстелить поверх койки полотенце, на которое они положили Джоуи.

Обри отпрянул от кровати.

– Мне позвать врача, Джим?

Эйроп посмотрел на него своими проницательными глазами.

– Для этого уже поздно.

– Но что, если мы не правы? – настаивал Обри. – Может, мы просто чего-то не понимаем и его все еще можно спасти?

Лейтенант Эйроп выдвинул из-под письменного стола табуретку.

– Присядь, сынок, – сказал он приказным тоном. – Опусти голову между колен.

Обри кинулся к двери.

– У меня нет на это времени. Мне нужно позвать на помощь.

Эйроп преградил ему путь.

– Садись.

Он достал флягу и налил в стакан какую-то жидкость.

– Пей.

Напиток обжег и без того воспаленное горло Обри.

Эйроп нашел простыню и накрыл тело Джоуи. Затем он сел на пол, возле кровати.

– А теперь, – медленно сказал он. – Объясни мне, что ты имел в виду под словами «это моя вина»?

Обри затрясло, хотя сам он этого не чувствовал.

Эйроп с усилием вытащил одеяло из-под тела Джоуи и обернул его вокруг Обри. Затем лейтенант выловил из ящика письменного стола шоколадную конфету и сунул ее в руки трясущемуся парню.

– Съешь.

Когда Обри наконец успокоился, Эйроп попробовал еще раз.

– Обри, – сказал он. – Я давно тебя знаю. Ты можешь мне доверять. Мне нужно, чтобы ты обо всем мне рассказал. Если это не ты задушил и избил моего корнетиста, то тебе нечего бояться. Расскажи мне все. Хорошо?

Простынь накрывала ноги Джоуи, как будто он просто лег спать. Обри был обязан рассказать правду, ради своего друга. Какое бы наказание не ждало его в скором будущем – он это заслужил.

– Я ушел после отбоя, – прошептал он. – К девушке.

Эйроп молчал.

– Я уже ходил туда раньше, – продолжил Обри. – Один раз меня остановил белый солдат. Он угрожал мне пистолетом и говорил, что научит меня держаться подальше от белых женщин.

Он даже не представлял себе, что обо все этом подумает лейтенант Эйроп.

– Я отобрал у него пистолет, – сказал Обри. – И не прекратил видеться со своей девушкой. Джоуи предупреждал, что это плохо кончится, но все равно меня прикрывал.

– Ты не думал, что парень, напавший на тебя, может вернуться?

Обри поднял голову.

– Он был трусом. Мне казалось, я показал ему, что с нами лучше не связываться.

– Продолжай, – голос Эйропа звучал совсем низко.

– Сегодня я опять ходил к своей девушке, – сказал Обри. – Думаю, они шли за мной до лагеря. Должно быть, их было много. Я зашел в уборную и вернулся в барак. Когда я пришел, Джоуи вышел в туалет, потому что я его разбудил.

– Там ты его и нашел?

Обри кивнул.

– Наверное, я заснул, – сказал он. – И вдруг проснулся. Что-то было не так. Я понял, что Джоуи нет в кровати, и пошел его искать.

Голова Джима Эйропа упала на грудь.

– Бедный парнишка, – пробормотал он. – Бедный парнишка.

Обри схватился за одеяло. Горе захлестнуло его с головой, и он заплакал. Лейтенант Эйроп протянул ему носовой платок. От его доброты Обри разрыдался еще сильнее.

– Это моя вина, – снова повторил он. – Это я должен быть мертв.

– Послушай меня, Обри Эдвардс, – сказал Эйроп. – И слушай внимательно.

Обри моргнул. Лицо Эйропа было всего в паре дюймов от его носа.

– Выходить за пределы лагеря после отбоя – против правил. Рано или поздно ты все равно заработал бы проблем на свою голову.

Обри кивнул. Он должен ответить за свои поступки. Это справедливо.

– Слоняться по темноте, когда ты знаешь, что за тобой охотятся убийцы – еще глупее.

Обри снова кивнул. Боже, если бы он не был таким идиотом…

– Вы, городские парни, даже не представляете, каково это – вырасти на Юге.

Он говорил прямо как отец Обри.

– Но давай говорить прямо. Ты не должен был умереть. Джоуи не должен был умереть. Никто не должен был умереть. Черный парень имеет полное право на то, чтобы жить, видеться с девушкой и ходить в туалет, как и любой человек на земле.

Слова Эйропа коснулись Обри, как прибрежная волна, которая тут же унеслась обратно в море. Если он и утешился, то ненадолго.

Джим Эйроп расхаживал из стороны в сторону. Обри смотрел на неподвижное тело Джоуи, накрытое простыней. Ему казалось странным, что простыня совсем не колышется и не вздымается от дыхания. Все оттого, что Джоуи мертв. Эта мысль удивляла Обри снова и снова.

– Что будет теперь? – спросил он.

Джим Эйроп снял халат и начал переодеваться в свою форму.

– Во-первых, – сказал лейтенант. – Ты никому об этом не расскажешь. Все ясно?

Обри выпрямился.

– Вы думаете, что никто не заметит его пропажи?

Джим продел ногу в штанину.

– Он болен, – сказал Эйроп. – Ты помог ему дойти до лазарета.

– То есть вы позволите этим ублюдкам уйти безнаказанными?

Взгляд Джима Эйропа напомнил Обри, что он говорит с вышестоящим офицером. Такую мелочь легко забыть, когда вышестоящий офицер застегивает свой нательный комбинезон.

– Никто не уйдет безнаказанным, – строго сказал Эйроп. – Но я сам со всем разберусь. Я не собираюсь лишний раз распалять эту вражду Хэтвилдов и Маккоев[23]. Придерживаясь правила «глаз за глаз» мы не доживем до фронта, а ведь мы приехали сюда не для того, чтобы играть в войнушку с морпехами, – он пристегнул носки к подвязкам. – А ты сядешь на поезд до Экс-ле-Бена сегодня утром.

Обри не мог уехать. Он обещал Колетт, что дождется ее.

– Но меня нет в списке музыкантов.

– Теперь есть.

Фигура Колетт стояла в конце длинного коридора. Она была такой маленькой, как статуэтка. Прямо на глазах у Обри коридор растянулся и начал становиться все длиннее и длиннее, пока она не исчезла из виду.

На месте Джоуи должен был оказаться тот, кто нарушил правила и оборвал жизнь невинного человека. Парень, который готов пожертвовать другом ради того, чтобы увидеться с девушкой, не заслуживает жить.

– Напишешь своей девушке, когда мы прибудем на место. Я вытащу тебя из этой передряги.

Он знал это. Еще до того, как нашел тело Джоуи или понял, что его друг пропал. То странное, дезориентирующее чувство, которое он испытал во сне было сообщением.

Обри был прав. Я послал ему это сообщение, но вовсе не из благих побуждений. Мне нужно было подготовить его к тому, что произойдет.

Он шел прямиком к воротам Подземного царства, а я милосерден к своим гостям.

Лейтенант Эйроп налил в стакан еще немного жгучей жидкости.

– Мне многое нужно сделать до восхода солнца, и тебе лучше при этом не присутствовать. Возвращайся в кровать и поспи, если сможешь. Мы уезжаем в семь.

Он протянул стакан Обри.

– Выпей. Это поможет.

Обри последовал совету лейтенанта и побрел к своему бараку. В последний раз, когда он стоял у этой двери, на его губах все еще ощущался поцелуй Колетт. Радость, которую он чувствовал рядом с ней, их музыку и возможности – все это смыл прибой, уносящий Обри в Экс-ле-Бен, прочь от его собственной души.

Аид

Возвращение домой

От острой травмы головы мозг набухает, и те его части, что отвечают за дыхание и сердцебиение просто отказывают. Еще перед тем, как нападавшие убили Джоуи Райса, его сознание прошло путь от ужаса до безразличия. Тело осознало, что уже никогда не восстановится, и быстро запустило механизм саморазрушения, освободив душу Джоуи и избавив его от страха и боли.

Свободная от всех оков и все еще бессознательная душа Джоуи Райса прошла через порталы вечности и оказалась у моих дверей.

Он открыл глаза – его истинные глаза – и обнаружил, что стоит посреди огромного поля, усеянного маленькими белыми цветами. Вокруг щебетали птицы, а теплый ветер покачивал деревья.

Он пошел по дороге, которая привела его к знакомой двери. Джоуи открыл ее и зашел внутрь.

Это был его дом в Гарлеме. Квартира его родителей. За столом сидела мать, разгадывая свой вечерний кроссворд. Рядом с ней сидел отец и заменял гитарную струну. На столе между ними стояла миска с попкорном. На полке красовалась фотография Джоуи в пиджаке и галстуке.

– Мам, – позвал он. – Пап. Как у вас дела?

Они даже не подняли головы.

Он подошел ближе к столу.

– Мам! Пап! Это я, Джо!

Я тоже был там. Моих шагов не было слышно, но он знал, что я рядом.

– Что происходит?

За много веков я выяснил, что лучше позволить потерянным душам осознать все самостоятельно.

– Я умер?

Он повернулся ко мне. Я принял обличие его покойного дедушки, но Джоуи было не провести.

– А ты чувствуешь себя мертвым? – спросил я.

– Нет, – ответил он. – Что это за поле с белыми цветами?

– Эти цветы называются асфодели, – сказал я. – Тебе понравились?

Он не хотел признавать, что ему нравится хоть что-то, связанное со смертью. Такое поведение обычно для людей и ни в коей мере меня не оскорбляет.

– Скажи прямо. Я умер, не так ли?

– Так и есть.

– Тогда почему я здесь?

– Ты там, где хочешь быть.

Джоуи повернулся к своим родным. Он опустился на колени возле матери и погладил ее по волосам.

– Прости, ма, – сказал он. – Мне так жаль. Ведь я обещал заботиться о тебе.

Она ничего не заметила, но зато наконец-то подобрала нужное слово для кроссворда.

Его отец проверял новую струну. Он сыграл несколько аккордов, чтобы убедиться, что все струны звучат гармонично. Джоуи сжал его плечо.

– Пап, – прошептал он. – Я не справился.

Его отец еще раз провел по струнам и запел:

– Я посмотрел на Иордан, и что я увидел? Кто отведет меня домой…?

Джоуи снова повернулся ко мне.

– Новости о моей смерти их убьют, – сказал он. – Особенно, когда они узнают, как это произошло. Папино сердце может не выдержать. А мама…

Он заплакал. Меня всегда трогают души, которые заботятся не о своей утраченной жизни, а о том, как их любимые перенесут горечь утраты. Такое встречается куда чаще, чем вы думаете. Самые обыкновенные человеческие тела принадлежат самым невероятным душам.

– Раскачивайся медленно, чудесная колесница, которая везет меня домой, – пел отец Джоуи.

Джоуи опустился на пол, возле своего отца, и положил голову ему на колено.

– Кто-то должен их предупредить, – сказал он. – Чтобы эта новость их не уничтожила.

– В теории это звучит хорошо, – ответил я. – Но на практике все, что связано со смертью, работает куда сложнее.

– Кто-то должен о них позаботиться, – продолжил Джоуи. – С возрастом им будет становиться все тяжелее.

– Почему бы тебе самому за ними не присмотреть?

Он остановился и посмотрел на меня.

– Это возможно?

Я кивнул.

– Конечно.

– Разве у меня не будет, – он сделал широкий жест руками, – других занятий?

Я улыбнулся.

– Никакой игры на арфе или адских котлов, если ты об этом.

Мне нравился Джоуи Райс.

– Что здесь вообще происходит? – спросил он. – В раю, или загробной жизни, или как это называется.

Я встал, чтобы уйти.

– Твои возможности практически бесконечны. И у тебя есть все время в мире, чтобы их изучить. Но в любой момент ты можешь отдохнуть на полях асфоделей, если захочешь.

Джоуи сел на стул между отцом и матерью.

– Думаю, я пока останусь здесь.

– Можешь оставаться, – сказал я. – Но я должен предупредить тебя: это будет нелегко.

– Подождите, – вспомнил он. – Разве меня не должны судить? Взвесить мою душу или вроде того? Выяснить, плохой я или хороший? Мне стоит переживать по этому поводу?

Я пожал ему руку, прежде чем уйти.

– Это был краткий тест, – сказал я. – И ты его прошел.

Антракт

Три поезда – 12–13 февраля, 1918

Аполлон

Один поезд увез группу пятнадцатого пехотного полка в Нант, где они начали свой тур с выступления в оперном театре. Они играли французские военные марши, «Звезды и полосы» и колониальные мотивы.

«И вот мы дошли до гвоздя программы, – записал Нобл Сиссл. – «Мемфис-блюз». Когда полковник Хэйворд отправил джазовую группу во Францию, казалось, что это ужасная идея. На французов и так свалилась куча бед, а теперь еще и это?»

Но когда прозвучал последний аккорд «Мемфис-блюза», толпа взревела, и Сиссл сделал новое открытие.

«Оказалось, – писал он, – это как раз то, что нужно Франции».

Именно по этой причине я привел их сюда.

Однако, Обри Эдвардс пропустил все представление. Он лежал, свернувшись калачиком, на заднем сиденье пустого вагона.

Афродита

Хейзел и Колетт сели на полуденный поезд из Сен-Назера в очень приподнятом настроении. Уже в полночь они должны были приехать в Париж.

Девушки проводили время за игрой, которую изобрела Колетт. Игра называлась «В чем твой секрет?». Когда мимо проходили пассажиры, носильщики, кондукторы и официанты, Колетт и Хейзел подглядывали за ними и предполагали, какой секрет может хранить тот или иной человек. Колетт заявила, что полная строгая женщина страдает от неразделенной страсти к своему дантисту. Жалкий на вид пожилой мужчина, по предположению Хейзел, каждую ночь проливал слезы над могилой своей золотой рыбки. Голубоглазый солдат был немецким шпионом. Одинокая молодая девушка в хорошем, но изношенном пальто оказалась изгнанной русской принцессой из рода Романовых.

Смех пошел Хейзел на пользу. Она была сгустком нервов и бабочек, но они лишь добавляли волнения ее нетерпеливому ожиданию. Смертные проклинают меня за свои любовные переживания, но я привыкла и не обращаю внимания. Этот приятный испуг лишний раз напоминал Хейзел о том, что она жива.

Это получается у меня лучше всего.

Арес

На закате Джеймс прошел несколько миль по линии снабжения, чтобы попасть на станцию в Бапоме. Там он сел на поезд и направился в Париж, до которого было приблизительно пять часов езды.

Он смотрел, как признаки войны постепенно исчезают из вида, переходя в обыкновенную сельскую местность. Этот пейзаж показался ему очень красочным, даже под слоем инея. Джеймс был поражен, что такие яркие цвета все еще существовали и что на земле еще остались места, не покрытые взрывными воронками.

Ему хотелось, чтобы войну можно было просто снять с кожи, как засохшие струпья. Он хотел быть простым парнем и держать за руку милую девушку. Даже если ему придется постоянно ходить в своей униформе.

(Они никогда не посылают мне простых солдат. Они посылают мне страдальцев.)

Тепло вагона и мерное покачивание поезда взяли верх над месячным недостатком сна. Джеймс даже не понял, что заснул, пока кондуктор не объявил, что они приехали в Париж.

Акт третий

Афродита

Вокзал Гар-дю-Нор – 13 февраля, 1918

Я ждала этого несколько месяцев и не собиралась бросать все на волю случая.

В этом огромном городе Хейзел и Джеймс нашли друг друга. Две иголки в большом стоге сена. Как легко они могли бы потеряться! Но я была магнитом, и чем ближе их притягивало, тем сильнее становилась моя власть над ними.

Я порхала между ними как воробушек. Найди уборную, Джеймс, тебе нужно умыть лицо. Поторапливайся, Хейзел, но не иди слишком быстро: Джеймс еще не умылся. Колетт, купи этой бедной девочке цветок, а то от волнения она уже посерела, под цвет ее пальто. Найди воду, Джеймс. Это была долгая поездка. Мятный леденец тоже не помешает. Дыши, Хейзел. Не время падать в обморок. Улыбайся, Джеймс, ты же увидишься с Хейзел. Не переживай, Хейзел. Все будет хорошо.

Мне нравится, когда смертные нервничают. Это помогает им оставаться в трезвом уме и быть чувствительными к каждой детали. Так создаются самые лучшие воспоминания. Эти моменты остаются в вечности.

Все зависело от этого момента. Забьются ли их сердца чуть быстрее при виде друг друга? Или, может, они окажутся незнакомцами, всего лишь искавшими утешения в момент одиночества?

Когда большие часы над главным входом показали четыре часа, Хейзел как раз подходила к фасаду вокзала Гар-дю-Нор – самого большого и людного вокзала в Европе. Он был просто огромным. Заходя внутрь, Хейзел чувствовала себя мышью: маленькой, незначительной и не особо привлекательной. Она выспалась и приняла ванну в квартире тети Колетт. Все решения, включая одежду и прическу, принимала сама Колетт, потому что Хейзел совсем не могла ни о чем думать. По дороге Колетт купила розу в уличной палатке и прицепила ее к серому пальто подруги.

Когда они пришли на привокзальную площадь, Колетт поцеловала Хейзел в обе щеки.

– Я буду сидеть с книжкой в кафе напротив, – объяснила она. – Если он не появится через час – найди меня, а если все пойдет по плану, то увидимся вечером у тети Соланж.

Хейзел глубоко вдохнула и вошла внутрь.

На город опустился вечер, и в главном зале зажглись тусклые лампы. Лучи заходящего солнца пробивались сквозь дымку паровых двигателей и отражались от стекол яркими бликами. Один за другим к перрону подходили поезда и изрыгали тысячи пассажиров, которые текли мимо Хейзел, как вода, обтачивающая камень.

«Вокзал такой огромный, – подумала она. – Я никогда его не найду».

Французские солдаты в серо-голубой форме и британские солдаты в цветах хаки были повсюду. Торговцы и рабочие, носильщики, кондукторы и инженеры, бизнесмены и политики, матери и дети. Джеймс мог пройти совсем рядом и не заметить ее. Где найти такое место, чтобы быть заметной и заметить его, если он появится? Не будет ли она выглядеть жалкой и отчаянной, если встанет прямо посредине вокзала?

Увидев ее, Джеймс подумал совсем другое.

Он вышел из уборной уже во второй раз и поправил галстук. Часы показывали 4:02. Вокзал был переполнен людьми, но одинокая, почти неподвижная фигура в самом центре сразу привлекла его внимание. Вот и она.

На секунду Джеймс замер. Без сомнения, это была она. Он уже и забыл, какой формы у нее нос. Ее волосы выглядели немного иначе, но пальто и шляпа остались прежними. Она обменяла свой темно-синий шерстяной шарф на более тонкий, розовый платок из гладкого шелка (merci, Колетт), и розовый цвет был ей к лицу. На фоне суетливой декорации огромного вокзала она сияла, как ангел. Ее щеки раскраснелись, а на лице отражалось очаровательное волнение и нежность, пока она высматривала его в толпе. Она ждала его.

Джеймс не должен был заставлять ее ждать. Но он не мог двигаться.

Вот какое впечатление может произвести женщина. После долгих недель на фронте, они превращались в мифических созданий, которые опрятно выглядели и приятно пахли. Они носили яркую одежду и никогда никого не убивали!

Он не думал о сексе, в его взгляде не было похоти. Скорее почтительное благоговение. Он походил на ребенка, который впервые увидел рождественскую елку. Но дайте мне время, и я восполню все недостающие элементы.

Эта девушка проехала через всю страну, чтобы провести с ним один с половиной день.

Эта чудесная девушка была здесь ради него, и это казалось нелепостью, ложью, преступлением против природы. Его лодыжки искусали блохи, а кожа на ногах сморщилась от того, что он неделями не снимал сапоги. Он должен был взять вещмешок, который позаимствовал у Фрэнка Мэйсона, развернуться и сесть на обратный поезд до Бапома.

«Достаточно, Джеймс. Прекрати.

Внимание, Хейзел. Посмотри направо».

Она повернулась и увидела его.

Что такого в военной форме? Какой магией она обладает? Фуражка, пальто, мундир с медными пуговицами – и все это на том самом парне, с которым она танцевала на приходском вечере и пила чай в кафе Дж. Лайонза. Без особого сопротивления, Хейзел поддалась чарам формы. Что ж, она не первая. (Обмундирование на нынешней войне гораздо более сексуальное, если хотите знать мое мнение, а вы хотите его знать.)

Хейзел просияла и сделала шаг навстречу к нему. В тот момент Джеймс решил, что даже если это преступление против природы, он не вернется на поезд. Точно не сейчас, а лучше бы – никогда.

Афродита

Архимед – 13 февраля, 1918

Архимед из Сиракуз был первым, кто сказал, что самый короткий путь между двумя токами – это прямая линия, которая их соединяет. Не хочу проявлять неуважения к мудрости греческого Золотого века, но Архимед ошибся. Длина прямой линии, которая соединяет двух людей, не решающихся признать, что они влюблены – бесконечна. Особенно после нескольких месяцев разлуки.

В конце концов, они оказались рядом.

Они стояли лицом к лицу: все еще молодые, все еще невредимые, все еще красивые.

И все же, они изменились. Каждый из них стал немного умнее, немного опытнее, немного сложнее.

Они словно забыли, как разговаривать.

Ох, Хейзел. Вот почему я так ее люблю. Она первая преодолела стеснение и бросилась на шею Джеймсу. У него не осталось выбора, кроме как обхватить ее руками, прижать к себе и вдохнуть запах ее волос. Все эти недели Хейзел была для него лишь идеей, воспоминанием, мечтой, заключенной в письмах, а теперь она вдруг стала настоящей и держалась за него так, словно боялась отпустить.

Но любым объятиям рано или поздно приходит конец, поэтому они немного отстранились друг от друга. Но даже это было невыносимо, и Джеймс тут же прижался лбом к ее лбу. Иногда людей настолько переполняет счастье, что их тело просто не может этого выдержать.

Неужели наступил «тот самый момент»? Поцелуются ли они? Каждый из нас троих думал об этом.

Не сейчас.

Ладно. Я уже ждала достаточно долго – смогу подождать еще немного. Если они продолжат в таком же духе, то Джеймс проведет все увольнение, стоя на одном месте.

– Ты голоден? – спросила Хейзел. – Устал? Ты, наверное, хочешь прилечь.

Как у любого настоящего джентльмена, мысли Джеймса были чисты.

– Совсем нет, – ответил он. – Я хочу делать все. Увидеть все. Вместе с тобой, – юноша прижал руку к животу. – И съесть все.

– Пойдем, – сказала Хейзел, переплетя с ним пальцы рук. – Начнем прямо сейчас.

Сначала Джеймс шел рядом с ней, но вдруг остановился и прижал ее к себе.

– Ты приехала, – прошептал он. – Ты и правда приехала.

Как должна ответить девушка, при виде такого переизбытка чувств? Конечно же, неправильно.

– Ну, ты же меня попросил.

Ее глаза сверкали. Она просто не могла ответить неправильно.

– Привет, Хейзел.

Она покраснела.

– Точно. Привет, Джеймс, – она ухмыльнулась. – Я немного перепутала порядок, да?

– Нет, – Джеймс не мог сдержать улыбки. Он почти забыл, как это делается. – Совсем нет.

– Еда, – вспомнила она. – Время не ждет.

Это мы еще посмотрим.

Афродита

Кафе дю Нор – 13 февраля, 1918

За столиком у окна Кафе дю Нор, прямо напротив улицы Дюнкерк, сидела Колетт. Официант принес чашку горячего шоколада, поставил ее на столик, рядом с нераскрытой книжкой, и спросил девушку, что она делает вечером. Она ответила вежливой улыбкой и сделала глоток. Неплохо.

Колетт смотрела в сторону вокзала. Скорее всего, Хейзел еще не встретилась со своим кавалером. С тех пор, как началась война, поезда стали крайне непредсказуемыми. Пожалуй, ей пора открыть книгу.

Et voilà. Она заметила Хейзел, под руку с молодым человеком. Он был высоким, носил британскую военную форму и, похоже, его абсолютно не интересовали красоты Парижа. Все его внимание занимала только Хейзел.

«Хорошо, – подумала она. – Хейзел совсем затуманила его рассудок».

Она допила горячий шоколад, прочла одну страницу, но никак не могла сосредоточиться на содержании книги. Поэтому она заплатила по счету и направилась к квартире своей тети.

Ей хотелось, чтобы Обри был рядом. Город Света смог бы очаровать даже жителя Нью-Йорка. Париж был создан для двоих.

В тот вечер Колетт Фурнье почти завидовала своей английской подруге. С другой стороны, уже завтра Хейзел придется попрощаться со своим Джеймсом, а Колетт вернется обратно к Обри. Она должна быть готова утешить Хейзел, когда придет время.

Афродита

Святой Викентий де Поль – 13 февраля, 1918

Когда все приветствия были завершены, любовь и томление уступили место неловкому составлению плана.

Они вышли из здания вокзала, и Джеймс смог впервые взглянуть на Париж. Даже после четырех лет войны, лишений и недостатка рабочей силы, там было на что посмотреть.

Вокруг сновали люди. Солдаты и офицеры в форме. Автобусы везли раненых в больницы. Парочки прогуливались, взявшись за руки, а пожилые мужчины курили, сидя у дверей. Повсюду мигали лампочки. Издалека звучала музыка.

– Хочешь прогуляться? – спросил Джеймс. – Сходить на какое-нибудь шоу? Или, может, на концерт?

– Сперва нам нужно тебя покормить, – сказала Хейзел.

Джеймс оглянулся на вокзальные часы.

– Ужин? Сейчас? Еще нет и пяти часов.

Хейзел повела его через улицу.

– Здесь есть крытый рынок, – сказала она. – Предлагаю тебе перекусить там. А потом мы найдем ресторан. Тетя Колетт составила для меня список.

– Значит, ты живешь с Колетт и ее тетей?

Хейзел кивнула.

– И ты тоже, – она слегка подтолкнула его локтем. – Я – гостья, но тебе придется заплатить за аренду.

Он остановится в том же месте, что и Хейзел!

– Ты уверена? Я уже нашел себе отель.

– Я заверила тетю Колетт, что ты настоящий джентльмен, – поддразнила его Хейзел. – Так что не подведи меня.

Они добрались до рынка святого Квентина и осмотрели прилавки. В конце концов, они остановились на теплых рулетах и жареных орехах. Бедный Джеймс даже не представлял себе, с каким рвением заглатывает еду. Манеры умирают в траншеях. Но Хейзел радовалась, наблюдая за тем, как он ест.

Девушка принялась изучать карту. Когда она подняла голову, прямо перед ее носом появился букет роз.

– Что это? – воскликнула она.

Позади Джеймса стояла цветочная тележка с надписью, которая напоминала les hommes не забывать про Saint-Valentin. Тучный продавец в светлом фартуке хитро ухмыльнулся Хейзел.

– Мисс Хейзел Виндикотт, вы будете моей валентинкой?

Она вдохнула запах роз.

– Что ж, – сказала Хейзел. – Только потому, что других кандидатов на этот пост что-то не наблюдается.

Эта девушка. Джеймсу захотелось рассмеяться. Он переживал, что та легкость, с которой они общались в Лондоне, не переживет такой долгой разлуки. Ему так ее не хватало.

Будет ли она испытывать те же чувства, когда узнает, что ему приходится делать на войне? Он решил не думать о будущем и просто насладиться моментом.

Солнце уже село, когда они направились на северо-запад по бульвару Мажента. Джеймс нес свой вещмешок и пакет с рулетом. Хейзел прижимала розы к груди, как котенка.

Они свернули на улицу Лафайетт и вскоре оказались на площади, перед большой церковью. Другие здания казались крошечными по сравнению с ней. Церковь стояла на возвышении, и ее серую базилику обрамляли две большие башни с часами. Сверху вниз на них смотрели вырезанные из камня святые, нищие и ангелы. Газоны опустели, и лишь остатки прошлогодних растений дрожали на ветру. Война. Все, что не было необходимым для жизни, оказалось заброшено. Хейзел задумчиво посмотрела на Джеймса.

– Тебе нужно приехать в Париж на целый год, – сказала она. – Чтобы внимательно рассмотреть все здания.

Казалось, мечта стать архитектором была похоронена в траншеях, вместе с мертвыми.

– Отличная идея, – сказал он. – Но в этом нет никакого смысла, если тебя не будет рядом.

Это привлекло мое внимание. Когда начинаются «разговоры о вечности», я напрягаю слух. Или хотя бы «разговоры о длительном сроке». Все шло как по маслу.

Смущенные молодые люди поднялись по ступеням церкви Святого Викентия де Поля.

– Колетт говорит, – Хейзел почувствовала, что пора сменить тему беседы, – что на эту церковь стоит взглянуть. Внутри очень красивая роспись и потрясающий орган.

– Ты сыграешь на органе?

Хейзел посмотрела на него с укоризной.

– Нельзя просто зайти в церковь и усесться за орган.

Они прошли через портик[24] и оказались внутри.

– О, боже, – прошептала Хейзел.

Перед ними предстало все великолепие церкви Святого Викентия де Поля.

Два ряда больших колонн украшали обе стороны зала по всей длине, а колонны верхней галереи плавно переходили в резной потолок. Все стены и куполообразная апсида[25] были украшены потрясающей росписью. Позолоченные изображения поблескивали в тусклом свете ламп, наполняя пространство мрачным свечением.

Они прошли по коридору, который привел их в изолированную часовню. Придел Богоматери. Уединенное место для молитвы.

Джеймс сбросил свой вещмешок и сел на скамью. Он наблюдал за Хейзел, которая с любопытством рассматривала скульптуры и витражи. Поняв, что он сидит, она вернулась и присела рядом.

– Потрясающе, правда?

Он кивнул.

– Просто великолепно.

Она серьезно посмотрела на него.

– Я подумала, что после всей этой грязи и дыма, что ты видел на фронте, тебе захочется посмотреть на что-нибудь красивое.

Джеймс обнял ее рукой и притянул к себе.

– Ты была права.

– Я не напрашиваюсь на комплимент, – с возмущением сказала она.

– Что ж, тебе все равно придется его принять.

– Хм.

За окнами стемнело, и на Париж опустилась ночь. Из-за этого лампы стали казаться меньше, но ярче, а верхняя галерея погрузилась во тьму.

– Так приятно увидеть что-то сделанное с любовью и вдохновением, – сказал Джеймс после долгого молчания. – На войне начинает казаться, что люди способны только уничтожать.

Хейзел склонилась к его плечу.

– Там правда настолько ужасно?

Он хотел думать только о ней. Не о траншеях.

– Правда, – сказал он. – Но, полагаю, я еще не видел самого худшего.

Она повернулась и посмотрела ему в глаза.

– Я надеюсь, что и не увидишь.

– Знаешь что, – сказал Джеймс. – Не возвращайся в Сен-Назер, а я не вернусь на фронт. Будем просто сидеть здесь, рассматривать статуи и витражи. Хорошо? Пусть этот вечер не заканчивается никогда.

Хейзел улыбнулась.

– Хорошо.

Он засмеялся.

– Ты соглашаешься только потому, что знаешь – я это не всерьез.

– Ты не можешь говорить так всерьез, – сказала она. – Но если бы мог – сказал бы то же самое.

Она понимала его так быстро и так естественно, что он почти испугался. Если она поймет, что он чувствует к ней – это ее напугает?

– Знаешь, – пробормотал он. – Мне было страшно приезжать сюда.

Хейзел посмотрела на него с нескрываемым беспокойством.

– Я даже не мог представить себе, как все пройдет, – быстро сказал Джеймс. – Я не знал, могут ли наши чувства… твои чувства, на которые я так надеялся… пережить расставание. Вдруг я все это выдумал, и никаких чувств на самом деле не было?

Она кивнула.

– Я понимаю.

– Но ты здесь. И у меня такое чувство, будто мы были вместе каждый день, с тех пор, как встретились.

Хейзел понимала, что на душе у Джеймса неспокойно, но он не может об этом рассказать.

– Не было ни дня, – сказала она, – чтобы я не думала о тебе.

Он внимательно изучал ее лицо. Время пришло. Я молила всех богов, чтобы он промолчал, но они не откликнулись.

– Хейзел, – сказал он. – Я очень меткий стрелок.

Ее большие глаза с длинными, темными ресницами широко раскрылись, зажмурились и снова открылись.

Скрывать правду больше не получится. Он только что разрушил ее представление о нем. Сейчас она уйдет. Так почему бы не рассказать все?

– Я убил шестерых немцев, – признался он. – И это только те, о которых известно наверняка. Я хладнокровно их застрелил.

Сейчас она в ужасе отшатнется от него.

Это все равно произойдет, так что лучше ускорить события. Оторвать, как засохший бинт от раны.

– Я сделал их жен вдовами, – быстро сказал Джеймс. – А детей – сиротами. Разбил сердца их родителям.

«Говори. Скажи, что больше не хочешь меня видеть. Только скажи это быстро».

Джеймс не собирался сообщать эту новость таким образом. Юноша знал, что должен это сделать, но перед этим он мог бы подольше насладиться ее компанией. Эгоистично и бессовестно утаить правду до самого конца и только потом все разрушить.

А что Хейзел?

Что она увидела?

Ее красивый Джеймс, еще более прекрасный в этом золотистом сиянии, совершенно убит горем. Но ведь он сделал то, что требовал от него долг. Что требовала война. Кто дал им такую власть над людьми? Хейзел поняла, что война убивает не только тех, чьи родители получают телеграммы.

Шесть жизней. Никакие слова и поступки не смогли бы унять его боль. Это останется с ним навсегда, а ведь он еще так молод.

Она встала и медленно пошла по коридору, к церковным кабинетам, оставив свои розы на скамейке.

Вот и все. Джеймс закрыл глаза, но затем снова открыл, потому что хотел видеть, как она уходит.

Но Хейзел не ушла. Она остановилась у двери, обращаясь к священнику в черной рясе. Девушка достала из кармана несколько монет и отдала их священнику. Пожертвование на пути к выходу. Но священник дал ей какой-то сверток, и она вернулась к Джеймсу. Надежда и отчаяние сдавили ему горло. Он не знал, как посмотреть ей в глаза.

Хейзел протянула ему руку.

– Пойдем со мной.

Джеймс взял ее за руку и пошел следом. Она подвела его к ряду стеклянных подсвечников, стоящих на подставке напротив придела Богоматери. Подсвечники были красными, и в некоторых горели свечи. Раскрыв сверток, Хейзел достала оттуда свечу и протянула ее Джеймсу.

– За первого немца, – девушка дала ему коробок спичек. Он колебался, и она слегка подтолкнула его локтем. – Зажги ее.

Трясущимися руками Джеймс чиркнул спичкой по коробку. Ему пришлось сделать это несколько раз, прежде чем на кончике спички вспыхнул оранжевый огонь. Он осторожно опустил свечку в пустой подсвечник и поставил ее обратно на подставку. Крошечное пламя быстро разгорелось, и красное стекло начало светиться.

Хейзел дала ему еще одну свечу.

– За второго немца.

Он чиркнул еще одной спичкой, поджег свечу и поставил ее рядом с первой. От пламени начала подниматься тонкая струйка дыма, напоминающая душу, которая стремится на небеса.

Свечи поплыли у Джеймса перед глазами: море колышущихся золотых огней в окружении красного света.

– За третьего немца.

Он смахнул слезы со щеки и взял следующую спичку мокрыми пальцами. Она не загорелась, и ему пришлось достать из коробка еще одну. Наконец, Джеймс зажег третью свечу и поставил ее к остальным.

Затем, он зажег четвертую и пятую. По одной свече за каждую жизнь. Скоро, весь ряд на стойке заполнился мерцающими огнями. Джеймс смотрел на свои руки, чиркающие спичкой, и вспоминал: эти же руки спускали курок. Он знал, что по его лицу текут слезы, а из груди вырываются хриплые всхлипы. Хейзел все видела, но это было не важно. В тот момент ничего не имело значения. Он сам не имел значения.

Джеймс закрыл глаза руками.

– Их будет больше, – прошептал он. – Прежде, чем все закончится. Если я выживу и вернусь домой, сколько еще свечей мне придется зажечь?

Хейзел забрала у него коробок со спичками и зажгла последнюю свечу. Осторожно убрав его ладони от лица, она вложила свечу ему в руку.

– За шестого немца.

Джеймс смотрел на мерцающие огоньки. Из-за медленных потоков воздуха, пламя свечей склонялось то влево, то вправо. Изящно, как стая скворцов в полете.

Афродита

Буйон Шартье – 13 февраля, 1918

Бедные смертные. Я им сочувствую. Тот вечер в Париже невозможно было бы описать в его полном великолепии, даже за сотни лет. И это всего лишь одна из их ночей. Люди складывают ее в копилку воспоминаний, к тысячам таких же ночей, а наутро снова встают и надевают ботинки. Надо отдать им должное. У них хватает смелости, чтобы жить дальше.

Возьмем, к примеру, поцелуй…

Но подождите, я забегаю вперед.

С помощью карты, Хейзел умудрилась провести Джеймса по всем достопримечательностям города. Наконец, они добрались до Буйон Шартье – ресторана, который посоветовала тетя Колетт. Красные скатерти, теплый свет, вкусная еда, никаких требований к клиентам насчет их королевского происхождения и вежливое терпение по отношению к les anglais. Официант усадил их за угловой столик на втором этаже и предусмотрительно оставил пару наедине. Мне редко приходится вмешиваться в работу французских официантов. Это мои люди.

Хейзел придвинулась как можно ближе к Джеймсу, и у него не осталось выбора, кроме как положить руку ей на плечо. Не то чтобы он возражал.

– Это был не ты, – сказала она. – Ты повинен в смерти этих солдат не больше, чем я.

Джеймс не мог поверить в происходящее. Еще вчера он замерзал в траншеях, а сегодня уже сидит в теплом парижском ресторане с самой доброй и милой девушкой на свете, льющей исцеляющий бальзам на его раны.

– Мир сошел с ума, – сказала Хейзел. – Как будто народы Европы это… я не знаю… львы или драконы. Дикие звери с жестокими намерениями. Дело не в тебе и не во мне. Это дракон, сцепившийся с другими драконами в кровавом бою. Все, что нам остается – это наблюдать со стороны и стараться не сгореть в их пламени.

– Я не просто наблюдаю, – сказал он.

– Это не очень хорошая аналогия, – признала Хейзел. – Мне никогда не удавались метафоры, – она задумчиво постучала пальцем по подбородку. – Ты, эм, ты – драконий коготь. И тебе приходится им быть, потому что за отказ быть когтем, они бросят тебя в тюрьму… – девушка вздохнула. – Может, тебе больше подходит быть огнедышащей ноздрей? Все, я сдаюсь. В любом случае это не твоя вина.

– Ноздря, – повторил Джеймс. – Меня обзывали и похуже.

– Если бы ты был ноздрей, – сказала она, – дракон получился бы довольно устрашающий.

– И довольно раздражающий?

Она посмотрел на него с укоризной.

– Ты знаешь, что у тебя ужасные шутки?

Он кивнул.

– Только такие меня и веселят.

Она засмеялась.

– Меня тоже.

Джеймсу захотелось обнять ее и никогда не отпускать.

Вдруг его внимание привлекла влюбленная пара. Они целовались прямо за своим столиком, словно их никто не видел. Джеймс сглотнул.

– Ты говоришь совсем как военные священники, – сказал он. – «Это не ты. Не принимай это близко к сердцу». Нужно быть чудовищем, чтобы не принимать это близко к сердцу. Но на войне ты и становишься чудовищем: тем, кто смеется над мертвыми. Или просто не выживешь.

Хейзел взяла его лицо в свои руки. Он побрился специально ради нее, и ей до смерти хотелось коснуться его щек, еще с тех пор, как они встретились на станции.

– Тогда будь чудовищем, – сказала она. – Ты должен выжить и вернуться ко мне.

Он взял ее за руки и поцеловал каждую ладонь.

– Хейзел Виндикотт, если после войны от меня хоть что-то останется – я обязательно найду путь обратно к тебе.

Слова, которых Хейзел так ждала и так опасалась, прозвучали настолько естественно, что она сама не поняла, почему раньше они казались пугающими. Они были правдивыми, но правды не стоит бояться.

– Ты должен вернуться, – сказала она. – Ты знаешь, что я тебя люблю?

Джеймсу показалось, что все его тяготы исчезли в один миг. Он знал. Так вот каково это: быть любимым.

– Я тоже тебя люблю.

Невозможно предсказать, что произошло бы дальше, если бы перед ними не появился официант с двумя тарелками томленой утки и картофелем. Первое блюдо. Официант выждал несколько секунд, убедившись, что все важные слова были сказаны, и когда возникла неловкая пауза, он заполнил ее. От природы у французов глубокое понимание любви, но еще лучше они понимают еду и точно знают, когда она должна быть съедена, а именно, в тот же момент, как будет готова, и ни минутой позже.

Смущенные Джеймс и Хейзел радостно приветствовали еду, как способ занять себя чем-то помимо разговоров, после той лавины, что они обрушили друг на друга.

Что касается меня, то я совсем расклеилась. Мне пришлось позаимствовать со стола салфетку, чтобы вытереть глаза. С самого начала я знала, что эти двое должны быть вместе, но от этого их признание не стало менее чудесным.

Пусть человечество развязывает свои ужасные войны, пусть разрушения и смерть сметают все на своем пути, пусть бушует чума, но я всегда буду здесь. Я буду делать свою работу, скрепляя людей узами любви.

Декабрь 1942

Поцелуй – лишь поцелуй

– Я так больше не могу, – бушует Арес. – Если этот парень не поцелует эту девушку прямо сейчас, я…

– Что, Арес? – спрашивает Аид.

Арес практически рвет и мечет.

– Я сам ее поцелую!

Афродита заливается смехом.

– Все же не просто так меня называют богиней любви, – мурлычет она. – Я могу заставить бога войны вздыхать по девушке, о которой он всего лишь услышал в истории.

Аполлон создает для себя великолепное пианино, украшенное переливающимися огнями, и начинает играть и петь.

– Ты можешь прекратить это блеяние? – Арес никогда не был ценителем музыки.

– Может, сеть Гефеста и удерживает тебя, богиня, но на самом деле мы все – пленники твоей истории, – говорит галантный Аполлон. – Я понимаю Ареса. Кажется, твоя Хейзел просто умоляет о том, чтобы ее поцеловали. Конечно, умоляет не буквально, а метафорически.

– Что там было насчет дракона? – спрашивает Арес. – Она назвала меня драконом?

– Не обращай внимания, Арес, – Афродита похлопывает его по макушке. – Просто слушай мою глупую любовную историю.

Афродита

Время пришло – 13 февраля, 1918

Они ели. Они смотрели друг другу в глаза, кормили друг друга и делали все милые вещи, которые обычно делают молодые пары, когда думают, что их никто не видит. На самом деле они очаровали многих посетителей ресторана, наблюдающих за юным британским солдатом и его petite amie.

Но время пришло. Арес, Аполлон, мне понятно, что вы чувствуете: я чувствовала то же самое. Джеймс и Хейзел тоже это понимали.

Но где? Когда-то Джеймс хотел создать идеальные романтические условия.

«Париж – достаточно романтичное место, – сказала я ему. – Просто сделай это».

Поэтому, когда добродушный официант принес им счет (он не включил туда плату за профитроли), Джеймс заплатил за ужин, и они вышли на улицу. Казалось, что они идут к квартире тети Колетт, но на самом деле каждый из них искал подходящее место.

И они его нашли! Крошечный парк на углу, с несколькими голыми деревьями, пустым прудом и одной-единственной статуей моего дорогого малыша Купидона. Все появилось в нужный момент, как по волшебству, и в самом деле, я приложила к этому руку. На улице совсем стемнело, но я развела тучи и рассыпала по небу звезды. Дул холодный ветер, но я направила его в другую сторону, прочь от парка.

Вещмешок и букет роз остались на скамейке, пока влюбленные прогуливались по дорожкам, держась за руки. Под их ногами хрустели сухие листья. Они оба знали, что произойдет дальше, но не хотели делать этого в спешке.

– Хейзел?

– Да, Джеймс?

– Потанцуй со мной.

Они танцевали в парке, под простую мелодию, которую напевала Хейзел. В какой-то момент, когда девушка сбилась с мотива, они поняли, как глупо выглядят со стороны, и начали безудержно смеяться.

– О, Хейзел, – прошептал Джеймс, прижимая ее к себе. – Как ты можешь быть настоящей?

– Когда я с тобой, – сказала она. – Все кажется не настоящим, словно во сне.

Сам того не осознавая, Джеймс провел руками за ушами Хейзел и запустил пальцы в ее волосы. Он поцеловал ее в лоб, тут и там, затем опустился к ее щеке и коснулся губами кончика ее носа. Наконец, очень медленно, Джеймс коснулся губ Хейзел и поцеловал ее с нежностью и благоговением.

Декабрь 1942

Молитвы услышаны

– Наконец-то, – вздыхает Арес.

– Всегда пожалуйста, – отвечает Афродита.

Афродита

Когда мы были молоды – 13 февраля, 1918

Мы когда-нибудь были молодыми?

Конечно, мы вечно молоды и прекрасны, а наша страсть и сила никогда не иссякнут, но было ли время, когда мы только появились на свет? Когда мы попробовали что-то в первый раз?

Вы можете вспомнить свой первый настоящий поцелуй? Когда по твоему телу разливается приятное тепло, и внутри просыпается новое чувство, о котором ты даже не подозревал.

На свете нет ничего более правильного. Это чудо, единственное в своем роде. И если я увижу его еще миллионы раз, прежде чем Земля столкнется с Солнцем, я все еще буду восторженным наблюдателем, пьющим этот нектар со священной завистью.

Смогу ли я вкратце описать последующие двадцать четыре часа?

Мне не хотелось смущать Джеймса и Хейзел, но при этом я не хотела пропустить ни секунды.

Джеймс уже целовался с несколькими девушками. Они были похожи на статуи: задерживали дыхание и позволяли себя целовать, оставаясь неподвижными и холодными. Возможно, это была какая-то женская причуда.

Некоторым юношам это нравилось. Им казалось, что такую ледяную деву можно растопить и завоевать, проявив немного мужественной настойчивости.

Хейзел была совсем другой: она целовала его в ответ. Все девушки, которых он целовал до этого, рассыпались в пыль.

Что ж.

Мы все остались довольны.

В конце концов, Джеймс и Хейзел нашли дорогу до квартиры тети Колетт. На пути они много раз останавливались, но я предоставлю это вашему воображению. Колетт и ее тетя еще не ложились, занимая себя фиалковыми леденцами и бесконечными раундами Le Tourn’oie – настольной игры, которую Хейзел знала как «Игра в Гуся». Тетя Соланж настояла на том, что будет вежливо дождаться гостей, как бы поздно они не пришли.

– Ну конечно, – ответила Колетт. – Ты просто хочешь посмотреть на красивого британского солдата.

Тетя Соланж пожала плечами.

– Biensûr, – сказала она, без малейшего раскаяния в голосе.

Когда Хейзел и Джеймс наконец позвонили в дверь, тетя Соланж воспользовалась привилегиями пожилой европейской женщины и позволила себе прокомментировать рост юноши, поцеловать его в обе щеки, ущипнуть за них, восхититься его плечами и, в общем, смутить своего гостя до такого состояния, что он начал напоминать помидор. Когда Джеймс достал деньги и попытался заплатить за проживание, тетя Соланж только отмахнулась от них и показала молодому человеку его комнату. Когда все было улажено, она ушла спать. Колетт последовала ее примеру.

Кухня находилась дальше всего от спален, поэтому Хейзел и Джеймс устроились там. Оставшись наедине, они выяснили, что поцелуи без верхней одежды – это совершенно новый вид удовольствия, и могли бы сидеть на этой кухне вечно, если бы тетя Соланж не выбежала из своей комнаты в поисках ножниц, которые, естественно, лежали в ящике для посуды. Им пришлось пожелать друг другу спокойной ночи и разойтись по своим спальням, хотя каждый был уверен, что не сможет заснуть до утра.

Но Джеймс не спал в нормальной кровати уже несколько месяцев, а Хейзел провела всю прошлую ночь в поезде, поэтому, как только их головы коснулись подушек, они провалились в глубокий сон без сновидений, кроме одного прекрасного образа, который наполнил часы между пожеланием спокойной ночи и новой встречей.

Аид

Полночный поезд – 13 февраля, 1918

Мать Обри Эдвардса всегда говорила, что этого парня не сломить. Он был подвижным и жизнерадостным, как его музыка. Он был гибким, как его пальцы. Какой бы груз ни ложился на его плечи, он всегда выныривал на поверхность, как резиновый мяч.

Его мать с тревогой ждала того момента, когда он столкнется с непреодолимой силой, которая утащит его на дно. В том, что это произойдет, она не сомневалась: Обри был уверенным в себе черным мужчиной, который рос в белой Америке.

Видит бог, в Нью-Йорке было намного лучше, чем в Миссисипи. В Нью-Йорке у черных был шанс. Они могли получить работу, за которую платили чуть больше, чем в других штатах. Не много, а чуть больше. Они могли голосовать и работать на государственной службе. Они даже могли рассчитывать на честный суд или, по крайней мере, на настоящий суд, с судьей, который выслушает. В Нью-Йорке черные обычно могли покупать продукты в тех же магазинах, что и белые. Им не нужно было называть белых людей «мэм» и «сэр» или притворяться, что их совсем не волнует, когда их обыскивают или плюют в лицо прямо посреди улицы.

Но пусть это не вводит вас в заблуждение: театры были разделены по цвету кожи. Бассейны. Рестораны и клубы. Школы, районы, церкви. Военная служба. Полиция. Даже в Нью-Йорке все еще процветали предубеждения, дискриминация, оскорбления и насилие.

Но в Нью-Йорке – в основном в Гарлеме и Бруклине – у черных была возможность устроить свою жизнь. Они могли учиться искусству, поэзии и музыке. Становиться антрепренерами, артистами, работать в газетах. В этом городе энергия била ключом. Там выступал Джим Эйроп со своей группой. И, наперекор всем бедам, там жила надежда на то, что однажды справедливость восторжествует и настанут лучшие дни. И все же мать Обри понимала, что однажды невероятная самоуверенность ее сына столкнется с агрессией и разобьется вдребезги. Она молилась, чтобы на нем остались только те шрамы, которые он сможет пережить. Чтобы у него остались силы на то, чтобы встать и уйти.

Если бы она могла видеть своего мальчика, прислонившегося к окну полночного поезда, пока снаружи мелькали пейзажи ночной Франции, освещенные растущим месяцем; если бы она знала, как тихо и пусто было у него на душе, пока его мысли метались между воспоминаниями о живом Джоуи и мертвом Джоуи – у нее разбилось бы сердце. Если бы она узнала, с какой жестокостью он столкнулся – она была бы в ужасе. Если бы она узнала, что изначальной целью этого нападения был Обри – она упала бы на колени и благодарила бы бога за то, что он пощадил ее сына. И не смыкала бы глаз по ночам, трясясь от страха, в ожидании следующего раза, когда он станет жертвой.

Афродита

День святого Валентина – 14 февраля, 1918

Они проснулись даже раньше тебя, Аполлон, когда заря только занималась над городом. Никто не хотел тратить драгоценное время на сон.

В гостевой спальне тети Соланж была salle de bains, поэтому Джеймс принял ванную: эту роскошь он больше не воспринимал как должное. Он побрился, оделся и, выйдя из комнаты, с удивлением застал Хейзел на кухне.

– Доброе утро, – сказала она.

Кто мог подумать, что простое пожелание доброго утра может быть таким божественным?

Услышав шум из комнаты их гостеприимной хозяйки, они осознали, как сильно хотят остаться наедине. Они быстро надели свои пальто и шарфы. Джеймс схватил свой вещмешок и оставил несколько франков на тумбочке, около своей кровати.

Они прокрались по лестнице и вышли на улицы пробуждающегося города. После короткой прогулки до вокзала Гар-дю-Нор Джеймс и Хейзел разогрелись, но упали духом: в конце дня им придется сюда вернуться. Они оставили сумку Джеймса в камере хранения и проверили расписание поездов. Последний поезд на север уходил в полночь, и Джеймс купил билет. У них остался всего один день, и, конечно, этого было недостаточно, но они понимали, что им нужно успеть создать как можно больше воспоминаний.

Они нашли кондитерскую и позавтракали роскошными пирожными, настолько же вкусными, сколь и красивыми. Вы знали, что вся еда становится намного аппетитнее, когда вы влюблены? А Париж – самое лучшее место, чтобы быть голодным. Даже с военными ограничениями, можно было достать масло и сливки за дополнительную плату, и в тот особенный день Джеймс и Хейзел могли это себе позволить.

Они бродили по улицам города, восхищаясь заснеженными крышами, резьбой, изгибами и контурами Столицы Мира.

Когда они проходили мимо бутика, взгляд Хейзел привлекло розовое весеннее пальто. Она не сказала ни слова, но Джеймс заметил, как она смотрит на витрину, и повел ее внутрь. Прежде, чем она успела возразить, Джеймс, с помощью понимающей продавщицы, вытащил девушку из ее серого пальто и переодел в розовое, которое идеально ей подошло.

Пальто стоило трехмесячной зарплаты рядового солдата, но когда еще тратить деньги, если не в такие особенные моменты?

– Ты выглядишь как тюльпан, – сказал ей Джеймс.

– Я чувствую себя как тюльпан, – ответила Хейзел. – Тебе не стоило его покупать.

Ее довольная улыбка говорила обратное.

Они набрели на фотостудию, и, хотя фотограф торопился на свадьбу, он все же снял их портрет и обещал отправить фотографии по указанным адресам. Чувствуя себя очень смешными, они позировали рядом с гипсовой копией статуи моего дорогого Купидона.

Не насмехайтесь над ними. Юные влюбленные могут казаться совершенно нелепыми существами, но я не буду отпускать никаких саркастичных комментариев на их счет. Любой, кто не был на их месте, заслуживает жалости. Фотограф предусмотрительно оставил свое мнение при себе. Он зарабатывал на любви и брал деньги вперед.

Я позаботилась о том, чтобы солнце было настолько теплым, насколько это вообще возможно в середине февраля. Это был их особенный день, и я не хотела, чтобы подул холодный ветер или пошел дождь. Я хотела, чтобы Париж сиял, хотя этот город вряд ли нуждается в моей помощи.

Они направились к Эйфелевой башне. Джеймс был поражен ее размерами.

– Хотел бы я посмотреть, как ее строили.

Хейзел взяла его под руку.

– Можешь себе представить, каково было рабочим?

Ее присутствие затмило огромную железную конструкцию.

– Ты же не вызовешься покрасить верхушку башни? – спросил он.

– Я уже говорила, – ответила она. – Только за королевские драгоценности.

Джеймс улыбнулся. Она запомнила.

Они купили билеты и встали в длинную очередь. По сравнению с огромной башней, нависающей сверху, Джеймс и Хейзел чувствовали себя крошечными. Использование клепаной стали казалось очень современным. Джеймс видел в этом символ перемен: новые материалы, новые перспективы, новые возможности для постройки более чистого и сильного мира. Если в ближайшие годы останется хоть что-то, из чего можно строить.

Есть что-то чудесное в том, чтобы быть влюбленным в городе, где ты никого не знаешь. Мнение окружающих не стоит ни гроша. Так что, если хочется поцеловать свою девушку на эспланаде Эйфелевой башни – можно смело воплощать желания в жизнь.

И на первом уровне смотровой площадки, которая, кажется, сравнялась с луной.

И на втором уровне, откуда можно рассмотреть весь Париж в мельчайших деталях.

А затем – подъем на гидравлическом лифте к головокружительной вершине, где каждый поцелуй ощущается так, словно завтра уже не наступит.

С самой вершины можно увидеть бесконечность. Река Сена протекает через город, а прямо напротив башни стоит прекрасный дворец Трокадеро. Вдалеке виднеется цветастый купол гробницы Наполеона. С другой стороны расположились изящные зеленые линии Марсова поля.

Марсово поле. Поле Ареса.

Они спустились на лифте и нашли кафе, чтобы пообедать, а потом гуляли по набережной, взявшись за руки.

Во время обеда и прогулки они говорили о своих родителях и семьях. Рассказывали истории о Мэгги и Бобе, Джорджии Фэйк и Оливии Дженкинс. О летних вечерах, проведенных на берегу моря у бабушки и дедушки, и о жизни в Попларе. О Колетт, Обри и их музыке и, конечно, о Фрэнке Мэйсоне, Чаде Браунинге, Билли Натли и Мике Веббере. О Пите Йоки и более опытных солдатах из второго подразделения. Об американских солдатах, американском акценте и миссис Дэвис. О снайперском деле и жизни в траншеях, об артиллерийском обстреле, бесконечном потоке раненых и покрытой воронками пустоши.

Когда они высказались, им сразу стало легче. Джеймс наконец-то мог поделиться своими переживаниями с тем, кто его выслушает.

Они нашли шоколадные кондитерские, украшенные ко дню святого Валентина, и сполна использовали эту возможность. Если бы Джеймс был на двадцать лет старше, он бы мигом набрал весь вес, потерянный за два месяца на войне. Вечером, они решили спастись от холода, забежав в кинотеатр. Ни один из них не мог сказать, что происходит на экране, и дело было вовсе не в языковом барьере.

Ужинать они отправились в элегантный ресторан. Джеймс решил, что в последний вечер он может себе это позволить. С тех пор, как юноша покинул Лондон, он почти ничего не тратил. Они сняли свои пальто и сели за столик. Официант поприветствовал новых посетителей, позаботился обо всем необходимом и оставил их наедине.

– Мы не посмотрели и половины Парижа, – сказала Хейзел, подперев подбородок.

– Мы обязательно вернемся, – он обвил ее талию рукой. – Обещаю.

Она положила голову ему на плечо. Они провели замечательный день и повеселились от души, но теперь на город опустилась темнота, и Хейзел больше не могла сдерживать грустные мысли. Ради Джеймса она решила изображать беспечность, но у нее ничего не вышло.

– Не уезжай, – прошептала она.

– Хорошо, – согласился он. – Давай убежим?

Она резко выпрямилась.

– На воздушном шаре?

– Да, и возьмем пуделя за компанию.

– Пуделя?

– Почему бы и нет?

Хейзел не смогла придумать ни одной причины.

– Хорошо. Пудель полетит с нами.

– Возьмем с собой кучу шоколада, чтобы было чем перекусить, – сказал Джеймс.

– И розы для красоты, – сказала Хейзел.

Джеймс покачал головой.

– Зачем? Ведь у нас есть ты.

Хейзел подняла бровь. Если она и хотела выглядеть раздраженной – Джеймса было не провести.

– Иначе шар не сможет взлететь из-за тяжести, – объяснил он.

– Со всей этой кучей шоколада.

Он кивнул.

– Именно.

Его слова не убедили Хейзел.

– Значит, у меня не получится взять с собой пианино.

– О, обязательно бери с собой пианино, – сказал Джеймс. – Там, куда мы отправимся, нужна будет музыка.

Как же она любила этого парня, который всегда заставлял ее смеяться!

– И куда же мы отправимся? – спросила она.

Он серьезно обдумал этот вопрос.

– На луну.

– Кажется, там очень холодно.

Джеймс мастерски поиграл бровями.

– Я тебя согрею.

Хейзел очень веселил этот разговор, но она решила, что лучше будет сменить тему.

– Что насчет тропического острова?

Он ухмыльнулся.

– Даже лучше.

Гадкий мальчишка! Я знала, о чем он подумал.

– Думаю, весь шоколад растает, – сказала Хейзел. – Будем питаться кокосами, – она протянула ему руку для рукопожатия. – Договорились.

Он взял ее за руку, и они оба поняли, в один момент, какое обещание только что дали. Что означало предложение руки.

Хейзел постучала пальцем по своей скуле.

– Знаешь, – сказала она, – если там будем только мы, у нас скоро закончатся темы для разговора.

Он спрятал ухмылку.

– Будем разговаривать с детьми.

– О? – Хейзел была заинтригована. – С какими детьми?

Джеймс пожал плечами, как будто ответ был очевиден.

– С детьми, которые там живут.

Она надула губы.

– Мы отправимся на остров, полный детей?

– Не с самого начала, – объяснил он. – Но рано или поздно они там появятся.

Хейзел ощутила острую необходимость спрятаться за своим стаканом с водой, и она сделала большой глоток.

Джеймс поцеловал тыльную сторону ее руки. Ее сияющие глаза смотрели на него.

В самый подходящий момент официант принес первое блюдо.

Афродита

Прощание – 14 февраля, 1918

– Я не могу тебя отпустить, – сказала Хейзел, когда они вышли из ресторана, приблизительно в половине десятого.

– Я ведь не уезжаю навсегда, – сказал он. – Меня просто не будет какое-то время.

Хейзел посмотрела на указатели.

– Мы идем не туда. Эта дорога ведет к квартире тети Колетт.

– Туда я тебя и провожаю.

Девушка резко остановилась.

– Я хочу пойти на вокзал с тобой, – запротестовала она.

– А потом идти домой по темным улицам?

– Я могу о себе позаботиться, – сказала Хейзел.

В его карих глазах было столько искреннего беспокойства, что ее сердце растаяло.

– Я знаю, – сказал он – но это долгий путь. Я не вынесу мысли, что с тобой может что-то случиться.

«Сказал парень, который отправляется в траншеи».

– Хорошо.

Они прошли мимо двери, из-за которой слышалась музыка.

– Что скажете, мисс Виндикотт? – спросил Джеймс. – День святого Валентина еще не закончился. Потанцуете со мной?

Она улыбнулась.

– Скорее всего, я споткнусь и упаду.

– Я не дам тебе упасть.

Я сделала все, что было в моих силах, чтобы этот час продлился как можно дольше. Джеймс представил себе, что он снова на приходском вечере и танцует с Хейзел в первый раз. Что ему не нужно отправляться на войну. Что все это было странным миражом. Что они все еще танцуют в церкви Поплара.

– Что если бы ты не согласилась пойти танцевать со мной в тот вечер?

Подумать только!

– Что если бы Мэйбл Кибби меня не заставила?

Джеймс фыркнул от смеха.

– Ее так зовут? Мне нужно будет сказать ей спасибо.

– Ты обещаешь часто мне писать? – спросила она.

На улице никого не было, поэтому он ответил на ее вопрос поцелуем.

– Каждый день, если захочешь.

– Хочу.

Я сделала все, что могла, но этот момент все равно подошел к концу. Настало время покинуть танцевальный зал. Медленные шаги привели их к квартире тети Соланж. Все последние мгновения закончились. Их губы пересохли, а в глазах щипало. Хейзел хотела казаться беспечной, но не могла.

– Будь осторожен, – повторяла она снова и снова. – Береги себя.

– Ты тоже, – сказал он. – Будь здорова. Береги себя.

Что нужно говорить в такие моменты? Мы не выдаем ораторские награды за лучшее прощание. Поблагодарить друг друга за проведенное время, расстаться с улыбкой или со слезами, разойтись после прощального поцелуя или прощальных слов – никто не знает, что нужно делать. Даже я отвожу взгляд и позволяю парам остаться наедине.

Возвращаясь к этому моменту, я вижу девушку на ступеньках лестницы, которая смотрит вслед солдату в форме. Он старается уйти как можно быстрее, с трудом подавляя желание обернуться. Я вижу подругу, ждущую за дверью, готовую поймать в объятия девушку с разбитым сердцем. Ту самую, что стоит снаружи гораздо дольше, чем нужно, и все еще надеется, что он все-таки обернется.

И снова три поезда – 15 февраля, 1918

Аид

Поезд оставил Обри Эдвардса с остальной группой пятнадцатого пехотного полка Национальной гвардии Нью-Йорка, квартет роты «К» и небольшую группу танцующих пехотинцев на перроне Экс-ле-Бена.

Это было очень странное место: великолепный, роскошный курортный городок во французских Альпах, с кристально чистым голубым озером и потрясающими верхушками гор, сверкающим казино, пышным театром, первосортными отелями и ресторанами. Но вокруг было пусто. Безлюдный город-призрак.

Штаб-сержант встретил их на станции и отвел в один из отелей, который заметно уступал всем остальным в роскоши. И все же там были хорошие номера, и общее настроение в группе оставалось приподнятым.

Лейтенант Джеймс Риз Эйроп отправил членов группы найти свои номера, поесть и встретиться на репетиции в театре через два часа. Прежде чем Обри успел уйти вместе с остальными, Эйроп отвел его в сторону.

– Ты, – сказал он. – Поешь, а потом найди себе пианино. В казино или в отеле. Я хочу, чтобы ты играл до заката, тебе ясно?

Обри опустил голову.

– Все в порядке, Джим, – сказал он. – Я просто пойду спать…

– Это приказ, рядовой, – ответил Эйроп. – Скоро ты будешь играть с группой, но сначала – разомни руки. Я хочу, чтобы ты играл «Сент-Луис блюз» так уверенно, что смог бы исполнить сольную партию задом наперед. Это понятно?

Обри отдал честь. Понятно. Затем он отправился прямиком в кровать.

Арес

Рядовой Джеймс Олдридж присоединился к своему полку у Гузокура ранним утром, пятнадцатого февраля 1918 года, после долгого пути в Бапом и поездки на товарном поезде до ближайшей к сектору боевых действий станции. Он ужасно устал от долгой дороги и резких скачков настроения между блаженством и страданием. Но к тому моменту, как он воссоединился со своими товарищами, юноша уже был готов отвечать на вопросы о Париже и «его девушке».

– Да, – сказал он в десятый раз за утро. – Мы замечательно провели время.

Афродита

Тетя Соланж немного расстроилась, что ей не представился еще один шанс посмотреть, а еще лучше, потрогать красивого британского солдата перед тем, как он уехал. Только через несколько партий в настольную игру ее настроение заметно улучшилось. К середине дня, в пятницу, Колетт с Хейзел собрали свои чемоданы и сели на поезд в Сен-Назер, уехавший в закат.

Афродита

В ожидании писем – 19–28 февраля, 1918

Через несколько дней письма Джеймса начали приходить в Первую хижину досуга Сен-Назера. Они шли нескончаемым потоком.

Колетт вернулась с твердым желанием репетировать каждую ночь и проверяла входную дверь при малейшем звуке.

Прошло несколько дней, и она начала волноваться. Неужели Обри изменил свое отношение к ней? Колетт отправилась в комиссариат и придумала оправдание для того, чтобы пройти через учебный плац, но его там не было. В госпиталь рядовой Обри Эдвардс тоже не поступал.

Она стала расспрашивать солдат из его полка, но среди двух тысяч человек было сложно отыскать того, кто бы его знал.

Наконец, она нашла одного.

– Я не видел его уже какое-то время, мисс, – сказал он. – Наверное, он уехал с группой.

А ведь Колетт уже начала бояться, что Обри пропал без вести. Но почему он уехал? И почему не написал ей?

Прошло несколько недель, но девушка не получила никаких вестей.

Если бы он написал ей письмо, то оно бы уже наверняка дошло.

Она отправила депешу на имя рядового Обри Эдвардса, пятнадцатый пехотный полк Национальной гвардии, Экс-ле-Бен, штаб армии Соединенных Штатов.

Ответа не последовало.

Аид

Убежище – 1–12 марта, 1918

Поезда, набитые американскими солдатами, начали прибывать на станцию Экс-ле-Бена. Первый лейтенант Джеймс Риз Эйроп с его музыкальной группой стали гвоздем программы, и их пребывание продлили до четырех недель.

Встречать весну под голубым небом, на берегу прозрачного озера, было не так плохо. Стояла теплая погода, и когда солдаты не репетировали – они прогуливались по холмам и предгорьям, окружающим городок. В такой атмосфере было легко забыть, что la Grande Guerre все еще продолжается.

Обри сидел на берегу озера Бурже. Он смотрел в воду и видел опухшее лицо Джоуи. Вместо пения птиц он слышал, как Джоуи ругает его за поздние прогулки. Джоуи мог ужасно раздражать, но он всегда выручал Обри в трудную минуту.

Он пытался играть на пианино, но вместе со звуками музыки к нему возвращались воспоминания о Колетт. Его сердце разрывалось от мысли, что он причиняет ей боль, после всего, что она перенесла.

Они познакомились совсем недавно, но он любил ее. С такой девушкой как Колетт не приходится долго раздумывать. Но куда приведут их чувства? Ему было нечего ей предложить.

Обри любил ее, и Джоуи пришлось умереть из-за этой любви.

В лучшем мире война никогда бы не началась. Колетт Фурнье была бы в Динане, в объятиях своего бывшего возлюбленного Стефана. Единственным достойным поступком со стороны Обри было найти для нее нового Стефана.

Поэтому, когда ему пришло письмо от Колетт, он сделал невозможное. Обри отложил письмо, не ответив на него.

Аполлон

Три миллиона нот – 13 марта, 1918

– Много ли писем ты написал своей девушке с тех пор, как приехал сюда?

Обри сидел за письменным столом в номере лейтенанта Эйропа. Часы пробили полночь, и его глаза болели от переписи нот и аранжировки новых композиций для группы.

– Нет, – медленно ответил Обри. – Ни одного.

Джим Эйроп заглянул ему за плечо.

– Ты пишешь не в си-бемоле.

Черт. Как Эйроп так быстро это заметил? Обри забыл, что пишет для духовых, а не для фортепиано. Он очень хотел спать, но все же потянулся за чистым листом бумаги. Некоторые солдаты не спали всю ночь, копая траншеи и восстанавливая укрытия, а некоторые – переписывая мелодии для джазового аккомпанемента.

– Ты уехал, ничего не сказав? – спросил Эйроп. – Она даже не знает, что с тобой произошло?

Обри поднял голову.

– А какой в этом смысл?

Из-под руки Эйропа на удивление быстро вылетали ноты и штили.

– Я не пытался разрушить ваши отношения, – сказал лейтенант, – просто мне нужно было вытащить тебя из этой передряги, – он подул на влажные ноты. – Ты же знаешь, что в Сен-Назере для тебя небезопасно.

Эйроп зевнул.

– Вам нужно поспать, – сказал Обри. – Сэр.

Лейтенант выпрямился и потянулся.

– Я еще не закончил. К тому же я сказал парням, что до утра буду переписывать три миллиона нот, – он ухмыльнулся. – Но они не знают, что у меня есть секретный помощник.

– Вот спасибо.

Эйроп вернулся к своим записям.

– Мне показалось, – сказал лейтенант, – что эта девушка для тебя особенная, – он напел отрывок мелодии, постукивая по столу. – Разве не так?

Самым быстрым способом отвязаться от Эйропа было признать, что она никогда не была для него важна.

Он подумал о том, как Колетт пострадала от рук немцев. Она столько потеряла. И когда в ее сердце снова начала зарождаться надежда, Обри ее покинул.

– Если она была для тебя просто развлечением, – сказал Эйроп, – то лучше бы тебе поскорее об этом забыть. Так будет даже лучше.

Обри молча склонился над стопкой нотных листов.

– Эдвардс, – сказал Эйроп. – Джоуи не станет легче, если ты будешь истязать себя.

Обри опустил глаза.

– Да, сэр.

Этот ответ не убедил лейтенанта, и он дождался, пока Обри посмотрит ему в глаза.

– Если она была особенной тогда, то остается особенной и сейчас, – сказал он. – Не будь идиотом.

– Нет, сэр, – ответил рядовой Обри Эдвардс. – В смысле, да, сэр. Не буду.

Афродита

Нота в ноту – 16 марта, 1918

Дорогая Колетт.

В последнюю ночь в Экс-ле-Бене, Обри все же решил написать письмо.

«Плохой из меня Ромео, – подумал он. – Пишу Колетт только потому, что мне приказал старший офицер».

Он никак не мог понять, что же ему сказать. Прости, что я исчез? Я знаю, что мы во многом друг другу признались, но, ты знаешь, я был немного занят?

Он не должен был заставлять ее ждать. Это было глупо и эгоистично. Нельзя просто отказаться от такой девушки, как Колетт Фурнье.

Было бы намного проще, если бы он мог рассказать ей о Джоуи, но лейтенант Эйроп неоднократно напоминал ему держать язык за зубами. Правда опустошила бы ее. Зачем перекладывать на нее чувство вины? Он и сам справлялся с этой работой.

Обри залез под кровать и нащупал свой вещмешок. На самом дне он нашел свою записную книжку с песнями, которые он начинал писать для Колетт.

Он выбрал первую песню, взял чистый нотный лист и скопировал ее нота в ноту, а в конце добавил: с любовью, Обри.

Афродита

Добыча – 18 марта, 1918

Морской бриз принес с собой весенний ветерок, обдувающий лицо Хейзел на пути к лагерю Лузитания и их хижине досуга. В воздухе ощущалась надежда. Сен-Назер словно ожил.

Все больше и больше американских солдат приезжало в лагерь почти каждый день. Им еле хватало места в бараках. Каждый день на фронт отправлялись новые дивизии. Совсем скоро американцы окажут значительное влияние на ход войны.

«Пусть оно будет быстрым, – молилась Хейзел. – И решительным».

Хейзел зашла в хижину. Посреди дня там было тихо, но все же она обнаружила несколько солдат и волонтеров Юношеской христианской организации. Хейзел с удивлением отметила, что девушки носили такую же форму, как у нее. Почему она не видела их, когда знакомилась с другими волонтерами Сен-Назера?

Потому что они были черными.

К ней подошла молодая женщина.

– Я могу вам помочь? – спросила она. – У вас сообщение из главного штаба?

Хейзел покачала головой.

– Нет, – ответила она. – Я здесь по более, эм, личной причине. Хочу спросить о солдате из пятнадцатого пехотного полка.

Молодая женщина внимательно посмотрела на нее.

– Пойдемте со мной, – она повела Хейзел к двум низким стульям в углу.

– Меня зовут Дженни, – представилась девушка.

– Приятно познакомиться, – сказала Хейзел. – Я – Хейзел.

– Вы англичанка, да?

Хейзел кивнула.

– Вы меня раскусили. Может, вы знаете рядового Обри Эдвардса?

Дженни моргнула.

– Вы его видели? – прошептала она.

Хейзел была удивлена.

– В смысле, как он играет на пианино?

Дженни покачала головой.

– Нет. Я спрашиваю, видели ли вы его в последнее время.

У Хейзел упало сердце. Эта девушка тоже не знала, где Обри.

– Значит, вы его знаете, – сказала Хейзел. – Нет, я его не видела. Я пришла сюда в надежде его найти.

Дженни немного отстранилась, как будто ей в голову пришла новая, пугающая мысль.

– У него какие-то проблемы? – спросила она. – Почему вы его ищете?

– Никаких проблем, – быстро ответила Хейзел. – Совсем никаких.

Тревога исчезла с лица Дженни.

– Всем здесь нравится Обри Эдвардс.

– Это неудивительно, – сказала Хейзел. – Но, значит, вы тоже думаете, что он пропал?

Дженни нахмурилась и медленно кивнула.

– Он и моя подруга достаточно… близки, – сказала Хейзел. – И вечер перед отъездом музыкальной группы они провели вместе. Он уверял ее, что не поедет с ними.

По выражению лица Дженни было невозможно понять, о чем она думает.

– После этого он исчез, – продолжила Хейзел. – Он не приходил к нам, и никто его не видел. Моя подруга отправила ему письмо в Экс-ле-Бен, но он не ответил, – вдруг она поняла, как это звучит со стороны. – Конечно, иногда дружба, эм, заканчивается. Но на это не было и намека. Даже наоборот. Моя бедная подруга убита горем.

Дженни огляделась, как будто хотела убедиться, что их никто не слышит.

– Я надеялась, – сказала Хейзел. – Может, вы знаете кого-то, кто может написать ему и убедиться, что с ним все в порядке? Мы просто хотим знать, все ли у него хорошо. Даже если он больше не хочет с нами видеться.

Какое-то время Дженни молчала.

– Никто не знает, где он, – наконец сказала она. – Его имени не было в списке группы.

Хейзел кивнула. Очевидно, Дженни хотела сказать что-то еще, но не решалась.

– Вот что я хочу знать, – Дженни наклонилась ближе. – Некоторые местные солдаты – могильщики.

Хейзел побледнела.

– Могильщики?

– Солдаты болеют и получают ранения на поле боя. В Сен-Назере сотни могил.

Хейзел боялась услышать, что она скажет дальше.

– В день, когда группа уехала, один из могильщиков рассказал нам по секрету, что ему дали задание тайно похоронить молодого черного солдата.

У Хейзел зашумело в ушах. Она даже не хотела допускать такую мысль.

– Его убили, – сказала Дженни. – Забили до смерти. Даже лица не узнать.

– Но… здесь тысячи черных солдат, – запротестовала Хейзел.

– Тсс, – Дженни приложила палец к губам. – Я знаю. Было ужасно об этом узнать, но тогда я подумала, что не знаю погибшего солдата, – она снова осмотрелась. – Обри перестал приходить, когда группа уехала в тур. Но он рассказал всем, что не поедет с ними, – девушка вздохнула. – Так что, когда он перестал появляться, я расспросила его друзей в роте «К». Никто ничего не знает, – она понизила голос. – Но могильщик сказал мне, что тело принесли лейтенант Эйроп и капитан Фиш.

– Капельмейстер[26]? Тот самый лейтенант Эйроп?

Дженни кивнула.

– А капитан Фиш – командующий офицер Обри.

Хейзел прижала ладони к вискам. Не может быть. В Обри было больше жизненной энергии, чем в десяти людях, вместе взятых. Наверняка его невозможно убить. У него должно быть больше жизней, чем у кошки.

Бедная Колетт!

– Это еще ничего не доказывает, – сказала Хейзел. – Мы можем ошибаться.

Дженни ничего не ответила. Казалось, она тоже пыталась убедить себя, что все в порядке, но у нее ничего не вышло.

– Разве нельзя написать кому-нибудь из его группы?

Дженни сжала губы.

– Я не могу выдать могильщика, потому что он мой друг, – она грустно посмотрела на Хейзел. – Простите, что ничем не сумела вам помочь.

Хейзел взяла ее за руку.

– Я рада, что мы познакомились, – сказала она. – Даже несмотря на то, что нас свел такой печальный случай. Я вижу, что вы тоже беспокоитесь за Обри.

Молодая женщина едва заметно напряглась.

– Он был хорошим другом.

Возможно, она надеялась, что он может стать кем-то большим. Кто мог ее винить?

Хейзел кивнула, еще раз поблагодарила Дженни и ушла.

Афродита

Предательство – 18 марта, 1918

Что хуже? Когда сердце возлюбленного остывает? Или когда его забирает смерть?

Хуже всего, когда неведение бросает тебя из одной крайности в другую. Слишком много влюбленных оказываются в такой ситуации во время войны. Если письма прекратились, это значит, что они убиты или попали в плен? Мертвы или просто отдалились? Если вы гуманный человек – а именно таким была Колетт – вы надеетесь, что они живы и полюбят снова, если не вас, то кого-нибудь другого. Мучительное предательство сердца.

Когда Хейзел поделилась всем, что узнала в лагере Лузитания, от лица Колетт отлила вся кровь, и она стала похожа на восковую фигуру. Девушка задрожала и начала раскачиваться из стороны в сторону. Хейзел взяла ее за руки: они были холодными как лед.

– Обри? – прошептала Колетт. – Ты не мог вот так уйти.

– Я уверена, что с ним все в порядке, – утешила ее Хейзел. – Это мог быть кто угодно.

– У него вся жизнь впереди, – тихо сказала Колетт. – Его музыка. Его друзья. Его семья, – ее лицо исказилось. – Этого не может быть.

– Уверена, что не может, – согласилась Хейзел.

– Жестокая Судьба меня ненавидит, – прошептала ее подруга. – Ей нравится смотреть, как я страдаю.

Сердце Хейзел обливалось кровью.

– Мы не знаем наверняка, – сказала она. – Я молюсь, чтобы это оказался не он.

– Я даже не пешка, – глаза Колетт были пустыми. Из них ушел весь свет. – Я – игрушка в руках мстительного бога, – она перевела взгляд на потолок. – Чем я согрешила?

Хейзел обняла Колетт в надежде, что ее перестанет трясти.

– Этого не может быть.

– Может, – Колетт вырвалась из объятий подруги. В ее глазах сверкнуло что-то безумное. – Милосердный бог никогда бы этого не допустил. А если бога нет, то по воле случая со мной хотя бы иногда происходило бы что-то хорошее, non? Может, вероятность пощадила бы меня? – Она горько рассмеялась. – Но нет. Бог есть, и он жесток. Он презирает меня. Ему нравится заставлять меня плакать.

Хейзел погладила подругу по спине и принесла холодную тряпку, чтобы приложить к ее горящему лбу.

Колетт успокоилась, но это состояние было еще хуже. Из нее словно ушла вся жизнь.

– О, Обри, – прошептала Колетт. – Что они с тобой сделали?

Хейзел принесла свое одеяло и осталась ночевать в комнате Колетт. Когда она заснула, Колетт пошла бродить по хижине досуга в ночной сорочке и халате. В конце концов, она села на скамейку у пианино.

Для меня у нее были припасены самые грубые слова, но меня это не задевало. С моей стороны было бы нечестно бросать влюбленных в самые трудные моменты. Богиня Страсти все понимает. Совсем не богохульно винить меня в том, что любовь ушла. Гораздо хуже – наполнить свое сердце ненавистью, предрассудками, жадностью и гордостью, ведь тогда я больше не смогу его найти.

Афродита

Ты это отрицаешь? – 19 марта, 1918

Еще до рассвета Колетт заснула. Я немного помогла: бедной девочке нужно было забыться. Но ее сон продолжался недолго. Громкий стук в дверь разбудил и Колетт, и Хейзел.

– Ах. Мисс Виндикотт. Мисс Фурнье. Пожалуйста, пройдите ко мне в кабинет.

Они быстро оделись, пригладили волосы и отправились в кабинет миссис Дэвис.

Похоже, она заранее подготовила список претензий.

– До моего внимания дошел тот факт, – сказала она, – что после отбоя вы многократно развлекали солдат мужского пола в этой хижине, – рот миссис Дэвис дрогнул. – Вы это отрицаете?

Хейзел накрыло холодной волной. Она еще никогда не сталкивалась с последствиями своего неповиновения. Девушка понятия не имела, как нужно отвечать на обвинения.

Колетт хотелось рассмеяться. Она сходила с ума. Конечно, ей не хватало только этой назойливой английской старухи.

– Кажется, вы полностью доверяете этим сплетням, – холодно сказала она.

Хейзел хотелось поклониться Колетт. Где она нашла столько силы и уверенности?

Но миссис Дэвис даже глазом не моргнула.

– Наглая девчонка! – Она повернулась к Хейзел. – Что вы скажете, мисс Виндикотт?

«Будь как Колетт».

– Я скажу, – начала Хейзел, – что раз уж вы полностью сформировали свое мнение на этот счет, нам с Колетт стоит начать собирать свои вещи.

Она встала с места.

Миссис Дэвис поспешила к двери, чтобы встать у них на пути.

– Юношеская христианская организация была основана для того, чтобы улучшать моральный облик молодых людей, а не развращать их!

– Миссис Дэвис, – сказала Хейзел. – Пожалуйста, пропустите нас.

Смелость опьяняла.

– Вы никуда не пойдете!

– Мы подаем в отставку, – сказала Колетт.

– Вы выгоняетесь с позором! – закричала миссис Дэвис. – Ваши семьи получат письма с подробным описанием вашего поведения. Впредь вы никогда не будете связаны с Юношеской христианской организацией и не получите никаких рекомендаций! Ни одна благотворительная организация не примет вас на работу.

Хейзел очень хотелось сказать ей, куда она может засунуть свои черные списки и порочащие письма.

– Хорошего дня, миссис Дэвис, – сказала она. – Мы соберем вещи и покинем лагерь.

Они вышли из кабинета. Хейзел было грустно смотреть на главный зал, на сцену, на пианино. Так много воспоминаний. Она забрала свои ноты, вернулась в комнату и начала собирать вещи. Хейзел думала о том, что, возможно, ей стоит найти отца Найтсбриджа перед отъездом. Она не была католичкой, но для исповеди ей понадобится священник. Прежде, чем под ее ногами разверзнется земля, и она отправится прямиком в ад.

Элен села в кровати и посмотрела на Хейзел сонным, удивленным взглядом.

– Самое ужасное, – кричала миссис Дэвис, последовавшая за ними, – что вы вступили в романтические отношения с негром!

Хейзел затрясло от ярости. Обри Эдвардс стоил десяти миссис Дэвис. Двадцати. Пятидесяти.

– У вас совсем нет стыда? Нет гордости за свою расу?

– Сейчас точно нет, – сказал Хейзел. – Но я горжусь дружбой с талантливым молодым человеком, который всегда был идеальным джентльменом: добрым и порядочным. К сожалению, я не могу сказать того же о многих представителях своей расы, которые проходили через эту дверь.

Колетт уже закончила собираться и вышла в коридор.

– Мадам Дэвис, – сладко протянула она. – Наш расчет.

Миссис Дэвис этого ожидала.

– Сперва подпишите эти документы.

– Что происходит? – прошептала Элен.

– Прощай, Элен, – сказала Хейзел. – Мы с Колетт уходим в отставку. Что бы миссис Дэвис тебе не сказала, ты должна знать: может, мы и нарушили пару правил, но не сделали ничего дурного.

– Ты уезжаешь? – Элен вскочила с кровати и обняла Хейзел. – Неужели ты не можешь, остаться?

Хейзел обняла ее в ответ. Элен растерянно покачала головой.

– Я не понимаю. Напиши мне, когда доберешься до дома, ладно?

Дом? Хейзел сглотнула. Что она собирается делать дальше?

У нее не было никакого плана.

– Напишу, – она послала соседке воздушный поцелуй, захлопнула свой саквояж, расписалась в документе о зарплате и покинула хижину досуга вместе с Колетт.

Арес

Приготовления – 20 февраля – 20 марта, 1918

Во время войны жизнь становится однообразной. Если не происходит открытого столкновения, все дни сливаются в один. Пара вылазок, ежедневный артиллерийский обстрел. Есть потери, но их недостаточно, чтобы писать о них домой. Только если британская армия не сделает этого за тебя и не пошлет телеграмму. Очень короткую телеграмму.

«С прискорбием сообщаем, что ваш сын, рядовой Такой-то и Такой-то, убит во время тяжелой бомбардировки» или «умер от ран на перевязочном пункте». За телеграммой следовало письмо от командующего офицера, докладывающего, что смерть солдата была храброй, быстрой и безболезненной. Они никогда не писали «несколько часов провисел на колючей проволоке кишками наружу, умоляя о спасении, но никто не решился подойти близко, опасаясь вражеского огня».

Первая потеря на любой войне – это правда.

Если Джеймс и его товарищи из второго и третьего подразделения не работали – они спали. Они спали на земле, на складах с оружием, стоя, во время строевой подготовки. Можете мне не верить, но полчаса считались долгим отдыхом.

Когда солнце уходило за горизонт, начиналась изнурительная гонка по узким, тесным, петляющим тоннелям. Они несли ящики с едой, воду, пули, гранаты, мешки с песком, бинты и катушки с колючей проволокой, которые резали им руки.

Дни тянулись все дольше, ночи становились все короче. Казалось, никто не собирается вступать в открытое сражение. И все же, они таскали в траншеи тяжелые боеприпасы и тюки с винтовками, а потом несли обратно вышедшее из строя оружие на починку. Они к чему-то готовились. Немцы тоже постоянно принимали поставки оружия и поезда с новыми войсками. Они готовились к масштабному нападению на Пятую армию. Армию Джеймса. Немцы превосходили англичан по количеству людей: примерно три на одного.

Они знали это, жили с этим и старались об этом не думать.

Они ничего не могли сделать. Только ждать.

Среди солдат гуляли разные слухи, и в итоге они начали делать ставки на то, когда же начнется большое сражение. Предполагали самые разные даты: первое марта, мартовские иды, день святого Патрика.

Когда появилась новая дата, войска были совсем истощены. Солдаты третьего подразделения зло усмехнулись, узнав, что речь идет о двадцать первом марта. День равноденствия. Первый день весны. Этот выбор казался произвольным, и даже суеверным. Но захваченные в плен немцы клялись, что дата верная.

Джеймс написал письма родителям, Мэгги и Бобу. Ему так много хотелось им сказать, но как это сделать? В конце концов, он решил, что если ты можешь умереть в любой момент, то какая разница, что о тебе подумают люди.

Ночью двадцатого марта Джеймс написал Хейзел длинное письмо обо всех вещах, которые он никогда не решался сказать. Надежды на будущее. Надежды, в которых была она. Если он не выживет в бою, будет ли она страдать меньше, если узнает, что он был готов посвятить ей всю свою жизнь?

Если ему было суждено умереть за короля и страну, если это была его цена, то судьба могла бы позволить девушке, которую он любит и любил бы всю жизнь, знать, что он чувствовал.

Ночью двадцатого марта, 1918 года, Джеймс Олдридж отправил письмо, нашел блиндаж[27], где можно было бы лечь, и заснул.

Афродита

Перегруппировка – 20 марта, 1918

Утром 20 марта 1918 года Хейзел и Колетт вернулись в Париж. Колетт сразу забралась в кровать и не выходила из своей комнаты. Это была тихая поездка, но все же один раз Колетт заговорила.

– Когда немцы убили мою семью, – сказала она, – мне не дали увидеть их тела.

С тяжелым сердцем Хейзел ждала продолжения.

– Я умоляла, но мне сказали: Non, mon enfant, тебе не стоит на них смотреть, это может тебя убить.

Хейзел закрыла глаза и представила, что ее родители убиты. Джеймс лежит на земле.

– Хейзел, – сказала Колетт. – Думаешь, Обри мертв?

– Я думаю, – медленно ответила Хейзел, – что слишком рано делать такие выводы.

Покрасневшие глаза Колетт искали правды. Она не собиралась принимать ложную надежду или ложь, прикрытую ободрением.

– Я думаю, – продолжила Хейзел, – что мы должны надеяться на лучшее.

Колетт отвернулась и молча продолжила смотреть на пейзаж за окном.

Арес

Операция «Михаэль» – 21 марта, 1918

Джеймс проснулся от резкого толчка. Было темно, а воздух ощущался плотным и тяжелым.

В его ушах гремел незнакомый звук.

Артиллерийский обстрел, но не такой, как обычно. Немецкие снаряды летели так быстро, что между взрывами почти не было перерыва. Один сплошной рев уничтожения. Звук бомбардировки напоминал вой дикого зверя.

Он схватил свой шлем. Вкус воздуха отдавал дымом, грязью и слабым луковым запахом горчичного газа. Вокруг бегали офицеры, выкрикивая приказы. Солдаты вылезали из укрытий и хватали свои винтовки.

Земля вздымалась и тряслась, как корабль в шторм. Взрыв, крики. Взрыв, крики. Сверху сыпалась земля. Они вернулись в линию поддержки, но ни одна из траншейных линий не была защищена от такой масштабной атаки.

Вокруг него собралось третье подразделение. Он узнал их даже в темноте: по голосу, запаху и росту.

– Ты задолжал мне два шиллинга, Натли, – крикнул Чад Браунинг. – Я говорил, что все начнется сегодня, и что, ты мне поверил? Нет! Так что выкладывай денежки.

– Заткнись, – Билли приходилось кричать, чтобы его было слышно.

– Еще чего! – запротестовал Браунинг. – Плати! Я не знаю, переживем ли мы эту ночь. Прикажешь мне обыскивать карманы мертвеца?

Снизу послышался голос Билли Натли:

– Где Мак-Кендрик?

– Осторожно! – крикнул Мэйсон.

Они отскочили в сторону, и в десяти футах от них взорвался снаряд.

Они разошлись на большее расстояние, чтобы один выстрел не мог задеть сразу всех, и поползли. Над их головами гремели снаряды. Наконец, британская артиллерия тоже ожила и начала обдавать противника ответным огнем.

– Желаю удачи, – с сарказмом сказал Мэйсон. – Фрицев все равно не достать. Они все продумали.

– Мне кажется, – крикнул Джеймс, – или взрывы приближаются?

– Это заградительный огонь, – ответил Мэйсон. – Они создают купол из снарядов, а их пехота, тем временем, легко проберется в наши траншеи, пока мы прячемся от обстрела. С каждым разом они целятся все дальше, иначе они заденут своих солдат.

– Было бы неплохо, – пробормотал Джеймс. – Мне нужно добраться до снайперского укрытия?

– Лучше подожди приказов, – посоветовал Мэйсон. – В этом черном дыме ты все равно ничего не увидишь. Здесь безопаснее.

Взрывы и крики становились все ближе. Только случайные всполохи огня освещали происходящее. Они прижались к земле, закрыв уши руками.

Но Джеймс все равно слышал крики. Может, это парни из третьего подразделения? Билли, Чад, Мик, Сэм, Винсент и Альф?

Где сержант Мак-Кендрик? Что-то случилось? Если никто не отведет их в безопасное место, они умрут здесь. Они не могли покинуть свой пост без приказа.

Рев снарядов разрывал барабанные перепонки. Их винтовки, пользы от которых было примерно столько же, сколько от зубочисток, лежали у них под ногами. Если бы они спрятались в блиндажах, взрыв снаряда мог бы превратить их укрытие в гробницу. Из траншеи их хотя бы могли вытащить.

Они вдохнули пропитанный дымом воздух, как в последний раз.

Афродита

Из Парижа – 21 марта, 1918

Окна спальни затряслись.

Хейзел проснулась в темной комнате, которую она делила с Колетт.

Окна продолжали трястись.

Часы на прикроватном столике показывали 4:45 утра.

Хейзел опустила босые ноги на холодный деревянный пол. Она подошла к окну и отдернула занавески. Подняв задвижку, она распахнула рамы и наклонилась навстречу холодному утреннему воздуху.

Весь город содрогался от мерного грохота. Внизу, на улице, залаял пес, и другая собака ответила ему откуда-то издалека.

Землетрясение?

Холод пробрался под кожу. Она слышала, как открываются соседние окна. Колетт зашевелилась в своей кровати.

Звук шел с севера. Он не прекращался, словно где-то вдалеке снова и снова сходила лавина.

Наконец, Хейзел поняла, что это грохот тяжелых орудий. Безостановочный огонь. Они обстреливают северные траншеи.

Джеймс.

Арес

Переданы французам – 21 марта, 1918

Наконец момент настал.

К двадцать первому марта пятнадцатый пехотный полк Национальной гвардии Нью-Йорка прибыл в Конантр, в регион Живри-ан-Аргон, где объединился с остальной дивизией, которая пришла прямо из Сен-Назера.

У них было новое название. Теперь они стали триста шестьдесят девятым пехотным полком Соединенных Штатов. По-другому: 369e Régiment d’Infanterie US. Их передали под командование французской армии.

Французская и британская армии умоляли Соединенные Штаты прислать подкрепление, но генерал Першинг отказался передавать командование американскими войсками другим странам. Он нес ответственность за своих людей и должен был не только вести, но и защищать их, насколько это возможно. Он не хотел, чтобы американцы становились пушечным мясом для неамериканских генералов.

Но он мог пожертвовать черным полком.

Арес

Туман – 21 марта, 1918

Тяжелые орудия не остывали часами. Гаубицы и полевые орудия искали Джеймса.

Оставалось только ждать. Вокруг не было более – или менее – безопасных мест.

Свозь дым, грязь и смятение солнца почти не было видно, пока примерно в семь утра не наступило временное затишье. Орудия прекратили обстрел. Небо прояснилось, но на землю опустился туман. Холодный, влажный и тяжелый, он повис над траншеями. Джеймс даже не мог разглядеть Фрэнка Мэйсона, который сидел в ярде или двух от него.

После продолжительного грохота артиллерии, тишина оглушала. Туман приглушал все звуки. Воздух стал таким влажным, что Джеймсу начало казаться, будто он медленно тонет.

Послышались низкие голоса. Крики «Медик!» и «Носилки!» прорезались сквозь густой туман и затихали, так и не достигнув тех, кто мог бы помочь.

– Мэйсон, – прошептал Джеймс.

Мэйсон оказался совсем рядом.

– Тихо, – прошипел он. – Они идут.

Джеймс смахнул холодную росу со своей винтовки и прикрутил штык.

Где-то внизу прогремела граната. Чад и Билли. Они пошли в ту сторону. В порядке ли они? Его пульс участился. Как ему предупредить друзей об опасности и не навлечь беду на всех них?

Они тихо спрыгнули в траншеи. Как кубик льда, брошенный в напиток. Призрачные фигуры в сером, напичканные гранатами, винтовками и патронами. Их шлемы были раскрашены в камуфляжный цвет.

Штурмовики. Элитные солдаты, вооруженные до зубов. Они не брали пленных. Только убивали.

Их было двое. Джеймс видел их, но они не заметили его. Они то появлялись в поле зрения, то исчезали в тумане, держа револьверы наготове.

Джеймс поднял винтовку. Они были всего в нескольких ярдах.

Кто-то двинулся с места. Они повернулись. Это оказался Мэйсон, который не видел штурмовиков.

Джеймс нажал на курок.

Один немец упал.

Второй поворачивается.

Джеймс взводит курок.

Немец делает то же самое.

Джеймс поднимает винтовку.

Треск.

Мэйсон бьет немца прикладом по руке.

Если Джеймс выстрелит, он может убить Мэйсона.

Приготовься.

Целься.

Выпад вперед.

Проверни штык.

Убей.

Убей.

Убей.

Открывается рот,

голубые глаза смотрят на него

с искренним удивлением,

а из разорванного горла на серую форму льется кровь.

Он убил первого штурмовика, выстрелив в шею. Штурмовики носят броню. Шея и подмышки уязвимы.

– Спасибо, дружище, – говорит Мэйсон.

Мэйсон забирает револьверы штурмовиков. Военные трофеи. Он надевает на себя пояс с гранатами и протягивает все еще горячий револьвер Джеймсу. Джеймс опускает курок и засовывает его за пояс.

Теперь они слышат: огневые линии в осаде. Логично, ведь штурмовики захватывают линию поддержки.

Чад и Билли забегают в их траверс.

– Вы в порядке, парни? – спрашивает Чад Браунинг.

– Где Мак-Кендрик? – недоумевает Билли Натли.

Еще шаги. Запах, звук.

– Вниз! – кричит Мэйсон.

Струя пламени поднимается над траншеей. Штурмовик с огнеметом. Flammenwerfer. К его спине прицеплен жидкий огонь, который достает на несколько ярдов вперед.

Джеймс ползет вперед с винтовкой в руках. Нет времени смотреть.

Он целится в лицо.

Безголовое тело немца падает вперед, а огнемет все еще изрыгает огонь. Чад кричит.

– Назад! – кричит кто-то. – Назад!

Чад корчится от боли на дощатом настиле. Мэйсон и Натли бросаются к товарищу и сбивают с него пламя. Запах паленой плоти напоминает Джеймсу о еде, о жареном мясе.

– Нам нужны носилки, – Билли бледнеет и задыхается.

Мэйсон качает головой.

– Здесь нам носилки не достать.

Джеймс убирает винтовку за спину.

– Положите его мне на спину, – говорит он. – Положите его на меня и отступайте. Я пойду за вами.

– Я его понесу, – вызывается Билли.

– Чтобы вас обоих убили? – говорит Джеймс. – Ты слишком большой. Пригнись как можно ниже и выбирайся отсюда. Вот, понеси мое снаряжение. Прикрой меня, ладно?

– Он прав, Билл, – соглашается Мэйсон.

– Положите его мне на спину, – Джеймс обращается к Мэйсону. – Пора уходить.

Чад Браунинг прекратил кричать. Его одежда расплавилась и намертво прилипла к коже. Мэйсон снимает свой плащ и заворачивает в него Браунинга, а затем они взваливают его на спину Джеймсу. Руки Чада безвольно повисли, а его голова бьется о затылок Джеймса. Его тело совсем легкое. Кажется, он весит не больше обычного ранца.

– Третье подразделение, – зовет Фрэнк Мэйсон – их новый безоговорочный командир.

Из тумана появляются знакомые фигуры.

– Где Альф? – спрашивает Мэйсон. – Где Сэм?

Винс Рован качает головой.

– Граната.

Бассет-хаунда больше нет.

– Мертвы? – Мэйсон наблюдает за их лицами. – Ясно, – он указывает на север. – Ход сообщения в той стороне. Билл, ты первый, потом Мик, потом Джеймс. Поглядывайте наверх: там могут быть немцы. Винс, ты следующий, а я – прямо за тобой.

Билли Натли, со штыком наготове, ведет их отступление. Его широкая спина исчезает в дыму. Мик Веббер, Джеймс с грузом, Винс Рован и Фрэнк Мэйсон следуют за ним. На востоке, где занимается туманный рассвет, снова начинает реветь немецкая артиллерия.

Арес

Джесси Джеймс – 21 марта, 1918

Ход сообщения превратился в кошмар наяву. Все вокруг было липким от крови. Санитары-носильщики, отступающие к перевязочному пункту, толкались с подкреплениями, выступающими в сторону фронта. Наверху все кишело немецкими штурмовиками. Густой туман закрывал обзор, поэтому британские солдаты стреляли во все, что двигается. Но они были не в состоянии заметить гранатометчиков.

Джеймс мог думать только о Чаде Браунинге, болтающемся у него за спиной. Должно быть, он в агонии. Энергичный, смешной Чад. «Кто б не хотел солдатом стать? Даже жалко плату брать!»

Они добрались до группы Красного Креста и передали Чада медикам. Его тело прожгло дырки в плаще, как будто он все еще горел. Но он был жив. Они больше ничего не могли для него сделать.

– Третье подразделение. Это вы?

Перед ними появились Клайв Моредиан и коренастый Бенджи Пакер.

– Соберитесь, мои дорогие, – сказал Клайв. – За штурмовиками и заградительным огнем следует немецкая пехота. Они захватили участок огневой линии, но мы вернем его обратно.

– Огневой линии? – переспросил Мик. – Штурмовики только что вышвырнули нас из линии поддержки!

Рядовой Моредиан пожал плечами.

– Обычно штурмовики надолго не задерживаются, – сказал он. – Давайте-ка вернемся до того, как фрицы начнут переставлять мебель по своему вкусу.

– Ребята, вы знаете, что случилось с сержантом Мак-Кендриком?

– Говорят, он ранен, – сказал Бенджи Пакер. – У него тяжелая контузия от взрыва в офицерском штабе. Может и выживет.

Они последовали за вторым подразделением по душным, забитым тоннелям хода снабжения. Прямо позади них взорвалась граната.

– С меня хватит, – объявил Мэйсон. – Вы, ребята, идите, а я залезу наверх и разберусь с этим ублюдком, который стреляет гранатами. Подсади меня, Олдридж.

Джеймс замер.

– Там ты будешь у него прямо на прицеле, Фрэнк.

– Быстрее! – крикнул Бенджи. – Вы застопорили движение в траншее.

– Давай я пойду, – не унимался Джеймс. – Я лучше стреляю, и у меня нет жены и ребенка.

– Хватит хвастаться, Джимми, – огрызнулся Клайв. – Кто из вас пойдет?

– Мы оба, – ответил Мэйсон. – Наш Джесси Джеймс[28] разберется с немцами, а я его прикрою.

– Присоединитесь к нам позже, – сказал Моредиан. – Есть патроны? Хорошо. Вперед.

Билли сплел пальцы и поднял Джеймса над тыльным траверсом. Выбравшись наверх, он сразу же лег на живот. Его все еще скрывал туман, но без стен траншеи он почувствовал себя голым и уязвимым. Когда-то он ненавидел траншеи. Теперь он чувствовал себя потерянным.

Фрэнк Мэйсон вынырнул из траншеи и хлопнул Джеймса по спине.

– Прости, дружище, – сказал Фрэнк. – Ничего личного.

Они вгляделись в туман сквозь прицелы своих винтовок.

Арес

Снайпер в снегу – 21 марта, 1918

Каково это – быть снайпером в снегу?

Туман был густым и непроглядным, как снежная стена. Эта чистая белизна приглушила звуки смерти и разрушения, словно плотное одеяло. Какая ужасная шутка.

Джеймс не хотел становиться снайпером. Но, так или иначе, он им стал. Снайперам нужны отвлекающие обстоятельства. Им нужны прикрытия, которые смогут защитить их, пока они наблюдают, выжидают и убивают. Но Джеймс оказался прямо в разгаре боя.

Джеймс с Фрэнком медленно ползли вперед.

– Ну давай же, фриц, где ты? – шептал Мэйсон.

Джеймс поднял руку, призывая товарища замолчать. Вокруг грохотала артиллерия и кричали солдаты, поэтому он не мог услышать шагов или хруста ветки, как на ночном дежурстве. Но, может быть…

Вон там. Вдалеке крадется человек в серой форме, прицеливаясь из огромного оружия. Винтовочный гранатомет.

Джеймс прицелился в сердце. Стрелок упал, как подкошенный.

– Быстрей, быстрей, – зашипел Мэйсон. – Теперь они знают, что мы здесь.

Они прижали к себе винтовки и откатились на несколько ярдов.

Штурмовик прокрался прямо рядом с тем местом, где только что лежал Джеймс.

Щелкнул револьвер Мэйсона. Немец повалился на бок, а из его виска заструилась кровь.

– Отличный выстрел, – пробормотал Джеймс.

– Ты не единственный, кто знает, как обращаться с оружием.

Они снова перекатились и замерли.

– Теперь они знают, что здесь засада, – прошептал Мэйсон.

Не было видно никакого движения, но в густом тумане кто-то прятался. Джеймс чувствовал это.

С помощью знаков он показал Мэйсону:

«Оставайся здесь. Наблюдай. Я пойду в ту сторону. Прикрой меня».

Мэйсон кивнул.

Дюйм за дюймом Джеймс отползал от Мэйсона, пока не оказался на расстоянии трех ярдов. Туман, освещенный лучами утреннего солнца, стал прозрачнее. Джеймс видел Мэйсона, наблюдающего за ним.

Вдруг он увидел то, что не видел Мэйсон.

За спиной его товарища возвышался штурмовик, уже приготовивший винтовку.

У Джеймса не было времени разворачивать свою винтовку. Свободной левой рукой он достал немецкий револьвер. Прежде он никогда не стрелял с левой руки.

В один молниеносный момент он взвел курок и выстрелил немцу в грудь.

Покачнувшись, штурмовик исчез в тумане. От неожиданности Мэйсон подскочил и встал во весь рост.

Свист снаряда. Серебряная вспышка.

Взрывная волна отбросила Джеймса, засыпав его грязью.

Когда дым рассеялся и Джеймс протер глаза, Фрэнка Мэйсона больше не было. От него остался только шлем, пара рваных сапог и обуглившийся молитвенник.

Декабрь 1942

Телеграмма

Тяжелая ночная тишина повисла в номере отеля.

Камин потух, и в комнате почти непроглядная тьма. Только кожа богов переливается неуловимым блеском.

– Аделаида Саттон Мэйсон, – говорит Афродита. – Я помню ее. У нее было тяжелое детство. Жестокий пьяница-отец. Она могла бы оказаться в объятиях дурного мужчины, но появился Фрэнк, – она смахивает слезинку. – Вместе они провели три очень счастливых года. У них было двое детей.

– Двое? – Арес поднимает глаза. – На фотографии Мэйсона был только…

– Она написала ему письмо, – объясняет Афродита. – Она забеременела. Помнишь? Его травму? Он ненадолго вернулся домой.

Все боги-мужчины в этой комнате – отцы. Может, они не лучшие из отцов, но все же у них есть чувства.

Перед их глазами появляется картина. Звонок в дверь. Тощий мальчишка стоит на ступеньках дома, а его велосипед прислонен к коновязи на обочине. В руках он крутит бумажный конверт. Молодая жена со смешливыми глазами выглядывает из-за приоткрывшейся двери.

Аид

На пляже

Рядовой Фрэнк Мэйсон оказался в моем царстве довольно неожиданно.

– Что случилось? – спросил он. – Где Джеймс?

Его все еще окружал туман, но в воздухе больше не несло дымом и порохом. Наоборот, пахло зеленью и влагой. Он поднялся на ноги и сделал шаг вперед.

– Джеймс? – позвал он. – Ты там?

Не было слышно взрывов и выстрелов. Только тихая природа, но тихая лишь на первый взгляд. Пение птиц, жужжание насекомых, шелест деревьев на ветру.

Туман растворился. Фрэнк увидел перед собой поле с темной травой и хрупкими белыми цветами. Он чувствовал соленый запах моря. После многих месяцев в траншеях, оно манило его.

И он побежал.

Фрэнк достиг берега и обнаружил, что его ноги босы, а сам он одет в легкую майку и шорты. Именно в такой одежде он привык выходить в море на рыбачьих судах. Под ногами он ощущал влажный песок, а в лицо летели соленые капли.

– Я дома, – сказал он.

На пляже было пусто. Стоял ранний вечер: то время, когда полдень медленно движется к сумеркам. Вдоль воды шла женщина, ведя за руку ребенка.

– О нет, – сказал Фрэнк. – Нет, нет, нет!

Возникла новая картина. Старый моряк, которого он знал много лет назад, когда впервые присоединился к команде.

Мое присутствие его не удивляло. Каждая душа знает, что, в конце концов, мы с ней встретимся.

– Я мертв, не так ли? – Он повернулся ко мне. – Эти ублюдки все-таки до меня добрались!

Я кивнул.

– В каком-то смысле, да.

Он упал на песок и зарыдал.

– Моя бедная жена совсем одна, – всхлипнул он. – Мой маленький сын никогда не увидит отца. А малыш! – Он умоляюще посмотрел на меня. – Кто о них позаботится?

– Они научатся заботиться сами о себе.

Это его не утешило.

– Им будет тяжело, – сказал он. – Не притворяйся, что это не так.

– Им будет тяжело, – согласился я. – Тебе нужно послать им успокоение и помощь. Все, что бы ты сделал для них, если бы мог.

Он посмотрел на меня.

– Разве это возможно?

– Да, – ответил я. – Если ты очень сильно этого захочешь.

Фрэнк Мэйсон смотрел на свою семью. Его сын сел на берегу и начал строить замок из песка.

– Утешься, – сказал я ему. – Помни: сон делает их ближе к тебе.

Его глаза наполнились надеждой.

– Как и детство, – добавил я. – Дети все видят.

Малыш повернулся к Фрэнку и одарил его слюнявой улыбкой. Он почувствовал присутствие отца.

– И остерегайся кошек, – сказал я ему на прощание.

Сомневаюсь, что он меня услышал.

Аид

Именные жетоны – 21 март, 1918

Они нашли Джеймса, когда уже стемнело.

Он оказался в резервных траншеях, в сотнях ярдов от того места, где он выбрался на поверхность. Юноша не знал, как там оказался.

После медицинского осмотра выяснилось, что он не ел и не пил целый день. Он лежал в блиндаже, свернувшись клубком, и отказывался выходить.

Но ему пришлось. Немцы захватили часть траншей и продолжали наступать на Пятую армию. Британские войска отступали. Если бы он остался в траншеях – попал бы в плен.

Он направлял винтовку на каждого, кто пытался вытащить его из блиндажа. Джеймсу повезло, что за такое поведение офицер не застрелил его на месте. Они не могли замедлять отступление, точно так же, как и не могли позволить своим солдатам стать пленными и, возможно, выдать их секреты.

Но рядовой Джеймс Олдридж не знал никаких секретов.

– Где Мэйсон? – вот и все, что он говорил. – Кто-нибудь видел Мэйсона?

Офицер, которому поручили вытащить Джеймса из укрытия, оказался намного гуманнее, чем многие его сослуживцы. Он уговорил юношу отдать свои именные жетоны, чтобы можно было найти кого-нибудь из его знакомых. Тот повиновался. На жетонах было выгравировано имя рядового Д. Олдриджа, Пятая армия, седьмой корпус, тридцать девятая дивизия, рота «Д». Очень скоро они и в самом деле нашли солдата, который его знал: рядового Билла Натли. Билли попытался уговорить Джеймса выйти. Когда уговоры не сработали, Билли полез за ним сам. Джеймс без возражений отдал винтовку товарищу, и Билли вытащил его из блиндажа.

Прижавшись к груди Билли, Джеймс затрясся. Ночная бомбардировка была похожа на оранжевый салют.

– Все в порядке, Джим, – сказал Билли своему товарищу. – Все в порядке.

– Ты видел Мэйсона?

– Нет, – ответил Билли.

Он почти что добавил: «Я уверен, что с ним все хорошо», – но я запретил ему. Ложь – плохое утешение. Особенно, когда в сознании уже отпечаталась правда.

Билли привел его в палатку Красного Креста. Джеймс лежал там, дрожа и подергиваясь под одеялом. Когда к его кушетке подошла медсестра, он резко сел, взял ее за руки и спросил:

– Вы не видели Фрэнка Мэйсона?

– Успокоительное! – позвала медсестра.

Санитар опустил стальной шприц в бутылочку и набрал какой-то жидкости. Джеймс почувствовал острый укол в руку и провалился в темноту.

Антракт

Афродита

Судьба конкретных писем

Когда в хижину досуга Юношеской христианской организации пришло письмо из Экс-ле-Бена, адресованное Колетт Фурнье, миссис Дэвис постаралась взять себя в руки. Конечно, письмо могло быть от любого американского служащего, но, скорее всего, его написал один из черных солдат, которые уехали туда выступать.

Поэтому, вместо того, чтобы переслать письмо мисс Фурнье, она отправила письмо штаб-сержанту Сен-Назера, не забыв прикрепить свою жалобу. Черные солдаты проявляли распутное поведение, и командованию американской армии следовало взять на себя ответственность за это проблему с неграми.

Штаб-сержант не нашел в письме ничего, кроме нотного листа с музыкой без слов, и, закатив глаза, выбросил его в мусорное ведро.

Письмо от рядового Д. Олдриджа, служащего Пятой армии, было адресовано мисс Хейзел Виндикотт. Патриотическое сердце миссис Дэвис разрывалось от жалости к молодому человеку.

Д. Олдридж, верно служащий королю и стране, заслуживал лучшего, чем тратить свое расположение на такую девушку, как Хейзел. Может, она была немного симпатичной и умела играть на пианино (хотя миссис Дэвис слышала и получше). Но она не была достойной партией.

Поэтому миссис Дэвис отправила письмо обратно, приложив свою записку, объясняющую, что мисс Виндикотт с позором исключили из организации за развлечение мужчин с дурной репутацией после отбоя. Они не стала добавлять, что как минимум один из этих мужчин был черным, чтобы не ранить мужскую гордость рядового Олдриджа. Миссис Дэвис также упомянула, что Хейзел не оставила никакого адреса.

Еще один перебой в доставке писем не имеет ничего общего с миссис Селестиной Дэвис.

После того, как новости о бомбардировке достигли Парижа, Хейзел написала Джеймсу десятки писем, умоляя его ответить, чтобы она знала: он в безопасности. Все они были адресованы в Пятую армию, но в их рядах царил такой хаос и неразбериха, что письма Хейзел так и не дошли до Джеймса. В тот момент были потеряны тысячи писем. Когда, наконец, пыль улеглась и потерянные письма начали раздавать получателям, никто не смог найти рядового Джеймса Олдриджа.

Акт четвертый

Арес

Шоколад – 24 марта – 5 апреля, 1918

Через несколько дней страницы парижских газет наводнили ужасные новости.

Британская Пятая армия, стоявшая между Гузокуром и рекой Уаза, потерпела ошеломляющее поражение. Весенняя наступательная операция, которую немцы назвали «Операцией Михаэль», уничтожила Пятую армию. Немцы оттеснили англичан почти на шестьдесят миль.

Шестьдесят миль потеряно! После нескольких лет мнимого постоянства.

Еще хуже были десятки тысяч жизней, потерянные с обеих сторон, всего за несколько дней сражений. Поражение оказалось настолько разгромным, что Пятая армия была распущена.

Поверхностные знания французского позволяли Хейзел читать газеты, и последние новости с фронта заставили ее цепенеть от ужаса. Целая армия была распущена из-за поражения и массовых потерь. Был ли Джеймс среди погибших? Девушка отказывалась в это верить. Но Пятой армии больше не существовало, и она не знала, что ей думать.

Неужели немцы победят в этой войне? И это после того, как столько смелых британских солдат пожертвовали своими жизнями.

Но если в этой тьме и можно было найти проблеск надежды, то, без сомнения, им стали союзники, которые остановили напор вражеской армии. Немцам не удалось захватить город Амьен или добраться до северных портов. Британский флот все еще держал свои позиции. Антанта считала это самым важным достижением. Париж все еще оставался в безопасности от немецкого дальнобойного оружия.

Отступление на шестьдесят миль, несомненно, стало удручающей потерей для британской армии, но потерянная территория не представляла для немцев особого стратегического значения. Их штурмовики и пехота продвинулись довольно далеко, и линия снабжения просто не успевала за ними. Вскоре немцы оказались в затруднительном положении: голодными и окруженными.

Они разграбили запасы, оставленные британцами, и нашли в них мясо, шоколад, сигареты и даже шампанское. Немецкие командиры убеждали своих солдат, что войска Антанты голодают так же сильно, как и они сами. И вот после четырех лет войны, у них появилась возможность насладиться жизнью, пока их семьи в Германии голодали.

Может, шестьдесят миль захваченной территории и подняли боевой дух немецкой армии, но он был быстро уничтожен шоколадом из английского сухого пайка.

Война – это боевой дух. Война – это ресурсы. Война – это шоколад.

Немецкая пропаганда убеждала своих людей, что они выигрывают войну, но простых солдат было не провести. Если британцы пили шампанское и ели шоколад, пока немцы пили заменитель кофе, сваренный из ореховой скорлупы и угольной смолы, то все было кончено. И хотя до окончания войны оставалось еще девять месяцев и четыре миллиона потерь, она уже была окончена.

Аид

Исчезновение – 22–25 марта, 1918

В следующие дни шприц появлялся все снова и снова.

Джеймс просыпался от яркого дневного света или посреди ночи, не понимая, где находится. Его сны перешли границу между грезами и реальностью: голубоглазый немец. Немец с огнеметом, направленным на Джеймса. Нет, на Хейзел.

Хейзел. Где она? Ушла, ушла. Вот она стоит перед ним, а затем, яркая вспышка – и ее больше нет.

Нет, это был Фрэнк. Спасибо, господи, что это не Хейзел, но, боже, это был Фрэнк.

И еще звон. В его ушах звенел свист летящих снарядов. Они не приземлялись и не взрывались, но продолжали лететь в его сторону. Звон заполнил его сознание. Он метался на влажных простынях, но его запястья были привязаны к кровати. На нем была тонкая больничная сорочка. Слишком тонкая: такая не остановит вражеские ракеты. Где его одежда?

Ему нужно было выбраться. Спрятаться. Он был слишком уязвим.

Нет, нет. Он в госпитале. В госпитале безопасно.

Затем прозвучал настоящий взрыв. Доктора и медсестры заметались по коридорам, пациенты закричали.

Какие-то фигуры поспешили к его кровати и отвезли его к грузовику. Грузовик сотрясся от удара, и он закричал. В полутьме мелькнул блестящий шприц, и руку кольнул очередной обжигающий укол. Нечеткая картинка окончательно расплылась перед глазами, и Джеймс исчез.

Аид

Ставки на лошадиные скачки – март – апрель 1918

Мистер и миссис Виндикотт с Гранди-стрит, в лондонском районе Поплар, благодарили звезды за то, что их единственному ребенку не придется столкнуться с опасностями войны. Она – тихая девочка, посвятившая себя игре на пианино, переживет это страшное время и останется невредимой.

А потом она начала хранить от них секреты, влюбилась в солдата, бросила занятия по фортепиано и убежала во Францию, записавшись волонтером в благотворительную организацию. Миссис Виндикотт перестала спать по ночам, думая о том, какие несчастья могут выпасть на долю ее дочери.

Ее письма были наполнены любовью к родителям и беспокойством за ее бедного солдата.

Скоро они начали покупать в лавках «Еженедельный список потерь». («Лондон Таймс» перестали выпускать этот список с ежедневной газетой. Он стал таким длинным, что просто не оставлял места для других новостей.)

Возможно, другие семьи Британии изучали этот список с большей тревогой в сердце, но каждую неделю Виндикотты брали увеличительное стекло и искали в нем Д. Олдриджа (Челмсфорд). Для них этот юноша был просто именем на бумаге, но он много значил для Хейзел, и они начали любить его, ради нее.

Выберите любое имя и начните следить за ним, молиться за него и благодарить небеса каждый раз, когда не находите его в списке погибших. Очень скоро вы начнете испытывать к нему чувства, которые можно назвать любовью. А как иначе?

Азартный игрок на лошадиных скачках, с алчным интересом наблюдающий за победами и увечьями Синего Василька (Золотой кубок Аскота 1906) или Аптекаря (1915), поймет, что я имею в виду. Все, кто вырастил поколение, погибающее на войне, были азартными игроками на лошадиных скачках.

Аполлон

Эмиль – 22 марта – 13 апреля, 1918

Обри решил, что письма с нотами вместо слов, особенно после такого долгого молчания, будет недостаточно. Поэтому он написал еще одно, но так и не получил ответа.

Как ни странно, фронт пошел Обри на пользу. Их французский наставник, Эмиль Сигаль, оказался весельчаком. Эмиль был очень poilu (волосатым): его голову обильно покрывали густые кудри шоколадного цвета. А какие рожи он строил! Эмиль пародировал строгих немецких солдат, манерных французских офицеров и весь состав триста шестьдесят девятого пехотного полка (он называл их «Сэмми» в честь Дяди Сэма), который не мог справиться с ежедневной порцией вина, выдаваемого французским служащим. Сэмми слишком быстро пьянели от крепкого французского вина. Но Обри не нужно было напиваться, чтобы посмеяться над шутками Эмиля.

В каком-то смысле, это было чудом. Недели пролетали одна за другой, но боль от смерти Джоуи и ужасная вина, давившая на Обри, никуда не исчезали. Но после двух месяцев время, работа и дружба облегчили его страдания, и он снова начал смеяться. Они с Эмилем быстро изобрели свой собственный язык, состоящий из заученных французских и английских фраз. Однажды Обри перепутал французское слово «ветер» (vent) со словом «вино» (vin) и сказал Эмилю, что хотел бы еще немного ветра после ужина, s’il vous plait. Из-за этого Эмиль обязал его громко и показательно пукнуть. Если бы они задействовали огонь – из этого вышел бы неплохой Flammenwerfer.

Бобы на ужин. Хорошие времена.

Эмиль научил Обри, как выживать на фронте. Различать все виды тяжелых снарядов, а также знать разницу между взрывами и газом. Как прятаться на открытой местности и отличать шум ветра в листве от крадущегося неприятеля. Как нагреть консервную банку и опустить туда собранных с одежды вшей, чтобы они подпрыгивали, как попкорн.

В Маффрекуре, где стоял их лагерь, Обри нашел пианино в разрушенной таверне. Оно было не в лучшем состоянии, но Обри, вместе с другими солдатами роты «К», устроил для Эмиля целое импровизированное представление.

После этого Эмиль начал хвастать своим товарищем-пианистом перед всеми, с кем заговаривал. Наблюдая за тем, как эти poilus танцуют под свой первый джаз, Обри с трудом сдерживал смех. Обри научил их фокстроту, чтобы в случае преждевременной смерти они не выставили себя дураками перед райскими вратами, танцуя как компания клоунов с тяжелым артритом.

До того, как тринадцатого апреля 1918 года их отправили в траншеи, Обри выступал каждый вечер. Эмиль так ловко организовывал концерты, что после войны мог бы стать антрепренером. Он точно знал, как привлечь зрителей. А Обри нравилось всеобщее внимание.

В Шампани было спокойно, и они считали себя везунчиками. Они не слышали военных барабанов, грохочущих над северными траншеями. В основном, они скучали, не зная, чем себя занять. Кроме смерти Джоуи, единственной болью в сердце Обри было молчание Колетт. От нее так и не пришло ни одного письма.

Афродита

Любая работа подойдет – 29 марта, 1918

Хейзел с Колетт молча бродили по улицам Парижа, взявшись за руки и оплакивая свои утраты, но уже через неделю им пришлось взглянуть в лицо реальности и найти военную работу. Любую. Какую угодно.

Это было непросто.

Все хотели знать, что бельгийка и англичанка делают в Париже. Наверняка они уже занимались военной работой, но чем именно? Почему у них нет рекомендаций? На прошлом месте работы у них возникли какие-то проблемы?

Колетт с головой ушла в свое горе и не могла выболтать для них рабочие места, а Хейзел не умела давать неопределенные, уверенные и не совсем честные ответы. Приемные комиссии видели ее насквозь и отклоняли ее кандидатуру.

Наконец, они нашли организацию, которая отчаялась настолько, что принимала любую помощь. Это была черная, низкооплачиваемая работа, на которую не согласились бы другие волонтеры. Такое не одобрили бы ни родители Хейзел, ни тетя Соланж. Но это все, что им удалось найти. Их работа никак не содействовала победным достижениям и не помогала солдатам.

По крайней мере, союзническим солдатам.

Они начали работать на кухне в отделении Красного Креста, которое отвечало за концентрационные лагеря для немецких военнопленных.

Аид

Розовая комната – 12 апреля, 1918

Тишина напугала Джеймса. Тишина и чистота.

Его простыни были белыми и идеально отглаженными. Голубая пижама оказалась приятной на ощупь.

«Я умер, – подумал он. – Это небеса».

Больница – это небеса?

Освещенная солнцем комната оказалась чистой и опрятной, а стены были покрашены в розовый цвет. На прикроватном столике стояла ваза с ромашками. Никакого артиллерийского обстрела, только шум города за окном.

В комнату вошла медсестра. На ней было серое платье, белый передник и короткая красная накидка. На руке медсестры белела нашивка с красным крестом, а ее волосы были спрятаны под белой косынкой.

– Ты очнулся, – сказала она. – Хочешь воды?

Они налила ему стакан, и он осушил его одним глотком. Когда вода оказалась у него на языке, он понял, как сильно пересох его рот. Джеймс протянул ей стакан, и она снова наполнила его водой.

– Какой сегодня день? – спросил он и не узнал свой хриплый голос.

– Двенадцатое апреля, – ответила она.

Он покачал головой. Двенадцатое апреля. Сражение… когда оно было?

Воспоминания о траншеях обрушились на него, как лавина. Нет, нет, нет, нет.

Медсестра коснулась его руки своими холодными пальцами и убрала ему волосы со лба.

– Все хорошо, – сказала она. – Здесь ты в безопасности. Совсем скоро ты встанешь на ноги.

– Где я? – прохрипел он.

– Ты в военном госпитале Модсли, – объяснила она. – В Камбервелле, на юге Лондона.

Лондон. Он снова в Британии. Хейзел. Розовые стены напомнили Джеймсу о ней.

Медсестра дала ему тарелку с картофельным пюре, курицей, кремовым соусом и консервированным горошком. После траншейной провизии это казалось невероятным деликатесом.

– Давай-ка посидим в этом симпатичном кресле у окна? – Медсестра помогла ему подняться. – Вот так, – она поставила поднос ему на колени. – Еда вернет тебе силы. Потом можешь посмотреть в окно, на деревья. Это пойдет тебе на пользу.

Медсестра ушла. Он зачерпнул немного пюре и поднес ложку ко рту. Его мама готовила гораздо вкуснее, но после пресной тушенки ему показалось, что это пюре было достойно самого короля. Затем он принялся за курицу, подлавливая горошинки кончиком ножа. Этот нож почти не резал. Джеймс понял, что находится в психиатрической лечебнице. Нельзя выдавать острые ножи сумасшедшим.

Это объясняло и доброе отношение, и розовые стены, и милую медсестру. С ним обращались бережно, как с младенцем. Еда, которая только что казалась ему пищей богов, тут же потеряла вкус.

За окном шелестели зеленые деревья с распустившимися бутонами.

В этот момент вернулась медсестра.

– Приходили твои родители. Они вернутся сегодня вечером.

Золотой отблеск на розовых стенах заставил Джеймса закрыть глаза и медленно вдохнуть. Все вокруг напоминало ему о летних каникулах на морском берегу, у бабушки.

Его родители знали, что он в психиатрической лечебнице, но Джеймс верил, что они будут любить своего сына, даже несмотря на его израненное сердце. Эта мысль принесла ему покой.

Афродита

Капуста в Компьене – апрель – май 1918

Капуста пахнет свежестью и чистотой. Есть что-то приятное в хрустящем звуке нарезаемых овощей и глухом стуке, с которым они падают в огромный чан.

Каждый день Хейзел должна была нарезать три тачки зеленой капусты. Около двух сотен фунтов капусты в день. Ее руки покраснели и огрубели от капустного сока.

И все же капуста были лучше лука. Хейзел не могла справиться с луком, поэтому этим занялась Колетт. Она нарезала целый тридцатифунтовый мешок лука за день, и ей приходилось надевать пилотные очки, чтобы не плакать в суп.

После капусты и лука, они чистили и нарезали картофель. Иногда в суп попадали мясные кости, и немецкие заключенные, стоявшие в очереди за ужином, издавали радостные возгласы. Из этого и состояла жизнь в Компьене.

В лагере Компьен содержалось восемь тысяч немецких военнопленных. Они жили в дырявых бараках, съедали свои хлебные краюхи еще до рассвета и работали весь день. Французское правительство распорядилось, чтобы они чинили дороги и прокладывали железные пути. К вечеру мужчины были совершенно истощены. Хейзел и Колетт разливали серый суп по мискам.

Хейзел не могла смотреть на этих жалких, несчастных людей, истощенных войной и заключением.

Теперь она видела немцев каждый день. У них были яркие голубые глаза и косматые бороды. Каждый раз, когда девушка наливала суп в миску, она слышала их «Danke, Fräulein» и никак не могла понять, почему они вместе с британскими и французскими солдатами убивали друг друга уже несколько лет подряд.

Конечно, она знала, какие ужасы творила немецкая армия в Бельгии. Она знала, какую жестокость они продемонстрировали в 1914 году. Но это были не заключенные лагеря Компьен. Как одна нация могла произвести на свет и мирных людей, и безжалостных убийц?

У них были матери, сестры, возлюбленные, работа, хобби и домашние питомцы. Любимые песни, еда и книги. Почему они должны умирать? Почему наши парни должны умирать?

Для Колетт обслуживание немцев было агонией. Вглядываясь в их лица, она видела тех людей, которые направляли свои револьверы на ее отца, брата, друзей. Она не могла их простить, но она их кормила.

«Если бог хочет, чтобы мне было еще больнее, то у него ничего не выйдет. Я больше ничего не чувствую, – думала она. – Прощение, которого он требует от всех нас, не имеет ничего общего с капустным супом».

Хейзел не говорила по-немецки, зато говорила Колетт. Она понимала, когда они проклинают Францию и Британию, бормоча оскорбления себе под нос.

Некоторые из них говорили по-английски, с британским или американским акцентом. Иногда они разговаривали с Хейзел, и она старалась казаться веселой. Девушка надеялась, что, если Джеймс попал в плен, кто-нибудь делает для него то же самое. Она молилась, чтобы кто-нибудь о нем позаботился.

Другие заключенные не обращали на нее внимания, а некоторые открыто грубили девушке или бросали на нее пошлые взгляды. Она не понимала, что они бормочут, но догадаться было не сложно.

После оживленного Сен-Назера и сверкающего Парижа Компьен казался серым и скучным. После вечерней уборки они шли в ближайшее общежитие, куда поселил их Красный Крест. Они разговаривали, писали письма и играли в карты. С ними жили еще восемь девушек: все они были француженками, служащими в качестве медсестер, машинисток и прачек. Они вели себя дружелюбно.

Только приближение весны принесло некоторое облегчение. Листья начали зеленеть, а первые ростки пробивались сквозь заледеневшую землю. В воздухе запахло дождем и свежей зеленью, которая, для разнообразия, не была капустой. Можно было бы сказать, что вместе с весной расцветала новая надежда, но Колетт и Хейзел так и не получили никаких новостей об Обри и Джеймсе.

– Эта работа – наше наказание, – сказала Колетт, когда они шли на работу одним ранним утром. – Если бы мы не пустили Обри в нашу хижину, мы бы все еще были там.

Хейзел с изумлением посмотрела на подругу.

– Ты же не жалеешь обо всем, что произошло?

Колетт покачала головой.

– Я бы сделала это снова. Хотя бы для того, чтобы досадить миссис Дэвис. Но справедливость слепа, – сказала она. – А правила – есть правила. Теперь мы платим за неповиновение. Капустой и луком.

– Если я когда-нибудь уйду с этой работы, – сказала Хейзел, – то никогда в жизни не буду есть капусту, – она засмеялась. – Такая жалость. Раньше она мне нравилась.

Колетт сморщила нос.

– Ffaugh.

– Я скучаю по пианино, – сказала Хейзел. – Интересно, сыграю ли я еще когда-нибудь?

Колетт выглядела озадаченной.

– Не глупи. Конечно, ты еще сыграешь.

Они прошли еще немного, пока впереди не замаячило здание кухни.

– Как ты думаешь, Хейзел, – спросила Колетт. – Может нам нужно просто забыть их и жить дальше?

Хейзел стало страшно оттого, что Колетт озвучила вопрос, который она задавала самой себе.

– Конечно нет! – воскликнула она. – Пока нет никаких доказательств, мы должны сохранять надежду.

– Как долго это продлится?

Хейзел опустила взгляд на свои серые ботинки.

– Пока они не вернутся домой.

Апрель перетек в май, а май стремительно превратился в июнь. Однажды Хейзел решила посчитать, сколько капусты нарезала за это время, и поняла, что ее общий вес приближается к восьми тоннам. Ее руки стали похожи на руки ее матери – красные, огрубевшие и потрескавшиеся.

Однажды вечером, когда раздача супа закончилась, все заключенные разошлись по углам со своими мисками супа, Колетт пошла в ванную, чтобы переодеться, пока Хейзел сливала остатки супа из больших чанов в одну маленькую кастрюлю.

– Можно еще супа? – послышался голос с сильным немецким акцентом.

Хейзел подняла глаза и увидела немецкого заключенного, стоящего в дверях кухни, с миской в руках. Она посмотрела в сторону выхода, где должны были стоять вооруженные охранники. Конечно, они бы не пустили на кухню немецкого пленного, к тому же, в лагере не были предусмотрены вторые порции. Но охранников не было на месте, и Хейзел осталась наедине с немцем. Он выглядел очень голодным.

Немец продолжал стоять у входа, поэтому Хейзел вышла из-за своей стойки и налила суп прямо в его миску. Он бросил миску и прижал ее к стене. Одной рукой он сжал ее талию, а другой – схватил за горло. Кастрюля выпала из ее рук, и горячий суп пролился на юбку. Прежде, чем она успела закричать, он накрыл ее рот своими губами. Хейзел не знала, что ей делать. Она отбивалась, но он был сильнее. Заключенный облизывал ее губы и зубы своим шершавым языком, а потом засунул язык ей в рот.

Она вырывалась и отбивалась, но он был намного сильнее. Все это время он не переставал смеяться над ней, жестоким, ненавидящим смехом.

Ее сознание било тревогу, а шок и отвращение превратились в отчаянный страх. Она почти не могла дышать. Она пиналась, отбивалась и вырывалась. Если никто не придет ей на помощь, он может… Как это вообще могло произойти? Где охранники? Вдруг он отпустил ее.

Двое немецких заключенных оторвали его от Хейзел, оставив ее сползать вниз по стене. Один ударил нападающего кулаком в лицо, разбив ему глаз, а затем и челюсть. Второй немец повалил его на землю и сел ему на грудь, а первый прижал его ноги к земле.

– Уходите, Fräulein, – сказал один из ее спасителей. – Нам очень жаль.

Шум привлек двух французских охранников, и они прибежали из коридора. Колетт вернулась из ванной и в ту же секунду оказалось рядом с Хейзел.

– Этот мужчина напал на вас, мадмуазель? – спросил французский охранник.

Если она скажет «нет», он может снова пристать к ней, или Колетт, или к любой молодой девушке, которая здесь работает. Но если она скажет «да», то охранники могут забрать его туда, откуда он уже не вернется. Международные законы запрещали убивать военнопленных, но в лагерях то и дело случались «происшествия». Некоторых французских солдат устраивало любое оправдание.

Она вытерла рот кулаком. От одного взгляда на мужчину, лежащего на полу и смотрящего на нее с издевкой, ее затошнило. Но она не была готова подписать ему смертный приговор.

– Или они просто подрались?

У нее упало сердце. Теперь даже ее спасители могли быть наказаны. Ей нужен был стакан кипятка и зубная щетка, чтобы смыть с себя его вонь.

– Он был очень груб ко мне, – сказала она дрожащим голосом. – А они защитили меня.

Колетт обрушила на французских солдат поток яростного французского. Что-то вроде «Почему вы оставили мою подругу одну?» и «Она имеет право на постоянную защиту».

Хейзел закрыла лицо руками, пока волны потрясения и отвращения накрывали ее с головой.

– Вы трое, поднимайтесь, – приказал главный охранник. – Вставайте на ноги. Vite, vite.

Ее спасители слезли с нападавшего и поднялись на ноги. Он тоже встал и искоса посмотрел на Хейзел.

– Пошли домой, Хейзел, – сказала Колетт, обняв ее за плечи.

Когда они отошли от территории лагеря, Колетт добавила:

– Давай уедем из этой помойки и вернемся в Париж.

Хейзел была рада согласиться с подругой, пока не вернулась в свою комнату и не нашла письмо от матери, с приложенной к нему вырезкой из газеты.

Аид

Добро пожаловать домой – 6 мая, 1918

После нескольких недель в госпитале Модсли, Джеймса выписали в начале мая.

Все дни слились в один.

Бывали моменты, когда он вообще ни о чем не думал. Может, только о малиновке, севшей на его подоконник. О цветах в вазе.

Его прекратило трясти, и он больше не видел шприца.

По вечерам в общей комнате, где пациенты обычно принимали пищу, включали граммофон. Он играл в шашки с другими пациентами. Иногда они разговаривали друг с другом, а иногда плакали.

На пути в Челмсфорд родители Джеймса сидели по обе стороны от него. Мать взяла его под руку и прижала к себе. Он почувствовал себя маленьким мальчиком.

Увидев Мэгги и Боба, бегущих к нему с крыльца, он заплакал. Боб стал выше, и у него на носу появились прыщи. Мегги немного поправилась, а ее волосы были еще кудрявее, чем раньше. Увидев его слезы, они испугались, что сделали что-то не так. Он хотел им все объяснить, но не смог проронить ни слова, поэтому просто ушел в свою комнату.

Джеймсу казалось, что ему снова тринадцать лет, как его брату. Он смотрел на игрушечных солдатиков, выстроившихся на книжной полке, и ему хотелось смеяться.

Рядом с кроватью лежал его вещмешок, который каким-то чудом нашелся на поле боя. Он вызывал у Джеймса лишь отвращение.

На его письменном столе лежала пачка писем. Он решил оставить письмо Хейзел напоследок, еще не зная, принесет оно радость или боль.

Первое письмо было от рядового Билли Натли.

Дорогой Джеймс. Наш новый сержант дал мне твой адрес. Нас переназначили в Третью армию, под командование генерала Бинга. Наши траншеи не намного дальше прежних, но здесь довольно спокойно. Фрицы задали нам жару, но теперь их силы иссякли, и мы еще держимся. Я получил добрые вести от семьи Чада Браунинга. Он вернулся в Уэльс и потихоньку выздоравливает, но шрамы останутся на всю жизнь. Его родители хотели тебе написать, и я дал им твой адрес. Я рассказал новому сержанту, как ты разобрался со штурмовиками и отнес Браунинга в безопасное место. Мы все сказали, что тебя нужно представить к награде. Гилкрист, как ты, наверное, знаешь, погиб, и Селкирк тоже. Мэйсон пропал без вести. Мы, или, по крайней мере, то, что от нас осталось, все еще здесь. Поскорее выздоравливай и возвращайся к нам, в полк. Не забывай о нас, пока отдыхаешь. Твое здоровье. Билл.

Письмо задрожало у него в руке. Он поспешил открыть следующее.

20 апреля, 1918. Дорогой мистер Олдридж, я пишу вам, чтобы выразить нашу с женой благодарность за то, что вы героически спасли нашего бедного сына Чада. Он все еще восстанавливает здоровье в больнице. Мы надеемся, что он полностью выздоровеет. Под всеми этими бинтами он все еще наш Чад, несмотря ни на что. Мы не знаем, как вас отблагодарить, но, если вам когда-либо понадобится наша помощь – не стесняйтесь об этом сообщить. Искренне ваши, мистер и миссис Боуэн Браунинг, Тенби, Уэльс.

Следующее письмо пришло из армии. Его наградили медалью «За выдающуюся службу». К письму был приложен чек на двадцать фунтов и сообщение о том, что медаль пришлют позже.

Следующее письмо было написано женским почерком, а на конверте стояла пометка Юношеской христианской организации. Он прочел записку миссис Дэвис, обвинявшую Хейзел в неподобающих отношениях с солдатами.

У него перед глазами появился Париж. Поплар. Поезда. Альберт-холл.

Было невозможно поверить, что эта застенчивая пианистка совершила хоть одну из вещей, описанных в письме этой женщины. Должно быть, это ложь. Но почему эта женщина вообще решила написать ему?

Его сердце не могло разбиться еще больше, но где-то в укромном уголке своей души, растерзанной войной, он плакал. Если Хейзел Виндикотт на самом деле не та, кем кажется – во что еще ему верить? Честь, Право и Справедливость уже рассыпались в прах.

Он прочел письмо еще раз.

Джеймс подумал, что милостивая Судьба заставила миссис Дэвис написать все это, чтобы облегчить боль прощания. Если отсутствие писем с его стороны еще не убило в Хейзел те теплые чувства, что она однажды испытывала к нему, то он должен убить их сам. Он больше не заслуживал любви девушки, хорошей или плохой. Он был лишь оболочкой мужчины. Оболочкой мальчика, свернувшегося клубком в маленькой кровати своей детской спальни. Ни одна девушка не захотела бы видеть его рядом с собой.

Он попытался представить, что Хейзел сейчас зайдет в его комнату, и его кожа похолодела.

Но не потому, что встреча с ней не была его самым страстным желанием.

А потому что именно этого он и хотел.

Настанет день, когда он оглянется на свою жизнь, на розовато-лиловые воспоминания о Хейзел, и будет рад, что знал ее когда-то. Что однажды он значил что-то для такой девушки, как она, и слышал от нее слова любви.

Письмо от Хейзел, пересланное штабом Пятой армии, осталось неоткрытым. Большой плотный конверт был всем, что осталось. Джеймс открыл его и достал наружу черный картонный лист, сложенный пополам. Внутри он нашел фотографию, на которой они с Хейзел, одетой в новое розовое пальто, улыбались возле гипсовой статуи Купидона.

Весь оставшийся день, когда родители стучались в дверь его комнаты, он не отвечал.

Арес

Произношение слова «Американец» – 14 мая, 1918

Три американских репортера, в поисках историй о солдатах армии США, решили посетить Экспедиционные полки генерала Першинга. Они прибыли в Шампань четырнадцатого мая 1918 года. Их звали Томас М. Джонсон, Мартин Грин и, самый известный из них, Ирвин С. Кобб.

Журналисты знали, что черные солдаты служат на войне, но считали, что они занимаются тяжелым трудом. Они слышали, что черный полк отправили на фронт, но не видели официальных отчетов.

Наконец, до них дошли слухи, что триста шестьдесят девятый пехотный полк армии США отдан под французское командование в районе Шампани, и журналисты почувствовали запах сенсации. По велению Судьбы, они приехали на следующее утро после того, как рядовые Генри Джонсон и Нидхэм Роберт отбили налет диверсионной группы из двадцати четырех немцев.

Ирвин Кобб, южанин из Кентукки, был известен тем, что выставлял черных людей ленивыми и невежественными «черномазыми», поддерживая самые дикие стереотипы. Многие черные солдаты отказались приветствовать его. Но Ирвин уже знал о героизме Генри Джонсона и Нидхэма Робертса и видел кровавое место сражения, усыпанное немецким оружием. Такая история была достойна первой полосы, и Кобб понимал это, как никто другой.

Все три репортера отправили свои статьи в Соединенные Штаты. Они называли и Джонсона, и Робертса «молодым черным Джо». Позже этот случай окрестили «Битвой Генри Джонсона», а история стала национальной сенсацией. Журналисты описали сражение в ярких деталях: как Робертс без остановки стрелял и бросал гранаты в противника, пока Джонсон защищал Робертса и отражал атаки немцев с помощью своей винтовки, приклада и острого длинного ножа. Этот нож сделал его звездой, от западного до восточного побережья.

Даже Ирвин Кобб, который зарабатывал на жизнь, торгуя стереотипами о Джиме Кроу[29], был тронут героизмом Джонсона. Он написал для своей статьи любопытный эпилог:

в результате военных достижений наших черных солдат, слово, которое в нашей стране произносят по миллиону раз в день, иногда с усмешкой, иногда с ненавистью, иногда с добрыми намерениями, но которое, я уверен, не приносит черным ушам никакой радости, приобретет совершенно новое значение на Севере и на Юге, и всем знакомое слово н-и-*-*-р станет еще одним способом произношения слова «американец».

Афродита

Визит – 1 июня, 1918

В субботу, первого июня, туманным солнечным утром Хейзел с комом в горле постучалась в дверь дома на Викаридж-роуд в Челмсфорде.

Ей открыла приятная женщина в цветочном платье.

– Доброе утро, дорогая, – сказала она. – И кто же ты такая?

– Доброе утро, – ответила Хейзел, смутившись. – Меня зовут Хейзел Виндикотт. Я ищу мистера Джеймса Олдриджа, – она сглотнула. – Я его подруга.

Выражение женщины сразу же изменилось.

– Неужели? – сказала она. – Ну тогда заходи.

Женщина приобняла Хейзел пухлой рукой и потащила ее в гостиную. Комната была темной, со стенами и полом, облицованными мореным дубом. Она не была элегантной, но по-домашнему уютной, и Хейзел почувствовала облегчение.

– Позволь взять твое пальто. Какой красивый розовый цвет! Вот, будь как дома.

В комнату заглянула девочка пятнадцати лет, с самыми густыми каштановыми волосами, что Хейзел видела в своей жизни. Мегги.

– Маргарет, дорогая, к нам заглянула подруга Джеймса. Принеси нам чая и печенья, хорошо? – Она произнесла «подруга Джеймса» с такой важностью, словно представляла королеву Англии.

Брови Мегги взлетели вверх, и она исчезла в задней части дома.

У Хейзел закружилась голова. Она поняла, что каждую деталь ее внешнего вида внимательно изучают. Может, ее сиреневая юбка была слишком кричащей? А парижские туфли слишком претенциозными?

– Расскажи мне, – попросила женщина, – откуда ты знаешь Джеймса?

«Джеймс здесь? Почему вы не говорите об этом?»

– Мы встретились на приходских танцах, – сказала Хейзел. – В Попларе. Прямо перед его отъездом во Францию.

– Приходские танцы! – воскликнула женщина. – Ну почему он такой? Ничего не рассказывает своей бедной матери! Хотя, я полагаю, большинство юношей такие.

Наконец-то, Хейзел знала, с кем говорит.

– Вы миссис Олдридж?

Женщина стукнула себя по лбу.

– Боже мой, да! Кажется, я потеряла последние мозги вместе с молодостью. Да, я миссис Олдридж.

Она усмехнулась.

– А Джеймс здесь?

Выражение женщины стало нечитаемым. Она уже открыла рот, но остановилась.

– Так ты не знаешь.

Все тело Хейзел похолодело. Господь милосердный, пожалуйста, только не это.

– Миссис Олдридж, – сказала она умоляющим голосом, – чего я не знаю?

– О, ты так побледнела, – сказала миссис Олдридж. – Когда ты в последний раз получала письмо от Джеймса?

– Мы регулярно переписывались, – ответила Хейзел. – Но потом начался бой, в котором Пятая армия… что ж, как бы там ни было, после этого он перестал мне писать. И я очень испугалась.

В глазах миссис Олдридж читалось нескрываемое сочувствие.

– А потом моя мать прислала мне вырезку из газеты, – продолжила Хейзел, – в которой было сказано, что он получит медаль «За выдающуюся службу».

Миссис Олдридж раздулась от гордости.

– Поэтому я вернулась из Франции, где работала волонтером, чтобы узнать, все ли у него в порядке.

– Ты вернулась из Франции, – повторила миссис Олдридж. – Где ты работала волонтером. О, милая, милая девочка.

Женщина закрыла глаза, показывая, как ее растрогала эта ситуация.

«Это мать Джеймса, – сказала себе Хейзел. – Ты не можешь потрясти ее за плечо».

В дверном проеме появилась Мегги с чайным подносом и поставила его на кофейный столик.

– Мне отнести немного, эм, наверх? – спросила она у матери.

Кто там, наверху? Хейзел нужно было это знать. Может, Мэгги пыталась ей что-то сказать?

– Я сама отнесу, Маргарет, – сказала миссис Олдридж.

Мегги исчезла за дверью. Миссис Олдридж начала разливать чай, спрашивая Хейзел, сколько сахара положить ей в чашку и добавить ли сливок. У Хейзел закончилось терпение.

– Пожалуйста, миссис Олдридж, – умоляюще сказала она. – Джеймс жив?

По лицу ее гостеприимной хозяйки пробежала тень.

– Он жив, слава богу, – она поставила чашку на стол и взяла Хейзел за обе руки. – Бедное, милое дитя. Ты боялась, что он погиб?

Глаза Хейзел защипало от слез, и она зажмурилась.

– Он тяжело ранен?

Миссис Олдридж медленно отпустила ее руку. В разуме Хейзел поселился новый страх.

«Это не важно, – сказала она себе. – Что бы там ни было, это не важно. Это ведь все еще Джеймс».

Мать Джеймса наградила ее долгим, внимательным взглядом, который показался девушке вечностью.

– С его телом все в порядке, – наконец сказала она. – Но он немного не в себе.

В этот момент Хейзел словно перестала слышать. «Немного. Не. В себе».

– Почему бы мне не заглянуть наверх, – сказала миссис Олдридж. – И не поговорить с Джеймсом? Думаю, ему станет намного лучше после того, как он увидит тебя.

Хейзел прислушалась к ее шагам на лестнице и попыталась взять себя в руки.

«С его телом все в порядке, но он немного не в себе».

Немного.

«Немного» означало, что он еще может прийти в себя. Со временем все можно исправить.

Шаги остановились прямо над гостиной, выходившей окнами на улицу. Она подняла взгляд к потолку. Там был Джеймс. Прямо над ней. Совсем рядом.

Контузия? Некоторые немецкие солдаты страдали от нее. Пленных в самых тяжелых стадиях держали в отдельном крыле. Они не могли работать.

Ее сознание рисовало самые ужасные картины. Смирительные рубашки. Безумие. Насилие. Мысли о немецких военнопленных пробудили воспоминания о Компьене, которые преследовали ее в кошмарах. Она прижала кулак к губам.

«Прекрати».

Почему Джеймс не спустился к ней?

Может, ему нужно было одеться. Она убрала назад воображаемые пряди.

Может, он не готов увидеться с ней сегодня? Ей стоит прийти в другой день?

Ничего, это не страшно. Конечно! Она найдет место неподалеку, где могла бы остаться на пару дней, пошлет родителям телеграмму. Наверняка здесь найдется уважаемая пожилая женщина, которая сдает комнаты…

На лестнице послышались медленные шаги.

Хейзел приготовилась. Джеймс.

Но это был не Джеймс.

– Мне очень жаль, мисс Виндикотт, – начала миссис Олдридж. – В настоящий момент Джеймс не готов никого принимать.

Хейзел позволила себе улыбнуться.

– Все в порядке, – сказала она. – Я могу вернуться в другой…

Миссис Олдридж покачала головой.

– Джеймс попросил меня кое-что тебе передать.

Хейзел опустила голову, чтобы мать Джеймса не видела ее лица.

– Он попросил передать, – сказала женщина, – что для всех будет лучше, если ваша дружба закончится на приятной ноте, связанной с общими воспоминаниями. Он желает тебе счастья, здоровья и всего самого наилучшего.

У миссис Олдридж хватило такта, чтобы позволить Хейзел помолчать какое-то время.

– Что бы с ним ни случилось, – прошептала она, все еще глядя вниз, – я ему помогу. Я буду ждать, пока ему не станет лучше.

Миссис Олдридж вздохнула.

– Это очень мило с твоей стороны, дорогая, – грустно сказала она. – Очень, очень мило.

Потрясенная Хейзел начала раскачиваться из стороны в сторону, пока не поняла, что миссис Олдридж все еще смотрит на нее.

Она поднялась с места.

– Спасибо за чай.

– Всего тебе наилучшего, моя дорогая, – миссис Олдридж протянула Хейзел ее пальто. – Ты не представляешь, как мне жаль.

Хейзел побрела к садовой калитке по насыпной дорожке. Девушка хотела посмотреть наверх и, может, увидеть в окне Джеймса, но в этот момент она почувствовала пристальный взгляд миссис Олдридж у себя между лопаток и поспешила вниз по улице.

Афродита

Смотреть ей вслед – 1 июня, 1918

В дверях дома Олдриджей появилась Мегги и встала рядом с матерью.

– Джеймс отсылает такую девушку, даже не сказав ей «привет»?

Ее мать вздохнула.

– Он не виноват, Мегс.

Мегги покачала головой.

– Мне все равно, кто виноват. Это глупо, и она мне понравилась.

– Твоему брату она тоже нравится.

– Тогда почему…

– Не смей вмешиваться в это, Мегги, – сказала ее мать. – Я и так сказала слишком много. У бедного мальчика достаточно проблем.

Мегги ушла в кладовую, которую она превратила в свой кабинет, села за свою печатную машинку и думала, думала, думала.

На втором этаже, в тени, Джеймс стоял у окна и смотрел ей вслед. Он ничего не мог с собой поделать.

Когда она повернулась у калитки, на секунду он увидел ее лицо в профиль. Она была опечалена, но все еще прекрасна.

Ее прямая осанка, темные волосы, заколотые наверх, длинная шея и голова, печально опущенная вниз. Мягкое белое кружево ее воротника изящно огибало линию шеи. На ней было то яркое пальто, что он купил ей в Париже. Она была совсем близко. В лучах утреннего солнца казалось, что она светится. С каждым шагом она удалялась от их дома, и ее фигура становилась все меньше и меньше.

Она пришла, чтобы увидеть его.

Если она была такой, какой ее считала та женщина из христианской организации – зачем она приходила?

Если она была такой, какой ее видел Джеймс, то как он мог молча смотреть ей вслед?

Если бы он только мог выбежать из дома, прижать ее к себе и умереть на месте.

Но он больше не был тем, кого она знала. Он никогда не станет прежним Джеймсом.

«Я никогда не причиню тебе боль, Хейзел Виндикотт».

О боже.

Да, в тот момент ей было больно, но он не мог позволить ее жалости и доброте заточить ее в отношениях, от которых она будет страдать всю оставшуюся жизнь.

Если это настоящая любовь – он должен оставить ее в покое.

Джеймс смотрел ей вслед, пока она не исчезла за поворотом.

Афродита

Спазмы – 1 июня, 1918

Это был решающий момент. Вся моя работа вот-вот пойдет прахом. Я и так потеряла достаточно отношений из-за невезения, глупости и эгоизма. Что уж тут говорить о болезнях и войнах. Я не могла позволить Хейзел сесть на поезд до Лондона и отчаянно искала какое-нибудь решение. У меня было всего несколько минут, чтобы предотвратить трагедию.

Она шла практически вслепую из-за слез, застилавших ей глаза.

Впереди стоял дом викария. На крыльце сидела его пожилая жена с вязанием в руках.

Я не горжусь тем, что сделала дальше.

В свою защиту хочу сказать, что это случалось с миссис Паксли по несколько раз в день.

Я наслала на нее спинной спазм. Женщина вскрикнула от боли. Я знала, что она устроит из этого представление.

Хейзел услышала крик, несмотря на свою печаль, и поспешила вверх по дороге.

Я знаю, что это не было хорошим или честным поступком. Я никогда не говорила, что я хорошая или честная. Но я не чудовище. В качестве благодарности она получила целую неделю без спазмов и два поцелуя в щеку от мужа.

Позволите мне продолжить? Благодарю.

От боли миссис Паксли сложилась вдвое, и когда Хейзел подбежала к ней, чтобы предложить помощь, седовласая леди увидела только сиреневую юбку и пару изящных парижских туфель, о которых леди из Челмсфорда могут только мечтать. Это ей не понравилось.

Юбка и туфли помогли миссис Паксли зайти в дом и лечь на диван, а затем нашли для нее подушку и принесли стакан воды. Несмотря на боль, она хорошенько рассмотрела Хейзел.

– Кто вы, моя дорогая? – спросила она. – Вы не местная.

– Нет, – ответила Хейзел. – Я из Лондона. Я приехала сюда, чтобы навестить друга.

Миссис Пакли сморщилась от нового приступа боли.

– Что ж, для меня вы просто ангел милосердия, – сказала она.

– Я могу кого-нибудь позвать? – спросила Хейзел.

– У служанки выходной, – простонала женщина. – А мой муж в городе, на похоронах.

– Принести вам аспирин? – спросила Хейзел.

– Мерзкая немецкая отрава, – ответила миссис Паксли. – Я в него не верю.

Пожилая леди выглядела такой хрупкой и беспомощной, что Хейзел не знала, как ей уйти.

– Вы все смотрите на пианино, дорогая, – заметила миссис Паксли. – Вы умеете играть?

– Да, – ответила Хейзел. – Хотя я давно не практиковалась.

– Сыграйте что-нибудь для меня, – попросила женщина. – Что-нибудь нежное для моей бедной спины.

Хейзел колебалась. У нее не было нот, и в последний раз она садилась за клавиши три месяца назад. В Челмсфорд она приехала прямо из Франции. Она еще не виделась с родителями. Хейзел решила, что, если она найдет Джеймса, – они с родителями это отпразднуют. Или она сможет поплакать у них на коленях, если…

Если.

Так много «если». Она никогда не думала, что Джеймс не захочет ее видеть.

– Дорогая? – миссис Паксли прервала ее раздумья. – Вы в порядке?

– О, – Хейзел попыталась улыбнуться. – Со мной все хорошо.

– Не обязательно играть на пианино, если это вас расстраивает, – сказала жена викария.

– Нет, нет, – Хейзел поднялась на ноги. – Я буду счастлива что-нибудь для вас сыграть.

И она сыграла «Патетическую» сонату Бетховена. Вторую часть – «Adagio cantabile». Обри назвал ее «Жалкой сонатой». Она молча взмолилась, чтобы он был жив и находился в каком-нибудь безопасном месте.

Только теперь она осознала всю печаль и нежность «Сонаты для фортепиано номер восемь, до минор, опус тринадцать». Боль разбитого сердца нашла отражение в ее исполнении, и девушка почувствовала облегчение. Это был бальзам для ее раненой души.

– Моя дорогая, – прошептала миссис Паксли, когда последняя нота отразилась от стен дома, и мелодия затихла. – Кто ты?

– Меня зовут Хейзел Виндикотт, – ответила она.

– Вы аккомпаниатор? Или репетитор?

Хейзел задумалась над ответом.

– Я была военным волонтером, – объяснила она. – Но обстоятельства вынудили меня оставить работу, и я приехала сюда.

Девушке хотелось, чтобы пожилая леди перестала ее расспрашивать и просто позволила ей играть. Впервые за несколько месяцев она снова ощутила вкус музыки.

У миссис Паксли чуть не потекли слюни.

– Хотите сказать, – прошептала она, – что сейчас вы совершенно свободны?

Неудачный выбор слов задел Хейзел. Она не была свободна, даже если ее любимый больше не хотел иметь с ней ничего общего.

– Я собиралась найти еще какую-нибудь волонтерскую работу, если это возможно, – сказала она. – Но, в конце концов, я надеюсь поступить в музыкальную консерваторию.

Девушка удивилась своим собственным словам. Да. Она подаст документы. И куда пропала ее боязнь выступлений? Канула в Лету вместе с другими детскими страхами. Что бы ни ждало ее в будущем, она будет играть на пианино. Потому что она этого хотела.

– Я надеюсь, что вы поступите в консерваторию, – решительно сказала миссис Паксли. – Упустить такой талант было бы преступлением.

Хейзел участвовала во множестве музыкальных соревнований и знала, что у нее не было выдающегося таланта. Но в какой-нибудь уважаемой музыкальной школе для нее наверняка найдется место, если она будет упорно работать.

– У вас красивое пианино, – сказала она. – И в комнате очень хорошая акустика.

Миссис Пиксли решила воспользоваться предоставившейся возможностью.

– Мисс Виндикотт, – сказала она. – Может, я тороплю события, но в этом большом доме живем только мы с мужем. Наш сын женился и уехал. И нам как раз нужен детский преподаватель фортепиано для воскресной школы. Может, вы захотите остаться? Сможете целыми днями готовиться к прослушиванию в консерваторию, а заодно оживите этот старый дом.

От удивления Хейзел потеряла дар речи.

Не могу сказать, что я не имела отношения к этому поспешному предложению.

– Муж часто спрашивает меня, почему я продолжаю настраивать этот инструмент, – продолжила пожилая леди. – Но ведь никогда не знаешь, когда понадобится пианино, – она повернулась к Хейзел. – Сразу видно, что вы порядочная, воспитанная леди. У вас есть какой-то багаж?

Багаж? Когда это они дошли до обсуждения багажа?

Должна ли она соглашаться? Зачем селиться по соседству от Джеймса после того, как он не захотел ее видеть?

«Соглашайся, – сказала я ей. – Воспользуйся шансом».

«Он этого заслуживает», – подумала она.

Прогнать ее, даже не поздоровавшись! Ради того, чтобы разузнать о его самочувствии, она проделала долгий путь из Франции и не уедет с пустыми руками. Пусть он лично скажет ей, что все кончено, и тогда она уйдет. А пока что она останется здесь и будет репетировать на этом прелестном пианино. Почему бы и нет?

– Мой багаж на станции, – сказала она миссис Паксли.

– Отлично, – проговорила пожилая дама, вставая с дивана и совсем позабыв про спазм. – Я отправлю соседа за твоими вещами.

Жена викария не хотела, чтобы ее новая пианистка отправилась на станцию и передумала возвращаться.

Арес

Облегченная служба – 3–4 июня, 1918

В понедельник Джеймс надел костюм, галстук и пальто и направился в город. У него был назначен прием в военной комиссии, которая должна была определить, может ли он вернуться на фронт. Если они решат, что Джеймс достаточно восстановился – он отправится в траншеи, где, в его нынешнем состоянии, не протянет и недели. А если они решат, что он не годится для службы, это станет еще одним напоминанием о его неполноценности.

Комиссия состояла из трех врачей. Первый был похож на человека, который придерживается философии «а ну-ка возвращайтесь к работе, бездельники», а второй был полон сочувствия к пациентам с неврастенией или, как их еще называли, контуженым. Третий врач держал свои эмоции при себе. Джеймс выдержал все тычки и постукивания, а затем начал отвечать на шквал вопросов, которыми забрасывала его комиссия. Все это напоминало Судный день. После опроса Джеймс безучастно сидел на одном месте и почти не двигался, пока не был объявлен вердикт: он идет на поправку. Отдых принес ему пользу. Пока что он не был готов вернуться на фронт, но это ненадолго. На следующий день он должен был сообщить об этом в ближайший призывной пункт и получить указания насчет «облегченной службы». Бумажная работа. Он снова наденет форму и будет вносить свой вклад в победу.

Джеймс пошел домой.

От одной только мысли о форме он содрогнулся. Он не хотел покидать своей безопасной комнаты. Но, может, ему не помешает ненадолго вырваться из-под чрезмерной опеки матери.

На следующее утро он принял ванную, надел свою форму и отправился вверх по Викаридж-роуд в сторону города.

Афродита

Надеюсь, что это ты – 4 июня, 1918

– Ты любишь моего брата, так ведь?

Хейзел вздрогнула. Была середина дня, и девушка гуляла вокруг церкви, любуясь цветами. Она резко развернулась и чуть не врезалась в девочку. Девочку с кудрявыми волосами.

Маргарет.

– Можешь звать меня Мегги, – сказала девочка. – Так ты его любишь?

Хейзел сделала шаг назад.

– Я…

– Потому что я могу передать ему записку от тебя.

Хейзел моргнула.

– Твоей маме это не понравится.

– Я ничего ей не скажу, – сказала Мегги таким тоном, словно это было самое очевидное решение в мире. – Поэтому ты осталась в Челмсфорде? Надеешься его увидеть?

Неужели намерения Хейзел были настолько очевидными?

Хейзел продолжила прогулку по парку, но теперь в компании Мегги.

– Мегги, – начала Хейзел. – Как Джеймс себя чувствует? Он… в порядке?

Мегги серьезно обдумала этот вопрос.

– Мама говорит, что он будет в порядке, но папа не так уверен.

Удар в сердце.

– А что думаешь ты?

Мегги прошла немного дальше и повернулась к Хейзел.

– Я думаю, что он очень нуждается в чем-то, и ему не станет лучше, пока он это не найдет, – сказала она. – Мама надеялась, что это можешь быть ты.

– Но теперь она так не думает?

Мегги покачала головой.

– Нет. Не думает.

Хейзел шла вперед с отсутствующим взглядом.

– Думаю, – медленно сказала она, – я тоже на это надеялась.

Афродита

Работа – 4–9 июня, 1918

Джеймс работал всю неделю. Хейзел репетировала всю неделю.

Первые несколько дней в призывном пункте были невыносимыми. У них не нашлось ни работы, ни письменного стола, поэтому он сидел на скамейке, пока для него придумывали бессмысленные задания. Часы тянулись очень медленно, и ему было все сложнее концентрироваться на происходящем. «Я никогда больше не увижу Хейзел».

Сидя за пианино, Хейзел восстанавливала свои умения и гибкость рук. Она старалась сосредоточиться, но в голове постоянно проносилась настойчивая мысль: «Что, если Джеймс никогда не захочет меня видеть?»

Наконец, в призывном пункте для Джеймса нашли работу: разбирать досье призывников и обновлять их, сверяясь со списком потерь. Это было мучением. Многие из погибших парней были его друзьями детства или их старшими братьями, а иногда – их отцами. Куда ни глянь – горе и скорбь.

Иногда, по дороге домой, он слышал фортепианную музыку из дома викария, и это болезненно напоминало ему о Хейзел.

В субботу, восьмого июня 1918 года, в Нуайон-Мондидье, во Франции немцы начали операцию «Гнейзенау» – четвертую из пяти операций своего «Весеннего наступления».

В воскресенье, девятого июня 1918 года Джеймс согласился пойти в церковь со своей семьей, но Хейзел была в детской воскресной школе, и не видела его, как и он ее.

Тихий, пожилой викарий молился, чтобы война поскорее закончилась.

Аид

Пусть это буду я – 14 июня, 1918

Джеймс сидел за столом со своей семьей. Иногда он улыбался и говорил о работе.

«Я знаю кое-что, о чем никто больше не знает», – думала его сестра.

В пятницу, на той неделе, Джеймс с Бобби пошли на прогулку. Они вышли из города и отправились бродить по лесу, рядом с ручьем, который нравился Джеймсу в детстве, а Бобби – ярый бойскаут – просто его обожал. Вечера тянулись долго, и Бобби принес свой бинокль. Он показывал старшему брату птиц и называл все растения, которые можно есть. Джеймс был впечатлен: детское хобби принесло пользу. Если бы Бобби отбился от своего отряда на войне, у него были бы высокие шансы на выживание.

Мысль о том, что Бобби мог бы оказаться на войне, словно ударила Джеймса под дых. Он остановился. Бобби ничего не заметил и продолжил болтать, рассматривая бурундука в свой бинокль. Какой прекрасный ребенок.

Джеймс держал в руках новорожденного Бобби. Играл с ним в игрушки, читал сказки, учил ходить и прикручивал руль к его крошечному велосипеду. Постепенно Бобби становился юношей, но для Джеймса он оставался младшим братом.

Он увидел обожженное и окровавленное тело Бобби, валяющееся в траншейной грязи.

«Пусть это буду я, – сказал он небесам. – Я уже сломан. Помоги мне выздороветь и пошли обратно, чтобы я мог умереть вместо Бобби. Там мне самое место».

Афродита

Искалеченный – 14 июня, 1918

Бобби убежал за бурундуком. Джеймс подождал его, слушая щелканье и трескотню птиц, а затем направился обратно, зная, что Бобби найдет дорогу домой. Он знал, что ему нужно сделать до возвращения на фронт. У него осталось одно незавершенное дело.

Джеймс свернул на Викаридж-роуд и чуть не столкнулся с молодой женщиной.

– Простите… – начал он.

– Привет, Джеймс, – сказала она.

Две пары удивленных глаз, два бьющихся сердца.

Он снял шляпу и посмотрел в ее взволнованные, умоляющие глаза. Все мысли в его голове перепутались, и он почти ничего не видел перед собой.

– Почему ты здесь?

Его слова прозвучали резко, как обвинение. Джеймс тут же пожалел о них, но было уже поздно. Она отступила на шаг и отвела взгляд, а затем гордо подняла голову.

– Я приехала, чтобы узнать, жив ли ты, – сказала она. – И помочь тебе поправиться, если ты пострадал.

Его вид пугал ее. Он был бледнее и худее, чем в Париже. Он изменился. Звук проезжающего мимо автомобиля заставил его вздрогнуть и обернуться.

Но он все еще был ее прекрасным Джеймсом.

Она никогда не выглядела великолепнее. Джеймс еще никогда не видел ее в летнем платье, с голыми руками и щиколотками. Ее щеки порозовели от ходьбы. Непослушные пряди выпали из прически и покачивались на ветру. Лавандовое небо идеально подходило девушке по цвету, словно хотело ей угодить.

– Что, если бы я был искалечен? – выпалил он. – Потерял руку или ногу?

Ей было больно осознавать, что на самом деле он хотел спросить: «Что, если ты недостаточно меня любишь?»

– А ты искалечен? – спросила она.

Он прикрыл рот ладонью, чтобы не рассмеяться. Был ли он искалечен? Его мозг – да, ну и что с того? Надо сказать, его мозг никогда не был особенно выдающимся. Он видел настоящих калек. Смех, как это часто случалось в последнее время, превратился в слезы. Джеймс с трудом их сдержал.

Он видел, что причиняет ей боль, и его это пугало.

– Прости, – сказал он ей. – Прости меня.

– За что?

«За то, что выжил».

Ответ прозвучал бы жалко, как отчаянный крик о помощи, но у Джеймса еще осталось немного достоинства, поэтому он промолчал. Он надел шляпу, поклонился и ушел, оставляя позади след из осколков своей души, словно дорожку из хлебных крошек или капель крови.

Афродита

Поездка в Лоустофт – 15 июня, 1918

Ранним утром следующего дня, Хейзел прибыла на станцию Челмсфорда. Сосед миссис Паксли довез ее на своей повозке. Она купила билет до Лондона.

Джеймс зашел на станцию и сел в поезд, стоящий у перрона. Он не заметил ее.

«Отпусти его», – горько подумала она.

Но эта мысль никак не могла улечься у нее в голове. Он был совсем рядом, и она чувствовала, будто упускает свой шанс.

Хейзел потащила свой тяжелый чемодан обратно к кассе.

– Можно обменять билет до Лондона на билет в этот поезд? – спросила она у кассира – лысеющего мужчину с блестящим лицом.

– Вы знаете, куда едет этот поезд? – спросил он.

– Куда бы он ни ехал, – ответила она.

Кассир выпучил глаза. Это было самое интересное событие, которое случалось на Челмсфордской станции за много месяцев. Он обменял ее билет.

– Вы же не преследуете того молодого человека, который только что зашел в вагон? – спросил он.

– Вам не кажется, что это неуместный вопрос? – огрызнулась Хейзел. – Носильщик!

Кассир смотрел ей вслед.

– Она преследует того парня, – сказал он кассирше в соседнем окошке. – Ставлю на это свою месячную зарплату.

– Будь я на ее месте – сделала бы то же самое, – ответила пожилая кассирша. Женщины на мужских работах! Что поделать – война.

Хейзел села в поезд. Когда он тронулся, она поднялась с места и пошла по проходу, пока не заметила Джеймса. Он сидел в одиночестве и смотрел в окно. Девушка решительно зашла в его купе и заняла сидение напротив. Хейзел пообещала себе, что, если он попытается уйти, – она поставит ему подножку.

Я бы и сама это сделала.

Джеймс не сразу посмотрел на нее, и ожидание показалось девушке таким долгим, что ей хотелось закричать. В конце концов, он поднял глаза и посмотрел на нее с таким удивлением, что она была готова еще раз заплатить за билет, лишь бы увидеть это выражение еще раз.

Он ошеломленно смотрел на нее несколько минут, а затем откинулся на спинку своего сиденья, спрятал лицо под шляпой и расхохотался.

Хейзел не знала, должна ли она почувствовать облегчение или ударить его сумкой.

Джеймс что-то сказал, но из-под шляпы слов было не разобрать.

– Что?

Он убрал шляпу в сторону.

– Я сказал: ну и что мне с тобой делать?

– Просто поговори со мной, – твердо сказала она. – Думаю, я заслуживаю хотя бы разговора.

Джеймс не мог ничего с собой поделать. Юноша улыбнулся, хотя его лицевые мышцы забыли, как это делать. Она злилась, но злилась совершенно очаровательно. Это была очень покровительственная мысль, и он это знал.

От его улыбки все раздражение Хейзел как будто испарилось.

– Что ты хочешь от меня услышать? – спросил он.

И в самом деле, что?

– Куда ты едешь? – спросила она.

– Куда ты едешь?

– Ну уж нет, – твердо сказала она. – Я первая спросила.

– В Лоустофт.

Не то чтобы у Хейзел были какие-то предположения, но ответ ее удивил.

– Отличный день для пикника на пляже? – спросила девушка.

– К чему этот сарказм?

– А по-моему отличный способ развеяться и забыть о проблемах.

По его лицу пробежала тень, и Хейзел замолчала. Она попробовала начать снова, более мягким тоном.

– Зачем тебе в Лоустофт?

Джеймс посмотрел на нее.

– Чтобы кое с кем увидеться.

– Твой знакомый из Франции?

Он покачал головой.

– Женщина.

Надо отметить, что Хейзел не ощутила укола ревности, но она была озадачена.

– Сколько ехать до Лоустофта?

– Два с половиной часа, – сказал он. – Пойдешь со мной?

Она быстро подняла на него взгляд.

– Провести день с тобой?

– Кажется, у меня нет выбора, – заметил Джеймс.

– Это так, – согласилась Хейзел. – Я просто хотела быть вежливой.

Он снова улыбнулся против воли и покачал головой.

– Ты необычная девушка, Хейзел Виндикотт.

Она посмотрела ему в глаза.

– Мне это уже говорили.

Аид

Что нужно знать Аделаиде – 15 июня, 1918

Поездка была долгой. Джеймс молча смотрел в окно, а все попытки Хейзел начать разговор не возымели успеха, поэтому она спряталась за книгой. Девушка купила пакетик орехов и предложила немного Джеймсу, но он отказался.

– Знаешь, – сказала она, – ты все еще подмечаешь все большие здания в городах, которые мы проезжаем.

Он улыбнулся. Совсем немного, но Хейзел это заметила.

– Неужели?

Дальше они ехали в тишине. В Ипсвиче им пришлось выйти и пересесть на другой поезд. Джеймс помог Хейзел донести ее багаж, и они снова оказались в купе, друг напротив друга.

– Как твоя подруга? – спросил он, после долгого молчания. – Колетт.

– Она в порядке, – Хейзел замешкалась. – И в порядке, и нет. Помнишь, я рассказывала тебе об Обри? О моем друге-пианисте из Сен-Назера?

Джеймс кивнул.

– Он пропал, – сказала Хейзел. – Его группа уехала в тур, но его не было в списках. Обри исчез, и никто его больше не видел, но в лагере убили черного солдата и… – она сглотнула, – Колетт думает, что это был он.

– Думаешь, его убили? – спросил Джеймс.

– Надеюсь, что нет, – ответила Хейзел. – Но если он жив, и Колетт ему небезразлична, то почему он ничего не написал?

Она слишком поздно осознала свою оплошность. Девушке захотелось забраться под сидение и спрятаться.

– Может, он не испытывал к твоей подруге тех же чувств, что она испытывала к нему.

Взгляд Хейзел мог бы воспламенить дрова для розжига. Она снова закрыла лицо книгой.

– Это из-за дружбы с Обри у вас с Колетт возникли проблемы? – спросил Джеймс.

Она резко подняла глаза.

– Откуда ты знаешь? В своем письме я написала, что мы уволились.

Он не читал ее письмо, но не мог в этом признаться.

– Так ты рассказала мне не всю правду?

– Ну, кто-то же тебе ее рассказал? – парировала она.

Джеймс был пойман с поличным.

– Твоя начальница, – сказал он. – Миссис Дэвис.

Хейзел приподнялась со своего места.

– Она… что?

Джеймс смущенно обвел глазами купе.

– Она написала мне, – прошептал он. – Потому что мои письма продолжили приходить в Сен-Назер, после того, как ты уехала. Она сказала, что вы развлекали солдат после отбоя.

Злость Хейзел больше не была очаровательной.

– Как она посмела! Какая наглость! – Она вскочила на ноги. – И ты ей поверил? Вот почему ты перестал мне писать!

– Нет, – просто ответил он. – Дело не в этом.

Хейзел замерла и ошеломленно посмотрела на него.

– Ты уверен?

Джеймс повернулся к окну.

– Да.

Хейзел почувствовала острую обиду, и это насмешило даже ее саму. На долю секунды у девушки появилась надежда, что если его отстраненность вызвана ложью миссис Девис, то простое объяснение может все исправить. Но если его чувства к ней умерли сами по себе – тут уже ничего не поможет. Хейзел открыла свою сумку и начала искать носовой платок.

Джеймс знал, что она плачет из-за него.

Кондуктор объявил, что они подъезжают к Лоустофту.

На станции Джеймс помог Хейзел сдать ее чемодан в камеру хранения, достал бумажку с нужным адресом и изучил карту городка. Вместе они отправились в путь.

Половина Британии решила провести солнечную субботу на берегу моря в Лоустофте. Матери с детьми, подростки, слишком молодые для войны, и пожилые люди устремились вниз по ступеням платформы, с корзинками для пикника. Джеймс и Хейзел пошли за ними до начала береговой линии, а затем свернули на боковую улицу.

Джеймс нашел нужный дом, и Хейзел не знала, стоит ли ей остаться на улице. Но Джеймс придержал для нее створку калитки, и она прошла мимо него, вдыхая знакомый аромат чистого, выглаженного хлопка и лавровишневой воды. Девушка ни за что не призналась бы ему в том, какое действие на нее оказывает этот запах.

Джеймс глубоко вдохнул, поднялся на крыльцо и постучал в дверь. Женщина медленно открыла дверь.

Ее черты были знакомы Джеймсу, но выражение лица женщины не было похоже на то, что он видел на фотографии. Она была очень беременна и держала в руках крепкого младенца.

При виде ребенка у юноши сжалось сердце. Это круглое, пухлое лицо. Ему нужен был отец, который научил бы его плавать и играть в мяч. Джеймсу хотелось взять малыша на руки. Или развернуться и бежать обратно к станции.

– Миссис Мэйсон? – спросил он.

– Кто спрашивает?

– Меня зовут Джеймс Олдридж, – сказал он. – Я служил с вашим мужем во Франции.

Она прижала свободную ладонь к губам и охнула.

– Заходите, пожалуйста, заходите.

Хейзел восприняла новую информацию с тихим ужасом. Фрэнк Мэйсон.

Солдат, которого Джеймс упоминал в своих письмах. Его ближайший фронтовой товарищ. Должно быть, он погиб.

Они прошли в кухню. Вокруг царил беспорядок, и миссис Мэйсон заметно растерялась.

– Простите, – пробормотала она. – С одним малышом уже тяжело, а тут и второй на подходе…

– Пожалуйста, не переживайте об этом, – сказала Хейзел.

Ей хотелось помочь этой женщине и хотя бы вымыть посуду, но это смутило бы хозяйку еще больше.

– Я Аделаида, – сказала молодая мать, протягивая Хейзел руку. – Вы миссис Олдридж?

Хейзел покраснела.

– Нет, я его подруга. Хейзел Виндикотт.

– Так значит, это ваша подруга, – Аделаида обратилась к Джеймсу. – Как мило, что вы зашли, – она налила воды в чайник. – Сейчас вода нагреется, и я налью вам чая, хорошо? – женщина заглянула за угол, где ребенок увлеченно вытаскивал из шкафчика сковородки и кастрюли. – Не шуми, Фрэнки, дорогой. Иди поиграй со своими кубиками.

Но маленький Фрэнки не собирался оставлять кастрюли и сковородки. Хейзел села на пол и взяла в руки несколько кубиков. Она попыталась заинтересовать малыша, но он проигнорировал ее, и девушка решила построить башню. Как только она перестала обращать внимание на Фрэнки, он сразу же подполз к ней. Прошло еще несколько минут, и оба уже были полностью увлечены постройкой башни. Когда она разваливалась, Хейзел и Фрэнки только смеялись и начинали строить заново. В какой-то момент девушка поняла, что Джеймс и Аделаида молчат. Она подняла глаза и увидела, что мама мальчика улыбается, а Джеймс внимательно смотрит на Хейзел с нечитаемым выражением лица.

«Фрэнки, – подумала она. – Наконец-то я тебя нашла. Теперь у меня будет хотя бы один мальчик, чувства которого я могу понять».

– Твоя очередь, – она протянула малышу красный кубик.

Аделаида Мэйсон поставила на стол чашки.

– Как хорошо, что вы пришли.

– Фрэнк не говорил мне, что вы ждете ребенка, – тихо сказал Джеймс. – Он знал?

Бедная женщина покраснела.

– Да, – она достала носовой платок из кармана передника. – Фрэнк всегда хотел большую семью. Много сыновей, чтобы продолжить его рыболовный бизнес.

По ее лицу побежали слезы. Маленький Фрэнки заковылял к матери, схватил ее за юбку и тоже заплакал.

– Бедный малыш, – Аделаида засмеялась сквозь слезы. – Его мама плачет чаще, чем он сам.

Джеймс посмотрел на маленького Фрэнки, и ребенок побрел к нему.

– Привет, парень, – Джеймсу удалось улыбнуться. – Пожмем руки?

Но Фрэнки это было не интересно. Когда всхлипы миссис Мэйсон утихли, Джеймс обратился к ней:

– Мы с вашим мужем попали в одну роту, – сказал он. – Я был новичком, и он научил меня, как выжить в траншеях. Если бы не он, я бы погиб.

Они все слышали безмолвный вопрос, прозвучавший в голове бедной женщины: «Тогда почему он мертв?».

– Он был добрым и заботливым человеком.

– Это так, – в глазах Аделаиды снова появились слезы. – Он всегда обращался со мной, как с леди, а сам он был образцовым джентльменом.

Она высморкалась.

Фрэнки вернулся к постройке башни, пуская слюни почти беззубым ртом. Хейзел вытерла малышу подбородок и обняла его.

– В траншеях ужасно одиноко, – сказал Джеймс. – Но с таким другом, как Фрэнк, все тяготы переживались легче.

– Я в этом не сомневаюсь, – ответила вдова. – Он писал мне о вас. Сказал, что вы отличный парень. Вы из Челмсфорда, да? – Она улыбнулась. – Он писал, что после войны мы обязательно должны позвать вас на пикник у моря. Вы можете приезжать в гости, если хотите, – в этот момент женщина вспомнила, что Джеймс – одинокий мужчина, а она – вдова. – В смысле, когда вы с этой милой юной леди поженитесь, – она с симпатией посмотрела на Хейзел. – Кажется, вы очень понравились Фрэнки!

– Это взаимно, – Хейзел взяла голубой кубик из липкой ручки ребенка и поставила его на вершину башни. Она ждала, когда Джеймс прокомментирует их «женитьбу», но он молчал.

– Скажите мне, – начала миссис Мэйсон, – вы знаете, как он умер?

Джеймс закрыл глаза.

– Другие вдовы получили письма с объяснениями и посылки с личными вещами их мужей, но мне ничего не прислали! Никто ничего не знает. Его похоронили? Если да, то где? Я написала кучу писем, но мне так и не ответили.

Хейзел отрешенно собирала новую башню.

– Говорят, Пятая армия распущена, – продолжила Аделаида. – К кому мне обратиться?

С большим усилием Джеймс выпрямил спину.

– Я был рядом с Фрэнком, когда он умер, – тихо сказал он. – Я был там.

Пальцы миссис Мэйсон скомкали скатерть.

– Это было двадцать первого марта. Первый день битвы у Сен-Кантена. Немцы сильно превосходили нас количеством.

– Бок, – сказал Фрэнки, решив объединить постройку башни с разговорными упражнениями.

– Мы охраняли траншейную секцию, – продолжил он. – Когда появились немецкие штурмовики.

Тихий молодой человек, который однажды танцевал с ней в Лондоне и Париже, окружен немцами с оружием.

– Я читала об этих солдатах, – прошептала Аделаида. – Они убили моего Фрэнка?

Джеймс покачал головой.

– Их было двое, и у них были револьверы, – сказал Джеймс. – Я убрал одного из них, а Фрэнк не дал второму выстрелить в меня. Он спас мне жизнь.

– Звучит так, словно и вы спасли ему жизнь, – сказала Аделаида.

«Но ненадолго».

У Хейзел затряслись руки. Джеймс, немцы, оружие и кровь. Башня из кубиков полетела вниз.

– Бум! – пропищал Фрэнки.

– У одного из штурмовиков был огнемет, – продолжил Джеймс. – Он поджег нашего товарища, Чада Браунинга.

Аделаида громко охнула.

– Того смешного парнишку? Он умер?

Джеймс покачал головой, и она облегченно выдохнула.

– Фрэнк упоминал его в письмах, – она кивнула в сторону Хейзел. – Он вообще любил писать письма.

– Потому что он по вам скучал, – сказала Хейзел. – И потому, что он вас любил.

Миссис Мэйсон грустно улыбнулась и опустила взгляд.

– Что произошло дальше?

– Я застрелил солдата с огнеметом, – медленно сказал Джеймс. – И Фрэнк вместе с еще одним парнем сбили огонь с Браунинга. Потом мы понесли его к пункту Красного Креста.

– Фрэнк был героем, правда? – сказала Аделаида. – Я всегда это знала.

Маленькому Фрэнки надоела башня, и он со смехом ее разрушил. Хейзел собрала кубики и начала сначала.

– Немецкие солдаты стояли наверху и стреляли в траншеи, – сказал Джеймс. – Мы были легкими мишенями. Поэтому мы с Фрэнком забрались наверх, чтобы убрать стрелков.

Опять это слово: «убрать». Как будто речь идет о мешке с мусором. Хейзел посмотрела на довольного пухлого малыша, сидящего у нее на коленях, а затем перевела взгляд на невозмутимого молодого человека за столом.

«Когда-то он был таким же, как ты», – она мысленно обратилась к Фрэнки.

Какие ужасы должен пережить человек, чтобы так спокойно говорить о смерти и убийствах?

«Я надеюсь, что ты никогда не столкнешься с такой жестокостью, малыш».

Но ее молитвы остались неуслышанными. Теперь Фрэнки – взрослый мужчина. Рядовой Фрэнк Мэйсон Младший из Саффолкского полка. Он был дислоцирован в Алжир и сейчас смело сражается с нацистами, точно так же, как его отец когда-то сражался с немцами.

Аид

Ответы Джеймса – 15 июня, 1918

Туман в голове Джеймса и туман траншей смешались воедино. Наконец дымка рассеялась.

– Там был немец с гранатометом, – медленно сказал он. – Я его застрелил.

Миссис Мэйсон сидела неподвижно, закрыв глаза.

– Другой солдат прицелился в меня. Фрэнк его убрал.

Аделаида дернулась, как будто почувствовала удар пули. Хейзел задержала дыхание. Джеймс описывал кошмар наяву. Как этот милый мальчик, который заплакал на выступлении симфонического оркестра, мог оказаться в таком аду?

Чайник засвистел, и Фрэнки попытался повторить этот звук. Аделаида налила кипяток в китайский фарфоровый чайник.

– Туман был слишком густым, – сказал Джеймс. – Мы лежали на земле, а немец прицелился во Фрэнка.

– Ублюдок!

Хейзел закрыла уши Фрэнки.

– Я выстрелил в него прежде, чем он смог убить Мэйсона.

Чайник со звоном ударился о плиту.

– Тогда кто его убил?

Сердце Хейзел обливалось кровью от жалости к миссис Мэйсон. Она уже знала, чем закончился этот печальный рассказ. Она просто хотела найти злодея.

– Я не знаю, – слабо сказал Джеймс. – Какой-то стрелок в паре миль от нас.

Аделаида снова поднесла к лицу носовой платок.

– Когда я выстрелил в немца, пытавшегося убить Фрэнка, – сказал Джеймс, – он вскочил на ноги от неожиданности, – юноша тяжело сглотнул. – Как раз вовремя, чтобы снаряд попал ему прямо в грудь.

В кухне повисла тишина. Аделаида обняла себя за живот, словно хотела защитить его от снаряда.

– Бум! – завопил Фрэнки, опрокидывая башню.

Аделаида встрепенулась.

– Не сейчас, малыш! – воскликнула она. – Разве ты не видишь, что маме нужно подумать?

Фрэнки беспечно проигнорировал замечание, как это обычно делают избалованные родительской любовью дети. Хейзел занялась созданием двойной башни, состоящей из двух кубиков. Фрэнки тут же присоединился к ней. Строить и разрушать, строить и разрушать. Эта игра никогда не стареет.

– Вы хотите сказать, – спросила Аделаида, – что если бы Фрэнк остался лежать на земле, то он мог быть жив?

– Мне очень жаль, – голос Джеймса сорвался. – Я сказал ему не подниматься. Сказал, что его ждут жена и ребенок. Но он не позволил бы мне рисковать в одиночку.

Аделаида взяла его за руки, и Джеймс опустил голову.

– Мне так жаль, – его тело дрожало. – Мне очень, очень жаль.

Аделаида бросила отчаянный взгляд на Хейзел. «Что мне делать?»

– Я хотел бы умереть вместо него, – сказал Джеймс. – Он должен был вернуться домой.

Аделаида Мэйсон налила Джеймсу чашку чая.

– Не говорите так, – сказала она. – Это так не работает, и вы это знаете.

Она вздрогнула и потерла свой живот.

– Это мальчик, я уверена. Он пинается, прямо как его старший брат, – она улыбнулась. – Они будут пловцами, как и их отец. Он плавал как рыба. Я всегда удивлялась, почему он не присоединился к флоту.

Она налила две чашки чая для себя и Хейзел, а затем, крошечную чашку для Фрэнки, в которой было в основном молоко и сахар.

– Могу я спросить вас, Джеймс, – тихо сказала она, – думаете, Фрэнку было больно?

Джеймс выпрямился.

– Нет, – сказал он. – Я в этом уверен. Все произошло слишком неожиданно.

Она сложила платок и вытерла нос.

– Это благословение, не так ли? – Когда она пыталась не плакать, ее голос становился хриплым. – Ночи напролет я представляла себе, как он страдает.

Фрэнки устал от кубиков, поэтому Хейзел нашла детскую книгу с ушастыми собачками на обложке и начала тихо ему читать. Он радостно плюхнулся к ней на колени.

– Где его похоронили? – спросила Аделаида.

Тело Джеймса напряглось.

– Я не знаю, – прошептал он. – После этого я… надолго потерял сознание. Я провел много времени в больнице. В неврастеническом отделении.

Хейзел закрыла глаза и тихо заплакала. Фрэнки подтолкнул ее, чтобы она не переставала читать. Так вот почему письма прекратились.

– Вполне вероятно, – тихо произнес Джеймс, – что хоронить нечего.

Вдова поморщилась и отвернулась. Джеймс сунул руку в карман пиджака и вытащил оттуда какой-то предмет.

– Я получил награду, – сказал он. – Но она должна принадлежать ему.

Он вручил миссис Мэйсон медаль, завернутую в широкую красно-синюю ленту.

– Я не могу ее принять, – возразила она. – Она ваша.

– Я хочу, чтобы она была у вас, – настаивал Джеймс. – И двадцать фунтов. На ребенка.

Аделаида вновь взглянула на Хейзел, надеясь на подсказку. Хейзел твердо кивнула. Возьмите. Аделаида сдалась, принимая деньги и медаль.

Затем Джеймс вручил ей маленький опаленный молитвенник Фрэнка. Увидев его, она зарыдала.

– Фрэнк много раз показывал мне вашу фотографию, – сказал Джеймс. – Он очень вами гордился.

Она взяла маленькую книгу и прижала к сердцу.

– Я не знаю, как вас отблагодарить.

Фрэнки развернулся на коленях у Хейзел и обхватил ее шею своими пухлыми ручками.

– Я боялась, что Фрэнк был совсем один, – сказала Аделаида сквозь слезы. Эта мысль преследовала меня, – женщина вытерла нос. – Узнав, что он умер, я перестала спать по ночам. Я думала о том, как он умирал в одиночестве, и никому не было до него дела, – она снова взяла Джеймса за руки. – Но теперь я знаю, что он был не один. Он умер, помогая своему хорошему другу… – В ее глазах блестели слезы. – Эта мысль будет утешать меня до конца жизни.

Она протянула руки к Фрэнки, который тут же забыл о Хейзел, и побрел к своей маме. Аделаида подняла его на руки и прижала к себе.

– И я расскажу об этом его сыновьям.

Хейзел повернулась к Джеймсу. Он был намного старше, чем тогда, на приходских танцах восемь месяцев назад. Он выглядел измученным. Истощенным, бледным и уставшим.

И тем не менее, на его лице было что-то, чего она не видела с тех пор, как они встретились в Париже. Ей показалось, что это похоже на покой.

Антракт

Побережье – 15 июня, 1918

Афродита

Они покинули маленький домик, обещая приехать снова.

Хейзел гадала, было ли это ложью.

Выйдя на улицу, девушка подвернула ногу и чуть не споткнулась.

Джеймс предложил ей свою руку. Она покраснела, но все равно приняла ее.

Они дошли до угла, где должны были повернуть направо, чтобы вернуться на станцию, но Джеймс уверенно свернул налево.

– Разве нам не нужно сесть на поезд? – спросила она.

Джеймс прикрыл глаза от солнца.

– Сегодня чудесный день, – сказал он. – Почему бы не сходить на пляж.

Хейзел не знала, что и думать.

Они пошли по протоптанной тропинке вниз к набережной, где грязь постепенно переходила в песок, а трава совсем поредела и исчезла. Они сняли обувь, носки и чулки, что было достаточно трудно для Хейзел, но она смогла аккуратно отцепить их под юбкой. От вида ее босых ног у Джеймса чуть не случился сердечный приступ.

Они свернули свои носки (и чулки!), засунули их в обувь и побрели по песку. Ощущение теплого песка под ногами было в новинку для Хейзел, и она позабыла обо всем. Девушка побежала к воде, скинула свои вещи в кучу и бросилась в волны, поднимая юбку почти до колен. Джеймс сел на песок и наблюдал за ней.

Она почти заставила юношу забыть о его боли. И ее ноги! Он не должен смотреть.

«Да, ты должен. Но не так открыто».

Его захватило ощущение морского бриза и горячего песка, смех детей и крики чаек, запах попкорна и шипящих колбасок. Волны без устали бились о берег.

Он встретился с вдовой и сыном. С самого начала он знал, что должен это сделать. Все эти недели он только и делал, что подавлял страх, и это почти убило его.

Хейзел наклонилась, чтобы поднять раковину, и, прищурившись, заглянула внутрь.

Аид

Джеймс унюхал слабый запах дешевых сигарет. Он почувствовал знакомое присутствие и понял, что не должен смотреть. Это должно было его напугать, но юноша оставался спокоен.

Он пристально вглядывался в линию горизонта.

– Ты счастливый человек, Фрэнк.

– Не могу не согласиться, – ответил Фрэнк.

– У вас чудесная семья.

– Я знаю.

Они оба посмотрели на Хейзел.

– Почему я должен…

– Потому что можешь, – сказал Фрэнк. – Иди и завоюй ее сердце, приятель. Мне не станет легче, если ты проживешь всю жизнь в одиночестве.

Джеймс вспомнил пухлого малыша в руках Хейзел. Как она смеялась и играла с ним. Есть ли на всем белом свете еще одна такая же потрясающая и добрая девушка? Она любила детей. Будет ли у них?.. Его бросило в жар, и солнце было здесь ни при чем. Ребенок. Он вспомнил круглый живот Аделаиды. Еще один ребенок, который никогда не узнает своего отца.

– Я буду о них заботиться, – пообещал Фрэнк. – И я знаю, что ты тоже за ними присмотришь.

– Скоро меня отправят на войну, – произнес Джеймс.

Фрэнк усмехнулся.

– Скоро все закончится, приятель, – приободрил он. – Не бойся.

Джеймс наблюдал за тем, как Хейзел прыгает в прибое.

– Тебя ведь здесь нет, правда? – сказал Джеймс. – Ты – часть моего безумия.

– Это имеет значение? – спросил Фрэнк. – Если безумие скажет тебе жениться на этой девушке и быть счастливым, ты примешь его совет?

– Мы слишком молоды, не думаешь?

– Я не говорил, что вы должны пожениться завтра, – сказал Фрэнк. – Ты чувствуешь себя молодым?

– Нет, – признался Джеймс.

– С ней ты снова почувствуешь себя молодым.

– Я даже не знаю, как дожить до вечера, – произнес Джеймс.

– Никто не знает, – ответил Фрэнк. – Но эта девушка тебе поможет.

Он почувствовал, как крепкая рука хлопнула его по спине.

Афродита

На одно ужасное мгновение Хейзел потеряла Джеймса из виду и подумала, что он бросил ее. Ее юбка погружалась в волны, впитывая холодную воду и цепляясь за ноги. Вдруг он внезапно оказался перед ней в штанах, закатанных до колен, и расстегнутой рубашке.

Она еще никогда не видела его таким и не могла отвести взгляд.

Джеймс взял ее лицо в свои руки. В его глазах было столько боли, что у девушки сжалось сердце.

– Ты же понимаешь, что я никогда не стану тем парнем, которого ты знала.

Она отстранилась от него.

– Но тот, кого я вижу прямо сейчас, – сказала Хейзел, – и есть тот парень, которого я знала всегда.

Он зажмурился.

– То, что я сделал, и то, что я видел, навсегда останется со мной.

Это был последний раз, когда она попросила об этом.

– Позволь мне тоже навсегда остаться с тобой.

Джеймс ничего не ответил, и Хейзел не смогла этого вынести. Она развернулась и пошла к берегу.

Джеймс побежал за ней и встал у нее на пути. Прежде чем Хейзел успела что-то сказать, я послала небольшую волну, подтолкнувшую ее вперед, и она упала прямо в его объятия. Джеймс едва удержался на ногах.

Он почувствовал, как ее тело прижимается к нему, и его словно ударило током. Когда Хейзел выпрямилась и отстранилась, он снова притянул девушку к себе и закружил ее в лучах заходящего солнца.

Акт пятый

Афродита

Битва Генри Джонсона – 5 июня, 1918

Вернемся в Париж, где Колетт отрабатывала свою смену в кафе. Одним утром, моя столы, она заметила газету со следами от кофе, оставленную кем-то из посетителей. Девушка собиралась выбросить газету, когда ее внимание привлек заголовок: «La Bataille d’Henry Johnson, Héros Nègre Américain! 24 Allemands Tués!»

Она забыла о посетителях и начала жадно читать статью. В ней рассказывалось о героизме некоего Генри Джонсона, чернокожего американского солдата из штата Нью-Йорк, который смело отбил налет немецкой диверсионной группы. Он был членом триста шестьдесят девятого Régiment d’Infanterie, прикрепленного к французской Четвертой армии под командованием генерала Анри Гуро и расположенного в секторе Мёз-Аргонн. Подразделение, упомянутое в статье, славилось своей музыкальной группой.

Она упала в кресло. Ее сердце стучало, а мысли путались. Ее самый страшный враг – надежда – стоял на пороге.

Не обращая внимания на клиентов, чей кофе уже остыл, она положила локти на грязный стол и задумалась. Обри относился к пятнадцатой Национальной гвардии Нью-Йорка. Может, это одно и то же подразделение? Или в американской армии десятки черных дивизий, с выдающимися музыкальными группами?

Но что, если это полк Обри? Он мертв.

По крайней мере, его командир мог бы это подтвердить. Может, она все так же не будет спать по ночам, но хотя бы не оттого, что ее мучает один-единственный вопрос. Ей нужно было знать наверняка.

Колетт могла справиться с правдой. В этом она была уверена.

Битва произошла за несколько недель до этого, в мае. Сейчас середина июня. Они все еще могут быть там. Девушка решила написать письмо, чтобы это выяснить.

Афродита

Медицинская комиссия – 1 июня, 1918

Медицинская комиссия в Челмсфорде объявила, что Джеймс идет на поправку. Ему посоветовали много есть, танцевать и смеяться, а также не забывать пить тоник. 15 июля он должен был отправиться на переподготовку.

Все изменилось.

Он больше не хотел вернуться на войну и умереть за Бобби. Он хотел жить для Бобби, и для Мэгги, и особенно для Хейзел. По ночам Джеймсу было особенно тяжело, потому что ему снова начали сниться траншеи. Но когда наступило утро, он взял себя в руки. Зачем тратить солнечные летние дни впустую, когда рядом такая милая девушка? Он не должен был упустить эту возможность.

Хейзел пришла в ярость, когда узнала, что Джеймса снова отправляют на войну. Она ненавидела эту новость, но у них еще оставались две недели. Она решила наслаждаться оставшимся временем, не испытывая постоянного страха.

В конце концов, были и обнадеживающие известия. Этой весной союзникам удалось остановить все масштабные наступления Германии. Немцы не достигли Канала, и Британия все еще удерживала морскую блокаду Германии. Американцы наконец показали свою силу. Нехватку опыта они сполна восполняли моральным духом, припасами и, казалось бы, бесконечным количеством войск. Ситуация менялась. Остаток войны будет коротким, и Джеймс скоро вернется домой.

Афродита

Доставка почты – 29 июнь, 1918

– Колетт, – крикнула тетя Соланж. – Тебя кое-кто хочет видеть!

Было раннее утро, и Колетт выползла из-под одеяла. Возможно, Папэн, толстый управляющий кафе, проследил за ней до дома. Она собиралась сказать этому слизняку, чтобы искал новую официантку.

– Un moment, – крикнула Колетт.

Девушка натянула вчерашнюю одежду и заколола волосы шпильками. Она не собиралась наряжаться для Папэна. Стоит ли ей почистить зубы? Non. Зачем же заставлять гостя ждать. Если Папэн и впрямь завалился к ней домой, то неприятное дыхание – это как раз то, чего он заслуживал.

Она вошла в гостиную.

Обри стоял, прислонившись к дверному проему, заполняя всю комнату, притягивая к себе весь утренний свет.

Самый настоящий, живой Обри.

Должна сказать, что ее крик разбудил соседей. Она чуть не упала в обморок. Колетт согнулась пополам, а затем сползла на пол и заплакала.

Радость бывает и такой. Иногда она причиняет не меньше боли, чем горе.

Все дорогу Обри думал, что сказать ей при встрече, и теперь он запаниковал. Это было ужасно.

– Ты монстр! – воскликнула она. – Я думала, что ты умер.

Да. У него были огромные проблемы.

На его лице появилась нахальная улыбка, которую она так хорошо помнила.

– Немцы сделали все возможное, чтобы меня убить, – сказал он, – но и я парень не промах.

Но очарование не могло выручить его в этой ситуации. Колетт было не провести.

– Что ты скажешь в свое оправдание? – воскликнула она сквозь слезы. – Как ты мог так со мной поступить?

От него пахло мылом и мятой. С ужасом Колетт вспомнила, что не почистила зубы.

(Обри этого даже не заметил.)

Юноша понял, что в такой момент ему стоит тщательнее подбирать слова, и он протянул ей конверт.

– Я написал тебе письмо, – сказал он. – Я хотел убедиться, что оно до тебя дойдет, поэтому принес его лично.

Колетт с подозрением посмотрела на письмо и отвернулась.

– Мне нужно привести себя в порядок, – начала она, но Обри взял ее за руку.

– Клянусь, – сказал он, – ты – самый чистый человек, что я видел за последние несколько месяцев.

По щекам девушки снова хлынули слезы, и ее зрение затуманилось.

– Ты и правда здесь?

– Да, – ответил он, – только не говори полковнику Хейворду.

Она вырвалась из его рук.

– Тебя застрелят за дезертирство! – закричала она. – Ты должен срочно вернуться обратно!

Обри засмеялся.

– Я заключил сделку с капитаном Фишем. Я обещал вернуться сегодня вечером.

И оставить Колетт Фурнье, когда он только нашел ее! Все армии Кайзера не смогли бы заставить Обри это сделать.

Эмоции бедной Колетт брали верх.

– Я думала, ты мертв, – повторила она. – Мы слышали об убитом солдате, и… Почему ты не написал? – Она сглотнула. – Все, что ты мне говорил, было неправдой?

– Это было правдой, – у него в горле встал ком. – Это все еще правда.

Он снова протянул ей конверт.

– Я написал обо всем в письме.

Колетт неуверенно взяла конверт. Девушка ждала ответа достаточно долго, и все же тот факт, что ей придется потратить еще какое-то время на чтение письма, казался оскорбительным. «Просто скажи мне!»

Но он проделал такой долгий путь. Он пытался извиниться. Она должна была проявить снисходительность.

Она села на диван и услышала шум из комнаты тети Соланж.

– Осторожно, – прошептала она Обри. – Моя тетя точно захочет тебя пощупать.

Он засмеялся.

– Думаю, я могу справиться с пожилой леди.

Колетт пожала плечами.

– Bonne chance. Ты сам по себе.


Через десять минут они вышли из квартиры и пошли по улицам Парижа.

– А ты не шутила, – сказал Обри, – насчет твоей тети.

Колетт совсем не хотелось обсуждать поведение своей тети.

– Обри, – сказала она, – мне жаль твоего друга, – девушка покачала головой. – Quelle Horreur!

Обри ничего не сказал, а только сжал ее руку. Его окружали очаровательные улочки и модные магазины, но он не обращал на них внимания.

– Я понимаю, почему ты не написал, но это не значит, что я тебя простила, – Колетт пихнула его под ребра. – Пока что.

Но Обри знал, что он прощен.

Дело было в его улыбке, которая словно гипнотизировала ее. Колетт с удивлением поняла, что никогда не видела его при дневном свете. Кто знал, что ее Обри так сияет на солнце.

Клянусь, я была ни при чем. Это все Обри, такой, какой он есть. Другие женщины, проходящие мимо, тоже это заметили.

Колетт улыбнулась.

И конечно, от ее улыбки Обри совсем растаял. Прямо как в первый раз.

– Это кажется неправильным, – сказал он, наконец. – Я здесь, с тобой, пока Джоуи лежит в земле. Ведь это я уходил по ночам, думая, что я бессмертный, и они пришли за мной.

Колетт слушала. Она хотела, чтобы он выговорился.

– Почему я? – спросил Обри. – Почему я жив, когда так много людей умирает? Почему я жив, когда столько чернокожих убивают только за то, что они дышат тем же воздухом, что и обозленные белые люди?

Колетт не решалась ответить на этот вопрос. Он был жив потому, что она отчаянно в нем нуждалась, но она не могла сказать этого вслух. Если бы жестокие небеса узнали, как он ей дорог, то в следующий раз Судьба попала бы прямо в цель, которую она собственноручно нарисовала у него на груди.

– Если бы я их услышал, – продолжил Обри. – Я бы вышел вместе с ним. У меня был револьвер.

– Ты бы тоже мог умереть.

– Если бы он не пошел в туалет!

Колетт положила голову ему на плечо.

– Я знаю.

В тот момент Обри вспомнил, что она и в самом деле знает.

– Он был моим другом, – сказал он. – Я знаю: это не то же самое, что потерять семью.

Она остановила его поцелуем в щеку.

– Горе – это не соревнование, – сказала Колетт. – То, что произошло с твоим другом – просто ужасно. Никто не должен сталкиваться с подобной жестокостью, особенно от своих соотечественников. Это преступление против человечности. Против порядочности и разума.

– Иногда кажется, что в Америке никогда не слышали про порядочность, – с горечью сказал Обри.

– Но ведь и ты из Америки, – сказала она. – Все не может быть настолько плохо.

– Может показаться, что это всего лишь пара плохих парней, – сказал Обри. – Но их гораздо больше. Это болезнь, понимаешь? Безумие. Оно распространилось повсюду. По всей армии, по всему Югу, и не только.

Колетт посмотрела на него.

– Ты вернешься обратно? – спросила она. – Или останешься здесь, во Франции?

Его глаза широко распахнулись.

– Остаться здесь? Дядя Сэм мне не позволит, – сказал он. – И я буду скучать по своей семье.

Колетт прижалась к его руке.

– Если у тебя есть семья, – пробормотала она, – то ты должен быть рядом с ними.

Обри поцеловал тыльную сторону ее руки.

– Не могу поверить, что я здесь, – сказал он. – Ты не представляешь, как сильно я скучал по тебе.

– Представляю.

Его улыбка потухла.

– Я не тот, кем был раньше, – сказал он. – Мне нечего тебе предложить. Теперь я солдат, а не пианист.

Колетт засмеялась.

– Ну да, а я балерина.

– Правда?

Она закатила глаза.

– Ты всегда будешь пианистом, Обри, и ничто этого не изменит, – девушка посмотрела на него печальными глазами и обвела контур его лица кончиком пальца. – Ты не просто оплакиваешь Джоуи, – сказала она. – Это мог быть ты. Ты думаешь, что это должен быть ты. Ты винишь себя в том, что не ты оказался в уборной, когда пришли убийцы. Ты в ужасе от своей собственной смерти.

Он напрягся.

– Ты говоришь так, словно я эгоист.

Она прищурила глаза.

– Non. Я говорю, что ты такой же, как я.

Он посмотрел на нее с любопытством.

– Каждый день виню себя за то, что в то утро перешла через реку, чтобы собрать яблок. За то, что побежала в монастырь, как только услышала первые выстрелы.

Он сжал ее руку. Будьте благословенны яблоки, будьте благословенны монастыри.

– Я чувствую себя чудовищем, потому что пережила нападение, уничтожившее мою семью. Я – эгоистичная трусиха. Моя бедная мать умерла от горя, а мое сердце продолжило биться. Я любила свою жизнь, но теперь я не могу жить без тех, кого я потеряла.

Мимо них сновали пешеходы.

– Ты не чудовище, – сказал он ей. – Собирать яблоки – это не преступление.

– Сбегать по ночам, чтобы увидеть свою petite amie, – тоже не преступление, – она криво усмехнулась. – Конечно, армия считает иначе, но это уже другой вопрос.

Обри смотрел, как кудряшки Колетт, выбившиеся из шарфа, танцуют на ветру. Они нашли друг друга, и не один – а целых два раза. Она стояла перед ним: не джазовая певица, не элегантная бельгийка, а скорбящая девушка, которая его понимала. Колетт боролась за жизнь, и Обри был готов бороться вместе с ней.

Но что дальше? Вечером Обри должен был вернуться на фронт. Если эта война когда-нибудь закончится – ему придется вернуться в Нью-Йорк.

В тот момент Нью-Йорк казался ему таким далеким. В Нью-Йорке он не мог поцеловать ее прямо на улице, не опасаясь реакции прохожих.

Но он мог сделать это в Париже. Он мог целовать ее очень долго, чтобы наверстать упущенное время.

Может быть, ему нужно просто целовать Колетт и никогда не останавливаться? Но даже лучшие поцелуи в конце концов заканчиваются.

– Я так по тебе скучал, – прошептал он. – Я не хотел тебя покидать.

Они пошли дальше. Все тело Обри наполнило какое-то удивительное спокойствие. До этого даже не осознавал, каким тяжелым грузом был для него секрет о смерти Джоуи.

– Я хотел бы сделать что-нибудь для Джоуи, – сказал Обри. – Или для его семьи. Было бы хорошо, если бы его помнили.

Колетт улыбнулась.

– Это хорошая идея, – сказала она. – Нужно придумать что-то такое, что сохранило бы память о нем.

– Но что? – спросил Обри. – Необычное надгробие?

Они свернули за угол.

– Мне всегда хотелось сделать что-нибудь для своего брата Александра, – сказала Колетт. – Например, мемориал.

– Надгробия холодные, – сказал Обри. – А мемориалы – это скучно.

– Ну так разбогатей, – поддразнила Колетт, – и построй целое здание в память о Джоуи.

Они начали осматриваться по сторонам и, наконец, по-настоящему увидели Париж. Обри понял, что хочет пить, поэтому они зашли в кафе, чтобы купить лимонад.

– В траншеях я написал много песен для Джоуи, – сказал он. – И для тебя.

– Давай поедем в Нью-Йорк и запишем их на студии, – сказала Колетт.

Обри уронил соломинку.

– Это предложение?

Колетт покраснела. Она сказала это слишком рано?

– А твой вопрос – это предложение?

«С тобой я поеду куда угодно, Обри Эдвардс».

– Это предложение, мадемуазель, – сказал он. – Можете не сомневаться.

Декабрь 1942

Возможный финал

– Мы можем закончить здесь, – говорит Афродита другим богам. – Мы можем закончить на этом моменте, когда обе пары преодолели все невзгоды и обрели счастье.

Аид сжимает пальцы и задумчиво смотрит на богиню любви.

Это была длинная история, но что такое время для бессмертных? Афродита может втиснуть эпопею в пространство между щелчками секундных стрелок.

Гефест гладит свой бородатый подбородок. Затем он встает и направляется к золотой сети. От прикосновения его руки, сеть распадается на две половины, освобождая Афродиту.

– Суд откладывается, – говорит бог-кузнец. – Подсудимая оправдана, – он криво улыбается. – Арест подсудимой объявляется незаконным. Прости, что пленил тебя, богиня.

Афродита растерянно моргает. Она слишком ошеломлена, чтобы понять, что происходит. Богиня подходит к Гефесту и тихо обращается к нему.

– Я могу идти? – спрашивает она. – Ты меня отпускаешь?

Гефест указывает на дверь, чтобы она поняла: он больше не будет держать ее силой.

– Можешь идти, если хочешь.

– Это не то, что ты думаешь, – шепчет она. – Я и он.

Бог-кузнец качает головой.

– Не надо, – говорит он. – Отныне мы будем говорить друг другу только правду.

Афродита закусывает губу.

– Я не это имела в виду, – она поворачивается и смотрит на Ареса, который изо всех сил вытягивает шею в попытке прислушаться к их разговору. – Я не отрицаю нашу интрижку. Что я хочу сказать…

Гефест предпочел бы услышать что угодно, но только не это.

– Твое желание возрастает во время больших войн, – лучше он озвучит это сам. – Слишком много сердец нуждаются в тебе, и это опьяняет. Это ты хотела сказать?

Аполлон возится с роялем и делает вид, что не подслушивает.

Аид задумчиво смотрит в окно на ночной город.

– Я не та, кем они меня считают, – взгляд Афродиты устремлен в пол. – Я не какая-то потаскуха.

– Я знаю.

Он и правда знает. Неважно, что скажут и подумают другие.

– Как бы там ни было, спасибо за рассказ, – говорит ей Гефест. – Я его не забуду. У тебя это отлично выходит. И еще… мне кажется, я понял, что ты имеешь в виду.

Ее задумчивое лицо расплывается в улыбке.

Гефест не может удержаться от ответной улыбки.

– Я завидую твоим смертным.

Богиня поднимает одну бровь.

– Как сказал Арес: они умирают.

Бог огня согласно кивает.

– Так и есть. Но перед этим, они живут. – Он пытается поклониться, но его искалеченная спина мешает ему сгибаться. – А самые везучие проводят время с тобой.

Афродита удивленно моргает.

Аресу ужасно надоело смотреть, как эти двое шепчутся. Он пытается выбраться из-под сетки, но у него ничего не выходит.

– Эй! Выпусти меня отсюда.

– Можешь гнить в аду, – говорит Гефест своему брату.

– Технически он не может, – замечает Аид.

Арес кричит вслед Аиду:

– Это не конец истории. Она не все тебе рассказала, – на его лице появляется презрительная усмешка. – Как обычно.

Продолжение истории – 15 июля – 17 августа, 1918

Арес

Война продолжается. Последний большой толчок немцев – наступление на Шампань-Марн или Вторая битва на Марне – закончился сокрушительным поражением для Германии. Четверть миллиона погибших и раненых.

Джеймс и Обри видели сражение с разных сторон Западного фронта. Джеймс был переведен в Десятую армию Великобритании под командованием генерала Шарля Манжена. Он жалел, что не вернулся к своим старым друзьям, но с этим ничего нельзя было поделать.

Джеймс прибыл на фронт, когда битва только началась. Бывалый солдат, смертоносный стрелок – он сражался как эгейский воин. Не потому, что ему нравилось воевать, а потому что он хотел вернуться домой.

Я мог бы сказать, что он боролся без страха. Что он чувствовал себя невосприимчивым к опасности после всего, через что прошел. Но битва была жестокой. Смерти с обеих сторон. Если бы у него не было семьи и девушки, о которых он думал каждую минуту – он бы не выжил.

Обри тоже сражался как дракон. Это было самое ужасающее сражение, которое он когда-либо видел. Все солдаты из его полка были драконами на поле битвы.

Гиганты. Гоплиты. Сто семьдесят черных солдат получили «Военный Крест» от французов, которые называли их «Les Hommes de Bronze». «Blutlustige Schwarzmänner» – немецкий вариант для «кровожадных чернокожих мужчин».

Я не знаю насчет «кровожадных», но будь вы немцами, вы бы не хотели упасть в траншею Гарлемских гремучих змей, и вы определенно не хотели бы оказаться в плену у Адских бойцов Гарлема. Они были безжалостны к врагам, и никогда не бросали своих.

Они сражались как один. Они сражались так же рьяно, как когда-то играли в группе лейтенанта Эйропа. Опыт порождает единство. Группа солдат, сражавшихся с одним и тем же врагом, на одной и той же войне, понимает единство, как никто другой. Как и их родители, бабушки и дедушки до них.

Афродита

Я не говорила, что не расскажу оставшуюся часть истории, Арес.

Колетт и Хейзел снова нарезали капусту и лук в Компьене. Хейзел была настороже. Немец, напавший на нее, преследовал ее в кошмарах. Они с Колетт начали свое второе пребывание в концентрационном лагере с того, что встретились с охранниками и сержантами. Девушки хотели удостовериться, что им, как и всем остальным работникам, будет гарантирована безопасность. Управлению лагеря катастрофически не хватало людей, поэтому они приняли все условия. Хейзел внимательно вглядывалась в лица заключенных, но ни разу не видела того, кто напал на нее.

Компьен был недалеко от Суассона, где находился Джеймс, поэтому письма доходили почти так же быстро, как телеграммы. Каждую ночь Хейзел слышала грохот орудий, но с таким количеством писем ей не приходилось долго переживать о судьбе Джеймса.

Когда битва закончилась, Джеймс написал Хейзел, что в следующую субботу у него будет полдня отдыха. В тот же день, пришло письмо от Обри, в котором говорилось, что он получит выходной в понедельник. И девушки придумали план. Они решили, что наденут свою старую форму Юношеской христианской организации и доедут до ближайшей к Джеймсу станции на воинском эшелоне. Он встретит их там, и они проведут несколько чудесных часов вместе. Затем Колетт и Хейзел вернутся обратно на главную железную дорогу, а оттуда в Верден. Все воскресенье они будут в пути, а в понедельник уже приедут к Обри.

Это было хитро, дерзко, безобидно и так просто. Без каких-либо трудностей они сели в поезд в Компьене и направились к месту встречи короткой дорогой.

Судя по всему, никого не волновало, были они из христианской организации или из цирка, поэтому девушки сняли свои шерстяные униформы. Когда поезд подошел к станции Суассона, Хейзел одолжила у Колетт зеркало и расческу, чтобы привести себя в порядок.

Джеймс ждал их поезд на станции, почти подпрыгивая от нетерпения. Эти несколько недель вдалеке друг от друга казались ему более долгими, чем вся война.

Он вытер пот со лба и огляделся, чтобы найти тенек.

Арес

Отдаленный гул орудий стал таким же привычным, как уличное движение в городе или птиц в деревне. Джеймс едва его замечал. Рельсы завибрировали, и он увидел дым, сопровождаемый шумом паровоза. Вот и она!

Хейзел, сидящая в пассажирском вагоне, подняла голову.

– Почти приехали, – сказала она Колетт. – Поезд замедляется для остановки.

Взявшийся из ниоткуда поток воздуха повалил Джеймса на землю.

Свистящий звук появился только после самого снаряда. Из дальнобойного орудия.

Длинный Макс. Тридцать восемь сантиметров.

Взрыв сотряс землю под ним. На железнодорожную колею посыпалась грязь. Дым и пламя бушевали над обломками поезда.

Аид

Паровоз и первые два вагона были уничтожены.

Остальные вагоны слетали с рельсов и врезались друг в друга. Солдаты и рабочие были разбросаны на земле. Осколки стекла из разбитых окон напоминали шрапнель.

Колетт осталась невредимой, потому что Хейзел накрыла подругу своим телом.

Когда Джеймс обнаружил Колетт, она держала Хейзел в руках, покачивая ее, как младенца. Как будто она заснула. Как будто ее все еще можно разбудить.

– Это моя вина, – сказала девушка. – Я не должна была любить ее. Я не должна никого любить, – она сглотнула и застонала. – La guerre забирает у меня всех, кого я люблю. Она не пощадила даже Хейзел. Я не должна была становиться ее подругой.

Джеймс, как бывалый солдат, знал, что нужно делать. Закрыть место кровотечения и позвать медика, а также снять плотную одежду, чтобы облегчить дыхание.

Джеймс, мальчик с приходских танцев, потерялся в тумане подземного царства в поисках того, кого уже было не найти.

Аид

Альберт-холл

Хейзел в легком летнем платье ступала по мягкой траве босыми ногами. Крошечные белые цветы блестели как жемчужины на темно-зеленом фоне.

Дорога привела ее к незнакомой двери. Она открыла ее и оказалась в пустой темной комнате, настолько огромной, что стен не было видно. Внутри было так тихо, что у нее закружилась голова.

Она не была готова остаться здесь.

Ей показалось, что где-то вдалеке блеснул свет. Девушка осторожно пошла вперед, ступая наугад. Пол под ее босыми ногами был абсолютно гладким.

Свет становился все ярче. Идеальный овал прожектора освещал блестящий девятифутовый черный рояль «Steinway & Sons».

Великолепный инструмент. Ни разу в жизни она не видела такого роскошного, идеального рояля.

Хейзел подошла к скамейке и села.

Светильники немного потускнели, и она наконец поняла, где находится. Перед ней пустел огромный зрительный зал.

Она оказалась в Альберт-холле посреди ночи.

Девушка коснулась клавиш, пробуя инструмент. Каждая нота звучала идеально, и все ее сомнения отпали. Она начала играть. «Pathétique». Вторая часть фортепианной сонаты Бетховена № 8 до минор, опус 13. «Adagio cantabile».

Звук заполнил пустой зал и обрушился на нее, как откровение. Такая чистота, такая сладость тона. Каждый молоточек ударяет свою струну, как колокольчик, наполняя тьму красотой.

Из ее глаз потекли слезы. Она никогда так не играла. У нее никогда не было такого потрясающего инструмента и этого божественного акустического пространства. Она никогда не ощущала такой свободы, позволяющей играть, как заблагорассудится. Никакого парализующего страха из-за присутствия зрителей. Только теперь она поняла, что исполнять такую музыку для пустого зала – это просто преступление.

Я сидел рядом с ней в облике месье Гийома. На самом деле он не был мертв, но Хейзел все поняла.

– Я умерла, месье?

Не переставая играть, она подняла глаза и увидела высоко на балконах, где они с Джеймсом когда-то сидели, небольшую группу людей. Ее родители. Колетт. Обри. Тетя Соланж. Джорджия Фэйк и Оливия Дженкинс. Отец Найтсбридж. Элен Фрэнсис. Викарий и миссис Паксли. Мэгги.

Джеймс.

Они были далеко за пределами досягаемости, но она могла видеть их так же ясно, как если бы они были рядом.

Рядом с ними были и другие люди. Они медленно рассаживались в партере и заполняли балкон. Люди, с которыми ей еще предстояло встретиться. Люди, которые вошли бы в ее жизнь и украсили ее, наполнили ее, но теперь этого никогда не произойдет. Молодая женщина с темными кудрями. Светловолосый мальчик.

– Пожалуйста, – попросила она меня. – Могу ли я вернуться еще ненадолго?

Она ждала моего ответа, а ее пальцы продолжали играть.

Я неравнодушен к музыке. Не обязательно быть Аполлоном, чтобы ценить искусство.

Я неравнодушен к любви, хоть мне и приходится обрывать нити, соединяющие влюбленных.

Хейзел настаивала.

– Вы можете отправить меня обратно?

– Ничего уже не будет прежним, – ответил я.

– Пожалуйста, – взмолилась она. – В следующий раз я приду сюда по своей воле.

Я поднялся со скамейки и отступил в тень. Как бы сильно это меня ни печалило, я понимаю, что моя компания не всегда желанна. Хейзел продолжала играть, и я был рад это видеть. В тот момент она нуждалась в музыке, как никогда раньше. Только музыка могла помочь ей смириться с переходом в другой мир.

Рядом со мной появился кто-то еще.

– Неужели это сама Афродита, – сказал я, если вы помните, богиня. – Чем обязан такому визиту?

Ты поклонилась.

– Прошу тебя, мой господин, – сказала ты. – Если я хоть когда-нибудь чем-то тебя радовала – отдай мне Хейзел. Отпусти ее.

– Прекрасная богиня, – сказал я тебе, – такова война. Если бы каждая душа могла быть вырвана из лап смерти просто потому, что кто-то ее оплакивает – вселенная раскололась бы напополам.

– Хейзел еще не закончила, – настаивала Афродита. – Она может так много дать миру живых.

– Я могу сказать то же самое про каждого из миллионов погибших на войне, – сказал я.

Афродита, ты повернулась ко мне и упала на колени.

– Пожалуйста, отдай мне Хейзел, – умоляла ты. – Ее любовь только началась. Она нужна Джеймсу. Она нужна своим родителям. Она нужна Колетт. Прошу, могущественный Аид, Бог Подземного мира, правитель всего.

В тот момент, если память мне не изменяет, мне понадобился носовой платок.

– Она тяжело ранена, – сказал я тебе.

– Не там, где это важнее всего, – возразила ты.

– Мойры возопят от такой наглости, – предупредил я. – Они будут преследовать ее всю жизнь.

– Я присмотрю за ней, мой господин, – сказала ты, богиня. – Я буду защищать ее столько, сколько смогу.

Многие века смертные изображали меня хладнокровным палачом, и я прощаю их за это. Мое сердце вовсе не каменное.

Я взял тебя за руку и поднял на ноги.

– Страсть, любовь и красота, – сказал я тебе, Афродита. – Ты знаешь, что она больше не может обладать всеми тремя.

Афродита

Лентяйка – 20 августа, 1918

Трубки с красной кровью спускались от бутылей, закрепленных на металлическом штативе, и заканчивались иглой, введенной в руку Хейзел. Место укола горело, а игла вонзилась в кожу, как оскорбление.

Хейзел этого не знала, но она находилась в полевом госпитале.

Ее тело болело. Даже дыхание было мучительным. Словно все внутренние органы восстали против нее. Она повернула голову из стороны в сторону, и это легкое движение вызвало волну боли, прошедшуюся по всему ее телу.

Она попыталась сесть и, задохнувшись, упала на подушку. К ней тут же подскочила Колетт.

– Доброе утро!

Хейзел осмотрелась.

– Сейчас и правда утро?

Колетт поцеловала Хейзел в щеку.

– Non, ma chère. Но ты очень долго спала, – она придвинула стул и села рядом, – тебе очень больно?

Хейзел медленно вдохнула. Ее разум застрял где-то между лекарственным сном и бодрствованием.

– Не бери в голову, – сказала Колетт. – Я и так все вижу.

– Как долго я здесь? – Хейзел удивилась тому, как грубо звучал ее голос.

В глазах Колетт блеснуло беспокойство.

– Три дня, – сказала она. – Мы так за тебя переживали.

– Мы? – Хейзел больше не пыталась двигаться. – Можно мне воды?

Колетт запустила руку под подушку Хейзел и помогла подруге приподняться. Хейзел поморщилась и поднесла к губам стакан воды. А затем закрыла глаза. Колетт взяла ее за руку и переплела с ней пальцы.

– Ты не представляешь, как я рада, что ты очнулась.

Хейзел улыбнулась и открыла глаза.

– Я тоже рада тебя видеть, – она осторожно вздохнула. – Три дня?

– Лентяйка.

Хейзел начала смеяться и сразу же ощутила острую боль в груди.

– Колетт, – сказала она, – что со мной случилось?

У Колетт сжалось сердце. С чего начать?

– Ты помнишь поездку на поезде?

Хейзел кивнула.

– Ты помнишь взрыв?

Хейзел нахмурилась.

– Взрыв? – Она ждала. Ее разум все еще был затуманен. – Может быть.

– Снаряд попал в наш поезд, – мягко объяснила Колетт. – Погибли люди. А те, кто выжил – получили травмы.

Хейзел всмотрелась в лицо Колетт.

– С тобой все в порядке.

Колетт сглотнула. «Она не помнит, что сделала». Девушка открыла рот, чтобы все рассказать, но остановилась. Я сказала ей не делать этого.

– Ты же знаешь, – весело сказала Колетт, хотя эти слова убивали ее изнутри. – Мне всегда везет.

– Еще бы, – Хейзел ухмыльнулась. – Из-за чего я пострадала?

– Разбитое стекло, – сказала Колетт. – Оно было похоже на шрапнель. Твое тело было покрыто порезами, и они сильно кровоточили. – Она прижала руку Хейзел к губам. – Мы думали, что потеряли тебя.

Хейзел пошевелила пальцами. Они были на месте.

Она пошевелила пальцами ног. С ними все было в порядке. Вдруг она заметила под одеялом бугорки на том месте, где должны были быть ее ноги.

– Мы потеряли какие-то мои части?

Колетт хотела засмеяться, но не смогла. Юмора Хейзел они точно не потеряли.

– Тебе сделали операцию, – сказала Колетт, – чтобы вытащить стекло и остановить кровотечение. Врачи сказали, это чудо, что ты выжила.

Хейзел пыталась переварить всю эту информацию. Что она знала? Что она помнила? Что-то о пианино. Что-то о концертном зале. Чье-то присутствие. Не страшное, но и не очень приятное. За ней просто наблюдали.

И в это время она чуть не умерла. Она лежала на операционном столе. Незнакомые люди осмотрели ее внутренности. Она вздрогнула.

– Колетт, – сказала Хейзел, – мои родители знают?

Колетт кивнула.

– Потребовалось время, чтобы их найти. Они приедут через несколько часов.

Хейзел жестом попросила еще воды, и ее подруга помогла ей. Затем Колетт осторожно поднесла к губам девушки ложку с протертым яблоком. Хейзел закрыла глаза. Она никак не могла справиться с ощущениями пищи и воды во рту, словно они были для нее в новинку.

– Колетт?

– Да, дорогая?

– Почему я не вижу своим правым глазом?

Не то смех, не то всхлип сорвался с губ Колетт.

– Все в порядке, – сказала она. – Он под повязкой. С твоим глазом все хорошо.

– Тогда зачем мне повязка?

По щекам Колетт потекли слезы. Перед ее глазами всплыла ужасная картина: красное и белое, кости и кровь на том месте, где должно было быть прекрасное лицо ее подруги.

– На твоей щеке сильный порез, chèrie, – прошептала Колетт. – И на лбу.

К счастью, разум Хейзел еще недостаточно прояснился, и она не до конца понимала, что с ней произошло.

– Но твои глаза не пострадали, – поспешно продолжила Колетт. – Врачи говорят, что это чудо. Как будто за тебя вступились какие-то высшие силы.

– Ну, – Хейзел вздохнула. – Если я когда-нибудь выясню, кто это был, то обязательно скажу «спасибо». Глазные яблоки нельзя купить в магазине.

В дверном проеме появилась тень. Колетт подняла взгляд, и Хейзел, хоть и вяло, тоже посмотрела в ту сторону.

В дверях стоял рядовой Джеймс Олдридж.

– Привет, мисс Виндикотт, – сказал он. – Я ужасно по тебе соскучился.

Афродита

Шрамы – 21 августа – 1 сентября, 1918

Колетт и Джеймс никогда не говорили Хейзел, что она спасла жизнь Колетт. Героизм – это слишком тяжелое бремя. Джеймс знал это, и Колетт согласилась, благодаря небольшой помощи от меня. Хейзел не нужен был героизм, чтобы примириться с ее новым лицом. Она была жива. Рядом с ней были все, кого она любила. С тех пор, как она встретилась со смертью, многие вещи, которые казались ей важными, больше не имели значения.

Только из-за Джеймса ее раздражали красные грубые шрамы, оставшиеся на правой стороне лица. Когда с нее снимали повязки, Джеймс умолял, чтобы она позволила ему поприсутствовать, вместе с ее родителями и Колетт. Хейзел сомневалась, но все равно согласилась.

Медсестра аккуратно сняла повязки и пластырь. Хейзел открыла правый глаз и моргнула, привыкая к свету. Она была рада увидеть улыбающегося Джеймса.

– Только посмотри на себя, – сказал он.

– Я не могу, если только ты не захватил с собой зеркало, – едко ответила она.

– Пожалуйста, – он вручил ей зеркало, и она принялась с любопытством разглядывать себя.

– Они зажили лучше, чем я ожидал, – сказал хирург, осматривая ее шрамы. – Никакой инфекции. Тебе очень повезло.

Лучше, чем он ожидал?

– Я выгляжу ужасно, – спокойно сказала она.

– По сравнению с тем, как ты выглядела в поезде, – произнес Джеймс, – это просто замечательно.

– Спасибо, – поблагодарила Хейзел. – Наверное.

Она взглянула на своих родителей и увидела, как отчаянно ее мать пытается сохранить самообладание. Бедная мама.

– Теперь я Франкенштейн, – сообщила она всем присутствующим. – Это может оказаться очень полезным. Я могу отпугивать воров или злых духов…

Мистер и миссис Виндикотт окружили Хейзел и начали осыпать ее ободряющими словами. Но если после этого они проплакали всю ночь, то, полагаю, никто не станет их винить.

Обри удалось навестить ее в один из воскресных дней. Колетт до последнего сохраняла его визит в тайне. Она торжественно ввела Обри в палату, как раз когда Хейзел выполняла свои укрепляющие упражнения.

– Что за дела, леди Хейзел де ла Виндикотт?

Хейзел взвизгнула и попыталась подпрыгнуть, но резкий приступ боли остановил ее. Обри осторожно сжал пианистку в объятиях. Он знал о том, что она сделала в поезде, и никогда этого не забудет.

Обри и Джеймс наконец-то встретились. Я уверен, что они были бы друзьями при любых обстоятельствах, но благодаря Хейзел и Колетт они быстро стали сводными братьями, если не по закону, то по правде.

Август подходил к концу, и ночи стали прохладными. Хейзел узнала, что ее выпишут из больницы на следующий день.

Нынешний сержант Джеймса был грозным мужчиной с нежной душой. Он позволял своему молодому подчиненному навещать раненую девушку-добровольца и освобождал его от службы при любой удобной возможности. Теперь, когда вторая битва за Марну была уже позади, армии предстояла большая работа по ремонту, укреплению и очистке, и если героическая молодая леди, влюбленная в солдата из его роты, не заслуживала утешения, то кто вообще заслуживал? К тому же, рядовой Олдридж был ни на что не годен, если не посещал госпиталь хотя бы каждые два дня.

В последнюю ночь в больнице, после того, как родители Хейзел вернулись в свою гостиницу, чтобы собрать вещи для завтрашней поездки в Лондон, Джеймс зашел в палату Хейзел и сел рядом с ней.

– Ты ведь не покинешь меня завтра? – спросил он.

Ее шрамы потихоньку сглаживались, хотя все еще были яркими и огрубевшими. Ее лицо никогда не будет прежним. Он знал это. Она знала это. Теперь ее улыбка была искривлена, а ее правую бровь пересекали еще два шрама. Нижнее веко частично закрывало обзор ее правому глазу. Ее щека больше никогда не будет округлой и гладкой.

Но она оставалась самой собой.

– Меня выгоняют из госпиталя, – сказала она. – Наверное, потому, что я не платила аренду.

– Мне бы хотелось, чтобы ты осталась, – сказал Джеймс, – но я рад, что ты будешь в безопасности, далеко отсюда.

Хейзел закатила глаза.

– Сейчас тихо, – сказала она. – В газетах пишут, что союзники оттеснили немцев к линии Гинденбурга.

– Все меняется, – сказал он. – Я думаю, война закончится к этому Рождеству.

Хейзел закрыла глаза.

– Это было бы просто замечательно.

Она повернулась и посмотрела на Джеймса. Ее сердце, разбитое сердце переполняли чувства.

Он был так добр, и с тех пор, как она пришла в себя в этой больничной палате, они играли в шараду, притворяясь, что ничего не изменилось. Это было милосердно с его стороны. Но притворство не могло продолжаться долго.

Когда она только очнулась, то не испытывала ничего, кроме благодарности. Любая жизнь, даже искалеченная, казалась подарком. Ее шрамы, спрятанные за повязками, не пугали ее.

Но с каждым днем радость иссякала все больше, оставляя на своем месте неуверенность.

Наконец она приняла решение. Настало время возвращаться домой. Война еще не закончилась, и любое расставание могло оказаться последним. Некоторые вещи умирают, даже когда все выживают. Ей нужно было многое сказать Джеймсу, пока она еще могла.

– Спасибо, – сказала она. – Что спас мне жизнь. И оставался рядом со мной все это время.

Он улыбнулся.

– Тебе не нужно меня благодарить.

– Ты был моим самым дорогим другом, – сказала она. – Твоя доброта так много значила для меня.

Глаза Джеймса широко распахнулись.

– Хейзел, – быстро сказал он. – Что ты говоришь?

Ее сердце упало. Она боялась этого момента. Как ей подобрать правильные слова?

– Хейзел Виндикотт, – сказал он с дрожью в голосе. – Ты со мной прощаешься?

Она сделала шаг назад. Почему в его голосе столько боли? И как она могла это вынести? Хейзел глубоко вздохнула и приготовилась к неизбежному.

– Я никогда не буду прежней, – сказала она. – Мы оба это понимаем.

Он подошел ближе.

– Ты не можешь сказать мне то, что я думаю, – прошептал он. – Ты не можешь…

Она повернулась к Джеймсу правой стороной лица.

– Это лицо…

– Это лицо, – юноша прервал ее, – которое я хочу видеть, – он попытался заглянуть ей в глаза. – Ты думаешь, шрамы имеют для меня значение?

Как он мог спрашивать ее об этом?

– Они имеют значение, – запротестовала она. – Ты не будешь слабым или неверным, если оставишь меня.

– Хейзел!

Ее пальцы сжали спинку стула.

– Я не могу позволить тебе связать свою жизнь со мной, – сказала она. – Я не могу позволить тебе сделать это из жалости и благородства.

Джеймс помрачнел.

Сейчас он будет возражать. Он будет настаивать и сделает какое-нибудь громкое заявление о том, что годы уносятся как прибой, стирая следы на песке. Он загонит себя в ловушку.

Сейчас ей придется спорить и убеждать его, что он должен ее отпустить. Ее сердце предаст само себя.

Джеймс протянул руку и нежно погладил ее лицо кончиками пальцев. Он не касался шрамов, чтобы не причинять ей боль.

Из левого глаза Хейзел потекли слезы.

Джеймс притянул девушку к себе и обнял. Она не могла убежать, и у нее не было желания попробовать. Она прижалась щекой к его груди.

– Я никогда не буду прежней, – сказала она.

Он отстранился, чтобы посмотреть ей в глаза.

– Ты всегда будешь собой, – сказал он. – Ты всегда будешь моей любимой Хейзел.

Неужели она видела в его глазах любовь? Такую же, как в Лоустофте?

Челмсфорде? Попларе?

Джеймс поцеловал ее правую щеку.

– Я тоже никогда не буду прежним, – напомнил он ей. – Ты это знаешь.

– Для меня ты остался прежним, – запротестовала Хейзел.

Он многозначительно посмотрел на нее.

– Ты поправился, – сказала она. – Все твои проблемы в прошлом.

Некоторое время он молчал.

– Я бы хотел, – сказал он наконец, – чтобы это было правдой.

Ей захотелось обнять и успокоить его.

«Нет, глупая, – сказала она себе. – Ты больше не можешь этого делать».

– Ты – это все еще ты, – сказала она. – Все еще Джеймс. Все еще замечательный. Все еще умный и добрый. Все еще красивый. Все еще смелый. Все еще сильный.

Джеймс начал расхаживать из угла в угол, словно он совсем отчаялся. Молодой человек нервно тормошил свои волосы, пока они не встали дыбом.

– Ты думаешь, что тогда, на танцах в Попларе, меня привлекло твое лицо? – спросил он.

– Следи за языком, – шутливо сказала она. – Полагаю, сейчас ты скажешь, что мое старое лицо было ужасным?

Он протянул к ней руки, но быстро их убрал.

– Твое лицо никогда не было ужасным, – сказал он. – Оно всегда было идеальным. Все еще идеальное.

Она горько рассмеялась.

– Сумасшедший!

Он многозначительно посмотрел на нее.

– Да, сказал он. – Я сумасшедший. Я настолько безумен, что мне пришлось провести несколько недель в розовых стенах. И кто знает, сколько морфия мне вкололи, пока я был не в себе? Вдруг мне придется вернуться в невротическое отделение?

Хейзел не понимала. Ему все еще страшно.

– Если тебе действительно придется вернуться, – сказала она, – то в этом нет ничего постыдного. Ты пройдешь через это и поправишься, как в прошлый раз. В том, что с тобой случилось, нет твоей вины.

Он посмотрел на нее.

Конечно, в том, что случилось с ней, тоже не было ее вины. Но это не то же самое.

– Почему ты не бросила меня? – прошептал он. – Почему не убежала от парня, у которого не все в порядке с головой?

Хейзел почувствовала, что слезы снова жгут ей глаза.

– Как ты можешь такое спрашивать? – воскликнула она. – С чего мне было тебя бросать?

– Ты думаешь, что я люблю тебя меньше, чем ты любишь меня, – прошептал он.

– Я никогда этого не говорила!

– Ты думаешь, что при взгляде на твое лицо, я вижу только шрамы, – сказал Джеймс. – Шрамы, которые со временем побледнеют.

Хейзел вытерла глаза рукавом.

– Но никогда не исчезнут.

– Ты видишь больше, чем просто тень, – сказал он. – Все, что осталось от мальчишки, который отправился на войну.

Она сердито покачала головой.

– Ты не должен называть себя тенью, – ее дыхание участилось. – Для меня ты – целый мир.

Он опустился в кресло.

– Тогда как же ты можешь оставить меня? – крикнул он. – Как ты можешь просить меня бросить тебя?

Она снова вытерла глаза рукавом, но слезы не останавливались.

– Потому что всю свою жизнь, Джеймс, – сказала она, – ты будешь смотреть на меня и видеть эти шрамы. Ты будешь смотреть на них, а я буду смотреть на тебя. Если я позволю тебе остаться, то буду всю жизнь наблюдать за тем, как ты пытаешься примириться со своим выбором и исполнить обещание, которое дал этому лицу. И, в конце концов, ты пожалеешь о своем решении, – девушка закрыла лицо руками. – Я этого не вынесу.

– Ты не должна называть себя лицом, – сказал он. – Поврежденным или нет.

Он порылся в кармане, осторожно отвел ее руки от лица и вложил ей в ладонь какой-то предмет.

Тонкое золотое кольцо.

– Если ты думаешь, что я могу жить без тебя, мисс Виндикотт, – сказал Джеймс, – то ты совсем меня не знаешь.

Декабрь 1942

Носовые платки

Если бы в этот предрассветный час на Манхэттене кто-нибудь мог вслушаться в темноту одного роскошного номера – он бы услышал, как бессмертные боги всхлипывают, с трудом сдерживая слезы.

Аид создает из воздуха целую кучу носовых платков. Даже Арес берет себе один.

Афродита поднимает великолепные глаза на своего мужа.

– Теперь вы понимаете? – спрашивает она. – Почему я им завидую?

Арес прячет влажный платок под подушку.

– Хочешь сказать, что согласилась бы поменяться с ней местами?

– Легко сделать выбор, который тебе никогда не предложат, – говорит она. – Да. Не раздумывая.

Бог войны качает головой.

– Ты богиня красоты, – говорит он. – Зачем тебе обменивать свою внешность – свое совершенство – на ее смертность? Ее шрамы?

Аполлон и Аид обмениваются многозначительными взглядами.

– Мы видим только то, что способны видеть, – говорит Аид.

Арес закатывает глаза.

– Хватит говорить загадками. С меня уже достаточно.

Гефест сжимает подлокотники своего стула и готовится уворачиваться, в случае, если Аиду не понравится тон Ареса.

– Только от тебя зависит, видишь ли ты шрамы на лице, – говорит Аполлон, – или бессмертную любовь.

Афродита

Одиннадцать – 1918 и далее

Прошли недели. Осень становилась холоднее и серее, но четыре молодых сердца едва заметили смену погоды.

И вот чудо: война закончилась. Кайзер отрекся от престола, сформировалось новое правительство Германии, и немецкие делегаты подписали перемирие в 11 часов утра 11 ноября: 11/11, 11:00. Большинство солдат по обе стороны фронта просто смотрели, как восходит солнце, а затем развернулись и ушли. В некоторых местах военные действия продолжались до тех пор, пока минутная стрелка не дошла до одиннадцати.

Видимо, убийство требует точности.

Американским экспедиционным силам потребовалось много времени, чтобы похоронить своих мертвецов, собрать вещи и вернуться в Штаты. Пока они ждали, триста шестьдесят девятая дивизия Обри Эдвардса отправилась в Германию, став первой союзной дивизией, достигшей Рейна – то, что они надеялись сделать до конца лета 1914 года. Или к Рождеству. Всегда, всегда «к Рождеству».

Когда они не были заняты, Обри проводил время во французском военном госпитале, посещая Эмиля. Этот poilu потерял руку неделю назад. Подумать только, он провел на фронте четыре года и лишился руки за неделю до победы.

– Где ты была, глупая травма, когда я мог использовать тебя, чтобы выбраться с этой проклятой войны? – проревел Эмиль. – Но нет, ты выжидала, оставляя меня здоровым, чтобы немцы год за годом опорожняли на меня свои снаряды и пули, а теперь, когда все закончилось, ты наконец появилась?

Он погрозил небу своей культей.

– Медсестра, – сказал он, – принеси нам бутылку вина и пианино, чтобы мой бесполезный друг, со всеми его пальцами, мог найти им применение и помочь мне отвлечься от моих печалей.

Медсестры очень любили Эмиля.

– Кого ты называешь бесполезным? – возмутился Обри.

– Тебя, свинья, – сказал Эмиль. – Мы тут усердно работаем, пока медсестры стригут нам ногти и подтирают задницы – очень симпатичные медсестры, надо сказать – а ты просто приходишь посмеяться над своим бедным другом Эмилем, который научил тебя всему, что ты знаешь.

– Да, ты меня подловил, – сказал Обри. – После года сражений, нескольких недель восстановления дорог, выступлений по всей Франции, я приехал сюда, чтобы доказать, насколько я бесполезен.

– Я всегда знал, что ты ничего не добьешься, – произнес Эмиль. – Я сказал своему лейтенанту: «Не сажайте мне на плечи этого бесполезного пианиста, ради бога», но кто-нибудь слушает Эмиля? Никто не слушает.

Полдюжины медсестер стояли в холле, хихикая над словами Эмиля.

– Я умру одиноким человеком, – взревел он, размахивая своей культей.

– Я даже знаю почему, – сказал Обри.

– Медсестра! – закричал Эмиль. – Принеси мне пианино!

И однажды медсестры действительно это сделали. Эмиль рассмеялся так сильно, что упал с кровати. С этого дня концерты Обри привлекали пациентов со всей больницы, пока наконец Эмиль не выздоровел достаточно, чтобы его отправили домой. Похоже, одна из медсестер ушла в отставку примерно в то же время и отправилась вместе с ним.

Эмиль схватил Обри одной рукой (и одной культей) и поцеловал его в каждую щеку.

– Приезжай в гости, мой друг, – заявил он. – А мы приедем к тебе, в Нью-Йорк. Мы братья: ты и я.

– Братья, сказал Обри.

Джеймс вернулся домой задолго до Обри. После остановки в Челмсфорде он отправился в Поплар и остался со своим дядей, чтобы быть как можно ближе к Хейзел. Он водил ее в рестораны и музеи, на зимние фестивали и рождественские концерты. И, конечно, в кафе Дж. Лайонза.

– Моя мама спрашивает, – сказал Джеймс, когда они шли домой после спектакля, – приедем ли мы на рождественский ужин.

Глаза Хейзел широко раскрылись. Рождественский ужин казался вполне официальным событием. Но пока что ничего не было официальным. По крайней мере, ни для кого, кроме нее и Джеймса.

– Я бы с удовольствием, – сказала Хейзел. – Но я буду чувствовать себя ужасно, если оставлю своих родителей одних.

Они пересекли людную улицу.

– Они тоже приглашены, – сказал Джеймс. – Чем больше народу – тем лучше.

– Отлично! – Хейзел ухмыльнулась. – Моя мама проведет остаток праздников, беспокоясь о том, что ей надеть.

– Я подумал, – продолжил Джеймс, – что мы должны позвать Колетт и Обри. Если он сможет получить отпуск.

– О! Я немедленно напишу ей, – воскликнула Хейзел. – Нет. Отправлю телеграмму.

Но Джеймс еще не закончил.

– А потом я подумал, – сказал он, – что, если все соберутся на рождественский обед, мы сможем убить двух зайцев одним выстрелом.

Хейзел ответила не сразу, потому что разглядывала ярко-оранжевую шляпку проходящей мимо женщины.

– И праздновать День подарков?

– И устроить свадебное торжество, – сказал он обыденным тоном.

Хейзел мгновенно забыла про яркую шляпку.

– Ты не серьезно.

– Как и любой человек с причудами, – сказал он. – Я смертельно серьезен.

Можно было услышать, как в голове Хейзел крутятся шестеренки. На ее бюро стояло маленькое фарфоровое блюдечко, на котором лежало золотое кольцо, спрятанное от всего мира. Иногда, по ночам, она его надевала. Но она никогда не носила кольцо открыто. Ее родители даже не знали, что оно существует.

Джеймс терпеливо ждал ее ответа.

Хейзел дорожила кольцом и любовью, которую оно символизировало. Но, по ее мнению, это означало лишь то, что когда-нибудь, где-нибудь, если Джеймс все еще будет чувствовать то же самое, возможно, в конце концов… Она даже не могла произнести это слово. И сейчас…

– Ты хочешь жениться, – медленно сказала она. – Через две недели.

Он кивнул.

– Только потому, что я не мог придумать приличного способа сделать это раньше.

Как вести себя в такой момент? Хейзел была уверена, что точно не как подпрыгивающая от счастья идиотка. (Между прочим, она была не права.) Но кто-то же должен сохранять достоинство.

– Брак – это навсегда, Джеймс, – твердо сказала она.

– Именно.

Она сглотнула.

– Разве мы не слишком молоды?

На его лице появилось обеспокоенное выражение.

– Ты так думаешь? – серьезно спросил он. – После этой войны я чувствую себя так, словно мне сто два года.

– Я тоже, – она улыбнулась. – По крайней мере, на девяносто семь.

Джеймс обнял Хейзел и шепнул ей на ухо:

– Однажды я уже ждал, чтобы поцеловать тебя, – сказал он. – И почти упустил свой шанс. Потом я ждал окончания войны, чтобы попросить тебя выйти за меня замуж, и ты чуть не умерла, – он поцеловал ее в лоб. – Война научила меня тому, что жизнь коротка. Я больше не буду тратить ее на постоянное ожидание.

– Я и не знала, – сказала Хейзел, – что ты такой нетерпеливый.

Думаю, вы можете себе представить, что случилось потом. Мне, конечно, довелось увидеть все воочию.

Джеймс и Хейзел не торопились. Но, наконец, они снова смогли разговаривать.

Он сложил руки на груди.

– Ты до сих пор не ответила мне, – строго сказал он. – Рождественский ужин? Рождественская свадьба? Что это будет, мисс Виндикотт?

Но ей хотелось помучить его чуть дольше, и поэтому она постучала пальцем по подбородку.

– Теперь я думаю, что нам положить в коробки Колетт и Обри на День подарков, – начала размышлять она. – Это должно быть весело. Думаю, они еще ни разу не праздновали День подарков.

Джеймс взял Хейзел за руку, и они продолжили свой путь.

– Если они будут здесь двадцать пятого, то мне все равно, что они будут делать двадцать шестого, – он многозначительно посмотрел на нее. – В любом случае, мы будем заняты.


Обри удалось получить разрешение на поездку в Лондон, и они с Колетт приехали на свадьбу. Он играл на пианино, а она пела, и друзья Джеймса удивлялись, как он отыскал этих джазовых звезд прямо посреди войны. У этих двоих было светлое будущее.

Хейзел с Джеймсом съели торт, бросили букет, и нашли дешевую лондонскую квартирку на третьем этаже. Хейзел украсила подоконники цветами в горшках. Джеймс потянул мышцы, пытаясь втащить подержанное пианино по узкой лестнице. К ужасу своих соседей, они приютили пуделя.

Мэгги часто гостила у них на выходных, в перерывах от учебы в колледже бизнес-образования. Колетт приезжала, когда только могла, пока полк Обри не уплыл обратно в Штаты.

Хейзел преподавала уроки игры на фортепиано, а Джеймс получил должность в инженерной фирме. Их ужин пригорал, они тратили все деньги и учились на своих ошибках. Они приглашали своих родителей на чай. Они долго гуляли по Гайд-парку и делились друг с другом воспоминанями.

Через три года после свадьбы Хейзел родила дочь Роуз. Ее ослепленные любовью родители называли ее Рози.

Джеймс потянул еще одну мышцу, перетаскивая пианино в квартиру побольше. Год спустя Рози научилась ходить, хватаясь за шерсть пуделя и прыгая рядом с ним.

В один прекрасный день пришло письмо о принятии Джеймса в Архитектурную школу Бартлетта. Им понадобилась новая квартира в другой части города. Хейзел взяла новых учеников в свой класс фортепиано и продолжила занятия с месье Гийомом.

Были ночи, когда Джеймс просыпался в слезах. Иногда он начинал дрожать при виде мигающей лампочки или от звука проезжающего автомобиля. Но Хейзел всегда была рядом, чтобы утешить и выслушать его. Она убедила его возобновить консультации с одним из врачей в Модсли. В конце концов, Джеймс присоединился к братству ветеранов Великой войны и, в конечном итоге, возглавил его. Парни в одежде цвета хаки снова присматривали друг за другом. Помощь другим людям – как Колетт выяснила еще много лет назад – это лучшее лекарство.

В том же году, когда Джеймс окончил Архитектурную школу, Хейзел получила толстый конверт от Королевской музыкальной академии в Лондоне. Она прошла всю программу обучения, но взяла перерыв, когда родился их второй ребенок – Роберт.

Джеймс получил работу архитектора, и пианино за одну ночь превратилось в кабинетный рояль.

Всякий раз, когда Джеймс шутливо спрашивал Хейзел, не хотела бы она сыграть в Альберт-холле, она твердо отвечала «нет». Он никогда не понимал почему. Она играла только на небольших площадках для удачливых зрителей.

Некоторые из ее одноклассников задавались вопросом: что же препятствовало развитию ее карьеры? Шрамы или материнство? Хейзел не было дела до сплетен. У нее было все, о чем она мечтала.

Она никогда не получала главных призов и не добилась больших успехов. Но те, кто слышал ее игру, чувствовали в ней любовь к музыке и благодарность за жизнь.

Ее самым большим поклонником был Джеймс.

Было время, когда пианино в их квартире стояло таким образом, что играя с Рози и Робби, Джеймс мог видеть только левую сторону лица Хейзел. Она выглядела в точности, как та девушка, которую он впервые увидел на приходских танцах в Попларе.

Но после перестановки мебели, она развернулась правой стороной, и Джеймс решил, что этот вид нравится ему еще больше. Она была его Хейзел, со всех сторон. А шрамы служили напоминанием о том, что она вернулась.

Обязаны Гарлему – 1919 и далее

Арес

Победоносные Адские бойцы Гарлема маршировали с парадом на Пятой авеню. Никогда прежде черным солдатам не разрешали участвовать в параде в Нью-Йорке. Они маршировали совершенно синхронно, высоко подняв головы и винтовки. «Военные Кресты» гордо блестели на их форме. Их семьи и возлюбленные не могли устоять на тротуаре. Они разбивали ряды и набрасывались на своих героев войны с объятиями, поцелуями, неся на руках детей, которых некоторые отцы видели только на фотографиях.

Они прошли весь путь до оружейной палаты, где их имена внесли в список для почетной отставки. Было уже темно, когда Обри покинул арсенал. Он не мог дождаться возвращения домой.

Афродита

Но «дом» сам пришел за ним. Его мать, отец, дядя Эймс, Кейт и даже сонный старый Лестер, устроили Обри такую засаду, о которой любой немецкий патруль мог только мечтать.

Через шесть дней Обри пригласил на воскресный ужин бельгийскую красавицу.

Там она и осталась. Семья Обри полюбила ее. Всякий раз, когда Колетт не проходила прослушивание на должность певицы в ночном клубе или в малобюджетное шоу, а Обри не играл со своей группой – они репетировали и писали новые песни.

Аполлон

У лейтенанта Джеймса Риза Эйропа были большие планы. Слава о его музыке и легендарные подвиги Адских бойцов Гарлема сделали имя Джеймса Риза Эйропа нарицательным. Он организовал студийные записи для своей группы. Они записали «Мемфис-блюз» Уильяма Хэнди и собственные композиции Эйропа, такие как «Марш Скрипичного Клуба» и его самый большой военный хит – «Дозор на ничейной земле». Эйроп запланировал для своей группы большой тур по всей стране, начиная с северо-востока. Союзники выиграли войну, и теперь Эйроп был полон решимости привлечь американцев к своему смелому, новому звучанию. Куда бы они ни отправились – они становились сенсацией. У них появился шанс изменить отношение не только к музыке, но и к их расе. По крайней мере, Джим Эйроп очень на это надеялся.

Аид

Но в ночь на концерте в Бостоне, прямо перед тем, как они должны были выйти на сцену, Стивен Райт, один из барабанщиков, разозлился на Джима Эйропа за то, что тот сделал выбор в пользу другого музыканта. В результате спора, Райт, страдающий от контузии, нанес Эйропу удар ножом в шею. Эйроп велел Ноблу Сисслу выходить на сцену и начинать шоу, а сам отправился в больницу, чтобы залатать рану. Но лезвие задело артерию, и Эйроп умер через несколько часов. Америка потеряла своего джазового пророка, стоявшего на пороге ослепительной карьеры.

Обри ехал на поезде из Бостона и не мог поверить в произошедшее. Джим Эйроп научил его всему, что он знал о джазе. Он сделал из Обри настоящего музыканта. Он спас ему жизнь в Сен-Назере, после смерти Джоуи. В Экс-ле-Бене Эйроп привел его в чувство и наставил на верный путь. Этот человек мог стать скоростным поездом, который доставит Обри к вершинам великих достижений. И теперь он ушел.

Джеймс Эйроп был первым черным, получившим публичные похороны в Нью-Йорке. Тысячи людей выстроились в очередь, чтобы отдать музыканту дань уважения.

Аполлон

Обри и Колетт прослушивались в клубах и ресторанах по всему Нью-Йорку.

Владельцы заведений хлопали дверьми или выдыхали им в лица клубы сигарного дыма. В некоторых местах им позволяли сыграть несколько тактов только для того, чтобы вынести вердикт: посетители не хотят негритянскую музыку, даже если ее поет белая девушка. Многие владельцы вообще не нанимали иностранцев и черных. Несмотря на это, Колетт постоянно получала непристойные предложения зайти попозже, без Обри, на прослушивание другого характера, а Обри сообщали, что если он хочет заниматься честной работой – кухня как раз ищет посудомоек. Он никогда не прикасался к Колетт в их присутствии, но его не раз предупреждали, чтобы он держался от нее подальше.

Немногие люди выдержали бы такое количество отказов, и Колетт с Обри не знали, надолго ли хватит их терпения. И вот однажды, после прослушивания, на котором они выступали в полсилы, потому что заранее были уверены в отказе, владелец кафе сказал, что наймет их.

Хотел бы я сказать, что с тех пор у них все было хорошо.

Они собрали группу и несколько недель играли в этом кафе, а затем, когда несколько музыкантов не явились на выступление, они снова остались без работы. В тот вечер владелец какого-то клуба бросил визитку в их банку для чаевых.

Денег было мало. Участники группы рассорились и ушли. Аудитория либо любила музыку, либо яро ее ненавидела. Колетт получала непристойные комплименты от мужчин, а женщины говорили ей, что находиться рядом с черным просто опасно.

Обри заглушил свой гнев и написал новые произведения. Чем больше он выступал, тем лучше он сочинял. Чем больше Колетт пела, тем смелее она становилась. Постепенно, она начала помогать ему с написанием стихов и аранжировок к песням. Она тренировалась с танцовщицами и выучила фокстрот.

Это было беспокойное, хаотичное, безумное, творческое время. Моральный дух Обри был на подъеме, а Колетт почувствовала себя по-настоящему счастливой. Она скучала по Хейзел, и они часто писали друг другу, но Колетт вовсе не была одинока. Она обожала мать Обри и его сестру Кейт.

Затем наступил 1920 год, и в силу вступил Сухой закон. Наступило тяжелое время для ресторанов и клубов. Некоторые из них превратились в спикизи[30]. На пороге стоял джазовый век.

Группа Обри и Колетт разрослась, их список песен стал больше, их репутация говорила сама за себя, а плата за выступление стала выше. Они отправились в тур по северо-востоку, затем по Среднему западу и даже по восточному побережью. Их ждали южные штаты. Штаты Джима Кроу.

Обычно их антрепренер организовывал концерты в тех южных заведениях, куда можно было приглашать черных музыкантов. Но были времена, когда их встречали подозрительными взглядами и грозились прогнать, если Колетт будет выступать с ними.

– В наших краях, – сообщил им владелец одного заведения, – людям нравятся белые группы, но мы не против и черных, только если с ними не поет белая леди. Вы, должно быть, сошли с ума.

– Играйте без меня, – сказала Колетт.

– Ну уж нет, – не согласился Обри. – Мы играем вместе или не играем вообще.

Они потеряли деньги на отмененных заказах. На других концертах им приходилось быстро покидать клуб через главный вход, несмотря на протесты владельца. Черные музыканты должны были пользоваться задней дверью, но именно там их обычно и поджидала какая-нибудь пьяная компания.

– Я боролся с гуннами во Франции, – с горечью сказал Обри. – Это хуже. Я предпочел бы сражаться с немцами, а не играть для этих деревенщин. В бою ты знаешь, кто твой враг.

Они вернулись в Гарлем, чтобы записываться в студии и продавать ноты. Вскоре состоялся их первый радиоконцерт. Нью-Йорк начал узнавать их имена.

Афродита

– В следующую субботу у нас выходной, – сказал Обри однажды утром, за завтраком.

– Я знаю. – Она искала подходящую рифму в американско-английском словаре. – Отличная возможность найти тебе новый костюм.

– Я уже все купил, – сказал Обри. – Потому что в субботу мне уже нужен будет костюм.

Она постучала карандашом по кончику носа.

– Романтика, танец, шанс, взгляд… что еще там? – Она сделала пометки в блокноте. – Когда ты успел купить костюм?

– Prance.

– Non, merci.

– Итак, – сказал Обри, – хочешь пожениться в субботу?

Миссис Эдвардс, выглянувшая с кухни, задержала дыхание и напрягла каждую мышцу своего тела. Она не слышала ответа Колетт, но вполне могла себе это представить. Не самое романтичное предложение на свете, но сделанное от чистого сердца. Миссис Эдвардс немедленно начала планировать меню. Господи, если бы этот мальчик обращал больше внимания на старания своей бедной матери! Выбрать один только торт займет как минимум несколько дней.

Финальный аккорд

1942

– Ваша честь, – говорит Афродита со своего нового места у камина, где она сидит, вытянув ноги перед тлеющими углями. – Защита отдыхает.

«И правда, – думает Гефест. – Красиво отдыхает».

– Мы можем закончить этот фиктивный суд? – спрашивает Арес. – Все это перестало быть судебным процессом еще до того, как началось.

Аполлон наигрывает мелодию на своем пианино. «Лягушачьи лапки» Джеймса Сильвестра Скотта.

– Ты ничего не понял, – говорит он Аресу. – Единственным, кого здесь судили, был ты, Война. По результатам заседания ты был признан первоклассным чурбаном.

Взгляд Гефеста устремлен на Афродиту.

– Все беды, которые произошли в этих двух историях, – продолжает Аполлон, – на твоей совести. Потери Колетт. Травмы Джеймса. Травмы Хейзел. Даже несправедливости Обри ведут к войне, – он хмурится. – Из-за фанатизма, предрассудков, рабства и ненависти.

Арес величественно стоит, несмотря на золотую сетку, накрывающую его с головой.

– Он прав, богиня? – спрашивает бог войны. – Вы меня провели?

Афродита улыбается.

– Ты высказал интересную теорию, Аполлон, – говорит она. – Но не обольщайся, Арес. Видит Зевс, ты – в каждой бочке затычка, но эти истории не о тебе.

Облегчение Ареса быстро перерастает в раздражение.

– Просто отпусти меня отсюда, ладно?

– Предположим, я тебя отпущу, – говорит Гефест. – Откуда мне знать, что ты не оторвешь мне голову?

Голос Аида просто сочится властью и могуществом.

– Арес будет хорошо себя вести, – говорит Владыка Подземного царства. – Иначе, он будет отвечать передо мной.

Гефест разделяет сеть. Его брат выбирается из ловушки, сжимая кулаки. К богу войны возвращаются его неограниченные силы, и его вены набухают. Он с наслаждением делает глубокий вдох.

– Что ж, я ухожу, – говорит Арес. – Но прежде чем я уйду, – он колеблется и поворачивается к Афродите. – Богиня. Твоя история. Что случилось дальше, после того, как война закончилась?

Она озадачена.

– Дальше?

– С Джеймсом и Хейзел, – он пожимает плечами, как будто ему все равно. – С Обри и Колетт.

– Что ты имеешь в виду? – спрашивает Афродита. – Они поженились. Разве это не очевидно?

– Обе пары, – говорит Аполлон. – Долго и счастливо.

– Ну, – говорит Аид, – я бы не использовал эти слова.

Арес хмурится.

– Почему нет?

– Жизнь никогда не бывает простой, – говорит Аид. – В частности, война. Та война, что разворачивается прямо сейчас. Скоро их сыновья достигнут призывного возраста.

– Правда? – Арес выглядит довольным. – Хорошо. Два поколения в бою. Я буду присматривать за ними.

Аид замечает напряженный взгляд Афродиты.

– Куда дальше, Арес? – спрашивает он.

Бог войны начинает считать.

– Мне нужно посетить Тихоокеанский театр военных действий: хочу посмотреть, как развиваются события, – говорит он. – Но потом, моя дорогая, я вернусь на Олимп и буду ждать тебя.

– Хорошо, – отзывается Афродита.

Аид с любопытством смотрит на нее.

Арес исчезает с грохотом, похожим на выстрел Парижской пушки. Лицо Гефеста почти незаметно расслабляется. Его вдох звучит так, как будто все это время он задерживал дыхание.

Афродита поворачивается к своим свидетелям.

– Спасибо вам обоим, – говорит она, – что посетили нас этим вечером. И за ваш вклад в мою работу.

Аполлон кланяется, как пианист после концерта.

– Не стоит благодарностей, богиня, – говорит он ей. – Ни за что бы это не пропустил. Любовь и искусство идут рука об руку, как баритон и альт, краски и холст, как восход солнца и горящая атмосфера. В любое время, когда вы захотите рассказать историю – я принесу саундтрек.

Афродита посылает ему воздушный поцелуй.

– Спасибо, Аполлон, – она кивает в окно. – Восход зовет. Тебе лучше поторопиться.

– Знаешь, богиня, – говорит Аполлон, – мы должны сотрудничать. Может, поставим спектакль на Бродвее?

Гефест поворачивается к своей жене.

– А это хорошая идея.

От удивления Афродита лишь открывает рот.

– Я… эм…

– Я буду на связи, – говорит Аполлон. – Мы всегда можем обсудить идеи за обедом, – он подмигивает им обоим. – До скорого, вы двое.

Он уходит с восходом солнца.

Аид встает, и его черное кресло растворяется в воздухе.

– Я задаюсь вопросом, леди Афродита, – говорит Аид, – не меня ли судили этой ночью?

Афродита поднимается, а на ее прекрасном лице написано смятение.

– Значит, у меня не получилось выразить свою бесконечную благодарность, Владыка Аид, – говорит она. – Ты – моя корона и моя слава.

Гефест с удивлением видит – или ему кажется – что в глазах Аида блестят слезы.

– Я копаюсь в палках и глине, – продолжает она, – а ты превращаешь мои поделки в храм.

Аид кланяется богине любви.

– За такие добрые слова, – говорит он, – положена награда. Что бы ты хотела у меня попросить?

Афродита сжимает руки.

– Если это принесет тебе удовольствие, – говорит она, – то присмотри за их детьми на войне. Джеймс и Хейзел. Обри и Колетт. Я умоляю тебя, верни их детей домой целыми и невредимыми.

Аид кивает.

– Если Мойры позволят мне – я сделаю, как ты просишь, – его лицо темнеет. – А если не позволят – нам с ними придется серьезно поговорить.

Гефест почти волновался за Мойр, но они – крепкие старушки.

– Обещаю, – продолжает Аид. – Если кто-нибудь из этих семей найдет дорогу ко мне, я сделаю их прохождение через врата Подземного царства более безболезненным. Так или иначе, я благополучно доставлю их домой.

Он исчезает, оставляя мужа и жену наедине.

– Не совсем то, на что ты надеялась? – спрашивает Гефест Афродиту.

Она смотрит на мерцающие угли камина.

– Никто никогда не получает от Смерти того, на что надеялся, – говорит она.

Гефест посмеивается.

– Я имею в виду твою историю.

– О, – она смотрит в огонь. – Это еще предстоит выяснить.

Неужели?

Гефест вытягивает кривые ноги. Может, в нем и течет божественная кровь, но он слишком долго сидел на стуле, а боли в спине никто не отменял.

Почему он это сделал? Чего он надеялся достичь? Какой позор. Каким надо быть идиотом, чтобы решить, будто разоблачение Афродиты что-то изменит.

И все же, она сидит рядом с ним. И на протяжении всей истории Афродита относилась к Аресу не так, как относятся к любовнику.

– Я думаю, ты права, – говорит он. – Насчет того, что олимпийцы не годятся для настоящей любви. И что смерть и слабость необходимы.

Она наклоняется ближе к огню.

– Мы говорим, что здание сделано из кирпича, – говорит она, – но раствор, заполняющий трещины, скрепляет кирпичи. Только он держит их вместе.

– Рубцы, – говорит Гефест, – делают сломанную кость тяжелее и сильнее, чем прежде.

Единственный бог, сброшенный с Олимпа еще ребенком, кое-что знает об увечьях. Его кости превратились в железо.

Афродита кладет голову на подушку.

Он – бог. Он видел ее миллионы раз. Но ее красота всегда заставляет его таять. Особенно потому, что она вечно вне его досягаемости.

Гефест сбит с толку. Он показал себя обиженным, ревнивым ребенком. Еще недавно он пытался унизить свою неверную жену с помощью золотой сети.

Но она все еще здесь.

Он решает попробовать еще раз.

– Ты говоришь,