Book: Самая хитрая рыба



Самая хитрая рыба

Елена Михалкова

Самая хитрая рыба

Глава 1

Анна Сергеевна Бережкова

1

Когда наконец-то купили дом напротив, я обрадовалась. Признаю, – это нелепая постройка. С легкой руки насмешливого Яна Прудникова за ней закрепилось название «сераль». Бывший владелец содержал то ли шесть, то ли семь наложниц и давал пищу для пересудов всему поселку. Все огорчились, когда он оказался в тюрьме.

Последние десять лет сераль пустовал. Мне было жаль его. Дома так быстро умирают, если в них нет человека, – больно смотреть. Каменные стены оплел дикий виноград, кровля некогда прекрасной оранжереи провалилась под тяжестью снега, а из балкона проросла березка – карикатурный синоним пальмы в горшке.

В эстетике упадка есть свое очарование. Но я испытала облегчение, услышав, что вскоре здесь будут жить люди.

Их оказалось двое. Молодая семейная пара: прекрасное соседство для старухи вроде меня.

Впервые я увидела их в начале июля. Стоял жаркий безветренный день. Особая тишина, тишина зноя заполняла его. Я распахнула дверь, чтобы выпустить из комнаты осу. Мой дом очень стар, он рассохся, и в его стенах полно щелей. Однако из нас двоих в нем несоизмеримо больше достоинства. Я даже не могу назвать себя маленькой хозяйкой большого дома, хоть по документам он и принадлежит мне одной. Его истинные хозяева давно в могилах. Я кто-то вроде временного хранителя очага, домового эльфа – если бывают эльфы с гипертонией и шейным остеохондрозом.

Оса просочилась в кухню и танцевала над тазом с яблочным вареньем. Шершавые пчелы, слепни, комары – я стараюсь не убивать никого. У меня нет особых убеждений, лишь понимание, что жизнь – ужасно хрупкая штука. К этому неизбежно приходишь, когда и сам ставишься хрупким, точно песочное печенье, которое передержали в духовке.

Оса вылетела, зло жужжа, и я уставилась на пару перед моими окнами.

Они стояли лицом к сералю: высокий широкоплечий мужчина с бритым затылком и светловолосая женщина. В том, как он обнимал ее, было что-то странное.

– Перенесешь меня через порог? – со смехом спросила она.

Ответа я не расслышала.

Вечером, разливая варенье по банкам, я сообразила: его рука лежала на ее плече расслабленно и равнодушно, словно под ней было не живое женское тело, а забор или столб.


Через пару дней в дверь постучали.

– Здравствуйте, – сказала женщина. – Мы – ваши новые соседи.

Ее муж стоял на шаг сзади, принужденно улыбаясь.

По моей спине пробежал холодок. Не знаю, в чем было дело, в его глазах, или в улыбке, или в том, как он возвышался за ней, словно отрезая жене путь к отступлению, но мне захотелось немедленно захлопнуть перед ними дверь и забыть о том, что я встречала этих людей.

Вместо этого я пригласила их войти.

2

За чаем они рассказали о себе.

Его звали Антон Мансуров: тридцать лет, собственный бизнес – две автомастерские в Москве и планирует открыть еще одну. Загорелый, белозубый, с вертикально стоящими, точно густой кустарник над крутым обрывом лба, иссиня-черными волосами. Пожалуй, красивый, если вам по душе люди с волчьими улыбками. Хозяин жизни. В этом нет ничего дурного, пока они распоряжаются только своей.

У его жены руки были совсем детские, с обгрызенными ногтями. Наташа… Я сразу стала про себя называть ее Агнешкой, по имени своей детской игрушки. Агнешка – златорунная овечка, самое трогательное существо на свете. Простое личико, бесхитростная речь – в отличие от Мансурова, который дважды козырнул словом «оксюморон». Боже мой, какая славная девочка, думала я, и как странно, что она замужем за этим жестким и, кажется, недобрым мужчиной.

Отпивая чай, она сказала, что работала медсестрой, но уволилась пять лет назад, когда у них родился ребенок.

Я вздрогнула. Ребенок?

Не знаю, отчего меня это так удивило.

– Ее зовут Лиза. А у вас есть дети, Анна Сергеевна?

Я покачала головой. В ее глазах не появилось неуместного сочувствия, как это часто случается с молодыми матерями, слышащими о чьей-то бездетности; они тотчас подыскивают бедняжке место в своей прямолинейной системе координат, где по оси Х откладывается количество детей, а по оси У – уровень счастья. Эти твердолобые голубки вызывают во мне такое же раздражение, как и адепты разнообразных теорий по классификации хомо сапиенсов, – доморощенные психологи, вульгарные толкователи душ.

А может, мне просто претит мысль, что я и впрямь с легкостью вписываюсь в трафаретный образ одинокой старухи.

Мы мимоходом коснулись воспитания малышки и обстоятельно побеседовали о восстановлении коттеджа. У Мансурова загорелись глаза, когда он стал перечислять, что намеревается сделать в саду. Вырубить деревья, выкопать бассейн, устроить детскую площадку с горкой…

– А вы? – спросила я Наташу. – Что бы вы хотели?

Меня не оставляло ощущение, что хотят они разного.

Она подняла на меня ясный взгляд.

– Я бы оставила все как есть. Сад зарос и похож на сказочный. В детстве у меня была книжка…

– У всех в детстве были книжки, – оборвал ее муж. – Но живем мы в реальности. Ты еще предложи бантик лисе повязать.

– Антон собирается пристрелить лису, – извиняющимся тоном сказала Наташа. – Они переносят бешенство.

Я прекрасно знаю эту лису! Она выходит к огородам на дальнем конце поселка, чтобы таскать цыплят, но время от времени заглядывает и к нам. Стоит на границе леса, изредка поднимая остренькую мордочку и нюхая воздух.

Мы все молча любим ее, не признаваясь друг другу. Даже владелец безвременно почивших куриных птенцов, грозившийся поставить на нее капкан, ограничился угрозами.

Казалось бы, простой зверек – лиса, но в том, что она прибегает к нам здесь, всего в сотне километров от мегаполиса, и знает наш поселок, и что-то размышляет себе в своей маленькой рыжей голове, – во всем этом есть какое-то чудо.

Однажды мне встретился лось. Я собирала грибы, когда он выплыл, ломая кусты, – бурый ледокол, сминающий торосы, – и сильно встряхнул обомшелыми рогами, словно пытался сбросить с головы невыносимую тяжесть. Увидев меня, лось пошлепал мясистой нижней губой, как шамкающий старик, подбирающий слова для приветствия, неуклюже развернулся и побрел обратно. Несколько дней я ходила потрясенная этой встречей, будто мне доверили нечто бесценное, чего я не заслужила.

А теперь, значит, пристрелить лису.

– Не нужно этого делать, – сказала я с чрезмерной, кажется, сухостью. – Лиса не бешеная.

– А вам откуда известно? – удивился Мансуров.

– Она здесь своя.

Он усмехнулся:

– Так и мы теперь тоже не чужие.

Нет, вы чужие, хотелось сказать мне, убирайтесь, откуда явились, не смейте вторгаться в наш мир и начинать с угроз, кто вы такие, чтобы убивать моих друзей? Да, черт бы вас побрал, я одинокая старуха, у меня их наперечет, так оставьте мне мою жизнь с теми, кого я сама выбрала в спутники!

Когда Мансуровы уходили, я смотрела на них из окна. Он шел твердо, как человек, всегда знающий, куда ступать. Она шла за ним след в след.

3

На следующий день я собиралась в магазин, повторяя в уме перечень покупок. Сахар, корица, кефир, подсолнечное масло и свекла для винегрета. Существует мнемонический способ запоминания подобных списков, и я пользуюсь им с тех пор, как обнаружила, что память начинает меня подводить. Итак, я мысленно легла в ванну, наполненную теплым подсолнечным маслом. Искупавшись, намазала щеки свеклой, повалялась в корице, чтобы выглядеть загорелой, лихо втянула носом с кухонного стола две дорожки сахара («Криминальное чтиво» – вот мой неисчерпаемый источник знаний) и поплыла по кефирной реке в сторону магазина. Чем абсурднее визуальный ряд, тем крепче он запоминается.

Я распахнула дверь. Раздался чей-то вскрик, и сразу ударил выстрел.

Потревоженная воронья стая снялась с тополя и принялась, каркая, кружить над поселком.

Лиса!

Я побежала очень быстро – о, только попыталась! Один рывок, и лодыжку пронзила боль. Я схватилась за перила, чтобы не упасть, добралась до калитки, подволакивая ногу, и поковыляла к коттеджу напротив. Выстрел был один – вот о чем я думала. Антон Мансуров – не тот человек, чтобы удержаться от второго, если зверь бежит прочь. Это означало, что ему хватило и одного.

– Анна Сергеевна!

Я обернулась, чуть не плача, и увидела Яна Прудникова.

– Что с вашей ногой? Вы знаете, кто стрелял?

– Мансуров… лису…

Ян Валерьевич не из тех людей, которым приходится объяснять дважды. Он подхватил меня под руку и усадил на скамейку перед палисадником.

– Ждите здесь. Я все выясню.

У дороги растет пышный куст жимолости. Он закрывал мне обзор, и пришлось полагаться на слух.

Шелест травы, трель звонка, испуганный женский голос и неожиданно жесткий – Прудникова.

Невдалеке из песчаного смерча возникла Ирина Тетерина. Она – рой разъяренных пчел в обличье невзрачной полноватой женщины средних лет, бывшего преподавателя по игре на фортепиано, растерявшего всех учеников. Если мир фальшивит, Тетерина лупит его линейкой по пальцам, пока тот не возьмется за ум. Не люблю ее: она криклива, чудовищно самодовольна и по большому счету неумна, однако сейчас я была рада ей как никогда.

– Это вы стреляли? – накинулась она на меня.

– Побойтесь бога, Ирина Юрьевна. Стреляли у Мансуровых. Кажется, в лису.

Она ринулась к коттеджу, и пронзительный голос разнесся над улицей, перекрывая вороний грай.

– …как вы смеете… нарушение режима… обеспечение тишины силами всех жителей…

– А чего вы мне выговариваете, как мальчишке! – Это уже Мансуров.

Я невольно усмехнулась. Вот перед нами человек, выпустивший наружу ядовитых пчел! Старожил не сделал бы такой ошибки.

– Вы и есть мальчишка! Не смейте перебивать меня, я не договорила! Вы знаете, с кем разговариваете? Вы здесь никто… как влетели, так и вылетите! …добьемся на собрании… прецеденты… невероятная наглость…

Перекричать или переспорить Тетерину невозможно. Каждое слово ее ввинчивается в вас и жалит, пока вы бестолково отмахиваетесь и пытаетесь найти способ остановить это безумие.

– …четыре почетных грамоты от мэрии! – ярилась Тетерина. – Благодарность от родителей…

О, перешла к заслугам перед отечеством. Бегите, господин Мансуров, бегите.

Рядом со мной опустился на скамейку Прудников.

– Живая, – сказал он, отвечая на невысказанный вопрос. – Я отведу вас в дом, Анна Сергеевна.

– Ерунда!

– Если не жалеете себя, пожалейте мои уши.

Даже сквозь закрытые окна было слышно, как Ирина Юрьевна отчитывает супружескую чету.

– Вы уверены, что лиса спаслась? – спросила я.

– Абсолютно. Его жена закричала и спугнула зверя. Стрелок был очень недоволен.

– Что вы ему сказали?

Прудников махнул рукой.

– Пустое! На ногу наступать можете?

– Могу. Мне уже лучше, честное слово.

Это была правда. Как только я услышала, что выстрел не поразил цель, боль ослабла.

– Какой отвратительный человек! – вырвалось у меня.

– Но чем ему досадила лисица?

– В том-то и дело, что ничем. Мансурову взбрело в голову, что она бешеная.

– Если смотреть на вещи непредвзято, в этом есть зерно истины, – согласился Прудников. – Здоровые лисы крайне редко выходят к людям, наша – удивительное исключение. Откровенно говоря, я подозреваю, что это не лесной зверь. Возможно, она жила в клетке у кого-то на даче, а потом сбежала и теперь бродит неподалеку от человеческого жилья.

– Надеюсь, он не начнет снова палить в нее, – пробормотала я, думая о своем. – А вдруг она больше не придет?

– Придет, – успокоил Прудников.

4

Он оказался прав. Лиса появилась на третий день. Будто услышав мою тревогу, вышла из леса с нашей стороны, постояла с полминуты – и вновь исчезла в зарослях.

Радость от ее возвращения меркла при мысли, что Мансуров не оставит ее в покое. Такие люди не терпят поражения. Меня не лишили моего маленького друга, но теперь все наше общение было отравлено страхом.

Я говорю «наше общение», прекрасно сознавая, как комично звучат мои слова. Лиса знать не знает о моем существовании.

Иное дело – кот!


Когда-то у меня был свой кот. Его давно нет, а я все не могу избавиться от привычки прятать шнурки внутрь ботинок и отодвигать тарелки от края стола.

У него часто выпадали усы, и я находила на полу длинные белые стрелы. Недавно заметила под креслом одну такую и обрадовалась – кот приходил! – забыв на мгновение, что он умер четыре года назад.

Конечно, это оказался просто высохший стебелек, вдруг просиявший в солнечном луче.

Мне хочется думать, что ушедшие любимые иногда посылают нам весточки. У них там сложности со связью, они вынуждены обходить главного ангела по цензуре, и потому их послания бывают загадочны и мало напоминают письма. Но тот, кому адресовано, поймет. «Мне хорошо здесь, я по-прежнему усат и прекрасен, не скучай, не плачь, не плачь».

Я сохранила стебелек на полке.

В начале весны на моем пороге объявился гость. Безухий бродяга с жилистым телом и совиными глазами. Он сидел под кустом чубушника, когда я вышла с мусорным ведром, и канул в темноту, едва я шагнула к нему. Но вечером снова возник на крыльце. Длинный, как у ящерицы, хвост свисал с перил. Кот горбился и смотрел исподлобья.

Я вынесла ему овсяной каши, в которую покрошила курятину. Бродяга дождался, пока я отойду, и с рычанием ринулся в миску, как коршун на добычу.

С тех пор он наведывается раз в пару дней.

Я не стала придумывать ему кличку. Мы даем имена, чтобы присвоить того, кто их носит, сделать частью своей жизни. Дожив до семидесяти, я пришла к тому, чтобы дать не только себе свободу от других, но и другим свободу от себя. Пусть даже этот кто-то – всего лишь бездомный кот.

5

Между коттеджем Мансуровых и соседним есть тропа, выводящая к лесу. Каждый день, если позволяет погода, я хожу этим путем. Сперва вдоль забора меня встречают одичавшая малина, полынь и светло-желтые мордочки львиного зева под ногами, чуть поодаль – душистая земляника. Идешь – и долговязый дудник распахивает над головой белые зонтики, возле которых вьется безобидная мошкара, а мышиный горошек, обвивший штакетник, кивает синими головками. На опушке пламенеет одинокий куст барбариса, дозорный на границе лесных владений. А за ним – просторная дубрава, где заросли сныти в тенистых овражках, и папоротники, и лещина с гроздьями молочных орехов и тяжелыми, как рыбачья сеть, паутинами.

Ах да, и клещи.

В среду утром я выпила свой чай с булочкой, дошла до тропы и в недоумении остановилась. Проход между заборами был перегорожен оцинкованным профнастилом.

– Стучать не надо! – громко отозвались с крыльца.

Поверх забора на меня смотрел Антон Мансуров.

– Это ваших рук дело? – растерянно спросила я.

– Надоело, что все таскаются мимо. – Он спустился и подошел к приоткрытой калитке. – Все же любопытные! Всем поглядеть надо, что у нас в саду. А мне, может, голышом гулять хочется.

– Но это не ваша территория! Это общественная! Такой же проход есть возле Тетериных, спросите у любого, вам скажут…

– А мне зачем спрашивать? – Мансуров искренне удивился. – Кому не жалко, что на него пялятся все кому не лень, тому флаг в руки.

– Так поменяйте забор на сплошной!

– Займусь этим на следующий год. А пока будет так.

На следующий год?

– Послушайте, это вопиющее безобразие, – гневно сказала я. – Вы не имеете права! Я пользуюсь этой тропой каждый день, чтобы выходить напрямую в лес.

Он пожал плечами:

– Пройдете по дороге.

– Но это лишний километр! Мне семьдесят лет, мне тяжело делать крюк…

Мансуров усмехнулся, глядя на меня сверху вниз. Похоже, я его забавляла.

– А в вашем возрасте нужно дома сидеть, – проникновенно сказал он. – Глядеть в окошечко и компрессы прикладывать к радикулиту, а не по кустам скакать, как коза. Все, Анна Сергеевна. Нагулялись.

Я молча смотрела на него, не в силах поверить, что действительно это слышу.

– Антон! – позвали из сада.

– Берегите себя, Анна Сергеевна, – с ухмылкой пожелал Мансуров и ушел.

Я осталась стоять возле грязно-зеленого заграждения, ощущая себя одновременно маленькой, как трехлетняя девочка, и очень-очень старой.

6

Пару дней спустя Мансурова заставили вернуть все в прежнее состояние. Кто-то пожаловался, и он решил не обострять конфликт. Меня не оставляло ощущение, что все происходящее – начало чего-то большего, чего-то очень нехорошего, и что этот бессовестный человек, уступив, все равно рано или поздно возьмет свое.

Вернее, присвоит чужое.

Тропа была свободна, но я больше не гуляла по ней. Не могу толком объяснить причину. Меня одолевали глупые мысли: хозяин коттеджа сидит в засаде и ждет, когда я пойду мимо, чтобы…

Чтобы что?

Снова унизить меня? Поставить в глупое положение, и впрямь выйдя голым мне навстречу, со своей нагловатой ухмылкой?

Смешно, но я последовала его совету: три дня просидела перед окном, невидяще глядя сквозь стекло. И не написала ни строчки!

За последние пять лет я прерывалась единственный раз – когда меня свалил грипп. Болезнь превратила меня в тряпичную куклу. Я не смогла бы поднять даже зубочистку, не говоря уже о ноутбуке.

Ноутбук – мое самое ценное приобретение, во всех смыслах. Один взгляд на него наполняет мое сердце гордостью не меньшей, чем испытывает мальчишка, выкатывая во двор новенький велосипед с хромированными деталями. Серебристый, плоский, легкий – вещь из будущего. Когда я беру его в руки, вместо дамы, хм, элегантного возраста возникает историк, ученый, ассириолог, специализирующийся на эпохе Урук и ранних династиях. Мой многолетний труд посвящен возникновению восточных семитов в Нижней Месопотамии. Какое удивительное время, и сколь мало нам, потомкам, известно о нем!



Ассириология – моя непреходящая страсть. Знали ли вы, что аккадский язык – самый древний из письменно зафиксированных языков? Третье тысячелетие до нашей эры! Я могу часами рассказывать о силлабо-идеографическом клинообразном письме (как видите, моя область интересов простирается довольно широко). Сумир и Аккад! Я вывожу происхождение восточных семитов не к северной Аравии, как утверждается в трудах большинства моих коллег, а на территорию современной Сахары.

Мое исследование не произведет переворота в науке. Полагаю, оно останется практически незамеченным. Горстка увлеченных студентов да таких же архивных мышей, как я, обсудит монографию. Но мои семиты бредут через пустыню, кожа их смугла, бороды курчавы, ноздри их вдыхают запах верблюжьего навоза, путь их лежит в шумерскую долину и дальше, дальше – в поселок Арефьево, где в две тысячи восемнадцатом году от Рождества Христова я иду за ними следом и дышу одним с ними воздухом. Они здесь. Это я привела их сюда, их существование длится, они живее меня и непреложно бессмертнее.

На книжной полке в гостиной стоят четыре фигурки, вырезанные из кости, которые когда-то подарил мне муж. Три из них – маленькие копии статуэток молящихся – из Эшнунны, из храма Аб-у. Четвертая – моя любимая: сановник Эбих-Иль. Это адорант, фигурка, которую ставили в храме, чтобы она молилась за принесшего ее человека, и потому руки у Эбих-Иля сложены на груди в молитвенном жесте. Алебастровый оригинал находится в Лувре. Он довольно велик – пятьдесят два сантиметра в высоту. А мой персональный Эбих-Иль всего с пол-ладони. Он сидит в своей меховой юбке, и на губах его играет чудесная улыбка, насмешливо-отрешенная, словно он не паломник, а сам божок, все понимающий о нас.

Если бы Мансуров не оскорбил меня, я бы не застыла у окна на три дня – в точности как Эбих-Иль, только без намека на улыбку.

Если бы я не застыла у окна, я не увидела бы того, что произошло.

7

Автомобиль Мансурова – «Тойота», черная гора сверкающего на солнце металла. Подземный гараж по весне затопило, и он оставляет ее перед домом. Тем вечером он вернулся из города (я машинально отметила, что часы отбили пять) и скрылся внутри.

Вскоре на дороге появился отпрыск Коростылевых.

Его велосипед вихлялся из стороны в сторону, звонок дребезжал козлиным фальцетом, катафоты вспыхивали в лучах вечернего солнца.

Коростылев мчался к реке.

С этим юношей у нас натянутые отношения. Я много раз просила его не гонять перед моими окнами, особенно после того, как он ухитрился задавить курицу. Меня не волнует судьба глупых птиц, но по соседству обитает коротконогий мопсик, вернее, мопсица по имени Тяпа, смешное и трогательное создание. У нее умный живой взгляд, она любопытна, добродушна, не обидела в своей жизни даже букашки и преданно любит свою хозяйку. У меня есть тайная мечта – однажды поцеловать ее в нос, похожий на большую черносливину.

Тяпа часто выбирается из подворотни и валяется на обочине, в пыли, почти не различимая издалека.

Отпрыск Коростылевых не внял моим увещеваниям. Если цитировать дословно, он сказал: «Все будет норм, бабуля!»

Тяпа, как обычно, заняла свое место и дремала, не слыша ни дребезжания звонка, ни шуршания шин. Коростылев летел прямо на нее. Я махала руками и кричала через окно – но что толку! В последний момент он заметил собаку, завопил, вильнул рулем, и его вынесло с дороги на траву. Глядя, как он кубарем катится в лопухи, я испытала легкое злорадство. Велосипед ударился о борт машины и отлетел в кусты.

Переднее колесо транспортного средства еще вращалось, когда на крыльцо вышел Мансуров.

Он неторопливо спустился к «Тойоте» и осмотрел ее.

Не знаю, что заставило меня встать и выскользнуть из дома. Нога побаливала, но я добралась до дороги, остановилась возле куста и встала так, чтобы он закрывал меня.

– Ай, молодца, – громко сказал Мансуров. Голос у него был веселый и как будто чем-то довольный. – Сам встанешь или помочь?

– Сам. Ой, блин! Рука!..

– Ободрал, – посочувствовал Мансуров. – Ложку до рта донесешь, как думаешь?

Коростылев засопел и не ответил.

– Ну, ножки-то не повредил? Ходят ножки-то? – голос Антон по-прежнему был до странности ласков. – Топай ими сюда и смотри. Это – что?

– Это – что? – глупо повторил парень.

– Царапина. А вот это что?

Коростылев молчал. Я выглянула из своего укрытия: оба стояли перед машиной, наклонившись.

– Это вмятина, – удовлетворенно сообщил Мансуров. – Резюмирую: ты помял и поцарапал тачку стоимостью четыре ляма.

Я ахнула про себя.

– Знаешь, во сколько обойдется ремонт? Молчишь? И я не знаю. Может, выправят, а может, дверь под замену. – Он выпрямился. – Как договариваться будем?

– Понятия не имею, – растерялся Коростылев. – Слушайте, извините! Я не специально! Извините, пожалуйста.

– Да я тебя прощаю! – махнул рукой Мансуров. – Не в этом дело. Ущерб надо возмещать, гонщик ночных дорог.

– Я возмещу…

– Не ты, а твои папа с мамой. Ага?

Мансуров потер лоб. Я наблюдала за ним, с каждой секундой убеждаясь, что все происходящее на моих глазах, – игра и притворство. Он с первого взгляда на машину знал, во что обойдется ремонт.

– Договоримся таким образом, – сказал он, помолчав. – Предоставлю тебе выбор. Вариант первый: мы сейчас оформляем ДТП, затем твои родители компенсируют мне затраты…

– Или? – вскинулся парень.

– Или я тебе даю в морду, – буднично сказал Мансуров.

Коростылев, кажется, решил, что ему послышалось. Во всяком случае, он молчал очень долго.

– Зачем вы даете мне в морду? – спросил он, наконец.

– Объясню. Если отпустить такого, как ты, за тебя заплатят папа с мамой, поругают тебя, а может, наоборот, пожалеют: сынок ушибся, испугался, у него моральная травма… И станешь ты гонять как ни в чем не бывало. А если связать твой проступок с физическим наказанием, попросту говоря, с болью, у тебя в головушке на подкорке отложится, что ездить нужно аккуратно. И бережно относиться к чужому имуществу. Поговорку «за одного битого двух небитых дают» придумали очень, очень умные люди. Битые, кстати, если уж о том зашла речь. Получается, я теряю в деньгах, но опосредованно влияю на уровень безопасности на дорогах. На тех самых дорогах, по которым я сам езжу.

Это звучало довольно-таки убедительно. Но я знала, что вся его проникновенная речь – вранье, вранье от начала до конца. Он просто-напросто хотел врезать мальчишке.

– Согласен, – сглотнув, сказал Коростылев.

– Уверен? Не хочу на тебя давить.

– Уверен.

Я начала подниматься, чтобы пресечь это безобразие, и тут раздался звук, как будто кто-то коротко чавкнул, а затем вскрик. Коростылев покачивался, прижав к лицу ладони. Из-под них струилась кровь.

– Вы мне нос сломали! – гнусаво крикнул он.

– Скажи спасибо, что не шею, – ответил Мансуров.

И ушел.

Коростылев посмотрел на свои ладони и снова потрогал нос. Хныча и что-то бормоча, он поднял велосипед и медленно покатил его в сторону дома.

8

В тот же вечер я постучалась в дверь Коростылевых. Открыл мне его отец.

– Здравствуйте!

– Добрый вечер, Андрей Семенович.

Он отдыхает в поселке не больше пары недель в году, а в остальное время хозяйством заведует мать его жены, молчаливая нестарая женщина. При ней круглый год живет узбек с собакой. Когда выпадает снег, узбек приходит ко мне расчищать дорожки. Все зовут его Женей, но при первой встрече я спросила, как его настоящее имя. Он замялся, однако все-таки сказал: «Сардоржон». Изредка Сардоржон помогает мне по хозяйству. Но обычно это делает Прудников. Без Яна мне пришлось бы тяжко.

– Андрей Семенович, мне необходимо побеседовать с вами с глазу на глаз.

Мы ушли в беседку за дом, и я пересказала ему все, что видела, стараясь придерживаться фактов и не давать эмоциональной оценки, как ни трудно было удержаться. Повествование мое получилось коротким.

Андрей Семенович выслушал, не перебивая, и только переспросил, правда ли его сын согласился получить по физиономии.

– Мне кажется, он не ожидал, что это будет так… так сильно, – сказала я.

– Тимофей соврал, что неудачно упал с велосипеда. Мать поехала с ним в травмпункт. Спасибо, что пришли с этим ко мне.

В его глазах застыл невысказанный вопрос.

– Про такое должны знать, – объяснила я. – Это возмутительный поступок, просто ужасный! Я не желаю, чтобы этот человек устанавливал здесь свои порядки и чувствовал себя безнаказанным.

– Я понимаю, – кивнул Коростылев. – Понимаю.

Однако в действительности он не понимал.

Дело было не только в том, что Мансурову хотелось почесать кулаки. О нет! Коростылев-младший сам должен был просить его об этом, и настоящее удовольствие Мансуров получил не в тот момент, когда нос паренька хрустнул под его кулаком, а тогда, когда тот смиренно согласился с его макиавеллевскими доводами. Он убедил жертву, что она виновна и заслуживает наказания.

Я хотела с кем-то разделить это знание.

Но, поговорив с Андреем Семеновичем, осознала, что оно ему ни к чему. Довольно будет и того, что он выступит на защиту своего сына. На это я надеялась всей душой.

9

Скандала не получилось. Коростылев-старший обратился в полицию с заявлением об умышленном причинении вреда здоровью, но был уверен, что дело переквалифицируют в административное.

– У Тимофея даже нет сотрясения мозга, – сказал он, зайдя ко мне. – Похоже, Мансуров отделается штрафом в десять тысяч. Побои нынче не очень дороги.

В магазине продавщица разговаривала с покупательницей.

– И правильно врезал! – в сердцах говорила первая. – Гоняют как сумасшедшие! А если ребенка задавит? А если кошку?

– Это на кого еще надо было в полицию заявлять – большой вопрос! – поддакнула вторая.

Я хотела вмешаться и объяснить им, что бить нельзя никого, тем более шестнадцатилетнего подростка, но вспомнила, как переживала за Тяпу, и отчего-то промолчала.

Общественное мнение определенно было на стороне Мансурова.

Этим дело не кончилось. Младший Коростылев прибежал к моим соседям и объявил, что я рассказала о случившемся его отцу. «Я не предатель! – вопил он на весь двор. – Это бабка – трепло!»

Я не стыдилась сделанного и, уж конечно, не намеревалась скрываться. Но мне невольно подумалось, что сломанный нос – слишком легкое наказание для этого юноши.

Мансуров дождался меня у калитки, когда я возвращалась из магазина.

– Я не пойму, Анна Сергеевна, – задушевно начал он, – вы за все хорошее против всего плохого или у вас персонально ко мне есть какие-то счеты? Иными словами: идейная ли вы стукачка? Или так, сиюминутно, по велению души?

– Дайте мне пройти.

– Коммунистические идеалы не дают спать спокойно! Понимаю.

– Вы лицо мальчику разбили!

– Мальчики в детском саду в горшок писают. А это – взрослый пацан, придурок и лоботряс.

Обидно, что в глубине души я была согласна с Мансуровым. Что не отменяло подлости его поступка.

– Может быть, мне вы тоже хотите сломать нос? – не удержалась я.

– А поможет? – без улыбки спросил Мансуров. Оценивающим взглядом прошелся по моему лицу и направился к себе.

10

После этого разговора на некоторое время установилось перемирие. Мансуров вел себя прилично, здоровался при встрече и как-то раз даже отогнал от моего сада стаю бродячих псов, проявив удивительное бесстрашие. Бродячая собака – существо, лишенное всего собачьего, как бы странно это ни звучало. Злобные отродья едва не разорвали Тяпу! Слава богу, она успела шмыгнуть в палисадник, где я поливала цветы. Мы с ней оказались в положении жителей города, осажденного армией, и каждый враг жаждал нашей крови, рыча и лая за калиткой.

Но тут явился Мансуров, бросился на вожака и дважды огрел его поленом. Тот кинулся прочь. За ним ретировались и остальные.

– Анна Сергеевна, путь свободен! – Антон отвесил шутовской поклон.

– Спасибо… – неловко пробормотала я в ответ.

– Всегда рад помочь соседям!

Еще и подмигнул.

Крокодил! Крокодил против стаи шакалов на берегу реки.

Наташа на две недели уезжала в город вместе с ребенком и не была свидетельницей этих событий. Я никак не могла познакомиться с Лизой: девочка была то ли диковата, то ли крайне стеснительна и не показывалась на глаза. Интересно, доложил ли Мансуров жене о том, что происходило в ее отсутствие?

Однажды я узнала, что у них разные фамилии. Выяснилось это случайно: Наташа зашла ко мне, возвращаясь с почты, и я прочитала на конверте другое имя. Меня это не на шутку удивило. Мне казалось, что и Мансуров не тот человек, чтобы позволить жене оставить хоть что-то свое, и Наташа слишком тиха и влюблена в него, чтобы настоять.

– Белоусова, – сказала она, стеснительно улыбаясь. – Я никогда не отказалась бы от этой фамилии. Больше не осталось носителей, я последняя из нашего рода.

– Вы росли одна?

– С братом. Он пропал, когда мне было пятнадцать. Я долго надеялась на его возвращение, но прошло слишком много времени, чтобы можно было продолжать в это верить.

– Пропал? – изумилась я.

Ее личико без улыбки выглядело несчастным.

– Мы жили в Щедровске, я, папа и Максим. Однажды Макс сбежал… его вынудили обстоятельства… и не вернулся.

– А папа?

– Папа погиб.

Я всплеснула руками. Господи, еще и сирота!

– Бедная вы моя…

– У меня есть Антон и Лиза. – Она задумчиво смотрела в окно. – А теперь и этот дом. Он такой огромный и запутанный! Жаль, пока не удастся восстановить оранжерею. Остекление стоит безумных денег…

Чем дольше я присматривалась к этой девочке, тем больше проникалась к ней симпатией. Да, она из тех, кто возьмет с книжной полки не Вирджинию Вульф, а Пауло Коэльо. И что же! Зато ей в голову не придет учить соседского подростка зуботычиной.

Стоило мне подумать о ней, и Наташа возникала неподалеку, но не раньше и не позже. Люди подобного рода никогда не потревожат вас. Когда они рядом, их будто нет, но стоит им исчезнуть, и вы каждую минуту ощущаете их отсутствие. Не вспоминаете, нет-нет; просто чувствуете, будто вам чего-то не хватает, – точно ветерка в знойный день.

Она приносила пироги, которые пекла сама, и покупала мне в городе книги. Она расспрашивала меня о моей жизни, и, кажется, ей действительно было интересно слушать. При готовности общаться она вовсе не была болтлива и обладала бесценным умением молчать так, что это не тяготило собеседника.

Казалось, все идет хорошо.

Но какой-то червячок по-прежнему точил меня, и страх, который я испытала, увидев их на пороге своего дома, время от времени возвращался.

А седьмого августа случилось то, что положило конец нашей спокойной жизни.

11

Изредка меня мучает бессонница. Эта ночь выдалась из тех, когда не принадлежишь ни сну, ни яви, а барахтаешься в вязком киселе полудремы.

Промаявшись до утра, я выползла наружу. Тихо, прохладно. Трава в росе.

Из-за поворота появился Мансуров с корзиной в руке. Я и не знала, что он грибник! Увидев меня, он сделал движение, будто собирался развернуться, но было поздно.

– Доброе утро, Антон!

– Рановато вы, Анна Сергеевна, – подойдя, сказал он.

– Но до вас мне далеко.

– Да, решил пробежаться с утречка по ближним рощицам, до жары. Лето грибное в этом году.

– Неудивительно – дожди!

– Вот и я говорю: дожди…

От нашей светской беседы повеяло абсурдом.

Полная доверху корзина была покрыта тряпицей.

– Хорошие грибы, чистые? – спросила я.

– Да так, сыроежки, подберезовики… Всего хорошего, Анна Сергеевна.

Мансуров сделал шаг к дому, и я неожиданно для себя самой дернула за край лоскута. Тряпица сползла. Трофеи моего соседа открылись как на ладони.

Сверху действительно были навалены подберезовики и маслята. Но под ними, среди сыроежек, бросалась в глаза нежно-зеленая шляпка на длинной ножке с муаровым узором. Я пригляделась и ахнула: под ней лежала еще одна. Бледные края шляпки, насыщенный оливковый цвет в центре – этот гриб опытному человеку невозможно спутать ни с каким другим.

Amanita phalloides, бледная поганка.

Смертельная доза для взрослого человека – треть шляпки.

– Что… что это у вас… вы с ума сошли? – забормотала я.

– В чем дело?

– В вашей корзине бледные поганки!

– Ну, это вряд ли, – добродушно улыбаясь, сказал Мансуров.

– Да вот же они!

Я выдернула корзину из его рук, сама удивляясь неизвестно откуда взявшейся силе, и ткнула ему в нос поганку.

– Разуйте глаза!

– Это разве поганка? – удивился Мансуров. – Опята же.

– Опята?!

Под возмущенный крик Мансурова я вывалила содержимое корзины на траву.

– Сдурели вы, что ли?! Я их два часа собирал!

– Их нельзя есть! Они лежали по соседству с ядовитыми грибами! Вы идиот, если не понимаете элементарных вещей! А ведь у вас ребенок… нет, это просто невозможно…

– Чего вы сразу психуете! Такие все нервные, блин, плюнуть некуда…

Он согласился уничтожить грибы. Надел перчатки, сгреб их в пакет и вынес его к мусорным бакам. Оттуда пакет на моих глазах загрузил в кузов мусоровоз. Теперь я могла быть спокойна.

– Если вы не понимаете, какие грибы ядовиты, а какие нет, какого лешего вы их собираете? – Я была ужасно расстроена.

– Ну, бывает, ошибся. – Мансуров виновато улыбнулся.



Я не раз замечала, что его улыбка располагает к нему людей. Но на меня она не действует. Я проглотила рвущиеся с языка гневные слова и ушла к себе.

Бледные поганки, подумать только! Надеюсь, приготовлением грибов занималась бы его жена. Наташа опознала бы эту гнусь.

Так я ей и сказала, когда она заглянула ко мне в тот же день.

Она неожиданно смутилась.

– Антон не хотел, чтобы я обсуждала с вами эту тему. Давайте поговорим о чем-нибудь другом.

– Но здесь и нечего обсуждать. – Я старалась подбирать слова помягче. – Вашему мужу не нужно собирать грибы, он их плохо различает. Это не преступление. Многие люди совершенно не разбираются в цветах и травах, которые нас окружают… Или взять деревья…

– Антон – грибник с большим стажем, – почти сердито перебила меня Наташа. – Анна Сергеевна, я знаю, вы недолюбливаете его. Но, ей-богу, здесь вы не правы. Он не какой-то городской дурачок, который не отличит мухомор от волнушки. Это я в них ничего не понимаю, у меня зрительная память плохая, мне покажи двадцать раз белый груздь – я на двадцать первый скажу «лисичка»! А Антон… у него не так! Он каждый год собирает грибы, сам чистит, а я только жарю и ем.

– А ваш муж? – зачем-то спросила я.

Наверное, мне уже был известен ответ.

– Антон грибы не любит. – Наташа рассмеялась. – То есть любит только ходить за ними. Говорит, его увлекает процесс, а результат ему неинтересен. У меня папа был такой же: помидоры в теплице выращивал всем соседям на зависть, а сам в рот их не брал.

– Там были бледные поганки, – тихо сказала я.

Она ласково коснулась моего плеча.

– Ну, нет больше грибов – и бог с ними. Лучше яблок поесть. Они и полезнее.

Я видела, что она мне не верит. «Дура слепошарая, ни бельмеса не видит без очков, – наверняка сказал ей муж. Я буквально слышала его голос. – Прямо психанула, прикинь. Ну, выкинул к черту всю корзину. Жалко – а что делать! Если у нее кукушечка улетает, такое соседство, знаешь, не радует».

И добрая Наташа, конечно, оценила его благородство. Добрая Наташа поцеловала его, а потом они занялись тем, чем занимаются любящие друг друга муж с женой, пока их девочка спала в своей комнате, а после завтракали на веранде и больше не вспоминали про старуху паникершу из дома напротив.

Вот откуда взялся мой страх. Стоило сообразить раньше! Ведь я ни разу не испытала его, встречая Мансурова одного, без жены. Только в те минуты, когда я видела их вместе, меня охватывал тихий ужас, который я старательно вытесняла на границу неосознанного, а он все пытался выползти обратно на свет, чтобы я наконец рассмотрела его и поняла причину.

С самого начала я боялась не Мансурова. Я боялась за Наташу.

Глава 2

Сыщики

1

– Мой сосед планирует убить свою жену, – сказала старуха.

Бабкин не записывал, потому что смотрел во все глаза.

На его памяти это был первый человек, которому Илюшин уступил свое кресло. Ярко-желтое канареечное кресло с высоким подголовником, купленное год назад за такие деньги, что Сергей, узнав цену, смог только выдавить: «Я бы тебя согласился на коленях держать за вдвое меньшую сумму».

Никто до старухи не додумался попросить Макара пересесть из него. Никому такое просто не приходило в голову.

А ей пришло.

– Макар Андреевич, не сочтите за каприз, голубчик: уступите мне ваш дивный ортопедический бержер. Буду вам чрезвычайно признательна.

И Макар Андреевич встает как миленький и послушно пересаживается в кресло для клиентов, хорошее, добротное, молчаливое кресло, а не этот… трон.

Теперь на троне восседала новая клиентка.

Она ему не подходила, точно советская кукла, упакованная в чрезмерно роскошную коробку из-под дорогой немецкой фрау. Не престарелая королева – всего лишь ухоженная старая женщина: тщательно завитые седые волосы, искусственный румянец, светло-голубые глаза за стеклами очков, увеличенные диоптриями. Брючный костюм, и на ногах – ядовито-зеленые кроссовки, своей амортизационной подошвой раздавившие продуманный образ почтенной дамы. Она готовилась к встрече, подумал Бабкин, делала укладку, деликатно нарумянила щеки, достала из гардероба забытый на много лет пиджак, – на плечах заломы от вешалки, от которых не избавиться даже парогенератором, – но вот обувь надела удобную, ту, от которой не болят ноги.

Женщина ее возраста никогда не купила бы такую модель. Дети привезли? Скорее, внуки.

– Отличные кроссовки, – одобрил Илюшин.

Она улыбнулась и сразу помолодела.

– В самом деле? Я долго выбирала. Были еще красные, но я решила, что красный в моем возрасте выглядит кричаще.

Сама выбрала? Не пенсионерские черные боты с тупыми носами, не широкие туфли на плоском ходу, а дикие зеленые кроссы, которые сам Бабкин не решился бы надеть, чтобы не выглядеть глупо в свои сорок с лишним лет?

Старуха поймала его изумленный взгляд и улыбнулась шире.

– Когда и носить такое, как не в моем возрасте, правда? Никто не подумает, что у меня плохой вкус, – все спишут на маразм!

В голосе ее прозвучало неподдельное веселье.

Бабкин смутился. Макар Илюшин захохотал.

– Анна Сергеевна, расскажите, пожалуйста, про соседа, – попросил он, отсмеявшись.

Она сразу стала серьезной.

– Мансуровы поселились в поселке чуть больше месяца назад. Они купили коттедж, который стоит напротив моего дома. Наш поселок – это бывшие мосфильмовские дачи. Мой дед получил там дачу в тридцать девятом году, он был художник на киностудии, лауреат Сталинской премии первой степени.

Илюшин нахмурился.

– Подождите… Ваш дед – Бережков?

– О, как приятно, что вам знакомо его имя! Да, Иван Давидович.

– Я слышал, это он – автор идеи поместить «Рабочего и колхозницу» на заставку Мосфильма.

Анна Сергеевна улыбнулась и покачала головой:

– Выдумки нашего времени. Кстати, вы знаете, что для заставки Мухина изготовила маленькую гипсовую скульптуру? Да-да, это копия. Но я отвлеклась. Мне сразу бросилась в глаза какая-то странность в отношении Мансурова к жене… Нет, не так. – Она задумалась. – Что-то плохое ощущалось рядом с этой четой, но поначалу я списывала это чувство на неприязнь к молодому человеку. Буквально с первого дня он вел себя грубо, некрасиво… А затем мне на глаза случайно попалась корзина с грибами, которыми он собирался накормить Наташу. И там были две бледные поганки. Я решила, что Мансуров просто не знает, что именно он сорвал и несет домой, однако позже выяснилось, что он опытный грибник. А сам не ест грибов.

– И вы полагаете, – прищурился Илюшин, – что он хотел отравить жену?

– Жену, да. А может быть, и ребенка.

– Расскажите о них, пожалуйста.

– Жену зовут Наташа Белоусова, она родилась и выросла в Щедровске. Замуж вышла рано. По образованию – медсестра, но последние пять лет не работает. Она упоминала, что ее отец погиб, а брат пропал без вести, но я не знаю подробностей.

– У вас есть предположения, зачем мужу нужна их смерть?

Бережкова покачала головой:

– Ни малейших. Они выглядят благополучной семьей. Я ломала себе голову, но так ничего и не придумала. Для этого вы мне и нужны. Вас рекомендовал мой друг… Он говорит, вы беретесь за поиски пропавших людей. Я хотела бы нанять вас, чтобы вы отыскали мотив для убийства. Видите ли, Наташа мне не верит.

– Так вы пытались предупредить ее?

– Да. Когда я поняла, что Мансуров готовит убийство, я прямо сказала ей об этом. И она…

Бережкова замялась.

– …она сочла вас сумасшедшей, – закончил за нее Макар.

– Немножко чокнутой, – грустно улыбнулась старуха. – Бедная девочка хорошо ко мне относится. Но она любит мужа и, разумеется, верит ему, а не соседке. Собственно говоря, она задала мне тот же вопрос, что и вы: «Зачем бы ему это понадобилось?» Мне нечего было ответить. В самом деле – зачем? Насколько мне известно, она сирота, у нее нет собственности, которую он мог бы унаследовать. Но я хочу, чтобы вы это проверили.

– Вы не допускаете мысли, что он психически болен?

Она покачала головой:

– Мансуров более чем нормален. У него есть план, поверьте, и план хорошо продуманный. Он жестокий, умный и хитрый человек. Но не безумец.

2

Когда старуха ушла, Бабкин отложил блокнот и повернулся к Макару.

– Отравление грибами – один из самых глупых способов убийства, о которых я слышал. Отвезут жертву в больницу, промоют желудок, и проживет она еще тридцать лет и три года. Если хочешь избавиться от человека, есть простые пути. Здесь что-то не сходится.

– Да, все это звучит странно, – согласился Илюшин.

Он пересел в свое кресло и закинул ноги на стол.

– Кресло правда ортопедическое? – спросил Бабкин.

– Допустим.

– А почему мне не сказал? Я думал, ты выбрал его за цвет, и сомневался в твоем душевном здоровье.

– Я выбрал его за цвет, – рассеянно подтвердил Илюшин.

Он уставился в приоткрытое окно. Бабкин подошел, глянул вниз.

– Бабуся садится в такси, между прочим. Из чего я делаю вывод, что зеленые кроссовки она надела не из необходимости, а по зову души. Занятная тетечка.

– Слово «погиб» обычно употребляют, когда говорят о насильственной смерти, – сказал Макар.

– Что?

– Что касается соседа, напрашивается самое простое объяснение, – вслух размышлял Илюшин, игнорируя Бабкина. – Он действительно нес домой ядовитые грибы, но никакого умысла у него не было. Сорвал по рассеянности. Или у него ухудшилось зрение. Все остальное старушенция напридумывала. Старики часто обвиняют во всех смертных грехах тех, кто им несимпатичен. Однако у Бережковой ум ясный, рассуждения здравые…

– …на первый взгляд, – закончил за него Сергей. – Семьдесят лет со счета не сбросишь.

Илюшин покивал и вынул из ящика планшет.

– Давай для начала выясним, что за люди эти Мансуров и Белоусова. Что-то мне подсказывает, что сюрпризов можно не ждать.


Спустя три дня Сергей Бабкин положил на стол тоненькую папку.

– Все, что удалось найти, – пожал он плечами в ответ на вопросительный взгляд Макара.

– Антон Иванович Мансуров, двадцать девять лет, воспитанник детского дома в Щедровске, – читал Илюшин. – Это где такой город?

– Сорок километров от Костромы. Если ты спросишь меня, где Кострома, я ударю тебя в живот.

– У меня нет живота, – обиженно пробормотал Илюшин, но на всякий случай отодвинулся. – Так, так… это ясно… это мы уже знали… Технический колледж, бывший монтажный техникум… О, перевелся в Политех! Дельный парень, хвалю. Женился, переезжал из города в город, добрался до Москвы… Мелкий предприниматель, сам перегонял машины и перепродавал, затем открыл мастерскую. Место удачное, дело быстро пошло… Через год – вторая, и в июне две тысячи восемнадцатого купили дом в Арефьево. Так, а что с супругой?

– Страницу переверни.

– А, вижу. Наталья Белоусова, родилась и выросла в Щедровске, старший брат – Максим Белоусов, пропал без вести в две тысячи шестом. Мать умерла через год после ее рождения. Отец погиб в том же две тысячи шестом… Ограбление?

– Ограбление и убийство. Убийцу взяли, он сидит.

– Так, а осиротевшая Белоусова закончила медицинский колледж в Костроме, вышла замуж за Мансурова и переехала в Москву. Родила дочь в две тысячи тринадцатом. Домохозяйка. Это точно все?

– Что тебе еще нужно? Обычная семья, каких тысячи.

– Ага. А на досуге глава семьи увлекается сбором бледных поганок.

– Ты зря не поинтересовался, была ли Бережкова в очках, когда встретила соседа, – парировал Бабкин. – Она плохо спала, вышла утром, чтобы проветрить голову… Умножь физическое состояние на возраст и подумай, кто из них, вероятнее, ошибся: молодой парень-грибник или подслеповатая, плохо себя чувствовавшая старушка.

– Убедил! – Илюшин захлопнул папку. – Отправляйся в Арефьево, понаблюдай за нашим героем.

Бабкин закатил глаза.

– Ты еще в обморок брякнись, – ласково посоветовал Макар. – Помнишь, Луиза Лавальер у Дюма только и делала, что теряла сознание, когда ей не хотелось с кем-то общаться?

– Если бы я следовал ее примеру, я бы из обморока вообще не выходил, – с той же интонацией ответил Бабкин. – Так бы и лежал у тебя на ковре, раскинувшись.

– Какое мерзкое зрелище!

– Кстати, никакой Луизы Лавальер я не припомню.

– Фаворитка короля. Три года твержу: читай продолжение «Трех мушкетеров». «Двадцать лет спустя», «Виконт де Бражелон»… Ах, поистине великая сага!

– Великая Сага – это Сага Норен, – буркнул Бабкин. – Все, я поехал в Арефьево.

Илюшин одобрительно посмотрел на него:

– Я вижу, пристрастие Маши к сериалам не прошло для тебя бесследно. «Мост» ты уже изучил. Хочешь, расскажу, чем кончится «Игра престолов»?

– Я тебя тогда распилю на части и выложу из них сложную фигуру на Крымском мосту, – пообещал Бабкин. – Уверен, что не поедешь со мной в Арефьево?

– Один справишься. К тому же я страшно занят.

Когда дверь за напарником закрылась, Илюшин посвистел себе под нос, повторил: «Страшно, страшно занят!» – и включил сериал «Мост».

3

В поселок Сергей Бабкин въехал не на своей машине, рассудив, что черный внедорожник будет бросаться в глаза, а на арендованном «Хендае». После десяти километров проселочной дороги седан покрылся густым слоем мягкой, как пух, пыли.

Арефьево было названо так же, как деревня, неподалеку от которой в тридцатых годах и выделили территорию под мосфильмовские дачи. Бабкин оставил машину перед магазином, а сам пошел по главной улице, крутя головой. Таких мест в Подмосковье он, пожалуй, не встречал.

Здесь сохранились старые дома, выстроенные больше полувека назад. Актерские дачи – с мезонинами, с балконами, с просторными верандами, опоясывающими постройки, и флигелями. «Неплохо жили», – подумал Бабкин, помнивший унылые бабушкины рассказы о садовом товариществе. Высокие сосны, роняющие негустую тень, яблоневые сады, сирень за легкими палисадами.

Здесь хватало и угрюмых каменных коттеджей, выстроенных по проектам бездарных архитекторов. Большие участки распродавались наследниками, порезанные на куски, как пирог, и на каждом куске возводились новыми владельцами аляповатые замки и крепости.

Коттедж Мансуровых был из вторых и был бы вызывающе уродлив, если бы фасад его не прятался за покрывалом девичьего винограда. Смотреть здесь было не на что. А вот перед дачей Бережковой Сергей невольно замедлил шаг.

Красно-коричневые бревна, потемневшие от старости, тяжелые резные ставни. Рассохшиеся балясины широкого крыльца увиты нежной плетистой розой. Дом был величественен, избыточен, как престарелая актриса, продолжающая играть роль и вне театральных стен.

За потрескавшимися мутными квадратиками стекол на веранде Бабкин разглядел бесконечно длинный ветхозаветный буфет.

Он не мог представить, как удается Бережковой одной управляться с этой махиной.


Следующие четыре дня Сергей наблюдал за перемещениями Мансурова. Ночевал Бабкин в хибаре на окраине поселка: комнату сдал ему без всяких расспросов хозяин, небритый старик с колючим взглядом.

Ничего интересного в жизни объекта не происходило. С утра он уезжал на работу, вечером возвращался, по дороге заехав в супермаркет. У него не было любовницы, он не встречался с друзьями. Он даже не пил.

Его жена проводила дни, занимаясь домом, садом и ребенком. У нее была своя машина, маленький красный «Пежо», обвешанный знаками «Внутри ребенок», который она водила очень осторожно. Они ужинали вместе и, уложив девочку, по вечерам прогуливались до реки и обратно.

К концу недели уставший от бессмысленной слежки Бабкин купил себе пива. Владелец комнаты драл с него втридорога за свой продавленный диван, но Сергей все равно добавил в корзину бутылочку армянского коньяка для старикана – просто так, без всякого расчета.

Его небольшой подарок преобразил старика. Из сумрачного хрыча он превратился в радушного хозяина, разговорчивого, а главное, наблюдательного.

Оставалось навести его на разговор о новых жителях поселка.

– У нас тут такие коллизии случаются! Давеча один тип парнишке рыло начистил. За что? Тот ему машину поцарапал. Нет, не нарочно, зачем нарочно… По дурости.

Бабкин с огромным интересом выслушал историю о ссоре пришлого человека и старожила и почти не удивился, услышав фамилию «Мансуров».

– А заложила его соседская бабка, – охотно рассказывал старикан. – Старухи – они только с виду слепые и глухие, а сами-то видят побольше твоего.

Сергей подумал, что ни глухой, ни слепой Анна Сергеевна не выглядит. Стал расспрашивать о ней еще – и выяснилось любопытное.

4

– Бережкова в нешуточной ссоре с Мансуровым, – сказал он, позвонив наутро Илюшину. – Тут до уголовного дела дошло, а она нам словом не обмолвилась.

Он пересказал то, что узнал от хозяина.

– Я тут еще кое-кого поспрашивал, представился покупателем недвижимости. Вроде бы Бережкова писала жалобу на нашего предпринимателя: он перекрыл проход возле своего дома. Она устроила скандал, хотя непонятно, какое отношение этот проход имеет к ней, если ее дача на противоположной стороне улицы. Кроме того, по слухам, у них вышла ссора из-за отстрела то ли кабанов, то ли кроликов… Старуха, похоже, из породы сумасшедших зоозащитниц. Откуда вообще она взялась?

Илюшин озадаченно похмыкал в трубку.

– У моего хорошего приятеля был преподаватель физики, Прудников, – по его словам, человек, заслушивающий всяческого уважения. Прудников обратился к бывшему студенту за помощью для своей подруги, а тот вывел на меня.

– А за работу подруга нам платит? – заподозрив неладное, спросил Бабкин. Вид бережковской дачи навел его на мысль, что у старушки нет лишних денег.

– Ну-у-у… – протянул Илюшин.

– Я тебя убью!

– Твоя жена призывала нас жертвовать на благотворительность? Считай, я прислушался.

– Она предлагала возить корм и лекарства в собачий приют! – взвыл Бабкин. – А ты на неделю сослал меня черт знает куда! Оторвал от семьи, от ребенка…

– Твоему ребенку восемнадцать лет, – хладнокровно заметил Илюшин. – И это не твой ребенок. Или ты усыновил Костю?

– С чего бы мне его усыновлять? У него родной отец есть, который о нем заботится. Вон, в Берлин его повез, на концерт «Рамштайн».

– Умеет Маша выбирать мужей, – одобрительно сказал Макар.

Бабкин задумался, считать ли это комплиментом, но спохватился.

– Зубы заговариваем? Благотворительствуем за чужой счет? Вот сам бы и ехал сюда, спал в яме, укрывался лапником.

– Командировочные расходы будут полностью оплачены из частных взносов пожертвователей, – успокоил Илюшин.

– Каких еще пожертвователей?

– Меня. Разве мог бы я отправить тебя вкалывать бесплатно?

– От тебя всего можно ожидать, – проворчал Бабкин, успокаиваясь. – Так я могу сворачиваться? Бережкова славная старушенция, но дело ясное: на почве конфликта с новым соседом она выдумала его покушение на супругу. Мансуров действительно не самый приятный человек. А для нее так и вовсе невыносимый.

– А жена? – спросил Илюшин.

– Тихая, милая. Но она сирота, наследства нет и не будет, и за эти дни она выезжала с территории поселка лишь затем, чтобы отвезти ребенка на кружок пения. Если ты предполагаешь мотив мести за измену, нужно устанавливать основательную слежку. Минимум на месяц.

Макар молчал так долго, что Сергей подул в трубку и сказал:

– Раз-раз, проверка связи.

– Дежурь еще неделю, – прорезался Илюшин. – Можешь заглянуть к Бережковой, чтобы не скучать.

Бабкин заскрипел зубами, но Макар уже отключился.

5

Разговор с клиенткой оказался напрасным. И нового не выяснил, и старуху восстановил против себя.

– Вы мне не верите? – сверкала голубыми глазами за стеклами очков Анна Сергеевна. – Удивительное предубеждение для человека вашего возраста! Признайтесь, вы на стороне Мансурова лишь потому, что он молод.

– Я не на его стороне…

– Нет уж, позвольте угадать! Я обвинила соседа в убийстве, поскольку он мешал мне ходить привычной тропой, не так ли?

Сергей маялся и не знал, куда деться.

– Ждите здесь! Я вам кое-что покажу.

Хозяйка ушла, шаркая тапочками. Чтобы занять себя, Бабкин стал рассматривать статуэтки на каминной полке. Его внимание привлек забавный сидящий человечек с ухмылкой на бородатом лице. Сергей сжал его в ладони, и тут за спиной позвали:

– Глядите же!

Он вздрогнул, словно его застали за чем-то неприличным, и бородач сам собой скользнул в карман.

– Вот, полюбуйтесь! – Бережкова держала раскрытый справочник грибов. – Здесь на одной странице опята и бледные поганки, именно для сравнения, это очень удобно. Как по-вашему, можно их спутать, если вы не новичок?

– Анна Сергеевна, я ведь не об этом!

– Тогда мне неясна цель вашего визита. Да, я не стала упоминать о наших отношениях с Мансуровым, чтобы вы не заподозрили меня в предвзятости. Это было правильное решение! Теперь вы приписываете мне бог знает какие мотивы…

– Анна Сергеевна!..

– …и не отдаете себе отчета в том, насколько это оскорбительно!

– Анна Сергеевна, послушайте!..

– Ян Валерьевич описал вас как людей чрезвычайно умных, незашоренных, способных на оригинальные решения… Не сочтите за грубость, но разве соответствует ваш подход к делу этой характеристике?

– Дело не в том, чему я соответствую, – сказал Бабкин, потеряв терпение, – а в том, что ваш сосед за неделю с лишним не дал ни одного повода подозревать его в чем-то, кроме ухода от налогов. Он даже не изменяет жене. Простите, мне пора.

– Значит, расписываетесь в собственном бессилии? – вслед ему крикнула старуха.

Сергей аккуратно прикрыл за собой дверь. Провел ладонью по перилам и коротко зашипел, уколовшись о розовый побег. Тьфу, черт! Все здесь против него. Ногу бы не сломать на провалившейся ступеньке. Вся эта хоромина на ладан дышит.

О человечке в кармане он позабыл.

6

Семь дней.

Протянуть семь дней.

Бабкину было не привыкать к однообразной работе, но впервые за много лет он был вынужден заниматься делом даже более бессмысленным, чем слежка за спящим котом. На кота хотя бы приятно смотреть. Рядом с котом не глотаешь дважды в день дорожную пыль. Не нужно уминать себя в тесную коробчонку машины. Диван, на котором спал Сергей, с каждой ночью проваливался все глубже, приобретая сходство с панцирными кроватями из его пионерского детства, и сны на нем снились Бабкину скверные, заполненные чьими-то горластыми детьми и злыми собаками.

К его облегчению, последние три дня из семи, назначенных Илюшиным, Мансуров провел в поселке. Сергей совершенно расслабился. Мансуров устроил песочницу для дочери, привез из леса какую-то зеленую колючку и вкопал перед домом. Трижды ходил в магазин, возвращался с желтыми шарами дынь-«колхозниц». По утрам бегал вдоль реки в наушниках. Вечерами сидел в саду, потягивая пиво.

Пару раз он прошел близко от машины, из которой Бабкин вел наблюдение, но подержанный «Хендай» его не заинтересовал: Мансуров скользнул по водителю безразличным взглядом и отвернулся.

7

– Как все прошло? – спросила Маша, когда Сергей вернулся домой.

– Ванну мне! – простонал Бабкин. – Чашечку кофе! Какаву с чаем!

Жена, смеясь, поцеловала его.

– Измучился?

– Будь проклята жизнь на лоне природы и Илюшин вместе с ней. – Он заперся в ванной и через дверь крикнул: – Если когда-нибудь Макар начнет втирать тебе про благотворительность, убей его скалкой.

Несколько дней спустя, разбирая вещи, Сергей наткнулся на фигурку в кармане джинсовой куртки. Несколько секунд он непонимающе глядел на нее, а затем вполголоса выругался.

Старуха и так о них дурного мнения. А теперь он еще и вор.

– Что-то не так? – спросила Маша, взглянув на его лицо.

– Придется ехать в Арефьево.

Бабкин отыскал номер Бережковой и позвонил, настроившись на тяжелый разговор.

Телефон старухи не отвечал.

«Абонент временно недоступен», – услышал он два часа спустя. И вечером. И на следующее утро. Человечек с бородой насмешливо и многозначительно смотрел на Бабкина большими темными глазами.

8

– Макар, мне нужен номер того преподавателя, который сосватал тебя Бережковой.

– Зачем? – удивился Илюшин.

Выслушав объяснение, он вздохнул и достал телефон.

– Ян Валерьевич, здравствуйте! Это Макар Илюшин, частный детектив. Да… да. Ян Валерьевич, вот какое дело: никак не получается дозвониться до Анны Сергеевны. Не могли бы вы… Что?

Бабкин вздрогнул и поднял на него глаза.

– Примите мои соболезнования, – медленно сказал Илюшин. – Но при каких обстоятельствах?.. Понимаю. Да. Простите.

Он положил телефон на стол.

– Что у них произошло? – резко спросил Бабкин. – Макар!

– Три дня назад в поселке случился пожар, – ровным голосом сказал Илюшин. – Дом Бережковой сгорел дотла.

– Где она сама? В больнице?

Илюшин молча покачал головой.

– Господи… – выдохнул Бабкин.

Он посмотрел на фигурку бородача, которую держал в ладони. Маленький человечек безжалостно улыбался.

Глава 3

Анна Сергеевна Бережкова

1

С первого взгляда эти двое не показались мне людьми, заслуживающими доверия. С первого, я подчеркиваю, взгляда!

Разве можно было присылать на такое деликатное дело этого, простите, дуболома. Что он может понимать в психологии убийцы!

Но как выяснилось, я тоже мало что в ней понимала.

Вечером следующего дня ко мне зашел Мансуров. Я открыла дверь, не подозревая плохого, скорее взвинченная, чем расстроенная. Тогда мне казалось, что неудавшееся расследование – всего лишь первый блин, который вечно получается комом, и мне нужно только найти правильных людей, чтобы вывести Мансурова на чистую воду. И еще, если говорить начистоту, я чувствовала себя очень умной и хитрой. Как охотник, поставивший капкан на крупного хищника.

Мансуров прошел в комнату и без разрешения снял с полки старинную керосиновую лампу, доставшуюся мне от дедушки. Я не пользуюсь ею, хотя она в рабочем состоянии. Мне нравится изящная стеклянная колба, напоминающая бутон, и латунный корпус.

Мой гость щелкнул по чаше.

– Сейчас же поставьте на место! Вы ее разобьете!

Он прислонился к дверному косяку и, глядя на меня сверху вниз без улыбки, процитировал Хармса:

– Долго учат лошадей делать в цирке чудеса. Мы же наших лошадей обучаем в полчаса. – И без перехода добавил: – Что-то мне подсказывает, что вы, Анна Сергеевна, абсолютно необучаемая коняга.

– В чем дело? Что такое?

– Начали с кляуз, закончили слежкой. Ни стыда, ни совести.

Он вытащил из нагрудного кармана сложенный вчетверо лист, развернул и протянул мне. Я уставилась на две знакомых физиономии, не в силах выговорить ни слова.

– И нет бы профессионалов нашли! – Мансуров брезгливо подергивал передо мною мятым листом с фотографиями, распечатанными из интернета. – Но ведь сыщик ваш – полное говно.

Возражать было глупо.

– Зачем вам частные детективы, Анна Сергеевна? Что такого вы хотите обо мне узнать, чего бы я сам вам не рассказал?

– Я хочу узнать, зачем вам убивать собственную жену.

Слова сорвались с моих губ раньше, чем я успела подумать.

Мансуров замер.

Дом, мой дом, который никогда не был мне другом, моя крепость на вырост, королевство во главе с самозванкой, вздрогнул и пришел в движение. Заскрипели массивные шкафы, выстраиваясь в оборонительный рубеж, взмыла с пола стая паркетных дощечек, и сквозняки, сухие звонкие сквозняки закрутили их в воздухе, создавая вокруг меня хрупкий кокон. Тяжелая бабушкина люстра предупреждающе запела в высоте. Он оказался умнее меня, мой старый дом, который я ненавидела столько лет.

И он ничем не мог мне помочь.

Раньше я не видела Мансурова по-настоящему. Только слепец мог счесть себя охотником, расставляющим ловушки, только самонадеянная старуха, законсервировавшаяся в своем укрытии на двадцать лет, не знающая ничего, кроме имен трав, чужих богов и несуществующих городов.

Должно быть, мой маленький Эбих-Иль хохочет сейчас надо мной с каминной полки.

– Круто-круто-круто, – без всякого выражения проговорил Мансуров.

Его взгляд сфокусировался на чем-то за моей спиной. Но я не могла обернуться, чтобы посмотреть, что он там увидел, просто была не в силах. Казалось, пока я держу его взглядом, он ничего со мной не сделает.

Мансуров наконец перевел глаза на меня. Он тоже выглядел так, словно увидел меня впервые, вот только в его взгляде читалось не удивление, а прагматичная озабоченность, как если бы покупателю в рыбной лавке вместо знакомой форели предложили бог знает что со щупальцами и он прикидывает, сумеет ли приготовить к ужину это непонятное и на вид малосъедобное.

– До свиданья, Анна Сергеевна. Дай вам бог здоровья, если в магазине нужно что купить, только скажите, мы же соседи, нам друг с другом надо дружить, мы иначе не приучены…

В тот момент я расценила его слова как издевку, но позже поняла: они вообще не несли семантической нагрузки, Антон просто заполнял ими вакуум. Он мог бы цитировать Лермонтова или читать программу телепередач, но ближе всего лежали общеупотребительные формулы вежливости.

2

«Он знает, что я знаю». Наш разговор испугал меня, но и принес облегчение: вряд ли Мансуров тронет Наташу, пока существую я: человек, не сводящий с него пристального взгляда.

Телефонный звонок застал меня врасплох.

– Приеду сегодня вечером, – сообщила Лида. – Ты здорова, надеюсь?

У меня есть две близких подруги, Лида Ежова – одна из них. В моем возрасте слово «подруга» означает женщину, которая помнит меня пятилетней. У нас с Лидой не слишком много общего, но я привязана к ней; так привязываются к вещи, которой уже не пользуются, но которая хранит в себе слишком много воспоминаний, чтобы расстаться. Лида никогда не спрашивает о моих планах и с детским простодушием полагает, что я воспринимаю ее как избавление от скуки.

Как и я, она одинока. В ее квартире всегда включен телевизор: даже ночью поет ей страшные колыбельные о мировом кризисе, терроризме и повышении пенсионного возраста. Лида и у меня пыталась насаждать свои порядки. Обычно я отступаю перед ее натиском, но тогда встала насмерть.

Лет десять назад она начала выпивать, и пришлось ввести второе правило: в моем доме действует сухой закон. Это понравилось ей еще меньше.

Иногда мы пытаемся рассказывать друг другу новости по телефону. «Что у тебя?» – спрашивает она. И невозможно объяснить, что вечером сидишь на крыльце и, щурясь, смотришь, как меняется цвет листьев, когда солнце движется по небосклону; что бродячий кот вчера замурлыкал первый раз и позволил себя погладить; что вечером над флоксами поднимается сладкое облако и путешествует по саду. «Да все по-прежнему, – отвечаю я. – Калоши вон прохудились, надо новые купить».

3

После обеда пошел дождь. Я убрала с крыльца обувь и стала ждать.

Такси не приехало ни в семь, ни в восемь. Уже стемнело, когда я заметила за окном покачивающуюся фигуру возле калитки.

– Лида!

С ее легкого пальто ручьями стекала вода. Я привела бедняжку в дом; от нее сильно пахло спиртным.

Из сбивчивого рассказа стало ясно, что Лида, памятуя о запрете, прихватила из дома бутылочку портвейна и выхлестала ее в такси, пока они ехали из Москвы. Она назвала водителю ошибочный адрес и тот, проплутав, в конце концов обозлился и высадил пьяную старуху на окраине поселка. Лида плохо помнила, где я живу, а под дождем и вовсе не узнавала знакомые места; телефон у нее разрядился, а попросить временного приюта в первом попавшемся доме ей не пришло в голову.

– Лида, ты хуже ребенка, ей-богу!

Я принесла свою пижаму, помогла ей переодеться. Ее трясло как в лихорадке, и меня охватило раздражение: она воровала у меня три августовских дня, лесных и яблочных, заполненных книгами и любимой работой. Вместо этого я буду возиться с простуженной насмерть старухой.

Мне вспомнилась одна знакомая, которая в пятьдесят лет неожиданно для всех заявила, что с этого дня будет делать лишь то, что считает нужным. Она работала бухгалтером, отличалась полным отсутствием чувства юмора и производила впечатление человека основательного и скучного. Вряд ли кто-то принял ее слова всерьез. Но первое, с чего она начала, – запретила многочисленным провинциальным родственникам останавливаться в ее столичной квартире. «Хочу быть одна». И с легкостью выставила заявившегося без звонка племянника – парень понадеялся, что у нее не хватит на это духу.

Родственники смертельно обиделись, но ее это, кажется, ничуть не взволновало.

Где-то в Тверской области у бухгалтерши был деревенский дом, где проводили лето ее родители. Однажды к ее маме приехала школьная подруга – толстая, одышливая, насквозь больная; из тех несносных пожилых женщин, что всегда ведут себя с непосредственностью маленьких девочек. Гостья потребовала, чтобы ее отвели в лес. «Я десять лет мечтала о походе за грибами!» Родители твердили, что окрестные леса опасны, в них легко потеряться даже опытным местным грибникам. Сами они, люди городские, его попросту боялись. Гостья не желала слушать. Она оделась, взяла без спросу корзину. Что им было делать? В последний момент с ней отправили дворового пса – умнейшую собаку, когда-то подобранную бухгалтершей у помойки.

Подруга обещала вернуться через час, но не пришла ни через два, ни через три. Уже подняли тревогу и начали организовывать поиски, когда бедняга приковыляла – уставшая, до смерти перепуганная. Она заблудилась. В двух шагах от дороги лес закружил ее, завлек в чащобу.

Вывел ее пес. Проблуждав с ней два часа, залаял и побежал в ту сторону, куда она сама никогда бы не пошла. Следом за ним страдалица и выбралась к деревне.

Узнав о случившемся, бухгалтерша приехала к родителям, без лишних разговоров посадила ошеломленную толстуху в такси и отправила домой. «Вам здесь больше не рады», – сказала она на прощанье.

Большинство наших общих знакомых ее осудило. А я позавидовала. Мне никогда не хватило бы духу выгнать гостя, который ведет себя по-свински и приносит мне одни тревоги; я буду молча злиться, но терпеть.

Вот и с Лидой оставалось лишь стиснуть зубы и молиться, чтобы мне послали еще чуточку смирения.

Высушив волосы, она намазала лицо толстым слоем сметаны («чтобы кожа была молодой!») и расположилась на диване перед телевизором.

– Аня, я сериал посмотрю?

Комната наполнилась гнусавыми голосами. Не могу взять в толк, отчего в исполнении молодых российских актрис даже королевы говорят с интонациями попрошаек.

Несколько секунд я была близка к тому, чтобы последовать примеру бухгалтерши. Но после всех этих хлопот с переодеваниями, с поисками лекарств, с беготней вокруг Лиды у меня совершенно не осталось сил. Когда живешь один, привыкаешь к молчанию как к чему-то естественному. Мне не хотелось разговаривать, не хотелось просить ее ни о чем. Я чувствовала себя так, словно неделю провела в плацкартном вагоне, забитом орущими пассажирами.

– Смотри фильм, я скоро вернусь.

Лида раскашлялась и махнула рукой.

Я вышла на крыльцо. Дождь закончился, Арефьево окутали сумерки.

Неторопливо уходя в глубь сада, я размышляла, как поступить, чтобы трехдневный отдых Лиды не превратился для меня в испытание. Все-таки я дичаю… Выбираю между ролью мямли и сатрапа, когда нужно всего лишь заново установить свои правила.

– Мягко, но непреложно, – пробормотала я.

Ах, какая же это радость – друзья, с которыми не нужно устанавливать правил! Лида всегда воспринимала ограничения как покушение на ее свободу. И вот она смотрит телевизор в моем доме, а я неприкаянно брожу по саду.

Возвращаться не хотелось.

Спустя полчаса я спохватилась, что мое отсутствие выглядит попросту неприличным.

– Лида! – окликнула я, закрывая за собой дверь.

В комнате нервно бормотал телевизор.

– Будешь чай с травами?

В кулаке я сжимала мокрые веточки мяты, сорванные в саду.

Нет ответа.

– Лида, ты спишь?

Я вошла в комнату и остановилась. Мигал голубой экран, и в контровом свете склонившаяся на спинку дивана женская фигура выглядела не спящей, а мертвой.

Мята выпала из моих пальцев. Я кинулась к Лиде, принялась тормошить. В голове в такт быстрым ударам сердца билось «инфаркт-инфаркт-инфаркт». Что нужно делать при инфаркте?

На дороге заурчала машина, мазнула коротко по окнам фарами, и этого хватило, чтобы я увидела: Лида мертва. Ее глаза, все в красных прожилках, как переспелые крыжовины, смотрели в потолок с бессмысленным удивлением. Застывшая корка сметанной маски пошла трещинами и начала осыпаться, как известка.

– Господи… Лида!

Я прижала пальцы к ее сонной артерии, заранее зная, что не услышу биения пульса, и в ужасе отдернула руку. По шее тянулась тонкая багровая линия.

До меня донесся скрип калитки. Слава богу, люди! Я кинулась к дверям, но что-то заставило меня бросить взгляд в окно.

Это был Мансуров. Он держал в правой руке детское ведерко, ярко-красное ведерко. Вид у него был собранный и деловитый.

Ведерко отчего-то ужаснуло меня даже сильнее, чем мертвое тело моей подруги. Я оцепенела и только смотрела, как сосед приближается, неся его на отлете.

Шаги на крыльце. Не осознавая толком, что делаю, я схватила со стола ноутбук и попятилась.

– Где-то тут я тебя видел… – негромко сказал Мансуров.

У меня подкосились ноги.

– Давай, покажись…

Нет, он говорил не со мной, а что-то искал и думал вслух, как человек, глубоко погруженный в свое дело. Если я выдам свое присутствие, он меня убьет. Кричать? Мой голос слаб; да и кто меня услышит…

Прижимая к себе ноутбук, я скользнула в соседнюю комнату. Оттуда – в коридор и на цыпочках вдоль стены добралась до черного хода.

– А, вот и ты! – донесся до меня веселый голос.

И вдруг я поняла, что именно он искал. Стало ясно, зачем ему ведерко и что в нем.

На заднем крыльце хранится запасная пара калош. Ноги у меня ходили ходуном, и я испугалась, что не смогу обуться, но мне и в голову не пришло выпустить ноутбук. Я держала его крепче, чем мать младенца.

Человек, убивший мою подругу и убивающий в эту минуту мой дом, затих внутри. Я знала, что он делает. Открывает газовый баллон на кухне; сначала вентиль идет туговато, а затем легко, даже слишком легко.

Это может показаться странным, но я спасала не себя. Я пыталась уберечь от смерти свою монографию, труд, посвященный древнему народу. Исчезни книга – и меня настигнет небытие; мои следы на песке сотрет равнодушная волна. Память сильнее смерти, но от меня не останется памяти.

Так что в руках у меня был не раскладной компьютер, а железный сундук, в котором заяц хранил в себе утку, утка – яблоко, а в яблоке была спрятана игла – мое бессмертие.

Я наконец справилась с калошами и побежала так быстро, как только могла – мимо флоксов, мяты и роз, задевая мокрые кусты жимолости. Я бежала, не оглядываясь. Со стороны, должно быть, это выглядело смешно: ковыляющая старуха, хватающая воздух ртом. Но мне казалось, я летела – летела прочь, унося свое единственное сокровище.

Сначала до меня донеслись испуганные крики, и только потом – страшный звук. Мой дом крепился сколько мог, он держался, не призывая меня, давая мне возможность уйти. Начни он кричать раньше – и кто знает, хватило бы мне сил покинуть его. Но старые стены затрещали лишь тогда, когда огонь подобрался к крыше.

Я перешла вброд подсохшее болотце и спряталась в перелеске. Из-за деревьев мне было видно, как пламя охватило весь дом. Он горел легко и весело. Грохотало, взрывалось искрами над рухнувшими балками и ухало. Кто-то кричал страшным голосом, перекрывавшим даже шум пожара, чтобы обливали деревья и забор: огонь не должен перекинуться на соседние дома. Мансуров тоже был там. Конечно, я не могла разглядеть издалека, что за люди суетятся вокруг дедушкиной дачи, но знаю точно, что был.

Машины пожарной службы приехали, когда тушить было уже нечего. Старый дом превратился в золу и дым; дым стелился над землей и где-то за пределами поселка медленно тянулся в небеса.

К полуночи все стихло. Пришла ночь и подоткнула синее одеяло своим неразумным детям. Только сейчас я заметила, что стою в одной калоше: на правой ноге болтался мокрый носок. Она утонула в жидкой грязи; болото взяло у меня свою дань.

Надо было идти к людям, но я медлила. Давай же, выбирайся из леса! Объяви, что жива, расскажи о том, что случилось!

Я подбадривала себя, зная, что ничего подобного не произойдет.

Дело было в калоше.

Выйти к людям растрепанной старухой с грязной босой ногой? Я представила, как бреду по дороге, выискивая светящиеся окна, как меня облаивают собаки… Ох, нет! Об этом будут рассказывать! А вдруг меня сфотографируют? Чей-нибудь сын или внук-подросток не удержится от искушения запечатлеть старое чучело и выложить в сеть. Боже, какой стыд…

Мои рассуждения показывают лишь одно: я была не в себе. Но в тот момент мне казалось, что я соображаю на редкость здраво.

Что же мне делать?

Удивительно, как тончайшие, еле видимые нити нашего прошлого сплетаются, чтобы проложить канатную дорогу над бездной. Невозможно узнать заранее, из чего она возникнет и возникнет ли вообще. Знания, казавшиеся ненужными, случайно брошенные фразы, чужие истории, забытые воспоминания…


Я сижу с дедом на берегу реки. Плакучие ивы полощут в быстрой воде свои ветви. Их листья и сами похожи на рыбок, узких рыбок с серебристыми спинками; они смешливо шелестят на ветру.

– Забрасывай плавно, веди руку вот так, вот так…

От поплавка расходятся круги.

Большая рука деда на моем плече. Под коленкой чешется комариный укус. На всей земле нет никого, кроме нас двоих, бережно укрытых пологом ветвей, и молчаливой рыбы в речной глубине.

Поплавок резко дернули с нашей стороны мира туда, в водяное зазеркалье.

– Анюта, клюет!

Мы опускаем одну за другой в ведро плотвичек и сердито раздутых ершей, золотых губастых карасиков и длинную, как ножик, чехонь, отливающую на солнце стальным блеском. На исходе часа дедушка вылавливает язя с алыми плавниками.

– Когда мы поймаем большую рыбу? – спрашиваю я.

– Сома? Щуку?

Я не знаю, как выглядит сом. Мне хочется выудить такую шипастую зверюгу, чтобы пришлось нести ее вдвоем, чтобы меня фотографировали для газеты, как дедушку, чтобы мама с папой восхищались бы, и все соседи тоже. Я – маленький бездарь в талантливой семье. Вслух так никто не говорит, конечно. «У ребенка пока нет выраженных способностей». Это «пока» дает мне шанс – по правде сказать, ничтожный. Дедушка в семь лет уже чертил планы крепостей, а мне в девять не удается даже нарисовать кошку так, чтобы ее не приняли за бегемота.

– Самая хитрая рыба живет знаешь где? – спрашивает дед. Глаза его загадочно блестят. – Под корнями. Да-да, прямо здесь.

Я смотрю под ноги. Крепкие ивовые корни держат нависающий над рекой берег, держат меня и деда. Под ними, там, куда не заглянешь и не забросишь удочку, подводная нора, а в норе сидит огромный сом. Никто его не отыщет!

От восторга и ужаса у меня захватывает дух. Так бывает на качелях, когда взлетишь высоко-высоко.

– Мы его поймаем?

– В другой раз, мой милый.

Дедушка гладит меня по голове.

Я знаю, сом – под нами. Слышит, как проседает под нашей тяжестью сырая почва. Все мои знания о мироустройстве растворяются, точно хлебный шарик в воде, и на целую неделю моим сознанием завладевает геоцентрическая система мира. К черту черепаху! К черту слонов! Мы все плывем на спине гигантской рыбы, что шевелит усами и беззвучно хохочет, разевая зубастую пасть. Солнце вращается вокруг рыбы, и звезды, и я вращаюсь тоже.

Через неделю дедушка принесет с мусорной кучи двух ежат, и я позабуду о рыбалке. Но пока мой хитрый сом прячется там, где никто не догадается его искать.


Я сняла вторую калошу и швырнула ее, не целясь, в сторону болота. Затем подняла ворот поношенной фланелевой рубашки и побрела, подслеповато вглядываясь в траву под ногами, к коттеджу Мансуровых.

4

Никто не знает, на что в действительности способен. Крадясь в темноте по чужому саду, я полагала, что меня убьют холод и страх. Моя подруга была мертва, мое пристанище – уничтожено. Бог мой, мне семьдесят лет! Старость – это беспомощность, а беспомощность – это гибель.

Но, оказавшись под окнами Мансуровых, я забыла о возрасте. У меня внезапно появился союзник, и этим союзником был большой уродливый коттедж.

Упоминала ли я, что он велик? Его строили в расчете на две семьи. Но владельцы исчезали, а их длинноногие жены сменялись хваткими бабами с прищуренными глазами – в точности как у собаки Сардоржона, когда она грызет кость. Наконец в коттедж въехал восточный человек в пестром халате до пят, назвавшийся почему-то Ильей.

Одна из его красавиц готовилась к поступлению в институт и договорилась, что я позанимаюсь с ней историей. Я взялась за это не ради денег, а исключительно из любопытства. В этом отношении мы с лисой похожи; но у меня все-таки хватило смелости приблизиться.

Девушка оказалась упорна и сообразительна. Думаю, за свои девятнадцать лет она повидала намного больше, чем я за шестьдесят. Она частенько говорила глупости, но при этом была умна – такое встречается редко, обычно-то бывает наоборот. Всю жизнь мне попадались ученые дураки, которые умели расцветить свою речь поистине незабываемыми афоризмами. Но вот беда – они были глупы, глупы как пробка из-под шампанского, и в подметки не годились молоденькой содержанке богача, закончившей только среднюю школу.

Мы занимались три месяца. Потом дела восточного человека стали нехороши. Его прекрасные яркие птички разлетелись из гнезда, и девушка, которую все называли Стефанией, исчезла тоже. Мы не успели даже попрощаться. Но два года спустя на моем пороге появился ящик с книгами. В основном там были альбомы по искусству русского авангарда, который я очень люблю. «От вашей Тани», – было написано на обычном тетрадном листе, – и больше ни слова.

Обычно мы занимались полтора часа, с перерывом на пятнадцать минут. Пили чай, разговаривали. И бродили по большому запутанному дому.

Иногда ты понимаешь, чем занимался на самом деле, только спустя годы.

Десять лет назад я полагала, что мы изучали сераль, пока дождь держал нас взаперти.

Сейчас я бы сказала: мы готовились спасти мне жизнь. Могу поклясться, что знаю внутренности этого кита лучше, чем нынешние хозяева.

Хлопнула створка. Я слышала спокойный голос Мансурова и плачущий – Наташи. Они были в столовой, окнами выходящей в сад.

Не дав себе времени подумать, я обошла коттедж, поднялась на крыльцо и толкнула дверь.

В поселках вроде нашего хозяева запираются на засов, только когда ложатся спать. Какому вору придет в голову лезть в дом, где все бодрствуют?

Но я-то не вор!

Я поднялась по освещенной лестнице, на самом верху оглянулась и с ужасом увидела грязные следы. По ступенькам как будто кикимора прошлепала! В любую минуту из столовой мог выйти Мансуров или его жена; пришлось быстро спускаться, хватать с вешалки первую попавшуюся тряпку – ею оказалась детская кофточка – и протирать пол.

Голоса зазвучали громче. С удивившим меня саму хладнокровием я тщательно вытерла верхнюю ступеньку и сунула испачканную кофточку за пазуху. Прости, маленькая Лиза, мне она нужнее, чем тебе.

– …сейчас спущусь, – закончил фразу Мансуров.

На втором этаже царила темнота. Здесь ему не увидеть мои следы.

Добравшись до последней комнаты, я толкнула дверь, но безуспешно. Шаги на лестнице были слышны все отчетливее – Мансуров приближался. Открывайся! Дверь не поддавалась. Я нажала сильнее и влетела внутрь, едва не упав. Ноутбук почти выскользнул из рук, я поймала его в последний момент.

В лунном свете гардеробный шкаф у стены показался мне двухместным гробом. Дверцы тихо скрипнули, и мне навстречу из бархатистой темноты, дохнувшей сухой лавандой, метнулся седовласый призрак. Я зажала рот ладонью и отшатнулась. Призрак сделал то же самое.

Это было помутневшее зеркало.

Деревянное нутро шкафа рассохлось и поскрипывало; забравшись внутрь, я подумала, что так, должно быть, чувствовали себя данайцы, дожидавшиеся своего часа в гигантском коне.

Здесь хранили верхнюю одежду: мягкие кашемировые пальто, шубы в тканых чехлах, толстые дутые куртки, шуршавшие, как фольга, и разноцветные пуховики.

Самый длинный чехол я безжалостно распотрошила. Шуба полетела на дно шкафа. Вторым пало кашемировое пальто: я накрылась им, как одеялом, под голову положив меховой капюшон. О, какое блаженство – оказаться в тепле и в сухости!

Сгоревший дом, убитая Лида – все отступило далеко-далеко. Сейчас имело значение лишь одно: я жива и невредима.

И мой ноутбук спасен.

Чтобы не задохнуться, я немного приоткрыла дверцу. Мех подо мной грел не хуже печки.

Я прячусь в шубе, словно моль.

На меня вдруг напал смех. В это невозможно поверить, но лежа, скрючившись, в чужом доме, в чужом шкафу, среди чужой одежды, я хихикала, потому что вспомнила глупый эмигрантский романс.

– Я черная моль! – прошептала я. – Я летучая мышь! Вино и мужчины – моя атмосфера.

Сон навалился на меня, и все исчезло.

5

Когда я открыла глаза, было темно. У меня хорошее чувство времени; я знала, что проспала в шкафу не меньше четырех часов, значит, уже должно светать. Высунув голову наружу, я с наслаждением вдохнула свежий воздух.

Он был напоен влагой. За окном плотной стеной стоял дождь.

Я вылезла и начала потихоньку расправлять себя: сначала руки, потом ноги, и еще осторожно поворочать шеей, медленно-медленно, словно только что вылупившийся птенец. Птенец? Хорошо пожившая курица, которая едва уберегла себя от кастрюли с кипятком!

Невыносимо хотелось пить. Дома я протянула бы руку к тумбочке, на которой дожидается стакан с водой… Но дома больше нет. Позволь я себе задержаться дольше на этой мысли, Мансуров вскоре нашел бы меня на полу, бессильно рыдающей от горя. Нет, страдания для меня сейчас – непозволительная роскошь.

Маленькая кофточка валялась скомканной в дальнем углу шкафа. Осторожно приоткрыв створку окна, я выбросила мягкий розовый рукав на подоконник, дождалась, пока он как следует пропитается дождевой водой, и втянула обратно. Несколько часов назад она служила мне половой тряпкой, но чем больше отобрать у человека, тем менее требовательным он становится. Выжимая из рукава воду в ладонь, подставленную лодочкой, я пила с таким же наслаждением, с каким до этого вдыхала свежий воздух.

Постепенно в голове прояснилось.

Вчера Мансуров убил мою подругу и поджег дом. Вернее, убил меня: так он считает. Удивительно, как легко у него все получилось. Дождаться буднего дня, когда из поселка разъезжаются люди, войти в дом соседки. Обнаружить, что старуха сидит перед телевизором, спиной к двери, и не слышит чужих шагов. Накинуть удавку ей на шею, подождать – и удалиться так же спокойно, как пришел. Откуда ему было знать, что на диване – не я. Все сухопарые седые старухи со спины похожи друг на друга, а маска из сметаны надежно скрывает черты.

Лишь одно оставалось для меня непонятным: отчего убийца сразу не взял с собой керосин?

Это ведь керосин был в ведерке. Чтобы избавиться от трупа, мой сосед открыл на кухне газ, поставил на плиту кастрюльку с супом, а на стол – зажженную керосиновую лампу, и сбежал. Ему нужно сказать мне спасибо: я следила за тем, чтобы фитиль был исправен. Люблю, когда вещи можно использовать по назначению.

Но эта лампа определенно не предназначалась для уничтожения моего дома. Если б у вещей была душа, призрак лампы являлся бы Мансурову во сне и чадил, пытая его дьявольским пламенем.

Взрыв был несильным. Но его хватило, чтобы старый деревянный дом сгорел дотла.


Думаю, я сразу знала, что останусь в коттедже. Знала уже тогда, когда ковыляла через сад, твердя себе, что мне нужен приют лишь на одну ночь.

Весь мой прошлый опыт подсказывает мне, что люди, подобные Мансурову, всегда выходят сухими из воды. Это нечто большее, чем везение. Расчетливый ум, обаяние – да-да, он чертовски обаятелен, просто не со всеми: это ресурс, который он не тратит без нужды на то, чтобы завоевать симпатию бесполезных черепах вроде меня. Но главное – бесстыдство и изворотливость! С него станется отыскать частных детективов, которые провалили задание, и добиться от них свидетельства, выставляющего меня безумной старухой с идеей-фикс.

Закончится тем, что в убийстве Лиды обвинят меня.

Есть и еще кое-что.

Я ведь не сошла с ума. Быть может, иногда я путаю дни недели, забываю, что хотела купить, и называю новых знакомых именами давно умерших людей. Но действительно важные вещи сохраняются неприкосновенными в моей памяти. Просто у меня расходятся с окружающими представления о том, что имеет значение. Бродячий кот, который приходит на мое крыльцо, ценен. И лиса ценна, и космеи, качающие разноцветными головками. Я никогда бы не перепутала удобрения и не накормила бы кота протухшей курицей.

Мансуров хотел отравить свою жену. Мне никто не верит, но это так. Сейчас он затаится на время. Две смерти подряд могут навести людей на нехорошие мысли, к тому же он задается вопросом: вдруг я рассказала о своих подозрениях еще кому-то, кроме сыщиков?

Я не гожусь на роль ангела-хранителя Наташи. Ох, мне самой нужен ангел! Как бы мне хотелось, чтобы в тяжелых обстоятельствах рядом оказался правильный человек, – тот, кто ласково коснется моего плеча, поможет и даст надежду.

Но никаких правильных людей не будет. Я сама – этот правильный человек.

6

Дело в том, что карманные часы продолжают тикать, хотя я была уверена, что их стрелки прервали свой бег шестьдесят лет назад. А значит, мне нужно придумать что-то, чтобы молодая женщина осталась жива.

Может показаться, что я изъясняюсь сумбурно. Но, закрыв глаза, я могу ощутить тяжесть «луковки» в своей ладони. Цепочка, стекая меж пальцев, щекочет кожу. Часики-часики, золотая скорлупа… На выпуклой крышке гравировка: цветок лилии и три длинных, глубоко прорезанных листа. Если надавить на кнопочку под ребристой головкой, крышка отскочит и откроется циферблат.

Не хочу вспоминать часы. Прочь, прочь! Но из-под золотой крышки уже смотрит черный зрачок пруда. На одном берегу дача Лагранских, на другом березы и осины роняют желто-зеленые листья. Они плывут по широкой темной воде. Между ними скользит водомерка, за водомеркой слежу я, сидя на нижней ветке березы.

– Эй, девочка! – звонко кричит из окна молодая женщина. Надо лбом трясется пружинка тугого завитка, остальные волосы закручены на папильотки. – Девочка, иди сюда!

Когда Ольга Лагранская зовет, подойти откажется только дурак или слепой. У Лагранской маленький алый ротик сердечком, как у дамы червей, и глаза ярко-голубые, как у куклы. У меня тоже голубые, но самые обычные, блеклые, цвета речной воды. С такими глазами не берут в актрисы – это я понимаю уже в десять лет.

На афишах и в газетах она Ольга, а для нас, дачников, – Леля.

«Леля Лагранская» – повтори восемь раз, не запнувшись, и получишь в награду от деда «Мишку на севере». Бабушка ругается: «За скороговорки поощрять сладостями – безобразие! Пусть лучше яблочко съест, зубы целее будут».

– Как тебя зовут, девочка? – спрашивает Лагранская, свесившись из окна.

– Аня. – Я называла свое имя тысячу раз, но она все равно забывает.

– Анечка, котинька, ангел! Принеси мне от Гориных пластинку!

Она может и не уточнять, о какой пластинке идет речь. Мы уже месяц слушаем Бернеса: «Я люблю тебя, жизнь!» Этим летом все словно с ума сошли по этой песне.

– А где ваша? – спрашиваю я. У Лагранских пластинок – тьма-тьмущая, своими глазами видела.

– Разбилась.

Леля смотрит на меня невинными голубыми глазами. Так глядят только отъявленные вруны. «Дядя Женя расколошматил», – понимаю я. Нам, соседским детям, известно о семье Лагранских гораздо больше, чем они подозревают.

– Я мигом!

Я мчусь как олень, нет, как ветер! Как сумасшедший олень, подхваченный ветром! Пыль от проехавшего мимо автомобиля забивает мне нос и рот, но какое это имеет значение, когда пять минут спустя драгоценная пластинка уже в моих руках.

– Не сломай, – наставительно говорит Надя Горина. Она тоже блондинка, но разве могут ее спутанные соломенные кудряшки сравниться с сияющим венцом над головой нашей Лели!

Я не удостаиваю Горину ответом. Мне не до того. Теперь я – рядовой, несущий важное донесение своему генералу. Адьютанты убиты, оруженосцы ранены, офицерские лошади пали в бою, и вся надежда только на меня.

– Анюта, ты золото!

Лагранская смеется и целует пластинку. А потом манит меня пальцем и уходит вглубь комнаты.

Этот жест означает, что можно усесться на ее подоконнике и наблюдать, как она ходит и повторяет строчку за строчкой.

– Я люблю тебя, жизнь! – восклицает Леля. – Что само по себе и не ново! Я люблю тебя, жизнь! Я люблю тебя снова и снова!

Я обожаю нашу соседку, как только девочка-замарашка может обожать сказочную принцессу. Лагранская и есть воплощенная сказка, волшебство красоты, озаряющей нашу прозаическую жизнь. Она одаряет меня улыбкой, точно королева нищенку золотой монетой, и я становлюсь богаче всех в королевстве.

Но даже восхищение Лелей не мешает мне понимать, что Бернес поет эту песню намного лучше. Лагранская зачем-то прижимает руки к сердцу, сверкает глазами, «давит драму», как выражается отец. Бернес поет о мире, Леля – о себе. На строчке «мне немало дано» я не могу удержаться от смеха: актриса непроизвольно выпрямляет спину, и сразу бросается в глаза, что она и впрямь щедро одарена природой.

– Что ты зубы скалишь? Глупая обезьяна!

Лагранская кидает в меня домашней туфлей с меховым помпоном, и я сваливаюсь с подоконника – больше от хохота, по правде говоря, а не оттого, что меня сбивают, как кеглю.

Я лежу в траве на спине, и надо мной выплывает, как луна в небе, белое лицо.

– Ты не ушиблась? – озабоченно спрашивает луна.

Даже если бы я и ушиблась, я никогда не призналась бы в этом. Мне хочется геройствовать ради Лели и терпеть лишения. Какая жалость, что я не свалилась в крапиву!

– Подай туфлю! – Из сочувственного голос актрисы становится капризным. – Ты что, заснула? Неси ее сюда.

Когда с маленькой туфлей в руках, похожая на принца, разыскивающего свою Золушку, я перевешиваюсь через подоконник, Лагранской нет в комнате. Откуда-то из глубины дома раздается ее недовольное восклицание.

– Иду!

Пролетаю по коридору и оказываюсь в самой невероятной комнате, которую когда-либо видела.

– Это моя грим-уборная, – важно сообщает Леля. Похоже, она наслаждается выражением моего лица.

Створки огромного, как бальный зал, шкафа широко распахнуты. Внутри висят шелковые халаты, платья с лентами и платья, вышитые бисером, а в углу стоит и оценивающе смотрит – могу поклясться, что смотрит! – пышное бархатное платье, кроваво-красное с голубым отливом. Даже красота хозяйки тускнеет на фоне роскошных, как павлиньи перья, одеяний.

– Лелька! – зычно кричат от входной двери. – Где ты?

– Я здесь, котичек!

Лагранская вспархивает и исчезает.

В трельяже отражается моя ошеломленная физиономия.

У мамы есть красивые платья. Время от времени я украдкой забираюсь в родительскую комнату, чтобы понюхать мамины вещи и подержать в руках драгоценность: флакончик «Белой сирени». Я даже осмеливаюсь вытащить пробку. Если меня поймают за этим занятием, убьют на месте.

Но мамины платья не идут ни в какое сравнение с тем, что хранится в шкафу Лагранской. Передо мной пещера Аладдина, и я – ее единственный гость.

Изумрудный шелк переливается в ладонях. Я прижимаюсь щекой к великолепному пурпурному бархату и закрываю глаза, пьянея от тяжелого густого аромата. Вспыхивает на солнце и рассыпает искры лиф платья, обшитый золотистым стеклярусом.

От слабости я плюхаюсь в кресло перед зеркалом.

Трельяжный столик завален баночками, коробочками, папильотками, тюбиками с помадой. В выдвинутом ящике виднеются не один, не два, а дюжина флакончиков. Здесь и мамина «Белая сирень», и «Красная Москва», и небрежно отодвинутые в глубину несколько «Ландышей серебристых», и густо-коньячного цвета «Пиковая дама»… Но ближе всего – картонный сундучок с нарисованным Кремлем. Под откинутой крышкой стеклянный матовый куб с островерхой башенкой. «Черный ларец», – читаю я на коробке.

Я знаю, что нельзя трогать чужое. Но рука сама тянется к кубу.

– Ты что делаешь?

Пронзительный голос Лагранской ударяет, как хлыст. Я отдергиваю руку и вскакиваю.

– Тише, тише… Что за шум, а драки нет?

Отодвинув Лелю, из-за двери выходит ее муж.

– Дядя Женя!

– Здравствуй, Аня!

Дядя Женя помнит по именам всех детей в поселке, а также их собак, котов и морских свинок. Он маленький, веселый, с кривым ртом и не по росту огромными руками. К его макушке с двух сторон подбираются залысины, похожие на речные отмели.

– Дразним детей, значит? – спрашивает он у жены. – Ну, ей-богу, Леля, стыдно! – Та раздраженно дергает плечиком. – Хочешь понюхать духи, Аня?

Я не смею даже кивнуть. Так и стою навытяжку: глупый солдат, провинившийся перед командиром.

Дядя Женя присаживается на корточки, вытаскивает пробку из флакона. Стеклянным кончиком, на котором висит темно-золотая капля, проводит по моему запястью. На коже остается влажный след, будто по мне проползла крохотная улитка.

– Теперь от тебя будет нести старушками!

Старушками? Только если эти старушки живут в раю!

– Счастья полные штаны, вот как это называется! – смеется он, глядя на мое лицо. – Ну все, беги!

– Спасибо, дядя Женя! Спасибо, Ольга Александровна!

– Вот что значит хорошо воспитанный ребенок, – умиляется Леля. Она снова мне рада, снова в хорошем настроении.


По пути домой я через каждые два шага подношу к носу запястье. Пахнет зефиром, смолой, букетом пионов, которые начинают вянуть, и немножко – земляничным вареньем…

В школе нам с первого класса рассказывают про Ленина. Я уже достаточно взрослая, чтобы догадываться по интонации родителей, что от моего сочинения про детство дедушки Ильича они не в восторге, но не понимаю причин. Мы с девочками спорим шепотом, кто мог бы отдать за вождя свою жизнь.

Иногда я представляю, как совершаю какой-нибудь героический подвиг. Спасаю тонущего из пруда! А им оказывается сестра Ленина, Маняша, самый дорогой ему человек. В моем воображении Ленин – ровесник дедушки, а Маняша немногим младше меня. Потрясенный Ильич подходит ко мне, кладет руки мне на плечи и целует в лоб. Весь наш класс, все тридцать человек, замирают от восторга и зависти. А физрук в стороне утирает слезы: ему стыдно, что он обзывал меня лапшой на канате.

Раньше я думала, что не может быть ничего лучше, чем поцелуй Ленина.

Но в очередной раз принюхиваясь к запястью, я как честный человек пытаюсь ответить на вопрос: что бы я выбрала – духи или Ленина? Ленина или духи?

– Дедушка, я плохая пионерка, – грустно говорю я, войдя в комнату.

Дед поднимает очки.

– Что? Плохая пионерка? Ха-ха-ха! А чем от тебя пахнет, пионерка? Недобитой буржуазией! Так-так-так!

– Оставь свои шуточки! – кричит бабушка. – Аня, обедать!


Так что во всем виноваты духи. И Марк Бернес. И домашняя туфля с розовым помпоном.

Если бы не они, все бы обошлось. Так я говорю себе, и золотая крышка захлопывается со щелчком, скрывая и пруд, и пластинку, и прелестную женщину на подоконнике. В воздухе остается висеть аромат увядших пионов.

Глава 4

Сыщики

1

Остов каменной печи торчал посреди черно-зернистых бревен. Кроме печи, на удивление хорошо сохранилось крыльцо. Бабкин внутренне настроился увидеть пожарище, но ступеньки, ведущие в никуда, поразили его сильнее, чем он ожидал.

– Вещи уже разобрали, – сказал Макар, кивнув на кучу в стороне, прикрытую брезентом.

Бабкин дотронулся до скукожившихся листьев на кусте жимолости и отдернул руку. Илюшин бросил на него короткий взгляд.

– Ты узнал, как было дело?

Сергей кивнул.

– Я поговорил с дознавателем, он даже показал техническое заключение и протокол осмотра. Судебно-медицинская экспертиза пока не готова. По его словам, картина типичная для таких происшествий. В доме вырубилось электричество. Бережкова, видимо, решила, что света нет во всем поселке. Она пыталась разогреть что-то в кастрюле, поставила ее на огонь – газовому баллону ток не нужен – и забыла рядом керосиновую лампу.

– Керосиновую лампу? – переспросил Макар.

– У стариков часто хранятся свечи и керосинки именно на такой случай. Она вернулась в гостиную, а суп остался на плите. Он выкипел, залил горелку, и газ продолжал заполнять комнату. А потом все взорвалось. Взрыв повредил только кухню, но огонь уже было не остановить. Соседи говорят, сгорело за считанные минуты. Когда они прибежали, им не удалось даже близко подойти – такое было пламя. Да, собственно, видно…

Он кивнул на широкий пожухлый круг травы.

– Дачникам повезло, что огонь не перекинулся на соседние постройки, – сказал Макар.

– Вечером прошел сильный дождь. Дом Бережковой он не спас, но помог замедлить распространение пожара.

– А где нашли тело?

– На диване в гостиной.

Илюшин задумчиво покивал. Выглядел он как человек, который не слышит, что ему говорят.

– Можешь начертить план? – вдруг спросил он.

– План чего? Дома?

– Нет, гостиной. Ты ведь был у нее, помнишь, как была обставлена комната.

Сергей вытащил из кармана блокнот и огрызок карандаша, отыскал чистую страничку.

– Большое окно, рамы деревянные, не пластик… Возле окна широкая тахта и кресло под торшером, а рядом отдельная лампа на длинной высокой ножке – я тогда еще подумал, зачем ей столько источников света.

– Для занятий рукоделием, – не задумываясь, сказал Макар.

– Откуда ты знаешь?

– Не отвлекайся. Значит, тахта?

– Да. А вот здесь, – Бабкин провел длинную линию напротив окна, – огромный книжный шкаф, до потолка, во всю длину комнаты. Он был забит книгами и журналами. Страшно представить, как все это запылало. На стенах картины… их описывать?

– Нет, это пропусти. Что еще?

– Телевизор. В трех метрах от него – диван, узкий и неудобный.

– Откуда ты знаешь?

– Я на нем сидел.

– Для тебя все узкое и неудобное.

– Нет, серьезно. Я тогда еще подумал, что Бережкова купила его за красоту обивки: переплетающиеся цветы, как на старинных гобеленах. Маша такое любит.

Илюшин внимательно следил за движениями карандаша.

– Хорошо. Что еще?

– В центре комнаты круглый стол на гнутых ножках, вокруг него четыре стула. Из мебели, кажется, все. Я хорошо запомнил старый вытертый ковер на полу, огромный, как аэродром. В детстве я на таком играл у бабушки с дедушкой, обожал его. На подоконнике несколько пузатых ваз из разноцветного стекла, в них играло солнце…

Он осекся и замолчал.

Пожарище лежало перед ними: страшное, черное, мертвое.

– Где нашли тело? – не глядя на него, спросил Илюшин.

– Что? На диване. Перед телевизором.

Макар отошел к соседнему дому, смахнул со скамьи сухие листья и сел. Бабкин, потоптавшись, вытащил пачку сигарет и опустился рядом с ним.

– Значит, проводка перегорела, – сказал Илюшин. – Телевизор не работал. Бережкова вернулась в комнату и легла отдохнуть…

– Не легла. Я же сказал, диван очень узкий. Фактически это диван-кресло, обычно его ставят для гостей, чтобы можно было быстро разложить и превратить в такую же неудобную кровать.

Он не стал вертеть в пальцах сигарету, как делал обычно, а сразу закурил.

– Странная история, – пробормотал Илюшин. – Женщина, которая не смотрит телевизор, садится перед ним на диван, хотя у нее есть любимая тахта, где она рукодельничает и читает. Не говоря уже о том, что электричество вырубилось. Может быть, ей стало плохо?

«Надеюсь, стало, – подумал Бабкин, – надеюсь, она умерла не от удушья, а во сне, от сердечного приступа, и не видела, как огонь пожирает ее старый дом. Пусть в экспертном заключении будет сказано, что в легких не обнаружено копоти, а слизистые не обожжены».

– Посмотреть бы экспертное заключение, – в унисон его мыслям озабоченно сказал Макар. – Ладно, пойдем побеседуем с жителями.

2

Два часа спустя Сергей Бабкин многое бы отдал, чтобы покинуть Арефьево и обо всем забыть.

Бережкову здесь любили. Немолодой узбек, который, как им сказали, иногда помогал Анне Сергеевне по хозяйству, после первого же вопроса Илюшина опустился на корточки, уткнул лицо в руки и сидел, раскачиваясь, пока сыщики стояли рядом, чувствуя себя глупо как никогда. Из конуры притащилась большая лохматая собака, положила морду ему на плечо.

– Извините нас, – сказала заплаканная хозяйка дома. – Мы действительно ничего не знаем.

Еще хуже вышло с бывшим преподавателем физики, Прудниковым.

Если помощник-узбек мог выразить свои чувства, Прудников сдерживался изо всех сил. «Лучше бы он плакал», – подумал Бабкин, отводя взгляд от лица старика.

– Не знаю, может ли быть от меня какая-то польза, – сдавленным голосом сказал тот. – Я прибежал, когда все уже было… когда было поздно.

– Ян Валерьевич, она рассказывала, зачем ей нужны были частные сыщики? – спросил Илюшин.

– Нет. Мне показалось, ее что-то сильно гнетет, но я счел, что любопытство будет неуместно. Лишь сказал, что она всегда может на меня рассчитывать. Но Анне Сергеевне это и так было известно.

– Бережкова страдала приступами забывчивости? Рассеянностью?

– Она – один из самых здравомыслящих, умных и ясно рассуждающих людей, каких я встречал. И она всегда была аккуратна с газовой плитой. Знаете, – вдруг сказал он и посмотрел почему-то прямо на Сергея, – это совершенно невозможно: когда я остаюсь один, везде ее лицо. Гляжу в окно и вижу, как Анна Сергеевна идет к калитке. У нее синее платье, вы не знаете, наверное, чудесное синее платье, а на нем веточка из янтаря, довольно старомодная брошь, но ей очень идет, впрочем, я не видел вещи, которая бы ей не шла… Сегодня я дважды выходил наружу, чтобы встретить ее. Мне приходилось и раньше терять близких, но…

– Сочувствую вашей утрате, – с трудом проговорил Бабкин.

Ян Валерьевич снял очки, вытер слезы и вновь превратился в старого джентльмена, сдержанного и учтивого.

– Бестактно с моей стороны обременять вас своими переживаниями. Чем еще я могу помочь?

– …Какой красивый старик, – сказал Илюшин, когда они вышли из дома. – Он, кажется, ее…

– Макар, замолчи.

Илюшин заткнулся, и пока они шли к машине, не проронил ни слова.


Бабкин отъехал подальше от поселка, встал возле реки. Рябая вода поблескивала за листьями аира.

– Думаю, Мансуров меня срисовал, – без выражения сказал он. – Я не придал этому значения, убедил себя, что все в порядке. Расслабился.

Илюшин пожал плечами.

– Если человек узнал, что за ним следят, вряд ли он кинется убивать свидетеля и поджигать дом. Ты так не думаешь?

– Зависит от его характера. Что собой представляет Мансуров? У меня нет ответа. Я схалтурил.

– Мы схалтурили, – сказал Макар. – Есть ли связь между нашим расследованием и гибелью старухи, неизвестно. Предлагаю вернуться к исходной версии: предположим, Бережкова была права и Мансуров действительно хотел убить жену. Отсюда и будем плясать.

Он говорил как о деле окончательно решенном.

– Но ведь ты собирался взять новых клиентов, – неуверенно начал Бабкин.

Илюшин изумленно взглянул на него.

– Понял, – согласился тот. – С чего начинаем?

– С билетов в Щедровск.

Глава 5

Анна Сергеевна Бережкова

1

Утром Мансуровы завтракали вместе. Я не видела их, но слышала голоса. Мне пришлось совершить чрезвычайно опасную вылазку!

Коттедж построен так, что половину нижнего этажа занимает огромная и, по правде сказать, бессмысленная гостиная, неуютная, как казарма. Вокруг нее хаотично понатыканы комнаты. В свое время мы с Таней (тогда еще Стефанией) гадали, не издевался ли архитектор над богатым заказчиком. Трудно поверить в трезвый ум человека, который спроектировал ванную комнату с тремя входами.

Здесь есть бильярдная без бильярдного стола, а также библиотека, в которую не завезли книг. Если приглядеться, станет ясно, что каждая комната – не то, чем она притворяется.

На втором этаже – длинная галерея по периметру зала, куда выходят пять дверей. От галереи отходит аппендикс коридора; в его конце и находится мое убежище.

А туалетная комната – на другой стороне.

Предусмотрительный человек, разумеется, сразу бы увидел, в какую ловушку я себя загнала. Можно обойтись без еды, без кровати, можно заменить питьевую воду дождевой; невозможно лишь одно – провести хотя бы сутки без туалета.

Я пыталась дождаться отъезда Мансурова. Но в девять он все еще расхаживал с чашкой кофе и отчитывал ребенка за какую-то провинность. Молясь о том, чтобы он не вздумал выйти в гостиную, я прокралась через галерею и оказалась там, куда стремилась.

Невозможность спустить воду оказалась бы самым тяжким испытанием этого утра, если б на пути обратно я не разобрала, что именно рассердило Мансурова.

– Еще раз спрячешь хлеб – получишь по шее!

– Папа, это пряник…

– За пряник отдельно получишь!

– Он для фей!

– Да хоть для Колобка – мне плевать!

– Антон, ну зачем ты так…

– Крысы к тебе придут! – рявкнул Мансуров. – Крысы, а не феи! И откусят тебе уши!

Раздался быстрый топот маленьких ножек.

– Не нужно так грубо разговаривать с ней, – сухо сказала Наташа. – Она еще совсем маленькая.

Они с мужем стояли прямо подо мной. Я прижалась к стене и замерла.

– А ты ребенку голову не забивай херней!

– Она сама о них прочла.

– Она вообще читать сама не должна! – повысил голос Мансуров. – У нее для этого есть мать. У меня такое чувство, что ты просто скинула с себя одну обязанность и вздохнула с облегчением.

– Я – что сделала? – с изумлением переспросила Наташа. – Скинула обязанность?

И вдруг засмеялась.

«Ох, бедная девочка!»

Но снизу вместо ругани донесся смешок.

– Ладно, херню спорол, – весело сказал Мансуров. – Наташ, проследи, чтобы она не делала нычки. Я с ней и сам вечером поговорю, но надо выступить единым фронтом. Договорились?


Глядя вслед отъезжающей машине, я гадала, отчего Мансуров этим утром так добр с женой. Взгляд мой упал на пожарище – и я поняла.

Он просто-напросто был очень доволен. У него все получилось.

Ветер донес через приоткрытое окно тихий плач.

– Лиза, ты где? – позвала Наташа.

Девочка затихла. Она явно была не из тех, кто плачет кому-то. Я слышала, как она всхлипывает, спрятавшись где-то в кустах.

2

В тот же день я сделала удивительное открытие. В доме существовала комната, куда Наташа никогда не заходила.

– Мама, принеси планшет, – попросила Лиза.

После обеда вновь пошел дождь, и они устроились вдвоем за столом в гостиной. Я могла беспрепятственно расхаживать по галерее: снизу увидеть меня невозможно.

Конечно, я делала поправку на то, что девочке вздумается подбежать к дивану возле окна. Тогда, обернувшись, она обнаружила бы на втором этаже незнакомую старуху. Но что-то подсказывало мне, что пока они сидят с книжкой, она останется возле матери.

– Он в папином кабинете, – рассеянно ответила Наташа.

– Пойдем в папин кабинет?

– Нет, солнышко мое, нам туда нельзя.

– Почему?

– Потому что там живет Очень Страшная Крыса!

Лиза притихла.

– А почему мы ее не прогоним? – после долгой паузы спросила она.

Мне тоже было интересно услышать объяснение. Я не сомневалась, что Страшная Крыса – вымысел матери, которой не хочется идти за планшетом.

– Просто наш папа любит крыс, – спокойно ответила Наташа.

– А я их ненавижу! – с силой сказала девочка. – У них хвосты как дохлые черви!

– Я тоже боюсь. Поэтому мы и не заходим в ту комнату, где она живет.

– А когда папа приедет?

– Вечером. Дождешься вечера?

– Ага.

Они чему-то рассмеялись, тихо, как две заговорщицы.

Удивительная малютка. Другая на ее месте закатила бы скандал, плакала, шантажировала мать, вызвалась бы сама рыться в папином кабинете! Поверьте, я насмотрелась на маленьких детей за свою жизнь. Нет существа настырнее, чем ребенок, лишенный… как это называется… гаджета. Ну и словцо! Противное, точно лязганье капкана, в который попался мелкий зверек. Я не сторонник идеи растить детей без доступа ко всем этим электронным устройствам. Но меня пугает ярость малышей, не получивших желаемого.

Кажется, за книжку никто из них не сражается с такой силой.

Девочка Лиза – совсем не боец. Она послушна, тиха и себе на уме.

Эта выдумка с крысой чем-то меня тревожила, и когда после обеда Наташа уложила ребенка спать, а сама отправилась с книжкой в сад, я решила действовать.

На втором этаже лишь одна комната оказалась заперта на ключ. Мне вспомнилась вчерашняя ночь. Мансуров не просто так поднимался по лестнице. Ему что-то здесь было нужно.

Тем не менее я обошла и первый этаж. Заодно утащила из кухни печенье, несколько сладких фиников, пару яблок и пластиковую бутылку из-под воды, брошенную в мусорное ведро. Если подумать, крыса – это я. Выползаю тайком, обыскиваю помойки…

Мансуровы позаботились о том, чтобы запереть оранжерею и еще три комнаты, в которых, по моим воспоминаниям, не было ничего интересного.

Связка ключей нашлась в прихожей, в ящике комода. Чтобы Наташа, вернувшись, не застала меня врасплох, я пошла на хитрость. Среди игрушек в детской мне на глаза попалась неваляшка, оставшаяся, должно быть, еще с тех времен, когда Лиза была совсем маленькой. Я бережно отнесла куколку и установила возле двери, выходящей в сад. Стоит Наташе войти, малышка с чубчиком поднимет перезвон, а потом будет таращить глупые глаза: не знаю, откуда я здесь взялась, не спрашивайте, дин-дон, дин-дон!

Обезопасив себя, я приступила к обыску.

В трех комнатах хранились материалы, оставшиеся от ремонта. Доски, банки, рулоны…

А что наверху?

Но здесь меня ждал сюрприз. К замку красно-коричневой двери не подходил ни один ключ.

Я проверила дважды, надеясь, что ошибаюсь, но осталась ни с чем. Пришлось вернуть связку в комод. Стоило подняться по лестнице, как внизу предупреждающе зазвенела неваляшка.

Однако где же ключ?

Допустим, один у Мансурова. Но должен быть и запасной. Почему он не держит его вместе с остальными?

И что за глупая выдумка с крысой!

3

Мансуров приехал около четырех. К этому времени я была практически уверена, что знаю, где он хранит второй ключ.

В коттедже на него могут наткнуться жена или дочь. Гараж? Возможно. Но сейчас там ремонт.

Оставалась машина. Машина – это его личная территория. Будь я Антоном Мансуровым, я спрятала бы именно там то, что не предназначено для чужих глаз.

Чем больше я об этом думала, тем сильнее меня охватывал азарт. Еще утром я панически боялась хозяина дома; теперь я считала минуты до его возвращения.

Когда черная «Тойота» Мансурова показалась на дороге, у меня забилось сердце.

Одно окно моей цитадели выходит в сад, другое – на улицу. Из-за прозрачной шторы я наблюдала, как убийца подъезжает к коттеджу. Мансуров захлопнул дверцу, потянулся, бросил взгляд на пожарище. Там еще не закончились работы по разбору завалов, и он решительно направился к людям. Я видела, как он разговаривает с ними, и знала, о чем идет речь. «Помощь нужна?.. Уверены? Если что, обращайтесь!.. И не говорите, такая беда… Эх, все под богом ходим…»

Последние слова я произнесла в меру прочувствованным голосом. Стоило мне замолчать, как Мансуров поднял ко лбу сложенные щепотью пальцы и медленно перекрестился.

Тьфу!

4

После ужина семья отправилась на прогулку. Только этого я и ждала.

Автомобильный брелок валялся на комоде в прихожей. Я схватила его, не давая себе времени на раздумья, влезла в чьи-то сапоги и вышла во двор.

Рабочие разъехались, и вокруг было безлюдно. То, что вчера помогло убийце, сегодня поможет мне.

Я не сразу разобралась, куда нужно нажать, чтобы разблокировать двери, но со второй попытки в машине что-то мягко щелкнуло, и вспыхнули фары.

Начал накрапывать дождик. Я не знала, как далеко Мансуровы успели отойти от дома, а значит, мне нужно было поторопиться.

Из бардачка на колени выпали договоры в прозрачных файлах, многостраничная инструкция к «Тойоте», бумажная карта Москвы и Подмосковья, запечатанный «Сникерс»… В узком ящике, куда, я видела, автомобилисты ставят стаканчики с кофе, тоже не нашлось искомого. Меня охватило уныние. Никогда, никогда мне не удастся отыскать что-то в этом черном катафалке! Я не умею водить машину, мне не проследить логику того, кто много лет за рулем…

«Куда точно не заглянула бы его жена?»

В одном из файлов документ был сложен пополам. «Аренда 28.04» – было выведено от руки на оборотной стороне. Я вытряхнула бумажные листы из пакета, и за ними вывалился ключ.

В конце улицы показались три фигуры. Мансуров вел за руку дочь, рядом шла Наташа.

Тихо, тихо… Не торопиться.

Но я опоздала. Мне не пробраться в дом, да что там, мне даже не выскочить незамеченной из машины.

– Папа, мама, смотрите!

Лиза потянула отца к соседнему коттеджу, и они остановились, рассматривая что-то на заборе. Другого шанса мне не выпало бы. Согнувшись в три погибели, я вывалилась на землю, точно куль с опилками, выпрямилась, охнув от боли в пояснице, и побежала к крыльцу.

Любопытство заставило меня в последний момент обернуться. Что отвлекло Мансуровых?

На ограде сидел бродячий кот. Бесконечный его хвост, которого хватило бы на двух зверей, расслабленно свисал до середины забора.

– Мама, это гепард! – восхищенно крикнула Лиза.

Я влетела в прихожую и захлопнула дверь. С меня градом тек пот, сердце частило, как у перепуганного зайца, но зато в кармане подпрыгивал увесистый ключ.

«Анна Сергеевна, вы герой». Так я сказала себе, когда оказалась наверху. «Вы, Анна Сергеевна, – уважительно сказала я, – не какая-то дырявая калоша! Вы женщина догадливая, находчивая и везучая. Последнее качество в вашем, Анна Сергеевна, положении значит намного больше, чем прочие. Благодаря вам и коту у нас есть доступ в комнату Синей Бороды».

5

Ночь окутала поселок, на небо высыпали звезды. Так много звезд бывает только в августе, когда остатки кометного хвоста летят к нашей планете со стороны созвездия Персея. Двенадцатого числа звездопад достигает пика, но если вы пропустите этот день, не беда: метеоритный поток несется мимо Земли до конца месяца.

Ночи августа – мое любимое время. Так было с детства. Прекраснее, чем день рождения, волшебнее, чем Новый год. Ты один на один с небом, ты шепчешь ему свои тайны, и небеса отвечают тебе.

Знаете, когда я поняла, что постарела? В ту ночь, когда впервые не загадала желание, увидев падающую звезду.

Я размышляла об этом, сидя у окна на втором этаже мансуровского коттеджа. После смерти у меня, знаете ли, появилось много времени на раздумья. Жизнь в поселке может показаться скучной, но уж что-что, а без дела я никогда не сижу.

Мой муж умер девятнадцать лет назад. Я осталась одна: родители ушли один за другим пятью годами ранее, а детей у нас не было.

Лет в восемь, читая мифы Древней Греции, я примеряла на себя образы великих богинь, разрываясь между вспыльчивой охотницей Артемидой, прекрасной Амфитритой, мчащейся по морским волнам верхом на тритоне, и легкокрылым Гермесом (нужно ли говорить, что меня подкупали сандалии с крылышками). Что ж, печальная ирония заключается в том, что меня обратили в Сизифа.

Похоронив мужа, я каждое утро начинала вкатывать в гору неподъемный камень долгого-долгого дня, и к следующему утру обнаруживала себя там же, где была двадцать четыре часа назад. Моя работа по проживанию собственной жизни казалась мне столь же бессмысленной, сколь и мучительной. Нескончаемый труд. Зачем?

Я не принимала решения переехать в Арефьево. Просто в одно утро, ничем не отличающееся от прочих, поняла, что хочу сменить эту гору на другую. Дом стоял заколоченным после смерти родителей, а уж сколько я не была здесь – страшно подумать. После того лета…

Нет, об этом не стоит.

И вот я вернулась. Дом, отвыкший от человека, принял меня враждебно, но мне было не привыкать катить свой камень.

Я думала, меня ждет тоскливое одиночество, и в глубине души надеялась на это. Зима, холод, угасание… Я приехала умирать и четыре месяца провела в летаргии.

Но постепенно что-то менялось. Волей-неволей я начала замечать, сколько жизни творится вокруг, маленькой вечной жизни. Трава зеленела там, где только вчера лежал снег, и хрупкие цветы, которым я тогда не знала названия, пробивались из холодной земли, и распускались, и поворачивали нежные венчики за солнцем. Крохотные, но чрезвычайно сложно устроенные существа копошились под ногами, не замечая меня. Ласточки сновали под крышей, гулко пели болотные жабы, ящерицы с бесстрастными умными мордами выползали на камни. Да, все они рано или поздно умирали. Но возрождались в обличье новых птиц, новых жаб, новых ящериц.

Я осталась в Арефьево зимовать. Однажды солнечным апрельским днем вышла во двор и увидела, что из красной чешуйки на вербе, как из лопнувшей скорлупы, высунулся желто-серый пушистый шарик. В эту секунду гигантский камень на моей горе треснул, рассыпался на мелкие осколки, осколки разлетелись в пыль, а ее развеял порыв весеннего ветра.

Кажется, примерно в это время ко мне приехала Зоя, моя вторая подруга.

Оглядевшись, она всплеснула руками:

– Ты развела вселенский бардак!

В самом деле? Я этого не замечала. Но, убоявшись перспективы превратиться в полоумную тетку, прокладывающую в собственных комнатах ходы среди мусора, решила взяться за ум, пока не стало поздно.

Сама Зоя в свои пятьдесят с небольшим только и делала, что поддерживала вокруг порядок. Энтузиазм ее принимал порой гротескные формы: так, она пыталась подрезать кончики усов своему коту, чтобы они были ровными. К счастью, кот имел собственный взгляд на вещи. Двумя взмахами лапы он оставил на щеках у Зои послание, в котором недвусмысленно сообщалось, что он принимает себя со всеми несовершенствами и настоятельно рекомендует и ей следовать его примеру. Царапины были идеально симметричны.

В общем, мне было на кого ориентироваться. Но в один прекрасный день я осознала, что работаю, не сказать вкалываю, исключительно на вещественный мир, и баланс сил неумолимо меняется. Как будто все расставленные по полкам книги, помытые полы и отдраенные раковины начинали приводить в порядок меня. В соответствии со своими представлениями о том, каков должен быть упорядоченный человек.

Нет, я не сошла с ума. Но почувствовала, что неудержимо тупею.

Зоя обиделась. Я-то полагала, что всего лишь разрешила себе разбрасывать вещи и мыть раковину не чаще раза в месяц, но она настаивала, что это путь к деградации. И вот уже лет пятнадцать как я деградирую. Признаться, не без удовольствия.

6

Я загадала: когда насчитаю три падающие звезды, отправлюсь в комнату Синей Бороды. Мансуров заходил вечером в кабинет, провел там не меньше часа и вышел около восьми. Чем он занимается? Варит яды? Смотрит порнографические фильмы? Трогает пряди волос и фотографии убитых жен?

Бледная поганка не давала мне покоя. Мансурову не составило бы труда задушить жену подушкой во сне, зарезать или свернуть ей шею. У Наташи не больше шансов на победу, чем у цыпленка в борьбе с хорьком.

И вдруг – грибы!

Когда третий метеор прочертил в небе короткую белую линию, я вышла из комнаты.

Никогда не любила каменные дома. Однако неоспоримое преимущество кирпичного коттеджа перед деревянной дачей заключается в том, что первый молчалив. Я отвыкла ходить по помещениям так, чтобы не издавать ни звука. Ни скрипы, ни вздохи, ни недовольное кряхтение половиц не сопровождали меня, когда я кралась к кабинету Мансурова.

Ключ беззвучно провернулся в замке. Я толкнула дверь, включила свет и замерла.

Напротив сидела крыса.

Облезлая желто-белая крыса в клетке на столе: рубиновые глазки поблескивают, хвост обернут вокруг лап и действительно выглядит как длинный червь-альбинос. Шерсть на спине крысы топорщилась, а когда я шагнула к столу, встала дыбом, словно у дикобраза. Я и не догадывалась, что крысы так умеют.

Честно говоря, я растерялась. Обитательница клетки смотрела на меня враждебно, а при моем приближении отбежала в угол.

– Ты здесь зачем? – шепотом спросила я.

Никогда, никогда Мансуров не завел бы этого зверька из любви к крысам! За этим определенно что-то крылось.

Осмотрев клетку, я заметила, что кормушка завалена кормом для грызунов, но в поилке нет воды. Крыса по-прежнему сидела в углу, не сводя с меня взгляда.

– Мне нет до тебя дела, – сказала я больше себе, чем ей.

И принялась изучать кабинет. Рабочий стол, открытые книжные полки, узкая софа. На первый взгляд здесь не было ничего интересного: скучный кабинет скучного человека, притворяющегося большим, чем он есть. Заспиртованные головы его предыдущих жен не смотрели на меня из стеклянных банок, и атлас ядов не был открыт на странице с главой «Как избежать наказания за отравление». Здесь даже сейфа не было!

В ящиках нашлись только ручки, точилки и чистые блокноты. Надо было пролистать книги на полках, но я медлила. Клетка притягивала мой взгляд, клетка – и грязный зверек внутри.

«Бог ты мой, – мысленно простонала я, – какую ужасную глупость я собираюсь сделать!»

Мне следовало быть острожной в каждом шаге, не перемещаться по дому без крайней необходимости и, уж конечно, не рисковать, разгуливая над головой спящего Мансурова. Отлично понимая все это, я прокралась к своему тайнику в шкафу и вернулась с пластиковой бутылкой.

Когда в поилке забулькала вода, крыса подняла уши. Спустя секунду после того, как я убрала руку, она была возле мисочки и пила так жадно, что ходили бока.

Я дождалась, пока она напьется, и выплеснула остатки воды за окно, а миску протерла насухо. Все должно остаться в том же виде, в каком было, когда Мансуров ушел.

Пора заняться книгами.

Подборки бессмысленней я, пожалуй, не встречала. Пушкин, Лермонтов, «Избранное» Анны Ахматовой и Мандельштам, «Беспалый – вор в законе» (автор – Г. Беспалый), полное собрание сочинений Лескова и Паустовского, а над ними растрепанный томик под названием «С волками жить», который я сперва приняла за произведение Фарли Моуэта, известного канадского биолога, специалиста по волкам. На обложке, однако, был изображен татуированный мужчина самого отталкивающего вида.

Я обернулась к клетке. Крыса сидела, сложив лапки с розовыми пальчиками на животе: точь-в-точь старушка, собирающаяся вязать шарф для внука.

– Спорим, твой хозяин читал только Беспалого?

Книжные полки не были закреплены на стене по отдельности, как мне показалось при первом взгляде. Это, собственно, был полноценный шкаф, только не застекленный. Корешки покрыты пылью, томики стоят так плотно, что не вытащить. В эту комнату сослали писателей, которых не любили и не читали.

Мансуров, декламирующий Ахматову, – смешно, ей-богу!

Нет-нет, полки – не более чем декорация…

Декорация!

Я положила ладонь на деревянный торец и надавила. Полки поехали вдоль стены с такой легкостью, что я чуть не упала. Передо мной была всего лишь внешняя панель, замаскированная под шкаф.

За ней открылось пространство глубиной не больше полуметра. Свет включился автоматически.

Самое удивительное, что это тоже был шкаф; пять полок, одна над другой.

Я в недоумении смотрела на предметы, который Мансуров зачем-то прятал от своей семьи.

Потрепанный футбольный мяч. Парусный корабль, вырезанный из дерева, грубоватый, но красивый, с неравномерно прокрашенными парусами малинового оттенка. Газетная статья, сложенная вчетверо; когда я развернула ее, увидела фотографию, вытершуюся до такой степени, что лиц не разглядеть. Групповой снимок: высокий мужчина и пятеро подростков. Заметка под фотографией была заштрихована шариковой ручкой.

Все эти вещи по отдельности выглядели до смешного безобидно. Кроме, может быть, газеты, которую Мансуров зачем-то сохранил, лишив самого себя возможности прочесть текст и вспомнить облик людей, о которых писал журналист. Или это не он испортил статью?

Я была в таком изумлении, что попробовала толкнуть и эти вторые полки тоже, как будто Мансуров мог устроить обманку в обманке. Конечно, у меня ничего не получилось. То, что было передо мной, и являлось тайником.

7

Спать мне совершенно не хотелось. Я провела в своем укрытии около часа, глядя на падающие звезды. Сначала мысли мои крутились вокруг сокровищ Мансурова, но потом, незаметно для меня, в них проникла крыса.

Бедный зверек сидит там для отвода глаз, это ясно. Голос Мансурова зазвучал в моих ушах. «Ты понимаешь, что она способна выбраться из клетки? А вдруг Лиза откроет дверь? Кто может гарантировать, что крыса не укусит ребенка? Я хочу вас защитить!» Наташа испуганно кивает, и вот уже ее муж ставит на дверь замок, а запасной ключ прячет не где-нибудь, а в собственной машине.

Само собой, он притащил домой живую крысу, а не игрушку из «Икеи». Купил первую попавшуюся. Она сыграла свою роль, поработала жупелом, но больше ему не нужна; Мансуров вздохнет с облегчением, если она издохнет.

Надкусанное яблоко лежало в моей ладони. Я отщипнула кусочек и обреченно поковыляла обратно в кабинет.


Себя я убедила, что это мой способ борьбы с врагом. Я противостою Мансурову! Защищаю тех, кто обречен им на смерть!

О, как напыщенно и лживо.

Правда же заключается в том, что я старая сентиментальная дура.

– Ну, иди сюда, – сказала я крысе. И просунула через прутья яблоко: не все, конечно, чуть-чуть.

Пока я стояла в отдалении, крыса все схрумкала. Похоже, сухой корм для грызунов ей осточертел. Я предложила ей еще немножко, и она снова не отказалась от угощения.

– Больше нельзя, милая.

Что я знала о крысах? Практически ничего. Умны, поддаются дрессировке, живут недолго… Относятся к высокосоциальным видам.

Что ж, надеюсь, Мансурову не взбредет в голову проверить среди ночи, на месте ли парусник и футбольный мяч. Я выключила свет – небо вдалеке уже начало светлеть, – села возле клетки и стала тихонько рассказывать крысе о своей сгоревшей даче, о бабушке с дедушкой, о соседях…

Все, о чем я молчала столько лет.

8

Арефьево

Лето 1958 года


Лето стоит сухое и жаркое. От зноя все звенит и потрескивает: стволы сосен, кузнечики, рассохшиеся доски крыльца, жучки-пожарники под корой старой липы и сама старая липа… У каждой погоды свой голос. В то лето я слушаю жару.

И песни.

Радиоузлом в поселке заведует Гриша Черняев, в которого влюблены все девчонки. У него вечно выходят споры с дачниками из-за того, что дачники любят тишину, а Гриша любит музыку.

– Молодой человек, радиоузел используется только для экстренных сообщений! – гнусавит старикашка Пешин-Устьегорский. Он не просто вредный плешивый пень, а целый народный артист СССР, хотя по его желтой физиономии с обвисшими щеками этого никогда не скажешь.

– И тот, кто с песней по жизни шагает, тот никогда и нигде и не пропадет! – поет Гриша в ответ.

Устьегорский задавил бы Черняева авторитетом, но Гриша нанес опережающий удар: в Арефьево зазвучал Рашид Бейбутов. «Я с тоскою ловил взор твой ясный, песни пел, грустя и любя», – разносится каждый день по поселку. Старушки, матери актрис, обожают Бейбутова. «Но ответа ждал я напрасно! – страдает певец. – Был другой дорогим для тебя!»

Против старушек даже народный артист Устьегорский оказался бессилен. Черняева отбили, и теперь целыми днями мы слушаем наши прекрасные песни. Изредка Гриша даже ставит Чака Берри.

– Шагай вперед, комсомольское племя, – распеваю я, маршируя по саду. – Мы покоряем пространство и время! Мы молодые хозяева земли!

Дедушка фыркает, когда слышит это: он утверждает, что «Веселые ребята» – ширпотреб.

– Масскульт! – защищает «Веселых ребят» бабушка.

– Барахло! – отрезает дед. – Анюта, спой что-нибудь приличное!

– Там вдали за рекой зажигались огни! – вывожу я. – В небе ясном заря догорала…

Дед подхватывает, и мы заканчиваем вместе:

– Сотня юных бойцов из буденновских войск на разведку в поля поскакала!

– На разведку, значит, – говорит бабушка, подбоченясь. – Сто человек! Что ж не двести, а? Хороша разведка! А тут, значит, белогвардейские цепи! Кто бы мог подумать…

– Нет у тебя понимания, Люба!..

Пока они с дедушкой спорят, я незаметно удираю.

У меня появился секрет.

Дача Лагранских стоит на небольшом возвышении; она окружена соснами, под которыми зреет синевато-черная сладкая черника. Но самое интересное – это пруд. Да не какая-то там пожарная лужа, выкопанная экскаватором! Нет, это настоящее маленькое озерцо с черной-пречерной, но чистой водой; с одной стороны оно поросло ситником, а с другой берег чистый, как на пляже у реки, только на реке трава вытоптана отдыхающими до земляных залысин, а здесь она густая и мягкая. Ходить по ней босиком – одно удовольствие.

Плавать в реке я не люблю. Что за радость бултыхаться на мелководье под хихиканье мальчишек! А нырять у меня не получается. К тому же меня не отпускают одну: речушка хоть и небольшая, но быстрая, и бабушка за меня боится. О, какая мука – ждать, изнывая от жары, пока она соберется!

От большого скопления людей, от криков, плеска, визгов малышни и ритмичного стука мяча у меня всегда тяжелеет голова. Нет, не люблю реку!

А здесь, у Лагранских, тишина и безмятежность. Шуршат над головой березы, издалека доносится хрипловатый голос громкоговорителя. Днем Леля спит, а дядя Женя пропадает в Москве. Никто не мешает мне болтаться у пруда в свое удовольствие.

И в нем.

Знает ли кто-нибудь, кроме меня, насколько он глубок? Наверное, только дядя Женя: пару лет назад он расчистил пруд и пытался ловить рыбу, но здесь водится одна мелкотня: уклейки с мой мизинец да сонные пескарики.

Я замираю на берегу. Старательно вытягиваюсь вверх, подражая мальчишкам-ныряльщикам. Ладони сомкнуты, тело напряжено. Берег поднимается над водой невысоко, но мне этого хватит. Я отталкиваюсь и ухожу вниз головой в темную воду.

Мне навстречу поднимаются медленные водоросли. Серебристое пятно, стоявшее неподвижно, взрывается искрами, и мальки проносятся мимо меня точно крошечные пульки.

Ярко-зеленый пушистый роголистник, похожий на новогоднюю гирлянду, касается моей руки. Раньше я боялась прикосновения водорослей, но сейчас понимаю: они здороваются со мной. Здесь, под водой, все растения прекрасны, как в сказке, и, как в сказке, заколдованы. На поверхности все эти длинные русалочьи волосы, рыжеватые пружинки и густая шелковая бахрома превращаются в унылое мочало.

Подо мной пульсирует солнечная сеть. Меня выталкивает на поверхность, но я успеваю схватить толстый мясистый стебель, который венчает желтая чашечка кубышки и огромный, с лодку, лист. Эти стебли опасны. Если запутаться в них, останешься на дне навечно. Вырвать корневище невозможно, я пробовала много раз. Но сейчас кубышка не враг мне, а друг. Она помогает удержаться под водой.

Я переворачиваюсь на спину и вижу, как дрожит и волнуется потревоженная гладь. Зеленое стекло волшебного фонаря! Невозможно поверить, что сверху озеро видится черным и скучным.

Обманка, тайна, чудо. И все – мое!


Я ныряю до тех пор, пока меня не начинает колотить от холода. Губы шевелятся с трудом, как бывает, когда объешься мороженого. В такую жару озерцо должно прогреваться насквозь; похоже, где-то на дне бьет ключ. Я обещаю себе найти его в следующий раз.

А пока в одних плавках валяюсь на траве, и меня щекочут муравьи и длинноусые жучки.

Но разлеживаться нельзя. У меня есть еще одно дело.

Это мой второй, самый секретный секрет.

Если кто-то узнает про озеро, меня отправят в город.

Если кто-то узнает про дачу Лагранских… меня, наверное, посадят в тюрьму.

9

Леля сама навела меня на преступную мысль. Случилось это в тот день, когда она бросила в меня туфлю. «Неси ее сюда!» – крикнула она, и я спрыгнула с подоконника на теплый дощатый пол и добралась до комнатки с пещерой Али-бабы.

Так просто! А уж забраться на окно для меня никогда не составляло труда.

Обсохнув, я натягиваю платье и с независимым видом подхожу к окну. Приходится перелезть через кусты, но это ерунда. Главное – чтобы меня не заметили с дороги. Но дача стоит в глубине участка, ее закрывают сосны, и никто не видит, как десятилетняя девчонка пробирается в дом среди бела дня, точно бесстыжий вор.

Я не вор! Мне ничего не нужно от Лагранской.

Ну, почти ничего.

Для начала я убеждаюсь, что она спит, крепко-крепко спит в своей комнате, плотно закрыв окна, и храпит как засорившийся кран. Услышав этот звук в первый раз, я до полусмерти испугалась, а потом хохотала так, что на меня напала икота.

Приоткрыв дверь, я смотрю на золотистые кудряшки, разметавшиеся по подушке. В комнате невыносимая духота. Возле кровати поблескивает пустая бутылочка; я знаю, Лагранская спрячет ее от мужа, когда проснется. Бутылочка появляется не каждый день, может, пару-тройку раз в неделю.

Как видите, я хорошо изучила привычки наших соседей. Пока Леля в своей постели издает звуки, которых испугался бы даже кабан, я в безопасности. Можно ходить на голове, можно уронить стопку пластинок, – она не проснется, проверено!

Но стоит пискнуть будильнику, заведенному на четыре часа, Лагранская взлетает с кровати, точно куропатка, вспугнутая выстрелом. Через пятнадцать минут вернется ее муж.

Сейчас на часах половина четвертого. Я плотно закрываю дверь и бегу в гардеробную.

Как под водой открывается волшебный мир, принадлежащий только мне, так и в святая святых Лелиного дома происходит чудо.

Я примеряю ее длинный шелковый халат с пушистой оторочкой; золотистая ткань змеей скользит и обвивает ноги. Бабушка рассказывала про змея-искусителя (правда, запретила упоминать эту историю в школе). В Лелиной пещере сокровищ каждая вещь искушает: надень, воплотись в кого-то другого. Платья, халаты, юбки, муслиновые блузки! Из зеркала на меня смотрит не тощая невзрачная девчонка, а юная принцесса. Я видела, как ретушируют фотографии… Происходит невероятное – кто-то ретуширует меня. Зрачки становятся синее, ресницы гуще. Загадочная улыбка скользит по губам. Вьющиеся, еще влажные волосы обрамляют узкое лицо. Лягушачья шкурка наоборот: наденешь – превратишься в царевну. Если бы меня увидел Гриша Черняев, забыл бы обо всем, окаменел и только ронял малахитовые слезы, как в сказах Бажова.

Бриллиантовые кольца свободно болтаются и позвякивают на моих пальцах. Старинные браслеты вызванивают неземную музыку. Почти все Лелины драгоценности – бижутерия, но я этого еще не знаю. Меня очаровывает блеск камней, прохладная тяжесть металла.

Я стою перед зеркалом: Хозяйка Медной Горы, Анна Австрийская и Марина Ладынина в одном лице. С губ моих срывается одно слово:

– Ослепительна!

Пошатываясь, я прохожу в туфлях от окна до двери. Ножка у Лели крохотная и туфли мне почти впору, но каблуки! – каблуки возносят меня на вершину Эвереста. Там страшно и прекрасно.

Без четверти четыре я еще сижу, развалившись в кресле.

– Бон жур! Оревуар! Месье, же не леми де ля труа!

Это звучит белибердой лишь для того, кто смотрел бы на меня со стороны. Ему, слепцу, не увидеть толпу восхищенных фрейлин и придворных, вереницей многоцветных бабочек скользящих перед моим троном.

Без десяти четыре между рессор кареты неумолимо проклевывается первый зеленый росток. Мыши еще не разбегаются по норам, но у кучера под ливреей отчетливо подергивается серый хвост.

Пора, пора!

Королевское одеяние летит в шкаф. Туфли – долой! Браслеты и кольца отправляются к прочим драгоценностям; их черед настанет завтра. Я спешно навожу порядок в гардеробной. Не должно остаться и намека на мое присутствие.

Дзинь-нь-нь! – звонит будильник. Леля Лагранская подскакивает на кровати, а я уже сижу на подоконнике, готовясь удрать. Да здравствует жара! Да здравствуют открытые окна!

10

Постепенно я потеряла всякую осторожность. Дядя Женя и Леля так заняты, когда встречаются, что я могла бы шнырять вокруг них – меня бы не заметили.

Нет, они не целуются и не обнимают друг друга, как мои родители.

Они ругаются.

Мы знали это и раньше. Однажды я услышала от бабушкиной знакомой: «Женька-то свою актриску все поколачивает?» Бабушка зашипела на приятельницу, но было поздно: я услышала и в первую минуту не поверила своим ушам.

Женька – это дядя Женя? Наш дядя Женя, веселый, играющий со всеми ребятишками поселка? Он подарил мне лошадку из шишки на спичечных ножках, с гривой из белых ниток. Мы прибегаем к Лагранским по вечерам – звать его в вышибалы. Он гоняет мяч с мальчишками постарше, но и малышам с ним весело. Он знает тысячу смешных историй, а с дедушкой поддерживает культурную беседу. «Талантлив, чертяка! – говорит о нем дед. – Хоть и пьет как свинья».

Но постепенно я убеждаюсь, что противная тетка была права. Дядя Женя добр и ласков с нами, детьми. С женой он превращается в другого человека. Ему не нужно, как мне, надевать для этого чужие вещи, – достаточно переступить порог.

– Стерва! Опять пила? К Гришке ходила пьяная? Ходила? Отвечай!!

Я стою за шкафом, задержав дыхание. Бестолочь, бестолочь! Не успела вовремя сбежать, заигралась Лелиными побрякушками.

– Не ходила я, котя! – плаксиво кричит Леля.

– Опять котя? Чтоб имена наши не путать, дура?

– Не смей со мной так обращаться! Я – актриса!

– Ты актриса, потому что я тебя такой сделал! – яростно цедит дядя Женя. – Без меня ты ничто! Блудливая овца!

Вечером я спросила у бабушки, что значит «блудливая». Бабушка ахнула и отчитала меня: не нужно брать из дедушкиного кабинета книги с верхней полки, в них всякая гадость понаписана!

Да только библиотека здесь ни при чем. Хотя спасибо, бабушка, что рассказала про верхнюю полку!

Дедушка сердиться не стал. Только посмотрел так пристально, что у меня сердце в пятки ушло.

– Где ты это слышала, Анюта?

– Не помню…

– Блудливая – значит «распутная». Так могут говорить о женщине, которая встречается с несколькими мужчинами одновременно.

«Или о женщине, которая изменяет мужу», – думаю я.

Смысл слова «изменяет» мне тоже не до конца ясен. Я смутно осознаю, что это что-то очень дурное. Наверное, Леля целуется с Черняевым. Фу! Ей ведь ужасно много лет!

11

Даже скандалы не могут отпугнуть меня от дачи Лагранских. Вещи встречают как давнюю знакомую; уверена, я знаю их лучше, чем владелица. В глубине ящика я отыскала белую пуховую шаль, пышную, как кремовая шапка на торте. Она обнимает меня за плечи и ласково гладит по щеке. «Леля давно про нее забыла, – думаю я. – Этой шали скучно лежать одной в ящике. Разве не говорит дедушка, что вещи должны служить по своему назначению, а не валяться без дела?»

У меня нет красивой одежды. Мама с папой считают, что думать о тряпках – это мещанство. «Надо украшать дух и тело! – учит мама. – А во что ты одета – это дело десятое. Тот, кому надо, разглядит и твой ум, и твой богатый внутренний мир».

Кому? Мне надо, мне! Сколько ни изворачиваюсь, не могу найти у себя ни ума, ни богатого внутреннего мира. Маме легко говорить! У нее есть красивые платья, хотя им до Лелиных – как воробью до жар-птицы… А я – пустое место. Шортики и маечка. Зимой – кусачая школьная форма, в которой вечно чешется спина.

Шаль лежит на плечах, как персидская кошка. В ней я не просто Анька-мелюзга, внучка знаменитого Ивана Давидовича Бережкова, а целая Анна Сергеевна: врач, исследователь Северного Полюса, спасительница сестры Ленина!

Но когда звенит будильник в Лелиной спальне, я со вздохом прячу шаль на место. И напоследок глажу ее, роняя слезы.


Позже я много раз возвращалась мысленно к этому дню. Один вопрос терзает меня: если бы я тогда украла шаль, случилось бы все то, что случилось? Лагранская вряд ли бы заметила ее исчезновение. К этому времени одна маленькая бутылочка превращается в две. А Леля из взбалмошной легкомысленной женщины превращается в неуравновешенное существо: то кричит, то хныкает; все делает немного слишком – слишком громко хохочет, слишком громко декламирует стихи, слишком сильно размахивает руками. Иногда мне кажется, она боится мужа. Но как можно бояться дядю Женю? Глупая, глупая Леля.

Мне нужно было взять эту несчастную шаль! Но я не была воровкой, я была домашней девочкой, которую пустили в сад наслаждений.

Укради я шаль, на этом бы все и закончилось.

12

Дедушка научил меня вести дневник. Я заношу в него повседневную чепуху: чем мы завтракали, кто приходил в гости… Самое ценное бумаге доверить нельзя.

Но если бы я вела записи, каждая была бы посвящена Лагранским.

«Дорогой дневник. Сегодня Леля расцарапала лицо дяде Жене, а он ударил ее по щеке».

«Дорогой дневник, они разбили духи. Все флаконы до единого. Какая же стояла вонь! Я пряталась в щели между стеной и шкафом – она закрыта шторой, туда они никогда не заглядывают. Стекло разбивалось, как будто вокруг стреляли, брызги летели повсюду. Майка провоняла и даже, кажется, трусы. Дедушка весь вечер принюхивался».

«Леля умеет визжать как дикая кошка».

13

К концу лета в дачном поселке появляется компания мальчишек лет девяти-десяти. Они приходят из соседней деревни, которая тоже называется Арефьево. Только деревня здесь уже сто лет, а дачи начали строить в тридцать девятом году.

Наши арефьевские безобидные: гоняют на велосипедах и играют с девчонками в казаки-разбойники. Взрослый пятнадцатилетний Петька, сын архитектора со смешной фамилией Мышаткин, учил меня бросать ножички, да так, что к августу я обыгрывала всех соседских пацанов.

А эти, новые, сбились в стаю, как мелкие дворняжки. И вместе стали опасны.

Они могут налететь сзади, толкнуть в спину и удрать: если и захочешь пожаловаться, не знаешь, на кого. Возле магазина, куда бабушка отправляет меня каждый день за свежим хлебом, они дожидаются, пока я выйду, и начинают кричать вслед гадости. «Обезьяна кривоногая! Дылда!» И еще что похуже. Бабушка всегда говорит: стыдно тем, кто обзывается. Но почему-то стыдно мне.

Я не боюсь их, мне только гадко и противно.

Целую неделю я терплю. Один раз на крики вышла продавщица обвела всех грозным взглядом и поинтересовалась, что тут происходит.

– Мы просто играем, тетя Люда! – ответил один, похожий на маленького Есенина.

Вид у него невиннее, чем у котенка. А ведь он обзывается злее всех и позавчера даже швырнул в меня землей.

– В красных и белых!

– Вы ее спросите, пусть скажет!

– Она сама просилась с нами!

Откуда-то они знают, что я не могу наябедничать взрослым.

– Ах, играете, – успокоилась тетя Люда. – Ну, играйте, играйте…

После этого случая мальчишки совсем озверели. Не знаю, отчего они пристают именно ко мне. Может, потому, что девчонки постарше ходят вместе, а я почти всегда одна.

«Дорогой дневник. Сегодня бабушка отправила меня за сахаром..»


То, что случилось потом, нельзя доверить дневнику.

У продавщицы на полке в большой коробке хранится колотый сахар. Бабушка держит в буфете маленькие щипчики, а у тети Люды на прилавке огромные кусачки размером с дедушкин секатор для деревьев, с которыми она управляется так ловко, что если попросить ее взвесить сто пятьдесят три грамма, с первого раза откусит с хрустом желто-белый кусок, небрежно бросит на весы, и качнувшаяся стрелка покажет ровно сто пятьдесят три, ни граммом больше, ни граммом меньше.

Правда, никто не проверял. «Людочка, милая, взвесьте с полкило», – так ее просят обычно.

Дома бабушка наколет большие куски на маленькие, сложит в хрустальную вазочку. Будем пить чай вприкуску.

Я выхожу из магазина, прижимая твердый кулек к груди.

И слышу за спиной:

– Куда пошла, б…ь?

Этим ужасным словом дядя Женя обзывает Лелю. Внезапно меня охватывает ярость, которой я не испытывала никогда в жизни, такая ярость, что если я закричу, вспыхнет трава и лопнут стекла в магазине. Это ругательство должно быть спрятано за стенами дачи Лагранских, а мальчишки принесли его сюда, в мой славный уютный мир с бабушкой и дедушкой, с чаепитием на веранде, с солнечными днями и добрым ветром, с игрой в ножички и песней из «Веселых ребят»; они швырнули его в бабушкину вазочку, как собачье дерьмо (да, я тоже знаю такие слова!), и скалят зубы, точно макаки.

– Вы! – кричу я, и наступаю на них. – Я вам …! …! …!

Все то, что я много дней подслушиваю у Лагранских, бьет из меня, как вода из шланга, и окатывает моих врагов. Это такая брань, которой они в жизни не слыхали. Я и не догадывалась, что так хорошо все запомнила.

– Идите …! – ору я.

У маленького Есенина отвисает челюсть. У остальных такие глупые растерянные лица, что если бы не завладевшее мной бешенство, я бы рассмеялась.

– Аня! – вопит за моей спиной возмущенная продавщица, появившаяся как чертик из коробки. – Ты ругаешься матом! Все расскажу Ивану Давыдовичу! Замолчи сейчас же!

Я тихая послушная девочка из хорошей семьи. Я говорю «здравствуйте» и «доброго вам дня», хожу за руку с бабушкой и вежливо поддерживаю разговоры взрослых. Так что тетя Люда никак не ожидает, что я брошусь в магазин, оттолкну ее и схвачу с прилавка жуткие сахарные щипцы.

– Сейчас я вам все зубы, …, вырву! – ору я и бегу на мальчишек. Щипцы мрачно сверкают в моих руках.

Я – смерть с косой, я воин с кривой саблей!

Видимо, я действительно страшна, потому что тетя Люда визжит в полный голос, а мальчишки пятятся и кидаются прочь. Они улепетывают так, что за ними дымовой завесой поднимается пыль, точно по дороге промчалась не дюжина пацанов, а кавалерийский отряд. Один из них брякнулся на задницу. Он ползет от меня, как таракан, не сводя расширенных глаз со щипцов. Щелкая ими, я направляюсь к нему.

К визгу продавщицы добавляется дикий крик мальчишки.

– А-а-а-а-а-а! – орет он. Ему удается наконец перевернуться, и он бежит, спотыкаясь на каждом шагу, кашляя от пыли, которую подняли его же товарищи.

Я смотрю ему вслед, тяжело дыша. У меня колотится сердце, а ноздри раздуваются. Щипцы так приятно увесисты в руке, что жаль расставаться с ними.

Продавщица наконец замолчала. Я прохожу мимо, не бросив даже взгляда в ее сторону. Все взрослые вызывают во мне чувство почтения и легкой боязни, но в эту минуту мне никто не страшен; я испытываю только презрение к этой толстой дуре, которую так легко обвели вокруг пальца лживые мальчишки.

Щипцы возвращаются на место. А где же мой сахар? Вот он, на прилавке! Убейте, не помню, когда я успела оставить его здесь.

Тетя Люда так и не произносит ни слова. Она ничего не скажет моему дедушке ни в тот день, ни позже – вообще никогда.

Глава 6

Сыщики

1

Щедровск оказался больше и благоустроеннее, чем ожидал Макар.

– Я насчитал всего два ухаба на десять километров дороги, – заметил он. – И вокзал неплох.

Сергей вел машину, которую они взяли напрокат.

– Город криминальный, – возразил он. – Уровень преступности здесь понизился только в последние десять лет. Однако на Мансурова нет вообще ничего, даже приводов в милицию. Вон, кстати, наша гостиница.

Илюшин посмотрел на двухэтажное здание с облупившейся штукатуркой и закатил глаза.

– Возможно, искать надо было в биографии Белоусовой, – продолжал Сергей. Пантомиму напарника он проигнорировал.

На балкон вышла женщина в халате и встряхнула полотенце.

– Это что, «Дом колхозника»? – не выдержал Макар.

– Дом колхозника – это твоя квартира, – флегматично сказал Бабкин. – А здесь, по отзывам, самое приличное место во всем городе.

Им выдали ключи от двух смежных номеров, просторных и чистых. Заставлены они были не рухлядью советских времен, как опасался Бабкин, достаточно повидавший провинциальных гостиниц, а простой добротной мебелью, выкрашенной в светло-голубой цвет. На широких кроватях лежали пестрые лоскутные покрывала. Илюшин, конечно, и здесь не удержался: заметил елейным тоном, что интерьер выдержан в стиле «сельский шик», но Сергей возразил, что вряд ли в каком-то селе ему так повезет с интернетом, и Макар заткнулся. Скорость действительно была приличная.

– Детский дом в городе только один, – сказал Илюшин, изучив сайт Щедровска. – Я возьму Мансурова, ты – Белоусову. Адрес знаешь?

– Разберусь.

2

Договориться о разговоре с заведующей Макару удалось без труда, но встретившая его женщина была настроена враждебно.

– Задавайте побыстрее свои вопросы. У меня много дел.

– Валентина Викторовна, я не журналист…

– Тогда зачем я вам понадобилась?

Они стояли в пустом вестибюле, где гулко звучали слова и шаги. Из приоткрытой двери, которую заведующая не стала закрывать, явно давая понять, что гость здесь не задержится, несло краской: снаружи на крыльце трудился маляр. Илюшин раскашлялся.

– Вы что, болеете? – Она неприязненно смотрела на него из-за стекол толстых очков. – Мне здесь зараза не нужна!

– Это от запаха. Валентина Викторовна, я частным образом расследую дело, в котором может быть замешан ваш бывший воспитанник. У меня нет никаких зацепок, совсем ничего. Буду благодарен вам за помощь. Любая информация, все, что вы помните, – все может пригодиться.

– О каком воспитаннике вы говорите?

– Об Антоне Мансурове. Помните такого?

Что-то изменилось в ее лице, хотя она быстро овладела собой.

– Пройдемте в мой кабинет.


В просторной комнате на стенах висели рисунки детей вперемешку с почетными грамотами. Гусева выдвинула ящик и широким движением смела со стола папки и документы. Поправила очки. Налила в стакан воды, но пить не стала. Включила стоявший в углу телевизор и сразу выключила. Илюшин внимательно следил за каждым движением заведующей.

– Что вы хотите знать? – резко спросила она.

– Что собой представлял Антон, когда жил у вас, – не задумываясь, ответил Илюшин.

– Целеустремленный, интеллектуально сохранный, спокойный, жизнерадостный, – казенным голосом перечислила Гусева.

Макар про себя вздохнул. «Отличная могла бы быть характеристика Бабкина».

– Валентина Викторовна, как он к вам попал?

– До девяти лет жил с бабушкой. Потом она умерла, других взрослых родственников не было – или они не захотели его взять.

– А мать, отец?

– Нет, он безотцовщина. А матери не стало, когда ему было года три, кажется, максимум четыре. В общем, поначалу Антон был типичным домашним ребенком, который выделялся только одним: он наотрез не желал, чтобы его усыновляли.

– Почему?

– Не знаю. Все воспитанники хотят домой. Кто-то мечтает о семье, дети с нарушением привязанности думают, что их ожидает безбедная ленивая жизнь с чипсами и неограниченным временем на игры… Но таких, как Антон, у нас не было. Он бойкотировал все собеседования и встречи с потенциальными усыновителями или опекунами.

– Вы сказали: «Сначала Антон был типичным домашним ребенком». – Илюшин подался вперед. – А потом? Что-то изменилось?

Гусева, не мигая, смотрела на него, словно взвешивая, заслуживает ли он честного ответа.

Когда Макар уже решил, что его сейчас выставят из кабинета, она вдруг сказала:

– Многим из наших подросших детей, особенно тем, кто попадает в систему с рождения, ничего не нужно. Их запросы примитивны: еда, тепло, выпивка. Моя задача состоит в том, чтобы и таких детей адаптировать к реальной жизни – за исключением выпивки, разумеется. Скажу вам откровенно, это трудно. Зачастую – невыполнимо. Ко мне попадают дочери и сыновья тех, кто вырос у нас, то есть это второе поколение сирот. – Она бросила взгляд на один из рисунков. – Между всеми этими ребятами и Мансуровым была пропасть. Он всегда знал, чего хочет. Ставил реальные цели и добивался их осуществления. Таких подростков… один на тысячу, может быть. Конечно, ему невероятно помог спорт.

– Чем он занимался? – спросил Макар.

– Вы не записываете? – вдруг встревожилась Гусева. – У вас диктофон?

– Боже упаси! Нет, никакого диктофона.

Заведующая успокоилась. Илюшину показалось, что когда она заговорила о своих подопечных, ее тон смягчился.

– Антон посещал секцию вольной борьбы. Все началось с того, что в двенадцать лет он удрал с прогулки. Перелез через забор, а воспитательница не заметила, что мальчик исчез. Бывает, подростки сбегают. Они либо идут в бывшую семью, из которой их изъяли, либо отправляются бродяжничать. Однако Мансуров и здесь стал исключением. Его занесло – или уж он целенаправленно пришел, не знаю, – в спортивный клуб. Он чем-то приглянулся тренеру. Вечером тот сам привел к нам Антона.

– Вы разрешили Мансурову уходить из детдома?

– Мы поощряем любые виды активности у подростков. А уж спорт!.. Антону было поставлено условие: ходить на тренировки без пропусков. Но он и сам не собирался их прогуливать. Несколько лет спустя стал чемпионом области по вольной борьбе среди юношей. Он даже ездил с тренером в Москву и там выигрывал соревнования, к сожалению, уже не вспомню, какие именно…

Гусева рассказывала бесстрастно, но взгляд за очками то и дело вспыхивал тревогой.

– Валентина Викторовна, он вам нравился?

– В каждом ребенке можно разглядеть что-то хорошее…

– Антон вам нравился? – повторил Макар, будто не слыша ее ответа.

Она вздохнула.

– Он меня… беспокоил. Знаете, попадаются дети… Ну, давайте начистоту: глупенькие. Однако рядом с ними чувствуешь себя хорошо. А возле Антона я всегда ощущала какую-то тревогу. Он генерировал поле напряженности, и все, кто попадал в него, оказывались под его влиянием. Ему могла противостоять только очень сильная личность. Среди детей в нашем доме таких не было и нет.

Кажется, Гусева пожалела, что сказала слишком много.

– У вас были нарекания на его поведение? – Илюшин поймал себя на том, что непроизвольно подстраивается под ее бесстрастный тон и казенные обороты.

– Нет, никаких. Он ни с кем не конфликтовал, если вы это имеете в виду.

– Стычек с другими подростками? С воспитателями? – Макар недоверчиво уставился на нее.

– Вам лучше поговорить с тренером. Гуляев до сих пор занимается с подростками.

– Этот тренер брал из вашего детского дома еще кого-то, кроме Антона?

Заведующая пожала плечами:

– Нет. Но к нему никто и не рвался.

3

Сергей Бабкин вернулся к обеду и застал Илюшина в номере. Макар лежал на заправленной постели и смотрел в потолок.

Бабкин на всякий случай посмотрел туда же. Ни трещин, ни теней.

– От похода в детский дом была польза?

– Пока не пойму. – Илюшин подвинулся, не отводя взгляда от какой-то точки. – Но мне удалось поговорить с заведующей, и это уже неплохо.

– Как она тебе?

– Рабочая тетка, ломовая лошадь. Знаешь, что самое удивительное? Гусева не задала ни одного вопроса о деле, которым я занимаюсь. Я упомянул, что Мансуров в чем-то замешан, и до конца встречи ждал, когда же об этом зайдет разговор. Так и не дождался.

Бабкин хмыкнул.

– Может, нелюбопытна? Сколько лет она директорствует?

– Если верить сайту, не меньше тридцати.

– Тогда я ее понимаю. Дети ей осточертели, и Мансурова она давно позабыла.

Илюшин усмехнулся.

– Нет, она его отлично помнит! Даже лучше, чем ей бы хотелось.

– Тогда в чем причина?

– У меня такое чувство, будто у нее был свой ответ и она в нем не сомневалась. Ладно, рассказывай, что ты узнал!

Бабкин потер затылок. Голова болела с той минуты, как они вышли из поезда.

– Только адрес, и тот с большим трудом. Кто бы мог подумать, что найти человека в Щедровске окажется сложнее, чем в Москве. Ей-богу, лучше бы мы прямо спросили у жены Мансурова, где она жила в юности.

Он вынул из шкафа рубаху, бросил на кровать.

– Не проще, – отрезал Макар. – И не переодевайся, у тебя еще одно дело.

– Какое?

– Мансуров занимался в спортивном клубе, называется «Русич». Если кого-то из нас двоих и отправлять на встречу с его тренером, то тебя.

– Какой вид спорта?

– Вольная борьба.

Бабкин протяжно свистнул.

– Ты знаешь, что секции такого рода были кузницей кадров для криминального мира? Если тренер сохранил хорошие отношения с Мансуровым, первое, что он сделает, – это позвонит ему сразу, как только за мной закроется дверь. Нужно придумать более-менее убедительное объяснение моему интересу.

– Или не нужно. – Макар легко вскочил с кровати. – Пусть Мансуров знает, что мы копаемся в прошлом. Вдруг это продлит жизнь его супруге…

«Как продлило Бережковой?» – мысленно спросил Сергей. Но ничего не сказал.

4

Щедровск

Лето 2004


Бам! Бам! Бам!

Они переместились на площадку за гаражами, когда соседка крикнула с балкона, что ей мешает стук мяча. Дидовец и Макс только фыркнули в ответ, но Шаповалов настоял на том, чтобы уйти.

– Что вам, жалко, что ли? – удивленно спросил он. – У нее вообще-то ребенок грудной.

Илья всегда обо всех все знал. Кто родил, у кого болеет мать, кто подобрал щенка, а у кого младшая дочь пойдет осенью в школу. Он не прикладывал для этого ни малейших усилий. Макс никогда не мог этого понять. Все тетки старше тридцати казались ему на одно лицо. А если еще и дети… Черт, да он с двадцати шагов не различит, кто там мяукает на балконе, младенец или котенок.

И еще Шаповалов умел смотреть так, что тебе становилось неловко. Вот как сейчас, когда он спросил: «Что вам, жалко, что ли?», и Дидовец с Максом немедленно ощутили себя свиньями. В самом деле, какая разница, где пинать мячик…

– Пас!

– Отбиваю!

За гаражами было даже лучше. Теплое дыхание летнего вечера, сумерки в одном шаге от города… Дидовец носился так, что майка пропотела насквозь.

– Петька, тебе бы схуднуть малость.

Дидовец изобразил танец живота, и Максим от хохота повалился на траву.

– Ну, Петька, ты комик!

– Зовите меня комедиантом, – потребовал Дидовец.

– Илюха, слыхал, что он хочет?

Шаповалов, улыбнувшись, подбросил мяч.

– В средневековой Европе комедиантами называли бродячих артистов. Петь, ты уверен, что готов бродяжничать?

– Если мне обеспечат шестиразовое питание… – начал Дидовец.

И замолчал, когда над гаражами выросла фигура. Незнакомый парень легко прыгнул на забор и уселся, болтая ногами.

– Эй! В игру примете?

Дидовец и Максим непроизвольно обернулись к Илье.

– Даже не нужно спрашивать, кто тут босс, – усмехнулся парень.

Илья молча смотрел на него. «Пусть идет к черту», – вдруг отчетливо сказал кто-то совсем рядом, так явственно, что он даже коротко глянул вбок, хоть и знал, что никого там не увидит.

Он мысленно поискал, к чему придраться. Пацан как пацан: спортивные штаны, футболка навыпуск, коротко стриженная башка. Крепкий, ловкий – вон как перемахнул с крыши гаража на ограду.

– Игры нет, – сказал он, – так, развлекаемся.

Эту нейтральную фразу гость воспринял как одобрение и спрыгнул на траву. Спустя мгновение выпрямился – Илья оценил, как легко и упруго он двигается, – и протянул руку, здороваясь.

– Антон!

– Илья.

Дидовец подкатился, сам похожий на мяч, и вытер ладонь об штаны.

– Здорово! Хвататься за руки не будем, я мокрый как мышь. Эти двое меня загоняли.

Макс, со своей неизменной спокойной полуулыбкой, подошел, дружелюбно рассматривая новичка.

– Я – Максим. Белоусов.

– Антон. – Тот улыбнулся в ответ. – Бежал с тренировки, слышу – мячом стучат. Честно говоря, зависть взяла! Сто лет не играл.

– А сам чем занимаешься?

Илья, стараясь подавить непонятно откуда взявшуюся враждебность, слушал нового знакомого, про себя отмечая, что на Дидовца и Макса тот производит гипнотическое воздействие. Оба забыли о мяче и жадно слушали его историю о жизни в детдоме.

– У меня тоже матери нет, – сочувственно сказал Петька. – И у Макса. Собратья по несчастью…

– Ты-то дома живешь, собрат, – хмыкнул Белоусов. – И мать у тебя есть, просто уехала. А человека в учреждение запихали и держат…

– Да нет, там неплохо. – Мансуров улыбнулся. – Только кормят дерьмово. Но мне тренер выбил талоны на питание, так что жить можно. Слушайте, а приходите к нам! Гуляев – отличный мужик! Будет всем только рад. Зал в мае отремонтировали, душевые сделали… Там круто. Ну что, придете?


Позже Мансуров проговорился, что наблюдал за ними пару недель, прежде чем объявиться. «Странно, – подумал тогда Дидовец, – как это мы ни разу его не заметили, но, с другой стороны, никто из нас головой по сторонам не крутил, все были слишком заняты дуракавалянием. А может, Антон соврал. Он иногда врал без всякой видимой пользы и смысла».


– Придем, – сказал Белоусов. – Правда же, Илюха? Придем?

И Шаповалову ничего не оставалось, как кивнуть.

Видимо, Антон поговорил с тренером насчет новых приятелей, потому что встретили их тепло. Дидовец, поначалу стушевавшийся, быстро убедился, что никто не станет шутить над его весом. Какой-то мускулистый дядька, делавший в стороне растяжку, проходя мимо, одобрительно кивнул и бросил: «Молодец, парень!», – как будто Петька лично его, мускулистого, осчастливил своим присутствием.

– Антон, встань с Котовым! – крикнул тренер. – Ребята, давайте начнем с разминки. Запоминайте: тренировки без хорошей разминки не бывает…

5

Лето всегда вечно. Две тысячи четвертый год не был исключением. Они встречались утром, днями напролет болтались по городу, а вечером, когда спадала жара, гоняли мяч во дворе. Лето бесконечно, и ничего не меняется: тебе пятнадцать и всегда будет пятнадцать, улица пахнет асфальтом и бензином, мама развешивает белье на балконе, соседская старуха бросает голубям пшено на канализационный люк и медленно поворачивает черепашью голову вслед длинноногой девчонке в коротких шортах.

С появлением Мансурова, казалось, мало что изменилось. Три раза в неделю они, толкаясь и гогоча, вваливались в раздевалку и дружно здоровались с тренером. Три раза в неделю после тренировки Антон отправлялся с ними, куда бы они ни шли.

Он был ненавязчив и легок на подъем. С ним всегда было интересно. Его опыт в корне отличался от их собственного, но он никогда этого не подчеркивал.

– Почему тебя свободно отпускают? – спросил однажды Петька. – Я думал, у вас там армейские порядки.

Мансуров усмехнулся.

– Гусыня меня любит. Это наша заведующая. И потом, не забывай: я же восходящая спортивная звезда!

– Может, она рада от тебя избавиться? – шутливо бросил Белоусов.

И снова Шаповалова кольнуло странное ощущение, как тогда, когда он впервые увидел Антона. «Так оно и есть», – сказал незнакомый голос над ухом.

Но Мансуров без тени насмешки вступился за заведующую.

– Ты представь, сколько у нас уродов, – сказал он. – Нет, правда, давай без вот этого притворства о бедных сиротках: есть хорошие парни, но дерьма тоже хватает. Я один раз вмазал одному такому… Кошку поймал и мучил, сволочь. А Гусыня всех терпит. Ей вообще-то проще простого от кого-нибудь избавиться или хотя бы звездануть по кумполу, душу отвести. Я про другие детдома такого наслушался! У них и карцеры, и еще чего похуже. Лучше в тюрьму попасть, чем туда. У нас ничего подобного нет. Воспиталки могут по заду дать, если мелкие распоясываются в тихий час или дерутся, но и то Гусыня их ругает. Да она, в натуре, святая баба!

– Святая баба! – Дидовец взобрался на бетонную тумбу, раскинул руки, изображая статую Христа над Рио-де-Жанейро. – Зовите меня большой мамочкой!

– Для большой мамочки у тебя сиськи недостаточно отросли, – съязвил Белоусов.

Дидовец помрачнел и слез с тумбы.

– Черт, я жирный! Реально, скоро смогу кормить младенцев. В следующий раз отберите у меня бутерброд, или не друзья вы мне больше.

И снова Мансуров оказался на высоте.

– Во-первых, ты не жирный, а полный. Во-вторых, многие набирают вес в четырнадцать-пятнадцать, а потом сбрасывают. Мне тренер рассказывал. Главное, заниматься спортом и не ныть. Видел бы ты, каким я был пару лет назад!

– Что, толще меня? – недоверчиво спросил Дидовец.

– Ха! Спрашиваешь. Могу фотки принести, меня там не узнать. К тому же ты обаятельный, на тебя девчонки западают.

Петька приободрился.

Шаповалов не сомневался, что насчет собственной полноты Антон врет как сивый мерин, но в ту секунду решил, будто Мансуров делает это, чтобы успокоить друга.

Лишь много позже он понял, в чем ошибался.

6

Из-за девчонок все и случилось.

Мама Ильи в шутку называла Петьку дамским угодником. Дидовец с его брюхом и отвисшей толстой задницей в протертых джинсах, Дидовец, выбирающий темные футболки с рисунком, чтобы не бросалось в глаза, как сильно он потеет; Дидовец, которому сам бог велел в присутствии школьных красавиц мямлить, краснеть и отводить глаза, рядом с ними расцветал, точно пион. Он каким-то удивительным образом подтягивался, становился гладким, как тюлень, текучим и быстрым. Но главное – танцы! Шаповалова подмывало как-нибудь попросить Петьку потанцевать с ним, когда никто не видит. «Он так двигается!» – вздыхали одноклассницы и мечтательно закатывали глаза. Илья не понимал: медляк он и есть медляк, что там двигаться – качаешься себе, неловко обняв партнершу за талию, и все дела. А вот Петька даже умел танцевать вальс. Однажды молоденькая учительница начальных классов легко, будто не касаясь пола, пронеслась с ним по актовому залу под звуки «Венского вальса» на репетиции новогоднего представления. Илья с Максом потом слышали, как она спрашивает, где Петька учился танцевать, а Дидовец охотно рассказывал, что смотрел старые фильмы и повторял движения актеров.

– На самом деле я в студию ходил, – сказал он потом друзьям. – Но со старыми фильмами романтичнее получается.


Однажды в конце июня Дидовец пропустил тренировку. Они заметили его фигуру на скамейке возле парковки, где обычно сидел вечно пьяненький сторож. Подошли ближе, и Белоусов присвистнул: левый глаз у Петьки налился кровью, веко покраснело и распухло.

– Кто тебя разукрасил?

– Да так… это я сам, по глупости.

Шаповалов собирался уже сказать: «А кино-то ты смотреть можешь? У нас билеты на «Ван Хельсинга!», но с удивлением услышал голос Мансурова.

– Нет, так не пойдет. – Антон вгляделся в Петькино несчастное лицо. – Давай, выкладывай!

Дидовец нехотя рассказал.

На улице Нестерова, в районе, куда ни один из троих друзей обычно не забредал, открылся «Магазин прикольных товаров». Петька, обожавший розыгрыши, заглянул туда, рассчитывая прикупить смешную пакость вроде собачьих какашек и при первом удобном случае подбросить в портфель Максу или Илье. Магазин оказался закрыт. Дидовец вначале расстроился, но затем увидел на другой стороне улицы восьмиклассницу Милену Королеву, и розыгрыши вылетели у него из головы.

Милена в свои четырнадцать лет была пышногрудая черноглазая деваха, грубоватая, резкая на язык. Шаповалов считал ее кривлякой.

Дидовцу не повезло: когда Милена в своей короткой юбчонке вышла на остановку, из приоткрытого окна в соседнем доме запел Меладзе, и песня отозвалась в широкой Петькиной душе.

– …Сто шагов назад, тихо на пальцах, лети моя душа, не оставайся!

– Сто шагов назад! Притяженья больше нет! – завопил Петька и простер руки к Королевой.

Он обхватил Милену за талию и, невзирая на ее пронзительный визг, потащил в танце по тротуару.

– Пусти меня, идиот!

Королева отбивалась, но ее кулачки тонули в Петькиной туше. Воодушевленный Дидовец успел пройти с ней два круга возле остановки, пока Милена не врезала ему со всей силы ногой по лодыжке. Он взвыл и закрутился на месте.

Обозвав Петьку дебилом, Королева сбежала. Петька остался ждать автобуса. Он ухмылялся, чувствуя себя победителем, и уже мысленно сочинял изрядно приукрашенный рассказ для приятелей, когда невдалеке показалась долговязая фигура с сигаретой на губе, в трико и майке-алкоголичке. Чем ближе подходила фигура, тем явственнее читалось неприятное, несколько даже противоестественное сходство между вытянутой лошадиной мордой и чертами обольстительной Милены, а когда трико оказались перед Петькой, тот догадался совместить два факта.

Первый: Королева живет в этом районе.

Второй: у нее есть старший брат.

Парень не стал выслушивать Петькину версию случившегося. Он выплюнул сигарету, двинул ловеласу в глаз и предупредил перепуганного Дидовца, что если его сестру еще раз тронет, фингалом ему не отделаться.

– Сказал, кастрируют без наркоза, – уныло признался Дидовец.

Выслушав эту историю, Илья пожал плечами. Петька получил по заслугам. Если девчонка не хочет, чтобы ее обнимали, не распускай руки, а если распустил, будь готов получить за это. Макс Белоусов сочувствовал другу, но к его младшей сестре Наташе пару раз приставали на улице, и он тоже был на стороне семьи Королевых.

– Если по-чесноку, брательник прав, – подытожил Белоусов и сочувственно похлопал Петьку по спине. – Пошли в кино, донжуан!

Мансуров положил ладонь на плечо Дидовцу и не тронулся с места.

– Нестерова? – задумчиво сказал он. – Я знаю нестеровских. Они давно зарвались, подмяли под себя весь район. Говорят, за право прохода берут с мелких дань.

– Брось! – вскинулся Белоусов.

– Сам не видел, врать не буду. Слышал только. Чуйку потеряли, уроды. Не знают, на кого наехали.

– В каком смысле «наехали»? – удивился Илья.

В этот момент он, дурак, еще не осознавал что происходит, и глупо ухмылялся в полной уверенности, что сейчас все разъяснится. Где-то в глубине души жило гаденькое удовлетворение от мысли, в каком нелепом свете выставляет себя Антон.

Мансуров обернулся и без улыбки взглянул на него. Ладонь его по-прежнему лежала у Дидовца на плече.

– Петька – наш, – очень серьезно ответил он. – Своих нельзя давать в обиду.

– Какая обида! Он справедливо огреб за собственное свинство.

– Я не знаю, как вы здесь живете, Илья. Скажу только, как я сам живу. Матери у меня нет, отца нет и не было. Бабушка умерла. Я был один очень долго. Это, знаешь, не такое одиночество, когда ты вроде как сам себе хозяин, дикий волк, бежишь куда хочешь… Это просто тоска, если честно. От нее тебя скручивает, как белье, которое выжимают над тазом. Только из белья течет вода, а из тебя слезы. У меня был год, когда я каждый день ревел. Под одеяло забирался и ревел. Просто потому, что я один, у меня никого нет.

Мансуров стоял, расставив ноги, и говорил неторопливо, делая паузы между предложениями. Эти паузы давили на Шаповалова сильнее, чем слова.

– Потом у меня появились свои люди. Тренер. Кое-какие пацаны из детдома. Потом вас встретил. Я знаю точно одно: за своих нужно стоять насмерть. Виноваты они или нет, это не тебе решать. Если ты друг, ты друг, а не судья. У судей друзей не бывает, только подсудимые.

На Шаповалова повеяло дурным абсурдом. Он ощутил себя на сцене плохого спектакля, с которого нельзя уйти, потому что ты в главной роли.

– При чем здесь судья, Антоха? Я никого не сужу!

– У меня есть любимый фильм, – так же серьезно сказал Мансуров. – Точнее, два фильма. «Брат» и «Брат-два». Там главный герой, Данила Багров, – он крутой. Родной брат его сдает бандитам, но Данила его прощает. Я раз сто смотрел, как брат ему рыдает в плечо, а Данила сам же его и утешает. Вокруг трупы валяются, всюду кровища… Но ему это не важно. Когда я посмотрел это, у меня в голове все рассортировалось, как товар на полках в магазине. Там – хлеб, сюда – мясо, а гнилые овощи в помойку. Я понял, что для меня главное слово по жизни – это «свой». Друг, брат – без разницы. Вы мне друзья, я за вас готов всех положить. Мне вообще не важно, что Петька сделал. Никто не смеет на него руку поднимать. Потому что он мой друг.

Шаповалов потер лоб. Из актера в абсурдной пьесе он превратился в пловца, которого затягивает водоворот чужого бреда. Все, что говорил Антон, на первый взгляд было правильно, если слушать его в отрыве от происшествия с Петькой. Но Дидовец, покорно сидевший на скамейке с наливающимся синевой фингалом, переводил красивую и действительно проникновенную речь детдомовца в какую-то пафосную чушь.

– Антон, – внятно, как маленькому, сказал Илья, – девчонок нельзя хватать без разрешения. Ты говоришь, без мамы рос… Меня этому правилу научила моя собственная. Им и так тяжело приходится, у них одни только месячные чего стоят. – Он сам не знал, зачем приплел месячные, но чувствовал, что этот аргумент может быть полезен. – Если бы Милена съездила Петьке по морде, разве ты стал бы заступаться за него перед ней?

– Стал бы, – без колебаний кивнул Мансуров.

– Что, и в глаз бы ей засветил? Не выдумывай! Макс, хоть ты ему скажи!

Он обернулся к Белоусову и увидел, что тот смотрит на Антона, открыв рот.

– Макс!

Белоусов переступил с ноги на ногу и шмыгнул.

– Я на твоей стороне, Илюха! Ты все верно говоришь. Девок бить – это западло. Если бы батя о чем-то таком узнал, он бы меня из дома выставил и забыл, что я его сын.

Шаповалов перевел дух.

– А нестеровских надо проучить, – закончил Белоусов. – Вконец зарвались!

Илья на мгновение утратил дар речи.

– И что вы предлагаете? – спросил он наконец.

– Стенка на стенку, – не задумываясь, ответил Антон.

7

Дело закрутилось с невероятной скоростью. Шаповалов в оцепенении наблюдал за военной операцией, которую на его глазах разворачивал Мансуров. Тот действовал грамотно и так четко, что закрадывалась мысль, будто он начал готовиться к происходящему задолго до этого вечера.

Конечно, это было не так.

Ему просто повезло.

Он отыскал две компании, игравшие в футбол, и предъявил им Петьку. Нет, в том-то и дело, что не предъявил! Антон поступил куда умнее. Толстяк с подбитым глазом мог вызвать хохот и насмешки, а ему не нужен был смех – ему нужна была священная ярость. Смех убивает любую битву на корню.

Мансуров не смеялся.

Он рассказал, что избит его друг. Что нестеровские напали, когда тот был один. Что формальным поводом послужила девчонка, но… «Вы же понимаете», – говорил он и усмехался. Парни понятливо кивали в ответ. Дело было не в девчонке, а в принципе!

На глазах Шаповалова всеобщая агрессия из тихого негодования за какой-то час разогрелась до кипящей ярости. Пузыри на ее поверхности взрывались возмущенными криками. Мансуров нашел отличные дрова для этого котла! Надо было отдать ему должное: из него получился первоклассный поджигатель.

При этом сам он оставался спокоен. Так спокоен командир перед сражением, не желающий нервировать своих людей.

Илья сначала пытался что-то сделать, воззвать к разуму своих приятелей. Но момент был упущен. Мансуров захватил инициативу; теперь он дирижировал оркестром. Шаповалов издавал фальшивую ноту, и музыканты лишь из вежливости старались не морщиться, слушая его.

8

Известие о том, что кировские идут на нестеровских, распространилось быстрее, чем пожар в сухом лесу. По дворам сновали мелкие пацаны, вчерашние детсадовцы, а ныне – шпионы и соглядатаи. Они приносили вести, которые с каждой минутой становились все тревожнее. «У Королева банда!» «Они позвали пэтэушников с Фурманова!» «У них лоси здоровые, младше восемнадцати никого нет!»

Два района – Кировский и Нестерова – гудели как ульи. Темнело, и в холодающем воздухе то тут, то там вспыхивали одновременно зажженные сигареты – словно разгорались невидимые костры войны.

«В девять!» – В девять! В девять! В девять! – эхом разнеслось над дворами.

Время было назначено.

Теперь все происходило как будто бы само, словно от неосторожного толчка поезд покатился по рельсам, набирая скорость, но ни машиниста, ни пассажиров в нем уже не было. Шаповалов не был трусом. Он сам охотно ввязывался в драки, а выбитый зуб никогда не считал проблемой. Но сейчас бессмысленность происходящего приводила его в смятение.

Самое главное: правда была не на их стороне. И он это остро ощущал.

Кроме него только один человек не радовался происходящему. Петя Дидовец ходил бледный, и на лице его было написано, что он мог бы многое отдал, чтобы слезть с баррикад. Он даже обратился с воззванием к парням, обсуждавшим тактику боя: «Да ну его… Бог с ними, народ! Пусть живут…», – но его похлопали по плечу и заверили, что будут мстить за него как за родного брата.

К половине восьмого у кировских набралось четыре десятка бойцов. К нестеровским, по слухам, присоединилось не меньше пятидесяти.

– Скоро начнется, – чужим голосом сказал Дидовец. Он сел на бордюр возле Ильи и уткнул лицо в ладони. – Черт меня дернул… с этой Миленой!..

– Все, Петька, ты теперь знамя полка и его же сын.

– Издеваешься? Давай-давай, шути! А что я мог сделать?

– Мог Королеву за задницу не хватать, – предположил Шаповалов, но взглянул на несчастное лицо Дидовца и махнул рукой: – Ладно, извини!

Петька потрогал скулу.

– Болит. Надо было сразу холодное приложить. Они там все смотрят сквозь меня, как будто я пустой полиэтиленовый пакет. Или даже хуже: каждый кладет внутрь то, что ему хочется.

Голос Мансурова перекрыл общий гомон:

– Так, слушайте все! Или мы их, или они нас! Лежачего не бить! Кто в стороне стоит, того не трогать! Малолеток не гасим! Уступим нестеровским – нас будут гонять, как крыс!

– Он ведь даже не из нашего района, – тихо сказал Илья.

– Уроды должны понять: тронешь нашего – за него пойдут все! Так?

– Так! – проревели в толпе.

– Наших не трожь! Так?

– Так!

– Ударили – не смотрите, что урод будет делать, сразу бейте второй раз. И третий! Так?

– Так!

– Вперед!

Шаповалов поднялся, отряхнул джинсы. Он до последнего не был уверен, что примет участие в этом безумии, но теперь сомнения отпали. Все его приятели, все знакомые, с которыми он гонял мяч, воровал яблоки, шел «за компанию» из школы, покуривал за гаражами, здоровался с их отцами и бабушками, – все были здесь. Красные морды, выдвинутые вперед челюсти, сжатые кулаки. Если он сейчас развернется и уйдет, станет изгоем.

Когда дерутся все, ты дерешься вместе со всеми.

Нестеровские уже ждали. Илье показалось, их группа многочисленнее, но потом он понял, что они просто стоят, рассредоточившись. Опускающаяся темнота съедала лица. Он никого не узнавал.

Все одновременно замедлили бег. Секунду ему казалось, что все еще можно остановить, но тут над ухом кто-то дико заорал: «Бей козлов!» – и началось.

Вопли, крики, стоны, короткий хруст ломающегося носа, чавканье ударов… В сумерках Шаповалов пару раз врезал кому-то из своих. Нестеровские были старше. Но у кировских был Мансуров.

Увидев, как дерется Антон, Шаповалов сразу решил, что истории о гуманных порядках в детдоме – сказочка для дураков. Мансуров бился так, как не учат на секции вольной борьбы: таким умением можно овладеть в единственном месте – в уличной драке.

Дидовца сразу оттеснили в сторону, и Шаповалов потерял его из виду. А Белоусов держался рядом с Антоном, плечом к плечу. Илью коротко кольнула зависть. Он-то был один в этой бессмысленной сваре. Возле него пыхтели, схватившись, двое врагов; по соседству яростно пинали скулящего беднягу, забыв о запрете бить упавших. Откуда-то издалека донесся отчаянный женский вопль.

Своему противнику Шаповалов врезал под дых, увернулся и налетел на второго. Он бил. Его били. Кто-то пнул его сзади под колени; он упал, но ухитрился вскочить.

Нестеровские одерживали победу. В глубине души Илья надеялся, что кто-нибудь из местных вызовет милицию: это дало бы возможность обеим сторонам отступить без потери лица. Честь Дидовца (господи! честь Дидовца!) была бы защищена, дерущиеся разбежались бы в уверенности, что если б не вмешательство людей в форме, победа была бы за ними.

Но спасительная сирена все не звучала.

И тут из темноты возник этот парень. Он вырос слева от Шаповалова: краем глаза Илья уловил движение громоздкой фигуры, возвышавшейся над всеми, точно маяк над бушующим морем. Верзила пробивался в самую гущу схватки. Еще не понимая, чего тот хочет, Шаповалов инстинктивно почувствовал, что его нужно задержать, что если эта громадина прорвется, случится что-то очень плохое, гораздо худшее, чем потасовка стенка на стенку.

Он отшвырнул своего противника и выпрямился. Глаза заливал пот, но Илья рассмотрел, что там, куда направляется верзила, суетится и нелепо машет кулаками Дидовец.

А потом он увидел в руках парня монтировку.

Неписанное правило любого махача гласило: никакого оружия. Только кулаки. Кастеты, розочки из горлышек пивных бутылок, кирпичи и прочая дрянь – это для футбольных фанов. В честном пацанском месилове это табу.

На парня с монтировкой упал свет фонаря. Шаповалов рассмотрел его и ужаснулся. На огромном вытянутом теле сидела маленькая уродливая голова динозавра. Челюсть отвисшая – не челюсть, а ковш экскаватора, и глаза как просверленные в черепе дырки. «Они привели с собой психа из дурки!» Из дурки или нет, но псих точно знал, что он хочет, и Шаповалов теперь знал тоже. Он воочию увидел, как монтировка опускается на макушку Дидовца.

– Петька! – заорал Илья и кинулся в свалку.

На стороне верзилы была физическая сила. На стороне Шаповалова – опыт уличных драк. Он перепрыгнул через чье-то скрючившееся тело, врезался в кучу, из которой непонимающе вытаращился Петька, и толкнул Дидовца в плечо. Петька накренился, но не упал, а несколько секунд стоял, покачиваясь, точно большая неваляшка. Второй удар свалил его с ног.

– Ты что? – обиженно крикнул он.

– Монтировка! Убивают! – заорал Шаповалов.

Он обращался не к Петьке, а ко всем вокруг.

К ним начали оборачиваться. Под фонарем трое хмуро и уныло лупили друг друга, словно исполняли тяжелую повинность, но те, кто был поблизости, начали расходиться. Верзила оказался в центре внимания.

– Ляхов, ты чего это? – не совсем уверенно крикнул один из парней.

– Не по понятиям! – взвизгнули за спиной Ильи.

Парень открыл рот. Слова вылетали вместе со слюной.

– Вы хуже вшей! Гоношитесь тут… Тьфу! – Он густо сплюнул, попав в кого-то из своих. – Он на нашу бабу залез! Мочить козла!

Шаповалов не мог не заметить, что риторические приемы этого дегенерата не слишком отличаются от тех, что использовал Мансуров. Стоило ему подумать об Антоне, как тот вышел вперед. Из разбитой губы струилась кровь, Мансуров время от времени стирал ее запястьем.

Никаких слов больше произнесено не было. Нестеровские и кировские сами раздались, образовывая круг. В его центре сошлись Мансуров и верзила.

– Монтировку бросай, урод! – крикнул Белоусов.

Тот оскалился, а затем все случилось очень быстро. Мансуров подобрался, ссутулился и как-то неловко провалился внутрь себя, словно ощетинившийся еж; мелкими шажками, но очень быстро подбежал к противнику и…

Со стороны это выглядело так, будто Антон собирался пройти сквозь него. Верзила не пошатнулся, не отскочил; однако спустя секунду он лежал на спине в пыли, и его изумленно разинутый черный рот был похож на одну из дорожных выбоин. Сзади подошел Макс, наклонился, подобрал монтировку.

– В следующий раз я тебе ее в жопу засуну, – пообещал он.

Эти слова прозвучали как заключительный удар гонга. Драться дальше было нелепо. Кое-кто, кряхтя, поднялся сам, другим помогли, и вскоре на месте сражения двух районов остался только чей-то дырявый кроссовок без шнурков. За ним так никто и не вернулся.

9

– Мы победили! – провозгласил Белоусов.

– Мы победили! – согласился Дидовец.

– Вы идиоты! – сказал Шаповалов.

На следующее утро они втроем сидели под той самой оградой, с которой месяц назад спрыгнул к ним Антон, и смотрели, как он обучает свою армию.

Илья, Петька и Максим не присоединились к ним. У них был особый статус – статус друзей Мансурова.

– Ты же видел, Илья, как он вступился за Дидовца!

– Да! Как он его о землю грохнул! – восторженно подтвердил Петька. – Вы видали? Я вообще не понял, что произошло!

– Если бы я не заорал и не повалил тебя, у тебя вместо башки на шее сейчас торчал бы расколотый арбуз, – флегматично сказал Шаповалов. Он не собирался хвастаться, но и молча слушать, как другого превозносят за его подвиг, не хотел. Разве ему нечем гордиться?

– Без тебя этот урод меня бы угробил. Эх и рожа… – Дидовца передернуло.

– Но Мансуров все равно… – начал Белоусов.

Илье это надоело.

– Макс, хочешь правду? Мансуров-то все это начал. Без него ничего, вообще ничего бы не произошло, понимаешь? И если бы Петьке вчера пробили голову, кто бы в этом был виноват? А? Скажешь, чучело с монтировкой? Да нет. Это Антон вас всех подначил на драку, а вы повелись. Пошли сражаться за правое дело! Тоже мне, крестовый поход! Разуй глаза и посмотри, за кого вы сражались!

Он подтолкнул вперед Дидовца. Тот покраснел.

– За кого вы вступились, Макс? – продолжал Шаповалов, злея на глазах. – За парня, который приставал к девчонке! Если бы кто-то из нестеровских облапал Наташку, ты бы ему дал – заслуженно! – по морде, а потом на тебя пошел бы за это весь район, – что бы ты сказал? Сказал бы, что они дебилы! Вот эти дебилы – мы и есть. А ты еще этим и гордишься. Мама говорила мне о психологии толпы, о том, что человек в толпе внушаем и ведет себя иррационально. Перевожу: как дурак! Вы вчера в эту толпу влились как родные.

Язвительность Шаповалова достигла цели: Белоусов смутился.

– Ладно, не бузи, – примирительно буркнул он. – Ты сам-то чего с нами пошел, раз мы идиоты?

– Потому и пошел. Хоть вы и идиоты, но идиотов тоже жалко. Хорони еще вас потом! У меня, между прочим, даже черного костюма не имеется. Я из него вырос и мать отдала его Кольке Пронину…

– Ну и отправил бы вместо себя на похороны Кольку! – мрачно буркнул Дидовец.

Петька был мастер отпускать нелепые фразочки, которые производили комический эффект сродни разорвавшейся капитошке. Примитивная вещь – капитошка! Всего лишь презерватив, залитый водой и перевязанный так, чтобы получилась полупрозрачная растянутая капля. Капля становится капитошкой в тот момент, когда, давясь от хохота, разжимаешь пальцы над заасфальтированной пропастью и отпускаешь ее с балкона вниз, на тротуар, – в мишень, в точку, куда приближается командирским шагом вреднейшая баба Ираида Семеновна Дубовец, школьная гардеробщица, женщина такой лютости, что даже мама Шаповалова говорит: «Ей-богу, Сцилла и Харибда служили бы у нее на посылках».

Дубовец приближается. Капитошка летит в последний путь, как японский летчик-камикадзе. И за шаг до того, как нога Ираиды ступит на невидимую мишень, взрывается миллионом брызг.

Главное здесь – безупречный расчет: боже упаси, чтобы шарик шмякнулся на голову Ираиде. Только хлопок, только вода! Все невинно, но Ираида хрипло матерится на весь двор, обратив рычащую морду к небесам, а ты дико хохочешь, отползая с балкона в комнату.

Дидовец обладал способностью рождать капитошки из слов. Брякнет какую-нибудь ерунду, а всем смешно, и почему смешно – толком непонятно.

Представив соседского тощего пацана, отбывающего за него повинность на кладбище, Шаповалов зашелся от хохота. Заржал и Белоусов. Петька удивленно оглядел обоих и расплылся в улыбке.

– Ха-ха! Вместо себя отправил! – Белоусов вытер слезящиеся глаза и притянул к себе Илью. – Нет уж! Сам придешь! Плюнешь мне на гробик!

– Идиоты, – облегченно сказал Дидовец.

От зарождавшейся размолвки не осталось и следа.

10

Мансуров стоял, засунув руки в карманы, перед парнями, которые сидели перед ним на траве и внимательно слушали.

– Из вчерашнего надо сделать выводы, – говорил Антон. – Мы пошли толпой. А надо было идти строем. Шеренгой. Отработаем потом, когда подтянется народ…

Никто не спросил его, зачем это нужно.

– И вот еще что: побеждают не числом, побеждают тактикой. У нас тактики не было. Но все равно вы самые крутые. Реально, мужики: круче некуда.

«Неужели это сработает? – удивленно подумал Шаповалов. – Реально! Круче некуда! Любой дурак поймет, что он с ними тупо заигрывает».

Но его приятели поднимались, жали друг другу руки, и все это с серьезными, ответственными лицами.

Когда все разошлись, Антон подошел и сел рядом с ними.

– Слушай, зачем ты это делаешь? – спокойно спросил Илья.

– Ты о чем?

– Готовишь их к дракам. Настраиваешь. Если твой тренер узнает, что ты принимаешь в этом участие, тебя вышибут из клуба, пискнуть не успеешь. И что тогда будет с твоей свободой перемещения? Тебе даже плюнуть за ворота детдома не дадут.

Мансуров лег на спину, закинул ногу на ногу и стал жевать травинку.

– А я готов пострадать за правду, – сказал он наконец. – Ты, Илья, не одобряешь того, что вчера произошло. Имеешь право. Но, знаешь, Петьку больше ни одна сволочь не тронет, я тебе отвечаю. Вас теперь уважают.

Шаповалов хотел возразить, что Дидовца и раньше никто не трогал, но Белоусов поднялся и решительно сказал:

– Ну все! Вы как хотите, а я купаться.

На лице его было написано, как ему неприятен их разговор. Макс готов был махать кулаками по любому поводу, но не переносил, когда рядом ссорятся.

– Пошли! – согласился Мансуров и преданно взглянул на Шаповалова: – Командуй! Куда направляемся?

11

В то лето Илья Шаповалов впервые понял, что означает смысл выражения «Земля уходит из-под ног». На первый взгляд все шло как прежде. Днем они втроем слонялись по городу, вечерами гоняли в футбол. Бассейн на два месяца закрыли, а в лагерь Илья не поехал, так что все лето было в его распоряжении – бесконечное городское лето. И он был счастлив.

Был бы.

Если бы не Антон Мансуров.

Как-то раз Илья попробовал завести с Петькой разговор о том, что его тревожило.

– Эй, да ты просто ревнуешь! – хихикнул Дидовец и похлопал его по плечу.

Илье оставалось только отшутиться.

В словах Петьки была неприятная правда. Они дружили с третьего класса: Шаповалов, Белоусов, Дидовец. Вокруг них объединялись другие подростки, компания прирастала новыми участниками и снова раскалывалась, но ядро группы оставалось неизменным.

Если бы они были командой корабля, Илья отвечал бы за выбор пути, Петька – за моральный дух в коллективе, а Макс бы молча греб.

Появление Антона что-то изменило в этом раскладе.

Илья все чаще стал замечать, что они идут туда, куда предлагает Мансуров, и делают то, что хочет он.

Глава 7

Сыщики

1

Сергей Бабкин проехал зайцем две остановки на трамвае, вышел и, проплутав немного, обратился к прохожему, высокому неряшливому мужчине в пиджаке на голое тело:

– Не подскажете, где здесь спортивная школа «Русич»?

– До перекрестка, там направо и еще минут пять. Трехэтажное желтое здание. Ну, мимо точно не пройдете!

– Спасибо, – сказал Бабкин и собирался уходить.

– Только это ведь у них одно название – «Русич», – с тоской сказал мужчина, прихватив Сергея за рукав. – А сами понабрали чурок! Ни одного русского лица, одни морды… – Он выругался, и старушка с сумкой шарахнулась от него. – А зачем им спортом заниматься? Пускай по своим горам лазиют, чего их сюда принесло… Я говорю, может, они чего задумали!

Бабкин мягко высвободил руку. В глазах мужчины, смотревшего на него с какой-то жадной радостью, читалась уверенность в том, что он обрел единомышленника.

Сергей Бабкин был человеком спокойным и уравновешенным, но его охватило желание двинуть этому типу по тощей гусиной шее.

– Анвар Ильясович! – раздался за спиной знакомый голос.

Бабкин обернулся и узрел Макара, спешащего к нему с широкой улыбкой, раскинув руки.

– Анвар Ильясович! – пропел Илюшин, схватил ладонь Бабкина и принялся трясти. Оторопевший пиджак он не замечал. – Как сам, дорогой? Как отец?

– Все там же, – промычал Сергей, неделю назад заезжавший на кладбище.

– Альхамадуллилях! – с невыразимым облегчением вскричал Макар и обернулся к мужчине. – Твой новый друг, Анвар? Познакомь же нас скорее!

Пиджак попятился, сделал поразительно изящный жест, каким хорошо воспитанная девица могла бы отказаться в гостях от второй чашечки кофе, выдавил кривую улыбку и ретировался.

– Ис-салям алейкум! – успел пожелать ему вслед Илюшин.

– Что за цирк? – поинтересовался Бабкин, когда бедняга скрылся из виду.

– Решил составить тебе компанию. Вечно влипаешь в какие-то странные знакомства!

2

Бывший тренер Мансурова оказался коренастым человеком с лысой круглой головой и перебитым, как и у самого Бабкина, носом. Он выслушал Илюшина, коротко попросил дождаться конца тренировки и вернулся к группе детей, разминавшихся в зале. Бабкин заметил в ней трех девчонок лет десяти.

Они уселись на длинной скамейке. Сергей втянул носом воздух: города меняются, но запах спортивной школы везде одинаков. Пахло матами, потом, пылью и штукатуркой. Из двери сквозняк доносил аромат духов какой-то женщины, ждущей в коридоре. Сергей попытался угадать, кого из детей она заберет.

– Почему ты уверен, что искать нужно в прошлом Мансурова? – спросил он. – Ты игнорируешь версию с любовником жены…

– Не игнорирую, – перебил Макар. – Я оставил человека, который следит за Белоусовой.

Бабкин недоверчиво посмотрел на него:

– Что еще за человек?

– Неквалифицированная рабочая сила, – туманно ответил Илюшин. – У него простая задача, с ней справится любой дурак, который под вывеской «частный детектив» ведет слежку за неверными мужьями и женами. Нам не было необходимости там оставаться. Но я сомневаюсь, что причина в измене Натальи.

– Почему?

– Ребенок, – коротко ответил Макар. – У этой женщины нет свободы передвижения. Никаких нянь, никаких бабушек, поэтому она круглосуточно при девочке пяти лет.

– Логично.

– Если бы я был молодой женщиной, которая хочет изменить мужу, – продолжал Илюшин, – я отвозил бы ребенка дважды в неделю на развивающие занятия, какие-нибудь особенно нелепые, вроде игр с мокрым песком или коллективного рисования носорога томатным соусом, и, вручив его ответственным педагогам, сбегал бы на пару часов к возлюбленному. Мужу я врал бы, что в это время гуляю или хожу по музеям, и иногда обсуждал бы с ним художественные достоинства просмотренного мною полотна, получая от этой беседы тонкое, одному мне доступное наслаждение.

Сергей покосился на него с нескрываемым отвращением.

– Вот поэтому ты и не женат.

Дети пробежали мимо них, со стуком ударив дверью о стену.

– Тише, тише! – прикрикнул Гуляев.

Он подошел к сыщикам, и те поднялись со скамьи.

– Вы хотели со мной поговорить о ком-то из моих ребят? У меня как раз перерыв, найдется минут двадцать.

Они уселись в столовой. Бабкин с Макаром взяли кофе, тренер попросил зеленый чай.

– О ком речь?

– Антон Мансуров, – напомнил Макар.

– А, детдомовец! Помню его. Физические данные великолепные, и амбиций, которые требуются для соревнований, имелось в избытке, но я всегда знал, что он у меня надолго не задержится.

– Почему?

– Характер не тот. Бывают дети, для которых спорт – это средство, и ничего кроме средства. Как только они добиваются цели, средство перестает быть нужным. Тогда они с легкостью бросают занятия. Им нравятся тренировки, но этого недостаточно. Кто-то хочет подкачаться, кто-то – похвастаться перед друзьями, что занимается борьбой, многие пытаются оправдать родительские ожидания.

– А какая цель была у Мансурова? – спросил Бабкин.

Тренер развел руками:

– Откуда же мне знать. Он со мной не откровенничал. Антон разговорчивый, но лишнего не болтает. Я считал, это детдомовская привычка.

Мимо прошла компания бритых ребят, дружно поздоровалась с тренером. В углу зала накачанный парень скользнул взглядом по Бабкину, как лучом, и сразу отвел глаза.

Пока Сергей сканировал пространство, Илюшин задавал вопросы. «Макар и мертвого разговорит, – подумал Бабкин, слушая короткие ответы тренера, – неужели Гуляев так мало знал о своем спортсмене? Или хитрит?»

– Вы считаете, я о чем-то умалчиваю, – сказал наконец Гуляев, отвечая на его мысли. – Это не так. С Антоном – как с тигром в клетке: смотреть можно, гладить нельзя. Он не признавал меня за авторитет, хотя вначале обвел меня вокруг пальца, признаюсь. Он был такой увлеченный мальчуган, глаза сверкали! Вот вы спрашивали о его цели… Допустим, наша школа для него была билетом в свободную жизнь. Во всяком случае, я так для себя решил. Он хотел выбираться за пределы детского дома. Что в этом плохого? Нет, вот скажите мне: кому от этого стало хуже?

– Вы как будто защищаетесь, Олег Игоревич, – негромко сказал Илюшин.

Тренер осекся.

– Вы все неправильно поняли.

– Вы в чем-нибудь помогали ему? – спросил Макар. – Я имею в виду, помимо занятий?

Гуляев задумался, потер лысину.

– Антон обратился ко мне единственный раз, не уверен, что это можно считать помощью. Но для него, наверное, это было очень серьезно. Намного серьезнее, чем соревнования, чем возможная спортивная карьера, от которой он отказался, не моргнув глазом. Он попросил меня уговорить Алексея Кравченко поставить автограф на футбольном мяче.

– Кравченко – тот самый? – удивился Бабкин.

Гуляев кивнул.

– Да, он уроженец нашего города, несколько лет назад переехал в Питер, говорят, взялся тренировать малышей. Давно пора! Он хороший парень, я рад за него. Травма тогда здорово вышибла его из колеи. Он замкнулся в себе, говорил: «Какой из меня футболист, вылетел в третьем матче, я не футболист, а хромоногий ноль!» Алексей водил дружбу с нашим директором и захаживал сюда иногда по старой памяти. К нему нелегко было найти подход. Антон пришел ко мне, и я дал обещание, что постараюсь уговорить Кравченко.

Бабкин намеревался спросить, не общался ли Мансуров с кем-то из старших парней, но Илюшин отчего-то вцепился в несчастный мяч, как бульдог.

– И что, удалось вам выполнить обещанное?

– Конечно. Кравченко поставил автограф на мяче, и это, кажется, единственная вещь, на которой он расписывался после того, как ушел из большого спорта. Если бы владелец захотел, мог бы продать его на аукционе… тысяч за пять. – Тренер криво усмехнулся.

– С кем Антон общался?

– Он привел с собой троих друзей… Боюсь, не назову их имена. Обычные ребята, прозанимались у меня кто год, кто два, и ушли.

– Пожалуйста, вспомните хоть кого-нибудь, – попросил Макар. – Может быть, осталось что-то вроде журнала посещений? Или еще кто-то мог с ними общаться и знать, как их зовут?

– Что вы! Столько лет прошло… Хотя, подождите! Вокруг них терся мелкий паренек по фамилии Пронин, Коля Пронин. Большой веры ему нет, но он может сказать вам, с кем дружил Мансуров.

– Он живет в Щедровске или переехал?

– Здесь, рядышком, на Второй Краснознаменной. Но дома вы его вряд ли застанете, обычно он околачивается возле рынка.


– Почему у меня ощущение, что все они что-то недоговаривают? – пробормотал Илюшин себе под нос, когда они отошли от столика.

У выхода Сергей обернулся.

– Что-то забыл? – спросил Макар.

– Хотел посмотреть, кого дожидалась та женщина в коридоре. Ставил на девочку, одну из троих.

– И кого же?

– Тренера, – коротко сказал Сергей. – Она ждала Гуляева.

3

Макар Илюшин шел по пыльной улице мимо пятиэтажек, возле которых на скамейках сидели старухи с котами и провожали его равнодушными взглядами, мимо пыльных витрин и думал о том, что в любом городе расследование рано или поздно приводит их в библиотеку. Свидетели могут подвести, библиотека – никогда. Даже когда газетные статьи преподносили лживые факты, а люди на фотографиях были подписаны неверно, когда в некрологе врала каждая вторая фраза, как это было в Беловодье, в конечном итоге из семечек информации сквозь крепкий, как асфальт, слой вранья пробивались бледные стебельки – еще не правда, но то, что должно было ею стать. Илюшин верил в библиотеки.

– Я попробую собрать сведения о гибели отца Наташи Белоусовой, – сказал он накануне вечером, когда они обсуждали планы на завтрашний день, – и об исчезновении ее брата. Один родственник убит, другой пропал – это странно.

– Собираешься рыться в газетах двенадцатилетней давности? – Бабкин, не доверявший печатному слову, пожал плечами. – Журналюги всегда все перевирают. Нужно разговаривать со следователем, который вел дело об убийстве. Времени прошло не так уж много, да и свидетели наверняка живы.

– Одно другого не исключает. Не хотелось бы отправлять тебя к следователю с пустыми руками.

– Звучит двусмысленно…

Сергей Бабкин понимал, что беседовать со следователем предстоит именно ему. Но сначала он хотел найти соседей, живших рядом с Белоусовыми и знавших их семью.

4

Библиотека располагалась в особняке князя Чекманова, о чем с гордостью сообщалось на табличке у дверей. Князь ютился в домишке, который наводил на мысли, что его хозяин проигрался в пух и прах в карты и вынужден был продать предыдущий дом: этот был мал и тесен, с низкими потолками и узкими коридорами.

Но на подоконниках радостно зеленел «комнатный укроп» аспарагус, на стенах висели пейзажи местного художника и библиотека производила впечатление места уютного и приятного. Немолодая радушная женщина молниеносно оформила Макару временный читательский билет и принесла подшивки газет.

– К сожалению, у нас всего два компьютера, – извиняющимся тоном сказала она, – и оба сейчас заняты. Если хотите, я забронирую для вас время через час.

– Да, будьте добры.

Илюшин занял широкий угловой стол и стал вдумчиво изучать прессу.

То, что ему было нужно, он нашел сразу: «Житель района Овражный убит в собственном доме в ночь с пятнадцатого на шестнадцатое июля; убийца задержан по горячим следам».

Но эту трагическую новость перекрывала другая. «Вестник Щедровска», «Наши новости» и все региональные выпуски многотиражных газет утром шестнадцатого числа писали об одном: о нападении на инкассаторов на улице Гагарина.

«КРОВАВОЕ ОГРАБЛЕНИЕ: ШОК, ФОТО, ПОДРОБНОСТИ»

«ЩЕДРОВСК: НАЗАД В ДЕВЯНОСТЫЕ»

«КТО ЗАЩИТИТ НАС ОТ ПРОИЗВОЛА? ЖИТЕЛИ ОБРАЩАЮТСЯ К МЭРУ ГОРОДА»

«ШЕСТЬ ТРУПОВ – ЦЕНА БОГАТСТВА»

«ТРИСТА МИЛЛИОНОВ ПОХИЩЕНЫ ИЗ КОРОЛЕВСКОГО БАНКА»

И так далее, и так далее. Самую дельную статью Илюшин прочел в таблоиде с неприятным названием «Криминальная зона», от которого на первый взгляд нельзя было ожидать ничего хорошего. Однако журналист излагал факты в сдержанной манере и, похоже, знал больше остальных.

В передовице, озаглавленной «ПЕРЕСТРЕЛКА НА ГАГАРИНА: УБИТЫ ДВОЕ ИНКАССАТОРОВ», говорилось о бандитском нападении на машину, которая прибыла, чтобы забрать деньги из банка. «Королевский банк», – выписал себе Илюшин, подивившись названию. «Триста миллионов» и «шесть трупов» оказались преувеличением: застрелено было четверо. «Двое бандитов и двое сотрудников», – прочитал Макар и снова оценил работу журналиста, не только не ставшего раздувать количество убитых, но и отдавшего в заголовке дань памяти лишь жертвам.

«Триста миллионов!» Он фыркнул. Странно, что не миллиард.

Ограбление произошло утром, около половины одиннадцатого. Инкассаторы вышли из главного здания банка с двумя сумками, в которых были деньги, и в этот момент подъехала машина, из которой выскочили люди в масках. «Откуда известно, что в масках, если свидетелей не было? – пометил Макар. – Две сумки… Около тридцати миллионов? Под вопросом».

Завязалась перестрелка. Когда примчалась полиция, машина нападавших исчезла, а вместе с ней и деньги. На асфальте осталось четыре трупа.

Журналист «Криминальной зоны» писал, что охранник банка, находившийся в помещении, не предпринял никаких действий. Илюшин хмыкнул. «Я бы тоже не предпринял на его месте. Нашли дурака лезть под пули». Далее говорилось, что охранник бездействовал и молча спрятался под стол. Но одна из девушек – сотрудниц банка, услышав первый выстрел, пронзительно закричала: «На пол, всем на пол!» – и этим спасла кому-то жизнь: несколько автоматных очередей пробили огромное панорамное окно, выходившее на улицу Гагарина.

Занятный банк, мысленно сказал себе Илюшин. С одной стороны, королевский. С другой, пожалели денег на пуленепробиваемое стекло. Удивительные люди! И еще очень интересно было бы узнать подробнее о девушке с прекрасной реакцией, но о ней журналист, к сожалению, ничего не написал.

И потом: так все-таки выстрел или автоматная очередь?

Следующие номера газет были полны предположений разной степени фантасмагоричности, а также уверенности в скорой поимке бандитов, заверений в том, что в этой стране/этом городе/при этой власти убийцы никогда не будут пойманы, и обещаний награды тем, кто предоставит полиции хоть какие-то сведения о местонахождении денег. Имена двух нападавших, застреленных инкассаторами, не разглашались. Выражались соболезнования семьям погибших.

Илюшин бегло просмотрел подшивку газет за две тысячи шестой год, начиная с июля. Как он и предполагал, волна постепенно затухла. Прибой не вынес на берег ни имен, ни украденных денег, – ничего.

Тогда он вернулся на год назад. Его вело чистое наитие.

Однако, листая страницу за страницей, он обнаружил кое-что интересное. Пятнадцатое июля послужило своего рода границей между относительно мирной жизнью города и началом военных действий. Кто вел войну, не было до конца понятно, однако это, несомненно, была война.

Он зарылся в газеты, точно змея в осенние листья: они взлетали, они шуршали вокруг него, они рассказывали черную историю города, они нашептывали имена тех, кто лег в землю или сгинул без вести.

Изучая жизнь города по преступлениям, Илюшин понял, отчего Бабкин назвал его криминальным. Кражи, ограбления, изнасилования, стычки молодежных банд… Однако все это не шло ни в какое сравнение с тем валом убийств, который нахлынул на Щедровск после июля две тысячи шестого. Как будто кто-то дал отмашку: «Можно!» – и началась вакханалия.

Илюшин задумался.

Фамилия Мансурова нигде не фигурировала. Он рассчитывал наткнуться на его след, и его не оставляло ощущение, что след есть, – развеян в воздухе, точно дым, или, может быть, затоптан; неразличим среди сотен таких же следов, оставленных грабителями, убийцами, насильниками. «Нужна зацепка, – думал Макар, – хотя бы самая маленькая, нам вдвоем не перебрать эту гору, откладывая в сторону по одному камню, она слишком высока… Я должен хотя бы понимать, в какой стороне вести поиски».

Его осенила новая мысль.

– Можно архив за две тысячи седьмой? – попросил он.

– Конечно.

На столе выросли новые стопки. Илюшин поймал удивленный взгляд библиотекарши.

Две тысячи седьмой год рассказывал совсем другие истории. Кражи. Нашествие цыган-попрошаек. Работник жилищно-коммунального хозяйства провалился в канализационный люк и погиб. Три дачи обворованы, две сожжены. Задержан мошенник, выдававший себя за контролера. После столкновения маршрутного такси и троллейбуса номер пять состоялась драка с участием водителей маршрутного такси и троллейбуса номер пять (в слове «состоялась», использованном журналистом, чувствовалось спокойное удовлетворение человека, который заплатил за билет, и спектакль оправдал его ожидания).

Илюшин в изумлении перепроверил, те ли подшивки ему выдали. Это по-прежнему были новости Щедровска.

Что за чертовщина!

«Мне необходима статистика правонарушений за несколько лет», – сказал себе Макар. Однако он чувствовал: в этот раз журналистам можно верить. На разный мотив, но они пели общую песню: это была ода городу, который выстоял в войне и зажил тихой провинциальной жизнью.

Ни одного громкого убийства за первые три месяца две тысячи седьмого.

Ни одной стычки банд в ресторане, принадлежащем (о, по слухам, всегда только по слухам) вору в законе.

Ни одного изуродованного тела, найденного собачниками или детьми, игравшими в лесопарке.

Все стихло.

5

– Остановка «Живописная», – объявил вагоновожатый.

Бабкин был единственным, кто сошел. Трамвай, прозвенев, уехал, по дуге объезжая овраг, и Сергей неспешно двинулся по широкой обочине, вдоль которой синел цикорий.

Овражный был никаким не районом, а деревней, клином врезавшейся в город. Высотные дома сдвигались все теснее. Тень от одной из ближних новостроек протянулась почти до огорода; среди вилков капусты торчало растрепанное пугало.

Он без труда нашел адрес, по которому были когда-то зарегистрированы Белоусовы. На звонок никто не открыл, и он отправился искать соседей. В третьем по счету доме его ждала удача. Из калитки выползла старушка с круглыми вислыми щечками в прожилках лопнувших сосудов и, опасливо глянув на Бабкина, спросила, чем может помочь. За ее спиной глухо и угрожающе заворчала невидимая собака.

– Сидеть, Казбек, – отмахнулась старушка.

Только теперь Сергей заметил на калитке предупреждающую табличку с оскаленной собачьей мордой.

– Доброго вам дня, – сказал он. – Я по объявлению. Пришел к вашим соседям, чтобы посмотреть жилье, а у них никого и нет. Не подскажете, во сколько они возвращаются?

– Парфеновы дом продают? – удивилась старушка. – Или вы хотите комнату снять?

– Не снять, купить. Хочу жену и ребенка перевезти сюда. Люблю, когда деревья вокруг и можно повозиться в земле…

– А ребеночку сколько?

Сергей застенчиво улыбнулся.

– Жена беременная, на шестом месяце.

Старушка оказалась словоохотливой. Как и ожидал Бабкин, услышав о шестом месяце, она оживилась. Мужчина, обсуждающий беременность супруги, вызывает у пожилых женщин понимание и симпатию. Он упомянул токсикоз – и получил пять народных рецептов избавления от тошноты.

– Но лучше всего – картофельный сок, – твердо сказала старушка. – Пару картофелин, только не магазинных, а честных, чтобы в земле росли, трешь и отжимаешь сок. Пусть жена по ложечке пьет раз в три часа. Но смотри, чтобы не натощак! Это проверенное средство.

Сергей рассыпался в благодарностях.

– Может быть, подскажете, какие дома вокруг еще продаются? Денег у нас, откровенно говоря, немного, боимся ошибиться с покупкой.

– А работаешь ты кем? – подозрительно спросила старушка.

– Мастером в вагоноремонтной мастерской, – не моргнув глазом, соврал Бабкин. – Все трамваи, наверное, через вот эти руки прошли.

Он с горделивым видом сунул ей под нос большие, совершенно чистые ладони. «Сейчас бабулька как скажет: «Карп, ты на руки его посмотри! Из него водила как из Промокашки скрипач!», – и кранты. Еще собаку науськает».

– Хорошее дело, – одобрила старушка. – Я на «пятерке» к окулисту езжу.

Бабкин прикинул, не добавить ли что-нибудь про настигшую его близорукость, но решил, что нужно знать меру. Если хозяйка не прониклась беременной женой и наладчиком трамваев, дефектами зрения ее не прошибить.

– Пойдем, расскажу, где у нас лучше дом покупать. – Старушка распахнула калитку. – У нас ведь такой народ хитрющий! Продают участки почти что на самом склоне. Ты подумай: там земля сползает каждый год, а они – продавать! Вот так купишь, а проснешься однажды в овраге.

Она тоненько захихикала.

– Буду очень признателен, – сказал Бабкин и осторожно шагнул за ней.

«Где ты, Казбек?»

С крыльца, переваливаясь по ступенькам, съехала шерстяная колбаса и затормозила о кроссовки Бабкина. При ближайшем рассмотрении колбаса оказалась метисом таксы. Она села на попу, подняла морду к небу и исторгла из своего нутра, как из трубы, тот самый басовитый рык, который Сергей слышал из-за забора.

– Иди на место, Казбек, – приказала старушка и бесцеремонно отпихнула потомка таксы ногой.

Бабкина усадили на скамейку под навесом.

– Ты, значит, хочешь прикупить парфеновский участок…

Сергей изобразил замешательство.

– Меня одно смущает… Я слышал, в этом доме кого-то убили. Мне-то некритично, но вот жена… ей сейчас не нужно нервничать, сами понимаете.

Старушка вздохнула и понурилась. Ее щечки опали, точно сдувшиеся мешки. Такса приковыляла и легла рядом. Бабкин мог поклясться, что на длинной седой морде написано сочувствие.

– Не просто убили! Убили, а дом спалили. Тот, что сейчас, отстроили Парфеновы… Пустые люди, сказать по правде! Помочь не помогут и слова доброго не скажут. Белоусов был совсем не такой человек. И семья у него была замечательная. От той семьи только младшая девочка и осталась, Наташенька. Она мне до сих пор шлет письма по праздникам. «Милая моя Вера Павловна!» – пишет…

Такса тихо проскулила под скамейкой.

– Что с ними случилось? – с непритворным сочувствием спросил Бабкин.

Старушка промокнула глаза платком.

– Сергей Яковлевич большой души был мужчина. Через доброту свою пострадал. Он работал, сынок, мастером, вроде тебя. Вот говорят иной раз, что земля стоит на черепахе и трех слонах… Я тебе так скажу: земля стоит на таких, как он. Я сейчас жалею, что при его жизни ему мало хорошего говорила, но он был человек сдержанный, к сантиментам не расположенный. При этом отзывчивей его я, пожалуй, никого не знала. Кто только к нему ни шел! Он и работу подыскивал для знакомых, и деньгами помогал, хотя сам вовсе не на золотом сундуке сидел! Двоих детей воспитывал без жены и, считай, почти что усыновил третьего.

– Почему почти? – Бабкин не сводил с нее глаз.

– Его сын, Максим, крепко сдружился с одним детдомовским мальчиком. Сергей Яковлевич принимал его у себя как родного. Уж не знаю, собирался он оформить документы на Антона или нет, но они все делали вместе. У Наташи в классе объявили выставку поделок, а она в то время читала «Алые паруса»… Знаешь такую книгу?

– Фильм смотрел, – сказал Сергей.

– Я тоже – фильм. Ах, какой там Лановой! – Она восхищенно всплеснула руками, забыв про слезы. – А Вертинская? Это же талия, боже мой! У меня в мои одиннадцать лет не было такой талии! Но, между прочим, ты, милый мой, чем-то похож на Ланового, – добавила она вдруг, взглянув на сыщика. – Тебе никогда не говорили?

Бабкину говорили, и не раз, что он похож на самца гориллы. Иногда в сравнениях фигурировал медведь, чуть реже – тролль и гоблин. Трезво оценивая себя, он вынужден был признать, что во всех этих сравнениях имелась большая доля правды.

Он проглотил едва не высказанное вслух предположение, что старушке следует чаще посещать окулиста, и лишь поблагодарил за лестное сравнение.

– О чем я говорила? Ах, фильм, да-да… Сергей Яковлевич задумал смастерить из дерева корабль с алыми парусами. Я помню, советовался со мной, чем их красить, почему-то ему не хотелось покупать готовую ткань в магазине… Они с мальчиками столько деталей к нему вырезали! Я, бывало, загляну к Белоусовым, а они втроем сидят, трудятся… Вот такусенькие лодочки сохли на верстаке! – Вера Павловна показала пальцами расстояние с горошину. – А потом они по книжкам вязали… как это называется… из канатов?

– Снасти?

– Верно. А человечков, то есть матросов, делали Петя и Илья, тоже друзья Максима. Ух, пройдохи! Но вообще-то плохого я от них ничего не видела. Хорошие ребятки, если уж так-то, начистоту. Где уж они сейчас – бог весть! Подумать только, что все, все сгорело! И гараж, и корабль, и Наташины книжки – все!

Бабкин вспомнил выжженную землю на месте дачи в Арефьеве и молча кивнул.

– А виноват был в этом один исключительный мерзавец! Его нужно было гнать в три шеи, проклятого уголовника! Но Сергей Яковлевич безотказный же был.

– Что за уголовник? – напряженно спросил Бабкин. Сильнее всего он жалел, что нельзя достать блокнот или хотя бы включить диктофон. Вера Павловна, хоть и приписала ему сходство с актером Лановым, могла заметить, что ведется запись; он отлично знал, что у таких старушек подслеповатость избирательна.

– Он работал когда-то вместе с Сергеем Яковлевичем, но стал употреблять… ну, вы понимаете… – Старушка изобразила что-то странное над рукой.

– Наркотики? – догадался Бабкин.

– Да. Его уволили, потом он вел себя безобразно – дрался, воровал… В конце концов его посадили в тюрьму. Лучше бы он там и сдох! – с внезапным ожесточением выпалила она. – Ох, прости меня, Господи!

Она мелко перекрестилась.

– Если бы не я, ходить бы ему, проклятому, на свободе. Я его видела. Вечером он зашел к Белоусовым и стал клянчить у Сергея Яковлевича денег. Если бы Максим был дома, может, он бы его прогнал! Или хоть испугал бы. А Наташенька за несколько дней до этого уехала к тетке в Кострому. Сергей Яклич с ним разговаривал на улице, а я подглядывала через щель в заборе. Белоусов ему строго так говорит: не с того ты, Дима, начал! А этот мерзавец отвечает: я уже конченый человек, мне начинать поздно, осталось только помереть. Белоусов ему: ну, помирай, раз так. Тут у меня дома телефон зазвонил, я побежала ответить, а когда вернулась, наркоман этот уже уходил. Кто же знал, что ночью он вернется. Я слышала, как он постучал в дверь: звонить не стал, видно, боялся разбудить соседей. Но у меня хороший слух. Я села возле окна, задремала… Проснулась – батюшки мои, горит! И потом милиция сказала, что было убийство и поджог. Он ударил соседа моего по голове, это уж потом на суде рассказали. И сразу насмерть.

6

– Белоусова убил наркоман, только что освободившийся из заключения, – с порога сказал Бабкин, войдя в номер. – Его опознала соседка, которая слышала их разговор с хозяином и видела, как убийца вернулся в дом поздно ночью. Кроме того, у него нашли вещи Белоусова. Одежда, сотовый телефон, что-то еще – она уже не помнит. Дело самое типичное. Удивительно другое: после той ночи старушка больше никогда не видела Максима Белоусова. По ее словам, никто не видел. Я не верю в такие совпадения.

Илюшин хмыкнул.

– Ты не поверишь еще больше, когда я скажу тебе, что совпадений было три.

Он рассказал об ограблении инкассаторов.

Бабкин поставил на стол бородатую фигурку, унесенную из дома Бережковой. Выражение лица у человечка изменялось в зависимости от освещения, ухмылка приобретала то сардонический, то снисходительный оттенок. Изредка, как сейчас, человечек улыбался сочувственно.

– В порядке бреда, – сказал Сергей. – Что, если был еще один участник ограбления, и это старший Белоусов?

– Ты хочешь сказать, события после нападения выглядят так, будто вся семья была в чем-то виновата? И последней возмездие настигло младшую дочь?

– Нет, так я сказать не хочу, – язвительно отозвался Бабкин. – Вот это свое «возмездие», «события» и прочую, как бы выразиться, патетику оставь при себе. А я всего лишь имею в виду, что одного грохнули, второй исчез, а третью вроде как пытались убить. Может, Мансуров что-то узнал? Например: отец ворует деньги, половину отдает сыну, половину дочери. Сын бежит и больше не возвращается. Дочь прячет купюры. А затем муж решает их присвоить.

– Тогда зачем убивать?

– Не хотела делиться.

Илюшин усмехнулся, и Сергей вдруг заметил, что между ним и маленьким темноглазым бородачом имеется отдаленное сходство. Некая насмешливая безмятежность, отстраненность, пролагавшая между ним и всеми остальными огромную дистанцию. Он решительно отвернул бородача лицом от себя, сожалея, что не может проделать то же самое с Илюшиным.

– То, что случилось с Белоусовыми, не выглядит как истребление семьи. – Макар придвинул стул и сел напротив. – Девушка переехала в соседний город и безбоязненно, по всей видимости, жила там, хотя найти ее не составляло труда. На трупе старшего Белоусова не было найдено следов пыток. Если бы хотели узнать, куда он спрятал награбленное, его бы мучили. И, наконец, сама фигура Белоусова-старшего как грабителя инкассаторов вызывает у меня большие сомнения. Последнее – не аргумент, психологический портрет к делу не пришьешь, если это не дело о серийном убийце, но в нашем случае я бы не сбрасывал его со счетов.

Сергей задумался, глядя в спину бородачу.

– Знаешь, а ты прав, – нехотя признал он. – Сергей Белоусов младше моей старушки, Веры Павловны, на много лет, однако она ни разу не назвала его по имени, только по имени-отчеству. А ко мне с первой фразы фамильярно обращалась на «ты».

– Это не старческая бесцеремонность, а что-то вроде умиленности по отношению к младшим, – поправил Илюшин. – Она тебя своим «ты» выделила и обласкала, а ты не оценил.

– После разговора с ней я прогулялся по району, побеседовал еще кое с кем… Представился журналистом, который собирает информацию о давнем убийстве. Все характеризуют Белоусова как основательного, порядочного, хозяйственного человека, заботившегося о сыне и дочери.

– Вряд ли под маской овцы скрывался лев, – задумчиво сказал Макар, – хотя ничего нельзя исключать. Итак, мы знаем, что старший Белоусов привечал Мансурова, что тот дружил с его сыном, который исчез после смерти отца, и что в день убийства произошло ограбление инкассаторской машины. Нам нужен следователь, который вел дело о нападении. И тот, который расследовал убийство.

– Старушка упоминала еще два имени, – вспомнил Сергей. – Илья и Петр. Это друзья пропавшего брата, а значит, и Мансурова. И тренер говорил о некоем Пронине, помнишь?

Илюшин открыл планшет.

Бабкин достал блокнот.

– Сейчас два. – Макар посмотрел на часы. – Я постараюсь успеть в школу, где учились Белоусовы: если повезет, найду учителей, которые их помнят. А ты пока попробуй отыскать выходы на местную прокуратуру. Оперативники, следователь – не мне тебя учить.

– Вот именно, – буркнул Бабкин и взялся за телефон.

7

Щедровск

Лето 2004


Дом Белоусовых стоял в частном секторе, в районе, который назывался Овражным. По городу давно ходили слухи, что все хибары, разбросанные по краю оврага, собираются снести, безымянную речушку на дне засыпать и выстроить современный микрорайон со сквером и спортивной площадкой. Год за годом против этого проекта насмерть вставали геологи, твердя, что местные почвы не пригодны для многоэтажек: все осыплется, а сквер с площадкой сползут в реку. Пока велись кабинетные бои, жители безмятежно растили огурцы, дворняги сторожили дворы, кошки шныряли в зарослях ромашек – жизнь шла своим чередом.

«Завтра будет дуть завтрашний ветер», – философски отвечал Белоусов-старший, когда с ним пытались заговаривать о мрачных перспективах расселения. Сергей Яковлевич считал, что обсуждать еще не состоявшееся несчастье могут только люди, у которых много свободного времени. Иными словами – бездельники.

Бездельников Сергей Яковлевич не любил.

Наташу и Максима он растил один. Его жена умерла, когда девочке было два года. Белоусов вопреки предсказаниям соседей больше не женился, хотя непьющему работящему мужчине найти себе подругу не составило бы труда. Его одиночество объясняли тоской по покойной Светлане; правда состояла в том, что Белоусов был человеком привычки. Сначала он привык жить с женой, потом ему пришлось привыкать жить без жены. Он полагал, что выпавших на его долю серьезных перемен уже хватит.

Хозяйство они вели втроем. Белоусов завел дома порядки, близкие к армейским: вставать по команде «подъем», заправлять кровать за минуту; по теплому времени года все трое обливались ледяной водой из колодца, зимой пробегали два круга босиком по снегу. В туалете висел график мытья сантехники, в кухне – календарь, где были размечены вахты у плиты. «Дело женщины – готовить, дело мужчины – добыть продукты!»

Авторитет отца был непререкаем.

Из Белоусова мог бы выйти обыкновеннейший деспот, один из тысяч самодуров, вымещающих недостаток власти в большом мире на собственной семье; мелочный тиран, ничтожество которого бросается в глаза всем, кроме подданных.

Его уберегла от этой участи горячая любовь к детям.

Сергей Яковлевич осуждал откровенную демонстрацию чувств. Он никогда не говорил сыну, как сильно восхищается им, и совсем не имел слов, чтобы выразить дочери свое обожание. Но он проводил с ними все свободное время. Когда в десять лет Максим захотел научиться вязать, Сергей Яковлевич самостоятельно, шаг за шагом, освоил самоучитель и терпеливо объяснил сыну, как управляться со спицами и клубками. Вместе с детьми он клеил поделки для школы, разбирал и собирал заново мотоцикл, шил фартук для Наташиных уроков труда и помогал Максиму с математикой.


Мансуров сразу подкупил его тем, что попросил разрешения участвовать в субботней уборке.

– Хотим пойти с Максимом на соревнования, поболеть за наших, – признался Антон. – Я могу полы помыть, ковры выбить… Вчетвером быстрее управимся.

И действительно ползал с мокрой тряпкой, старательно оттирая паркет и выливая грязную воду под куст калины.

– Батя у тебя офигенный, – сказал он позже Белоусову. – Не то чтобы я хорошо разбирался в отцах, но твой – крутой.

Однажды Дидовец спросил Мансурова, отчего его не усыновили.

– Я рассказал про тебя своей тетке, – сказал Петька, когда они возвращались от Белоусовых, – она говорит, домашних ребят обычно сразу разбирают. Во-первых, жалеют, а во-вторых, они меньше болеют… Ну, в смысле, головой болеют. Тебя не хотели забрать?

Антон пожал плечами.

– Много раз. Пять или шесть точно. Пока Гусыня не убедилась, что из ее затеи пристроить щеночка в добрые руки ничего не выйдет, она устраивала для меня встречи со всеми желающими.

– А ты отказывался?

– Естественно.

– Почему? – изумился Дидовец. – Плохие люди попадались?

Мансуров снисходительно усмехнулся:

– Хорошие. Но мелкие. Как тебе объяснить… Видел райские яблоки?

– Райские? А, китайку! Естественно.

– Она красивая на вид, но есть ее невозможно, в ней ни вкуса, ни запаха. Те люди, которые хотели взять меня в семью, были как китайка. И потом, знаешь, это же рынок…

– В смысле?

– Ты выбираешь, тебя выбирают. А эти приходили самодовольные, гладкие: осчастливить решили сиротку! – Мансуров заговорил жестко. – Меня не надо осчастливливать, как-нибудь обойдусь. Бесили они меня дико, по правде говоря.

– Ты им так и говорил?

– Зачем? Дурачком прикидывался.

– Сказал бы правду, – подал голос Белоусов.

– Правду, Максим, надо заслужить.

8

Петя Дидовец очень рано додумался до правила: запоминай хорошее, плохое само запомнится. Воображение у Дидовца было отличное, хотя об этом никто не знал. Так что он мысленно вкрутил в свою голову под куполом черепа яркую лампочку, и когда оказывался в ситуации, которая в будущем могла стать отличным воспоминанием, дергал за шнур. Лампочка вспыхивала, озаряя происходящее дополнительным светом – специальным, ярко-синим. Теперь Петька мог быть спокоен: событие не исчезнет и не поблекнет. Что может быть хуже, чем жухлое воспоминание!

Когда лампочки не было, а мама была, она водила Петьку в кафе «Пингвин» и там покупала ему столько мороженого, сколько ему хотелось. Сил у Петьки хватало в лучшем случае на три шарика, а заказывал он всегда шесть и последние доедал, уже не чувствуя вкуса. Но запах долго оставался с ним: тертый шоколад с орехами, молотый кофе, что-то восхитительно приторное и безумно вредное, чему он не знал названия, но подозревал, что так пахнет сам дух кафе – Пингвин. Днем, при посетителях, он невидим, а ночами, когда двери заперты и погашен свет, снежно-розовый Пингвин с шоколадными крыльями переваливается по искрящимся холмам мороженого, и темно-коричневые глазки его сверкают, как кусочки ягод в «вишнево-земляничном», о котором мама всегда говорит «химическая дрянь», а продавщица смотрит на нее так, словно единственная химическая дрянь здесь – это мама. Дидовец, впрочем, понимал продавщицу. Ему и самому было обидно за мороженое. Здесь продавалась не дрянь, а волшебство, о чем большинство взрослых не догадывалось.

В детстве волшебство может принимать любой облик. Это для взрослых чудо должно быть прямолинейным и недвусмысленным, как надпись ПОДАРОК на упаковке с подарком, а ребенок разглядит его во всем.

Петя великодушно прощал мамину слепоту. Он был горячо благодарен за то, что раз в год она все-таки соглашалась привести его в чудесное королевство Пингвина.

Вскоре после маминого отъезда кафе закрылось. Тетя Люда говорила, что мать уехала «на севера´», и Пингвин тоже представлялся Пете на севера´х, под мерцающим сиянием полярного неба. Но вот беда: воспоминания о мороженом начали гаснуть. Дух кафе уходил все дальше по бесконечному снегу и уносил с собой Петины сокровища. Яркий, как гуашь, цвет мороженого в металлических поддонах бледнел и таял. Круглое движение ложки, скатывающей шарик из пластичной волны, замедлилось, а потом и вовсе остановилось. И даже вкус пропал. Осталась какая-то невнятная сладость на языке.

Петя страшно рассердился. Не так много у него было воспоминаний о матери, чтобы за здорово живешь отдавать одно из них.

Так что он придумал лампочку.


Однако иногда лампочка не срабатывала.

Летом две тысячи четвертого года Петя Дидовец был уверен, что запомнит кривые улицы, залитые солнцем, и топот трех пар кроссовок, когда с Ильей и Максом они бежали от дома Белоусова вниз по обрыву, и драку, в которой его запросто могли убить, и похвалу тренера на занятиях по вольной борьбе.

Но, обращаясь много лет спустя к собственной памяти, он снова и снова видел футбольный мяч номер три.

9

Петя с детского сада был толстяк. Толстяк никогда не бывает просто толстым. Он всегда еще жиртрест, пром-сосиска-комбинат, жирдяй, бегемотина, пузо, бочка, толстожопик и «ты чо, беременный?». Впереди Дидовца ждали куда более тяжкие испытания, чем выдумывать в сотый раз остроумный ответ на вопрос о беременности, и Петя это прекрасно понимал.

Испытаний Дидовец не хотел. Испытания хороши в художественных книгах. А первокласснику, учащемуся школы номер двадцать три, они совершенно ни к чему. Пакет со сменкой, болтающийся на проводах, никого не закалит и ничему не научит, разве что у тетки прибавится опыта в отвешивании подзатыльников; но Петя был уверен, что она и без того достаточно практикуется.

Он попробовал быть худым. У него не получилось. Для этого требовалась либо большая сила воли, либо постоянный страх. Силы воли у Пети было недостаточно, а бояться после того, как его друзьями стали Шаповалов и Белоусов, он почти перестал.

Следовало изобрести что-то другое.

Постепенно Дидовец пришел к мысли, что уязвимость можно превратить в броню. Но что предпринять, чтобы беззащитное голое брюшко, подставленное врагу, защищало его, Петю? Как превратить изначальное поражение в свою победу?

Найти ответ на этот вопрос Дидовцу помогла четырехлетняя девочка.

Петя возвращался из школы, когда услышал детский плач. В дворовой песочнице сидел одинокий ребенок и хныкал, уткнувшись в ладони.

– Эй, ты чего ревешь?

Девочка подняла к нему заплаканное лицо.

– От меня мама усла! Обиделас! Сказала, я глупая. Я дуя!

– От меня тоже ушла, – не задумываясь, ответил Петя. – Только я не дурак. И ты не дура. Хочешь, докажу?

Девочка шмыгнула.

– Докази.

В следующие два часа Петя Дидовец, не имевший прежде дел с маленькими детьми, совершил невозможное: он на всю жизнь привил девочке Вите стойкую уверенность в том, что она умна и прекрасна. Никто и никогда не обращался с ней с таким учтивым восхищением. Никто и никогда не строил с ней из песка таких замков. Незнакомый взрослый мальчик играючи поменял звучание нот первой октавы и каким-то образом наложил запрет на дополнительное вмешательство.

Никогда не угадаешь, кто из встречных окажется твоим настройщиком.

Дидовец оказался в своей стихии: он разливался соловьем, шутил (с поправкой на возраст собеседницы), рассыпался в комплиментах – совершенно искренних, с учетом того, что девочка возводила стены наравне с ним и даже предложила несколько отличных инженерных решений. Петя никому бы не признался, но он провел время в ее компании лучше, чем с друзьями.

Напоследок они выкопали в четыре руки ров вокруг замка и заполнили его листьями. В листьях, веско сказал Петя, водятся жучки. Враг сможет переплыть ров, если там будет вода, но жучков ему не победить.

Когда мать Виты, устав наблюдать за игрой в окно, возвратилась к песочнице, Петя отряхнул школьные брюки и вежливо попрощался.

– Неужели тебе было с ней интересно? – Женщина удивленно разглядывала пятиклассника, выражавшегося с обходительностью взрослого.

– Как же с Витой может быть неинтересно? – в свою очередь, удивился Петя. – Она замечательная! Пока, Вита!

Девочка подлетела к нему, с силой обняла и уткнулась Дидовцу в живот.

– Ой! Ты как наш кот Плюша! Мягкий и уютный!

В голове Пети без всякого его осознанного участия сверкнула не обычная лампочка, а люстра в тысячу ватт. Обнимавший его ребенок, шум машин на соседней улице, теплый летний вечер – воспоминание засияло, как новогодняя елка, навсегда оставшись в памяти.

Кроме него, остались слова. «Мягкий и уютный. Как кот».

Петя Дидовец понял, кто отныне будет его ролевой моделью.


Он начал иронизировать над своей полнотой. «Толстопузы атакуют!» – кричал Петя, кидаясь в шутливую драку. На его свитере поблескивал значок с изображением борца сумо.

При этом он двигался плавно, научился громко мурчать, подражая коту, и на Новый год приходил с нарисованными усами. Постепенно ассоциация «Петька – кот» закреплялась в коллективном бессознательном.

И это было хорошо. Кот – славное животное. При этом далеко не безобидное.

Иногда Дидовец показывал зубы. Уродливому пареньку из параллельного класса, крикнувшему ему в спину: «Жиртрест», он лениво ответил, не оборачиваясь: «Я бы тебя обидел, но природа за меня уже постаралась».

«Мягкий, милый, но с когтями». Петя больше не выходил из образа.

10

Так вот, мячей было три.

Первый порвался через две недели ежедневных игр. Второй разодрала собака.

Третий купил для их компании отец Белоусовых, и это был самый крутой мяч из всех, которыми они играли.

Максим сказал, что он приносит им удачу. На самом деле они попросту больше тренировались.

В июле Дидовец стал замечать, что Антон Мансуров все чаще становится капитаном команды их соперников. Петя, Илья и Макс всегда играли на одной стороне. Поначалу, когда Антон только появился, он присоединялся к ним. Так было до тех пор, пока…

Пока не случилась стенка на стенку.

Что-то изменилось после этого. Некоторые перемены Дидовец лишь смутно ощущал, как ощущает турист смену ветра на море, не понимая, принесет ли он бурю или затишье. Но другие были видны.

Мансурова все чаще выбирали капитаном «девятки» – команды, наполовину состоявшей из жителей длинного, как поезд, дома номер девять. Если бы Дидовца спросили, зачем Антон соглашается, тот бы ответил, не задумываясь: «Ну, вы же знаете Антоху – он любит быть главным». Ему потребовалось время, чтобы заметить: Мансуров вступает в игру лишь тогда, когда место капитана дворовой сборной занимает Шаповалов.

Двадцать пятое июля. Пять часов вечера. Над школьным стадионом разносятся выкрики, ругательства, удары по мячу звучат упруго и зло. «Девятка» играет против сборной.

Футболистов редко пускали на территорию школы. Дидовец потом не мог вспомнить, почему именно в тот день им все-таки разрешили игру. Смена площадки привела всех в возбуждение, к тому же на лавках потихоньку стали собираться болельщики.

Игра обрела зрителей. А где зрители – там совсем другая игра.

Дидовец понял это не сразу. Он лишь успел осознать, что их атака раз за разом захлебывается.

Антону нужна была победа. Он не мог допустить, чтобы команда, которую он возглавляет, проиграла на глазах у всех. Петя запоздало сообразил, что выбери они любого другого капитана вместо Шаповалова, «лазарет» не был бы заполнен выбывшими игроками его сборной.

Мансуров играл жестко. Он вел своих в контратаки, использовал ложные маневры, он пробивал оборону противника, но главное, использовал грязные приемы. Нападающего вывели из строя, «случайно» ударив его локтем в нос. Полузащитник, хромая, ушел с поля после того, как ему отдавили пятку. Дидовец чувствовал, что близится его очередь.

Ни один матч не приближался к этому по накалу страстей.

– Прекратите безобразие! – крикнул кто-то из зрителей после очередного пополнения «лазарета».

Но что-то нашло на мальчишек в тот вечер. Безумие сгустилось в воздухе над школьным двором. Кажется, даже если кого-нибудь вынесли бы с поля мертвым, игра все равно продолжалась бы.

Сборная Шаповалова ухитрялась раз за разом сравнивать счет. Мансуров был яростнее, Шаповалов – быстрее и техничнее. За десять минут до конца последнего тайма нападающий «девятки» забил гол под горестные крики с трибун и дружный вопль сборной.

– Счет: восемь-семь! – сообщил рефери.

Кто-то рядом с Петькой выругался матом. Они были вымотаны, они работали мальчиками для битья и все равно ухитрялись держаться, хотя никто из них не был готов к такой борьбе.

И вот – пропущенный гол.

Белоусов давно сидел на скамейке, потирая ушибленную лодыжку. Дидовец с радостью присоединился бы к нему, но бросить Илью и прослыть трусом он не мог.

Так что они продолжали играть.

Пять минут до конца.

Четыре минуты.

Три.

Две.

Исход матча был ясен всем.

Оставалась одна минута, когда один из нападающих сборной, ловкий шкет по фамилии Пронин, сделал обманное движение: развернулся вокруг своей оси и диагональной передачей отправил мяч Шаповалову. Защитники «девятки» кинулись на перехват.

Но было поздно. Две команды, одна с восторгом, вторая с ужасом, наблюдали, как крученый летит в сторону вратаря.

Это был коронный удар Ильи: «мертвый мяч», направленный с огромной силой в верхний левый угол ворот.

Отбить «мертвый» почти невозможно.

Голкиперу и не удалось.

Мяч просвистел под штангой, не задев ее, и запутался в сетке.

Секунда ошеломленной тишины – а затем от дружного вопля вздрогнули окрестные дома.

– Ур-ра!

Судья надрывался, извещая о том, что матч закончился ничьей, но его никто не слушал. Победила сборная Шаповалова. Это понимали все.

Мансуров хотел пожать ему руку, но к Илье уже было не пробиться. Его пытались качать, а когда это не получилось, повалились на траву и хохотали, лупя друг друга по спинам. Таких побед у них еще не было. Шаповалов вчистую обыграл защиту Мансурова и закончил матч идеальным голом.

11

Болельщики давно разошлись. На стадион опустились сумерки. Дидовец, сидевший на траве, заметил на верхней скамейке мужскую фигуру. Последний одинокий зритель почему-то не уходил, хотя поле почти опустело. Никого не было вокруг, только трое друзей: Илья, Макс и сам Дидовец. Белоусов все не мог успокоиться, твердил, что мяч все-таки оказался счастливым, и целовал его в кожаный бок. Илья валялся на траве, закинув руки за голову.

А Петя рассматривал человека на трибунах.

Что-то неуловимо знакомое было в его фигуре, в смазанных сумерками чертах лица. Пока Дидовец пытался вспомнить, где мог его встречать, мужчина поднялся и ушел, явственно прихрамывая.

«Потом вспомню», – сказал себе Петька и забыл.

12

Несколько дней спустя Мансуров сказал, что может взять автограф у Кравченко. В эту минуту он швырял гальку с обрыва, и слова упали так же небрежно, но Дидовец, Белоусов и Шаповалов уставились на Антона, как будто на их глазах он только что заставил камешки повиснуть в воздухе.

– Он не дает автографов, – наконец сказал Белоусов.

Петька и Илья кивнули.

Алексей Кравченко был легендой Щедровска. Он играл за сборную России по футболу, но в две тысячи первом году в товарищеском матче с Грецией получил травму колена. Больше на поле Кравченко выйти не смог. Его история стремительного взлета и такого же стремительного падения была известна любому жителю города старше восьми лет. Кравченко был гордостью, «нашим гениальным мальчиком», и хотя травму он получил в результате несчастного стечения обстоятельств, почти официально считалось, что ее виновник – опытный футболист, убоявшийся конкуренции. Имя футболиста произносилось пониженным голосом и каждый раз менялось, так что почти вся сборная России в свое время поучаствовала в заговоре против Кравченко.

Словом, Щедровск был обижен за своего героя.

Что собой представляет сам Кравченко, никто толком не знал. Он всегда был стеснительным, а после ухода из спорта окончательно замкнулся. Поначалу, после возвращения футболиста в родной город, его таскали по официальным мероприятиям, как свадебную куклу на капоте. Кравченко произносил чужим голосом чужие слова, иногда косясь на бумажку, ему искренне аплодировали, и у зрителей оставалось ощущение причастности к великому.

Но вскоре все прекратилось. Кравченко отказался выступать на очередном празднестве. Он получал небольшую пенсию от города, и негласный общественный договор предполагал, что именно ее и отрабатывает бывший футболист; однако когда Алексею намекнули, что от него ждут соответствующей благодарности, тот разогнал советчиков и отказался от денег.

Он никогда не давал интервью. Не участвовал в телепередачах. Не расписывался на футболках.

Заполучить его автограф мечтал каждый мальчишка в Щедровске, и каждый знал, что сбыться этой мечте не суждено.

И вот Мансуров сообщает, что знает, как это осуществить.

– Врешь, – беззлобно сказал Белоусов.

– Заблуждается, – поправил Шаповалов.

Дидовец промолчал. Он успел убедиться, что их друг таит в себе много сюрпризов.

После того матча, где Илья забил гол, все шло как обычно. Никто не припоминал Мансурову его свинского поведения; никто даже не был уверен, что оно действительно было свинским. Антон принес с собой новые веяния.

Да, с виду все шло как обычно. Но Дидовец знал: все они врут друг другу как заправские лжецы, прикидываются, будто ничего не изменилось. Однако что-то менялось прямо сейчас. Из факультатива по истории он помнил об урнах, в которые древние афиняне бросали камешки, черные или белые, голосуя за виновность подсудимого. Так что Петя понимал, что делает Мансуров. Может, со стороны это и выглядело как бессмысленное швыряние гальки в заросли крапивы, но в действительности минуту назад Антон опустил сразу дюжину белых камней в «урну прощения».

Автограф самого Кравченко! Да после этого Мансуров мог бы единолично устанавливать новые футбольные правила.

– В общем, я с людьми договорился, – по-взрослому сказал Антон. – В эту субботу у нас городской турнир. Кравченко придет, он сам попросил два билета. Не почетным гостем, а, типа, инкогнито. Я предлагаю подойти к нему с нашим мячом. Всем вместе.

Дидовец оценил великодушие Мансурова. Человек, способный получить автограф великого футболиста, готов был поделиться славой с товарищами.

«Мы. Вместе. Наш мяч».

– Думаешь, получится? – неуверенно спросил Белоусов.

– Пока не попробуем, не узнаем.

13

В субботу утром Макс последним пришел к спортивному клубу. На руках он бережно, как младенца, нес мяч, зачем-то завернув его в старую толстовку.

– Здорово! – Мансуров хлопнул его по плечу. – Кравченко уже там.

– Прямо так сразу пойдем? – заволновался Белоусов.

– Сначала турнир, балда!

Во время соревнований Дидовец смотрел прямо на борцов, но что происходит на матах, не видел. Его разрывали два желания. Петя страстно мечтал стать владельцем мяча, на котором расписался Кравченко. За обладание им он готов был простить Антону даже свой недавний страх на футбольном поле.

Но он понимал: если это случится, авторитет Мансурова вырастет до небес. Что-то в Петьке отчаянно сопротивлялось этой мысли.

Чем отчетливее он представлял этот новый мир, в котором его приятель стал тем человеком, ради которого сам Кравченко сделал исключение, тем больше ему становилось не по себе. Не то чтобы ему не нравился Антон… Он ведь заступился за Петьку, когда остальные просто пожимали плечами и посмеивались. Он поднял целый район на его защиту!

Дидовец приосанился, но тут же вспомнил идиота с монтировкой и сник.

Крутой парень Мансуров. А если станет еще круче…

Нехорошие картины рисовались Петьке.

Когда закончился турнир, он был в таком состоянии, что подумывал выхватить мяч у Белоусова и сбежать. Голос разума твердил, что быть другом Мансурова почетно и безопасно. Все знакомые пацаны будут локти кусать от зависти, узнав, что у них четверых теперь есть Мяч с Автографом. Можно договориться так: два дня его хранит у себя Макс, потом – Илюха, затем очередь переходит к нему…

Интуиция подсказывала, что допускать этого нельзя. Нельзя – и все. Или придет конец их безмятежной дворовой жизни, их дружбе, в конце концов. Никаких аргументов у трусливой интуиции не было вовсе, только одна паническая нота, на которой она и выскуливала жалобно свое предупреждение.

Подойти к Максу… Улыбнуться, обязательно улыбнуться, как будто это шутка! Взять мяч и бежать, но не к выходу, а к той двери, которая ведет в столовую… снаружи толпятся люди, они помешают, а из столовой есть еще один выход…

Петя обдумывал каждый этап своего побега с безысходностью человека, который должен выдернуть бабочку из-под подошвы туриста во времени и понимает, что шансы его ничтожно малы.

А ведь Антон наверняка бросится за ним. И от него-то не уйдешь.

«Может, швырнуть мяч в какую-нибудь кастрюлю на кухне? Что у них там… Суп, компот?»

– Все, пошли! – приказал Мансуров.

Петька поднял слегка безумный взгляд на друзей и обнаружил, что Антон крепко прижимает мяч к себе. «Не вырвать», – с ужасом понял он.

В кафе, куда они пробились через толпу, за дальним столиком, стоявшим на небольшом возвышении, сидел знаменитый Кравченко. Он был один.

«Успеть первым подойти к нему, – в панике приказал себе Дидовец. – Взять его чашку. Выплеснуть содержимое ему в лицо. Тогда никакого автографа».

Скандал, перспектива позора, страшное клеймо на ближайшие годы – все это отступило и стало неважным по сравнению с его задачей: не дать Мансурову добиться своего.

– Петь, ты чего, дрожишь, что ли?

– А? – Петька диковато уставился на Шаповалова. Его трясло.

– Слушай. – Илья положил руку на плечо Дидовцу. – В крайнем случае он нас пошлет. Ну и что? Как-нибудь переживем.

Шаповалов смотрел так участливо, что Петьке совсем поплохело. Он открыл рот, чтобы признаться, в чем дело… И увидел, что Антон, толкая перед собой Макса, уже пробился к футболисту. Теперь они стояли перед ним – оба высокие, красивые, широкоплечие – и несмело протягивали мяч, точно подношение божеству.

«Дин-дон!» – пробил колокол в Петькиной голове.

Рифленая подошва впечатала хрупкую бабочку в грязь.

– Наши-то уже там! – удивленно сказал Илья. – Пойдем скорее.

Дидовец не отрывал взгляда от Кравченко, надеясь, что тот коротко качнет головой, и тогда Антон с Максом попятятся, обернутся к ним с разочарованными лицами, и все будет хорошо. Но Кравченко уже поднялся.

Вблизи он оказался невысоким, белобрысым, с бесцветными ресницами и простоватым лицом. Мяч он взял, кивнул Антону как давнему знакомому, и Петька, подойдя, увидел, как у Мансурова засверкали глаза. На столе стояла чашка не с компотом, а с чаем, и Дидовец мимоходом подумал, что горячим чаем в лицо хорошему человеку плескать нельзя, да и плохому тоже, так что у него все равно ничего бы не вышло…

– Привет, ребята, – сказал Кравченко самым обычным голосом. – Найдется маркер?

Он почему-то смотрел на Шаповалова. И даже когда Илья, густо покраснев, сказал, что маркера у него нет, тот все равно не отводил от него взгляда. Вокруг поднялась суета, кто-то куда-то побежал, а Мансуров сказал очень вежливо и просто, но без всякого заискивания: «Извините, это мы ступили»; Кравченко спокойно ответил: «Ничего, найдется», но при этом продолжал разглядывать Илью.

Наконец принесли маркер. Вокруг стало тихо. Как будто не четверо мальчишек стояли перед неудачливым футболистом, а решалась чья-то судьба. Для Дидовца так оно и было, при том, что он толком не понимал, чья и в чем. Он застыл на месте, совершенно потерянный, и с удивлением поймал адресованную ему доброжелательную улыбку Кравченко.

В другое время Петя ни за что не забыл бы дернуть за шнур и включить свою лампочку. Но сейчас ему было не до того. Он предчувствовал, что больше всего ему захочется забыть этот день и этот момент.

– Чей это мяч? – спросил Кравченко.

– Общий, – ответил Мансуров. Дидовец без всякой зависти подумал, что он держится с футболистом как равный. И стоял Антон чуть ближе к нему: на полшага, не больше, но даже это малозаметное расстояние уменьшало дистанцию между ним и Кравченко.

– Давайте так… – Алексей сощурился, что-то прикидывая. – Завтра приходите сюда в это же время, приносите еще один мяч. Он будет общий. А этот, уж извините, будет конкретно чей.

«Так не говорят», – мысленно поправил Дидовец.

Кравченко зубами стащил с маркера колпачок и размашисто вывел на мяче: «ПОБЕДИТЕЛЮ».

– Держи.

Не веря своим глазам, Дидовец смотрел, как он передает трофей Шаповалову.

– Отличный был гол! – Кравченко улыбнулся и протянул ему руку.

Несколько секунд Илья остолбенело смотрел на его ладонь. Затем неуверенно пожал и вдруг просиял:

– Спасибо! Спасибо! Мы все в той игре забивали…

– Забивали, может, и все, – перебил Кравченко. – Но этот мяч – твой.

Какой-то мужчина в пиджаке пробился к ним.

– Все, господа хорошие, время истекло, нам с Алексей Иванычем тоже надо пообщаться…

Четверо друзей отошли в сторону. Шаповалов со счастливо-обалделым лицом таращился на мяч и даже украдкой потрогал надпись, словно не верил, что она настоящая.

– Вот это везука! – шепотом выкрикнул Белоусов. От избытка чувств он схватил Петьку за плечи и тряхнул так, что Дидовец клацнул зубами. – Один мяч Илюхе, второй – нам! Братва не поверит! Ух, Шаповалов, ну ты и счастливчик! А Кравченко-то каков! Офигенный чувак. Он в тебе за версту определил такого же, как он сам… Илья, ты великий, без дураков! Дашь автограф посмотреть?

– Он наблюдал за игрой, – медленно сказал Дидовец. – Я его видел. Только не узнал.

Макс не мог успокоиться. Он был как счастливый щенок, скачущий вокруг хозяина, он гладил то мяч по круглому боку, то Шаповалова и наконец обернулся к Мансурову:

– Антон, а ты чего молчишь?

Тот рассмеялся:

– Да ты слова никому не даешь вставить! Я вот думаю – где мы теперь второй мяч возьмем? Надо его найти до завтрашнего дня.

– Карманные распотрошу, – не задумываясь, ответил Белоусов. – И батя поможет…

– У меня вообще по нулям, но есть кое-какие идеи. – Антон дернул Петьку за рукав. – У тебя как с наличностью, Петь?

Дидовец не отвечал. Он следил за золотистой бабочкой: она вспорхнула с пола, присела на подоконник, а затем вылетела в сад и затерялась среди деревьев.

Глава 8

Анна Сергеевна Бережкова

1

По-моему, крыса начинает привыкать ко мне. Она больше не отбегает в угол при моем появлении, а сегодня и вовсе подошла к решетке и просунула через нее розовый нос. Она ждала яблока – и она его получила. А также кусочек морковки, которую я украла из холодильника.

Воровать оказалось несложно. Намного хуже дела обстоят с туалетом.

Я не могу спускать воду, когда семья вместе: они услышат и поймут, что в доме кто-то есть. Так что приходится улучать момент, когда все разбредаются по комнатам.

Вчера вечером кое-что произошло. Мансуров поужинал и заперся в кабинете, а я поняла, что мне срочно нужен туалет. В моем возрасте терпеть совершенно невозможно! Но занять уборную на втором этаже я боялась: вдруг Мансуров пойдет туда.

Спуститься вниз? Ох, как опасно! Можно столкнуться с Лизой или с Наташей… Однако выбора у меня не оставалось.

Когда я выходила из туалета, послышался топоток и в конце коридора мелькнула маленькая фигурка. Лиза промчалась мимо, не заметив меня… Так я решила, во всяком случае. Но когда кралась по лестнице наверх, снизу вдруг раздался голосок:

– Мама, ты где?

– В кухне! – немедленно откликнулась Наташа.

– Я думала, ты в туалете… Я видела тебя там.

– Ну, если ты зайдешь на кухню, то увидишь меня на кухне, – рассмеялась Наташа. – И получишь капустную кочерыжку.

Надеюсь, капустная кочерыжка заставила девочку забыть об этом происшествии. Но мне все равно не по себе.

– Хочешь поздороваться? – спросила я крысу.

Она обнюхала мои пальцы. Целую секунду мне казалось, что она меня укусит – верхняя губа у нее задергалась, открывая длинные резцы. Но ничего не произошло.

– Как насчет прогулки?

Я осмелела настолько, что открыла дверцу. К счастью, Мансуров меняет опилки. Ни секунды не сомневаюсь: он делает это не для того, чтобы бедный зверек жил в чистоте, а исключительно из брезгливости. Кому понравится проводить часы рядом с вонючей клеткой!

Вот почему я боюсь за своего маленького компаньона. В один ужасный день Мансурову надоест заниматься грязной работой. И что тогда?

Когда я просунула руку внутрь, обитательница клетки осталась на месте: не шарахнулась, не вздыбила шерсть, как она умеет. Я осторожно сжала пальцы вокруг тельца, оказавшегося упругим и очень длинным, и вытащила крысу наружу.

Какое удивительное ощущение – крысиные пальчики, легонько царапающие ладонь.

– Только не убегай, прошу тебя.

Я сделала для нее загончик из томиков Мандельштама, Блока и Цветаевой, и в этом поэтическом окружении она провела целый час.

2

Собственно, из-за крысы я первый раз догадалась использовать свой ноутбук. Он так и лежал в глубине шкафа, прикрытый Наташиной курткой; ясное дело, мне было не до монографии. К тому же все рабочие материалы сгорели вместе с дачей.

Бегая по лабиринту из книжек, крыса время от времени начинала почесываться. На спине у нее розовеет проплешина, которая явно ее беспокоит.

Панель зарядки мигала красным. Оставалось всего восемь процентов. Разумеется, убегая в лес, я не захватила с собой шнур питания.

Я вспомнила, что на столе в кабинете Мансурова стоит ноутбук такой же марки, что и у меня. Если зарядка подойдет к разъему…

И она подошла. Выпустив крысу гулять, я подключилась к вайфаю. Слава богам, Мансуров не защитил домашнюю сеть паролем! И слава мне! Без ложной скромности скажу, что я не самый безграмотный пользователь. Конечно, любой пятнадцатилетний юнец даст мне сто очков вперед. Но я все равно без конца хвалю себя за принятое когда-то решение.

«Чем ты старше, тем больше вкладывай в себя», – твердил мой дед незадолго до смерти. Я была юна, глупа, и его слова казались мне белибердой. Лишь годам к пятидесяти пришло понимание: дедушка имел в виду инвестиции в старость.

Теперь я знала: берясь за освоение нового навыка, двадцатилетние идут по равнине налегке, веселые и беззаботные; сорокалетние карабкаются в гору, пыхтя и ругая себя за то, что потеряли столько времени впустую; старики вроде меня упираются в отвесную стену и ошеломленно смотрят вверх, не веря своим глазам. Не вскарабкаться, не обойти.

В шестьдесят пять я попыталась учить французский. Но иностранные слова разбегались от меня, как муравьи от пожара. Ни одно правило не задерживалось в голове дольше суток. Итогом месячного пыхтения над самоучителем стали две фразы: «Ле рир дилят л’эспри», что значит «Смех расширяет разум», и «Фем боне ву короне»: «Хорошая жена стоит короны».

Я представила, как брожу по улочкам Монмартра, вооруженная этими премудростями, и расхохоталась. Ох, это и впрямь было весело! Если верить французам, мое сознание должно было расшириться, как Вселенная!

Не уверена, однако, стоило ли мучиться целый месяц, чтобы досмеяться до колик в животе.

Но французский был моей единственной неудачей. До него я овладела компьютерной грамотой и научилась вязать на спицах (говорят, это неплохая профилактика Альцгеймера), приохотила саму себя к балету, которого никогда в жизни не понимала, и освоила азы цветоводства. Ах да, и еще – оригами. Самое бессмысленное искусство из всех мне известных, но одно время я с большой ловкостью складывала птиц, собачек и прыгающих лягушат.

Кое-что мне удавалось лучше, кое-что хуже. Балет стал моей большой любовью. Я знаю особенности классической английской школы и пластику китайских танцовщиков, я пересмотрела весь репертуар Мариинского театра и Опера Гарнье (конечно, в записи). «Учись доставлять себе радость, – вот что имел в виду мой дед. – Наступит время, когда тебе это потребуется».

3

Закрыв ноутбук, я задумчиво посмотрела на зверька.

– Нам нужен хлоргексидин и кларитин, моя облезлая радость.

Что ж, походы в туалет на первом этаже я освоила; почему бы не разведать, где Наташа хранит аптечку.

Не знаю, как объяснить… Крыса придавала мне смелости. Я должна о ней позаботиться! Это, конечно, смешно: старуха, у которой всех друзей – кот, лиса да грызун. Хоть сказку пиши.

Если выйти на лестницу, слышно все, что говорят и делают внизу. Сегодня Мансуров не повел свою семью на прогулку, а собрал их в гостиной и устроил разнос.

Как он отвратителен в своем самодовольном занудстве!

– Я тысячу раз говорил тебе, чтобы ты прекратила прятать еду где попало! Говорил или нет?

– Я не прячу…

– Не смей врать отцу! Что это такое?

– Антон, не надо… – попыталась вмешаться Наташа.

– Тихо! Пусть она отвечает!

– Это фантик… – тихо отозвалась Лиза.

– А в фантике что?

Я не расслышала, что ответила девочка.

Лекарства почти наверняка хранятся в кухне. Успею ли я обыскать комнату и вернуться к себе до того, как Мансуров закончит выговор?

Шестнадцать ступенек, вниз, шаг за шагом.

Когда я пробралась на кухню, Мансуров уже орал:

– Выкинь это дерьмо, и чтобы я его больше не видел!

– Но, папа, это для фей…

– Сдохли твои феи! – рявкнул Мансуров. – Нету их, поняла?

Девочка заплакала.

Так: сковородки, кастрюли… господи, полиэтиленовые крышки! Куда их столько? Проклятая посуда позвякивает… Где же лекарства?

– А ты чего сидишь как немая? Давай, говори!

– Что говорить? – негромко спросила Наташа.

– Говори ей, что никаких фей нет! Это сказки для дурочек, а у нас умная дочь! Правда, умная?

Несчастный ребенок, думала я, стиснув зубы, несчастная крыса, несчастная женщина… Умная дочь плакала, Наташа молчала; я дернула, отчаявшись, дверцу настенного шкафчика, и на меня посыпались бинты.

– Лиза, не надо больше прятать еду, – сказала наконец Наташа бесцветным голосом.

Я лихорадочно запихивала бинты обратно. Тюбики, баночки, мази, кремы… Не уронить бы йод… Ну же, ищи! В доме, где есть пятилетний ребенок, не может не быть антисептика!

Вот он. А над ним – антигистаминное.

Всю пачку брать нельзя, да и не незачем; достаточно одной таблетки. Проклятый блистер шуршит так, что можно оглохнуть…

– Нет, про еду не надо. – Голос Мансурова стал вкрадчив и ласков.

Я рассовала по карманам лекарства и застыла. Что еще он хочет от жены?

– Объясни ей про фей, – потребовал он. – Видишь – она мне не верит!

Наташа молчала.

– Ну!

– Лиза, надо слушать папу. Никаких фей не существует.

– Мама, неправда!

Лестница: шестнадцать ступенек, вверх, шаг за шагом.

– Тебе сказали: нету их! Хватит дурить!

– Мама!

– Лиза, в самом деле…

– Нет! Я не хочу! – Первый раз за все время я услышала, как Лиза кричит.

– Не смей так разговаривать с родителями!

– Мама, скажи, что они живые! Скажи, скажи! Пожалуйста!

– Прости, милая… – прошелестела Наташа.

– Все, разобрались! – Мансуров был бодр и деловит. – Теперь можно и на прогулку. Наталья, собирайся! А ты с нами не пойдешь, ты наказана!

Когда за счастливой супружеской четой закрылась входная дверь, я сидела на лестнице и слушала доносящиеся из гостиной безутешные рыдания ребенка, у которого убили всех фей.

4

Крыса безропотно дала обработать свою плешь. И так же безропотно съела крошку от таблетки, которую я замаскировала в кусочке яблока.

– Посиди в домике, мой ангел.

Интересно, замечает ли Мансуров изменения в ее поведении? Она встречает меня, поднимаясь на задние лапы и просовывая мордочку сквозь прутья.

В ящике стола он хранит несколько блокнотов, в которых ничего не пишет, – такая же декорация для отвода глаз, как и книги. Там есть и блоки для записей с разноцветными листочками. Я оторвала не меньше половины. Для реализации моего плана мне понадобится много бумаги.

Великое дело – мышечная память. В ночи я сидела перед своим распахнутым шкафом, открыв ноутбук, чтобы экран освещал мое импровизированное рабочее место, и собирала из листков то, чему три года назад учила нас веселая розовощекая толстуха с красивым именем Матильда. Матильда Ивановна – ну не прелесть ли. После занятий ее встречал муж, смешной усатый человечек, а с ним трое сыновей-подростков и крошечная девочка, миниатюрная копия матери. Однажды в Дом культуры, где проходили занятия, влетела худая рыжеволосая женщина и крикнула радостно: «Мотя!» Наша Матильда Ивановна сразу стала для меня близкой и понятной Мотей.

Насчет бумаги я ошиблась. Пальцы отлично помнили свое дело, и к утру передо мной стояли шесть разноцветных сундучков с откидывающейся крышкой, каждый не больше спичечного коробка.

Утром семья Мансуровых в полном составе уехала в город, в кино. Только тогда я сообразила, что сегодня выходной. Воскресенье! Должно быть, Наташа уговорила мужа порадовать девочку… Но если я верно представила себе характер Лизы, ее не развеселят ни мультфильмы, ни диснеевские сказки.

Оставшись одна, я сообразила, что передо мной открывается простор для творчества. Лишь бы в подвале нашлись подходящие материалы…


Десять минут спустя я, не веря своему счастью, рассматривала банку с эпоксидной смолой. Впервые за все время меня переполняла искренняя благодарность к Мансурову.

Действовать надо было быстро.

5

Для возни с эпоксидкой у дедушки имелось специальное место: вручную сколоченный из обрезков досок стол и стул под навесом, подальше от дома. Бабушка не выносила запаха смолы.

Я тоже устроилась на свежем воздухе. Час езды до города, два часа в кинотеатре, час обратно – времени мне хватит с лихвой.

Из Наташиной аптечки я позаимствовала два шприца. В кухне отыскала палочки для суши и набор пластиковых стаканчиков и одноразовых тарелок.

– Вы-то мне и нужны.

Пилочка для ногтей, несколько камешков из цветочного горшка, белоснежная головка одуванчика – ее я накрыла чашкой, чтобы не унесло ветром, – и разноцветные бусинки, которые я без малейших колебаний срезала с Наташиной кофты, висевшей в шкафу.

Шприцами без игл я набрала смолу и отвердитель, вылила в пластиковый стаканчик. В нос ударил с детства знакомый запах. Смесь еще пузырилась, но я помешивала ее деревянной палочкой до тех пор, пока передо мной не оказался прозрачный жидкий мед.

Дедушка непременно использовал бы форму. Но у меня и без этого все получится.

На тарелку я выложила семена одуванчика, бусинки, самый красивый камешек и осторожно залила густеющим на глазах раствором. В ушах звучал дедушкин голос. «Не работай по жаре, Анюта. Видишь, как быстро схватывается?»

Мне это и нужно, дедушка.

Каплю уронить на бусинку. Каплю побольше – на одуванчиковый «парашютик». Жаль, у меня нет засушенных цветов! Однажды дедушка смастерил для меня кулон с лепестком розы. С тех пор я повидала много украшений, но среди них не было ни одного прекраснее того кулона.

Смола быстро отвердевала. Я сидела на каком-то ящике, подставив лицо солнцу, и чувствовала себя на удивление хорошо.

Когда капельки застыли окончательно, мне пригодилась пилка. Пришлось повозиться, чтобы обточить их, но в конце концов я с удовлетворением оглядела результат своей работы.

На то, чтобы скрыть все следы, ушло пятнадцать минут. В воздухе, правда, висел запах эпоксидной смолы, но я надеялась, что к возвращению Мансуровых он исчезнет.


Я успела пройти по саду. То, что мне требовалось, нашлось под корнями можжевельника: леукобриум – пушистый влажный мох, стебли которого похожи на крохотные елочки.

Ночью я бесшумно спустилась вниз, зашла в детскую. В комнате горел ночник. Бог ты мой, какое измученное личико было у ребенка даже во сне! Она с силой прижимала к себе старого игрушечного медведя – я слышала, как Лиза называла его Косей. Я постояла, глядя на бледную заплаканную девочку, положила свой подарок возле подушки и исчезла.


Хотелось бы мне видеть, как она нашла его. Как открыла утром глаза, повернула голову и заметила маленький голубой сундучок; как присела на постели, откинула крышку… Воскликнула ли она, увидев на ярко-зеленой подложке из мха прозрачный шарик с пухом одуванчика, волшебный шарик? Я знаю только, что она не позвала мать.

И еще я знаю, что утром она пела. Да что там – горланила вовсю и носилась по дому, смеясь! Наташа так удивилась, что померила ей температуру.

У меня еще пять сундучков. Еще пять подарков для Лизы от фей, благодарных за лакомства, оставленные в тайниках. Неоспоримо живых фей!

Пусть только кто-нибудь попробует их убить.

6

Арефьево

Лето 1956


– Идем, идем, веселые подруги! Страна, как мать, зовет и любит нас! Везде нужны заботливые руки и наш хозяйский теплый женский глаз!

Позавчера я так накупалась в пруду Лагранских, что охрипла на сутки. Бабушка решила, что причина – в мороженом.

– Две недели без десерта!

А я даже толком не смогла бросить в ответ с великолепным равнодушием: «Ну и пожалуйста, сами ешьте ваш пломбир!»

Зато на следующий день по радио объявили прогноз погоды: жара, жара до конца лета, а то и до середины сентября! От радости ко мне вернулся голос. Ур-раааа!

– Что ты вопишь как оглашенная? – ворчит бабушка. – Все посохло, земля как в пустыне, ничего не растет…

Это правда. Земля местами – точно ребенок в диатезной корке, красная и расчесанная до трещин.

Ох, бабушка, думаю я, это для тебя ничего не растет. А в моем подводном царстве вода все зеленее, водоросли все ярче, изумрудное их дыхание овевает меня, когда я плыву, и кувшинка сияет над моей головой подобно короне.

Жара до конца лета! Значит, я по-прежнему хозяйка зачарованного озера.

В моем сознании они стали неразрывны, пруд и Лелина комната. Они преображают меня.

За последние недели мое тело изменилось. Руки не висят палочками-веточками, они гибкие и сильные, точно змеи. На это обратил внимание дедушка. Если бабушку мне ничего не стоит провести, то с дедушкой куда сложнее.

– Анюта, ты что, купаешься в реке?

– С чего ты взял?

Надеюсь, я не покраснела. Но подозрение насчет реки всерьез меня обидело. Мне строго-настрого запрещено ходить одной на пляж, а я послушная девочка и не нарушаю бабушкиных распоряжений. Вот насчет соседского пруда она ничего не говорила.

– У тебя мышцы, мой дорогой! – Дед с силой сжимает мое плечо, и я пищу. – Ты приехала сюда тощим цыпленком, а что сейчас? И ножки у тебя стали крепкие, спортивные. Такая фигура развивается от плавания.

– На реке я не бываю! – С видом оскорбленной добродетели заявляю я. – Даю пионерское слово! Хочешь, поклянусь на галстуке?

В этом апреле почти весь наш класс приняли в пионеры. Я целую ночь учила слова, шептала в подушку: «Горячо любить свою родину, жить, учиться и бороться, как завещал великий Ленин, как учит Коммунистическая партия…» – и, разумеется, на пионерской линейке все забыла. Гипсовый Ильич смотрел на меня с холодным презрением, но Мишка Тимаев начал подсказывать, как я ему на уроках, и, спотыкаясь на каждом шагу, я все-таки произнесла клятву.

Дедушка хохочет и умоляет не давать ему клятв, особенно на галстуке. И оттого, что все так хорошо разрешилось, я пою во весь голос о девушках-красавицах.

– Только не Лебедев-Кумач! – Дед фыркает и морщится. – Хозяйский теплый женский глаз – это же ужас что такое! Спой лучше Вертинского.

У Вертинского мне нравится одна-единственная песня, и я исполняю ее с большим пылом, тем более что чувствую внутреннее родство с ее лирическим героем.

– Я знаю, Джимми, вы хотели б быть пиратом! Но в наше время это невозможно… Вам хочется командовать фррррэгатом, носить ботфорты, плащ, кольцо с агатом! Вам жизни хочется опасной и трррэвожной!

– Браво! Сказать по правде, мой дорогой, ты звучишь куда лучше нашей Ольги.

Дедушка не замечает, что стоит ему упомянуть «нашу Ольгу», я съеживаюсь и отступаю.

7

Вчера кое-что случилось.

У меня постепенно вошло в привычку прятаться за шкафом, когда приходит дядя Женя. Я знаю, что поступаю дурно. Если меня обнаружат, будет скандал, нет, даже хуже: Лагранские станут презирать меня и никогда не пустят в свой дом. Волшебная пещера закроется навечно.

Но любопытство сильнее страха. Любопытство – и странная жадность до изнанки чужой жизни. Кто бы мог подумать, что я ничегошеньки не знаю о взрослых, о том, как все устроено между ними… Дядя Женя и Леля – отличные учителя.

Теперь-то мне понятно, что скрывалось за словом «блудливая». Я начинаю следить за актрисой, и мне открываются удивительные факты.

Скажем, я никогда не обращала внимания, что наша соседка действительно прогуливается днем в сторону «радиорубки», где сидит Гриша Черняев. Мне не приходило в голову, что ее платья очень… открытые; «декольтированные», если пользоваться бабушкиным определением. Приходится признать, что прекрасная Леля и впрямь ведет себя странно и, может быть, даже целуется с Гришкой (фу! даже подумать противно). Хоть это и не повод называть ее тем ужасным словом на букву «Ш», которым часто пользуется дядя Женя.

Позавчера он принес ей подарок.

– Лелька, давай не будем ссориться. Я же люблю тебя, дуру.

Когда дядя Женя добрый, он похож на кота, громадного, когтистого, потрепанного в боях с другими уличными вояками, который пришел на колени и ластится. Тогда чувствуешь гордость: этот зверь выбрал именно тебя, отличил среди прочих.

Я навострила уши, сидя между шкафом и стеной. Три дня назад бутылочек под кроватью не было, и когда я беззаботно открыла дверь, чтобы по привычке проверить, насколько крепко дрыхнет Леля, она повернула голову – я едва успела отскочить. Леля прошаркала к двери, пробормотала: «Сквозняки, мать их…» – и прикрыла ее. Я в это время стояла за углом ни жива, ни мертва.

Конечно, она все равно уснула. Но когда вернулся дядя Женя, разговор не пошел в привычном русле.

– Послушай, что мы мучаем друг друга? – неожиданно спросила Леля. – Давай разойдемся.

Дядя Женя, кажется, опешил.

– Да ты сопьешься без меня, дура! Кому ты будешь нужна? Думаешь, тебя Ивлиев возьмет к себе играть? У него уже есть Соболева, под нее все роли пишутся. Ты актриса только до тех пор, пока я – твой муж! А уйдешь – и прости-прощай, через год о тебе все забудут. Или тебе нравы нашего гадюшника неизвестны?

– Ну, сопьюсь и сопьюсь, – равнодушно бросила Леля. – Тебе-то какое дело?

– Ду-у-ура, – низким, хриплым голосом сказал дядя Женя. – Какая же ты дурочка. Я же люблю тебя. Чего ты в голову взяла? Ну, иди сюда, иди…

– А чего орешь на меня, если любишь? Всю душу вымотал, нервов никаких не осталось…

В голосе Лели зазвучали уже знакомые капризно-требовательные нотки, и я поняла, что мир восстановлен.

– Слова грубого тебе не скажу! – пообещал дядя Женя. – А ты поводов давать не будешь, шкодливая душа?

Тут началось хихиканье, ойканье, сопение и прочие стыдные звуки; мне было противно это слушать, и я удрала привычным путем, через окно.

А на следующий день появились часы.

– Хоть до твоего дня рождения еще далеко, подарки можно дарить заранее! – объявил дядя Женя. – Для начала – вот.

Судя по интонации, Леля надула губки:

– Не знаю… Котичек, где же я буду их носить?

– В кармане! Это карманные часы.

– Они для мужчин.

Дядя Женя пропустил ее слова мимо ушей. Он показал, как открывать и заводить часы. Я слушала равнодушно, не понимая, какой прок в карманных часах. Те, что на руке, видны и тебе, и всем, кто вокруг, а каждый раз доставать часики из кармана, чтобы похвастаться… Ерунду придумал дядя Женя. К тому же они вывалятся, если захочешь покататься на велосипеде. Ищи их потом в пыли!

Радость Лели показалась мне наигранной. Она, кажется, и не старалась притворяться, будто ей понравился подарок. Повертела часы – и бросила в ящик, где прежде хранились духи (с тех пор, как Лагранские все переколотили, она держит там принадлежности для волос).

– День какой хороший… Пойдем гулять, Лелька!

Они ушли, а я полезла в ящик. Что за зверь такой – карманные часы?

Среди истерзанных, перекрученных папильоток, среди Лелиных волос и какого-то мусора (не зря бабушка называет ее неряхой) сияло волшебное яйцо.

Я взяла его, как зачарованная, и провела пальцем по гравировке.

Распустившаяся лилия, под ней три перышка – листья. Я нащупала кнопку, о которой говорил дядя Женя. Крышка распахнулась – она оказалась тонкой, как бумажный лист, – и открылся циферблат цвета сливочного мороженого.

Я с замиранием сердца следила за бегом тоненькой стрелки. Минута, две, три… Опомнилась, когда поняла, что просидела так четверть часа.

И могла бы провести над ними еще много часов. В золотой луковке сосредоточилось все, что я любила: и зов нездешней жизни, полной чудес и приключений, и медленно текущие шелка, и вода, как ткань обнимающая мое тело; чем дольше я вглядывалась в них, тем явственнее вставал перед моими глазами пруд, а на дне его русалки в Лелиных платьях, – они летели сквозь воду, точно дельфины, то взмывая над бесконечной волной, то ныряя, и розовое золото их одежд сияло на солнце.

Нет, не пруд, – само солнце было в моей руке. От него по всему телу распространялось тепло.

Казалось, здесь, в циферблате, и рождается время: быстрое время и медленное, резкие минуты после утреннего подъема в школу и медлительные часы летних вечеров.

Никогда еще я не встречала предмета, заключавшего в себе столько смыслов. Сидя на коленях посреди разбросанных шмоток, точно верующий перед своим божеством, я не могла отвести от него взгляда.

Конечно, тогда я не думала о происходящем в таких словах. После приступа почти религиозного экстаза меня охватило бесконечное изумление: и эту вещь Леля швырнула в грязный ящик? К своим гадким папильоткам?

8

Я думала о подарке дяди Жени целые сутки. Лагранской они не нужны, это ясно. Она даже не заметит их исчезновения!

«Исчезновения?»

Я схватилась за это слово, как за спасательный круг. Исчезло – то есть случилось как бы само собой; произошло без постороннего участия.

И это было правдой. Я действительно ПОЧТИ ничего не сделала. Часы-луковка остались Лелиными, просто переселились ко мне в карман.

Это произошло на следующий день. Когда я выдвинула ящик, они валялись в самой глубине. Это определило их судьбу.

– Разве можно так с вами обращаться? – шептала я, гладя золотой корпус. – Она вас не заслуживает.

«Луковка» легла в карман моих шортов, словно он был сшит для этих часов. И цепочка свернулась вокруг, как сторожевая змейка.

Понимала ли я, что совершаю кражу? «Я только подержу их немного у себя и верну…» Я твердо верила, что так и поступлю: это был последний бастион, отделявший меня от ярлыка воровки, спасительное прибежище для девочки, пытавшейся сохранить хотя бы видимость порядочности.

Вор – это клеймо. Нет ничего страшнее, чем взять чужое без спроса. Папа с мамой тысячу раз читали мне вслух рассказы Носова, и среди них «Огурцы»: о мальчике Котьке, который украл огурцы с колхозного поля. Я сама чуть не плакала, когда в ответ на мамино требование вернуть огурцы на грядку Котька начинал реветь и кричать, что сторож застрелит его из ружья. «Пусть лучше у меня совсем не будет сына, чем будет сын вор!» – чеканил папа.

Нет, я не вор! Я… я… я – хранитель! Часы могут испортиться в этом ящике! А ведь это подарок. Я помогаю Леле сохранить в целости подарок мужа. Через неделю Лагранские поедут в город, и накануне их отъезда я верну все на место.

Я хотела спрятать часы в тайнике, но не смогла. Расстаться с ними было выше моих сил. Они провели ночь у меня под подушкой. Я заснула под их успокоительное тиканье и спала безмятежно, словно в любую минуту могла перевести стрелки назад и отменить случившееся; вернуться в ту точку, с которой все началось.

Часики мои, часики! Луковка моя, луковка! Проснувшись рано утром, я коснулась губами прохладного металла и тщательно протерла запотевшую лилию.

Глава 9

Сыщики

1

Дойдя до школы и увидев сад с корявыми старыми яблонями, окружавшими здание из серого кирпича, Илюшин вспомнил, что на дворе август. Пару лет назад он заметил, что дни в неделях стали странно себя вести. Можно было провести четыре дня в понедельнике, а затем перескочить в субботу. Иногда неделя начиналась со среды. Дни дурачились и вели себя как акробаты, прыгающие через сгорбленные спины других прыгунов.

Поначалу это его не беспокоило. Достаточно было бросить взгляд на экран телефона, чтобы узнать, вторник сегодня или четверг.

Илюшин любил электронные устройства. Он полагал, что люди, мечтающие о домовых эльфах, не замечают, что давно окружены ими. Один агрегат стирал и сушил для него белье, другой варил кофе, третий протирал пол, заботливо отодвигая в сторону перепутавшиеся провода. Пока Сергей Бабкин отмывал окна вручную, вымочив в воде газету, Илюшин с любопытством наблюдал за щеткой-прилипалой, ползающей, как аквариумный сомик, снаружи по его окну на двадцать пятом этаже.

Гаджеты платили Макару симпатией и редко выходили из строя. Они грели кофе до нужной температуры, взбивали молоко и устраивали ему мягкий солнечный рассвет ноябрьским утром. Пели электронные птицы, искусственные лучи освещали комнату. Привыкнув к этому за зиму, Илюшин, оставаясь ночевать у друга в мае, не раз пытался в четыре утра нащупать кнопку, чтобы приглушить крикливых воробьев.

Дни потянули за собой недели. Как вытянутая из ткани нить заставляет перекоситься целый лоскут, так перепутавшиеся субботы и вторники добавляли к неделе то три дня, то восемь.

Однако время он по-прежнему определял с точностью до минуты, без всяких часов. Внутренние ходики работали без сбоев.

И вот теперь – месяцы.

«Интересно, с каким месяцем я перепутал август? – мысленно спросил себя Илюшин. – Я ведь шел в школу, уверенный, что уроки только что закончились. И если с сентябрем, то проживаю ли я будущий сентябрь или заново прошлый

Некоторое время он развлекался этой мыслью. А затем вошел под своды здания.

Вокруг было тихо и пахло побелкой. Только влажная тряпка, разложенная перед дверями, намекала на присутствие человека. Макар умилился этой тряпке, неистребимой в школах и детских садах, и пошел по коридорам, слушая эхо собственных шагов.

– Мужчина? – окликнули его.

Он обернулся и увидел сухопарую женщину, не старую, но с тусклой сединой в коротко стриженных темных волосах. Она подошла ближе.

– Вы отец?

Макар не сразу понял, о чем его спрашивают, а поняв, улыбнулся и покачал головой:

– Нет, я к вам за помощью.

Она оглядела его скептически, словно решая, заслуживает ли он поддержки.

– Ну, пойдемте в учительскую…

В центре комнаты стулья стояли полукругом, словно ночами в пустой школе невидимые учителя обсуждали призрачную успеваемость своих оболтусов.

– Так что вы хотели? Я завуч, меня зовут Людмила Ивановна.

– А я – Макар Илюшин. Дело в том, что шесть месяцев назад умер мой отец. Они были большими друзьями с Сергеем Яковлевичем Белоусовым. Тот, к сожалению, трагически погиб чуть больше десяти лет назад…

– Да, очень печальная история, – кивнула завуч. – Его сын учился у меня, а потом и дочь. Я преподавала им химию.

– Тогда вы именно тот человек, который может мне помочь, – искренне сказал Макар. – После смерти отца я стал разбирать его архив и наткнулся на фотографии, в том числе те, где есть Сергей Яковлевич. Я хотел передать их его детям. Честно говоря, я плохо их помню: когда мы с отцом приезжали сюда, Максим и Наташка были еще мелкие, мне с ними не было интересно.

– Вы не из Щедровска?

– Я родился и вырос в Костроме. Сергей Яковлевич часто у нас бывал. Я попытался разыскать его детей, но не смог найти никаких следов.

Женщина усмехнулась:

– О, этот вопрос волнует не вас одного! Я слышала, что его дочь вышла замуж и живет в Москве.

– В Москву я, конечно, не поеду, – сказал Илюшин. – Мне пришло в голову, что в школе мне могут помочь найти друзей Максима. Детская дружба бывает очень крепкой, знаю по себе. Я мог бы оставить снимки у кого-то из них, чтобы они передали Максу… Тем более на фотографиях не только он, но и другие ребята, которые были в гостях у Белоусовых, когда мой отец их снимал.

Людмила Ивановна покачала головой:

– Я не думаю, что его друзья…

Она замолчала.

– Что его друзья? – осторожно переспросил Макар после паузы и, вспомнив, что говорил ему Бабкин, добавил: – Петя и Илья?

Она вскинула на него темные глаза:

– Да. Вы все-таки знаете о них?

– К сожалению, не помню ничего, кроме имен.

Она грустно улыбнулась и заправила за ухо седую прядь.

– Илья Шаповалов, Петя Дидовец, Максим Белоусов. Прекрасные мальчики! Максим, быть может, уступал первым двум в способностях, и химия давалась ему, прямо скажем, не без труда, как и другие предметы… Но он был старательный юноша, и на это закрывали глаза – по крайней мере, я закрывала. Мне было ясно, что таблица Менделеева и число Авогадро никогда в жизни ему не потребуются.

– А двое других?

– Петя Дидовец – весельчак и шалопай, часто переходивший границы. Учился он без особого желания, в основном балбесничал, а перед экзаменами штудировал учебники и приходил с опухшим от бессонницы лицом. Однако все сдавал. Устные ему давались легко, он мог заболтать любого учителя, но как только дело доходило до фактического материала… – Она страдальчески закатила глаза. – А Илья Шаповалов… непростой субъект. У него были конфликты с директором, он дерзил учителям. Но при этом к учебе – никаких претензий, абсолютно никаких. Он три года посещал кружок радиотехники при нашей школе, его любили и выделяли физик с математиком, и мне казалось, он далеко пойдет. Светлая голова, упорный характер… Они все трое были славными ребятами. Петя, правда, рано начал крутить романы. – Она вздохнула. – Но нынешние дети в этом отношении акселераты, и с этим ничего не поделать. Я тогда была уверена, что дело кончится разбитым сердцем, и даже боялась за мальчика.

– Почему? – спросил Макар.

– Понимаете, ему нравилась самая необычная девочка во всей параллели, вся такая задумчивая, сложная, склонная к созерцательности. А Дидовец рядом со своими друзьями не блистал. О Максиме Белоусове тайно вздыхала каждая вторая, он был широкоплечий, с мужественным лицом, русый, голубоглазый – одним словом, витязь! Но попроще, конечно, чем Шаповалов. – Она поцокала языком. – Только в отличие от них у Ильи в школе не было ни одного романа.

Макара осенило:

– Людмила Ивановна, не осталось ли фотографий? Жаль, не догадался захватить те, что хранились у отца, чтобы сравнить.

– Минуточку.

Она ушла и вернулась пять минут спустя с огромным, в половину стола, фотоальбомом в красном переплете.

– В нашей школе сильны традиции. Мне не нужны фотокарточки, я всех их помню. Ну, вот, пожалуйста, ваш выпускной одиннадцатый «А».

Илюшин склонился над общей фотографией, жадно вглядываясь в лица.

Он узнал всех троих еще до того, как прочитал подписи.

Кудрявый смеющийся Дидовец. Ямочки на толстых щеках, вид задиристый, как у бойцовского петуха.

Максим Белоусов, один из немногих – в школьной форме. «Отец заставил», – подумал Илюшин. Светло-русые, почти льняные волосы, голубые глаза под широкими темными бровями; открытый взгляд. Они с сестрой были очень похожи.

Илья Шаповалов выглядел самым взрослым из троих. Он единственный смотрел в камеру без улыбки, немного исподлобья.

– Шаповалов пошел в мать, – сказала у него над ухом Людмила Ивановна. – Она синеглазая шатенка, как и он. Очень приятная дама! Но замуж не вышла, боялась, что у Ильи не сложатся отношения с отчимом.

– Действительно, красивые ребята, – подумал вслух Илюшин, и как только она отвернулась, сфотографировал всех троих. – Людмила Ивановна, отчего вы все время говорите о них в прошедшем времени?

– Потому что они умерли, – просто сказала завуч.

Макар чуть не выронил смартфон.

– Ох, нет, Шаповалов живой! – спохватилась она. – Но Пети и Максима давно уже нет.

– Как – нет? Я слышал, Максим уехал после смерти Сергея Яковлевича… – осторожно начал Илюшин.

Людмила Ивановна покачала головой и положила ладонь на альбомный лист, закрыв лица выпускников.

– Не верьте. Их было четверо друзей, четвертого я не знаю, это был детдомовский мальчик, он никогда не учился в нашей школе… Они поступили в институт в две тысячи шестом году, но ни один не начал там учиться. У Шаповалова заболела мать, и он уехал вместе с ней, даже не дождавшись выпускного, в Санкт-Петербург, где ее должны были оперировать, а его друзья остались. В июле они пропали. Тетя Пети Дидовца приходила к нам, плакала, говорила, что вот уже три дня он не появляется дома, а в нашем городе в это время происходили такие события… – Она понизила голос до трагического шепота. – Ужасные! Людей убивали прямо на улицах! Затем стало известно, что исчез Максим. Сначала все думали, что он скрылся, искали объяснение в желании одному переживать смерть отца, говорили, что он избегает соболезнований, в общем, строили разнообразные догадки… Но он так никогда и не вернулся. Я слышала, что и четвертого друга с июля никто не видел. Они исчезли одновременно.

– У вас есть этому объяснение?

– Я много размышляла над этим. Думаю, они стали свидетелями преступления. Они выглядели довольно взрослыми юношами, но в душе были мальчишками. А что делают мальчишки? Забираются в брошенные дома, бродят по песчаным карьерам, шарят по помойкам… Исследуют. Я не верю, будто они были замешаны в чем-то нехорошем, это просто слухи, которые распускают те, кто не знал ребят.

– Замешаны – в чем?

– Это глупые слухи, – твердо повторила она. – Они вам совершенно ни к чему.

Лицо ее приобрело непреклонное выражение, и Макар понял, что ее не переубедить. Он поблагодарил, но прежде, чем уйти, вспомнил еще одну фамилию.

– Скажите, Коля Пронин учился вместе с этими ребятами?

– Он на год младше. – Завуч поморщилась. – Чрезвычайно мутная личность! Успел отсидеть за кражу со взломом. Максим Белоусов не дружил с ним.

– И все-таки… – начал Макар.

– Нет, нет и нет. – Она категорично захлопнула альбом, словно хотела похоронить Пронина между его страниц. – Этот мальчик вам ни к чему.

«Мальчику Коле Пронину, должно быть, не меньше двадцати восьми лет, – подумал Илюшин, – и он очень не нравится своей учительнице химии. Будь ты неладен, Пронин! Мне предстоит выцарапать у нее твою фотографию, а теперь это будет не так-то просто сделать».

– А что стало с той девочкой, в которую был влюблен Петя Дидовец?

– С Евой? Она вышла замуж и живет в своем доме недалеко от города. Я хорошо знала ее семью – когда-то мы жили на одной лестничной площадке, ее отец, ветеринарный врач, лечил моего кота. Наш дом на улице Терешковой называли учительским: в соседних подъездах жили физик и географ, а потом переехал и математик; шутил, что выбрал наш дом из-за номера – один дробь один, – а сам крутил роман с женой директора, Балканова: у них была огромная квартира в двух шагах, в новостройке. Закончилось тем, что эта ветреная дамочка сбежала с ним… Но вам это совершенно не интересно, – спохватилась она. – Мне очень жаль, что я вот так вывалила на вас информацию про Максима, но вы, как я понимаю, не были близки…

В ее кармане запищал телефон.

– Простите, мне нужно ответить.

Она вышла из учительской. Илюшин, не веря своей удаче, быстро пролистал альбом и нашел Николая Пронина, мелкого остроносого мальчика с хитрым взглядом. Из чистого любопытства он пытался отыскать и Еву Полетову – чтобы узнать, как выглядит девочка-подросток, которую его собеседница назвала склонной к созерцательности, – но не успел.


Выйдя из школы, Макар позвонил напарнику.

– Ты еще не встретился со следователем?

– Нет, только иду.

– Запомни две фамилии: Шаповалов и Дидовец. Илья Шаповалов и Петр Дидовец, ближайшие друзья Белоусова. Те самые, о которых говорила тебе соседка. Попробуй спросить следователя, вдруг он что-то знает об их судьбе.

– Эсэмэской сбрось имена, – буркнул Сергей и отключился.

2

Следователь в отставке по фамилии Броневой встретил Сергея в сквере возле главной достопримечательности города – статуи Александра Невского. Скульптор изваял героя рядом с конем, которого Невский крепко держал за повод. Бабкин обратил внимание, что морда коня выглядит значительно умнее лика великого князя. Князь, по совести говоря, был изображен совершенным болваном. Он озирал прогуливающихся выпученными глазами, брезгливо оттопырив нижнюю губу. Конь отворачивал морду. Казалось, ему неловко за хозяина. «Скульптор – человек заинтересованный, но остальные-то куда смотрели?» – озадачился Бабкин и тут за постаментом увидел того, с кем разговаривал по телефону.

Он узнал его с первого взгляда – по тому отпечатку, который оставляет профессия.

Броневой был удивительно похож на тренера, который занимался с Мансуровым: лысый, невысокий, с приплюснутым носом. Только это была неудачная версия Гуляева, как если бы тот возненавидел детей, послал к черту спортивную школу и запил.

– Это ты от Сухомятина? – спросил Броневой, не поздоровавшись. – Давай сразу к делу.

Они расположились на скамейке, вокруг которой асфальт пестрел окурками и птичьим пометом, как будто здесь курили голуби. Сергей объяснил, что привело его в Щедровск.

– А, инкассаторы! – протянул Броневой. – Самое громкое дело из всех, что я вел. Но и вставили мне за него… по-взрослому.

– Я слышал, деньги нашли.

– Да щас. – Броневой сплюнул. – Этот идиот успел их спрятать.

– Игорь, я вообще не в теме, – сказал Бабкин, подстраиваясь под манеру речи собеседника. – Что за идиот?

– Инкассаторов было двое, а третий, ясное дело, сидел на водительском месте и ждал, пока они погрузятся. Не мужик, а дерьмо в штанах! Когда начали стрелять, он в нарушение всех инструкций брякнулся на пол и пролежал всю дорогу. Обделался вместо того, чтобы прикрывать своих. У него ведь и автомат был! А толку-то… Там вообще не было свидетелей.

– В газетах писали о людях в масках…

Броневой в резкой форме выразил мнение о журналистах.

– Значит, смотри: нападавших было трое. Урки, блатари. У каждого не по одной ходке. Двоих мы там и нашли, обоих застрелили из «Калашникова»: Борис Губанов и Андрей Коврига, оба редкие отморозки.

Бабкин сопоставил дату ограбления с вооружением людей, перевозивших деньги из банка.

– Автомат, значит, – утвердительно сказал он. – У инкассаторов, значит. В две тысячи шестом. И у водилы тоже. Это что за инкассация такая, Игорь? Сбербанковской службе, помнится, разрешили заменить револьверы на автоматы только в две тысячи двенадцатом.

Броневой поморщился:

– Что ты, как маленький, ей-богу! Ну, чоповцы… И оружие соответствующее.

Сергей внимательно посмотрел на него. Сотрудники частных охранных предприятий не имели права собирать наличные у банков, и его собеседнику это было известно так же хорошо, как ему.

– Игорь, хорош темнить, – попросил он. – Что за банк? Что за люди?

Броневой выразительно почесал щетинистый подбородок.

– Сразу видно, что ты не местный. Местный бы глупых вопросов не задавал. Банк «Королевский» принадлежал товарищу Королеву, Анатолию Станиславовичу. Товарищ Королев Анатолий Станиславович – известный предприниматель, благотворитель, публичный деятель. По неофициальным данным… – Он помахал сигаретой перед лицом Бабкина. – Я подчеркиваю: по неофициальным, загреб под себя кладбищенский бизнес и подбирался к нашему заводу, который тут называют Цехом. Близкий друг нашего главы администрации. Был.

– Что, поссорились?

– Грохнули в две тысячи седьмом.

– Обоих?

– Одного, – с нескрываемым сожалением сказал Броневой.

– Дай самому догадаться. Неужели банкира?

Следователь ухмыльнулся:

– Расстреляли товарища Королева в упор на выходе из принадлежащего ему ресторана «Голливуд». Нападавшие скрылись, а что потом нашли три трупа в сожженном «БМВ», так это, извиняюсь, уже была не наша территория, а соседняя область. Они, может, вовсе к нам никакого отношения не имели, а ехали к девкам или поужинать.

– Интуиция подсказывает, что вскоре после этого трагически погибли еще несколько бизнесменов, – предположил Сергей.

Ухмылка Броневого стала еще шире.

– Чуть побольше, чем несколько! Бизнесменов, их помощников, лиц с неустановленным родом деятельности, спортсменов, вышибал, бандитов – всех косили без разбору. Замначальника наш срочно вышел в отставку и уехал на край света, аж на Камчатку. Может, только потому и жив. Кому повезло, те полетели из кресел, а кому не повезло, у тех полетели головы. Я тебе без всяких иносказаний говорю, между прочим.

– Я так и понял, – пробормотал Бабкин.

Мимо промчалась на самокатах стайка подростков; перед одним из мальчишек стояла, вцепившись в руль, маленькая девочка. Сергей отвлекся на детей, напомнивших ему о Наташе и Максиме Белоусовых, и не сразу сообразил, что не так с рассказом следователя.

– Игорь, ты сказал, что нападавших было трое, а на месте преступления нашли двоих. Как узнали о третьем, если не было свидетелей?

Броневой потер ладони с нескрываемым удовольствием.

– Третьим шел Олег Губанов, брат одного из убитых. Я почему об этом так уверенно говорю: у него в подвале нашли часть денег. Он, идиот, припрятал их кое-как, засыпал гнилой картошкой, должно быть, решил, что в вонючую кучу побрезгуют лезть. Когда вытащили деньги, сложили два и два. Стало ясно, что инкассаторскую сумку он утащил, бросив умирающего брата, а добычу рассовал по разным углам и сразу ушел в запой. Но тут вот какая случилась трагедия: первыми к нему пришли не мы, а те, кто отправил его на дело.

Сергей начал подозревать, что судьба Губанова сложилась неудачно.

– М-да… – сказал Броневой и почесал затылок. – Он, видимо, надеялся свалить исчезновение бабла на кого-то другого. Сам, мол, сбежал, когда началась перестрелка, а потом явился какой-то хитрец и утек с деньгами. Я бы на его месте так и отпирался. Но этот фокус у него не прошел, потому как сотоварищи в отличие от нас выслушивать его байки не стали, а сразу приступили к пыткам. Это потом стало ясно по характеру прижизненных повреждений на трупе. – Он закряхтел, поерзал, словно ему стало неуютно. – Но если с другой стороны посмотреть, мужику здорово повезло.

– Повезло? – озадачился Сергей.

– Ну, ты сам посуди: он потерпел чуть-чуть, а потом у него сердчишко возьми да откажи. Ушел, так сказать, в мир иной, не раскрыв своих секретов. Я как представлю рожи этих, которые над ним стояли с паяльником, так смех разбирает!

И Броневой в самом деле захихикал. «Свести бы вас с Илюшиным, – подумал Сергей. – Вы бы легко нашли общий язык». Шуточки циничного Макара временами вгоняли его в ступор.

– Нет, ты вообрази! – продолжал веселиться следователь. – Лежит, значит, Губанов, глаза остекленели, морда перекошена, а эти деятели пытаются привести его в чувство…

– Я понял, понял! – перебил Бабкин. – А дальше что?

– Что-что… Тех, кто его прикончил, поймали быстро. Ну, такие же идиоты, что их искать. И отпечатков хватало, да они и не отпирались. Сильно обижены были на Губанова! Деньги спрятал, а сам помер – не подлец ли! – Следователь достал сигареты и долго пытался закурить на ветру. Сергею надоело смотреть, как он отбрасывает одну спичку за другой, и он сунул Броневому зажигалку. – О, вот спасибо! – Тот глубоко затянулся. – Но должен тебе сказать, что в деле с ограблением инкассаторов были кое-какие странности. Например, кровь на асфальте, в двадцати шагах от того места, где лежали застреленные бандиты. Она не принадлежала никому из убитых.

– В нападении участвовал еще один человек?

Броневой шикнул на голубей, подбиравшихся к обгоревшим спичкам.

– Похоже на то. Но тут вопросов больше, чем ответов. Если случайная жертва, почему исчез с места преступления? Если труп, кто его увез? Сначала предполагали, что кровь – того самого брата, который сбежал с деньгами, но группа не совпала. Да и не было у него на теле огнестрельных ран. Вот другие – были! Мучили его классическим, так сказать, способом.

Сергей не стал уточнять, что он имеет в виду.

– Тебе что-нибудь говорит фамилия Белоусов?

– Их двое было, отец и сын, – не задумываясь, сказал Броневой. – Старшего убили при ограблении. Дело вел не я, но помню его хорошо, очень уж было жалко мужика: погиб ни за что.

– Ты его знал?

– Шапочное знакомство. Он как-то раз помог моей жене, отбуксировал ей машину, когда она перегородила проезжую часть и не могла сдвинуться с места. И знакомым пару раз ремонтировал тачки; от денег не отказывался, но лишнего не брал. Убил его бывший приятель, который буквально за пару дней до этого вышел из тюрьмы. А может, и в тот же день… Запамятовал. За убийство Белоусова этого деятеля осудили на одиннадцать лет, второго срока он не выдержал, умер месяцев через шесть после приговора.

«Умер после приговора», – повторил про себя Бабкин и спросил:

– А что насчет младшего? Он пропал в две тысячи шестом.

– Напрямую я с ним не пересекался. До меня доходили слухи, будто он вступил в банду Миши Рябова и что-то с ним не поделил. Звучит неправдоподобно. Что вчерашнему школьнику делить с уголовниками! А, чуть не забыл! Трое их было, школьников.

– А потом все трое исчезли, – невольно сказал Бабкин вслух.

Броневой покосился на него.

– Я смотрю, ты осведомлен лучше меня. Пацаны как сквозь землю провалились. К этому времени поднялся такой кипиш, что всем было не до них. Королев объявил охоту на тех, кто его ограбил, и началось такое… Я бы и рад поделиться с тобой подробностями про Белоусова, но в течение следующего года рябовских отправили, как говорится, к праотцам, и спросить больше некого. Уцелела только мелюзга, те, кто вовремя ушел на дно. – Он хохотнул. – Слушай, был у меня такой Степашин, рецидивист со стажем, не последний человек возле Рябова. Между прочим, механик от бога! Из «Запорожца» и «Волги» мог «Мерседес» собрать – вот какой был механик! Все угнанные в области тачки через него прошли, я так думаю. Вот как, скажи, все совмещается в одном человеке, а? Работал бы себе честно… Тьфу. – Он махнул рукой. – Его взяли на какой-то ерунде, но судья посмотрел на Васин послужной список и упек на девять лет. Степашин после оглашения приговора крыл судью по матери и бился в падучей. А потом я его случайно встретил, когда приезжал в колонию по другому делу. Видишь, говорю, Вася, чем все обернулось? Ты ходишь и дышишь, а твои кореша в могилах лежат. Выходит, мы тебе жизнь спасли! «Разве это жизнь! – отвечает мне Вася, подпустив в голосе драмы: он на это дело большой был мастер. – Мне без воли жизни нет. А теперь извините-простите, Игорь Палыч, пойду я, мне сегодня доктор ставит пломбу». До сих пор смешно, как вспомню: жизни нет, но зубы полечить надо!

– Так что с этими тремя мальчишками?

– У нас лежали заявления о пропаже, но ты же понимаешь…

Сергей понимал. Всем было не до них.


Перед тем как попрощаться, он кое-что вспомнил.

– Игорь, убийца Белоусова признал себя виновным?

– Не признал, – без колебаний ответил тот. – Божился, что непричастен к его смерти. Якобы и вещи, и деньги ему отдал сам Белоусов. Но с чего тому быть бессребреником? Подумай сам: мужику детей кормить, а тут он берет и всю наличность выгребает для какого-то алкаша? К тому же его опознала свидетельница.

3

Вернувшись в гостиницу, Бабкин заглянул к Макару. Хмурый Илюшин сидел на диване с планшетом в руках.

– Я такой памятник видел – не поверишь. – Сергей повалился на заправленную кровать. – Александру Невскому и его Буцефалу.

Макар оторвал взгляд от планшета и с недоверчивой радостью уставился на друга.

– Так-так, продолжай, – осторожно сказал он. – Буцефала… И что же?

– Да ничего. Просто памятник смешной.

– А знал ли ты, мой начитанный друг, что некогда Александр Невский пытался ввести своего коня в сенат? – с вдохновенным выражением на лице осведомился Илюшин. – Более того, Буцефал должен был стать консулом! Но увы: охромел и помер. Там еще нехорошая история вышла с гадюкой, которая выползла из его черепа и укусила великого полководца за коленку. Но зато с Буцефала потом красного коня рисовали.

– Кто рисовал? – удивился Бабкин.

– Пржевальский, – строго сказал Макар. – Стыдно этого не знать.

– Вот я сейчас сделаю вид, что принял это все за чистую монету, – невозмутимо сказал Сергей. – А ты сделаешь вид, что страшно собой доволен. И тебе даже притворяться не придется!

Илюшин закатил глаза:

– Такую песню испортил, дурак! Ладно, выкладывай.

Бабкин устроился на кровати, поджав ноги по-турецки, и Макар отложил планшет.

– В две тысячи шестом здесь случился передел собственности, – сказал Сергей. – В процессе все мало-мальски значимые криминальные авторитеты перестреляли друг друга. Похоже, это было самое массовое истребление преступников за все годы существования Щедровска. Все началось с того, что криминальная группировка Миши Рябова, или просто Рябы, ограбила предпринимателя Анатолия Королева. Ну, не его лично…

Илюшин щелкнул пальцами:

– Королевский банк!

– И понеслось! Королев в ответ сжег ресторан Рябова, вывез в лес его казначея и там закопал, а к дверям Рябы подбросил…

– …отрубленную кисть с характерными татуировками, – закончил за него Макар, вспомнив сводки битв из прессы.

– Оба упыря подбирались к лакомому куску, заводу швейных машин, где работает полгорода. Эти машины поставляются на всю Россию и в ближнее зарубежье. Когда площадку зачистили, в городе наступила тишь и благодать. – Сергей помолчал. – Честно говоря, когда я увидел всю картину целиком, у меня закралось подозрение, что нападение на инкассаторов было подстроено. Тот, кто это сделал, хотел стравить две группировки.

Бабкин детально передал все, что услышал от Броневого, время от времени сверяясь с блокнотом: едва следователь ушел из парка, он торопливо записал по горячим следам его рассказ.

– Отличная работа, – одобрительно сказал Макар.

– Просто повезло. У меня есть знакомый, Сухомятин, он много лет назад приезжал в Щедровск с инспекцией, когда Броневой был еще молодым следователем. Тот попал в неприятности, и Сухомятин, вместо того чтобы утопить его, помог ему выпутаться. Считай, я шел с рекомендательным письмом.

4

Они перекусили в ресторане при гостинице и вышли на улицу.

– Допустим, вот тебе гипотеза, – начал Макар. – В руках у троих ребят каким-то образом оказалась часть денег, принадлежащих банку. Они поделили их и бежали из города в ту же ночь. Наташа Белоусова гостила в это время у родственницы, Шаповалов сидел с больной матерью в Петербурге. Гибель отца Максима выглядит трагическим совпадением. Затем Мансуров переезжал с места на место, младший Белоусов где-то осел, сменив документы, то же самое сделал и Дидовец. Если дело обстояло так, найти их теперь невозможно. Хорошая версия?

– Отличная, – согласился Бабкин. – У меня только два вопроса. Первый: почему Белоусов не связался с сестрой? У них не осталось никого из близких, кроме тетки. Неужели с такой легкостью променял сестру на деньги? Между прочим, о нем ни один человек не сказал дурного слова.

Макар пренебрежительно взмахнул рукой:

– Это как раз ни о чем не говорит! Люди в массе своей не слишком хорошо разбираются друг в друге. Каких только выродков окружающие ни характеризовали как ответственных работников, нежных мужей и заботливых отцов. Мы с тобой не способны представить, что происходит с парнишкой из нищей семьи, у которого в руках оказываются несколько миллионов. Вернее, ты не способен. Мне-то все под силу! Такие деньги могут ввести человека в безумие, а если за пацанами охотились, побег в критическую минуту кажется единственно верным решением. Вернуться к сестре после всего случившегося Белоусов не может, потому что стыдится своего поступка: он бросил ее, по сути, совсем девочку, на попечении дальней родственницы; поставил ее жизнь под угрозу, ведь к ней первой могли и должны были прийти те, кто его преследовал; в конце концов, у них только что погиб отец. Что думает о себе Максим Белоусов? Что он предатель. К тому же идет год за годом, и он привыкает к новой действительности. Есть люди, которые на своем веку меняют по пять-шесть жизней, а Белоусов всего лишь из одной шагнул в другую. А сестра? Ну, что сестра… Она замужем за его хорошим другом (это несложно узнать), о ней можно не беспокоиться. И живет себе где-то Белоусов под другим именем, с каждым годом уходя все дальше и дальше от прошлого.

– Должен сказать, что ты сам себе противоречишь, – заметил Бабкин. – То у тебя Белоусов-старший приличный человек, то соседи в соседях не разбираются. К тому же остался еще один вопрос без ответа.

– Какой?

– Каким образом твоя увлекательная версия о внезапно разбогатевших юнцах связана с покушением Мансурова на жену?

Илюшин остановился, точно человек, внезапно натолкнувшийся на препятствие.

– Не торопись, я подожду, – ободрил Сергей. – Нечасто доводится наблюдать, как ты сам загоняешь себя в тупик. Хочу насладиться этим зрелищем сполна.

– Тупик-тупик, – пробормотал Илюшин. – Возвращаемся в гостиницу. Надо выспаться – завтра с утра едем на рынок. Нам предстоит по фотографии отыскать молодого человека по фамилии Пронин.

5

В девять утра они вышли из трамвая и встали как вкопанные, похожие на отдыхающих, впервые за сезон добравшихся до берега моря. Их оглушило. Сигналили «Газели», привезшие товар, вдалеке зазывали архиерейским басом: «Рыба, свежая рыба»; пронзительно и зло, как разбуженные сороки, кричали продавцы.

– Мужчина, с вас еще десять рублей!

– Сто восемьдесят кило, два отдам за триста!

– Отойдите, не загораживайте товар!

– Белый налив, грушовка!

Вокруг плескался и шумел огромный городской рынок.

Мимо Бабкина прошла старая цыганка, мазнула по нему вороньим глазом. Илюшину подмигнула, сверкнув золотыми зубами.

– И как здесь искать Пронина? – спросил Бабкин, не двигаясь с места.

– С божьей помощью, полагаю, как и все остальное. Кстати, ты любишь моченые яблоки?

Не дожидаясь ответа, Илюшин просочился в ворота, через которые плотно, как на службу, шел народ.

Макар юркой рыбкой лавировал между покупателями, Бабкин двигался как ледокол, и толпа испуганно обтекала его с двух сторон. Мимо ехал в тележке безногий, позвякивая стаканчиком с монетами.

Илюшин наклонился к нему, сунув руки в карманы, и неожиданно развязно спросил:

– Слышь, Пронин где?

– В вениках, – махнул рукой инвалид и покатился дальше.

– Это что, пароль и отзыв? – пробасил за спиной Илюшина Сергей. – Слоны идут на север?

– Ты недооцениваешь любовь местных жителей к чистоте.

Макар, безошибочным чутьем определив направление, двинулся мимо лотков с халатами и носками. Здесь покупательниц было даже больше, чем в яблоках. Потные женщины без стеснения сбрасывали платья и оставались в нижнем белье. Через несколько шагов Бабкину стало казаться, что они нарочно ждут, когда он приблизится. На него со всех сторон валились груди, плечи и рыхлые животы; если не сами женщины, то их отражения то и дело вырастали у него на пути. Дважды по ошибке извинившись перед зеркалом, он не выдержал:

– Хуже, чем в женской бане!

– Да здравствует мыло душистое и полотенце пушистое, – сказал Илюшин. Они наконец выбрались из бельевого ряда. – А вот и веники.

– А вон и Пронин, – добавил Сергей, прищурившись и сразу забыв о щедровских наядах.


Пронин угнездился в глубоком пластиковом стуле, за палатками с банными принадлежностями – они были вокруг в таком количестве, словно весь Щедровск не вылезал из парных. Под пальцами у него вытанцовывал на грязном асфальте желто-зеленый страус на ниточках. Деревянная перекладина подергивалась, и страус то вышагивал, то кланялся, то отбивал чечетку. Парень управлял игрушкой виртуозно, как кукольник, но единственным его зрителем был похмельный косматый старик, сидевший поодаль на тротуаре.

– Пойдем, поздороваемся, что ли.

Бабкин сделал шаг вперед. Коля поднял голову и встретился с ним взглядом.

В следующую секунду Пронин отшвырнул страуса и кинулся бежать.

Бабкин сорвался за ним прежде, чем Илюшин успел сказать хоть слово. Старик ошеломленно повернул голову вслед огромному человеку, промчавшемуся мимо.

– Фьюить-фьюить! – беззаботно насвистел Макар, подойдя ближе.

Он наклонился над марионеткой, поднял и бережно стряхнул с перьев налипший мусор. Затем уселся на стул, закинул ногу на ногу и стал тренироваться кивать деревянным птичьим клювом.

Пять минут спустя издалека донеслись отзвуки матерной ругани. Сквернослов приближался, пока наконец из той же щели, в которой исчез беглец, не выбрался хмурый Бабкин. За собой он волочил отчаянно бранившегося Пронина. Тот сучил ногами по асфальту и пытался извернуться.

Илюшин сочувственно наблюдал за его попытками.

– Эх, Коля, Коля! – просипел старик, когда Пронина протащили мимо.

Илюшин уступил место, и Бабкин, оторвав жертву от земли с такой же легкостью, с какой Макар поднял страуса, усадил его на стул.

– Отчего же вы так стремительно покинули нас? – упрекнул Илюшин. – Тем более это все равно было бессмысленно… Впрочем, моему товарищу не мешало размяться.

– Калмыцкий суслик тебе товарищ, – флегматично сказал Бабкин. – А ты, Коля, зачем побежал?

Пронин оскалился:

– Что я, мента с двадцати шагов не узнаю?

– Вы ошибаетесь, Николай, – вежливо сказал Илюшин. – Мы хотели всего лишь побеседовать, узнать кое-что и надеялись, что вы нам поможете.

Пронин предельно сжато сообщил, что это предположение было глубоко ошибочным и обоим сыщикам лучше удалиться, дабы избежать разочарований.

– Что ж, – с огорчением сказал Макар. – Я хотя бы попытался. Сережа, твоя очередь.

Бабкин нехорошо ухмыльнулся. Пронин вжался в стул.

– Собственно, все, что мы хотели у вас узнать, – это некоторые подробности из биографии вашего давнего знакомого, Антона Мансурова, – добавил Илюшин.

– Чего? – изумленно переспросил парень.

– Он воспитанник местного детского дома…

– Вы из-за этого приперлись?

– Не приперлись, а заглянули на огонек, – пробасил Сергей. – Выражайся вежливее, Коля.

Пронин перевел взгляд на Илюшина. Несколько секунд он изучал его и, что-то решив для себя, кивнул.

– А вам он зачем?

– Давайте для общего удобства решим, что мы пишем его биографию.

– Ха!

Убедившись, что бить его не будут, Коля встряхнулся, расправил плечи и из затравленного зверька превратился в нагловатого парня.

Он выглядел младше своих лет: тощеватый, бледный, с костлявыми ключицами над растянутым вырезом грязной футболки. «Крысеныш», – неприязненно подумал Бабкин. Этот типаж был ему знаком: лживый изворотливый хитрец, мастер подпустить слезу в голосе и прикинуться горемыкой; вечный мальчик, артистичный проныра. Из таких получались актеры или шулеры. Но в Щедровске Пронину, по-видимому, негде было развернуться.

Илюшин подумал: «Интересно, где он раздобыл страуса?»

– Я с вами тут языком чесать не буду, у всей деревни на виду. – Пронин встал.

Они долго шли дворами, меняя направление – Коля как будто путал следы, – пока не оказались на большом пустыре. Далеко на краю его высились пятиэтажки, вокруг все поросло лопухами, полынью и лебедой. Тропинка привела их к кострищу, вокруг которого валялись деревянные ящики, сломанные стулья и даже кресло на низких ножках, почти целое, не считая дыр в обивке, из которых кое-где торчал поролон. Пронин плюхнулся на ящик. Илюшин немедленно занял кресло.

– Клопов не боишься? – поинтересовался Бабкин. – Наверняка в нем и блохи живут.

Макар наклонился и поднял серебристо-зеленую, еще свежую ветку – одну из многих, набросанных травяной подстилкой под деревянными ножками.

– Это полынь, мой не знакомый с ботаникой друг, – нравоучительно сказал он. – Средство, издавна использовавшееся для борьбы с кровососущими насекомыми.

Пронин засмеялся.

Сергей вздохнул и сел на какую-то доску.

– Как вы познакомились с Мансуровым? – спросил Илюшин.

– Уже не помню. Да с ним все были знакомы! Одна компания, мяч гоняли во дворе, ну и прочее.

– Особенно интересует прочее, – сказал Бабкин.

Он хотел по привычке вытащить блокнот, но подумал и не стал: во-первых, свидетель мог насторожиться, во-вторых, рядом сидел Макар, который запомнил бы, кажется, даже прочитанный вслух энциклопедический словарь.

– Ну, а чего… Мне откуда знать, что вам нужно…

Сергей собирался рявкнуть, но услышал спокойный голос Илюшина:

– Николай… Простите, может быть, лучше с отчеством?..

Пронин хотел съязвить, но взглянул внимательнее на светловолосого парня с серыми глазами, выглядевшего немногим старше его, осознал, что над ним не издеваются, и почему-то неожиданно для себя сказал, что по отчеству – это к старикам, а он вообще-то Коля, можно Колян.

– Меня зовут Макар, – представился светловолосый. – А моего соавтора – Сергей.

– Серый, значит, – не удержался Пронин. – Ладно, ладно, я понял!

– Насколько нам известно, Антон дружил с Максимом Белоусовым. Вы наверняка помните Максима.

Выражение лица у Пронина смягчилось.

– А как же! И Макса, и его сестренку. Наташка была мелюзга: веселая, хорошенькая, – ну чисто котенок! Глаза голубые, как цветочки… эти, в траве растут, мелкие такие. Она всегда хорошо ко мне относилась.

– А ее брат?

– По-моему, нет на свете такого человека, к которому Макс плохо бы относился. Он был добрая душа, зла ни на кого не держал. Подраться, конечно, не дурак, но у нас по-другому нельзя – сожрут. С Мансуровым они были лучшими друганами. Один за другого стоял… насмерть. Раньше я думал, что такая дружба бывает только в книгах. Ну там, мушкетеры, Атос, Портос, один за всех, и все за одного… Или есть еще такой роман – «Три товарища».

Макар внимательно посмотрел на него.

– Вот чего я никак не могу понять, – задумчиво сказал он. – Каким образом они сошлись? Все, что нам рассказывают о Мансурове и Белоусове, говорит о том, что это были совершенно разные люди, с разными целями и убеждениями.

Пронин кивнул:

– Это верно. Не знаю, не могу объяснить. Я сам когда-то голову ломал, так ничего и не придумал. Из Макса получился бы мужик, из Мансурова – вор. Общего – ноль! Но Белоусов был единственным, за кого Антоха пошел бы в огонь и в воду. Однажды вообще-то так и случилось. Я при них был вроде карманного зверька. Меня брали с собой, когда подворачивалось какое-то дельце, если от меня была польза. Ну, или просто так, развлечься. Я-то с ними и чаще бы ходил. Мне их компания нравилась. Но напрашиваться не люблю. Да и понятно было, что они вдвоем, как бы выразиться…

– …самодостаточные? – подсказал Илюшин.

– Ага. Я не просто так завел разговор про огонь и воду. У меня неплохо получалось взламывать тачки, один добрый человек научил, низкий ему поклон за мое образование. – Пронин говорил всерьез, без усмешки. На пустыре он перестал кривляться, расслабился и держал себя как-то спокойнее и проще. – Как-то раз приходит Мансуров, глаза горят! Какой-то тип пригнал к нам из Германии красный «субарик», пикап…

– «Субару», – перевел для Илюшина Сергей.

– Турбированный двигатель, двести десять лошадей! – Пронин жадно потер ладони. – Я бы и сейчас на такой не отказался покататься. А тогда для нас, пацанов, это была мечта! Бэхи, конечно, тоже крутые, вопросов нет, но меня всегда тянуло к «Субару». Их было очень мало, буквально по пальцам одной руки пересчитать. Вечером мы втроем собрались, я, Антон и Макс, и пошли к нашей малютке. Я быстренько открыл дверцу, завел ее и вдруг чувствую – не хочется мне рулить. Сам удивился, не могу понять, что со мной такое. Как будто кто-то предостерегает: не садись, Коля, не надо. И на плечи давит – не шевельнуться. Мансуров спросил, что случилось, я соврал, что у меня живот прихватило. Он только обрадовался. А Белоусов вообще расцвел! Он давно мечтал погонять, но случая не выдавалось.

– Сколько лет тогда было вашим друзьям?

– Мне пятнадцать, им, значит, по шестнадцать, – не задумываясь, ответил Пронин.

Илюшин с Бабкиным обменялись понимающими взглядами. «В пятнадцать лет машины угонял, и заметь, не «Жигули»! Одаренный парень!»

– Антон с Максом уехали, а я подумал-подумал и пошел на озеро. Мне хотелось посмотреть на них сверху.

– Почему сверху? – удивился Сергей.

– А, вы же не из Щедровска! Рассказываю: в паре километров от Ленинского микрорайона за перелеском есть Малое озеро. В нем никто не купается, потому что неподалеку когда-то было месторождение меди и в озерной воде промывали руду. С тех пор она отравленная. Может, это и чушь собачья, но проверять никому не хочется. К тому же, если ехать по Московской трассе, можно быстро добраться до Большого озера: оно и чистое, и берег песчаный, ровный. Там летом собирается половина города, а вторая – на Суринке, это река. Возле Малого есть холм – бывшая свалка. Ей лет тридцать, наверное. Уже тогда она вся заросла травой. Короче, я дошел до нее, забрался наверх и стал наблюдать, как эти двое гоняют вокруг.

– Откуда ты знал, что они поедут именно туда?

Пронин искренне засмеялся:

– Вы что! Это любимое место Макса! Он мог там часами сидеть и при первом удобном случае шлепал к озеру. Вокруг никого нет, все боятся испарений от загрязненной воды, можно отрабатывать хоть полицейский разворот, хоть управляемый занос. Красота! Малое реально прикольное, намного круче Большого. Сидишь на холме, вокруг простор… – Пронин криво усмехнулся. – Смешно, конечно. Под задницей мусор, перед глазами отравленная вода. Макс в шутку говорил, что будь его воля, он построил бы дом на этом берегу и никуда бы оттуда не уезжал.

На краю пустыря показалась компания мальчишек лет десяти. Заметив троих мужчин, они остановились в нерешительности.

– Валите отсюда! – заорал Пронин, и мальчишки бросились врассыпную.

Поймав укоризненный взгляд Бабкина, он объяснил:

– Тут всякие люди шляются. Не надо пацанам привыкать к этому месту. Если играют вместе, то ничего, но вдруг сюда решит сунуться какой-нибудь одиночка, если он такой же безбашенный, как Мансуров.

– Что случилось на озере? – спросил Макар. – Ведь что-то случилось, да?

– Макс решил исполнить «волчок», – коротко сказал парень.

Сергей присвистнул.

– «Волчок», если я правильно понимаю, – сказал он, отвечая на незаданный вопрос Илюшина, – это разворот на триста шестьдесят или сто восемьдесят градусов. Один из трюков экстремального вождения. Нужно не только развернуться, но и продолжить движение. Это очень сложное упражнение, и до сих пор я был уверен, что его можно выполнить только на льду.

Пронин одобрительно кивнул Бабкину:

– Сечешь! Антон потом сказал, что это он подбил Макса попробовать. К вечеру выпала роса, и они решили, что колеса будут шикарно скользить по мокрой траве. Я бы такого никогда не сделал, пожалел бы тачку. А они не пожалели. Белоусов разогнался вдоль озера, качнул рулем и дернул ручник. – Он прижал ладонь к глазам. – Черт! Их снесло в воду, как пушинку ветром! Фары прочертили в воздухе широченную дугу, а потом «субарик» ушел носом в воду, совсем как в кино. Раздался плеск, будто слон упал. Они сразу начали тонуть. Я смотрел «Разрушителей легенд», ведущие рассказывали, что машина тонет в первые минуты медленно, а потом сразу хоп – и на дно. Брехня! У пацанов «хоп» случился одним махом. Наверное, из-за того, что они воткнулись в воду под углом. Я побежал вниз, попал в какую-то ямку, покатился через голову… Думал, сверну себе шею! Когда вскочил, увидел, как Белоусов вынырнул из воды, выскочил, прямо как футбольный мяч.

– А Мансуров?

– Когда они оказались в озере, он запаниковал и вдавил кнопку стеклоподъемника. Вокруг все было черное, словно они упали не в воду, а в мазут. Только фары продолжали светить, но от того, что они видели перед собой, было еще страшнее. Окно открылось, и внутрь хлынула вода. Антон уже не мог выбраться. Когда он рассказывал об этом, его трясло.

– Как же сумел спастись Белоусов?

– Дождался, пока машина заполнится водой, и открыл дверь. Когда он вынырнул и огляделся, то понял, что Антоха остался внизу, и снова нырнул. Я бежал к ним и видел, как его голова второй раз показалась на поверхности. Снизу, из-под воды, рассеивался слабый свет, как от фонарика, а потом начал гаснуть. Я понял, что Мансуров утонул и Макс, наверное, утонул с ним вместе, и заревел как мальчишка… Хотя вообще-то я и был мальчишка. – Он неловко усмехнулся. – В то время я был уверен, что мой герой – Мансуров. Дико хотел быть похожим на него! Он вообще никого не боялся, жил по своим законам. Но когда я оказался на берегу, до меня дошло, что я реву из-за Макса. Мне казалось, такие, как он… ну, бессмертные, что ли. А потом раздался плеск, и Макс вынырнул, гребя одной рукой. Тут я все понял и кинулся в воду. Плыву – и думаю: все, мне каюк! Если не задохнусь, с меня все равно кожа слезет. И так обидно стало! Из-за этих двух уродов помру уродом. Уже и забыл, что только что оплакивал бедного Макса. – Он хохотнул, но Илюшин видел по выражению его глаз, что Пронину не весело. – Мы с ним вдвоем вытащили Мансурова на берег, а он тяжелый, собака! Макс собирался сразу же делать ему искусственное дыхание, но я вспомнил, что сначала нужно перевернуть человека на живот, чтобы из легких вылилась вода. Мы едва взвалили его на коленку Макса! Буксировать его в этом проклятом озере было в тысячу раз проще! Как только он согнулся, из него полилось всякое дерьмо… Как из толчка, когда в стояке засор. Антон кашлял, потом его рвало. Я испугался, что он все свои внутренности выхаркает на траву! Потом он повалился на бок и стал дышать. А я от страха возьми да ляпни: «В следующий раз угоним кабриолет». Они оба посмотрели на меня – и как заржут! Хохотали до слез, и я вместе с ними.

– Машину-то потом нашли? – со вздохом спросил Бабкин.

– Не-а. Ну что, поняли что-нибудь про Антона и Макса?

– Пока я понял только, что Мансуров был остолопом, который чуть не угробил и себя, и друга, – вкрадчиво сказал Макар.

Провокация удалась на славу: Пронин уставился на него и побагровел:

– Чего?

Илюшин пожал плечами:

– Как еще прикажете назвать человека, посадившего за руль неумелого водителя и подбившего его исполнить сложнейший трюк – и где! На берегу водоема!

Пронин свирепо шмыгнул и зашевелил челюстью, словно собираясь плюнуть в Макара. Бабкин, развлекаясь про себя, достал пачку сигарет и зажигалку. После смерти Бережковой курить хотелось постоянно, и он знал: проще не сопротивляться и уступить сейчас, чем терпеть до последнего, дожидаясь, пока все закончится тем же самым, только с утроенными муками совести. «Своевременное тактическое отступление, – сказал он себе, – приведет к стратегическому выигрышу. Наверное».

Коля внезапно расслабился.

– Роза пахнет розой, хоть розой назови ее, хоть нет, – высокомерно сказал он, и Бабкин от неожиданности перекусил фильтр. – Это один неглупый чувачок написал для потомков.

– Для садоводов и ботаников, – поддакнул подлый Илюшин.

Пронин не удостоил его возражением.

– Мансуров с Белоусовым были реальными дружбанами, что бы вы там ни говорили. Не важно, кем вы их считаете. Чего я тут… распинаюсь перед вами, как дурак! Антон потом отплатил Максу той же монетой. Может, даже золотой против серебряной!

– Это как? – заинтересовался Сергей.

Он протянул пачку Пронину; тот поколебался, но сигарету взял.

– Все было малость посложнее, чем с тачкой, – туманно сказал Коля, закурив. Бабкин и Макар терпеливо ждали, не задавая наводящих вопросов, и он неохотно добавил: – Я был виноват. Моя была наводка.

Пронин снова замолчал.

– Квартира? – наконец рискнул уточнить Сергей.

Парень докурил, тщательно раздавил окурок.

– Короче, так получилось, что… Человечек один шепнул, даже не шепнул, а проболтался… В общем, мне бы это не пригодилось, а Мансурову… Но я не был уверен. Просто надо было с кем-то поделиться…

У Бабкина лопнуло терпение:

– Да выкладывай уже!

Пронин вздрогнул и обиженно спросил, обязательно ли нужно сразу орать. Он говорил то как взрослый, то как надувшийся подросток, и Сергей никак не мог уследить за этими его скачками.

– Какой-то хрен сбросил в колодец два ствола, – сообщил Коля, после окрика Бабкина вернувший себе способность ясно выражать мысли. – Сам я туда не лазил, мне они на фиг не сдались. Просто рассказал Мансурову. Он даже меня не дослушал: позвал Макса и говорит мне: показывай, где колодец. Ну, я показал. Там промзона, одни бомжи изредка шляются… Мы стащили крышку люка, Белоусов посветил фонариком – елки-палки, точно! Стволы! Этот тип их обернул какой-то ветошью, но мы сразу поняли, что в тряпке именно они. Я до последнего не верил.

– Коля, ты ведь понимал, что просто так от оружия не избавляются, правда? – поинтересовался Сергей.

– Да какая мне разница! Ну, допустим, грохнули кого-то. И что с того? Ты мне морали не читай, мы не в церкви. Трупу не поможешь, помогать надо живым.

– Воистину гуманистическое кредо! – поддержал Макар.

– Вниз вела лестница, ржавая и в наростах. Макс скинул куртку и полез в дыру. Фонарик он держал в зубах, а потом выронил. Мы видели, как он летел, и услышали стук. Антон спросил, что случилось, а Макс крикнул, как из бочки, что все нормально. А чуть позже: «Я стволы нашел!» Мне еще показалось, что голос у него звучит как-то странно, но тогда я на это не обратил внимания, вспомнил уже после.

Илюшин прищурился:

– Колодец канализационной системы?

– Да, я ж говорю: канализация.

– Ясно, – многозначительно протянул Макар, которому и в самом деле было ясно.

– И вдруг Макс затих. Вообще затих, ни звука! Мы стали орать, думали, он шутит, а потом до нас дошло, что дело серьезное. Мансуров говорит: «Я вниз, за Максом!» А меня вдруг будто ударило, как тогда, возле угнанной машины: я вспомнил, что дед рассказывал об отравлениях метаном под землей. Два вдоха – и ты труп. Вцепился в Антона, ору, что не пущу его никуда, если Макс надышался, то он уже мертвый там лежит! А Мансуров улыбнулся и говорит мне, спокойно так: «Коль, ты не волнуйся, главное, сам за нами не лезь». Набрал воздуха – и ухнул туда, как в прорубь. Я не представляю, как он сумел взгромоздить Макса себе на плечи, а потом с ним по этим ржавым ступеням карабкаться! И ведь лестница под ними не обвалилась! Короче, нам везло со всех сторон.

Бабкин вытаращил на него глаза. Везло? В памяти всплыл старый анекдот: «Отзывается на кличку Счастливчик».

– Я принял Макса наверху. Белоусов был в сознании, но ничего не говорил, только мигал, а когда продышался и пришел в себя, рассказал, что у него закружилась голова и, что было потом, он не помнит. Точно пыльным мешком накрыло – и все. А Мансуров, когда его на землю сгрузил и отдышался, полез в колодец снова. И достал-таки эти несчастные стволы! Ну, красава!

– Там был не метан. – Илюшин растер в пальцах листок полыни и принюхался. – Вы действительно везучие люди, потому что в колодце скопился биогаз, а Мансуров быстро начал действовать. Метан или сероводород прикончил бы обоих за считаные секунды.

– А я тебе о чем!

– Что за стволы? – хмуро спросил Бабкин. Бывший оперативник в нем заговорил во весь голос и сказал, что боевое оружие, пусть даже незаряженное, у молодых парней такого склада, как Мансуров, – это красный сигнал тревоги.

– Один – Макарова, второй – «тэтэшка».

– Ты их видел? Своими глазами?

– Ну, видел. Пока Антон их не унес.

– И больше ты о них ничего не слышал…

– Меньше знаешь – крепче спишь, – отрубил Пронин. – После этого случая Мансуров расщедрился и подарил нам с Максом специальные браслеты на магнитной застежке – назвал их «браслеты выживания»: из нейлоновой нити, которую используют в парашютных стропах. Если потянуть за узел хитрым образом, веревка расплетается. Крутые! Я и не знал, что такие бывают, а то бы раньше купил. Даже жалко, что мне мой никогда не пригодился. Белоусов носил его, не снимая, а я свой где-то посеял.

Пока Илюшин общипывал веточку полыни, Бабкин вспомнил, о чем вскользь упомянул следователь.

– Коля, а что за дела были у твоих друзей с Мишей Рябовым?

Улыбка сползла с лица парня. Он уставился на Сергея испуганно и с обидой, будто доверял ему, а тот нанес удар в спину.

– Я про это ничего не знаю, – поспешно сказал Коля. – Вы меня сюда не приплетайте! Поняли? – Он вскочил, пнул ящик. – Чего вам от меня надо? Я уже все сказал!

– Нам сказали, у них вышла ссора, – вступил Макар.

– Кто вам сказал? Херня! Вас развели как лохов!

Пронин начал смеяться, поперхнулся и закашлялся.

– Сядь, Коля, – попросил Бабкин, не двинувшись с места.

Тот сжал кулаки и отступил на шаг.

– Серьезно тебе говорю: сядь. Не психуй.

Парень подчинился. Глаза его бегали; он выглядел разозлившимся и в то же время до смерти перепуганным. Стороннему наблюдателю Бабкин показался бы невозмутимым и даже расслабленным, но внутренне он напрягся: как все трусы, запаниковавший Пронин стал опасен и непредсказуем. «Оружия у этого малахольного нет, но с ним нужно держать ухо востро».

– Что ты заводишься с пол-оборота, – проворчал он, и это было предложением отыграть назад.

Тут бы Илюшину поддержать его, но Макар о чем-то размышлял, рассеянно поигрывая страусом, и не подал свою реплику. «Надо бы кнутик носить, – подумал Сергей, – и стегать его, когда в другой раз не вовремя уйдет в себя».

– Насчет Рябова я мог и перепутать, ты же сам сказал: мы не местные, никого здесь не знаем. Лучше расскажи, где сейчас твои Мансуров и Белоусов.

– Где Антоха – без понятия. А Макс… – Пронин вдруг широко, по-детски улыбнулся. – Эх, Макс сейчас где-нибудь на берегу океана! Плечи ему массирует одна девка, пятки – другая, рядом негр стоит с коктейлями, и кокс у Макса чистейший, первоклассный! А вечером он в казино поедет в кабриолете. А там – огни!

– Это ты нам сейчас транслируешь свою несбыточную мечту? – поинтересовался Бабкин. – Или тебе Белоусов прислал на новый год пару фишек?

Вместо того чтобы обидеться, Пронин беззлобно махнул рукой:

– Да иди ты! Что вы понимаете в счастье!

Глава 10

Анна Сергеевна Бережкова

1

Сегодня произошло кое-что странное.

Я спустилась ночью на кухню, чтобы пополнить запасы. Честно говоря, больше для крысы, чем для себя. Наташа покупает на рынке свежую зелень. Листья салата пошли бы моему грызуну на пользу.

Надо сказать, она прибавила в весе и выглядит намного лучше, чем неделю назад, – я говорю о крысе. Плешь не заросла, но и не беспокоит ее. Я вручную перебираю корм, который сыплет в клетку Мансуров, и выкидываю те кусочки, на которые, как мне кажется, у моего маленького друга аллергия. Это подсказал мне один из пользователей на форуме владельцев крыс (я собиралась зарегистрироваться там под ником «Шапокляк» и обнаружила, что не оригинальна; пришлось использовать «миссис Петтигрю»).

Морковка, ломтик сыра, несколько сушек… Я ворую по чуть-чуть, иначе хозяева заметят пропажу. Вчера Наташа увезла Лизу в город на занятия – кажется, музыка или пение, – и я осмелилась разогреть в кастрюльке немного куриного супа. О божественный бульон! О нежнейшее мясо! Как счастлив человек, имеющий возможность насладиться супом по первому своему желанию.

Сегодня удалось утащить только лист салата и маленькое яблоко.

Черт меня дернул пройти обратно через коридор, который ведет к детской!

Ах, глупо скрывать! Я хотела посмотреть на девочку. Не разметалась ли она во сне? Не плачет ли? Но дверь в комнату была приотворена, из щели падал бледный свет ночника, и я остановилась. Вдруг там ее мать…

И пока я медлила, в туалете обрушился водопад.

Я успела лишь добежать до окна в конце коридора и скользнуть за штору.

Трудно представить поступок бессмысленнее. Окно завешено полупрозрачным тюлем. Господи, на что я рассчитывала! Да ни на что. Просто сделала первое, что пришло в голову.

Из туалета вышла Лиза. Дорогу себе она подсвечивала телефоном, как фонариком, держа экран перед собой.

Так вот почему была приоткрыта дверь!

Девочка сделала три шага по коридору, внимательно глядя под ноги, а затем экран погас. Лиза подняла голову и уставилась прямо на меня.

Не видеть меня она не могла. Я не самая крупная старуха в мире, но тюлем меня не замаскировать. К тому же ночь выдалась лунная. В контровом свете мой силуэт, должно быть, казался вырезанным из фанеры.

Девочка открыла рот и набрала воздух, словно готовясь завизжать. Я не успела ни о чем подумать – она наклонила голову, прижав подбородок к груди, мелкими шажочками добежала до узкой полосы света на полу и нырнула в детскую. Две секунды тишины. А затем дверь мягко закрыли изнутри.

2

Прошло четыре дня. Четыре волшебных шарика нашла Лиза в своих тайниках; мне пришлось попотеть, чтобы совершить четыре чуда. Девочка бежит искать их рано утром, значит, они должны быть спрятаны ночью. Благослови, Господь, крепкий сон Мансурова и не дай ослабеть его мочевому пузырю!

Но вот что удивительно: в тайниках стали появляться сладости. Я наткнулась на первую, когда по ошибке чуть не положила шарик в секретное место, которое уже использовала. В тот момент я решила, что это случайность. Но на следующую ночь стало ясно: девочка подкладывает свои подарки взамен моих.

Шоколадный батончик. Маленькая упаковка вафель под рваной обивкой дивана. Два пряника, заботливо обернутые в фольгу и перевязанные ленточкой. Не могу выразить, как тронула меня обычная голубая лента, вынутая из прически куклы.

Теперь мне было что поесть ночами. Три вафли нельзя назвать роскошным ужином, но они поддерживали мои силы, в том числе и душевные: я чувствовала, что обо мне заботятся.

Если спросить, с чем у меня ассоциируется слово «забота», я отвечу, не задумываясь: с Яном Прудниковым.

Мысли о нем приходят каждый вечер, но я прогоняю их. У меня ощущение, что мы с Яном больше не увидимся, и оно отдается болью где-то под сердцем. Я и не ожидала, что так будет.


Дух мой силен, но плоть слаба. М-да. Истинно так. Второй день у меня к вечеру начинают дрожать руки, да и по лестнице я карабкаюсь без прежней прыти. Шестнадцать ступенек! Улитка тихо ползет по склону на вершину Фудзи, затем обратно и снова вверх. Что сказал бы по этому поводу поэт?

И что особенно неприятно, начали побаливать колени. Теперь по утрам я, превозмогая слабость, делаю зарядку.

Вчера, забравшись в свою меховую постель, я чувствовала себя усталой как никогда. Но перед сном меня посетило видение: Мансуров угрожает своей жене ножом, и тут из-за двери выползаю я и, держась за ноющую поясницу, ковыляю ему навстречу, гневно потрясая кулаком.

Кажется, я так и уснула, посмеиваясь.

И еще держаться мне помогают мысли о Лизе.

Я знаю, что Антон Мансуров не любит свою дочь.

Чтобы любить свое дитя, не обязательно понимать его. Но понимание все облегчает. Он и не пытается разобраться, а она совсем другая, не похожая на него: он везде хозяин, она – гость, он – завоеватель, она – исследователь. Я смотрю на них и не вижу ни одной общей черты. Но главное, они ни разу не рассмеялись над чем-то вместе.

Что он делает, так это планомерно уничтожает ее маленький мир. В нем живут феи, которые питаются пряниками, карандашные мышата (я толком не смогла понять, чем они занимаются) и солнечные пылинки складываются в слова, если посмотреть на них через зеленое стекло, – так невидимые обитатели дома разговаривают с людьми.

Она дала имена цветам и деревьям (тигровую лилию зовут Валентин). Она считает, что ночью приходит Туманная Лошадь и пар из ее ноздрей растекается по саду белым молоком. Она боится крыс, велосипедов и саранчи, не любит кубики и пазлы, играет на планшете в какую-то ферму, умеет читать, но любит, когда ей читает мама. Я ни разу не слышала от нее слова «скучно». Она добрая маленькая девочка, безобиднейшее существо; если бы ей сказали, что у нее под кроватью живет чудовище, она и для него оставляла бы пряники и книжки, чтобы ему не было одиноко.

И этим-то ребенком Мансуров постоянно недоволен. «Она должна играть с другими детьми!» «Она должна учить английский!» «Она не должна быть размазней!»

При этом по-английски он может сказать лишь «Лондон из зе кэпитал оф Грейт Бритн».

Недавно Лиза застала его врасплох:

– Папа, как зовут твою крысу?

Я в это время сидела в своей комнате, а Мансуров выходил из кабинета. Тут-то девочка его и подловила.

Он замялся. Я буквально слышала, как скрипят его извилины. Человек-то он, может, и хитрый, но воображения ни на грош. В конце концов он напрягся и буркнул:

– Анфиса.

Ну, разумеется. Если крыса, то непременно Анфиса.

– А какого она цвета?

– Не твое дело. Ладно, белая. – Он сообразил, что выглядит глупо, а может, испугался, что, нагнетая таинственность, он только сильнее заинтересует свою дочь.

– Можно на нее посмотреть, папа?

– Нет. Она злобная и кусается. Может даже выскочить из клетки и откусить тебе палец.

– Может быть, ты ее плохо кормишь?

– Что-о?

Но Лиза уже мчалась вниз по ступенькам. Простодушен ли был ее последний вопрос? Или это скрытая насмешка (и в таком случае девочка попала в цель)? Не могу понять. И Мансуров не может.

Но мне-то простительно, я живу в одном доме с этим ребенком всего четыре дня. А он – пять лет.

3

– Мама, я должна тебе кое-что сказать. Очень важное!

Я затаила дыхание. Они снова в гостиной, вдвоем в своем кресле, листают книжку о путешествии Нильса с дикими гусями и смеются.

– Почему ты не читаешь про Блими… Глими… Блинский замок? – спросила Лиза.

Наташа засмеялась, но как-то принужденно.

– Это и было твое важное?

– Нет, не это. Но ты сначала скажи.

– Глиммингемский. Я не люблю эту главу.

– Потому что в ней про крыс? – понимающе спросила девочка.

– Да. Помнишь, мы с тобой говорили, что у людей бывают необъяснимые страхи? Они называются «фобии». У меня, наверное, фобия. Вчера твои подруги обсуждали фильм про крысенка…

– «Рататуй»! Все его видели. А я нет. Мам, я тоже хочу!

– Ты хочешь, чтобы мы смотрели вместе, – возразила Наташа. Это правда – девочка предпочитает смотреть фильмы в компании матери, «чтобы было в кого бояться», как она говорит. – А я не могу. Мне даже нарисованный крысенок неприятен.

– Он миленький… – Но я слышала по тону девочки, что она сдалась. – Ладно, пусть папа мне на планшет скачает. Мам, а теперь слушай тайну!

– Слушаю…

– Давай ухо!

Меня разобрал хохот, когда я услышала, как она громко и отчетливо шепчет Наташе в ухо:

– В этом доме живет дух! Призрак!

Вот тут-то мне стало до не смеха.

– Ты мне все ухо обслюнявила, чучело, – сказала Наташа.

– Мама, он настоящий! Он оставляет мне подарки!

– Какие?

– Я не могу показать, – смущенно сказала девочка. – Вдруг они исчезнут! Но они очень-очень прекрасные! Как мыльные пузыри, а внутри цветы!

– Этот призрак – он пугает тебя? – встревожилась Наташа. Я понимала ее беспокойство. Меня бы тоже заставили волноваться речи впечатлительного пятилетнего ребенка о призраках и их дарах.

– Нет, что ты! Это не он, это она. Старая женщина… Прозрачная, а глаза у нее синие-синие, и на голове маленькая корона. – Я непроизвольно дотронулась до макушки. – А еще у нее хрустальные туфли, как у Золушки! – вдохновенно фантазировала Лиза. – И коврик…

– Наш коврик? – серьезно спросила Наташа.

– Да! Главный олень выходит из коврика, и она скачет на нем по ночам!

Я поняла, о чем говорит девочка. Половину стены в ее комнате закрывает большой ковер-гобелен с оленями, в точности такой, какой висел когда-то у самой Наташи.

– Призрак охраняет наш дом! Пока он здесь, с нами не случится ничего плохого.

Я вздрогнула. Мне стало не по себе.

– Лиза, послушай, – начала Наташа, и голос у нее был странный. – Хорошо, что это добрый дух и он дарит тебе подарки. Но лучше не рассказывать о нем папе. Ты ведь знаешь, папа сердится, когда слышит о твоих…

Я ждала, что она скажет «выдумках» и все испортит, но Наташа после паузы закончила:

– …друзьях.

– Я знаю. Я не буду, – твердо сказала Лиза.


Вечером я подошла к шкафу и открыла дверцу.

Зеркало отразило исхудавшую старуху с запавшими глазами.

Но зеркала ничего не понимают в людях. Разве видит оно своим полуслепым бельмом, что на голове у меня корона! Я сбрасываю хрустальные туфли, прежде чем взобраться на оленя, шлепаю босыми пятками по его бокам, и он взмывает в небо. Задерите голову – наши черные силуэты видны на фоне Луны.

Если вы присмотритесь, то увидите белую крысу у меня на плече.

4

Арефьево

Лето 1958


Мой первый день в роли хранителя наполнен страхом. А вдруг я разобью часы? Вдруг потеряю? Даже плавание не в радость; я сижу на берегу, крепко намотав цепочку на палец, и раскачиваю над водой золотой маятник. Теперь у меня две луковки… Кто во всем мире богаче меня?

На второй день приходят тревоги иного рода. Вокруг столько бесчестных людей… Бабушка каждый день твердит об этом. Что, если вор покусится на мое сокровище?

Но прохладная вода успокаивает меня. Я уже без опаски оставляю часы на берегу, прикрыв одеждой. Никто не появлялся здесь те два месяца, что я ныряю; никто и сейчас не застанет меня на берегу пруда.

На третий день я совсем сжилась с ними. Они – часть меня. Дважды я ловила себя на том, что сую руку в карман при дедушке, чтобы посмотреть время. И обливалась холодным потом, представив, как близко к разоблачению была всего секунду назад. У меня ведь даже нет заготовленного объяснения на случай, если кто-то все-таки найдет у меня луковку!

– Ты что-то побледнела, Анюта. – Дедушка приподнимает очки. – Хорошо себя чувствуешь?

– Здесь душно… Я лучше пойду!

И удираю, пока мне не сунули градусник.

На четвертый день я не могу вспомнить то время, когда у меня их не было; вернее, не могу вспомнить себя. Какой я была? Мой талисман, мой золотой оберег хранит меня, а я – его.

Вечером слышу обрывки разговора взрослых:

– Ольга-то, похоже, утихомирилась?

Это бабушка; говорит осуждающе и в то же время с насмешкой.

– Люба, давай не будем сплетничать, это нас с тобой не красит.

– У меня, может, других развлечений нет. У тебя работа, а я что? Сиди тоскуй тут все лето. Хоть соседям кости перемыть. – Бабушка смеется над собой. – Я и в самом деле рада, что Ольга осталась с Женей. Он на нее не надышится…

– Так не надышится, что еще пару раз дохнет – и ее не оживят.

– Тьфу на тебя! – Смачный хлопок полотенцем по столу. – Ты, Ваня, ради красного словца никого не пожалеешь. Ольга – трещотка: пошумела на ветру и затихла. А крику-то было, крику! Уже и чемодан собирала.

– Врет поди, – спокойный голос деда.

– Может, и врет. Куда она от него? Сама вцепилась и держится. Ой, кто за дверью? Ах! Господи, Анюта, ты! Чуть сердце не разорвалось, разве можно так пугать! Пойдем, скорее, картошка стынет…


Ни в тот день, ни на следующий я так и не придумала, откуда у меня могли взяться часы. Горячая вера в то, что чем дальше гонишь мысли о событии, тем меньше вероятность, что оно произойдет, держала меня на плаву. «О чем не думаю, того и нет!» Как требовал наш детский ритуал, я связала узлом стебель одуванчика и сжевала его, морщась от горечи. Теперь мне точно ничего не грозит!

5

День с самого утра не задался.

Сначала меня отругала бабушка. До нее дошли слухи, что я шатаюсь бог знает где, а не провожу время с подружками. «Это попросту неприлично! – выговаривала она мне. – Ты же не Маугли!»

Жаль, что не Маугли! В поселке остались самые противные и напыщенные девчонки. Они хвастаются друг перед другом, у кого в доме установлен телефон, а еще – кого возит личный шофер; меряются наградами своих родителей и поездками в Болгарию. Дедушка говорит, это низко.

К тому же у меня появился новый способ оценивать людей. Если бы золотые часы были моими собственными, показала бы я их этому человеку? Доверила бы ему мой талисман?

Девчонок, к которым бабушка отправляет меня играть, я бы и близко не подпустила!

Мы расстаемся с ней, сердитые друг на друга.

Репродукторы сегодня онемели. Ни песен, ни музыки! Забежав в магазин за карамельками, я узнаю новость: Гришка Черняев уехал из поселка в город!

– Кутить отправился! – сплетничает толстая женщина. Сквозь реденькие волосы у нее просвечивает белая кожа головы, а сверху зачем-то пристроен ободок с цветком – и на чем он только держится? Это она говорила с приятельницей про дурную кровь, не догадываясь, что я все слышу. «А может, и догадывалась, – вдруг приходит мне в голову. – Может, она это нарочно».

– Откуда у Гриши деньги!

– А я что? Я ничего! Он сам объявил: я человек вольный, куда хочу, туда лечу, а деньги – не проблема.

– Буквальное толкование вас погубит, товарищи женщины, – говорит одышливый мужчина в потной рубашке. Я прозвала его «короткопалый» из-за некрасивых рук. По словам дедушки, это писатель, известный на весь Советский Союз. Думаю, дедушка меня разыгрывает. У писателей и лицо должно быть поумнее, и руки аккуратные, а не эти пальцы-обрубочки… Он же ими на машинке умные мысли печатает! А такими пальцами можно писать разве что цены на картошку.

Значит, радиорубка опустела. Прощайте, мои «Веселые ребята»! Умчались вы вместе с Гришей.

Вот пруд – и новая неприятность! За ночь он остыл, точно сюда натекла вода из холодного крана. Дедушка предупреждал, что ночами будут заморозки; он верит барометру, а не прогнозу, который читают по радио.

Я, конечно, купаюсь. Но когда вылезаю на берег, по мне толпами бегают мурашки величиной с зерно. Зуб на зуб не попадает. Бр-р-р! Никакого удовольствия.

Что ж, пора к Лагранским. Туда, где всегда праздник.

6

Сегодня я впервые за долгое время решаю уйти за пять минут до звонка будильника. Вернувшись из воображаемого мира, где я прекрасна, умна, талантлива и всеми любима, я развешиваю Лелины одеяния в шкафу, глажу, прощаясь с ними до завтрашнего дня. Шаль – на полку; черные бархатные лодочки с бантом – в коробку, перевязанную атласной лентой.

В двери поворачивается ключ.

Я замираю. Что-то новенькое! Дядя Женя, возвращаясь, всегда стучится – ему нравится, когда его встречает жена.

Тяжелые шаги приближаются. Я едва успеваю нырнуть за шкаф и задернуть штору, как кто-то входит в гардеробную. Прежде он так не делал! До меня доносится тяжелое дыхание. И запах, знакомый запах… Да он же пьян!

Громкий звук заставляет меня вздрогнуть. Что это? Он выдвигает ящики, переворачивает их! С громким стуком разлетаются Лелины украшения; папильотка залетает под шкаф и выкатывается мне под ноги.

Неужели грабитель?

– Ольга! Ольга, иди сюда!

Нет, не грабитель. Голос у дяди Жени странно глуховатый. Он как будто зовет Лелю из-под земли. У меня мороз бежит по коже, и на этот раз не оттого, что я продрогла.

Шаги удаляются. Стеклянный звон, громкий Лелин крик – ой-ей-ей, он наткнулся на ее бутылочки!

– А-а-а, не трогай меня! – визжит Леля. – Ты спятил?

– Шваль! Пьяная шалава! А ну, иди сюда! – Теперь он рычит как цепной пес.

– Не трогай меня! Ты сам пьяный!

– Я сказал, иди сюда!

– Отстань! Пошел вон!

Они носятся по дому друг за другом, точно дети, затеявшие догонялки. Но эта игра мне совсем не нравится.

– Что, уехал Черняев, любовничек твой? Чем ты с ним расплатилась, что он на весь поселок хвастался?

– Что ты мелешь?

– Где часы?! – вдруг орет дядя Женя. От этого крика я приседаю и закрываю уши ладонями. – Часы где, сука?

Ох, только не это.

– Какие часы? – лепечет Леля. – Котичек, ты о чем? Я ничего не знаю! А-а-а-а, не трогай меня!

Даже сквозь ладони я слышу, как дядя Женя тащит жену по коридору. Леля сучит ногами, верещит и пытается его царапать. Хлоп! Хлоп! – словно кто-то начал рукоплескать актерам на сцене.

– А-а-а-а-а! Сволочь, тварь, урод!

Это были затрещины. Он волочет ее сюда и лупит по щекам!

– Показывай часы!

Громкий стук падающего тела, вопль боли, всхлипы. Женя швырнул ее на пол и стоит над ней, тяжело дыша – я слышу каждый вдох.

– Я не знаю, о чем ты… – скулит Леля.

– Часы! Которые я тебе подарил! Двух недель не прошло! Вспоминай, стерва пьяная. Где они теперь?

– Здесь! В ящике! – отчаянно кричит Леля.

– Врешь! Я уже искал – нет их здесь! Кому ты их отдала? Антикварная вещь… ты хоть знаешь, сколько они стоят? Черт с ними, с деньгами… я ведь тебе их от всего сердца… А ты – лярва ты бездушная, кошка блудливая! – что ты с ними сделала?

Я больше не могу отсиживаться в укрытии! Будь что будет, но я должна сказать правду.

Едва я выпрямляюсь, чтобы сделать шаг в комнату, Леля начинает смеяться. Это не привычное мне пьяное хихиканье. С губ ее срывается издевательский громкий смех. Шелестит платье – она поднялась с пола. Они стоят друг напротив друга, дядя Женя хрипит как испорченный патефон, а Лагранская хохочет ему в лицо.

– Что я с ними сделала? Точно хочешь знать? Я их Грише подарила!

Дядя Женя хрипит громче. В нем как будто что-то сломалось, а он пытается починить и не может.

– Все ты правильно понял. – Леля швыряет одно слово за другим брезгливо, как подачку. – Он молодой, красивый, ласковый… А ты!.. Ты посмотри на себя!

– Заткнись!

– Ты рядом с ним – дворняжка, понимаешь? А он кобель породистый!

– Кобелей тебе захотелось… – цедит дядя Женя.

– Захотелось! – Голос у Лели наглый, ликующий. – Другие своих жен на моря везут, в Сочи… А ты меня на этой поганой даче запер: сиди, Леля, среди елок! Вот я и нашла себе елочку… с крепким сучком…

– Тварюга!

Дядя Женя изрыгает такую брань, что я сжимаюсь, как мышонок. А Леля хохочет в голос. Я не вижу ее, но знаю, что она стоит подбоченясь, встряхивая золотыми кудряшками, щеки у нее багровые от его пощечин, губы искусаны в кровь. Леля взбесилась!

– Плевала я на тебя! – кричит она. И правда плюет.

Грохот, крики, визг, шипение! Что-то страшно валится об пол – и меня оглушает звон. Летят стекла от разбившегося трельяжа, и пока дядя Женя орет и страшно матерится, Леля убегает – только слышен легкий быстрый топот.

– Стой, дрянь!

Я выскакиваю из-за шкафа. Весь пол засыпан осколками стекла, как бриллиантами! Посередине комнаты растопырил ноги в потолок трельяжный столик. Все сметено, все разбито вдребезги.

– Бездарь! – доносится женский крик из спальни. – Ничтожество!.. Ты и в постели ничтожество, и на площадке! А-а-а-а! Помогите!

Стоя в коридоре, я вижу, как из дверного проема спиной вперед вылетает Леля, – точно кукла, отброшенная ребенком. Она съезжает по стене, но почти сразу подбирается, рычит, стоя на карачках, и кидается на дядю Женю. Ее пальцы на его горле… Она как маленький цепкий зверек.

Они в пяти шагах от меня – хрипят, валятся на пол, колотят друг друга куда ни попадя; Лелины прелестные кудряшки в крови, дядя Женя воет и взмахивает прокушенной рукой.

Я кидаюсь прочь, не разбирая пути. Впервые в жизни мне все равно, что меня увидят Лагранские, я лишь хочу очутиться как можно дальше отсюда, на другом конце света, на Луне, на Марсе – лишь бы никогда не слышать их звериных голосов. Мне так страшно, как не было никогда в жизни!

За спиной слышен вскрик, сухой короткий треск, словно подломилась ножка стула. Нет, не буду смотреть, как они крушат мебель! Ужас толкает меня в спину, и даже часы-луковка не могут от него защитить. Где взять волшебную расческу, чтобы за мною встал лес и отгородил от чужой беды?

Я бегу, падаю и снова бегу. Дача Лагранских за моей спиной вырастает, разбухает… Меня накрывает ее черной тенью. Кричат, плачут, стонут – или это ветер свистит в ушах?

За нашим сараем высокая трава. Я падаю в нее без сил, как в воду пруда. Меня трясет. Руки заледенели, а лицо пылает, и я сама не могу себе объяснить, отчего так сильно испугалась. Да, они поссорились, но разве я не видела прежде, как дерутся взрослые?

«Да ведь Лагранские – семья», – осеняет меня. В семье не могут драться. Спорить, шутить, ругаться, обижаться – да, но бить друг друга со всей силы, со всей злости? Впервые за свои десять лет я понимаю, как мне повезло с семьей. Смысл слова «благополучная», которое я слышала краем уха, становится кристально ясен. Ведь я могла бы родиться у дяди Жени и Лели! Мне стыдно от мысли, что я не раз мечтала обменять папу на дядю Женю с его вечной готовностью вступить с нами в игру, с его радостным смехом, с уважительным отношением к любой малявке вроде меня. Дядя Женя – сильный, хоть и невысокий, он каждый день занимается с гантелями, а папа… Ну да, папа похож на недоваренную макаронину. И никогда не подкидывает меня под потолок, и не бросает мне мяч в вышибалах, и не вырезает для меня лодочки из сосновой коры… Но никогда, никогда мой папа не способен так рычать на маму, как дядя Женя, и бить ее по лицу.

– Провались они пропадом, ваши лодочки! – шепчу я в траву. И плачу, плачу горько и бессильно, как человек, впервые столкнувшийся с отвратительным изъяном прекрасного прежде мира.

Наплакавшись, я вынимаю из кармана часы. «Тик-так, – утешают они, – тик-так, это пройдет! Смотри: мы отсчитали всего минуту, а ветер уже высушил твои слезы».

При мысли о том, чтобы вернуть их Лагранским и во всем сознаться, меня бросает в холодный пот. «Воровка! Дрянная лгунья!» Только что я думала, как повезло мне с родителями; но правда в том, что когда случится беда, я останусь с ней один на один, в этом у меня нет ни малейших сомнений. Так устроен мир. Папа с мамой не вступятся за меня, как не вступилась мама за Котьку, укравшего огурцы. Они будут стыдиться меня, они отрекутся от своей дочери!

Может быть, дедушка займет мою сторону? В шелесте травы я слышу неразборчивые, но отчетливо злобные шепотки. «У Бережкова внучка – слышали? – воровка!» «Я всегда говорила, гнать его в три шеи!» «Давидович? Дааа, кровь-то дурная!» И смех, гадкий смех соседей.

Давно забытые голоса поднимают змеиные головы, и кусают меня, и впрыскивают свой яд. Я ведь помню, как бабушка плакала: «Ваня, незаменимых нет, осторожнее, Ванечка!» Взрослые все от меня скрывают, меня выгоняют, когда затеваются серьезные разговоры, но кое-что я все-таки улавливаю. Мой дед, огромный, талантливый, который, подобно атланту, держит на своих плечах великую киностудию «Мосфильм», – мой дед уязвим.

Я должна вернуть часы, обелить имя Лели… Но еще я должна защитить свою семью. Если люди узнают, что Иван Бережков вырастил воровку, его выгонят. И наши две фотографии будут висеть на позорной доске.

Как я должна поступить, чтобы никто не пострадал? Кого выбрать – дедушку или Лелю?

Час спустя я возвращаюсь домой. Решение принято. В зеркале я вижу отражение, которое не сразу узнаю: не девочка, а какой-то ходячий растрепанный труп.

Я буду защищать деда. Никто не узнает про часы Лагранской!

7

Следующий день проходит тихо. Я сплю все утро: не просыпаюсь ни в девять, когда дедушка приходит будить меня, ни в десять, ни в одиннадцать. Такого не бывало прежде. «Все дело в быстром росте», – авторитетно говорит бабушка; я слышу ее голос сквозь сон.

И опять проваливаюсь в темноту.

К обеду мне приходится выбраться из постели. Пошатываясь, как сонная муха, я иду в столовую. Бабушкин куриный бульон возвращает меня к жизни.

То, что случилось вчера, не должно повториться. Нужно поговорить с дядей Женей, умолять его, чтобы он сохранил мою стыдную тайну. Как мне раньше это не пришло в голову! Дядя Женя добрый, он меня простит.

«А Леля?» – спрашивает чей-то тихий голосок.

Леля… Она непременно проболтается! Нет, Леля ни о чем знать не должна. Мы с дядей Женей что-нибудь придумаем… он умный, он поможет.

Удивительно, но даже после вчерашней сцены я совсем не боюсь его. Существует два дяди Жени: один мой друг, веселый и добрый; второй – ревнивый Лелин муж, режиссер «с неуемными амбициями», как говорит о нем дедушка; он бьет жену по щекам и называет паскудой. Ни при каких условиях первый дядя Женя не может превратиться во второго. С ним я в большей безопасности, чем с любым из мужчин нашего поселка.

Не знаю, удается ли мне объяснить, какое доверие я к нему испытывала? И как ужасало меня его обращение с женой. В детях легко уживаются самые противоречивые чувства. Он был самым злым человеком, которого я знала; во всем свете не было никого добрее его.


Однако мой план внезапно расстраивается.

После обеда к бабушке заявляется в гости дальняя знакомая, жена какого-то мосфильмовского деятеля, и среди сплетен и пустой болтовни вдруг выпаливает:

– От Лагранского-то жена сбежала, слыхали?

Бабушка ахает.

– С любовником, – подтверждает очень довольная жена деятеля.

– С Гришей?

– То ли с Гришей, то ли с кем другим… Она же слаба на…

– Анна! – рявкает бабушка, и гостья от испуга роняет вилку. – Ты что здесь уши греешь? Пообедала – марш гулять!

Бедную женщину бабушка испепеляет таким взглядом, что та вжимается в стул. Я послушно плетусь к двери, долго вожусь с обувью, а затем пулей слетаю с крыльца, огибаю дачу и пристраиваюсь под открытым окном столовой.

Леля – слаба? Да у нее один чемодан килограммов сто весит! А она его собрала и ушла с ним от дяди Жени.

«Как же она, бедная, тащила его до остановки?» – думаю я. Но от размышлений над трагичной судьбой Лагранской меня отвлекает рассказ бабушкиной гостьи.

– Евгений, по всей видимости, вчера снова рукоприкладствовал, – тянет она. – Где-то я его понимаю, Люба. Поразительно, что он столько лет ее терпел…

– Не терпел, а любил, – задумчиво говорит бабушка. – Ох, как же он теперь…

– Знаешь, не пропадет! Я его видела: держится молодцом, голос бодрый. Вся эта семейная драма, конечно, и так была секретом Полишинеля, но Женя решил открыть карты. Честно признался, что вспылил, надавал Ольге оплеух. Потом уснул – полагаю, выпил, чтобы успокоить нервы. Когда проснулся, нашел только записку: не ищи, с тобой больше быть не могу, ухожу с тем, кто меня любит, я вольная чайка, а не канарейка в клетке. Вся Ольга в этом! Чайка, подумать только…

– Неужели и в самом деле с Гришей? – вслух думает бабушка. – Он совсем мальчишка…

– Разница в возрасте – не помеха истинной любви! – хихикает гостья. – Я даю ее пылким чувствам два месяца. Потом вернется к своему Женьке как побитая собака. Кому она нужна, Люба? Во-первых, возраст, во-вторых, внешние данные тоже, хм, на любителя…

– Ерунду мелешь, – миролюбиво говорит бабушка. – Ольга – красавица. Поди еще ее замени! Кто у Жени играть будет?

Гостья смеется.

– Плохо же ты знаешь московскую киношную богему. На место Ольги сейчас выстроится очередь! Тоже, что ли, встать в хвост…

Жена деятеля неприятно посмеивается. Бабушке разговор перестал нравиться, и она без особых церемоний выставляет гостью.

– Посплетничали – и будет.

– Пойдем со мной! Что ты сидишь тут как сыч, Люба!

– Дел полно, – строго отвечает бабушка. – Заходи еще, как будет время. Повидаемся.

8

Сенсация занимает умы арефьевских дам целых три дня. В нашем тухлом болоте эта новость – точно брошенный в воду камень: все булькает, брызжет и разливается грязной водой.

Но шестнадцатого августа дед приносит тяжелое известие: под Хабаровском разбился самолет, погибло больше шестидесяти человек. В газетах об этом говорится коротко: неподходящие метеорологические условия, и число жертв не называется, но все откуда-то все знают. Луч общественного внимания перемещается на катастрофу союзного масштаба. Как-то неловко обсуждать брошенного мужа, когда происходит трагедия.

Меня не ужасает катастрофа. Она где-то далеко, и погибшие люди для меня – всего лишь имена колонкой в газете «Правда». А дядя Женя – вот он, рядом.

Бабушка с дедушкой спорят, будет ли он искать сбежавшую жену. «И с ней плохо, и без нее погано», – вздыхает бабушка. По правде сказать, я скучаю по Леле. Иногда мне кажется, будто ее кудрявая золотая головка мелькает в окне.

Эти дни я даже близко не подхожу к даче Лагранских. Пережитый ужас еще свеж в моей памяти. Но постепенно он вытесняется облегчением. Если Леля сбежала, я могу ничего не рассказывать ее мужу! Мое преступление останется нераскрытым.

Но часы… Карманные часы из сообщника превращаются в мучителя.

Я не могу смотреть на них без содрогания. В ушах звенят разлетевшиеся вдребезги зеркала, и столик задирает вверх мертвые козлиные ноги. То, что случилось между Лелей и дядей Женей, случилось по моей вине. Часы поманили меня, и я послушалась.

Вернуть их Лагранскому? Немыслимо!

Спрятать?

Отдать какому-нибудь бедняку? Я знаю о них из книг Андерсена и Диккенса, а еще родители иногда упоминают кого-нибудь из знакомых, который «пропил все, что имел, и даже более». В мою память крепко впечатались слова дяди Жени о том, что часы – антикварная вещь, имеющая большую ценность. Я представляю, как могла бы осчастливить кого-нибудь дорогим подарком. Но вот беда: в моем кругу совершенно нет бедняков! И даже те, кто пропил, не стучатся в дверь нашего дома. Моя щедрость и доброта остаются невостребованными.

9

Солнце нынче почти не греет. Облака сверкают, как айсберги, и ветер несет с собой холод осени. Во всяком случае, так мне кажется, когда я иду к пруду Лагранских, – нет, не иду, бреду, волоку ноги еле-еле, и на душе у меня тяжело.

Я должна избавиться от часов. Кто-нибудь найдет их, это лишь вопрос времени. Родители добьются правды. Кто-кто, а мама это умеет!

У меня рука не поднимается закопать часы в земле. Это нежное золото, эти тонкие стрелки будут гнить среди корней? Черви станут ползать вокруг них, вездесущие муравьи проберутся внутрь, а безупречный механизм сожрет дрянная плесень? Никогда!

Часы долго были моим сообщником и утешителем. Потом стали обвинителем, а последние два дня они – свидетель. Их тиканье говорит громче любых слов.

Но я придумала, что с ними делать!

На берегу пруда, как всегда, тихо и безмятежно. Желтые листья плавают по воде – первые кораблики, разведчики осени. Скоро сюда слетит целая эскадра, завоюет мое королевство. Но меня здесь уже не будет.

– Прощайте! – шепчу я часам.

И прижимаю губы к прохладному металлу.

Березы и осины волнуются над головой. Я дрожу в своем легком сарафане, хотя термометр утром показывал привычные двадцать пять градусов.

– Прощайте!

Золото к золоту: к солнечным лучам, пронизывающим толщу воды, к искристым рыбкам. Вы погрузитесь в ил, вас обовьют водоросли. Вы станете настоящим подводным кладом; кораблем с сокровищем, ушедшим на дно.

Я размахиваюсь и швыряю часы в центр темного зеркала. В воздухе сверкает золотая цепочка, точно короткий след от самолета, и луковка исчезает, звонко булькнув напоследок. Краткий сверкающий промельк в верхнем слое воды – и только круги на потревоженной глади свидетельствуют о том, что здесь что-то произошло.

«Свободна, свободна!» – говорю я себе, возвращаясь домой. Больше нет улики! Некому свидетельствовать против меня!

– Не слышно про Лелю? – спрашивает вечером дедушка.

Бабушка машет рукой:

– Говорят, уже объявилась в Ленинграде! Не с Гришей, зря на него напраслину возводили, не такой он парень, чтобы убегать с чужими женами. С каким-то военным.

Дедушка отчетливо хмыкает.

– Кто говорит?

– Зинаида Алексеевна, жена Коврова.

– Ну, этой всегда все известно лучше всех! А Евгений молчит?

– Молчит, – вздыхает бабушка. – Ох, бедолага, бедолага…

Дедушка пристально смотрит на нее. Но только поджимает губы.

– Сходил бы ты к нему, – осторожно говорит бабушка.

– Люба, не начинай!

Бабушка убеждена, что семья – это ячейка общества, а значит, происходящее в ней касается всех вокруг. Больше всего она не любит поговорку «сор из избы не выносят». «Это не сор, а внутренние отношения! Люди имеют право знать!»

Дедушка терпеть не может совать нос в чужие дела, бабушкиных приятельниц-сплетниц презирает и называет курятником.

– Не по-соседски это, Ваня…

Дедушка бросает ложку на стол.

– Сколько лет мы женаты, столько не могу понять, как твой интеллект уживается с неуемной тягой к коллективизму. Ты даже не осознаешь, насколько твое предложение оскорбительно и для меня, и для Евгения! Я бы еще понял, если бы ты желала таким образом заполучить сведения из первых уст. Это было бы мелко, да, но объяснимо. Однако ты с идеализмом клинического идиота веришь, что это необходимо и мне, и Лагранскому! Ах да, и всему Арефьеву, начиная от Анюты и заканчивая кромешной дурой Зинаидой Алексеевной.

– А ты… ты – индивидуалист! – выпаливает покрасневшая бабушка.

Услышав это страшное оскорбление, я сжимаюсь над тарелкой.

– Давай еще поспорим о приоритете общественного блага над личным! Тьфу! – Дед резко встает и уходит, швырнув салфетку.

– А ты что не ешь? – набрасывается на меня бабушка. – Не в театральном буфете, не рассиживайся!

– Как я там рассядусь, если антракт всего десять минут, – бурчу я себе под нос.

Мне кусок в горло не лезет. Их ссора здесь ни при чем.

Я не могу перестать думать о часах.

10

Вечером дедушка запирается в своей мастерской. Он работает над новым фильмом; теперь ему долго будет не до меня. Я слоняюсь по дому как неприкаянная. Может быть, если бы мне удалось поговорить с дедом… о чем угодно! Само его присутствие действует успокаивающе.

Меня гложет тоска, какой я не испытывала прежде. Золотой диск стоит перед глазами. Под теплым ватным одеялом я все равно дрожу; мне кажется, сквозь окна просачивается зверский холод.

Бабушка мрачно сопит в кухне, переживает ссору. К ней не сунуться, не пожаловаться.

Выпить бы всю воду из пруда! А там, на дне, лежат часы и ждут меня.

Наконец я засыпаю. Во сне за мной по берегу реки бежит Леля и кричит: «Верни мое, дрянная мартышка! Верни мое!» Лицо у нее белое и круглое, как циферблат.

Наутро дедушка с бабушкой не разговаривают. Пока я спала, они успели разругаться окончательно. Я переживала бы, как переживает всякий легковозбудимый ребенок, тревожный сторож семейного благополучия… Но меня волнуют другие мысли.

– Ты что-то молчалива сегодня, – с упреком бросает бабушка, хотя на днях бранила меня за болтливость.

Я молчалива, потому что у меня болит горло. В нем поселились дикие коты и рвут его когтями так, что больно глотать даже сладкий чай. Но сейчас вся семья для меня – чужая, мне некому жаловаться. Да и что значит горло по сравнению с моим талисманом! Его больше нет. Я осталась один на один со своей утратой.

Что в той гложущей тоске было от меня, десятилетнего ребенка, а что – тяжелое наваждение, прелюдия бреда? Бабушка, всегда обеспокоенная тем, чтобы я не простыла, из-за обиды на деда пропустила начало моей болезни.

Нигде мне нет места. Я бегу в лес: там холодно и пауки. Пытаюсь играть с девочками, но мне тошно от их глупого хихиканья и хвастовства. У меня к душе как будто привязана веревка, и кто-то дергает за нее, дергает без конца, словно хочет вырвать ее из моего тела.

Конец этой веревки утоплен на дне пруда.

День клонится к вечеру. Я пропустила обед, опоздала на ужин… Меня, наверное, хватились, но мне все равно. Солнце зацепилось за острые пики елей, лучи скользят по траве, прокладывают мне желто-зеленую дорогу.

Скорее, скорее! Я мчусь к пруду, забыв о боли в горле. Вчера я совершила самую большую глупость в своей жизни! Сегодня я все исправлю.

Они ведь не успели испортиться, правда? Мои мысли лихорадочно скачут. Вернуться в Москву… найти часового мастера… Деньги? Накопить на завтраках, занять, украсть, в конце концов! Их починят, они поправятся… Горло перестанет болеть, и циферблат… то есть лоб… лоб стиснут золотым обручем… Его снимут, и все будет хорошо.

У Лагранских хлопает створка окна. Дядя Женя вернулся, его машина стоит перед воротами; он в кухне, наверное, готовит ужин, а может, сидит перед бутылкой водки… Мне все равно. Золотой магнит тянет меня к себе. В ушах звучит голос сирены, поющей со дна черного пруда. «Забери меня отсюда, верни меня! Разве ты сможешь обойтись без своего талисмана? Я буду с тобой долго-долго, ты спрячешь меня у сердца, никто не узнает нашей тайны».

Почему поссорились бабушка с дедушкой? Потому что я выкинула часы. Пока они отсчитывали наше время, все шло хорошо.

Стоит мне увидеть воду и склонившиеся над ней ветви, я чувствую небывалый прилив сил. Вся моя слабость исчезает. Я – птица, готовая взлететь! Скорее, скорее!

Земля пружинит под подошвами, высокая трава щекочет ноги. Я на бегу сбрасываю обувь. И, не останавливаясь ни на секунду, прямо в сарафане ныряю вниз головой с берега.

Как много рыбок… Я и не знала, что их водится столько в моем пруду! Прочь, прочь! Водоросли тянутся ко мне, вода кажется ледяной, но так даже лучше… легче…

Да зачем же здесь столько рыб!

Я машу руками, разгоняя мелкое серебристое дрожание. Обитатели пруда стремительно скользят мимо. Зеленая бахрома незаметно обвивается вокруг моих щиколоток, я наклоняюсь, чтобы отцепить этих скользких гусениц… А когда поднимаю глаза, передо мной стоит голая Леля.

Ее глаза слепы. Ее волосы покачиваются, словно седые водоросли. Босыми ногами Леля цепко держится за гантели дяди Жени, утопленные в иле. Веревка оплела ее маленькие белые ступни, проползла через уродливые железные снаряды и скрылась среди стеблей.

Там, внизу, какое-то копошение… Мелкие существа вновь стягиваются к нам.

Чего они хотят от нас?

ЛЕЛЯ, ЗАЧЕМ ОНИ ЗДЕСЬ?

Леля открывает глаза, похожие на переваренный яичный белок. Улыбается мне синими губами.

Я кричу, давно уже кричу, я машу руками, отбиваюсь от водорослей и рыб, а плотная вода подталкивает меня к Леле, – она вот-вот ухватит меня бумажными пальцами, нежно прижмет к себе, и тогда мы вдвоем останемся здесь, будем стоять в обнимку, покачиваясь, – две мертвых девочки, хозяйки остановившихся часов. Нас засыплет листьями. Мы вмерзнем в лед. Нас никогда не найдут.

Вверх, к свету! Я барахтаюсь, и меня наконец выбрасывает из тухлой зеленой мути на свет. Из меня толчками льется вода; кашель раздирает горло. Ползком, подвывая от ужаса, я карабкаюсь на берег, цепляюсь за траву, загребаю землю; я бы вцепилась в нее зубами, лишь бы не сползти обратно.

Часы за спиной хищно щелкают стрелками: все громче, громче, громче! Леля идет за мной, подбрасывая их в руке. Несколько страшных мгновений я близка к сумасшествию, пока не осознаю, что это я стучу зубами. Кто прерывисто дышит возле меня, икает, хрипло посвистывает через дыру в горле? Это не я. Со мной не могло такого случиться!

Воздух густой и плотный.

Идти сквозь него так тяжело.

С меня течет вода. Много, много воды…

Мой дом все дальше и дальше, он отъезжает, когда я делаю очередной шаг, как поезд по рельсам… Должно быть, в Арефьево проложили железную дорогу… Почему мне никто не сказал?

Здесь должна быть станция. Станция отправления.

Меня дергает за руку прохожий. Лицо у него расплывается, он тоже из тех, кто в озере… Может быть, мы и сейчас там? Иначе отчего так холодно… А вдруг наш поселок мне только снится? Прохожий что-то говорит, требует билет, но мне нечего предъявить ему и нет денег за проезд. Контролер! Он кричит, он хватает и тащит меня! Нет, нет, пожалуйста, не надо! Я не хочу в озеро! Я буду хорошей девочкой, обещаю! У меня даже есть грамота от Ленина, он написал ее молоком на хлебной бумаге и потому ее никто не может прочесть, но она есть!

НЕ ХОЧУ В ОЗЕРО!

Мир опрокидывается. Я падаю лицом в макушки сосен.

Когда надо мной возникает белое как мел лицо дедушки, вокруг него сгущается темнота.

Дедушка, ты тоже мертвый? Это все из-за меня. Прости!

11

Что было потом?

Я провела в больнице около месяца. Когда сознание вернулось, первой, кого я увидела, была медсестра в белом халате; я захрипела и снова провалилась в забытье. Одни и те же образы преследовали меня: из трещины на потолке разливалось озеро, озеро превращалось в часы; из циферблата, отводя от лица назойливые стрелки, смотрела Леля.

Быть может, я и проговорилась в бреду, но мой лепет никто не разобрал.

Выздоровев, я учусь заново ходить и говорить. От слабости у меня ноги как будто полые. Вместо членораздельной речи какой-то фарш из перемолотых слов. «Артикуляции никакой», – озадаченно говорят взрослые, когда думают, что я не слышу.

Три месяца я проведу дома. Со мной будут заниматься логопед и физиотерапевт. Потом мама с папой начнут ссориться из-за того, дать ли мне этот год отдохнуть от уроков или отправить в школу; в итоге мне придется нагонять пропущенное. Учительница называет меня умной девочкой. Но я все равно закончу год с тройками.

В Арефьево я не вернулась. Ни следующим летом, ни через два года, ни через три. Родители перепробовали все, от уговоров до угроз. Однажды папа силой запихал меня в машину. Когда он выезжал из двора, я открыла дверь и вывалилась на асфальт, ободрав бок и правую руку до крови. Он не разговаривал со мной неделю, а вместе с ним и мама.

Раньше это всегда срабатывало. Я не выносила молчания родителей и готова была пойти на что угодно, чтобы они снова начали меня замечать. Моей стойкости или обиды редко хватало даже на три часа.

Раньше – но не теперь.

За неделю я не открыла рта. Мама с папой могли злиться сколько угодно; я знала: в Арефьеве меня ждут дедушка и бабушка, наш прекрасный дом, приблудная кошка Мурзя, сосны и река…

И мертвая Леля, которую я убила.

Думаю, именно мое молчаливое сопротивление и стало причиной отчуждения родителей. Про бабушку и говорить нечего! Она восприняла мой отказ как личное оскорбление.

Только дедушка остался на моей стороне. Конечно, он недоумевал, как и все, но в его глазах я хотя бы не была предательницей семейных ценностей. «Променяла нас на городскую жизнь! – с горечью восклицала бабушка. – Видеть ее не хочу».

Про мою болезнь говорили мало. По версии родителей, я перекупалась на реке, заболела и два дня ходила с температурой, пока не свалилась на руки случайному прохожему – по иронии судьбы мужу той самой Ковровой, которую дедушка терпеть не мог.

«Я понимаю, тебе неприятно думать о даче, – повторяла мама, – но…»

Неприятно? Я скорее легла бы под поезд, чем вернулась туда. Не было больше поселка Арефьево. Его затопила холодная вода, и белая Леля ждала меня посреди озера с развевающимися волосами, среди которых мелькали мальки.


Если бы я не украла карманные часы, она была бы жива.

Я часто представляла, как она стоит в озере, прикованная ко дну. Опавшие листья медленно дрейфуют над ее головой. О разложении трупов мне мало что было известно; умом я понимала, что тело не может сохраниться в том виде, в каком я нашла его, но образ, отпечатавшийся в моей памяти, никогда не менялся.

Почему я никому не сказала о том, что видела?

Ответ прост: я не смогла бы умолчать о часах. Вы понимаете, какой путь я прошла? Сперва я была виновна в краже – только в краже! Но и этого достаточно, чтобы считать себя преступницей. Потом дядя Женя избил Лелю. Я безмолвно приняла на себя и эту ношу. Лагранская сбежала – и я не могла видеть брошенного мужа, потому что знала, кто причина краха их семейной жизни.

А потом я увидела, что он ее убил.

Звук, который я слышала, убегая, был хрустом проломленной кости.

Он никогда не ударил бы жену, покажи она ему часы.


Месяц шел за месяцем, я выздоравливала, но Леля оставалась со мной. Раз я молчала, значит, некому было поднять ее со дна.

Если бы я приехала летом в Арефьево, мне сразу стало бы обо всем известно. Следующие два года в поселке только об этом и говорили. Да и в газетах писали о трагедии в семье известного режиссера. Впрочем, я тогда не читала газет.

Но сначала я оставалась в городе, затем меня отправили в один лагерь, в другой… Родители и бабушка с дедушкой по молчаливому уговору ни о чем не упоминали: врачи велели беречь меня от потрясений.

Ну, они и берегли.

Так что о том, что Евгений Лагранский покончил с собой через три дня после того, как я попала в реанимацию, я узнала только спустя полтора года, по чистой случайности. Его нашли повесившимся на даче, в гардеробной комнате. Записки он не оставил. Конечно, после этого «исчезнувшую» жену начали искать и нашли очень быстро.

Рано или поздно это случилось бы. Его версия о побеге не выдержала бы даже самой простой проверки.

Но убил он себя, я думаю, не поэтому.

12

Теперь, кажется, я рассказала все.

И последнее.

Я должна защитить Наташу Белоусову. Я должна сделать это, потому что Ольга Лагранская погибла, когда мне было десять лет.

Я могу предугадать все ваши возражения! Они дрались; муж бил ее; он был патологически ревнив, а она действительно изменяла ему, и рано или поздно все пришло бы туда, куда пришло.

Или нет.

Разумом я все понимаю. Я старая женщина; поверьте, у меня было достаточно времени, чтобы убедить себя в чем угодно.

Но бог ты мой, как мало подвластно нашему рассудку.

Десятилетняя девочка не исчезла. Она не выросла, как можно было предположить, глядя на меня, – я смеюсь, когда думаю об этом. Человек не меняется. Он подобен древесному стволу: на спиле по годичным кольцам вы можете увидеть всю его жизнь, и в моей трухлявой сердцевине продолжает плакать ребенок, с которого все начиналось.

У десятилетней Ани появился шанс. Она не может отменить уже свершившееся. Но она может предотвратить то, что должно случиться, и, может быть, ей это зачтется.

Я сделаю все, чтобы ей помочь.

Глава 11

Сыщики

1

К вечеру Илюшин стал задумчив и раздражителен. Раздражительность объяснялась просто: он не нашел листов бумаги, ни альбомных, ни тетрадных. Выдвижные ящики стола в гостиничном номере были пусты, в тумбочке издевательски поблескивала одна-единственная скрепка. Скреплять ею было нечего. Бабкин предложил свой блокнот и в благодарность за доброту был награжден высокомерным взглядом.

«Ну и черт с тобой», – подумал Сергей.

«В магазин не пойду», – подумал он пять минут спустя.

Спустя полчаса он обнаружил себя в писчебумажном отделе, возле альбомов, пробующим листы на ощупь в поисках правильной толщины. Каким образом его принесло сюда, Бабкин не мог объяснить. Он подозревал гипноз.

– Мужчина, вам помочь? – опасливо спросила продавщица. – Учтите, мы скоро закрываемся!

– Спасибо, я сам.

2

Илюшин мрачно водил пальцем по столу в номере. Стол неимоверно его бесил. Он не был даже пыльным! На нем не оставалось ни малейших следов. «Безобразная гостиница. Надо будет написать им ругательный отзыв».

Дверь без стука открылась, и с неба на столешницу посыпался ворох альбомов и тетрадей.

– Что-то ты долго, – недовольно заметил Макар.

Скорость, с которой Бабкин схватил ближайший альбом и хлопнул им по светлой голове Илюшина, показалась бы стороннему наблюдателю немыслимой. Но как ни быстро двигался Сергей, Макар оказался проворнее. Со звуком, похожим на выстрел, альбом встретился со стулом.

– Ты чем-то раздосадован? – изумленно спросил Илюшин, стоя у кровати.

В эту минуту Бабкин был раздосадован в основном тем, что сам привел напарника в спортивный зал и нашел ему тренера. И вот, пожалуйста: пожинает плоды своей заботливости.

– Иди малюй, скотина! – рявкнул он.

– Я, может быть, кофе хочу, – возразил Макар, предусмотрительно не выходя из-за укрытия. – Кстати, ты сейчас похож на иглобрюхую рыбу, – ну, знаешь, ту, которая раздувается в четыре раза.

– А ты похож на последнюю сволочь, и всегда был похож, – отозвался Бабкин.

3

Макар сидел на кровати, обложившись листами, и рисовал. Он брался за карандаш каждый раз, когда расследование доходило до определенной точки; иногда это был тупик, иногда развилка, иногда болото, из которого они не могли выбраться, увязая в версиях. Кажется, лишь однажды Илюшин обошелся без иллюстраций, – но в тот раз они опоздали.

Сергей замечал, что Макар определенно совершенствуется в технике. Существа на листах по-прежнему имели мало сходства с людьми (при том, что каждого фигуранта Бабкин узнавал безошибочно), но с каждым новым делом само изображение все усложнялось. Отчего-то это его беспокоило.

Карандаш с треском прорвал бумагу.

– А вот любопытно, – сказал Макар и замолчал.

Он смотрел сквозь Бабкина. В такие моменты Сергей всегда ощущал себя неуютно: казалось, под этим взглядом он истончается, превращается в тень самого себя, отражение в витрине, сквозь которое любопытствующий прохожий на улице рассматривает товар.

– Ты прав насчет браслета, – сказал Илюшин, хотя Бабкин не говорил ни слова про браслет, да и вообще последние полчаса молчал как рыба. Это его тоже пугало, когда он задумывался, что еще слышит от него Макар, пока они не разговаривают. – И насчет Белоусова тоже. Дидовец мог исчезнуть, не писать ни матери, ни тетке, но Белоусов должен был дать знать сестре о том, где он и что с ним. И конечно, кровь.

«Какая кровь?» – про себя спросил Бабкин.

– Которую нашли возле банка, – ответил Макар. – Кто-то был там ранен. Ты понимаешь, что из всего этого следует?

Он наконец-то посмотрел на Сергея, и Бабкин выдохнул. Оказывается, все это время он стоял, задержав дыхание, как в рентгеновском аппарате.

– Канарейку, может, тебе купить? – с тоской предложил он. – Будешь отрабатывать свой змеиный взгляд на бедной птице.

– И снова ты прав, – сказал Макар. – Нужен металлоискатель.

– Что?

– Чем быстрее, тем лучше.

– Где я тебе в Щедровске возьму металлоискатель! – взвился Сергей.

– И машина. На чем мы сюда приехали?

– У нас есть машина!

– Прекрасно. Как хорошо, что ты обо всем позаботился! Взять тебе кофе?

Илюшин одарил напарника лучистым взглядом и, не дожидаясь ответа, вышел из номера.

«Металлоискателем можно убить», – подумал Сергей. Эта мысль придала ему сил.

4

На следующее утро они выехали так рано, что трамваи были пустыми, а на центральной улице им навстречу попался лишь мусоровоз, громыхающий страшно, как танк.

Бабкин вел машину молча. Он не выспался и, что было намного хуже, не успел поесть – просто потому, что завтрак в гостинице подавали с семи утра. Илюшин, сидевший рядом, тоже молчал, но в отличие от Сергея молчал деятельно: чувствовалось, что в голове его бродят какие-то мысли, в то время как у Бабкина не было ни одной, кроме угрюмого предчувствия долгой физической работы.

Долгой – и бессмысленной.

Илюшин дошел до своей идеи какими-то скачками, – во всяком случае, так показалось Сергею, когда напарник объяснил ему, куда и зачем они поедут утром. И все эти скачки были мимо, как если бы человек, решивший перебраться через болото, сиганул сразу в ряску, а оттуда, чудом не утонув, – на кувшинку.

– Понимаешь, ему там нравилось, – сказал накануне Макар. – Он хотел построить дом.

– А я хочу построить дом на озере Гарда, – ответил Сергей. – Мне Маша показывала это озеро, выглядит довольно симпатично. Не Плес, конечно, но тоже ничего.

Сегодня, объезжая ямы, он снова вспомнил про Гарда, нет, конечно, не само озеро, а жену, которая рассказывает о нем, одновременно выводя на экран ноутбука фотографии – действительно живописные снимки – и твердит: ну, смотри же, смотри! А он смотрит на нее и думает о совершенно других вещах, например, о том, что домашняя рубашка стала ей мала, сидела свободно, а теперь обтягивает, как плотная футболка, и когда Маша поворачивается, виден каждый изгиб фигуры; вчера она недовольно сказала, что заметно поправилась… что? нет, не взвешивалась, зачем, ведь это легко определить по тому, как сидят вещи, посмотри на эту рубашку, что ты видишь? Красоту, честно ответил Сергей. Вот и гнусный ты лжец, сказала Маша, не догадываясь, насколько права, потому что рубашку он трижды постирал на самой высокой температуре, надеясь, что она сядет, и так и случилось, а выкинуть ее у Машки рука не поднимется, так как она досталась ей от…

– Мы поворот проехали!

Бабкин вздрогнул и огляделся. Черт! Он действительно проскочил поворот.

– Спишь или задумался? – фыркнул Макар.

– Да-да, там есть где развернуться, – невпопад ответил Сергей, усилием воли изгоняя из мыслей образ жены в рубахе с двумя расстегнутыми верхними пуговицами. Собственно, что мешало ему купить ей новую рубашку, на размер меньше? Ничего. А почему не купил? А черт его знает. Дурак потому что.

Он широко ухмыльнулся. Хорошо быть дураком!

Озеро показалось впереди, бледно-голубое, в утренней ряби. Когда подъехали, Бабкин обратил внимание, что птиц вокруг нет – ни стай, ни одиночек, – и подумал, что рассказ Пронина мог и не быть выдумкой. Поначалу-то он решил, что здесь та же история, что с Беловодьем[1]. Опять же люди пропадают…

Макар вышел и огляделся.

– Начнем с северной стороны.

– Почему? – удивился Сергей.

Илюшин посмотрел на него с недоумением и сказал раздельно, как объясняют ребенку простые вещи:

– Потому что отсюда вид красивее.

Бабкин собрал металлоискатель и пошел мелкими шагами, ведя поисковой катушкой над землей. Прибор был старый, но добротный, он знакомо попискивал у него в руках.

– Где ты его так быстро достал? – спросил Илюшин, следовавший за ним по пятам с лопатой.

– После расскажу. Как-нибудь. Не мешай.

За первый час они нашли четыре монеты. Точнее, предполагали, что монеты: как только лопата выбрасывала на поверхность земляные комья и звук менялся, Илюшин махал рукой и все начиналось заново: шаги, писк детектора, шуршание травы под щупом металлоискателя.

Солнце начало пригревать. Сергей окинул взглядом озеро, сопоставил площадь, которую они осмотрели, с предстоящим маршрутом, и на несколько секунд закрыл глаза. По изнанке век поползли черные мошки.

Пахло водой и сухой травой, из-под ног со стрекотом выпрыгивали кузнечики, один раз им попалась ящерица – огромный, с две ладони, лиственно-зеленый самец с узором из черных крапин по всему телу. Он не удрал, а ушел в кусты лениво, как варан.

– Ты понимаешь, что здесь можно провозиться трое суток? – спросил Сергей, когда они разрыли очередную яму – конечно же, пустую.

– А я никуда не тороплюсь, – безмятежно отозвался Илюшин. – О! Смотри! – Он сидел на корточках, вороша землю ладонью в перчатке, и на слове «смотри» поднял руку. В пальцах был зеленоватый кружок, в котором лишь по форме можно было опознать монету. – Хочешь, отдам тебе на счастье?

Бабкин долго смотрел на него без выражения, затем подхватил металлоискатель и двинулся дальше.

К середине второго часа он выпил литр воды и взмок так, словно бежал марафон. Кепка осталась в номере, и пришлось свернуть импровизированный тюрбан из футболки. Пока Сергей возился с головным убором, Илюшин ушел в заросли, долго там пыхтел и возвратился с тремя гигантскими лопухами, стебли которых связал с удивительной ловкостью и водрузил получившуюся панаму на макушку.

– По твоему картузу ползает тля, – сказал Бабкин и вытер вспотевший лоб. Окунуться бы!

Металлоискатель, вначале показавшийся ему легким, теперь оттягивал руку. Сергей сделал два шага и чуть не выругался, когда тот снова пронзительно заверещал.

– Давай сюда лопату!

– Я сам.

Илюшин снял верхний слой дерна, но в этот раз прибор не успокоился, как было раньше, – его назойливый звук по-прежнему резал слух. Они раскопали яму поглубже. Детектор показывал, что в выброшенной земле металла нет, и продолжал подавать сигнал над ямой.

– Я сейчас, – сказал Бабкин.

Он ушел к машине и вернулся со второй лопатой. «Сразу надо было это сделать, – подумал он, перешагивая сухие кочки, – из Илюшина раскопщик как из меня заводчик улиток…»

Два заступа одновременно вошли в землю. Когда они сняли верхний слой, копать стало тяжелее: почва пошла глинистая, вязкая и тугая, даже остро заточенная штыковая лопата Сергея застревала в ней и выдергивалась с негромким чавканьем. Илюшина он в конце концов отогнал, и Макар приладил к руке металлоискатель.

Тот упорно пищал над взрыхленным квадратом.

– Он вообще-то не должен брать такую глубину, – озадаченно сказал Сергей, стоя по колено в яме. – Может, глюк техники?

Ударил в землю и скорее почувствовал, чем услышал глуховатый удар, как по кости.


Это и была кость. Когда они вдвоем осторожно разрыхлили землю, выкидывая ее ладонями из могилы, их глазам открылся целый скелет. Одежда давно сгнила, распалась на волокна; от джинсов осталась проржавевшая гусеница застежки-молнии, лежавшая возле тазовой кости; она рассыпалась, когда Бабкин взял ее в руки. Пряжка от ремня нашлась в стороне: пластиковая бляха с обрывками черного нейлона.

Но лучше всего сохранился браслет. Браслет с плотно скрученной веревкой – такая же, по заверениям производителя, использовалась для парашютных строп – и крепкой магнитной застежкой.

– Звони в полицию, – сказал Макар и выбрался из могилы. – Мы нашли тело Максима Белоусова.

5

Сергей Бабкин ожидал, что у них будут проблемы. Два мутных типа из Москвы с лицензиями частных детективов находят труп двенадцатилетней давности – будь он следователем, не выпустил бы их из лап. Но все произошло тихо и с поразительной быстротой. Отлично помня некоторые случаи, с которыми ему приходилось встречаться за время работы оперативником, Сергей не удивился бы, если б в захолустном Щедровске никто не стал извлекать останки из могилы в ближайшие сутки, поскольку все сотрудники брошены на более важные дела, или вытащили бы и побросали без разбора в мусорный пакет… Он внутренне приготовился к последнему.

Вместо этого приехавшая бригада из пяти человек с величайшей аккуратностью извлекла кости и разложила на белой пленке, издалека напоминающей простыню. Пока ходили, фотографировали, записывали и звонили, Сергей с изумлением наблюдал за действиями судмедэксперта.

То, как бережно этот немолодой суховатый человек обращался с останками, поразило Бабкина до глубины души. Он привык, что в системе, где мало уважения проявляется к живым, тем более не дождаться и уважения к мертвым. Он не выдержал и, когда все было закончено, спустился со своего пригорка.

– Зубы хорошо сохранились, – сказал эксперт, глядя на него слезящимися от солнца глазами. – Максим должен был лечиться в стоматологии при своей поликлинике, а они будут хранить учетные медицинские карты даже после апокалипсиса.

Бабкин, который привык к черному юмору этих людей, ждал шуточки про опознание, но ее не последовало. Маленький человечек серьезно и грустно смотрел на него.

– Вы очень… заботливо обошлись… – Сергей запнулся и не договорил, однако эксперт его понял.

– Разумеется, а как же иначе! Я хорошо помню и его отца, и самого Максима – если, конечно, это он. Моя жена выращивала в теплице арбузы, маленькие и бледные, но очень сладкие. Мы угощали их семью. Он никогда не прибегал к нам с пустыми руками, всегда приносил какую-нибудь домашнюю выпечку, хотя его об этом никто не просил. Мы все были уверены, что он уехал из Щедровска.

Ах, вот оно что, подумал Бабкин. Ну да, маленький город, многие знают друг друга, и для судмедэксперта это не безликий труп, а пацан, который рос на его глазах.

– Если не секрет, когда будет готово заключение? – спросил он.

– Сегодня вторник… К пятнице, полагаю. А вы что же, тоже знали мальчика?

– Нет, к сожалению. Мы с напарником искали его по просьбе сестры.

Бабкин в очередной раз внутренне поморщился, выдав это объяснение. Оно казалось правдоподобным лишь на первый взгляд, но один звонок Белоусовой-младшей – и их выдумка будет разоблачена.

Однако следователь ограничился короткой и довольно неформальной беседой. «Частные детективы, розыск пропавшего…» Следователь был молодой, присланный из другого города, и давнее ограбление инкассаторов, войны между группировками, исчезновение троих молодых ребят ему ни о чем не говорили. «Мы не выгораживаем Мансурова, – предупредил Илюшин до встречи с ним. – Но мы не обязаны делиться собственными умозаключениями. Только факты». Бабкин с чистой совестью поведал о фактах, которые они с Макаром узнали за последние несколько дней, а на вопрос, отчего два частных сыщика решили искать Белоусова именно на берегу озера, пробормотал: «Чисто интуитивно». Это в принципе даже не было ложью. Впрочем, следователь первый раз за все время разговора посмотрел на него с большим вниманием, сказал: «Ну-ну, интуитивно…», – и совершенно отчетливо был различим в его голосе скепсис. Однако на том все и закончилось.

6

Сергей отдал на проходной временный пропуск и вышел на крыльцо. Невдалеке на скамейке под липами дожидался Илюшин.

– Здесь за углом есть пиццерия, – сказал он. – Пойдем, перекусим.

В кафе за уличным столиком, покрытым липкой клеенкой, Макар заказал пиццу, а Бабкин – два борща. Пока они ждали, к ним присоединился третий участник трапезы – одноухий рыжий кот. Сергей без всякого удивления смотрел, как Илюшин придвигает стул и кот запрыгивает на сиденье: по необъяснимой причине кошки выделяли Макара из прочих двуногих.

Когда официантка поставила перед Сергеем две тарелки супа, Илюшин бесцеремонно вытащил из одной кусок мяса и сунул гостю под нос.

– Ты ему еще салфетку повяжи, – мрачно посоветовал Бабкин, наблюдая, как кот с урчанием вгрызается в вареную говядину. – У меня с утра крошки во рту не было. Лучше бы ты меня пожалел.

– Ты весишь сто двадцать кэгэ. А это несчастное животное – в лучшем случае три.

Несчастное животное зыркнуло на Бабкина с нескрываемой антипатией.

– К тому же ты здоровый мужик, – продолжал Макар, объедая корочку у пиццы, – а у этого бродяги, без сомнения, гельминты, блохи, стригущий лишай, чесотка и ушной клещ.

Сергей поперхнулся борщом.

– Хотя допускаю, что лишай не стригущий, а мокнущий, – великодушно добавил Илюшин.

«Он просто читал энциклопедию кошачьих болезней», – сказал себе Бабкин. Скосил на кота глаз и приободрился, не заметив ни лишая, ни ушного клеща.

– Давай вернемся к Максиму Белоусову. – Илюшин придвинул салфетки. – Похоронить его на берегу озера могли только три человека: Пронин, Мансуров или Дидовец. Первый уверен, что Максим жив.

– Или убедил нас, что верит.

– Возможно. Но если он не врет, остаются двое. Насчет Дидовца у меня большие сомнения. Ты обратил внимание на положение тела?

– Ногами к озеру, головой от него, – нехотя сказал Бабкин.

– И на холме с небольшим уклоном. Если так ляжет живой человек, он будет смотреть на воду. Кто-то позаботился о том, чтобы после смерти перед Белоусовым, как бы странно это ни звучало, открывался хороший вид.

– Лучше бы он позаботился о том, чтобы похоронить друга по-человечески, – не удержался Сергей, – а не зарыть как собаку!

Макар покачал головой:

– Ты заблуждаешься. Его вовсе не зарывали как собаку. Тот, кто это сделал, положил Максима в его любимом месте, на высоком берегу, где они сидели вечерами, курили и строили планы на будущее. Он был ему хорошим другом.

Кот спрыгнул и ушел. Кафе обезлюдело, куда-то исчезла даже официантка, и только трамвай в конце улицы мелькнул, звякнул и пропал, забрав последних прохожих.

Сергей подумал, что опустевший Щедровск ему по душе. Остаток теплого дня затихал, как кот, сворачивающийся на долгий сон. Эта длинная улочка с крапивой вдоль заборов, с ямами, запломбированными щебенкой, с двухэтажными домами и рассохшимися двойными рамами, между которыми на вате сидит вечный резиновый ежик с облупившимся носом, – эта улочка напоминала ему город его детства. Не настоящий – условный, сотканный из воспоминаний.

Они с мамой в декабре возвращаются из музыкального кружка, пальцы мерзнут в отсыревших варежках, ровный вал снега распадается на клавиши: светло-желтые – где из окон первого этажа тянутся длинные полосы света, темно-синие – где лежит глубокая тень.

Бабушка ведет его в школу, воздух чист и прозрачен, по опавшей листве им наперерез бежит кошка и взлетает на подоконник. Сергей забудет весь второй класс, целый год начисто сотрется из его памяти, как дурной сон, но останется белый зверек с пыльными лапками, который поглядел на него разноцветными глазами: зеленым и синим, точно стеклышки, выброшенные морем.

Деревянный эркер выдается над тротуаром кормой пришвартовавшегося парусника. Маленький Сережа возле входной двери под эркером всегда замедляет шаг: кажется, если нырнуть в подъезд, окажешься в необъятной утробе корабля, где матросы бранятся, раскачиваясь в гамаках, и поют старинные песни о морском дьяволе. Но дверь всегда заперта.

– Мне придется с ним поговорить, – подал голос Илюшин.

Покончив с обедом, он стал внезапно молчалив, больше не подтрунивал над Сергеем и сосредоточенно выводил на салфетке какие-то каракули.

В первую секунду Бабкин не понял, о чем идет речь. Но затем ему бросилась в глаза карандашная вакуоль в центре бумажного квадрата, густые штрихи травы по краям и три странных существа, косматые зверьки с человеческими глазами.

– Может быть, не надо? Все равно сам все узнает.

Но Макар покачал головой, и стало ясно, что его не переубедить.

7

Они приехали на рынок, на том же месте нашли Пронина, и Илюшин сказал, что должен ему кое-что показать. Что-то было такое в его тоне, что Коля не стал ни кривляться, ни задавать вопросов. Он безропотно сел в машину, и Бабкин, время от времени бросая взгляд в зеркало заднего вида, видел его напряженное, заострившееся лицо.

Возле озера они вышли. Бабкин остался и закурил: он не хотел наблюдать вблизи то, что сейчас произойдет.

А Макар и Коля побрели по берегу.

Возле разрытой могилы Илюшин остановился. Минуту спустя Пронин вскинул руки, будто защищаясь, а потом начал кричать. Ветер доносил до Сергея обрывки фраз. Илюшин стоял, плотно запахнув куртку от поднявшегося к вечеру ветра. Пронин кинулся к нему, толкнул в плечо, и Бабкин начал подниматься, но тут парень упал на колени, прижав ладони к лицу, и он понял, что его вмешательство не понадобится.

Макар вернулся к машине один.

– Поехали.

– А этот?

Илюшин промолчал.

8

Вечером Коля Пронин, сидевший в пустой квартире на полу возле стены, услышал, что дверь открылась. Он забыл задвинуть засов. Он вообще все забыл: и сколько часов провел на берегу, и как дотащился до города от озера пешком; видел только, что солнце садится и трава вокруг золотая и светится, совсем как тогда, когда одиннадцать лет назад они приходили сюда по вечерам втроем.

Максу должно было повезти. Из них всех он заслуживал счастья больше других. Он был самый… добрый. Коля вытащил это слово из почти забытого словаря, который никогда не использовал в своей нынешней жизни. Казалось, оно ничего не значило и ничего не стоило, среди его приятелей ценились совсем другие качества, а доброта приравнивалась к слабости. Добрыми позволено быть только матерям, вот только те кричали на них, и били, и выгоняли из квартир, и пророчили смерть под забором, и зло плакали от сходства непутевых сыновей с отцами, а тем временем слово «доброта» растворялось, как горсть песка, брошенная в воду.

Но Белоусов был по-настоящему добрый. Добрый и сильный.

Коле вспомнилось, как однажды они решили втроем залезть в дом к одному типу, у которого, по слухам, хранились старые иконы. Мансуров намекнул, что ему есть через кого их продать. Пронин догадывался, кого он имеет в виду, но предпочитал не думать об этом человеке. От одного его имени холодело в желудке.

Двор сторожил свирепый пес, не подпускавший никого к воротам. Коля однажды подглядел через дыру в заборе, как хозяин вычесывает ему из длинной шерсти колтуны. Пес лежал на боку и млел, лишь изредка повизгивая, когда расческа задевала кожу. «Ну прости, прости», – виновато приговаривал хозяин, такой же озлобленный мужик, живший один и ни с кем никогда не здоровавшийся.

«А с собакой что?» – спросил Пронин, когда они решили брать иконы. Хозяин на сутки уехал, но его зверюга бродила по двору.

Мансуров удивленно глянул на него. «Собаку отравим», – сказал он, как о само собой разумеющемся. И тут Макс, без видимого смысла передвигавший по верстаку какие-то деревянные детальки, повернулся к ним и недоумевающе сдвинул брови. «Как отравим? – спросил он. – Она же живая собака». «Ну и что?» «А то, что ей будет больно. Мучиться будет». «А хозяин без своих драгоценных икон не будет мучиться?» – съязвил Антон, но Белоусов покачал головой: «Это другое».

И они никуда не пошли. Коля подозревал, что Мансуров провернет дельце без них, но этого не случилось. Собака померла годы спустя от глубокой старости, и каждый раз, проходя мимо окон владельца икон, Пронин думал, что она получила десять лет жизни только благодаря Максиму, который вовремя сказал, что никого нельзя травить.

Как странно. Единственный человек, которого он вспоминал с теплотой, все это время был мертвым. Он, Коля, думал о покойнике и желал хорошего покойнику. В этой мысли было что-то невыносимо жуткое.

На него упала чья-то тень. Пронин поднял голову и в вечернем гаснущем свете увидел в комнате двух мужчин. Ах да, незапертая дверь…

Он хотел послать их, чтобы убирались откуда пришли – это они были виноваты, они все разрушили! – но только пошевелил губами, как рыба. Он и был в аквариуме, отделенный от них невидимой стеной. Пронин зажмурился. Но стена оказалась проницаема для звука: до него донеслось шуршание газеты, которую расстелили на грязном полу, и звяканье стекла. В руке у него очутился стакан, и тяжелая ладонь опустилась на его плечо.

Коля открыл глаза. Эти люди были чужаки. Они ничего не знали о его жизни. Но было что-то глубоко правильное в том, что он собирался помянуть своего друга Максима Белоусова именно с ними.

9

Сергея разбудил удар света. Он разлепил веки и сразу зажмурился. Проклятое солнце выжигало ему зрачки.

Он все-таки сумел приоткрыть один глаз.

– Вставай, мой невоздержанный друг! – сказал Илюшин, вернее, силуэт Илюшина на фоне окна.

– Будь ты проклят! – прохрипел Бабкин.

– Ты хотел сказать: «Доброе утро!» Воистину так! Прекрасный солнечный день, легкий западный ветер, официантка похожа на Джину Дэвис, а на завтрак подавали омлет с тыквой – кстати, ты когда-нибудь ел омлет с тыквой?..

– Я мозги твои съем, если ты не заткнешься, – с бессильной ненавистью пробормотал Сергей и поплелся в душ.

Он напился холодной воды из-под крана, почистил зубы и лишь тогда рискнул посмотреть на свое отражение. «Я похож на мешок с мусором, который накануне забыли выкинуть».

После душа ему стало легче. В комнате до отвращения бодрый Илюшин гонял по экрану смартфона разноцветные мячики. При виде прыгающих шариков Бабкина замутило.

– «Я чувствую, что после водки вы пили портвейн!» – процитировал Макар, бросив на него короткий взгляд, в котором не было и капли сочувствия.

– Иди к черту. Это ты меня споил.

Илюшин вскинул бровь:

– Нет, позвольте!..

– Нельзя не пить, не пить, не пить, а потом взять и выпить.

На лице его товарища отразилось глубокое огорчение.

– Сережа, как ты живешь с таким словарным запасом? Нет, я не жду анафор, эпифор и синекдох…

– Чтоб ты сдох, – слабо обрадовался Бабкин.

Макар поднялся, потянулся и спрятал смартфон в задний карман джинсов. Гаджет стоил немыслимых денег, и Бабкин втайне мечтал, что когда-нибудь Илюшин сядет на него своей тощей задницей и раздавит к чертовой матери.

– Через пять минут жду тебя в холле.

10

Официантка действительно была похожа на Джину Дэвис. Такие же ореховые глаза, пухлые губы и сияющая улыбка, предназначавшаяся, увы, не Сергею. Поставив перед Макаром чашку, девушка улыбнулась так, словно Илюшин не заказал кофе, а подарил ей кольцо с голубым бриллиантом, и густо покраснела, услышав «спасибо».

Бабкин мрачно прожевал омлет, не чувствуя вкуса, и размешал в чае пять ложек сахара.

– Что-то ты мне не нравишься, – нахмурился Илюшин. – Оставайся в гостинице, я съезжу к нему сам.

– К кому? – спросил Бабкин и вдруг понял. – Не выдумывай, вместе поедем.

Он одним махом опрокинул в себя горячий чай, поморщился и пошел к выходу.

– По закону подлости тебя остановят гибэдэдэшники, – вслед ему сказал Макар.

– Пусть останавливают.

Но их никто не остановил. Приехав, они поднялись по лестнице, воняющей кошками, и позвонили в дверь. Бледный парень, открывший им, показался Бабкину на десять лет старше вчерашнего Пронина. Все трое молча прошли в кухню, как будто так и было условлено, и Пронин, похожий на собственный старый призрак, ссутулился на табуретке.

Бабкин снова вытащил сигареты. Он не мог понять, как обходился без них столько лет.

– А теперь рассказывай, – сказал Макар.

– Мансуров меня убьет…

– Сначала он убьет Наташу Белоусову. – Пронин вскинул на Илюшина испуганный взгляд. – Ты ведь помнишь Наташу?

– Чего ты врешь-то…

– Он не врет, – сказал Бабкин и потер виски. – Коля, ты же видел, что случилось с ее братом.

Пронин выкурил две сигареты, одну за другой, и собрался с мыслями.

– Столько лет молчал, – сказал он и вытер вспотевший лоб. – Жарко на улице, да?

– Тепло.

– То лето тоже было жаркое. Я искал для них оправдания, даже всерьез предполагал: может быть, они от жары спятили? Ведь в здоровую голову такое не могло бы взбрести!

– Что они придумали? – спросил Илюшин и, видя, что Пронин молчит, подался к нему: – Коля, что затеяли твои друзья? Твои слова вряд ли навредят кому-то из них: один в могиле, второй, будем надеяться, в бегах. Остается только Мансуров. Зачем тебе защищать его?

Пронин вскинул на сыщиков отчаянные глаза:

– Они решили взять кассу.

Илюшин непонимающе сдвинул брови, а Бабкин выронил из пальцев сигарету.

– Они решили – ЧТО? – изумленно переспросил Сергей.

– Кассу. За месяц.

Пронин обхватил ладонями стриженый затылок и уперся локтями в стол, раскачиваясь изо стороны в сторону.

– Идиоты, идиоты!

– Господи, твоя воля! – в голосе Бабкина прорезался неподдельный ужас. – Они что, употребляли какую-то дрянь? Кололись? Коля, успокой меня: скажи, что они не на трезвую голову измыслили эту дурь!

Пронин расцепил пальцы и поднял голову.

– Не они. ОН.

– Минуту внимания, – попросил Илюшин, подняв руку. – Если вы объясните мне…

Сергей повернулся к нему.

– Макар, касса – это то же самое, что общак. В две тысячи шестом, надо думать, деньги стекались со всех сторон. Рэкет, дань с рыночных торговцев, мелких и средних предпринимателей, процент от уловов воров, карманников и разнообразных кидал, не знаю только, обязательный или свободный – в разных группировках были свои порядки. Поступления хранились здесь по старинке, я в этом уверен: деньги клали в сейф, ключи вручали кассиру.

– Все так, – угрюмо подтвердил Пронин. – Раз в месяц их перевозили из малой кассы «на земле», как ее называли, в основную. Где держали основную, я не знаю.

Сергей открыл настежь окно и помахал рукой, разгоняя дым. Он слышал байки о желавших взять общак, и даже знал пару историй успеха, с одной оговоркой: успехом для присвоившего воровской фонд считалось выжить и сохранить хотя бы три конечности из четырех. О том, чтобы сбежать с деньгами, речи не шло. Иногда на это решались сами «кассиры», хранители казны: один проиграл все деньги за ночь в казино, но с учетом былых заслуг перед ворами его согласились пощадить, если за сутки он все вернет, и ему это каким-то образом удалось.

Но тот случай был исключением. Во всех остальных покусившихся на общак убивали.

Он обернулся к Пронину:

– Сказал «а», говори и «б». Кого решили ограбить твои приятели?

– Мишу Рябова.

– Ну, разумеется, – протянул Макар, помнивший газетные сводки. – Разумеется, Мишу Рябова, главу единомышленников, которых почему-то называли организованной преступной группировкой. Фигура меньшего масштаба не отвечала наполеоновским планам троих оболтусов. Впрочем, я не прав: Мансуров оболтусом не был. Так?

– Не был, – мрачно подтвердил Пронин. – Он-то все это и придумал. У него был план. В течение месяца деньги поступали в кассу, а первого числа их увозил курьер. О нем Антон ничего не знал, поэтому решил, что с курьером связываться нельзя. Он всегда твердил, что информация – это основа решения. Зато ему много порассказали о том, где хранятся деньги в течение месяца.

– Кто был источником?

– Какие-то парни в его спортивной школе. Она, как бы это сказать, обслуживала Мишу Рябова. Поставляла пацанов, низшее звено. Все они мечтали, как выбьются в бригадиры, заживут богато, будут с грудастыми девками и стволами на карманах расхаживать по кабакам, как уважаемые люди! Только это все был… – Коля скривил лицо в сардонической гримасе, – развод лохов! Таких же лохов, которых обувают на рынке. Одни ничем не отличаются от других. Только на рынке можно отделаться одним разом, потом волей-неволей поумнеешь, а эти придурки могли годами ждать кость и мысленно видеть себя тузами, хотя даже на шестерок не тянули – так, шашки, которые валяются вокруг доски, пока на ней идет шахматная партия. Вор ворует, фраер пашет… Ладно, проехали. В общем, эти недоделанные спортсмены трепались в раздевалке, а Мансуров слушал, терпеливо, неделя за неделей. Выяснилось, что кассу держат в доме рядом со старой лодочной станцией на берегу реки.

– Здесь есть река?

– Ну, не Днепр, конечно. Не очень большая, извилистая, но течение быстрое.

– Точно, Суринка, – вспомнил Сергей. – Ты же рассказывал.

– Дом – кирпичная развалюха, одноэтажная, длинная, как конюшня, уж не знаю, чем она им приглянулась. Окна-бойницы, но это просто так совпало: обороняться через них никто не планировал, дураков-то нет грабить Мишу Рябова. Кассир там жил, старичок, чистенький такой, с окладистой бородой – вылитый поп. Мне его Мансуров как-то показал. При нем несли дежурство двое типов, вроде как охранники, но на самом деле больше для компании попу, чтоб ему там не скучно было. Ну, и если прогуляться захочет или, там, отлить… Эти двое круглые сутки резались в карты. Тоска же! – Пронин вдруг злобно оскалился. – А может, групповухой развлекались! Кто его знает!

– Не отклоняйся от темы.

– Чего, не смешно тебе? Пожертвуй сигаретку!

Бабкин поморщился, но придвинул к нему пачку. Одну сигарету Пронин закурил, другую сунул за ухо и с издевательской почтительностью сказал: «Благодарствую!» Из него то и дело, как тараканы из щелей, лезли блатные повадки: он начинал растягивать слова, гнусавить и зыркать вызывающе, но стоило Бабкину сделать движение в его сторону, принимался лебезить и заискивать.

– Ты сказал, у Мансурова был план. – Илюшин вернул беседу в первоначальное русло. Он не говорил с Прониным на его языке, не разыгрывал с напарником хорошего и плохого полицейских, но когда Коля обращался к нему, манеры мелкого урки исчезали.

– К даче… Я забыл сказать, этот дом называли дачей, у них такая шутка ходила: поеду на дачу, отвезу дедушке его пенсию… Так вот, к даче минимум раз в день приезжали люди, привозили снятые пенки. Рябовские шестерки, понятно. Мансуров собирался дождаться одного такого, втолкнуть его в дом, зайти за ним и забрать все, что накопилось в кассе. А потом уйти на моторной лодке. Моторку не отследить, ее можно бросить в любом месте, а самому смыться по берегу. Когда Антон это рассказывал, у него уже была припрятана лодка. Он обо всем позаботился, даже о масках. А, чуть не забыл! Те два ствола, что мы вытащили из люка, тоже пошли в дело.

– Кто раздобыл патроны?

– Я. Мансуров запланировал все на тридцатое июня, чтобы взять полную кассу.

Бабкин с Макаром помолчали. Наконец Сергей задал вопрос, который вертелся на языке у обоих:

– Как он уговорил вас?

– Э, стоп! Ты меня к этому делу не приплетай. Я, считай, помог с экипировкой, но на этом все.

Пронин закашлялся, мотнул головой, полез искать под стол упавшую сигарету и долго ползал там, чертыхаясь и сопя.

Бабкин устало прикрыл глаза. Безумие какое-то! Три семнадцатилетних парня, вчерашние школьники, вдруг решаются ограбить одного из самых опасных людей в Щедровске. Они жили в этом городе, они знали его неписаные законы. И ведь не отморозки – обычные пацаны.

Выбравшись, Коля сдул с сигареты невидимую пыль.

– Антон сказал, что нас, то есть их, никогда не поймают. Что никому не придет в голову подумать на них. Они, типа, невидимки: нигде не засветились, никому не переходили дорогу. Что все пройдет быстро и бескровно, они же не собираются стрелять, стволы – чисто для устрашения. За чужое бабло никто грудью против пистолета не попрет. Так он сказал. И они поверили.

Бабкин с силой потер лоб. Голова за последние полчаса сильно потяжелела, он чувствовал, что распух и покраснел как перезревший помидор. Было бы легче, если б не нужно было шевелить мозгами. У помидора нет мозгов. У него их тоже не очень много, иначе Бережкова, которая доверилась им, была бы жива.

Вчера они устроили поминки. Сначала Сергей пытался изо всех сил отговорить Макара от этой бредовой, как он считал, идеи. Но в конце концов она оказалась не такой уж и плохой, потому что он смог, не теряя лица, выпить за упокой души Анны Сергеевны.

К облегчению Бабкина, тот вопрос, который не выходил у него из головы, задал Илюшин:

– Коля, как получилось, что они на это согласились? Я имею в виду Дидовца и Белоусова. Он что, припугнул их? Чем-то угрожал?

Пронин засмеялся – впервые, кажется, за эти два дня.

– Угрожал? Слушайте, откуда вы взялись? Вы хоть представляете, КАК мы тут жили? Вокруг у всех были деньги, в какого козла ни ткни! Возьми любого дебила с кулаками из спортивной школы – при бабле и в «Найке»! А нам мяч футбольный не на что было купить! – Он вскочил и шарахнул кулаками по столу. – Ты понимаешь?! Мяч, твою мать! Сраный футбольный мяч!

– Мы поняли, – сказал Илюшин.

Но Пронина было не остановить.

– Мы были вообще никто! А стали кем-то благодаря Мансурову! С нами начали считаться! Но я слюной истекал, когда ходил мимо ларьков, а там в витринах «Баунти» всякие выставлены, «Марсы» и «Твиксы»! Кроссовки за соседями донашиваешь, сатиновые трусы мать на машинке ночами строчит из бабкиных юбок, на физре только и думаешь, чтобы не заметили и не подняли на смех!

– Слушай, что ты мне мозги компостируешь?! – не выдержал Бабкин. – Как будто мы не жили в девяностых!

– Вы – в девяностых, а мы – в двухтысячных! – заорал Пронин. – В этом вся разница. Вы это сто лет назад прошли, а мы до сих пор выползти не можем, как из трясины! Оглянитесь вокруг – не видите, что ли: у нас тут сучья машина времени! Назад в прошлое! Всего десять лет назад все менты у Рябова и Королева были вроде щенков, которые в зубах приносят тапочки. Четыре года подряд – ни одного уголовного дела об изнасиловании! Что, думаешь, не насиловали? Еще как! Но это ведь для бабы несмываемый позор, она лучше промолчит и полезет в петлю, чем накатает заяву на ублюдка. Сука не захочет – кобель не вскочит! Мне так собственная мать заявила, когда мою бывшую подружку, пока я давил шконку, какой-то…

Он осекся. Губы у него побелели.

– На этот город бомбу нужно сбросить, зачистить нас всех, как чумной барак! Чтобы про нас все забыли! Ни черта вокруг хорошего нет, одна гнусь и пакость, включая меня.

– Библиотека у вас более чем приличная, – вежливо сказал Илюшин.

Эта невинная фраза подействовала на Пронина как ушат ледяной воды. Он без сил бухнулся на стул, растерянно встряхивая головой.

– Извините… Я чего-то… Чего-то я не то…

– Проехали, – сказал Бабкин. – Мотив я примерно понял. Расскажи, что было дальше.

Но Пронин сначала дрожащими руками вытащил сигарету из-за уха и попытался закурить. Сергей молча сунул ему под нос зажигалку. «Истерик!»

– У них ничего не получилось, – хрипло сказал Коля. – Они пошли на дело, как было условлено. Но все сорвалось.

– Как сорвалось? – хором спросили Бабкин и Илюшин.

– Я не знаю. – Пронин устало потер глаза. – Что-то пошло не так. На «даче» ждала засада, и их взяли. Я слышал, что их кто-то сдал. Мансуров не распространялся. Без понятия, с кем он там еще делился своими планами.

«Что-то ты тут недоговариваешь, дружок», – мысленно сказал Илюшин, наблюдая, как судорожно Пронин хватается за вторую сигарету.

Бабкин слушал рассказ с возрастающим изумлением.

– Коля, ты что такое говоришь? От Мансурова с приятелями мокрого места бы не осталось!

Тот затянулся и нашел в себе силы усмехнуться Сергею в лицо.

– Я же говорю: вы ни черта не сечете в Мансурове. Он догадался соврать, что они не сами по себе, а работают на Царя, то есть на Королева. Рябов послушал-послушал и засмеялся. Раз вы люди подневольные, говорит, теперь я вам отдаю приказы. Через две недели инкассаторы повезут из Королевского банка выручку. Вы ее мне доставите, и будем считать, что ваш грех прощен.

Глава 12

Сыщики

1

Вернувшись в гостиницу после встречи с Прониным, Бабкин прилег на пять минут подремать. Проснулся он три часа спустя. Солнце ушло, за окном было пасмурно.

– Что снилось? – спросили над ухом.

Сергей подскочил.

– Ты что здесь делаешь? – рыкнул он.

– Слушаю твой немелодичный храп, – отозвался Илюшин, сидевший на подоконнике в неудобной позе. – В твоем номере подоконники шире, ты заметил? Тебе незаслуженно достался люкс!

Бабкин потер глаза.

– Вот видишь, как далеко продвинули нас беседы с Прониным по душам, – небрежно заметил Илюшин, по своей привычке будто продолжая давно начатый разговор.

Сергей отнял руки от лица и уставился на него.

– Подожди-ка… Так ты за этим все и затеял? Поминки эти, и могилу показал?

Макар смерил его взглядом, полным высокомерной жалости.

– Нет, Серега, я проникся искренним сочувствием к жулику, который лишился последних романтических иллюзий о том, как его бывший подельник наслаждается жизнью на берегу южного моря, одной рукой обнимая младую деву, а другой – шашлык.

– Я должен был догадаться, что ты циничная скотина, – с сожалением сказал Бабкин.

– Мне говорили, можно добиться повышения когнитивных способностей, если…

– …если придушить тебя в колыбели. Но с этим я уже опоздал.

Макар сполз с подоконника.

– У меня поезд через сорок минут. Пойду собираться.

– Далеко ли ты собрался? – удивился Сергей.

– В Петербург. Пока ты дрых, я нашел Илью Шаповалова и успел даже созвониться с ним. Он согласен поговорить. Надо ковать железо, пока горячо.

2

По телефону Макар сказал Илье Шаповалову, что он частный сыщик; его наняла дальняя родственница Антона Мансурова, которая всего несколько месяцев назад узнала, что у нее есть внучатый племянник. По версии Макара, родственница попросила разузнать о Мансурове все, что можно, прежде чем явиться феей-крестной.

Быть может, эта история и отдавала Болливудом, но Шаповалов не задал уточняющих вопросов. Он сбросил Макару адрес эсэмэской и предупредил, что будет дома с двенадцати до двух.

В десять минут первого Илюшин набрал код на домофоне и оказался в просторной парадной.

Дом был пятиэтажный, дореволюционной постройки. В черной кованой шахте прогремел лифт и с тяжелым хрипом, как умирающий, открыл двери. Из кабины выскочила девушка с кошачьими ушками на голове, окинула сыщика веселым взглядом, подмигнула и убежала, стуча каблучками. Илюшин посмотрел ей вслед. Ноги у девушки до колен были обтянуты полосатыми гольфами.

– Люблю Петербург, – мечтательно сказал Илюшин. Опасливо заглянул в кабину, зачем-то принюхался, покрутил головой и направился к широкой винтовой лестнице.

Квартира Шаповалова оказалась совершенно пуста, за исключением шкафа в прихожей и двух стульев в гостиной, один из которых и предложили гостю. Илюшин про себя позавидовал и высоченным потолкам с причудливой лепниной, и толстым деревянным дверям.

– Не стал их менять, – сказал Шаповалов, заметив его заинтересованный взгляд. – И рамы здесь человеческие, не пластиковые. Жена настаивала, чтобы мы осовременили квартиру, а мне всегда хотелось именно такую.

– Двери сами отреставрировали?

Шаповалов рассмеялся и стал похож на мальчишку.

– Если бы! Нет, искал реставратора. Такой чудный дядька!.. – Он спохватился. – Но вы не за рассказами о дядьке пришли, я понимаю. Так чем я могу вам помочь?

Илюшин снова оттарабанил легенду о дальней родственнице Мансурова, заодно отправив бедную женщину в Румынию. Врал он всегда убедительно, но и слушатель на этот раз попался нетребовательный.

– Я, конечно, постараюсь рассказать все, что помню, но не уверен, что от меня будет толк. Мы были подростками, когда познакомились. Я не видел Мансурова… Дайте сообразить… Мама попала в больницу в две тысячи шестом – значит, двенадцать лет. Да, был июнь. Я даже на выпускной не попал, пришлось уехать из Щедровска. Я не мог оставить маму одну, а если говорить начистоту, сам не мог обойтись без нее. Я был тогда еще маленький и дурак. – Он улыбнулся. – А потом еще ее сестра прилетела, тетя Люся. Втроем нам все же намного легче было, чем если бы мама одна здесь… лечилась.

Макар, наведший справки, знал, что мать Шаповалова перенесла за полтора года три операции. Теперь она жила в Пушкине и возвращаться в Щедровск, по-видимому, не собиралась.

Занятный парень, подумал он, разглядывая хозяина. Плотно сомкнутые сухие губы, взгляд прямой и жесткий. А голос мягкий, приглушенный, хрипловатый. И улыбка хорошая.

– Вы сказали, что общались с Мансуровым, когда были подростками.

– Верно. Мы дружили вчетвером, но после одного случая…

– Поссорились? – спросил Макар, когда пауза затянулась.

Шаповалов сделал неопределенный жест.

– Ссоры как таковой не было. Я решил, что мне с моими друзьями больше не по пути. Но говорить об этом мне бы не хотелось.

– Хорошо, не будем, – покладисто согласился Макар. – Но вы расскажете про Антона Мансурова? Я успел побеседовать с директором детского дома, где он жил. Гусева потеряла его из виду после того, как он покинул ее заведение. Пролейте свет хоть на какие-нибудь факты из его жизни!

– Факты? – Шаповалов задумался. – Не уверен, что вы обратились по адресу. Я помню совсем немного, и, честно говоря, то, что я узнавал о нем в то время, больше отталкивало меня от Мансурова, чем привлекало…

Илюшин вопросительно поднял брови. Поколебавшись, Илья сказал:

– Лет в шестнадцать Антон завел дружбу со странным человеком. Не знаю, при каких обстоятельствах они познакомились, и не уверен, что хочу знать.

– В чем проявлялась странность?

– Например, он скрывал фамилию. Все называли его по имени, причем использовали только уменьшительно-ласкательную форму: Алеша. А между тем это был один из самых опасных людей, которых я встречал. И когда к нему обращались «Алеша»… – Он коротко усмехнулся. – Это как черной мамбе дать кличку Ванечка. Насчет фамилии я абсолютно уверен, потому что однажды пытался разузнать ее. Мне казалось, за этим стоит какая-то ужасная тайна.

– Вы назвали его опасным…

– Честно говоря, не могу объяснить, почему я так решил, – помолчав, сказал Илья. – В его присутствии меня охватывал страх. Я был самым обычным мальчишкой, не более впечатлительным, чем другие. И, кстати, Петя тоже его боялся. Я узнал об этом случайно; даже не узнал, а догадался.

– Петя – это Дидовец?

– Да, мой друг.

Макар попытался вспомнить, не упоминал ли Бабкин человека, которого боялся Дидовец.

– Илья, вы помните, как выглядел приятель Мансурова?

– Никак, – не задумываясь, сказал Шаповалов. – Бесцветная личность. Среднего роста, среднего телосложения, круглое личико… Я помню поразивший меня случай. Однажды Алеша улыбнулся, и я заметил, что зубы у него растут очень редко, через широкие промежутки. Тогда я нашел довольно простое объяснение: их выбили ему в тюрьме. Спустя некоторое время я снова обратил внимание на его ухмылку, и на этот раз мне бросилось в глаза, что у него полная пасть мелких зубов, довольно ровных, кстати. Звучит смешно…

Илюшин покачал головой.

– Да нет, не очень. Я бы перепугался до смерти.

– Я и перепугался. До сих пор не знаю, что он сотворил со своей челюстью… Думаю, этому размножению зубов есть какое-то простое объяснение, но показательно, что я даже не пытался его искать. Все эти диковатые метаморфозы только подтверждали мою уверенность в том, что он монстр.

– По какой статье сидел этот Алеша? – спросил Макар.

– Почему вы решили, что он сидел?

– Вы сами упомянули тюрьму…

– Да, точно. Недосып, расфокусированное внимание… – Шаповалов несколько раз провел ладонью перед лицом, словно опуская и поднимая шторку. – Антон упоминал, что его приятель провел на зоне десять лет, но никогда не говорил, за что тот был осужден. Когда Алеша появился в Щедровске, он вселился в развалюху над оврагом. Вряд ли он устроился на официальную работу; во всяком случае, я не слышал, чтобы он чем-то занимался, однако деньги у него всегда имелись. Он умел беззвучно возникать и исчезать. Как рыба. И были еще какие-то мелочи, несущественные на первый взгляд, которые выдавали в нем не просто бывшего урку, понемногу проедающего, не знаю, бабушкину пенсию или наследство… Вспомнил: однажды мы с Мансуровым столкнулись с ним на улице, Антон завел мутный разговор, из которого я понимал в лучшем случае десятую часть. И в это время дети на соседней улице взорвали хлопушку. Я вздрогнул от неожиданности, Мансуров тоже дернулся… Алеша даже глазом не моргнул. У него в руках сам собою возник нож. Из ниоткуда: так же, как умел сам Алеша. А в следующую секунду исчез. Довольно страшненький фокус, по правде говоря.

– Что-нибудь еще? – спросил Макар. Услышанное его разочаровало. Умение выбрасывать нож из рукава, несомненно, впечатлило подростка, но вряд ли могло чем-то помочь в их расследовании.

– Только невнятные слухи. Щедровск в то время был откровенно бандитским городом. Затянувшиеся девяностые… – Шаповалов усмехнулся. – Вор на воре, браток на братке. Однако вся эта уголовная шушера даже близко не подходила к Алеше. Он жил наособицу, очень тихо… Как мурена. Видели мурену – морскую рыбу, похожу на змею? Одно время я увлекался дайвингом, мне доводилось трижды встречать мурен, последнюю – на расстоянии вытянутой руки. Каждый раз мне вспоминался Алеша.

– Это из-за Мансурова вы разошлись со своими друзьями? – спросил Илюшин.

Шаповалов рассердился.

– Вы, кажется, мне пообещали…

– Соврал, – кротко сказал Макар. – Серьезно, Илья: неужели вы думаете, что я буду наводить подробнейшие справки о вашем бывшем приятеле и не заинтересуюсь таким событием, как ссора хороших друзей? Вы много лет тесно общались с Дидовцом, Белоусовым и Мансуровым, а потом все закончилось. Отчего?

– Это все вам сообщила заведующая детским домом? – язвительно осведомился Шаповалов.

Илюшин развел руками.

– Черт с вами, – помолчав, решил Илья. – В конце концов, если не я, кто-нибудь другой проболтается. Дело не стоит выеденного яйца, и если мне не хотелось о нем упоминать, то потому, что я тогда повел себя как дурак. Пошел на принцип! Не знал, что между принципами и людьми нужно всегда выбирать последних.

– Зато у вас в пятнадцать лет имелись принципы. – Илюшин одобрительно хмыкнул. – У меня, например, на уме была только жажда быстрой наживы. И девчонки, само собой, но больше все-таки нажива.

– Забавно, что вы сказали про наживу. Наш тогдашний директор именно в этом и обвинил одного из моих друзей. Фамилия директора была Балканов, но никто не называл его иначе как Баклан. До чего мерзкий и пакостный был человечишко! Наверное, и до сих пор есть. Такие сморчки живут долго. Из школы его в конце концов поперли по коллективному заявлению родителей, но это было уже после моего ухода. А при мне Баклан лютовал! Он виртуозно умел отравлять жизнь школьникам. Не могу оценить его административные способности, но за умение изводить нас я бы поставил ему десять из десяти.

– Что он делал?

– Хамил, – не раздумывая, ответил Шаповалов. – Балканов был отъявленный хам. Каждую гадость смягчал усмешечкой; этакая приправа из мух к тухлому мясу. Дидовцу, например, он советовал платить за обучение, чтобы компенсировать дополнительную амортизацию лестницы. Намекал таким образом на Петькин лишний вес. Про «безотцовщину» в мой адрес и говорить нечего: для него это было как пожелать доброго утра. Все замечания по поводу внешнего вида тщательно заносились в дневник. «Позорила школу, посещая ее в грязных колготках!» – это цитата, между прочим. А скольких бедолаг дразнили вонючкой после его слов! «Пронин, от вас попахивает, – передразнил Илья, скривив рот. – Вы не пробовали мыться хотя бы по праздникам?» И прочее в таком же духе. Баклан лично стоял с тетрадочкой по утрам у дверей и записывал всех опоздавших, а потом строчил десятки обвинительных записок родителям. О нем можно рассказывать долго.

– А при каких обстоятельствах у него возникла идея о наживе?

– У моего друга Максима Белоусова есть младшая сестра, Наташа. Копия брата, только мельче и умнее. – Шаповалов улыбнулся. – Их семья жила, мягко говоря, экономно, Сергей Яковлевич один воспитывал двоих детей, а зарплату могли не платить месяцами. Он постоянно брал подработку. Да мы все были бедны как церковные крысы. Пока я сам не вырос, я не понимал, чего стоило моей маме растить такого оболтуса, как я. Петьке Дидовцу было, с одной стороны, проще: его мать регулярно присылала деньги с зарплаты. Но тетка, которой его оставили, не горела желанием тратиться на племянника. Мы все были взрослые пятнадцатилетние лбы, однако Наташа, умница, начала подрабатывать раньше нас.

– Сколько ей было лет?

– Дайте сообразить… Тринадцать. Она придумала вот что: вышивала небольшой простенький рисунок на плотной ткани и приклеивала ее к блокнотам, так что получалась, как бы сейчас сказали, дизайнерская обложка. Недолговечная вещица, но очень симпатичная. Наташа принесла в школу несколько штук, и у нее их тут же купили.

Илюшин понимающе кивнул:

– О, детский бизнес в школе! Вашу маленькую предпринимательницу поймали на этой торговле?

– На нее донесли. – Шаповалов взглянул на вытянувшееся лицо Илюшина и засмеялся. – Вот так вот! Представили? Дети, двенадцать-тринадцать лет! Одна девочка, увидев, что все блокноты проданы, отправилась прямиком в учительскую и наябедничала директору. Тот созвал всех на линейку и перед строем пытался пропесочить Наташу.

– Пытался?

Илюшин начал догадываться, к чему идет рассказ Шаповалова.

– Нельзя было подвергать девочку такому отвратительному испытанию, – сказал Илья как о само собой разумеющемся. – Сначала я перебил его и потребовал, чтобы он не оскорблял учеников. Это произвело эффект разорвавшейся бомбы. Потом взял слово Макс. Не очень удачно, прямо скажем… Он требовал назвать статью уголовного кодекса, которая запрещает школьникам покупать и продавать товары в своем классе. Но следом подключился Петя. А Петя – это Дидовец! – Шаповалов снова засмеялся. – Наша местная шутка, вряд ли вы поймете… Дидовец выступил исключительно красиво. Он заявил ошеломленному Балканову, что подобные конфликты решаются в частном порядке, а не выносятся на суд общественности; что у нас тут не Советский Союз и что унижать честь и достоинство личности недостойно директора школы, особенно если этой личности тринадцать лет и она не может за себя постоять. У Петьки всегда был хорошо подвешен язык. Это был первый на моей памяти случай, когда Баклан растерялся. Чуть не забыл! Когда Петя закончил свою речь, ему зааплодировали! Вся линейка, можете себе представить? Директор стал пунцовым. А затем, разумеется, начал орать.

«Да вы, ребята, были молодцы», – уважительно подумал Макар, а вслух сказал:

– Превзошел самого себя, надо думать.

– Визжал, как взбесившийся хорек, трясся от злобы и требовал нашего отчисления. Приятно вспомнить! А закончилось все пшиком. Он вызвал в школу наших родителей, и ни один не пришел. Тетке Дидовца было на все наплевать. Отец Макса и Наташи прочитал записку от директора, пожал плечами и молча выкинул. А моя мама, когда я пересказал ей, как было дело, сказала, что Балканову лучше держаться от нее подальше, иначе ее ждет суд за нанесение тяжких телесных повреждений. Она всегда была на моей стороне.

– Эта история не объясняет, отчего вы поссорились.

– Да, – сказал Шаповалов и перестал улыбаться. – Не объясняет.

Он сел на край стула, ссутулился и стал выглядеть как человек, который потерял друзей не десять лет назад, а вчера.

– Мы напрасно рассказали о нашем школьном демарше Мансурову… Но он бы и без нас обо всем узнал.

3

Мансуров и без них обо всем бы узнал. Разумеется. Вряд ли этот сыщик, по виду не намного старше самого Ильи, мог понять, каким событием стало их выступление на линейке.

Получилась своего рода капитошка. Гигантская. «Масштабно грохнуло», – как сказал потом Белоусов.

После школы к Илье бесконечно подходили чьи-то старшие братья, студенты – студенты! – и жали ему руку, будто он не сопляк, поспоривший с Бакланом, а герой революции. Над Петькой и Максом тоже сияли нимбы. Младшеклассники прибегали смотреть, и один, тощенький очкарик ростом с карася, даже попросил разрешения вместе сфотографироваться. Илья тогда потерял дар речи, а вот Петька не растерялся, у Петьки вообще был дар общения с маленькими существами, будь то дети, котята или щенки; он спросил: «У тебя камера на телефоне?», но выяснилось, что у очкарика вообще нет телефона, он притащил с собой из дома громоздкий фотоаппарат. «Пленочный?» – пошутил Макс, и очкарик сразу закусил губу, кажется, собираясь расплакаться, но Дидовец, умница, присел перед ним на корточки и доверительно сказал: «Я, когда вырасту окончательно, куплю себе пленочный «Пентакс». Он покруче всех этих цифровых игрушек. Только стоит дорого…»

Пацаненок тут же успокоился. Только застенчиво сказал: «Я думал, вы уже… выросли», явственно косясь на Петькин живот. Но Дидовец и тут не засмеялся и не ляпнул, что нет предела совершенству, а просто ответил, что ему еще нужно закончить институт, и вот тогда он будет официально считаться взрослым.

Макс позвал кого-то из девчонок. Мелкого посадили на стул, сами расселись вокруг. Когда все уже собрались расходиться, Белоусов вдруг крикнул: «Подождите! Важную фотку забыли!», а потом обернулся к очкарику и спросил: «Хочешь, сфотографируемся еще раз вместе, только ты снимешь очки?»

В этом весь Макс. Иногда кажется, будто он ничего не понимает, дуб дубом, а потом как сказанет что-нибудь такое… И сразу ясно, кто здесь дуб.

Потому что мальчишка просиял. Он стащил очки и стал похож на очень худенького ежика с прищуренными глазками.

Этот снимок он потом и принес Шаповалову: в центре ежик, справа от него Петька, слева Илья, а за спиной возвышается Макс как белобрысый ангел-хранитель. Фотография долго хранилась у Ильи, пока не потерялась – должно быть, при очередном переезде.

4

Первое, что сказал им Мансуров при встрече:

– Этого так оставлять нельзя.

Они ушли на теплотрассу. Перебинтованные серебристой теплоизоляцией трубы тянулись вдоль старого лесопарка, поднятые на опорах. Все четверо вскарабкались на них и расселись в самом высоком месте.

– Таких вещей не прощают, – твердо повторил Антон.

Дидовец и Шаповалов переглянулись.

– Да он вроде и так пострадавший, – выразил общее мнение Максим. – Я там блеял как баран, зато Илюха с Петькой славно ему врезали! Раскатали как тесто для пельменей! Он, наверное, после этой линейки станет импотентом.

– Как будто он сейчас не импотент! – фыркнул Дидовец.

– Этого мало.

Антон сорвал по дороге веточку и теперь неторопливо отламывал от нее кусочки и бросал вниз. Там, где они падали, глупо топтались голуби.

– Макс, я не понимаю! Это твоя сестра или моя? За попытку обидеть Наташу с вашего Баклана надо кожу снять!

– И что с ней делать? – спросил Илья. – На барабан натянуть? Нет, все отлично получилось! Баклан, наверное, теперь месяц не сможет уснуть, будет придумывать, как от нас избавиться…

Белоусов пожал плечами:

– Пусть придумывает. Батя говорит, нас не имеют права выставить из школы. Мы ничего не нарушали. У нас вообще свобода слова!

– У нас свобода рабства, – огрызнулся Мансуров. – Хочешь – выноси за хозяином горшки, хочешь – мотыжь грядки!

– Ты это к чему?

– Вы хорошо начали. Надо хорошо закончить! – Он вскочил и принялся расхаживать по трубе. – «Месяц спать не будет!» Если бы ты сказал, Илья: «Месяц срать не будет», я бы согласился, что с этим козлом покончено. Но ваш говнюк через две недели все позабудет. У таких память – как школьная доска. Провел тряпкой и все стер, а то и новое написал. Переписал, так сказать, историю. Нет… Надо придумать что-то такое, чтобы вы с ним остались навсегда.

– Жениться на нем? – вежливо спросил Дидовец.

Белоусов повалился на спину и захохотал так, что разлетелись голуби.

Антон снова сел на трубу верхом, сцепил пальцы в замок за головой и покачался вперед-назад.

– А ведь кабинет вашего Балканова на первом этаже, верно?

5

Когда Илья осознал, что предлагает Мансуров, он не поверил своим ушам.

– Забраться в кабинет директора? Антон, ты в себе?

– М-да, странная идея, – сказал Дидовец.

– Честно, Антоха, это уже перебор, – согласился Макс.

Мансуров поднял на них темные глаза и заговорил.

– Это не воровство, – твердо сказал он, – мы ничего не будем брать, вернее, возьмем, но только для того, чтобы проучить Баклана. Зачем нам его компьютер и почетные грамоты или что у него там еще висит?

– Деревянный гусь, расписанный под хохлому, – зачем-то сообщил Дидовец.

Мансуров отмахнулся от гуся.

– Кабинет директора, – продолжал он, – это неприступная крепость, это его центр управления полетами, и если он обнаружит, что там кто-то побывал, он будет сто лет икать от страха. Утащить оттуда вещи – это как харкнуть ему в рожу! Макс, разве ты не хотел бы плюнуть в лицо тому, кто обидел твою сестру?

Белоусов, конечно, хотел.

– Петя, а ты, – спросил Мансуров, – разве ты не хочешь показать Балканову, кто на самом деле главный? Он тебя попрекал лестницей, да? Издевался над лишним весом? Понимаешь, Петя, – сказал Мансуров, – раб – он намного свободнее своего господина, потому что господину есть что терять, а рабу – нечего. Баклан не может залезть к тебе в комнату и обчистить ее. А ты – можешь. Ты свободен, Петька.

Илья снова, как и тогда, когда Мансуров подбивал парней на драку, почувствовал какую-то сонную одурь; с каждой фразой Антон набрасывал на него серебристый «дождик», как на новогоднюю елку, и вскоре лес исчез, а остались только сверкающие бессмысленные финтифлюшки – так, во всяком случае, ощущал Шаповалов.

– А какая связь между идеей свободы и кражей из школы? – язвительно поинтересовался он. – Я что-то в упор ее не вижу!

– А я вижу, – вдруг ответил Белоусов. – Мы не рабы!

Мансуров обрадованно хлопнул его по плечу:

– Сечешь! Мы можем встать с колен, а Баклан так и будет ползать на брюхе!

– И поэтому нужно стырить школьный компьютер?

– Не только компьютер, – серьезно ответил Антон. – Нужно унести все. Он входит утром – а комната пустая! Вообще ничего! И только надпись во всю стену…

Он задумался.

– Ай’л би бэк! – победносно выкрикнул Макс. – Терминатор, сечете?

– Может, лучше «Мене, текел, фарес»? – предложил начитанный Дидовец. – Он все-таки директор, «Терминатора» мог и не смотреть.

6

Шаповалов поднял на Илюшина усталый взгляд.

– Когда я услышал, как мои друзья обсуждают, что написать на стене, я понял, что меня они больше не станут слушать. Тогда я встал и ушел. Заявил напоследок, что не собираюсь в этом участвовать и им не советую. Мансуров, кажется, только обрадовался моему уходу.

– А остальные?

– Макс растерялся. Петька смутился. Особенно после того, как я сказал, что этим воровством они перечеркнут все, чего мы добились на линейке. Но Антон их как-то отвлек, буквально парой фраз… У него всегда это ловко получалось.

– Вы не поделились с мамой? – неожиданно спросил Макар.

Шаповалов пристально взглянул на него.

– Хотел, – помолчав, сказал он. – Но не стал. Мне было как-то… Плохо мне было, если начистоту. Я все время думал о том, что произошло, и о том, ввяжутся ли Петька с Максом в кретинскую затею Антона или все-таки отступятся в последний момент, и эти размышления, как заевшая пластинка, крутились и крутились без конца. Я изрядно от них устал. Мне хотелось говорить с мамой о чем-то другом, чтобы отвлечься. В школе мы общались как прежде, но это была просто иллюзия, оболочка бывшей дружбы. Так мне казалось. Я ужасно злился на них обоих и не мог понять, почему они поступают как законченные болваны.

– На обоих? – повторил Макар, вопросительно подняв брови.

– Ну да, на обоих… А, вот вы о чем! О Мансурове я думал меньше всего. Даже не сердился ни капли. На ураган или град сердиться глупо.

– Они все-таки привели свой план в исполнение?

– О да! – Илья невесело улыбнулся. – Окна кабинета выходили на дорогу перед школой и были закрыты решеткой. Когда стемнело и движение стихло, ребята подогнали к стене старую разбитую тачку, зацепили крюк за решетку и дали по газам. Решетка вылетела, они выбили стекло и забрались внутрь.

– Для человека, который не участвовал в краже, вы поразительно хорошо осведомлены, – заметил Макар.

Шаповалов отмахнулся:

– Бросьте! Неужели вы думаете, в нашем районе нашелся бы хоть один парень, который не знал, как обстояло дело? Такие новости разносятся быстро. Дурак Балканов сэкономил на сигнализации, понадеялся, что решетки будет достаточно. На следующее утро он, надо думать, пожалел о своей жадности. Мансуров с моими друзьями вынесли все, кроме стола и шкафа. Утащили даже хохломского гуся! Самое смешное, что я оказался прав: славы им это не принесло. Баклан поднял страшный шум, началось расследование, всех опрашивали, и не один раз… Из героев мои товарищи стали виновниками неприятного переполоха.

– А вас это не затронуло?

– Нет. Все знали, что я не участвовал в краже. Мансурова и остальных никто не сдал, и расследование заглохло.

Шаповалов встал, подошел к окну.

– Хотите, скажу, что самое паршивое во всей этой истории? – спросил он, открывая створку.

– Они продали украденное и поделили деньги, – сказал Макар.

Илья резко обернулся к нему.

– Откуда вы знаете? Черт возьми, кто вы вообще такой?

– Я частный детектив, – кротко сказал Илюшин. – Ищу любую информацию об Антоне Мансурове, чтобы его двоюродная тетя…

– Хватит! Откуда вы узнали?

– Нетрудно было догадаться. Я бы удивился, если б этого не произошло. Что было делать с украденными вещами? Закопать, что ли? А у Антона был выход на людей, способных тихо продать что угодно. Вы сами мне об этом рассказали. Ваш опасный человек Алеша – ключ к знакомствам Мансурова.

Шаповалов, забыв про окно, вернулся к столу.

– Я узнал об этом от Пети. – Он страдальчески потер лоб. – Дидовец – честнейший парень! Но он взял свою долю… Может, знаете, зачем?

Макар молча покачал головой.

– Он влюбился как цуцик. Ева Полетова! Одно имя звучит как песня. Ее зачислили в наш класс в начале года, и Петька пропал. Он рассказал мне, что на вырученные деньги купил для нее подарок.

– Какой?

– Часы. – Шаповалов не задумался ни на секунду. – Я их видел. Здоровенные, мужские… Не помню марку, но отлично помню, что обратная сторона у них была закрыта не металлической крышкой, а стеклом, и можно было разглядеть механизм. Дидовец выбрал модель на кожаном ремешке, чтобы они не сваливались с ее руки. Я бы никогда не подумал, что девчонке можно преподнести такие странные часы. Не женственные, не изящные. Но Ева была в восторге. Вообще, по-моему, их не снимала. Кстати, любую другую девчонку в нашем классе стали бы за это дразнить, у нас вообще были варварские представления о том, как должна выглядеть девушка. Золотые сережки, разумеется, и цепочка из красного золота! Еву не трогали, потому что она была странная и красивая. Странно красивая, я бы даже сказал.

Илюшин вновь мысленно пожалел, что не успел посмотреть фотографию Полетовой в школьном альбоме и спросил, в чем заключалась странность.

– У нее волосы необычного оттенка, как… – Илья пошевелил пальцами, пытаясь найти точное сравнение. – Как зола! В сочетании с синими глазами это производило сногсшибательный эффект. Ева казалась совершенно безобидной, но однажды я видел, как один парень, старше нас на пару лет, облапал ее, вернее, пытался: положил руку ей на плечо и притянул к себе. Я рванул к ним, но мое вмешательство не потребовалось.

– Что она сделала? – с любопытством спросил Макар.

Шаповалов тихо засмеялся.

– Вы не поверите. Ева подняла руку к волосам очень быстрым движением, – это выглядело так, словно у нее нестерпимо зачесалась макушка, – затем выдернула из прически длинную шпильку и всадила ее этому дегенерату в щеку. Вначале я даже не понял, что произошло! Он завизжал, как свинья, отскочил. Ева потом сказала, что видела этот способ в китайских фильмах, в какой-то ерунде вроде «Крадущегося тигра, затаившегося дракона». Но, понимаете ли, я тоже видел много всяких способов, однако мне и в голову не пришло бы использовать ни один из них. А ей пришло. Нужно учитывать еще один фактор: для того времени в Щедровске ее поступок был абсолютно немыслимым, и не только из-за шпильки. У нас царило пещерное сознание: девчонка не могла защищать себя сама. Она должна была повизгивать, ругать того, кто к ней приставал, могла даже толкнуть или в крайнем случае дать пощечину, но тогда говорили бы, что она «ломается». Знакомо это слово?

Илюшин мысленно усмехнулся.

– Понаслышке.

– «Чо ты ломаешься, как целка?» – гнусаво передразнил Илья. – Тьфу, уроды. Дрались только самые отпетые девчонки, а за остальных должен был заступиться парень или брат, но не отец – отцы призывались в крайних случаях! Никто не мог ожидать от Евы такого жестокого отпора. Знаете, что заорал ей этот козлина, когда смог говорить? «Ты права не имела!» – Он восхищенно покачал головой и повторил: – «Ты права не имела». Жаль, что мне не удалось набить ему морду – он удрал, как только меня заметил.

«Похоже, в Еву Полетову был влюблен не только Дидовец», – подумал Макар.

– Илья, давайте вернемся к вашим друзьям. Что сделал со своими деньгами Белоусов?

– Не имею понятия. Петя разоткровенничался со мной только потому, что его мучила совесть. И еще из-за того, что он остался на обочине. Мансуров очень крепко сдружился с Белоусовым, и Дидовец был третьим лишним. Деньги? Макс мог запросто отдать их отцу на семейные нужды и соврать, что заработал, помогая разгружать машину. Бабло никогда не было для него целью.

7

Узнав у Шаповалова все, что хотел, Илюшин вышел в прихожую и снял с вешалки куртку. Дверь резко распахнулась, едва не ударив его по лбу, и в квартиру влетела женщина.

– Вы кто такой? – визгливо крикнула она прямо в лицо Макару. – Он не имеет права квартиру продавать, учтите! Здесь половина – моя!

Из комнаты показался Шаповалов.

– Марина, это не покупатель, – утомленно сказал он, взглядом извинившись перед Илюшиным. – Я не собираюсь ничего продавать. Мы с тобой об этом уже говорили. Не пугай, пожалуйста, человека.

Женщина обернулась к Макару и смерила его цепким взглядом с головы до ног.

– У такого и денег-то нет, – бросила она тоном, в котором облегчение мешалось с разочарованием.

Илюшин смотрел на нее, не веря себе. Худые плечи, золотистые волосы, челка над светло-голубыми глазами цвета незабудок…

– Я зачем зашла-то… – засуетилась Марина. – Одежда моя где? Илья! Чего стоишь!

Шаповалов молча снял откуда-то огромный тюк.

– Упаковал уже! – издевательски похвалила женщина. – Ай, молодец! Не терпится от меня избавиться?

– Марина, если не меня, то давай хотя бы посторонних избавим от сцен? – попросил Шаповалов. – Пойдем, я тебе помогу. Ты ведь на машине?

Они скрылись за дверью. «А вот я, пожалуй, никуда пока не пойду, – сказал себе изрядно озадаченный Илюшин. – Удивительное какое явление! А я, дурак, еще предположил, что он был влюблен в эту их таинственную Полетову! Ха! Тут не до Полетовой».

Произнеся про себя эту экспрессивную речь, он прошел в комнату и выглянул в окно. Шаповалов укладывал громоздкий тюк в машину. Женщина с незабудковыми глазами визгливо отчитывала его за то, что он все делает неправильно.

Макар вернулся в прихожую, сел и стал ждать.

Илья, зайдя в квартиру, страдальчески потер лоб.

– Ты извини, пожалуйста, – сказал он, не замечая, что перешел на «ты». – Не знал, что она явится…

– Трудный развод? – с пониманием спросил Илюшин.

Шаповалов кивнул и сел на пол, вытянув ноги. Казалось, пятиминутный разговор с женщиной полностью лишил его сил.

– Два месяца как развелись, я думал, теперь-то все закончилось… Какое там! Слава богу, детей нет. Если бы еще ребенок в этом дурдоме… – Он оборвал себя, поднял глаза на Макара. – Извини еще раз. Вывалил перед тобой исподнее. Расклеился.

– Да ничего. – Илюшин поднялся. Он видел по Шаповалову, что больше тот ничего не скажет – не тот человек, чтобы кидаться изливать душу незнакомцу. Илья и так явно жалел, что сболтнул лишнего. – Спасибо, что поговорил. Ты очень помог.

Шаповалов собрал себя с пола, пожал ему руку.

Сбегая по широкой лестнице вниз, Илюшин размышлял, сколько лет этот парень смог протянуть в браке с чудовищем, принявшим облик Наташи Белоусовой.

8

Издалека Макар заметил в окно огромную фигуру, стоящую на платформе.

Поезд свистнул, двери разошлись.

– Как мило, что ты меня встречаешь, – сказал он, сунув Бабкину спортивную сумку. – Что-нибудь узнал?

– Узнал, как зовут девицу из кафе и где продается лучшее пиво. – Сергей зашагал к выходу. – Что я мог узнать, сам подумай? Торчал тут двое суток, как поплавок в бочке, бездельничал. Здесь налево… Надо было в Москву рвануть. Хоть с женой бы повидался.

– Сиди в Щедровске и ни о каких женах в Москве и не мечтай, – отрезал Илюшин. – Где машина?

– Троллейбус – твоя машина, – с нескрываемым злорадством сообщил Бабкин. – А «Хендай» на стоянке. Я колесо вчера проколол.

– Со злости, что ли? – пробормотал Илюшин и поплелся за ним на остановку.


В номере Бабкин внимательно выслушал, как прошла встреча с Шаповаловым.

– По правде говоря, это мало что прибавляет к тому, что нам уже известно, – сказал он, когда Макар замолчал. – Что Мансуров удивительный засранец, мы знали и так. С возрастом он заматерел – это тоже ясно. Ты меня слушаешь или нет?

Илюшин вздрогнул.

– Напомни, пожалуйста, где убили инкассаторов?

– На Гагарина, двенадцать, – не задумываясь, сказал Сергей. – При чем здесь…

Илюшин взял с тумбочки бумажную карту, которую они купили в первый же день по дороге в отель.

– Гагарина, Гагарина, – пробормотал он и стиснул в зубах колпачок маркера.

– Зубы испортишь, – подал голос Бабкин, наблюдая за ним.

Макар его не услышал.

– Здесь был банк. – Илюшин поставил жирную точку. – А здесь, на Терешковой, один дробь один, жила Ева Полетова, девочка, в которую был влюблен Петя Дидовец. Я уже дважды о ней слышал, и то, что рассказывают, звучит довольно любопытно.

– Дидовцу отвечали взаимностью? – хмыкнул Бабкин.

– Не знаю. Но посмотри сюда: дом Полетовой стоит перпендикулярно к Гагарина, в минуте ходьбы от банка, если идти в глубь квартала.

– Ну и что?

– Ничего, – сказал Макар, и вид у него стал отсутствующий, – совершенно, совершенно ничего… Со-вер-шен-но.

– Еще раз скажешь «совершенно», я этот маркер тебе…

– Кровь нашли, ты прав, – согласился Илюшин. Бабкин поперхнулся на полуслове. Прежде ему не приходилось так явно выступать воображаемым собеседником. – Чья она, так и не узнали. Трое парней исчезли, а Ева Полетова живет в двух шагах от банка, и Дидовец был в нее влюблен. Что из этого следует?

9

Ева взяла плетеную корзину и спустилась с крыльца. Иногда в август прокрадываются сентябрьские дни, и сегодняшний оказался именно таким: теплый, но совсем осенний, просвечивающий насквозь. Перед домом на поляне росла старая яблоня-китайка. Крошечные красные плоды усыпали траву. Ева присела на корточки и стала собирать по одному, медленно и неторопливо.

Тяжесть неровных яблочных горошин, которые перекатываются в ладони; солнечные лучи, пробивающиеся сквозь густую крону; запах травы и опавшей листвы; мягкое тепло на щеке. Ева недоумевала: зачем люди пишут картины, когда вокруг них каждый день творится такая диковинная жизнь – не хватит ста лет, чтобы ее разглядеть и почувствовать.

Дом, который выстроил для нее муж, был полон старых вещей. Среди них не было ни одной декоративной: Ева любила красоту практичности.

Она бы удивилась, скажи ей кто-нибудь, что ее мировоззрение близко к японскому. По большому счету, Ева вообще не была уверена в существовании японцев.

Но определенно существовали ее дом, ее сад, ее муж, и тяжелые отрезы ткани, и выкройки, и размеренный стрекот швейной машинки. Ева прекрасно шила. Она никогда не набирала много заказов и работала только с теми клиентками, которые были ей по душе: такими же сдержанными и молчаливыми, как она сама. От чужой говорливости, бесцеремонного трепа и насильственного погружения в подробности чужой жизни Ева делалась больной. У нее было два собеседника: швейная машинка и муж. Муж рассказывал понятное, машинка – загадочное, и все, что ей было нужно, Ева черпала у этих двоих.

За калиткой послышались шаги. Один человек ступал тяжело, как мамонт. Слух у Евы был прекрасный; ей не составляло труда различать по походке, не видя, почти всех соседей на своей улице.

Второй шел легко и быстро, хотя мамонт не торопился. Это могло значить только, что шаги у второго вдвое короче.

Так что к той секунде, когда незваные гости показались из-за угла дома, Ева уже представляла, как они выглядят. И догадывалась, зачем эти люди явились.


Они представились частными сыщиками. Сказали, что по просьбе Натальи Белоусовой расследуют дело об исчезновении ее брата. Ева давно ждала их визита. Странно, что они задержались на столько лет.

– Пойдемте в дом, – предложила она спокойно, ни на секунду не прекращая контролировать дыхание, и поймала на себе озадаченный взгляд младшего.

Он и потом, сидя на диване, посматривал на нее изучающе и как-то недоверчиво, словно ожидал, что хозяйкой дома окажется другая женщина, а теперь пытается понять, как Ева заняла ее место. Глаза у него были серые, очень ясные, и, один раз встретившись с ним взглядом, Ева мысленно поставила между ним и собой зеркало: смотри не в меня, смотри в свое отражение. Хотя выглядел он в отличие от второго совсем обычно: парень как парень, симпатичный, улыбчивый. Она не обратила бы на него внимания, встретив случайно на улице. Нет, обратила бы, поправила себя Ева, из-за этого странного светлого взгляда – тающий снег, мартовская речная вода среди льдин.

В дверях появился муж, взглядом спросил у нее, не нужна ли помощь; Ева едва заметно покачала головой: ничего, она справится. Но он все-таки еще помаячил угрожающе в дверях, раздувшись, точно кот, защищающий территорию от собак.

10

Илюшин с легким сочувствием подумал о Дидовце.

Ничего, конечно, не светило веселому болтуну Пете с такой девушкой. Пепельные вьющиеся волосы, прозрачная кожа без румянца, темно-синие глаза. Макар с удивлением отметил, что по отдельности ее черты кажутся детскими и мягкими – пухлые губы, нежная линия полноватых щек, – однако, собранные в одно целое, они как будто меняли полярность на противоположную; лицо женщины, смотревшей на него, было четким и волевым.

«Интересно взглянуть на человека, которого она выбрала в мужья», – подумал он. Муж оказался высоким красивым бородачом; под рубахой прорисовывались бугры мышц. Разглядеть его как следует Макар не успел – тот скрылся в глубине дома.

Ева была в странном длинном платье, – не одежда, а какая-то дерюга: швы наружу, криво откромсанный подол. Тонкое белое запястье плотно обхватывал ремешок мужских часов размером с блюдце.

– Вы помните события пятнадцатого июля две тысячи шестого года? – спросил Макар. – В этот день неподалеку от вашего дома было совершено нападение на инкассаторов.

– Все об этом помнят. – Ева невозмутимо смотрела на него.

Илюшин, заранее наметивший план разговора, вдруг решил не ходить кругами.

– Петя Дидовец пришел к вам после перестрелки?

Она подумала и кивнула. Бабкин замер, занеся карандаш над блокнотом.

– Петю ранили, – спокойно сказала Ева. – У него из плеча текла кровь. Мамы с папой не было дома, и я смогла ему помочь.

– Где вы нашли врача?

– Врача? Зачем? Дома была аптечка, я сама промыла и перевязала рану. Это было несложно: пуля прошла навылет. Мы наложили повязку, а потом я заставила его выпить обезболивающее.

Илюшин с Бабкиным озадаченно уставились на нее. «Ай да девочка, – мысленно сказал Макар, – сколько ей было тогда – шестнадцать? Семнадцать? Быстро, однако, взрослеют дети в Щедровске».

– Дидовец рассказал вам, что произошло?

– Нет. Он только плакал. – Ева помрачнела. – Не от боли… Из-за чего-то другого. Я пыталась расспросить его, но он сказал, что мне, для моей же безопасности, лучше ничего не знать. Пробыл у меня несколько часов и ушел.

– Куда?

– Ему нужно было уехать из города и спрятаться – так он сказал.

– Вы дали ему денег?

Она чуть не рассмеялась.

– Что вы! Откуда у меня в те времена взялись бы деньги? Нет, он ушел ни с чем, и больше я его не видела.

Илюшин подался вперед, пристально глядя на нее:

– Но он хотя бы выбрался из города? Ева, послушайте, это очень важно! Петя Дидовец остался жив?

Не может быть, чтобы они не договорились об условном знаке, подумал он, о зашифрованной весточке, о звонке с чужого телефона, в конце концов!

Ева отрицательно качнула головой:

– Я не знаю. Меня это не интересовало, если честно.

– Вы же помогли ему! – не удержался Бабкин. – Вам было все равно, что с ним потом случилось?

Она задумалась, пытаясь сформулировать ответ, и даже зашевелила губами, точно ребенок, повторяющий стихи к уроку.

– Я бы только помешала ему своим любопытством, – сказала она наконец. – Нашим жизням суждено было пересечься в одной точке и разойтись навсегда. Пятнадцатого июля мы миновали эту точку.

Илюшин внутренне поморщился. Он почему-то не ожидал от этой женщины высокопарных пошлостей.

– Простите, где можно умыться?

Бабкин вопросительно взглянул на него, но Макар махнул рукой: все в порядке.

В ванной он открыл кран с холодной водой и сначала просто смотрел, как она течет. «Черт знает что такое, – подумал он, – отчего я так устал?» Точку они миновали! Никого по большому счету не интересуют пропавшие Дидовец и Белоусов – ни своих учителей, ни бывших подружек; только тощий рыночный проходимец вспоминает о них с благодарностью и, кажется, любовью. Ах да, и Шаповалов. Но с Шаповаловым особый случай…

Он умылся, вытер лицо своим платком и лишь теперь заметил, что комната выглядит странно пустой, – во всяком случае, для дома, где хозяйничает женщина. Ни косметики, ни тюбиков с кремами, кроме одного-единственного, для рук. Из любопытства Макар открыл настенный шкафчик. Мыло, средства для мытья сантехники, годовой запас мочалок и краска для волос. Все.

В другое время он охотно занял бы себя умственной игрой, определяя характер женщины, никогда не красящей ресниц и не ухаживающей за кожей, но Ева Полетова ему осточертела. Он не хотел о ней думать – как и она не желала думать о Пете Дидовце.

«Ее не в чем упрекнуть», – сказал он сам себе. И сам себе ответил: «Я и не упрекаю. Просто хочу уйти отсюда».

Глава 13

Сыщики

1

После возвращения из Петербурга Макара не оставляло неприятное чувство, какое настигает иногда человека, ушедшего надолго из дома и вдруг ощутившего, что он забыл важную вещь. Билеты? Паспорт? Ключи от квартиры? Несчастный роется в сумке, однако все на месте. Свербящее чувство не исчезает. Деньги? Проездной? В конце концов он мысленно возвращается в покинутую квартиру. Включенный утюг? Каша на плите? Мучиться ему весь день, если только не перебьют эту тревогу другие.

Илюшин раз за разом перебирал все, сказанное Шаповаловым, но ничего не находил. Что-то мелькнуло в поле его зрения, на периферии, и исчезло, – так стекловидный червячок, дрейфующий в глазу, уплывает вместе с перемещением взгляда.

В конце концов он решил пока отложить Шаповалова в сторону.

Они еще раз встретились с Прониным. Сергей надеялся, что Коля вспомнит что-нибудь о побеге трех друзей. Отголоски нападения на инкассаторов долго не затихали; в этом эхе можно было уловить слово, которое помогло бы им.

Коля встретил их строгий, собранный, в чисто отмытой квартире. Бабкин задал себе вопрос, надолго ли изменило парня известие о смерти Белоусова.

Как ни старался, тот смог вспомнить лишь одно: пятнадцатого числа неподалеку от его двора угнали «Ауди». Машина была старая, битая-перебитая. «Вообще-то на такую Мансуров не должен был позариться, – сказал Пронин. – Но я уверен, что это он. Месяца за четыре до этого я показывал ему, как обращаться именно с «Ауди». Там своя специфика… Ну, не важно. Больше я про эту тачку не слышал».

2

Илюшин, поговорив с Прониным, вышел из подъезда его дома в задумчивости. Рядом Бабкин рассуждал о том, что машина, очевидно, нужна была Мансурову, чтобы уехать из города, но голос его звучал будто в отдалении. Макар мысленно входил в подъезд, оборачивался вслед девушке с ободком в виде кошачьих ушек, задерживал взгляд на ножках в полосатых гольфах… Девушка, девушка… Очаровательная была девушка, сказал себе Илюшин, не обращая внимания на Бабкина, сердито интересующегося, слушают ли его вообще или он тут напрасно распинается.

«Девушка!» – выстрелило в голове.

«У нее волосы необычного оттенка, – сказал Шаповалов. – Как зола».

Червяк, превратившись в рыбку, выплыл из-под лодки и приветственно махнул хвостом. Илюшин стремительно сопоставлял факты.

Раненый Петя Дидовец бросился за помощью к девушке, в которую был влюблен. Она перевязала ему рану («Ее отец, ветеринарный врач, лечил моего кота», – прозвучал четкий голос завуча), Петя ушел, и больше она о нем ничего не слышала.

«Всадила шпильку этому дегенерату в щеку», – сказал Шаповалов.

«Нашим жизням суждено было пересечься в одной точке и разойтись навсегда», – сказала Ева.

Его тогда резанула эта фраза, и не зря: она противоречила всему, что он о ней знал, и рассказ Шаповалова это только подтвердил. Ева Полетова, которую знали в школе; Ева Полетова, о которой рассказывал Шаповалов; в конце концов, та Ева Полетова, которую они с Бабкиным видели собственными глазами, не могла, не должна была нести эту пафосную чушь.

Именно этим и была ее фраза. Чушью.

Мужские часы на руке – подарок Пети Дидовца…

Но главное – краска для волос! Краска в доме, где хозяйка – молодая женщина, у которой грива цвета золы, редчайший пепельный оттенок.

Которая не красит волосы и никогда не красила.

Илюшин повернулся к Бабкину:

– Серега, нам срочно нужно к Полетовой. Ты колесо заменил?

– А на чем, по-твоему, мы сюда приехали? – взвился тот. – На моем горбу? Вон она, под деревьями. Поехали.

3

Яблоки падали с яблони-китайки и приглушенно барабанили по траве. Илюшин легко взбежал на крыльцо, позвонил.

Им открыл мужчина – тот самый, который появлялся во время разговора с Евой. При виде сыщиков он отступил на шаг назад, в полумрак длинного коридора.

– Здравствуйте! – жизнерадостно сказал Илюшин. – Вы-то нам и нужны!

Он без разрешения вошел в дом, и они двинулись странным паровозиком: хозяин пятился, пока не оказался в большой комнате, а на него неумолимо надвигались Макар и Бабкин.

– Что вы хотите? – выдавил мужчина.

– Знаете, я примерно раз в три месяца признаю, что я идиот, – по-прежнему радостно сказал Макар. Бабкин за его спиной буркнул, что это в три раза реже, чем стоило бы. – Я был идиотом и в этот раз. Но надо отдать вам должное – вы постарались на славу, чтобы провести всех вокруг!

– Я не понимаю, о чем вы говорите…

– Девочка, перевязавшая раненого товарища, – это очень трогательно! Но кто-то должен был помочь Пете Дидовцу, и если он не обращался в больницу, это мог сделать только один человек – отец Полетовой. Он ветеринар, у него дома есть перевязочные материалы. Ева сказала неправду. Зачем, спрашивается, если все это дела давно минувших дней? Если она не поддерживает отношений со сбежавшим Дидовцом? И еще: если их пути разошлись, как нам красиво объяснили, зачем ваша жена носит на руке мужские часы, подарок влюбленного юноши?

Мужчина не отрывал от него затравленного взгляда.

Илюшин наклонил голову.

– Рост оценил?

– Отличный рост, – согласился Бабкин. – Был у меня один знакомец, который за год махнул сантиметров на десять. В школе дышал мне в плечо, а потом встречаю – он мне в рожу лыбится. Зубы я ему тогда вышиб, помню… Но это к делу не относится.

– Десять сантиметров – это мало, – веско сказал Макар и улыбнулся опешившему хозяину. – Тут все пятнадцать. Петя Дидовец бежит из города и где-то пережидает самые опасные времена. У меня есть одна мысль насчет того, у кого он укрылся, я потом ею поделюсь – не забудьте напомнить. Но в Щедровске у Пети осталась любимая девушка. Он не хочет жить в другом месте. И что делает в конце концов наш умный ловкий Дидовец?

Мужчина молчал.

– Правильно, – одобрительно кивнул Макар. – Он возвращается в город. Но бежал из него толстый испуганный семнадцатилетний юноша – детское лицо, пухлые щеки, кудрявые русые волосы. А вернулся взрослый мужчина. Дайте подумать… На это преображение вам понадобилось, наверное, лет пять, а то и шесть. И вот Петя Дидовец сбрасывает двадцать килограммов, качается в зале, набирает мышечную массу, немного меняет форму бровей, отращивает бороду, стрижет и красит волосы. Позвольте выразить вам свое уважение, Петр! Вы отлично поработали над собой! Кстати, вы видели Невилла Долгопупса?

Дидовец побледнел и отступил к стене.

– Макар, что ты несешь? – поинтересовался сзади Бабкин.

– Ну, как же! – удивленно обернулся к нему Илюшин. – Невилл Долгопупс, толстый неуклюжий ученик из Хогвартса, друг Гарри Поттера! Хоть Роулинг-то вы все читали, я надеюсь? Когда будет минутка-другая, Петр, найдите в сети снимки актера, который играл Невилла. Вряд ли кто-то мог предсказать, что из милого пухлика через каких-то десять лет получится то, что получилось. Обязательно поищите, я настаиваю!

– Пошли вон! – выдавил Дидовец.

– Позже, – пообещал Макар. – Пожалуйста, ответьте на несколько вопросов для начала…

Справа раздался короткий сухой хруст, какой бывает, если сломать с усилием толстую ветку.

Чутье подсказало Бабкину, что голову ему лучше повернуть очень медленно, и так он и сделал.

В дверях застыла Ева Полетова. В руках у нее была прекрасно знакомая ему «тулка» – двуствольное охотничье ружье-переломка. «ТОЗ-БМ», – сказал внутренний голос размеренно, словно читал новости, – огромная убойная сила, высокая кучность на дальних дистанциях; подходит для охоты на крупного зверя».

Сергей непроизвольно отметил, что женщина отлично стоит. Ноги на ширине плеч, тело слегка наклонено вперед, чтобы уменьшить силу отдачи; когда он подвинулся, Ева повернулась за ним следом всем корпусом. Ладонь, лежащая на цевье, не дрожала, и оружие она держала как опытный охотник.

– Петя, собирайся, – приказала она.

– Здесь какое-то недоразумение… – мягко начал Илюшин, но два черных металлических дула взглянули на него, и он осекся.

Сергей никогда не питал иллюзий, что его друга можно заткнуть, угрожая ему ружьем. Если Макар замолчал, значит, дело плохо.

– Ева… – начал человек, которого в прошлом звали Петей Дидовцом.

Она сумела ласково улыбнуться ему, не отводя прицела от сыщиков.

– Милый, переоденься, пожалуйста. Нам с тобой пора.

Интуиция у Сергея Бабкина не могла сравниться с феноменальным чутьем Макара, но в этот момент оба подумали об одном: «Как только он уйдет, она нас прикончит».

4

Ева смотрела на шпионов. Она в любую секунду готова была выстрелить, мысленно она уже покончила с обоими и теперь строила маршрут побега. После убийства у них будет не больше часа, даже если она скажет соседям, что они с мужем стреляли по воронам; значит, в сумку только деньги, паспорта, Петины лекарства и бутылку воды – чтобы не мелькать в магазинах, там везде камеры. До автобусной станции дойти пешком, затем поймать частника – и ехать в Москву через Владимир, меняя по дороге машины в больших населенных пунктах. Пока их хватятся, они уже будут в столице. Там живет отцовская знакомая, она даст им приют на пару дней. Люди могут забыть тех, кто оказал им услугу, но они никогда не забудут того, кто вылечил их собаку.

Ева продолжала мысленно прокладывать дальнейший путь, но в ее математически четкий анализ ситуации неожиданно вмешался неучтенный фактор. Он заключался в скользящем шаге, который больше напоминал ход волны, чем движение человека. Огромный бугай, молчаливый урод с мрачной мордой, который пугал Еву до оторопи, вдруг перетек – она не могла подобрать иного слова, – перетек вперед плавно и вместе с тем стремительно и встал перед вторым, сероглазым, загородив его своей тушей, выступив живым барьером между ним и дулом ружья.

Этот шаг отчего-то сбил все ее расчеты. Палец Евы лежал на спусковом крючке, она готова была нажать – и медлила.

– Обалдел? – гневно спросил сзади сероглазый.

Он попытался обойти своего приятеля. В этом было не больше смысла, чем в попытке обогнуть движущийся поезд.

– Стой где стоишь, – прорычал урод. Он буравил Еву черными, глубоко посажеными глазами, но обращался к товарищу.

В эту секунду случилась вторая неприятность: он перестал казаться ей уродом. До этого момента оба были не более чем убийцами, кем-то вроде двуногих роботов, пущенных по их с Петей следам. Одним шагом тяжеловес перевел себя из лишенного души механизма в человека. Ева ясно видела: как и положено роботу, он не боится ни ее, ни ее ружья; но ему было до смерти страшно за этого, второго.

– Ева, их можно просто связать, – тихо сказал муж.

Она помотала головой:

– Они освободятся и снова пойдут за нами. Ты должен понимать это лучше меня.

– Хорошо, тогда подвал. Мы запрем их, оставим воду, позвоним через три дня соседям, чтобы выпустили…

– Ты сам говорил мне, что его не остановишь. Если он чего-то хочет, он этого добивается.

– Минуточку, – вдруг подал голос младший из-за плеча великана. Брови у него медленно поехали вверх. – Вы за кого нас, собственно, принимаете? Вы думаете, что мы – от Мансурова?

Петя вздрогнул, а Ева крепче сжала ствол.

– Ни о чем они не думают, – зло сказал тяжеловес. – На голом страхе положат нас тут с тобой, как морских свинок, и подрапают на Кавказ. Дай бог, чтобы от ужаса еще в кого-нибудь по пути не пальнули.

Это снова было неправильно. Без двух минут мертвый человек не должен так отвечать людям, которые держат его на прицеле.

– Боюсь, вы совершаете непоправимую ошибку, – с вежливостью, показавшейся Еве издевательской, сказал парень. Она нахмурилась, но Петя предостерегающе тронул ее за плечо. – Мы не только не представляем интересы господина Мансурова, но в некотором роде действуем вопреки им. Основная наша задача – это отыскать в его прошлом факты, которые позволили бы объяснить некоторые факты из настоящего.

– Отыскать факты, чтобы объяснить факты? – В голосе Евы прозвучала насмешка.

– Именно в этом преимущественно и заключается наша работа, – кротко ответил парень.

– Кто вы такие? – вмешался муж.

– Я уже рассказывал. Мы частные детективы, ищем Максима Белоусова по просьбе его сестры, Натальи. В ваш дом нас привели две причины. Первая заключается в том, что мы поняли, где скрывается Петя Дидовец. – Он ухитрился как-то высунуться из-за плеча напарника и даже отвесить Пете легкий поклон. – Вас, Ева, в первую очередь выдали часы, а во вторую – попытка нас обмануть. Видите ли, существуют фразы-маркеры, по которым можно безошибочно определить, что говорящий лжет, вернее, не столько сами фразы, сколько стилистика речи.

Ева поймала себя на том, что слушает с большим вниманием.

– Между прочим, у О. Генри есть отличный рассказ на схожую тему, – сказал парень. – О редакторе и писателе. Формально он о другом, однако если присмотреться, можно обнаружить пересечения с нашим случаем…

– Как вас зовут? – перебил Дидовец.

– Его зовут Хрензаткнешь, – с совершенно неуместным злорадством пробасил бугай.

– Как тебе не стыдно, – укоризненно сказал парень.

– Не хочу грешить против истины. Если ты оседлал О. Генри, нам кранты.

Парень сморщил нос.

– Меня зовут Макар Илюшин. Можно нам присесть? Я, признаться, немного устал прятаться под мышкой у Сергея, а добром он меня отсюда не выпустит.

– Нет, – отрезала Ева.

Илюшин вздохнул.

– Итак, во-первых, вы использовали выражения, противоречащие вашему складу характера. Разработчик в области квантовых технологий не станет бросаться цитатами из статусов Вконтакте. Не совсем корректный пример, я примешал профессию, но так, мне кажется, получается доходчивее. Я пытаюсь проиллюстрировать свою мысль о том, что некоторым типажам органически чужда определенная стилистика. Скажем, вы не материтесь и не читаете стихов Асадова. Впрочем, никаких не читаете. Если бы я услышал от вас Мандельштама, я бы решил, что вас заставил их выучить муж.

Дидовец смущенно засопел.

– Насчет часов нужно объяснять? – спросил сыщик. – Редкая женщина, выйдя замуж, будет носить подарок юноши, который был в нее влюблен. У вас броская модель. Я нашел ее на сайте производителя и выяснил, что как раз в две тысячи шестом эти часы сняли с производства. Вряд ли вы стали бы выбрасывать те, что подарил вам Петр, а потом с рук покупать точно такие же.

Разумеется, Ева их носила. У нее не было обручального кольца – она терпеть не могла, когда что-то стискивало пальцы, – и кольцо заменили часы. Она знала, что выйдет замуж за Петю, с той минуты, как он вручил их ей. Он видел ее, видел ее настоящую; это было ясно по его подарку.

На первую годовщину их брака он принес ей немецкий охотничий нож. На вторую – шуруповерт. Оба инструмента были больше, чем предметами, – они были сигналами: «Я знаю, кто ты, я люблю тебя такой».

– Вы сказали, в наш дом вас привели две причины, – напомнила Ева. – Какая вторая?

– Мы нашли Максима Белоусова.

Петя коротко ахнул и сделал шаг вперед:

– Где?! Где вы его нашли?

– На берегу Малого озера. Он был закопан не слишком глубоко. Наверное, тот, кто хоронил его, торопился или устал.

Петя опустился на стул и обхватил голову.

– Вы правы, – хрипло сказал он, не отнимая ладоней от лица. – Он устал и торопился. Мне нужно было самому догадаться, где он оставит Макса… Я почему-то думал про лес. А он, значит, увез его к озеру…

– Давайте мы уже по-человечески поговорим, – попросил бугай.

Ева кивнула и опустила ружье.

5

Четверо сидели за круглым столом, на котором бутылка кваса, горсть карамелек и ананас образовывали странную, но законченную композицию. Ананас жил здесь и раньше, дозревая на солнце, квас принес Петя, а карамельки вытащил из кармана бугай, – возможно, подумала Ева, это его аналог трубки мира. Она знала, что он курит, чувствовала по слабому запаху от футболки.

Он не попросил у нее разрешения достать сигареты. Вместо этого молча выгрузил на стол пригоршню конфет.

Илюшин сказал, что они узнали о плане троих юнцов ограбить воров, о том, что из него ничего не вышло, и о том, что их троих подрядили на ограбление инкассаторов.

– Вас, Петр, ранили, – сказал он, – а Белоусова убили, но при каких обстоятельствах это произошло? Как вообще все случилось? Здесь какая-то темная запутанная история. Два трупа возле «Королевского банка» – кто они?

«И в конце концов, где деньги?» – про себя добавил Сергей.

Петя глубоко вздохнул.

Только последний год ему перестала сниться улица Гагарина, летнее утро и они трое, подъезжающие к банку на старой «девятке», угнанной для них Прониным. Самые дрянные кошмары были те, где рядом с ним на пассажирском сиденье почему-то была Ева, улыбалась ему, а он никак не мог предотвратить то, что должно было случиться. Иногда это была мать, совсем молодая, из его детских воспоминаний, а иногда – незнакомый человек, случайный прохожий. Петя пытался выталкивать их из машины, кричал, требовал от водителя остановиться, сам выпрыгивал на полном ходу, – бесконечный день сурка, только весна все не приходила: даже выбросив жену на асфальт, он все равно видел, как медленная звенящая пуля входит ей в грудь.

– Значит, он увез его на озеро, – повторил он.

– Петя, расскажите, пожалуйста, с самого начала, – попросил Илюшин.

Дидовец усмехнулся:

– Начну с того, чего я не знаю и не узнаю, наверное, никогда. Кто-то нас подставил. Когда мы пришли за кассой, нас повязали быстрее, чем кто-либо успел пискнуть.

Он тогда так перепугался, что одеревенел и не мог идти. К счастью, его ударили сзади и поволокли под руки, а потом бросили на пол перед Рябым. К счастью – потому что если бы ему пришлось передвигать ноги, он бы обмочился.

А ведь в изложении Мансурова все выглядело просто. Они должны были войти, пошуметь, помахать стволами, взять деньги и сбежать. Но когда они втроем оказались внутри, там было темно. Окна были плотно закрыты ставнями, а они, идиоты, даже не заметили этого снаружи. Человек, за которым они вломились в дверь, растворился в темноте, а их ослепили фонарями, ударили сзади и грубо скрутили. Когда зажегся свет, на них смотрели, ухмыляясь, братки – человек двенадцать, а то и больше, все до единого вооружены, но не стволами, а ножами. Даже в том состоянии Петя сообразил: это для того, чтобы случайно не перестреляли друг друга в темноте. Длиннобородый старенький «кассир» сидел в углу и чистил над тазом картошку. Отчего-то эта картошка поразила Петю больше всего: он понял, что старикан не прерывал своей работы и в темноте.

– Предателем мог быть только кто-то из своих. Мы должны были идти вчетвером…

– Вот как! Кто четвертый?

– Был один парнишка, – уклончиво ответил Петр. Он не хотел без необходимости закладывать Пронина. – Но в назначенное время он не пришел, а потом сказал, что его избил сосед, у которого он занял денег и не вернул в срок. Он и в самом деле был весь в синяках, стонал и охал – уже потом, когда Мансуров пришел выяснить, что случилось.

– У вас что, не было мобильников? – заподозрил Сергей.

Дидовец усмехнулся.

– Слушайте, у нас не всегда были деньги на гречку с маслом, а вы говорите про сотовый. Были телефоны: стационарные, в квартирах, – тех, где не отключили связь за неуплату. Моей тетке, например, отключили, она та еще сквалыжница, вечно экономила на чем можно. Телефоны-автоматы кое-где работали, но в то утро мы не нашли действующий, а время поджимало.

– На роль крысы, между прочим, отлично подходит этот ваш четвертый, – пробормотал Сергей себе под нос, но Дидовец его услышал.

– Понимаю, что мои слова прозвучат глупо, но мне казалось тогда, что не он. Я вижу, многое указывает на него…

– Почти все, если честно.

– …но я ему верю, – твердо закончил Петр. – Да и сосед подтвердил, что действительно хорошенько отделал его в то утро. На чем я остановился? А, да. Нас троих поставили на колени перед Мишей Рябовым, или, как его все звали, Рябым. Я даже не запомнил его лица и не могу сказать, был ли он в самом деле рябым, в памяти осталась только одна деталь: у него бородка была как у Троцкого и с прозеленью. А может, свет так падал. Мне стало до того смешно при виде этой бородки, что я чуть не захохотал в голос и пришлось прикусить себе щеку до крови, чтобы удержаться. Когда Мансуров свалил все на Королева, в смысле, организацию нашего предприятия, Рябой сказал, что отправит нас на ограбление. Он все время посмеивался, я не мог понять, где он говорит серьезно, а где шутит, но я вообще не очень хорошо осознавал, что происходит. Белоусова здорово огрели по затылку, он не проронил ни слова, потому что, как выяснилось позже, его мутило и он страшно боялся, что его стошнит прямо перед этим людоедом. А я просто струсил. Из нас всех соображал только Мансуров. Он и вел переговоры, если это можно так назвать.

– Какие были условия? – спросил Макар.

Дидовец вдруг засмеялся.

– Знаете, я сейчас подумал, что у Рябова и Мансурова было кое-что общее: оба, каждый в свое время, представили дело так, будто нас ждет летняя прогулка по парку Тюильри. И это звучало убедительно, вот что невероятно! Рябов сказал, что инкассаторы в доле, сопротивления можно не ждать. Наша задача была – подъехать, изъять сумки и смыться. Вы будете смеяться, но нам даже выдали оружие: игрушечные черные револьверы с пистонами времен СССР. Мансуров тогда сказал: спасибо, что не деревянные.

– Вам пригрозили, что если вы сбежите, расправятся с вашими семьями? – спросил Бабкин.

– Конечно, – спокойно ответил Петр. – Он пообещал: вас все равно найдут, а ваших близких вырежут по одному. Ну, кое у кого из нас и семьи-то не было, но Мансуров первый сказал, что бежать бессмысленно: поймают. Чтобы мы не выкинули каких-нибудь фокусов, к нам приставили кого-то вроде охранников…

– …Бориса Губанова и Андрея Ковригу, – медленно сказал Бабкин. Ему не нужно было заглядывать в блокнот, чтобы вспомнить фамилии двоих застреленных грабителей.

– На самом деле их было трое, – поправил Дидовец. – Третий – брат Губанова, Олег. Я их не различал, в смысле, не братьев, а всех троих, потому что это были не люди, а какие-то… – Он развел руками. – Кого ни назови, хоть зверей, хоть гоблинов, будет безосновательным оскорблением для тех и для других. Я раньше даже не встречал подобных людей, бог миловал.

– Душегубы, – тихо подсказала Ева.

– Наверное, так. Душегубы. Они присматривали за нами: изредка я замечал то одного, то другого, они околачивались возле моего дома. Третий первое время шлялся по пятам за Белоусовым, а потом исчез с горизонта. То ли запил, то ли нашел занятие поувлекательнее. У него, по-моему, была легкая степень умственной отсталости. Кроме слежки, Миша Рябов возложил на них еще одну функцию. В день нападения они должны были выступить в качестве заградотряда.

– Не дать вам разбежаться и отступить! – понял Бабкин.

– В первую очередь не позволить нам сбежать с деньгами. Мы должны были, забрав сумку у инкассаторов, передать ее этим троим и уехать. «После этого, – объявил Рябов, – можете считать себя свободными людьми». Мансуров, когда нас отпустили, сказал, что свободными людьми мы пробудем максимум сутки, а потом станем свободными трупами.

Дидовец покатал между ладоней карамельку в обертке, как будто лепил снежок.

– В том, что случилось после, есть и моя вина, – сказал он наконец. – Я ведь с самого начала догадывался, что у него есть план.

6

Открыто о своем плане Мансуров заговорил единственный раз.

Тем вечером они снова, как в детстве, обосновались на трубах теплоцентрали. Если жутковатые соглядатаи и бродили где-то неподалеку, их не было видно.

– Эти трое похожи на зомби, – вдруг сказал Белоусов. – Вы не замечали? У них глаза мертвые. И постоянно хотят жрать. Кладут в себя еду, как в сундук, но не жуют! Даже не глотают. Она у них сама проваливается в живот, точно отбросы по мусоропроводу.

Мансуров посмотрел на него с беспокойством. Из них троих от Макса меньше всего можно было ожидать подобных фантазий.

– Как вы думаете, сколько денег в сумке? – спросил он.

В ту минуту Дидовец решил, что Антон просто меняет тему, хочет увести разговор в сторону.

– Два миллиона, – нерешительно сказал он. – Может, три!

Мансуров тихонько засмеялся.

– Эх, Петька, Петька… Постой – или ты считаешь в долларах?

– Что, больше двух миллионов? – встрепенулся Белоусов. – Это ж дофига!

– А я о чем? – Антон выбил ладонями по трубе барабанную дробь. Он наклонился вперед и с небрежным видом сказал: – Нам бы эти деньги пригодились больше, чем Рябому…

Повисла пауза. Петя взглянул на Мансурова, и то, что он увидел, ему не понравилось.

Антон был весел. Напускной ли была его радость или искренней, она выглядела почти зловеще. До даты, назначенной Рябовым, оставалось пять дней. Петя ощущал себя в лодчонке, которую несет к водопаду; единственное, что он мог, – положиться на судьбу и молиться о спасении. Белоусов вцепился в надежду, что Рябов сдержит обещание. «Он ведь его дал при свидетелях», – повторял Макс, и у Пети не хватало жестокости сказать ему, что для Миши посулить оставить их в живых – то же самое, что пастуху поклясться перед овцами, что не зарежет их к празднику. Сам он ясно понимал: для старого вора они не люди, а расходный материал.

А Мансуров напевал жизнерадостный мотивчик, и в глазах у него, когда он взглядывал на Петьку и Макса, что-то такое мелькало… Дидовец предпочитал не присматриваться. Для себя он объяснил странную бодрость Антона тем, что тот наслаждается опасностью. В нем всегда бесстрашие было выкручено до максимума, до той точки, где оно сливается с адреналиновой зависимостью.

– Еще бы не пригодились! – рассудительно сказал Белоусов. – Мы бы с отцом жилплощадь расширили, жмемся в своей лачуге, как щенки в коробке.

Антон с жалостью рассмеялся:

– Черт, Макс, там столько бабла! Хватит, чтобы забабахать новую домину, а не просто расширять вашу конуру! Сечешь?

Белоусов посмотрел на него с недоумением:

– Зачем мне это, Антон? От того, что я нафантазирую, коттедж у меня не появится.

– Как знать, как знать…

– Загадочный ты сегодня.

Дидовец, весь разговор нервно кусавший губы, решил пойти напролом.

– Антон, мы не можем присвоить деньги себе, если ты к этому ведешь. У нас родные.

– У тебя не родные, а недоразумение, – парировал Мансуров. – До твоей матери не доберутся, она у черта на куличках, а тетку твою не жалко.

Петька набычился.

– Нельзя за здорово живешь невинного человека подставлять перед этим рябым вурдалаком! Тетка тут вообще не при делах. Но допустим! Понятно, что тебе на нее начхать. А с его семьей, – он кивнул на Макса, – что предлагаешь делать? Наташу и дядю Сережу тебе не жалко?

– Мы можем все устроить так, что они исчезнут. – Мансуров понизил голос, смотрел не мигая. – Их не найдут. Россия большая, всю ее обыскать у Рябова людей не хватит.

Неожиданно для себя Дидовец ощутил, что его захлестывает безграничное презрение.

– Ты три года ходишь в дом к дяде Сереже, – брезгливо сказал он. – А ничего о нем не понял. Думаешь, он согласится, чтобы его выдернули из его жизни, как репку из грядки? Заставили уехать черт знает куда? Согласится бросить все, прятаться, дрожать за свою жизнь?

– А это смотря какие аргументы ему привести, – веско сказал Мансуров.

Белоусов, переводивший недоуменный взгляд с одного на другого, наконец вмешался:

– Стойте! Вы что, обсуждаете, как свалить с деньгами?

– Нет, – сказал Петя.

– Допустим, – пожал плечами Мансуров.

– Здесь нечего обсуждать, – очень спокойно и просто сказал Белоусов, и Петя сразу же успокоился. Мансуров мог держать в голове тысячу идей, но реализовывал он лишь те, которые поддерживал Макс. Если он сказал «нет», значит, на затее поставлен жирный крест.

7

– Я ошибся, – сказал Петр, не глядя на Илюшина с Бабкиным. – Понимаете, Антон всегда прислушивался к Белоусову. Макс – единственный человек в мире, который имел на него влияние! Но я чудовищно недооценил самонадеянность Мансурова. Антон задумал осчастливить нас принудительно. Нет, не нас, конечно, – исправился он. – Только Макса. На меня ему с самого начала было наплевать.

8

Сумерки.

Хорошее время.

Антон Мансуров видел в сумерках так же хорошо, как днем. В детдоме он нарастил вокруг этой способности целый миф о своем происхождении от ниндзя и развлекался, пугая малышню страшными историями. За пределами детдома он ее скрывал.

Чем меньше о тебе знает враг, тем лучше.

А город был врагом.

Мансуров давно догадался, что Щедровск создан только для взрослых. К детям город был враждебен. Здесь на детских площадках днем пили пиво, а вечерами водку; здесь в парках бродили под сенью кленов не мамы с колясками, а гопники с кастетами; здесь взрослые рассматривали более-менее подросшего ребенка как помеху, как источник шума, мусора и проблем.

Щедровск словно подталкивал: «Вырастай, поскорее вырастай! Мелким ты мне не нужен: я тебе прожую и выплюну».

Из этого маленького города получилось большое чудовище, безостановочно молотящее челюстями.

Пожалуй, Антону это было по душе.

Невидимый в темноте, он следовал за высокой фигурой, которая двигалась по другой стороне улицы, старательно огибая столбы с подпоркой в форме буквы «А», – чтобы не пройти под «цыганскими воротами», не сглазить удачу. Мансуров беззвучно посмеивался, глядя, как суеверный Макс выискивает тропинку то справа, то слева от подпорки, ломится через кусты и сплевывает через плечо, оставив «ворота» за спиной.

Если бы кто-то сказал Антону, что он провожает своего друга поздними вечерами, как влюбленный болван – девчонку, Мансуров двинул бы ему в морду. Он знал, что делает. Макс – отличный парень, но он не защитит самого себя от той шушеры, которая последнюю неделю расползается по этому району, как парша по больной собаке. Своим звериным чутьем Антон улавливал изменения – по силе ветра, по разносящемуся в воздухе запаху; этот запах говорил, что на улицах в эти дни небезопасно.

Но Белоусов уперся как баран. «Хочу побродить один». И так уже который день! Они вываливались из спортивной школы вчетвером, хлопали друг друга по плечам, шутливо тыкали Дидовца в пузо, гоготали, выкуривали по сигаретке, а потом расходились.

Точнее, расходились двое: Дидовец с Шаповаловым. А Мансуров следовал за другом, точно тень.

Конечно, он мог бы чистосердечно поговорить с ним. Объяснить, что шакалы не станут разбираться, кто такой Макс Белоусов, и навыки вольной борьбы не спасут его ни от заточки, ни от куска арматуры. Три дня назад из реки вытащили труп молодого мужчины, раздетого донага и с проломленным черепом. Было у него с собой что-нибудь ценное? Ну да. Тридцать два рубля, с которыми вечером жена отправила его в продуктовый за пакетом молока, чтобы сварить наутро детям овсянку.

Да, да! Можно было бы поговорить, объяснить, предупредить! Макс не стал бы возражать.

Однако его гордость была бы уязвлена. Меньше всего Антон хотел, чтобы его друг чувствовал себя задетым. В отношении Белоусова он проявлял, сам того не подозревая, необыкновенную деликатность; вот и с вечерними провожаниями он решил так: «Я затыкаю тряпкой щель, из которой лезут мои собственные страхи, а Макс тут ни при чем. Он не должен платить за это самоуважением».

Белоусов сошел с привычного пути в проулок. Это было странно, и Мансуров нахмурился, ускорил шаг.

Когда вдалеке показался желтый циклопий глаз киоска, где продавали сигареты блоками и паленую водку, он понял, что Макс всего лишь свернул за шоколадным батончиком. Он не мог прожить без сладостей и трех дней.

Площадь возле киоска была, по молчаливому соглашению, местом более-менее безопасным, как единственный спуск к озеру в саванне во время засухи, когда хищные звери не нападают на травоядных. Так, во всяком случае, говорилось в книжке, которую воспитательница в детдоме читала им когда-то перед сном. Мансуров не слишком в это верил. Тот, у кого есть когти, всегда пустит их в дело. Это вопрос не доброй воли, а инстинкта.

Он встал за деревом и приготовился провожать Макса обратно.

Но из-за угла вывернула фигура в толстовке, с накинутым на голову капюшоном.

Антон дернулся было, но услышал смех и знакомый голос.

– Макс! Давно не виделись!

«Шаповалов!»

– Ага, целых двадцать минут. А ты чего здесь?

– Мать попросила сгонять за сигаретами.

Илья расплатился с продавщицей, погремел мелочью.

– Хорошо, что я тебя встретил. Есть время? Пойдем, надо поговорить.

– Могли бы и после тренировки перетереть, – со смешком сказал Белоусов.

– Да я как-то был не готов, – уклончиво ответил Илья.

Они пересекли площадь, нырнули в черную дыру – отверстие в заборе, которым был обнесен детский сад, и сразу потерялись среди деревьев. Антон не беспокоился. Он обошел здание, открыл калитку, на которую только для вида вешали ржавый замок, и пошел на звук тихих голосов.

«Илья, Илья… Что ты задумал?»

От Шаповалова можно ждать неприятностей. Для Антона не составляло труда прочесть мысли и намерения хоть Макса, хоть Дидовца, хоть Пронина, который счастливым щенком крутился у них под ногами. Люди, в общем-то, устроены несложно, а главное, до смешного похожи друг на друга. (Мансуров считал это основным доказательством отсутствия Бога. Ведь если бы Он был, неужели бы Он не позаботился о том, чтобы хоть немного разнообразить человечество? Скучно же играть одними и теми же детальками конструктора!)

С Ильей так не получалось. Антон обрадовался, когда по мелким признакам понял, что тот всерьез запал на сестру Макса: появилась хоть какая-то ясность! Если знаешь болевые точки противника – побеждаешь. Знаешь болевые точки друга – держишь его под контролем.

Контроль – это важно. Без контроля все рассыпается в прах.

Самое смешное, что Наташа в последнее время краснела, когда он, Мансуров, шутил с ней, или просил передать хлеб, или говорил, что в новом платье она похожа на ангела с новогодней елки. Ангелов на новогодних елках Антон не видал ни разу, но знал, что это именно то, что нужно сказать. Он не лгал, не притворялся – всего лишь хотел, чтобы девчонке было приятно. Наташа, некоторым образом, была неотъемлемой частью Макса; не очень значительной, но все-таки частью: как палец или ухо.

Антон подкрался к летней веранде, откуда доносились голоса. Окончательно стемнело, и лишь нарисованные на дощатой стене круглые рыбы значительно белели в сумраке.

– …не мое дело. С другой стороны, молчать я тоже не могу.

Шаповалов. Голос удрученный.

– У нас с тобой с год назад зашел разговор о будущем…

– Было дело, – отозвался Белоусов. – В мае, как сейчас помню. Отчего-то весной на такие темы особенно пробивает. Ты сказал, что будущее похоже на олимпийские состязания по… как его, черт… а, бобслей! По бобслею. Летишь по извилистой трубе, набирая скорость, и видишь перед собой только короткий отрезок трассы, а что за поворотом – неизвестно. Я только не понял, почему именно бобслей, а не аквапарк? Там тоже горки.

– Пес его знает. Наверное, потому, что в аквапарке тепло. А мы с тобой, Макс, в России, значит, нужны примеры из зимних видов спорта, а еще лучше – что-нибудь экстремальное, типа купания в проруби или национальной забавы «втроем с горы на ржавом капоте».

Оба чему-то засмеялись. Антон почувствовал укол ревности – к их общему прошлому, к их воспоминаниям, в которых его не существовало.

– А ты тогда мне ответил, – продолжал Шаповалов, – что у тебя-то как раз все ясно. Закончишь институт, женишься, пойдут дети. Я даже помню, сколько детей: двое, мальчик и девочка, как у вас в семье. Начнешь зарабатывать, расширишь отцовский дом. Еще ты говорил, что надо бы уже сейчас про Наташину недвижимость подумать – я, помню, страшно удивился и восхитился твоей дальновидностью.

Белоусов промычал что-то невнятное.

– Выплюнь ты свою нугу!

– Тьфу! – Макс прокашлялся. – Да ну тебя. Какая еще предусмотрительность! Я просто от отца слыхал, что две женщины на одной кухне не уживаются! Заранее планировал…

– Вот именно. Ты заранее планировал. У тебя еще ни жены, ни кухни, а ты уже продумываешь, как всех совместить, чтобы никого не обидеть. Честно скажу: я над тобой тогда посмеялся…

– Помню!

– …а потом позавидовал, – закончил Илья. – Сильно позавидовал. У меня – тупые, за уши притянутые сравнения, а у тебя – долгосрочный план. Об этом я и хотел с тобой поговорить. Макс, ты своими руками все рушишь. На моих глазах. Сперва я думал, что у вас с Мансуровым просто дурацкие выходки, от нечего делать, а потом понял, что это просто начало, разгон на бобслейной трассе. Ты набираешь скорость, Макс. Ты сидишь в санях, которыми рулит Мансуров, но вынесет с трассы не его одного, а вас обоих.

В воздухе запахло дымком, и, прислушавшись, Мансуров разобрал, как Илья чиркает спичками о коробок. Он видел сквозь щели, как через равномерные промежутки времени темный прямоугольник веранды слабо освещается. Привычка жечь спички заменяла Шаповалову курение. Он прибегал к ней только в минуты сильного волнения.

– Я тебе не отец, чтобы читать нотации, но я твой друг, Макс. Ты это знаешь. Я всегда на твоей стороне. Рано или поздно ты сядешь, а то и еще что-нибудь похуже. Ты думал о том, каково придется тогда твоему отцу? Про Наташу я молчу. Ты как та лягушка в кастрюле, которая не замечала, что вода становится все горячее, и в конце концов сварилась. Вокруг тебя без пяти минут кипяток. Я хочу, чтобы ты из него выпрыгнул. – Он помолчал и очень серьезно добавил: – Если ты сам этого не сделаешь, я поговорю с дядей Сережей. Расскажу про «Газель» с грузом, про Баклана, про тачки, на которых вы гоняете по ночам, и про склад с техникой, к которому вы с Мансуровым примерялись.

Про «Газель»-то он откуда знает, неприятно удивился Антон. Тихо угнали, тихо передали умелым людям, которые толкнули все пластиковые окна за четыре дня, тихо получили свою долю. Кто-то стучит… Может, Пронин? А со складом – да, вышел облом. Он раньше думал, что усиление охраны – случайность, но теперь, после слов Шаповалова, не был в этом уверен.

– Бате меня заложишь? – недоверчиво спросил Макс.

– Ну, если ты сам притормозить не можешь, а мои уговоры на тебя не действуют, что мне остается? Смотреть, как ты калечишь себе жизнь? Извини, это не для меня. Что после этого нашей дружбе придет конец, это ясно, можешь не объяснять. Но зато твоей сестре не придется тебе передачки носить по средам. И тебе полезнее учиться в институте, а не детальки на станке шлифовать за колючей проволокой.

– Вот ты заботливый! – ехидно восхитился Белоусов.

– Какой есть.

Шаповалов не поддержал его насмешливый тон, и Макс тут же сдал назад:

– Ладно, Илюх, извини. Не хотел язвить.

– Да нормально все.

С минуту, не меньше, длилась тишина, не нарушаемая ничем, кроме ровного шума деревьев. Антон за стеной затаил дыхание, прижавшись ухом к одной из рыб.

Наконец Белоусов заговорил. Начал он медленно, выталкивая слова из себя по одному, словно им требовалось время, чтобы созреть.

– Трасса, говоришь, для бобслея. Я эти соревнования не смотрел. Пусть будет дорога. Раньше мне казалось, она для всех одна. Семья, дети, работа – как у бати! А если этого не вышло, значит, где-то свернул не туда. Ну, или беда случилась, как с моей мамой.

Антон заметил, что свет перестал вспыхивать. Шаповалов слушал с таким вниманием, что забыл про свои спички.

– Потом я сообразил, что это не дорога вовсе, а шахматная доска. Вот я, Максим Белоусов, – пешка. Могу сходить на клетку вперед. Могу прыгнуть через одну. Самая большая моя была мечта – чтобы я каждым ходом мог прыгать, хоть это и против правил. Допустим, не пристрой сделать к дому, а пристрой – и сразу мансарду! А? Каково! Или вот работу получить – чтобы сразу платили, как отцу! Смелая мечта, скажи?

– Мечта как мечта, – неохотно пробормотал Илья.

– Ты обвиняешь Мансурова, я знаю. – Голос Белоусова набрал уверенность, он говорил взвешенно, с глубокой внутренней силой, которой Антон от него не ожидал – он вообще, по правде говоря, не думал, что Макс размышляет о таких вещах. – Но это он показал мне, что на доске я могу быть не пешкой, а кем угодно: хоть королем, хоть ферзем. А потом… потом… – Макс вдруг коротко ликующе рассмеялся. – Потом я понял благодаря ему, что я вообще могу ходить в любую сторону. Понимаешь, Илья? Хоть вдоль, хоть поперек, хоть вверх, как самолет вертикального взлета. Я – не шахматная фигура. Мне все позволено.

Шаповалов воскликнул с отчаянием:

– Но ведь это не для тебя! Некоторые рождаются пешками… Дурацкое определение! Но все равно: некоторые рождаются и живут пешками, в этом нет ничего плохого. Соль земли! – Он обрадовался, подобрав точное выражение. – Соль земли же, Макс! Твой отец из таких. На его плечах стоит вся наша жизнь.

– А я не хочу, чтобы на моих плечах что-то стояло. Я летать хочу!

– Как фанера над Парижем – вот весь твой полет!

– Ну и пусть, – необидчиво согласился Белоусов. Антон слышал по голосу, что он улыбается, и легко мог представить растерянное лицо Шаповалова.

– А как же мы? – беспомощно спросил Илья.

На мгновение Мансурову показалось, что из-за этого дурацкого вопроса Белоусов сейчас возьмет все свои слова обратно.

Но в следующую секунду он услышал его голос.

– Ничего не изменилось же, Илья! Вот ты человек! Насочинял себе ерунды… Чего ты там нес? Типа, если донесешь бате, между нами и дружба кончится? – Максим добродушно рассмеялся. – Да хоть заяву в милицию накатай! Я все равно, когда снова капот у «шестерки» сниму, приду к тебе и Петьке, скажу: братва, пошли убьемся на горе. К кому еще-то!

– Иди в пень, – засмеялся Шаповалов.

– А помнишь, дерево перед нами выскочило?

– Забудешь его, как же! Я думал, наши мозги потом со всей горки будут соскребать!

– Ага! А Дидовец орет… – Шаповалов подхватил, и они хором закончили: – Где мой топ-о-о-о-о-ор?!

Раздался дружный смех.

– Я с тех пор верю, что у меня за плечом стоит ангел-хранитель, – отсмеявшись, признался Макс.

– У них, между прочим, тоже есть предел выносливости. Постарайся не переполнить чашу терпения у своего собственного.

– Постараюсь, Илюх.

Снова послышалось чирканье, сквозь щели пробился слабенький свет.

– Надо обгорелые спички собрать, – сказал Илья. – А то скажут, что здесь курили подготовишки…

Макс что-то ответил, но Антон уже не слышал – он скользил прочь, огибая деревья, и белые рыбы бесстрастно смотрели ему вслед.

9

Ноги сами несли его по знакомому пути: через Овражный район, к дому Белоусовых. В кармане Мансуров сжимал ключ. Белоусов как-то сделал для него дубликат – на случай непредвиденных обстоятельств, как он выразился, – и иногда Антон пользовался им: приходил днем, когда никого не было, и валялся в комнате Макса на старом пружинном диване, закинув руки за голову и бессмысленно глядя в потолок. Как будто он свой в этом доме. Как будто у него самая обычная жизнь: он прогулял школу и теперь ждет, когда его семья вернется домой.

Он шел, кипя от ярости.

Шаповалов пытался вбить клин между ним и Максом. У Ильи есть все! Мать, друзья, своя квартира! А у Мансурова – что? Койка в детдоме? Тренировки до темных кругов перед глазами? Судьба, раз за разом хлеставшая его наотмашь, вдруг повернулась лицом и улыбнулась ему, – и что же? Все равно нашелся человек, которого это не устроило.

Разве он, Антон, хоть раз впутал Белоусова в предприятие, которое навредило бы ему? Если только на озере, когда они тонули. Да, он переоценил водительские способности Макса! Один-единственный раз! Но больше не повторял этой ошибки.

Шаповалов талдычит о тюрьме, о лягушке в кипятке, но правда в том, что он засуетился, почувствовав, что теряет власть над Максом. Илья много лет был ему лучшим другом – а теперь его вытеснил какой-то вшивый детдомовец! Вот чего он не может простить.

Антон в бешенстве отшвырнул валявшуюся на дороге бутылку. Чистоплюй нашелся! В благородство играет! Как только осознал, что Белоусов ускользает из-под его влияния, сразу запел песню о тюрьме и Уголовном кодексе. Злится, что его не взяли в долю. Предложи они ему поделить навар с продажи окон, поскакал бы на дело, теряя штаны.

«Воровать плохо, говоришь? – мысленно спросил Антон у Шаповалова, скалясь от ярости. – А ты чем занимаешься? Я всего лишь спер у вашего гондона-директора какой-то паршивый компьютер. А вот ты, Илюшенька, не мелочился: замахнулся на кусок чужой жизни. На лучший кусок! На единственный, который имеет ценность. И ждешь, что я тебе его просто так отдам? Плохо ты знаешь Мансурова».

Он свернул в переулок, погруженный в темноту. Сюда выходили глухие стены домов, и возле каждого гигантской кочергой, воткнутой в землю, торчал фонарный столб. Ни одна лампа не горела.

От забора отлепились три фигуры и вытекли на дорогу перед ним, как струйки чернил из бутылки. Антон запоздало вспомнил о причине, по которой он таскался вечерами следом за Белоусовым.

Он остановился. С бледных и длинных, как ножи, неуловимо похожих лиц смотрели на него паучьи глаза – кромешно черные, залитые мазутным зрачком.

– Закурить есть? – дерзко спросил Антон.

И улыбнулся про себя.

Он выиграл своим вопросом четыре секунды. Целых четыре секунды, потому что эти трое не привыкли к такому раскладу, их сгнившим мозгам требовалось время, чтобы осмыслить его вопрос и подать телу сигнал, как нужно действовать в изменившейся обстановке.

Когда они поняли, что происходит, Мансуров уже успел отбежать в начало переулка и остановился там, переводя дыхание. Он наклонился, но никто из нападавших не придал этому значения.

Лишь когда раздался звонкий всплеск разбитого стекла, они замедлили шаги. Парень не удирал, не звал на помощь, а молча ждал их, сжимая в руке мутно-зеленую «розочку». Под фонарем поблескивали осколки. Один из троицы успел подумать, что для лоха он слишком аккуратно расколол пивную бутылку и как-то очень уж умело держит ее в руке. У него внезапно заныло под ложечкой. Он даже не понял, что это страх, только подумал с каким-то тягостным унынием: «Свалить бы», – но тут парень засмеялся и валить стало поздно.

10

В облако над детским домом вонзился месяц, темно-желтый, как драконий зуб. Считалось, что в здание ночью невозможно попасть постороннему. Но Мансуров посторонним не был.

Он вскарабкался на клен, растущий у стены, повис на ветке и, перебирая руками и раскачиваясь, добрался до подоконника на втором этаже. В теплое время года окна открывали настежь (Гусыня была убеждена в исключительной пользе свежего воздуха для детей), но везде стояла прочная сетка, защищавшая от комаров снаружи и от дурости малолеток, способных вывалиться из окна, – внутри.

Антон вытащил нож, взрезал сетку и бесшумно пробрался внутрь. В коридоре, как всегда, горела лампочка, чтобы младшим детям не страшно было выходить из спальни.

В туалете он смыл кровь, задумчиво потрогал синяк над губой. Все-таки одному удалось его достать… В пылу драки он этого даже не заметил.

«Футболку завтра застираю, – решил Антон, – а теперь спать, пока меня никто не засек». С этой мыслью он вышел из туалета и наткнулся на заведующую.

Они молча уставились друг на друга. Ее присутствие стало для Мансурова неожиданностью. Гусева часто задерживалась в учреждении допоздна, но на ночь оставалась на его памяти всего три или четыре раза.

С персоналом, который дежурил этой ночью, у него не должно было возникнуть проблем: этих он начал прикармливать сразу, как только у него появились собственные средства, и на его опоздания они закрывали глаза. О происхождении денег у него никто не спрашивал, а если бы спросил, у него был готов убедительный ответ.

Но сегодня он задержался намного дольше обычного. И его вид мог привлечь… ненужное внимание.

– Антон, – без выражения сказала заведующая.

– Валентина Викторовна, – так же бесцветно отозвался Мансуров.

Они продолжали смотреть друг на друга. Она знала, что он нарушил все мыслимые правила, а Антон знал, что она знает.

И ждал, когда прозвучит вопрос. Единственно возможный, который она просто обязана была задать подростку, шлявшемуся ночью по этажу в порванной уличной одежде и с разбитым лицом. «Валяй, спрашивай!» – мысленно крикнул он. Этот вопрос был равнозначен объявлению войны, и он почти желал ее начала. Противостояние с заведующей поставило бы крест на его нынешней жизни, но в эту минуту Антону было наплевать. Да будет битва! Он прикончит ее. Свернет Гусыне ее складчатую шею. Сожрет ее сырую печень, как делали туземцы Океании, расправившись с врагом. Она трусит. Она его боится.

– Иди в свою комнату, – ровным тоном сказала заведующая.

Антон сверлил ее ненавидящим взглядом до тех пор, пока Гусыня не отвела глаза. Тогда, с трудом удержавшись от того, чтобы не сплюнуть ей под ноги, он пошел, нарочито медленно, враскачку, сунув руки в карманы, с наслаждением слизывая соленую кровь, снова потекшую из разбитой губы.

11

– Мы встретились пятнадцатого, рано утром, – сказал Дидовец. – Отличный был день.

Неправдоподобно отличный. В такие дни не случается ничего плохого.

Тетка храпела, пока он одевался, а потом где-то неподалеку щелкнуло радио и ведущие «Европы Плюс» заговорили бодрыми голосами. Казалось, кто-то поставил саундтрек к сегодняшнему дню, и мелодия утра сплеталась из шороха его шагов, из щелчка ключа в замке, из попсовой песенки, которая зазвучала, когда он прошел мимо соседских окон.

Такая спокойная, такая знакомая мелодия.

Петя видел все как будто издалека, с той отстраненностью, с которой хворый старик глядит сквозь стекло, сосредоточенный на своих ощущениях, а не на безмерно далекой жизни за окном. В то же время пространство вдруг стало чрезвычайно, навязчиво детализированным, как бывает во время кошмаров или на рисунках психически больных. Ему в глаза бросались выщербины на рябом асфальте, и тяжелые шмелиные туши над одуванчиками, и облупившаяся краска, и ползучие трещины – везде, везде: заборные доски были в трещинах, и штукатурка, и тротуар, и стволы деревьев, и даже на ладони, поднесенной к лицу, Петя увидел длинную царапину. Мир трескался на его глазах.

Мансуров и Белоусов ждали возле машины. Они выглядели совершенно такими же, как всегда. У Макса на запястье болтался браслет.

– Садись, – кивнул Мансуров.

– А где эти? – спросил Дидовец, когда они выехали из двора. Имен троих отморозков, которых приставил к ним Рябов, он не назвал – отчасти потому, что всем было понятно, о ком идет речь, а отчасти из суеверных соображений. Петя всерьез опасался случайно вызвать эту нечисть.

– Хрен их знает. Ты же не думал, что они с нами поедут?

Дидовец пробормотал что-то нечленораздельное. У него вспотели ладони.

– Петь, ты не волнуйся. – Макс обернулся к нему с пассажирского сиденья и ободряюще улыбнулся. – План же простой, да? Дождемся инкассаторов. Подъедем. Заберем сумку. На, держи…

Петя увидел, что ему протягивают, и рот вдруг наполнился неприятно горячей слюной. Это была маска с прорезями для рта и глаз.

– Автомат, извини, не дам. – Белоусов шутливо помахал игрушечным пистолетиком. Дидовец был уверен, что Рябов издевался над ними, но Макс воспринимал игрушку как доказательство, что все будет понарошку.

«Понарошку, – повторял Дидовец, стискивая зубы, чтобы не стучали, – по-на-рош-ку».

– Петюнь, не бзди, – весело сказал Мансуров, подмигнув ему в зеркало заднего вида. – Повторю еще раз: я держу их на прицеле, вы с Максом забираете сумки, бросаете в багажник, потом по газам – и ищи-свищи!

Дидовца словно током ударило.

– Как в багажник?

– Да пошутил я! – засмеялся Антон. – Вы, главное, заберите их, а там ясно будет. Они тяжелые, так что сначала тащите к машине. А Губановы и Коврига пусть волокут их сами. Дураков нету вместо них грыжу зарабатывать.

Петя ничего не понял из этой, казалось бы, ясной и простой инструкции. Он стал напряженно представлять, как им что-нибудь помешает. Например, инкассаторы не приедут, потому что пробьют колесо по дороге. Или отделение сегодня будет закрыто. Не может быть такого, чтобы он, хороший порядочный парень Петя Дидовец, стал пособником в ограблении банка; его участие до того нелепо, что весь мир должен сопротивляться этому, а значит, что-то непременно случится.

Убедив себя в этом, Петя немного успокоился.

Мансуров вильнул к обочине у перекрестка и встал, не глуша мотор.

– Ждем, – сказал он. – Как только они проедут, натягивайте маски.

«Не проедут, – мысленно возразил Дидовец. – Ни за что не проедут!»

12

Инкассаторский фургон он увидел издалека. Светло-коричневый автомобиль с зеленой полосой на борту притормозил перед светофором. Шофер выглядел с этого расстояния как игрушечный человечек, которого посадили в детскую машинку и положили его пластмассовые ручки на пластмассовый руль.

«Это все не настоящее», – оцепенев, сказал себе Петя. Игрушечный светофор замигал, как огоньки елочной гирлянды.

– Надевайте, – скомандовал Мансуров.

Он-то был непреложно настоящим, огромным, живым, и одно его отрывисто брошенное слово выдернуло Дидовца из безопасного кукольного мирка, где ничего непоправимого не могло с ним случиться, в город Щедровск, в утро пятнадцатого июля две тысячи шестого года: самое опасное место в мире.

Одеревеневшими руками Петя натянул маску на свою голову, как на болванку для шляп.

– Слушай, ну ее к черту, – вдруг сказал Белоусов. – Камер там нет, а охранники в доле. У меня в ней обзора не хватает, я так не привык.

– Неудобно – не надевай, – нервно отозвался Антон.

– Эй, вы что… – начал Дидовец. Но осекся.

Инкассаторский автомобиль остановился напротив высоких стеклянных дверей. Из него вышли двое мужчин в зеленой форме, оба с большими и явно пустыми сумками, похожими на короба, в которых курьеры доставки из пиццерии развозили еду. Блеснула распахнувшаяся дверь, на миг ослепив Дидовца ярким солнечным бликом, и охранники скрылись внутри.

– Минуты полторы, – хладнокровно сказал Мансуров. – Приготовились.

Однако Петины часы отсчитали целую жизнь, прежде чем дверь вновь сверкнула. Первый инкассатор медленно шел враскачку с двумя сумками, оттягивавшими руки; второй следовал за ним, держа автомат наперевес.

Мансуров что-то коротко прошипел – и ударил по газам. Дидовца вжало в спинку кресла.

Их разбитая машина подлетела к фургону инкассаторов и резко затормозила.

«Они предупреждены! Они предупреждены!» – тяжело билось у Пети в голове, как будто экскаватор чугунным шаром пытался сокрушить стенки его черепа.

Ему бросилось в глаза, что у первого мужчины над губой сидит жирная, как муха, бородавка. Второй, с плоским желтушным лицом, шел в нескольких шагах от него.

Они втроем выскочили из машины – Петя едва не застрял в дверях, – и Мансуров заорал:

– Руки! Руки вверх!

Белоусов со своим игрушечным пистолетиком, выглядевшим на удивление внушительно, и сам Дидовец, который вовсе забыл эту пукалку на заднем сиденье, что-то закричали тоже, Макс – громко, а Петя – пискляво и комично, как ему показалось в тот момент.

Он ожидал, что второй охранник рассмеется. У того округлились глаза, и краешек губы дернулся, словно он с трудом удерживал улыбку, глядя на малолетних клоунов, которых прислали в качестве грабителей.

А потом он выстрелил в Макса.

И Макс умер.

13

– Он выстрелил, – сказал Петя, – и Макс умер. Его прошило очередью. Я раньше думал, так говорят для красного словца – «прошило». А потом увидел на нем… стежки. Равномерные. Красные. Макс упал на спину и немного выгнулся – ну, знаете, как человек, который собирается встать на мостик. Глаза у него были открыты, он даже мигал, но я понимал, что он уже мертв. Не знаю, откуда во мне взялась эта уверенность. Я ведь смотрел на него всего несколько секунд. А потом Мансуров закричал.

Петя потер виски и сморщился.

– Я многое бы отдал, чтобы изгнать из головы его крик. Когда Антон увидел, как падает Белоусов… Знаете, я смотрел на мертвое лицо моего друга, и это было страшно. Но лицо Мансурова было страшнее. Я не знаю, с чем это сравнить… Как будто это его убили, а не Макса.

– Вас подставили, – сочувственно сказал Бабкин. – Никакой договоренности с инкассаторами не было, ведь так?

Дидовец кивнул. Теперь, когда он сидел перед ними, ссутулившись, в нем время от времени проступал тот добродушный толстяк, каким он был десять лет назад. Только юный Петя Дидовец был шутником и любимцем компании, веселым неунывающим увальнем. «Да, основательно перелопатило парня», – подумал Сергей, глядя на его взрослое, худое, измученное лицо.

– Но кто убил инкассаторов? – недоуменно спросил Илюшин. – Если вам троим выдали игрушечные пистолеты…

Дидовец усмехнулся.

– Я же сказал вам, что у Мансурова был план, верно? Когда автоматчик застрелил Максима, Антон закричал, и крик спас нас обоих. Инкассатор отшатнулся – я видел это своими глазами, – как будто от Мансурова прошла воздушная волна и ударила его в грудь. А второй, тот, что с сумками, и вовсе остолбенел: он не шевелился, не предпринял даже попытки скрыться в машине. Антон вскинул свой пистолет, почти не целясь, и трижды выстрелил в мужчину с автоматом. Он шел на него, стрелял и продолжал кричать. На улице не было ни одного человека. Я ждал, что кто-нибудь выскочит из банка, но все как будто вымерли. Не знаю, каким по счету выстрелом Антон убил инкассатора, знаю только, что одна из пуль попала ему в горло. – Дидовец приложил ладонь к сонной артерии справа. – Этот человек начал падать, автомат описал дугу, продолжая стрелять, и стекло в здании взорвалось и осыпалось… На тротуар хлынули осколки.

– Значит, Мансуров все-таки вооружился всерьез, – вздохнул Сергей. – Что это была за модель, не помнишь?

Петя отрицательно покачал головой:

– У меня не было времени это узнать. Инкассатор свалился как подрубленный, я вышел из оцепенения и бросился к Максиму. Бухнулся на колени, пытался зажать раны ладонями… На асфальт вытекло столько крови! У Макса подергивались ноги, и мне казалось, из-за них раны кровоточат еще сильнее… Я стянул свою рубашку, разорвал ее зубами, комкал ткань, затыкал эти проклятые дыры… Но у меня ничего не получалось, совсем ничего!

В его голосе прорезалось страдание. Ева положила ладонь ему на запястье, и Петя с благодарностью и нежностью взглянул на жену. Но больше, чем его взгляд, Илюшина поразило выражение ее лица. Ему неожиданно пришло в голову, что если бы каким-то фантастическим образом в то время Еве Полетовой стало известно о сделке с Рябовым, эта история могла бы пойти в непредсказуемом направлении.

– А потом я увидел двоих уголовников, – сказал Дидовец. – Тех, что приставили к нам, чтобы мы не сбежали. Уверен, они с самого начала наблюдали за происходящим, но вмешаться решили только теперь. Они были вооружены, быстро приближались, и до меня дошло, что никто не планировал оставлять нас в живых. Коврига – кажется, у него в руках была винтовка со спиленным стволом, – открыл огонь по второму инкассатору. Он промахнулся, пули забарабанили по фургону – громко, как град! – и тогда к нему подключился Губанов. Они вдвоем с ним расправились. Беднягу закрутило на месте, он упал лицом вниз и больше не шевелился. Ах, да! – вспомнил Дидовец. – У Губанова был пистолет «ТТ», тот самый, который Рябов отобрал у Антона.

«И который Антон с Максимом достали из люка», – про себя добавил Сергей.

– Покончив с инкассатором, он сплюнул, огляделся и пошел с этим пистолетом на меня. Я сидел на асфальте, весь в крови, рядом дергался Максим, а этот урод приближался ко мне с оживленным лицом. Клянусь, если бы его сфотографировали в тот момент и показали фото посторонним людям, они бы дружно объявили, что перед ними человек в приподнятом настроении. Он и выстрелил в меня очень легко, прямо как в тире, и даже не целясь. У меня дернулось плечо, как будто само… Однако боли я не почувствовал. Даже не сразу осознал, что ранен. Коврига в это время перезаряжал свою винтовку.

Петя замолчал. Он невидяще смотрел в окно, не чувствуя прикосновения жены. Его рука сама потянулась к раненому плечу.

14

Всего минуту назад он в немом изумлении таращился на инкассатора, не пытавшегося спасти ни деньги, ни собственную жизнь, а теперь сам замер, будто зачарованный, глядя на своего убийцу. Он не был парализован страхом. Можно было отползти за машину, можно было вскочить и побежать, однако Петя продолжал сидеть, прижимая к телу Максима бессмысленную тряпицу. Он не хотел спасать свою жизнь – вот в чем дело. Его жизнь не заслуживала того, чтобы быть спасенной. В гнусной гримасе идущего к нему уголовника Петя отчетливо различал ухмылку судьбы, воздающей по заслугам.

Время в соседних точках пошло с разной скоростью. Губанов еще только заносил ногу, чтобы сделать следующий шаг, а Мансуров уже оказался возле тела инкассатора. Дуло медленно перемещалось, пока не оказалось на одной линии с Петиной головой. Но там, где был Антон, секундная стрелка понеслась по кругу, как бешеная, сливаясь в слепящий диск, и когда Дидовец перевел глаза на Мансурова, он увидел, как дергается и подпрыгивает автомат в его руках.

Губанова швырнуло вперед, на Петю. В своем бесконечном полете он продолжал раз за разом вздрагивать, пока наконец не упал. Его щека смялась об асфальт, в глазах застыло удивление; несколько бесконечных мгновений он выглядел как обиженный ребенок, с силой прижавшийся к подушке перед тем, как уснуть.

А затем уснул.

Наступила оглушительная, неправдоподобная тишина. Петя даже сначала подумал, что его контузило, что он оглох, а вокруг продолжают кричать и стрелять. Он перевел взгляд на Антона и понял, что случилось. Мансуров расстрелял всю обойму. Коврига заорал что-то нечленораздельное, торопливо досылая патрон, и в этот момент появился еще один.

15

– Он возник буквально из ниоткуда, – медленно сказал Дидовец.

– Кто возник?

Илюшину пришлось окликнуть его еще раз, и только тогда Петя очнулся. Он с трудом отвел взгляд от окна и потер глаза, как только что разбуженный человек.

– Я встречал его раньше вместе с Мансуровым. Тихий мужчина с ничем не примечательной внешностью запомнился мне только тем, что никогда не смотрел в лицо, все время куда-то тебе за плечо, так что хотелось обернуться и проверить, что там происходит. Не помню, как его звали. Имя тоже было самое обычное.

Сергей мысленно кивнул. Самое обычное, разумеется.

– Мелкими шажками он подбежал сзади к Ковриге, – продолжал Дидовец, – и прежде, чем тот обернулся, ударил его чем-то в висок. Я не разглядел, что он сжимал в кулаке. Коврига охнул и выронил оружие. У него подогнулись ноги. Он стоял на коленях, покачиваясь, и, кажется, не понимал, что происходит. Я думал, этот человек его добьет, но вместо этого он отступил на несколько шагов и сделал приглашающий жест.

Мансуров наклонился над трупом охранника, а когда поднялся, в руках у него был новый рожок. Он перезарядил автомат – меня поразило, как умело он это проделал, явно не в первый и даже не второй раз в жизни, – и прицелился в уголовника, стоявшего на коленях. А потом расстрелял его. Без малейших колебаний. – Петя покачал головой и снова повторил, выделяя каждое слово: – Без малейших колебаний. С этого момента я перестал чувствовать происходящее, я имею в виду, воспринимать эмоционально. Регистрировал, что происходит, точно видеокамера, или, точнее сказать, фотоаппарат, потому что у меня в памяти осталась не запись, а отдельные кадры. Правда, их очень много. – Он горько усмехнулся. – Слишком много. С радостью уступил бы кому-нибудь этот старый архив.

– Одно из проявлений шока. – Бабкин полез за сигаретами, чтобы предложить и этому бедняге, вспомнил, что курить здесь нельзя, и мысленно чертыхнулся. – Ты и боль не ощущал?

Петя покачал головой.

16

Нет, боли не было, лишь огромная усталость, расплющившая его, как камень – лягушонка. Он опустил глаза и с удивлением увидел, что голова Макса лежит у него на коленях. В уголках глаз Белоусова собрались слезы, и Петя осторожно потянулся, чтобы вытереть их.

Дальше был провал в памяти. Может быть, он потерял сознание, или солнце ослепило… Когда он пришел в себя, Мансуров уже был возле них; он стоял на коленях, разговаривал с Максом ласково, как с ребенком, обещал, что сейчас они поедут в больничку и все будет хорошо, надо только немножко потерпеть, дружище, а потом станет легче, скоро будешь медсестричек щупать, хотя на тебя, пожалуй, все бабы в больнице сами набросятся, с тобой даже по городу невозможно шарахаться, девки дуреют, следом идут, как зомбированные, а теперь давай вот так руку, только аккуратно…

Петя один раз взглянул в лицо Мансурову, а потом стал пристально смотреть в другую сторону.

В другой стороне мужчина с незапоминающимся именем делал странное. Он тщательно, хоть и очень быстро, протер автомат носовым платком, положил возле убитого охранника и поочередно прижал обе руки трупа к стволу. Только сейчас Петя заметил, что человек успел надеть хирургические перчатки. С пистолетом, из которого стрелял Мансуров, он проделал такую же процедуру, но засунул его под тело Ковриги. Кроме того, он изменил расположение тел, перетащив двоих мертвецов на пять шагов в сторону. Петя следил за его действиями без всякого любопытства, только потому, что взгляду было проще перемещаться за движущимся объектом.

Сноровка, с которой действовал четвертый участник их команды, впечатлила бы Петю, если бы он осознавал, сколько минут прошло с момента его появления возле банка. Однако время для Дидовца не то чтобы исчезло – просто утратило смысл.

Закончив работу, человек выпрямился и огляделся. Его глаза обшаривали балконы, окна, подъезды… Петя, бесчувственно сидящий на асфальте, ощутил слабую тень тревоги, когда взгляд мужчины остановился на нем. Несколько секунд Дидовца изучали. Пете вспомнился кадр из фантастического фильма: в батискафе, прижавшись к иллюминатору, сидит исследователь, а на него из черной глубины бесстрастно взирает гигантская рыбина, доисторическое миоценовое чудовище, в пасти которого могут разместиться три таких батискафа, точно леденцы «Чупа-чупс».

– Тебе пора, – сказал человек, отвернувшись от Пети. Это были его первые и последние слова.

Мансуров кивнул.

Больше ничего не говоря, мужчина подошел к броневику, взял одну из двух сумок и исчез.

Антон забросил руку Белоусова себе на плечо, приподнял своего друга и потащил к машине. Голова Макса неестественно запрокинулась. Петя видел, как вздулись вены на шее у Мансурова, слышал его тяжелое, с присвистом, дыхание. Позже он не раз думал: отчего Мансуров не попросил его о помощи? Сомневался, что от Дидовца будет прок? Или же Петя попросту перестал для него существовать?

Антону удалось погрузить Макса на заднее сиденье «девятки». Он бегом вернулся к фургону, схватил сумку, дотащил до машины и положил ее в багажник. Сел за руль, не бросив даже прощального взгляда на Дидовца, и уехал.

Петя смотрел вслед машине, пока она не скрылась за поворотом.

Затем в мир начали возвращаться запахи.

А затем пришла боль.

17

– Все остальное вам известно, – сказал Петя. – Я добрался, едва не теряя сознание, к Еве, отсиделся у нее, а потом… потом уехал.

От Илюшина не ускользнула пауза между «потом» и «потом».

И еще не ускользнуло, что мужчина, сидящий перед ним, выглядит все хуже. Он сглатывал; он ежился; он то дотрагивался до руки жены, то отнимал ладонь… «Не так ведут себя люди, облегчившие душу», – подумал Макар.

– Нет, это плохая идея, – сказал он и, заметив непонимающий взгляд Дидовца, пояснил: – Вы страшно боитесь своего бывшего товарища. Увидев нас, вы решили, что мы посланы Мансуровым, и эта перспектива так напугала вашу жену, что она чуть не пристрелила нас обоих. Нет, Петя, ваш рассказ не окончен – он оборван на полуслове. Есть что-то еще. Мансуров забрал одну сумку, его приятель, который помог провернуть ему убийство людей Рябова, забрал вторую. До этого момента все понятно. Из города вы выбрались благодаря родителям Евы. И куда лежал ваш путь?

– К Евиной тетке, во Владивосток. Она меня на первое время приютила, а там я в институт поступил, общагу дали…

– Но есть что-то, чего вы, я уверен, нам не рассказали. Выкладывайте.

Бабкин недоумевающе покосился на Макара. Он не заметил ничего подозрительного в истории Дидовца, а что волнуется человек – так будешь волноваться, вспоминая, как стал свидетелем убийства друга и сам чудом избежал смерти.

Петя до хруста стиснул пальцы в замок.

– Расскажи им, – тихо попросила Ева.

Он теперь не мог разъединить руки, чтобы вытереть испарину со лба, и капля пота доползла до переносицы, скатилась и повисла на кончике носа. Ева и двое сыщиков уставились на нее.

Петя все-таки справился со своей каталепсией. Допустим, пальцы расцепить не удалось, но он сумел вытереть нос об запястье. В его положении это уже была победа.

Тело, над которым он столько работал, неизменно подводило, стоило событиям пятнадцатого июля всплыть в памяти. После того как Ева посоветовала освоить кое-какие дыхательные практики, стало легче. Он мысленно сосчитал про себя от десяти до одного, глубоко вдохнул и развел ладони.

– Когда я ушел из квартиры, уже стемнело. Я не посмотрел на часы, но думаю, было не меньше одиннадцати. Меня перевязали, напичкали лекарствами – ну, об этом вы уже знаете. Отец и мать Евы хотели, чтобы я остался…

– И никому из взрослых в голову не пришло сообщить в милицию о раненом однокласснике их дочери, – не удержался Сергей.

Дидовец с женой уставились на него и рассмеялись, как будто он отмочил хорошую шутку.

– До вечера город стоял на ушах. Я не мог позвонить отцу Макса – боялся, что его телефон прослушивается. Но мне нужно было предупредить его, чтобы он срочно уезжал из Щедровска. К этому моменту я уже понимал, что произошло. Мансуров решил с помощью своего приятеля унести все деньги и оставить Рябова в дураках. Как он планировал всех нас спасти? Не знаю…

– Почему вы считаете, что он вообще учитывал вас в своей афере? – удивился Макар.

– Вот-вот, – буркнул Бабкин. – Парень взял бы деньги и исчез, бросив вас выкручиваться самостоятельно…

Дидовец покачал головой:

– С точки зрения Антона, мы все были несмышленыши, ничего не понимающие в жизни. Но он чувствовал за нас ответственность. И потом, оставить нас разбираться с Рябовым – это подлость, а Мансуров не был подлым человеком. Злым, жестоким – может быть. Но не подлым. Нет-нет, он предложил бы нам какой-то выход, у него наверняка все было подготовлено… Другое дело, что мы отказались бы. Но в таком случае его совесть была бы чиста. Однако все пошло не так, как предполагалось. Антону и в голову не пришло, что его самого могут обмануть, а еще вернее – не допускал, что такого ценного кадра, как он, используют в качестве пушечного мяса. Рябов и правда не намеревался оставлять нас в живых.

«Разумеется, нет, – подумал Бабкин. – Вас, троих балбесов, убрали бы руками инкассаторов, а уж с ними расправились бы люди Рябова».

– Я дошел пешком до района, где жили Белоусовы, – сказал Петя. – Это заняло у меня больше времени, чем я ожидал.

18

Он выбирал обходные пути: безлюдные переулки, пустые неосвещенные дворики. Выйдя на трамвайную остановку, Петя прошагал немного по рельсам, спрыгнул на обочину, в темноте прокрался мимо чьих-то заборов и съехал по мокрой траве в овраг.

Узкая полоска речушки, обмелевшей до ручейка, поблескивала под луной. Продираясь сквозь кусты, Петя побрел вниз по течению.

Наташа вот уже неделю гостила у тетки. Это хорошо, думал Петя, туда они пока не сунутся. Но вот дядя Сережа…

Дрожа не то от ночной сырости, не от страха, Дидовец пытался представить, что сказал Рябов, когда ему доложили о срыве ограбления. Как много ему известно? А что, если Мансурова уже схватили? А если застрелили?

Петя, сопя, топал через заросли, забыв о своей ране, выкинув из головы мысли о том, что сделает с ним Рябов, если поймает. Предупредить дядю Сережу, пока до него не добрались рябовские прихвостни, – вот единственное, что было сейчас действительно важно.

Джинсы вымокли до колен от росы. В рубахе и волосах застряли какие-то колючки и царапали кожу. Но самое плохое, что простреленное плечо начало болеть при каждом движении. «Потом, все потом», – мысленно пообещал Петя своему телу. Остановился, задрал голову и, щурясь, отсчитал дома на краю оврага. Он вышел к нужной точке.

Путь наверх дался ему тяжело. Взмокший, измученный Петя, ковыляя, обогнул угол дома Веры Павловны – милейшей тетушки, при каждом удобном случае угощавшей четверых приятелей домашними булочками.

Калитка у Белоусовых была приоткрыта, во дворе стояла незнакомая машина. У Пети упало сердце. «Опоздал!»

Пригибаясь к земле, он подбежал к ближнему окну, распахнутому настежь, осторожно выпрямился и заглянул внутрь.

В комнате, освещенной лампой, стояли друг напротив друга Сергей Яковлевич и Мансуров. Белоусов-старший тяжело опирался обеими руками о стол. Даже через стекло Петя заметил, что Антон бледен, как покойник.

– …я не знал, что так выйдет… – бормотал он, пошатываясь, но не сходя с места. – Если бы я знал, я бы никогда…

– Где Максим? – глухо спросил Белоусов. – Что с ним случилось? ЧТО ВЫ НАДЕЛАЛИ?

– Мы здесь ни при чем! Это Рябов, он нас обманул! Мы не знали, что у них оружие… То есть, что они палить начнут, они сразу стали стрелять, без предупреждения!

Белоусов что-то замычал и замотал головой, словно пьяный. Его расплющило невидимым грузом, прижало к столу. Кулак взметнулся и опустился на стол.

– Макси-и-и-м!

– Дядя Сережа! Я вам буду вместо сына! – срывающимся голосом выкрикнул Мансуров.

Белоусов очень медленно поднял голову и выпрямился.

– Ты-ы? – изумленно протянул он. – Кто… кто ты такой? – Он подался вперед, всматриваясь в юношу, будто и впрямь видел его впервые. – Ты – кто? А?

– Я – Антон! Ваш Антон!

– Не смей! – страшно взревел Белоусов, и Петя втянул голову в плечи. – Ты не мой, понял? – Он слепо двинулся на Мансурова, сжав кулаки. – Как твой поганый язык повернулся… Где мой сын? Сволочь ты, подлец, что ты с ним сделал? Где Максим?

Мансуров отступил на шаг.

– Я пытался… – выдохнул он. – Клянусь, я пытался его… Но ничего не получилось… Дядя Сережа, нам нужно уезжать, я вас спасу, вы мне как родной, я вас столько лет… Ну, пожалуйста, что вам стоит, вы же добрый человек, я знаю, дядя Сережа… Я всю жизнь один… – Он всхлипнул и схватился за виски. Губы у него прыгали. – Один! Только с вами начал жить! Как будто семья, свои… поедемте со мной, я знаю место одно, надежное место, нас там не отыщут, хоть сто лет будут искать, а вы на меня всегда можете положиться, я же как сын вам, правда? Теперь, когда Макса нет… Будем с вами вместе, как семья…

Петя уже не мог понять, о чем Мансуров плаксиво умоляет мужчину напротив: чтобы тот признал его за сына или согласился уехать вместе с ним. Он перевел взгляд на Белоусова и поразился отвращению, исказившему его лицо.

– Ты – дрянь! – выплюнул тот.

– Я не виноват! Дядя Сережа!..

– Дрянь! Подлец! Впутал… Максим из-за тебя… А теперь… – Он выцеживал слова по одному, и паузы между ними были страшнее самих слов. – Отдай сына! Где он?

Чудовищным усилием воли Мансуров овладел собой. Глаза его блеснули, он выпрямился.

– Собирайте вещи. Я вас отвезу. За Наташей заедем по дороге, только не звоните…

Услышав имя дочери, Белоусов молча бросился на него. Петя думал, он вцепится Антону в горло, но тот схватил его за плечи и принялся трясти со страшной силой, хрипя:

– Убийца! Убийца!

При каждом толчке голова Мансурова бессильно запрокидывалась назад, как у куклы. В какой-то момент Пете показалось, что Антон потерял сознание, но тот внезапно странно механическим движением протянул руку, сомкнул пальцы вокруг ножки настольной лампы и обрушил ее на голову Белоусова.

Петя в ужасе вскрикнул, но его заглушил протяжный долгий стон. Сергей Яковлевич отпустил Мансурова и поднес ладони к глазам. Из рассеченной головы хлестала кровь, как вода из родника, она залила его лицо и рубаху; кровь была даже на столешнице, за которую он в конце концов ухватился левой рукой, тыльной стороной правой вытирая глаза. Петя не мог понять, как Белоусов держится на ногах. Он сделал шаг назад, набрал воздух в легкие, готовясь заорать и позвать на помощь.

Но не успел.

– Я бы лучше собаку усыновил, чем тебя, – раздельно, с необычайной четкостью выговорил Белоусов.

Мансуров размахнулся, на этот раз обхватив ножку лампы двумя руками, замер на долю секунды, напомнив Пете теннисиста, собирающегося отбить сложную подачу, – а затем ударил снова.

Отец Макса упал и больше не шевелился.


Воздух со свистом вышел из Пети, как из проколотого воздушного шарика. Мансуров обернулся, но Дидовец успел отшатнуться. Он зажмурился от страха, но и через закрытые веки видел перед собой мертвый белый взгляд Антона.

До него донеслись шаги, а затем раздался грохот, как будто вещи сбрасывали с полок. Петя открыл глаза и начал читать единственную молитву, которую знал от тетки.

В комнате Наташи вспыхнул свет. Собравшись с духом, Петя заглянул в соседнее окно и не поверил своим глазам. Мансуров с окаменевшим лицом взял с полки деревянный кораблик и вышел.

Спустя несколько секунд хлопнула дверь. Прижавшись к стене, Петя из темноты смотрел, как Мансуров перетаскивает в машину невообразимо странные предметы. Он забрал корабль, забрал мяч, который был подписан для Шаповалова, – Илья, уезжая с матерью, отдал его на временное хранение Максу.

Напоследок Мансуров вернулся со старой курткой Сергея Яковлевича. Он положил ее в багажник, аккуратно расправив, что-то пробормотал и вернулся в дом. Крышка осталась открытой, и когда Антон ушел, Петя, не отдавая себе отчета в своих действиях, подкрался к машине.

Макс, укрытый курткой отца, выглядел довольно неплохо. Только видно было, что лежать ему неудобно. «Конечно, – подумал Петя, – он же здоровяк, наш Макс, и в багажнике ему тесно – вон, он и ноги поджал и вообще скрючился весь, бедняга».

Внезапно его скрутило со страшной силой. Петя едва успел выскочить за калитку, и его вырвало, а затем еще и еще. Перед глазами поплыли черные пятна, и мусор в канаве у обочины оказался прямо у лица: смятая сигаретная пачка, рваный пакет; они стремительно приблизились, а потом все пропало.

19

– Когда я очнулся, дом пылал. Вокруг него собралась толпа, но я выбрался из канавы, никем не замеченный, и ушел. В ту же ночь меня отправили из города. Ни с кем не связывался, пока не доехал до Владивостока, а там сразу же попал в больницу… – Петя махнул рукой. – Долгая история. У меня и в мыслях не было, что за преступление Мансурова осудят какого-то бедолагу. Я узнал об этом только несколько лет спустя.

Сергей, забыв о приличиях, встал и прошелся по комнате. Ему требовалось время, чтобы осмыслить Петин рассказ.

– Значит, бывший зек не соврал, – задумчиво сказал Илюшин. – Он пришел к Белоусову, но тот, хоть и накричал на него, все равно помог старому знакомому. Дал ему и деньги, и вещи. Соседка слышала только часть их разговора. А убийство и поджог – дело рук Мансурова.

«Пятнадцатого числа неподалеку от моего двора угнали тачку одну, “Ауди”», – сказал им Пронин.

«У его брата нашли часть денег», – сказал следователь.

Картина сложилась полностью.

Мансуров уехал с раненым Максимом Белоусовым и сумкой, набитой деньгами. По дороге в больницу Белоусов умер. Быть может, он был мертв уже тогда, когда Антон тащил его в свою машину.

– Ай молодца! – с невольным одобрением сказал вслух Сергей.

– Почему? За что вы его хвалите? – вспыхнула Ева.

Вместо Бабкина ответил Макар:

– За сообразительность. Представьте: у парня на руках мешок денег и тело его друга. За ним будут охотиться все: и те, кого он ограбил, и вторые, которых он ограбил тоже, и полиция, которая тогда еще была милицией… Все. В этой не самой простой ситуации Мансуров совершил два поступка, которые спасли ему жизнь. Во-первых, он поменял машину, на которой вы подъехали к банку. Заранее угнал неприметную, но надежную, и в дальнейшем пользовался только ею.

– Уверен, что «девятку» – вы же были на «девятке», Петя, так? – он не бросил на первом же углу, а хорошенько спрятал. И этим тоже выиграл время: все были уверены, что искать нужно именно ее.

– А второй поступок?

Сергей посмотрел на Илюшина и выразительно пожал плечами:

– Предположения.

– Уверенность, – поправил Макар. – Мы знаем достаточно, чтобы говорить об этом с уверенностью.

– Да о чем же, о чем? – Ева подалась вперед, переводя взгляд с одного на другого.

После недолгого молчания Илюшин спросил:

– Вы помните второго Губанова? Того, который не пошел на ограбление, хотя первоначально это было запланировано?

– Да, конечно. Олег Губанов. Такой же ублюдок, как его брат.

– У него в погребе нашли деньги. Не все, только часть. В ночь после ограбления он пил, впрочем, как и в этот день, и это первое, что важно знать о Губанове.

– А второе?

– Он живет в частном секторе, не так уж далеко от Белоусовых.

Петя удивленно взглянул на него:

– Этого я не знал…

– А Мансуров – знал. Он постоянно проявлял удивительную для его возраста предусмотрительность. Проведя заранее рекогносцировку, Антон, когда стемнело, подбросил несколько пачек в погреб Губанова, к подгнившей картошке. Он, видимо, рассуждал так: двое других уголовников убиты, и Олегу придется потрудиться, чтобы убедить тех, кто будет вести расследование, в своей непричастности. Со стороны все выглядело так, словно он был на месте преступления и скрылся, утащив деньги. Его скудного ума хватило лишь, чтобы разделить всю сумму на части, но он прокололся на том, что решил припрятать кое-что поближе к себе. Разумеется, у Губанова могло найтись алиби, и в конце концов какие-нибудь собутыльники непременно подтвердили бы, что он пьянствовал с ними весь день пятнадцатого июля, не отлучаясь дальше уличного сортира. Мансуров, опять-таки, хотел лишь выиграть время. Но ему повезло: до Губанова первыми добрались не следователи, а люди Рябова. Такие же уголовники, как он сам.

– Тупые уголовники, – добавил Бабкин. – Не надо переоценивать местную мафию. Крестных отцов здесь не водится…

– …и светочей интеллекта тоже, – закончил Макар. – Подельники Губанова ухватились именно за ту версию, к которой подталкивал их Мансуров: предположили, что Олег присвоил часть добычи. Но на этом они не остановились. Им хотелось выяснить, где спрятано остальное, и они использовали привычный арсенал средств… назовем это средствами убеждения. На их несчастье – и на счастье Мансурова, – у жертвы оказалось слабое сердце. Губанов умер, оставив всех с убеждением, что именно он присвоил деньги. По Щедровску до сих пор ходят легенды о кладе, в котором можно найти несколько миллионов, принадлежавших Королеву, а участок при доме покойного перекопан вдоль и поперек.

– Очень, очень умно было со стороны Мансурова расстаться с частью денег, – пробормотал Сергей.

– Но обрати внимание: осуществлялись лишь те замыслы, которые были заранее им тщательно обдуманы и подготовлены. Когда Мансуров начинал действовать спонтанно, он терпел поражение.

– Как это случилось с отцом Белоусова…

– Как это случилось с отцом Белоусова, – согласился Илюшин. – После того как Антон уехал от сгоревшего дома, он похоронил Максима на озере. А затем исчез, растворился. У него имелись деньги, он ни к чему не был привязан. За время его отсутствия началась война двух криминальных группировок – между прочим, вы, Петя, сыграли в этом значительную роль, – и тем, кто собирался расправиться с Мансуровым, стало не до него.

В окна било солнце, в нагретом доме пахло яблоками и деревом, и Сергей ощутил легкую ирреальность происходящего – в последнее время это случалось с ним все чаще. Они обсуждали события не такого уж давнего прошлого, страшного прошлого, из которого, казалось бы, никак не мог прорасти этот уютный теплый мир с синеглазой женщиной, раскидистым старым деревом за окном, травой, светом и ананасом, похожим на большую шишку. Если бы несчастный раненый толстяк, бежавший из родного города, мог заглянуть в будущее…

– У меня к вам, Петя, осталось три вопроса. – Илюшин перебил мысли Сергея.

Тот обреченно кивнул.

– Мне по-прежнему непонятно, отчего вы боитесь Мансурова. Он видел вас после убийства отца Максима?

– Нет… Не думаю. Сомневаюсь.

– Тогда в чем причина?

– В этой ничтожной доле сомнения, – ответила за мужа Ева. – И еще в том, что даже спустя столько времени Антон может решить, что свидетели ограбления ему не нужны. А их всего двое, и один из них – Петя. Вам удалось его найти. Что, если и Мансурову удастся? Поймите, этот человек непредсказуем!

Петя ласково сжал ее руку.

– Ева права во всем, – обратился он к Макару. – Я сижу на пороховой бочке с отсыревшим шнуром. С одной стороны, это не кажется слишком опасным. С другой, порох есть порох. Когда он взорвется, и взорвется ли вообще… Одному господу известно. – Дидовец выразительно поднял глаза к небу. – Но я трус. Я всегда его боялся.

– Ты не трус! – резко сказала Ева.

– Прости, милая. – Петя виновато улыбнулся. – Отъявленный.

– О да, – насмешливо протянул Илюшин. – Трусы частенько, получив пулю в плечо, тащатся в одиночку через весь город, не доверив это дело своей подруге, потому что это может быть опасно, – вы ведь так рассуждали, не правда ли? – и все лишь затем, чтобы предупредить отца своего друга о грозящей ему опасности. Именно так и поступают отъявленные трусы! А когда криминальный авторитет отправляет трусов на ограбление, в случае неподчинения угрожая расправой их близким, трусы не сбегают, послав к черту нелюбимую тетку и начхав на приятелей, а идут с игрушечным пистолетиком грабить инкассаторов, вооруженных автоматами.

Наступила тишина. Бабкин покосился на друга.

– Автомат, кажется, был один, – пробормотал наконец Петя, покраснев до ушей. – А какой второй вопрос?

Макар сцепил ладони за затылком и задумчиво посмотрел на него.

– Вы были хорошими ребятами, – утвердительно сказал он. – Вы, Максим Белоусов и Илья Шаповалов. Об этом твердят люди, которые знали вас. Об этом говорят факты. Как получилось, что вы влипли в ту грязь, в которую толкал вас Мансуров?

– Шаповалова можете исключить, – сказал Дидовец.

Илюшин поразмыслил и кивнул:

– Вы правы. Он здесь ни при чем. Но вы-то, Петя? И Максим, ваш добряк Максим, с порядочным и любящим, не слишком авторитарным отцом, с обожавшей его сестрой, с друзьями, – иными словами, с налаженной жизнью обычного подростка? Что с вами случилось?

Дидовец встал и задумчиво прошелся из угла в угол. Наконец Петя остановился и взглянул на Макара.

– Мой ответ может показаться вам странным. Одна из причин заключалась в самом городе, в нашем родном Щедровске. Само собой, мы были балбесами, которые смотрели Мансурову в рот… Но во всем городе для нас не было места. Единственным, кто давал нам угол, был дядя Сережа. Но мы не могли злоупотреблять его гостеприимством! А остальные… Взять меня – мне нельзя было привести друзей в дом моей тетки. Однажды я сделал это, пока она была на работе, но соседка доложила о моем прегрешении, и меня отхлестали по физиономии. Спортивных площадок в городе не было. Со школьной нас гнали взашей. Кажется, тот матч, который мы сыграли, когда капитанами стали Антон и Илья, остался единственным. Мы были неприкаянные, как… как…

– Как перекати-поле, – подсказала Ева.

Дидовец усмехнулся:

– Как шары навоза, которые потерял навозный жук. Взрослые в большинстве своем реагировали на нас единственным образом: делали нам замечания и ругались. Мы всех раздражали просто потому, что были подростками. Никому в голову не приходило посмотреть на нас иначе, чем на источник проблем.

– А спортивная школа? – нахмурился Сергей.

– Нас выгоняли сразу после занятий. «Вы здесь не околачивайтесь!» – кричала уборщица. То, что я говорю, может показаться смешным… Но половина наших проблем была порождена нашей полнейшей бесприютностью. Не знаю, как Макс, а я словно пытался доказать всему городу, который не желал знать о моем существовании и не желал учитывать меня, что я есть. Что я заставлю его посмотреть на меня. Вы скажете: смешно валить на Щедровск, когда сами хороши! И будете правы. Но если вы не росли в маленьком неблагополучном городке, вряд ли вы меня поймете. А третий вопрос?

– Третий адресую вашей жене, если позволите. Но сначала… – Макар сгреб в горсть карамельки. – Вы знаете, где сейчас Наташа Белоусова?

– В Костроме? – неуверенно предположил Дидовец. – У нее там родственница, и она закончила колледж, насколько мне известно… Я знаю только, что ее нет в социальных сетях, я искал. Или она там под другой фамилией. Наверное, вышла замуж…

Илюшин усмехнулся:

– Так и есть, вышла. И переехала в Москву. Ее муж – Антон Мансуров.

Петя вскочил, Ева широко распахнула глаза.

– Вы шутите?

– У них общий ребенок. Это Мансуров увез ее из Костромы.

– Но это же… какой ужас… – Петя вцепился в волосы. – С этим надо что-то делать! Предупредить ее, увезти… Он же опасен, в конце концов!

– Петр, вы только не совершайте пока глупостей, пожалуйста, – попросил Макар. – Мы поговорим с Белоусовой. Но вы потребуетесь позже. Вы ведь понимаете, что осудить вашего бывшего друга можно будет только на основании ваших показаний?

Петр снова сел, вытер о джинсы вспотевшие ладони.

– Я понимаю, да. Я сделаю. Конечно. Как же иначе… Я расскажу все, что должен. Но сейчас самое главное – чтобы Наташа не узнала обо всем до того, как вы сможете ее защитить.

Макар пожал плечами:

– Отчего же? Раньше узнает – раньше соберет вещи.

Дидовец недоверчиво уставился на него и издал сдавленный смешок.

– Вы следите за Антоном и так мало о нем поняли? Если Наташа даст ему понять, что ей все известно, Мансуров ее убьет. Найдет где угодно, хоть на краю света, и прикончит. Он никому не простит этого знания о себе. Никому.


Пете позвонили, и он вышел из комнаты. Сергей, Макар и Ева остались втроем. Бабкин поднялся, собираясь прощаться: они выяснили все, что хотели, и вряд ли Дидовец мог еще что-то добавить к своему рассказу.

Но Макар задержался в комнате.

– Ева, так вы позволите вопрос?

– Да, конечно. Хорошо, что не три.

– О нет, всего один. – Он приветливо улыбнулся, и Бабкин понял, что ничего хорошего от его вопроса ждать не следует. – Почему вы его не убили?

– Кого?

– Антона Мансурова. Если он представляет опасность для вашего мужа, почему вы ничего не предприняли? Почему сидели здесь и ждали, когда сам Антон или кто-то из его людей придет за Петром? Это не в вашем характере. Так что спрошу еще раз: отчего вы не взяли дело в свои руки?

Нежная женщина с пепельными волосами подняла на Илюшина синие глаза.

– Потому что Петя мне запретил, – мелодично сказала она. – Это единственная причина.

– Вот как! А он чем руководствовался? – заинтересовался Макар.

Бабкин с изумлением переводил взгляд с одного на другую. Непринужденность, с которой они вели беседу, ошеломляла; видеоряд не монтировался со звуком: эти двое выглядели как люди, обсуждающие преимущества газового отопления перед электрическим, а говорили о чужих смертях.

Ева грустно улыбнулась.

– Он сказал, это меня разрушит. И что ему наплевать на Мансурова, но не наплевать на меня.

– Ваш муж – верующий?

– О нет! Он просто не может убивать людей.

– А вы можете, – утвердительно сказал Макар.

– Да, если дело касается Пети, – просто ответила она. – Ваш друг совершенно такой же. – Ева кивнула на Бабкина. – Он бы прикончил меня, если бы я причинила вам вред.

– Что вы! Он только с виду тираннозавр, а в действительности мухи не обидит!

Ее улыбка стала шире.

– Он бы всех убил, если бы с вами что-то случилось. Всех, кто был бы к этому причастен.

– Да вы очумели, – пробормотал ошарашенный Бабкин. – Чего несете-то?

Они обернулись к нему. Синие и серые глаза уставились на него, и у Сергея мороз пробежал по коже. «Счастье-то какое, что она вышла за своего безобидного Дидовца! Не дай бог, встретились бы с Илюшиным – и настал бы апокалипсис! Нарожали бы четырех всадников, прямо сразу с конями».

Про всадников ему рассказывала Маша.

– Идите к черту стройными рядами, – пробормотал он и выскочил из дома как ошпаренный.

На улице призрак противоестественного союза Илюшина и этой прелестной тихой женщины, способной без раздумий всадить любому из них в череп гвоздь из монтажного пистолета, немного потускнел.

«Нервишки пошаливают», – сказал себе Бабкин. Поднял с земли крошечное, будто кукольное яблоко, хотел откусить, но передумал.

20

На обратном пути всегда разговорчивый Илюшин отчего-то надолго притих. Сергей решил, что он обдумывает то, что они услышали от Дидовца, но когда въехали в город, Макар обернулся к нему. На лице его было написано нескрываемое любопытство.

– Серега, объясни мне! Что значило твое выражение «положат, как морских свинок»? Ты видел, чтобы кто-нибудь когда-нибудь осознанно убивал морских свинок?

– Отстань, – рыкнул Бабкин.

Минуты две Илюшин хранил молчание.

– Может быть, это ты убивал морских свинок? – осведомился он.

– Умолкни!

– Не скрывай от меня ничего. Я все пойму. Они ведь противные зверьки, если подумать…

– Это ты противный зверек, – не выдержал Бабкин, – а морские свинки просто тупые и милые! Они свистят под холодильником, когда просят есть…

В машине вновь стало тихо. Минут через пять Сергей осторожно решил, что Макар заткнулся окончательно. Они припарковались возле гостиницы, вышли, и Бабкин, потягиваясь после дороги, заметил, что напарник смотрит на него умиленно.

Сергей заскрипел зубами.

– Что? Ну, что опять?!

– Тупые и милые, – с нежностью сказал Илюшин. – Свистят под холодильником! Теперь я знаю, отчего тебя Маша полюбила.

Глава 14

Анна Сергеевна Бережкова

1

Сегодня первый день моей смерти.

Говорят, без еды человек может протянуть около месяца. А без воды – не больше трех суток.

Прошло около десяти часов с тех пор, как я оказалась здесь, в кромешной тьме, за запертой дверью. Ее не открыть. Я пыталась.

Мансуровы уехали на неделю. Ни один человек не выдержит неделю в заточении.

А значит, сегодня первый день моей смерти.


Обидно, до чего глупо все получилось. Мне казалось, что меня убьет пуля. Дело в том, что вчера вечером я догадалась наконец тщательнее осмотреть выдвижные ящики стола в кабинете Мансурова и обнаружила в нижнем двойное дно. В тайнике оказался револьвер, а может быть, пистолет… Я не разбираюсь в огнестрельном оружии. Вместо того чтобы осваивать лицевые и изнаночные петли, нужно было посещать тир. Теперь, после всего пережитого, я совершенно уверена, что один меткий выстрел может принести вам куда больше пользы, чем искусно связанный свитер.

Так вот, десять часов назад…

Ох, как стыдно вспоминать об этом.

Я презрела всякую осторожность. Причиной были дыни.

О, как они пахли! Рано утром Мансуров привез с рынка около дюжины маленьких плодов. Я наблюдала сверху, как он выгружает их из багажника: желтовато-зеленые шары с сухими хвостиками. Мне показалось, даже до моей комнаты доносится их медовый аромат.

Я закрыла глаза. Я превратилась в пчелу, стремящуюся к цветку со сладчайшим нектаром. Дыни пели, дыни звали меня, точно сирены – моряка. Я готова была отдать за одну-единственную дольку все шубы и пальто и спать в шкафу на голой фанере. Мне вдруг подумалось, что за все свои мытарства я достойна награды. Что я могу позволить себе целую дыню.

И вот полюбуйтесь, к чему приводит потакание слабостям.

Час спустя Мансуров с Наташей вышли в сад. Они собирали игрушки Лизы. Тут-то бы мне и насторожиться! Но я, как зачарованный суслик, которому отшибло разум, побежала на кухню, чтобы схватить свой приз…

И тут хлопнула входная дверь.

Мансуров вернулся другим путем и отрезал мне путь наверх.

Совсем рядом раздался Наташин голос.

Я заметалась. Дыня выскользнула из рук и покатилась по полу. Выскочив в коридор, я кинулась со всех ног к детской, надеясь, что ребенка там нет, – но не успела. Шаги Мансурова уже звучали за углом. Я нырнула в первую попавшуюся комнату.

Это оказалась гардеробная. Неудачный выбор! Здесь вся их одежда, за исключением той, что хранится наверху, в моем шкафу.

Но меня хотя бы не заметили.

Я поздравила себя со спасением, а в следующую секунду услышала приглушенный голос Мансурова:

– Наташа, возьми и мою…

Я успела забиться в дальний угол и съежиться за нагромождением коробок, а затем дверь распахнулась. Зашуршала одежда, совсем рядом Наташа громко спросила:

– Тебе синюю или красную?

Мимо пробежала Лиза. Мансуров крикнул, что над фруктами уже вьется мошкара, надо выкинуть.

– Зачем же привез?

– По дешевке отдавали…

– Пожадничал, значит, – шутливо сказала Наташа.

– Придержи язык!

От его резкого ответа вздрогнула даже я. Мансуров, похоже, и сам понял, что был груб: он подошел и попросил прощения.

– Все в порядке, милый. – Наташа говорила спокойно, но мне вдруг стало не по себе – и не потому, что эти двое стояли в двух метрах от меня. – Держи куртку. Лиза, где твои сапожки?

Они ходили, они собирались, они упаковывали вещи. И все это – на первом этаже! Если исчезал Мансуров, поблизости суетилась Наташа. Знай я, что меня ждет, я бы выскочила прямо на нее. Но я до того перепугалась, что сидела в оцепенении, как заяц в норе, пока вокруг хозяйничают лисы.

– А нормальные сапоги-то Лизкины в кладовке, – громко сказал Мансуров. – Подожди, принесу… Они еще и не распакованы, наверное…

Мне стало совершенно ясно, что сейчас произойдет. Как будто показали финал фильма, безрадостно заканчивающегося для героини. Главной? О, зрители даже не заметят ее гибели. Мансуров, тяжело ступая, зашел в гардеробную. В нос мне ударил запах пота и мужского парфюма.

– Папа, я сама! – Девочка влетела в комнатушку, встала перед отцом.

– Ты не найдешь. Ступай к матери.

– Нет, я знаю, где они…

– Правда, пусть сама принесет, – издалека сказала Наташа. – Солнышко, только не урони там все.

Мансуров фыркнул и вышел.

Сквозь щели между коробками я видела, как девочка приблизилась. Она застыла прямо передо мной, кусая губы; готова поклясться, ее глаза были устремлены на меня! Наконец она провела пальцем по коробкам, осторожно вытащила нужную, развернулась, на цыпочках выскользнула из гардеробной… Щелкнул выключатель – и стало темно.

Я слышала, как Мансуров запирал межкомнатные двери. Наташа спросила зачем, и он ответил, что если в дом в их отсутствие заберется вор, ему придется помучиться, чтобы добраться до ценностей. «Папа, а крыса неделю сможет прожить без нас?»

Ответ Мансурова мне уже не удалось разобрать. Семья уехала.

А я осталась в ловушке.

2

Ужас моего положения дошел до меня лишь тогда, когда я убедилась, что открыть дверь изнутри мне не под силу.

С трех сторон меня окружали глухие стены.

Слева была спальня Мансуровых, справа – детская. За стеной напротив двери – гостиная.

Я могу кричать до посинения. Моих воплей никто не услышит.

Из обрывков их диалогов я поняла, что Мансуров оплатил недельный отдых в подмосковном отеле. «Всего неделя», – с сожалением сказал он.

Целая неделя!

В темноте я обыскала карманы рубах, курток и брюк, висевших вокруг. Нашла металлическую мелочь, фантики – судя по запаху, от банановых жвачек, – несколько хрустящих купюр неизвестного достоинства и маленький плотный предмет, по вкусу и на ощупь похожий на ластик.

На меня напал безудержный хохот. Как будто мало мне было одной гардеробной комнаты шестьдесят лет назад! Теперь меня прикончит другая.

«Ох, нет, голубушка, – сказала я себе, когда вытерла слезы. – Не нужно обвинять комнаты, они этого не заслужили. Дыня – вот причина всех твоих бед!»

После этого я еще немного посмеялась. Затем легла на пол и стала размышлять.

Что может меня спасти? Допустим, воры. Или болезнь девочки, из-за которой семейству придется вернуться. Или Мансуров сломает руку. Может ведь случится такое, что он сломает руку? Или ногу… Лучше ногу.

Некоторое время я развлекалась, ломая по очереди Мансурову части тела. Наконец меня осенило: шея! Идеальное разрешение ситуации (хоть Мансуров со мной и не согласился бы). Он погибнет, свалившись с лошади, Наташа выпустит меня из заточения, и все заживут счастливо.

«Нет, мой милый, – грустно сказал кто-то рядом со мной голосом деда, – этого не случится».

Дедушка, ты прав. Пожалуй, это мой конец. Глупый бесславный конец.

Столько барахтаться – и никого не спасти! Ни Наташу, ни крысу, ни моего маленького Эбих-Иля.

3

Кажется, мне удалось поспать. Во всяком случае, я очнулась с ощущением, что сейчас вечер. Воздух в комнате стал тяжелый, спертый; в затылке поселилась боль. Я умру не от обезвоживания, а от того, что у меня закончится кислород.

Вставай, вставай! Голова закружилась, но я все равно заново проползла вдоль стен, как издыхающая крыса в лабиринте, обнюхивая вещи в надежде на спасение.

Джинсы. Коробки. Обувь. Ремни.

Может быть, повеситься?

Я оставила этот способ про запас.


Все, что мне осталось, – лежать и ждать.

Рано или поздно прошлое догоняет тебя. Ты тащишь прикованное к ноге чугунное ядро, оставляя в песке глубокий след. Оно едва не утопило тебя когда-то, но ты выбрался и ковыляешь по берегу, – ведь ты могуч! Ты спасся! Цепь стискивает лодыжку, но к ядру привыкаешь, насколько можно привыкнуть к орудию пытки; потом и вовсе забываешь о нем. Ты по-прежнему инвалид и подволакиваешь ногу, но уже почти убедил себя в том, что походка твоя тяжела лишь от старости.

То, что не убивает нас, остается с нами до конца. Мертвый свободен от того, что его прикончило. У мертвых совсем другая жизнь. А вот живым приходится приспосабливаться к новому спутнику. Мы бредем, искалеченные, но уверенные в собственных силах – о, еще бы! И в этом даже есть доля истины: ведь самые крепкие руки – у безногого, сидящего в кресле-коляске.

Но рано или поздно ядро превращается в гигантский шар, а берег уходит из-под ног. Вы скользите по нему, впустую обдирая ладони о колючие кусты, вы катитесь вниз быстрее и быстрее, а за вами, набирая скорость, как лавина, сминающая деревья на горном склоне, несется ваш огненный шар.

В моем случае легко представить его в виде колеса.

Некоторым счастливцам удается спастись. Но мое колесо меня раздавит.


Кажется, наступило утро. Я провела сутки без еды и питья.

За дверью ни звука. Вокруг густая чернильная тишина.

Странно, что я до сих пор не задохнулась.

Ужасно хотелось в туалет! Я нашла огромную пару обуви, которая не могла принадлежать ни Наташе, ни Лизе, и с мстительным удовольствием пописала в ботинок Мансурова.

Снова легла на пол, на этот раз головой от двери, и почувствовала, как волосы на голове встают дыбом. В буквальном смысле: поднимаются и шевелятся. По затылку побежал холодок.

Всю жизнь не переносила сквозняки.

Потихоньку меня охватила дремота. Я вновь шла через пустыню с немногочисленным народом, ветер сбивал нас с ног, на горизонте поднималась песчаная буря, и вот уже погонщики быстро укладывали верблюдов, а небо над нами темнело, как при сильном пожаре.

Когда я открыла глаза, растаяла и пустыня, и погонщики, и белая верблюдица с умными глазами, при первых признаках бури сама опустившаяся на песок; остался только пустынный ветер. Он слабо шевелил мои волосы.

Меня пронзила внезапная догадка.

ЭТО СКВОЗНЯК.

Но здесь неоткуда взяться сквознякам!

Я перевернулась на живот и поползла к стене – хотелось бы мне сказать «как ящерица», но даже сравнение с червяком будет необоснованно лестным. Сбив пирамиду из коробок и расшвыряв их, я прижала ладонь к стене и повела, ища источник воздуха.

Вот оно! Широкая щель, в палец толщиной, возле самого пола. Один удар кулаком в стену – и стало понятно, что это не камень, а обыкновенный гипсокартон. Бог мой, если в комнате есть дверь, кто додумается ломиться в стену!

Но это была не стена, а перегородка между гардеробной и детской. Ее возводили халтурщики, и возвели безобразно, оставив внизу зазор. Я благословила этих бракоделов от всей души.

Бамс! Бамс! Моих слабых сил не хватало на то, чтобы сделать в перегородке дыру. Я принялась шарить по коробкам, пока не отыскала пару туфель на высоком каблуке. Да хранят небеса женщин, согласных терпеть эту муку ради выхода в театр!

С туфлей дело пошло на лад. Я расковыряла каблуком небольшое углубление, а затем с размаху ударила в него локтем.

Перегородка хрустнула и провалилась.

Расширить ее было вопросом времени. Наконец, изнемогая от усталости, я протиснулась сквозь нее и оказалась…

Нет, не в комнате Лизы. Мне пришлось снова шарить по стенам, чтобы найти выключатель, но когда зажегся свет, я забыла даже о мучающей меня жажде.

Вокруг было тесное помещение, длинное, как вагон, чуть меньше гардеробной, из которой я только что выбралась. Совершенно пустое, не считая табуретки и двух больших сумок на полу. С противоположной стороны я увидела дверь в стене, ровно напротив дыры, которую я проделала.

Если бы и она оказалась заперта, я бы умерла на месте. Меня поддерживала только надежда на спасение. И еще, сказать по правде, любопытство. Что это за тайная комната? Зачем она? Чьи вещи в сумках?

Толкнув дверь, я почувствовала, что она подается. Что-то мешало с другой стороны, но мне удалось расширить щель достаточно, чтобы просунуть голову. Святые небеса! Гобелен!

Где пройдет голова, пройдет и все остальное. Повторяя про себя эту утешительную ложь, я протиснулась наружу, выползла из-под ковра и упала без сил на детскую кровать.

Воды, воды!

Я доковыляла до туалета – он был ближе – и открыла кран.

О, вода! Я глотала ее жадно, задыхаясь и давясь, и даже если бы Мансуров возник в дверях, не прервалась бы ни на секунду. Живот у меня раздулся, как у рахитичных детей. Когда я опустилась на пол, во мне булькало, колыхалось и плескалось море водопроводной воды.

В последний раз мне было так плохо и так хорошо одновременно, когда я объелась черешней на свой шестнадцатый день рождения.


На кухне нашлась овсянка. Я сварила мышиную порцию, умирая от запаха еды; съела две ложки пресной жиденькой кашицы. Почему-то страшно хотелось мяса с кровью.

Потайная комната не выходила у меня из головы.


Едва придя в себя, я уже ковыляла к детской.

Итак, дверь. Дверь в стене, закрытая ковром. Несомненно, предполагалось, что и эту крошечную комнатку будут использовать – быть может, как альтернативу встроенному шкафу, – но она не пригодилась. Дом и без того слишком велик для трех человек.

Я сняла оленей, свернула и отложила в сторону. Сумки! Зачем оставлять здесь сумки? Отчего не в кладовой, не в гардеробе, где полно места? Непохоже, что их забыла бригада…

Я присела на корточки и принялась рыться в ближнем бауле.

Если бы четверть часа спустя кто-то заглянул ко мне, думаю, его впечатлило бы выражение моего лица. Даже щель в стене не так поразила меня, как содержимое сумок.

Лекарства в дозировке для детей.

Копии документов на двух человек, нотариально заверенные.

Вещи для ребенка: две пары штанишек, теплая кофта, футболка, трусики, пижама и курточка…

Вещи для взрослого – первой необходимости.

Самый простой кнопочный телефон.

Отдельно от него – сим-карта.

Банковская карта, выпущенная две недели назад.

Обувь: одна пара для ребенка и одна – для взрослого.

Наличные деньги: пятьдесят четыре тысячи триста восемьдесят рублей.

Атлас автомобильных дорог.

Швейцарский нож.

Кипятильник.

Но самое главное – записка! Записка, лежавшая на второй сумке, сверху, с одним-единственным словом, выведенным красными чернилами: КОСЯ.

Святые небеса!

Да, у меня нет детей. Но я поняла, что это означает. «Не забыть положить в последний момент любимую игрушку дочери».

Она обо всем позаботилась, моя маленькая Наташа, которую я считала простодушной глупышкой. Сколько времени у нее ушло на то, чтобы отложить эти деньги? Приобрести запасной телефон?

Она готовилась к побегу заранее. Заказала в банке другую карту. Наверняка оформила ее так, чтобы извещения приходили на новый номер. Может быть, ей даже удалось что-то положить на счет, хотя я уверена, что у Мансурова ведется строжайший учет финансов.

Она знает, что задумал ее муж. Или просто панически боится – боится до такой степени, что готова на побег вместе с ребенком.

Все, чему я была свидетелем в эти дни, оказалось притворством. Она маленькая лгунья; зверек, намеревающийся удрать из клетки, когда хозяин на секунду отвернется.

Мне вспомнился наш разговор, моя попытка предупредить ее об опасности. Наташа перехитрила и меня! Я поверила, что она влюбленная дурочка. Или же – при этой мысли я помрачнела – именно тот разговор и натолкнул ее на идею побега.

Но если это так…

Тогда выходит, что Наташа действовала слишком торопливо. Мансуров изворотлив