Book: Харам Бурум



Харам Бурум
Харам Бурум

Сергей Антонов

Метро 2033: Харам Бурум

Вся холодна, тень не видна,

Ты дождалась волчьего часа.

Мы близки, а наши клыки

Помнят тепло свежего мяса…

М. С. Покровский, «Ногу свело»

Уверен, что он не будет там одинок: безумие рано или поздно составит ему хорошую компанию.

Профессор М.А. Корбут
Харам Бурум

Автор идеи – Дмитрий Глуховский

Главный редактор проекта – Вячеслав Бакулин

Серия «Вселенная Метро 2033» основана в 2009 году


© Д. А. Глуховский, 2017

© С. В. Антонов, 2019

© ООО «Издательство АСТ», 2019

Что было раньше?

Объяснительная записка Вадима Чекунова

Когда выходит успешный фильм и спустя какое-то время появляется его сиквел или приквел – практически всегда разгораются споры, насколько удачно это получилось. Не такие горячие, как «что лучше – книга или фильм?», но градус дискуссий бывает весьма высок. Как правило, мнение большинства склоняется к традиционному «не дотягивает до первой части». Фильмов, где продолжение было не хуже, а порой и лучше изначальной истории, можно по пальцам одной руки сосчитать. А если начну считать я, еще и свободные пальцы останутся – потому что мне известны только вторая и третья части «Назад в будущее» и близкий к шедевральному «Терминатор. Судный день». А из приквелов… ну разве что «Бэтмен. Начало». Наверное, есть еще неплохие и даже хорошие приквелы-сиквелы – ведь сколько людей, столько и мнений. А я такой уж человек, даже в саге «Звездные войны» признаю только те эпизоды, что были отсняты первыми и которые увидел еще в детстве.

С книгами дела обстоят примерно так же. В отечественной литературе успешными приквелами мне представляются лишь две вещи. Это «Истовик-камень» Семеновой, в котором автор поведала о событиях, предшествующих тем, что были описаны в «Волкодаве». И роман одного из моих любимых современных авторов Владимира Сорокина под названием «Путь Бро», вышедший спустя пару лет после скандального (а что у Сорокина не скандальное?) «Льда».

Конечно, приквелов в литературе в нынешнее время – тьма тьмущая. Мне довелось читать разные, включая такие книги, как «Гамлет. Нулевое действие» и «Чтение карты на ошупь». Последнее произведение – вы будете смеяться – приквел аж к самому «Вишневому саду» Чехова. Но они были написаны, разумеется, вовсе не теми авторами, кто создал оригиналы. Поэтому мое отношение к ним неоднозначное.

Упомянув лишь о двух успешных приквелах в российской литературе, я намеренно умолчал о третьем, который пополнил мой личный список. Потому что я уже прочитал превосходный «Харам Бурум» и от души насладился и замечательным стилем, и авторской иронией, которая то и дело переходит в сарказм (поклонники Сергея Антонова это знают). Испытал радость встречи со знакомыми героями и заглянул за кулису их прошлого. И наконец, я уже узнал, при каких обстоятельствах неугомонного карлика наградили кличкой Вездеход.

А вам, друзья, это лишь предстоит.

И я по-доброму завидую вам.

* * *


Харам Бурум

Пока в Казани речи сладкоголосых джинов сплетаются в узоры, в Набережных Челнах свистят пули и льется кровь. Война здесь так и не закончилась, и будет идти, пока есть, что делить. Неважно что: еду, патроны, чистый воздух и жизненное пространство в немногочисленных убежищах. И даже если ты отказался от того, чтобы считать себя человеком, тебя найдут и заставят участвовать в своих игрищах.

То, что предназначено, в любом случае случится. Ведь от судьбы не убежать, не спрятаться в подземном бункере. Отсидеться не удастся. Остается только выбрать сторону.


Харам Бурум

Мы вновь возвращаемся в постъядерную Самару, описанную Сергеем Палием в романе «Безымянка». Рубеж открыт, но вдали стал виден загадочный светящийся купол. Думала ли юная Арина, выросшая в подземке, что именно ей доведется отправиться туда в поисках ушедшего отца? Ведь это же – сущее самоубийство. И хотя сопровождает ее легендарный сталкер по прозвищу Еж, кажется, он вовсе не намерен оберегать ее от малейшей опасности. Похоже, этому циничному типу просто интересно посмотреть, как далеко способна зайти девушка в своей решимости.


Харам Бурум

Когда-то Влад жил на Фрунзенской и не желал никуда уходить. Но чтобы выжить, ему пришлось сбежать во тьму. Блуждания по метро едва не оборвались расстрелом на территории Ганзы, а затем судьба закинула его на заброшенную Нагатинскую.

На перегоне между Нагатинской и Тульской, всегда считавшемся безопасным, начали пропадать люди. Пришлый сталкер втягивает Влада в охоту за кровожадным мутантом. Только никто не знает, чем все обернется и кто на кого будет охотиться на самом деле…


Харам Бурум

Какая она, жизнь людей в 2033 году? В разных городах и странах люди ведут непрекращающуюся войну на выживание. Они ищут способ существовать в мире, который взбунтовался против них. Они ищут возможность остаться людьми в суровых страшных условиях, где слова «любовь», «культура», «сочувствие» почти потеряли смысл. Что чувствуют эти люди? Пламя их жизни угасает, становится холодным и блеклым. Все, что им остается, – бороться, верить и ждать.

Пролог

– Михаил Андреевич! Дорогой Михаил Андреевич!

Прежде чем посмотреть на ассистента Тельмана Ахунова, вломившегося в кабинет без стука, профессор Корбут вытащил из кармана халата платок и протер стекла очков. Здесь, на «Дзержинской», в самой охраняемой точке Красной Линии, его называли как угодно – товарищем, учителем, гением коммунистической генетики, вивисектором и доктором Смерть, но только не дорогим.

Должно было случиться что-то экстраординарное, чтобы этот хач применил к нему столь неожиданный эпитет.

Привычным жестом аристократа Михаил Андреевич откинул со лба седую прядь волос, водрузил очки на нос и, наконец, удостоил Тельмана пристальным взглядом.

Сутулый, невысокий кавказец лет шестидесяти сразу почуял недовольство начальника. Лоб с залысинами покрылся испариной, руки непроизвольно начали комкать газету «Вестник Компартии Метро», седые усы задергались в такт дрожащим губам.

– В чем дело, товарищ Ахунов? На каком основании вы врываетесь в мой кабинет?

– Дорогой… Ох, извините. Профессор. Товарищ Корбут… Раз… Разрешите…

Корбут захохотал. Мысленно. Внешне же остался строгим и спокойным, наслаждаясь замешательством Тельманчика. В очередной раз он убеждался в том, что не утратил умения производить на подчиненных впечатление, равное по мощности ушату ледяной воды.

Пусть ненавидят, лишь бы боялись. Эта блистательная формула императора Калигулы давно стала для Михаила Андреевича жизненным кредо.

Он старался вселять страх в мелких сошек, даже когда сам был на подхвате у светил науки, которые считали Корбута пустым местом. Шестеркой, едва способной на доставку стакана воды из кулера. Они жестоко ошибались.

Ненависть ко всем без исключения людям и другие весьма специфические способности помогли Михаилу Андреевичу оказаться в седле после того, как все рухнуло и история человечества начала писаться с чистого листа.

Он сделал ставку на товарища Москвина. Не самого приятного человека, не самого дальновидного политика и не самого авторитетного лидера зарождающихся группировок метро.

Просто в привычках главы компартии метро, его отношении к подчиненным Михаил Андреевич узнал самого себя. Москвин, похоже, испытал те же чувства. И хотя в те бурные времена коммунистам было не до генетических экспериментов, генсек для начала назначил Корбута личным врачом, а впоследствии основал для него целую секретную лабораторию на Лубянке. Теперь бывший младший сотрудник имел возможность держать в страхе целый штат ученых. Иногда, чтобы не быть голословным, делал «чистки», после которых самые резвые и болтливые представители научной богемы исчезали в неизвестном направлении. Без суда и следствия. Так, как это было принято у красных.

– Ну-ну, Тельман. Хватит лепетать. На первый раз прощаю. – Корбут поднял руку, указывая Ахунову на металлический стул. – Садись, а то, чего доброго, упадешь.

Ахунов вытер тыльной стороной ладони пот со лба и рухнул на стул.

– Докладываю, профессор. Вернулись люди, отправленные на развалины «Щелково-Агрохим». Не все, но вернулись.

– Меня не интересует количество вернувшихся, – отрезал Корбут. – Все они присягали на верность коммунистической партии и клялись отдать жизнь за товарища Москвина. Химикат доставлен?

– Так точно, товарищ Корбут! – Ассистент вскочил и даже попытался щелкнуть каблуками. – Два контейнера!

– Ага. Вот с этого и следовало начинать. – Михаил Андреевич не удержался и потер ладони. – Мы и начнем, мы и начнем… Готовим лабораторию, Тельман. Сегодня ночью, когда никто не будет мешать…

– Простите, профессор, но… Люди.

– Что люди?

– Вам надо это видеть. Они больны. Выполняя задание, серьезно пострадали. А ведь мы просили укомплектовать группу лучшими из лучших. Вернулись всего семеро из двадцати. Такие потери, особенно в нынешней политической обстановке… Боюсь, руководство…

– Так-так. Руководство беру на себя! – Корбут встал и подошел к массивному сейфу в углу кабинета. – Где они?

– В карантинном блоке. Я боялся, что парни могли принести с поверхности какую-нибудь заразу, и отдал распоряжение сразу их изолировать.

– Ну и молодец!

Михаил Андреевич отпер сейф, погрузил руку в его недра, отыскал там пластиковую бутылку, пошевелил губами, читая надпись на бумажной этикетке, встряхнул бутылку и сунул в карман халата.

– Изоляция – это правильно. Мы их вылечим. А первый осмотр я проведу лично. В лаборатории. Кстати, Тельманчик, их кто-нибудь видел?

– Только я, ну и часовые на блокпосту.

– И это правильно. Случай-то рядовой. Паника и всякие там домыслы-разговорчики нам ни к чему. Встретимся у лаборатории. Да. И прихвати с собой этих часовых. Пусть их сменят. Мое личное распоряжение. Ну не самим же таскать контейнеры и садиться за рычаги! Мы – ученые. Не царское это дело. Правильно я мыслю, товарищ Ахунов?

– Так точно, товарищ Корбут. Едем… К Обжоре?

– Михаил Андреевич. Просто Михаил Андреевич. Мы ведь коллеги. Я бы даже сказал – друзья. Тебе никто не говорил, что ты похож на Окуджаву?

– Гм… Никто.

– Так я говорю. Тебе бы гитару в руки. Ладно. Шутки в сторону. Как говорил папаша Кальтенбруннер: очень много дел и очень мало людей. М-да. Людей мало. Да, Тельман, к Обжоре. Не терплю мусора.

Корбут и Ахунов вышли на платформу и двинулись каждый в свою сторону. Если Тельман сразу затерялся среди людей в форме цвета хаки, то Михаил Андреевич выглядел как ледокол, уверенно разрубающий айсберги.

Часовые в фуражках с синими верхами и малиновыми околышами отдавали честь седому человеку в белом халате. Представители высшего офицерского состава, которых можно было узнать по дорогому, генеральскому сукну форменных кителей, останавливались, чтобы подобострастно кивнуть доктору Смерть.

Корбут прошел через усиленный блокпост, на котором за двойным рядом мешков с песком, у крупнокалиберного пулемета, установленного на массивной платформе-треноге, следили за обстановкой на станции пятеро рослых молодцев.

Михаил Андреевич мельком взглянул на новую кумачовую растяжку, нависавшую над путями. Прочел очередное бессмертное высказывание генсека Москвина, хмыкнул и направился к стальной двери.

Она запиралась лишь на наружный засов и вела в личную комнату профессора. Большой нужды в замках здесь не было. Во-первых, хватало охраны. Во-вторых, Корбут не держал в своем жилище ничего, что относилось бы к его профессиональной деятельности.

Обстановка здесь была вполне спартанской: простой деревянный стол, узкая кровать, застеленная синим байковым одеялом, видавший виды платяной шкаф.

Не вписывалось в общую картину только глубокое кресло с почти новой кожаной обивкой и подлокотниками из карельской березы. Личный подарок генерального секретаря, доставленный бесстрашными сталкерами из развалин какого-то музея.

Поначалу кресло категорически не понравилось Михаилу Андреевичу. Потом он к нему привык, а затем и полюбил. Пусть чересчур помпезно, зато как удобно!

Профессор сел в кресло, чиркнул спичкой и поджег фитиль, плавающий в глиняной, наполненный машинным маслом плошке.

Экономика должна быть экономной. Товарищ Москвин приписывал это высказывание себе. Бессовестно плагиатил, но суть от этого не менялась.

Корбут нюхал вонючие продукты горения, показывая всем остальным, что даже светила медицины готовы терпеть лишения во имя торжества коммунистических идей. С учетом того, что большую часть времени он проводил в рабочем кабинете и светлой, отлично проветриваемой лаборатории, подавать пример аскетизма было проще простого.

Профессор придвинул к себе портрет сына Чеслава, дослужившегося до коменданта специального концлагеря для инакомыслящих отбросов общества.

– Мы на волоске, сынок. Одному тебе я могу в этом признаться. Мы на волоске.

Показная бравада Михаила Андреевича себя изживала. Часики тикали. Терпение генсека иссякало.

Корбут никому не говорил о том, что задание коммунистической партии по созданию генетически модифицированных суперсолдат на грани срыва. Не признавался, что опыты его зашли в тупик, а человеческий материал, щедро поставляемый спецслужбами, израсходован впустую.

Последней его надеждой был химикат, который производился до Катаклизма на заводе в Щелково. И вот требуемый ингредиент доставлен. Но какой ценой! Семь из двадцати. Москвин никогда не простит ему таких потерь. Потребует результат. Если не получит его – свернет опыты, закроет лабораторию и лично намажет своему любимцу профессору лоб зеленкой. Повторит ошибку Гитлера, не уделившего должного внимания созданию атомной бомбы.

Надо снять вопрос про химикат. Срочно. Любой ценой. Ради дела. Пусть все считают, что группа, посланная на «Щелково-Агрохим», просто не вернулась. Тельман ничего не скажет. Будут молчать и часовые, принявшие отряд с поверхности. Появится какое-то время для спокойной продуктивной работы. Черт бы побрал всех недоумков во главе с генеральным дураком Москвиным! Неужели их куриные мозги не способны понять, что генетика не терпит спешки, а задача по штамповке людей новой формации не решается за несколько дней!

Он, Михаил Корбут, бросил вызов не кому-нибудь, а Богу! Тот смог создать исключительно оранжерейных уродов, рассчитанных на прозябание в райских кущах. А он…

Профессор, грязно выругавшись, встал и распахнул платяной шкаф. Аккуратно повесил белый халат на плечики и надел простой комбинезон неброского серого цвета, переложив в его карман взятую в кабинете бутылку. Достал с верхней полки шкафа наплечную кобуру, вытащил из нее пистолет Макарова.

Тот, кто считал Корбута кабинетной крысой, поразился бы сноровке, с которой профессор управлялся с оружием.

Поддев указательным пальцем выступ магазина, Михаил Андреевич убедился, что обойма полна, вернул ее на место и поставил «макарова» на предохранитель.

Таковы уж были реалии нового времени – светило красной генетики вовсе не относился к числу кабинетных крыс, частенько упражняясь в стрельбе по настоящим крысам в заброшенных туннелях.

Убедившись в том, что все в полном порядке, набросил поверх комбинезона брезентовый дождевик и накинул капюшон.

Когда Корбут вновь появился на платформе и миновал блокпост, то уже не привлекал всеобщего внимания. Доктор Смерть ассоциировался у обитателей Красной Линии прежде всего с белым халатом, а пожилой мужчина в потертом дождевике был совершенно безликим – просто еще один горемыка, попавший на крючок большевистской пропаганды и понимающий, что с него уже не соскочить.



Часть первая

Человеческий материал

Глава 1

Соблюдайте тишину

Дрожащий свет ламп не просто заставлял блестеть расставленные на верстаке колбы и пробирки, он придавал им загадочный и даже волшебный вид, да и сам хозяин этого внушительного химического набора выглядел кудесником. Вечно в затертом до дыр рыжем резиновом фартуке, рослый и смуглокожий, с черными и по-цыгански задорными глазами, он совсем не следил за прической, отчего спутанные космы седых волос взвивались при каждом движении, то целиком скрывая, то полностью обнажая изборожденное морщинами лицо. Было оно самым обычным. А вот руки… Если бы в мире существовал эталон точности и быстроты, то они бы служили этим эталоном. Эти руки, сплошь покрытые химическими ожогами, были созданы для того, чтобы смешивать, разливать, поджигать и тушить.

На «Автозаводской» старика называли Феррумом, а он охотно отзывался на эту кличку, возможно, даже забыв свое настоящее имя. Ходили слухи о том, что в прошлом Феррум заведовал кафедрой в крупном институте, знал химию как свои пять пальцев и при желании мог бы соорудить бомбу из крысиного хвоста.

Все, что говорил Феррум, звучало как заклинание, а все, что творил, выглядело священнодейством. Бывали, правда, и редкие случаи, когда главный химик Города Мастеров переходил на обычный человеческий язык.

– Компоненты? Мыло, бумага и полиэтилен. Инструменты? Тазик воды и крупная терка. Аккуратно измельчаем мыло. Растворяем в воде, пропитываем в этом растворе газеты. После высушивания плотненько складываем и оборачиваем целлофаном. Чем меньше воздуха внутри, тем лучше. В центр вставляем… Где же он у меня? Ага. Деревянный стержень. Дымовуха готова и…

Вездеход открыл глаза и тряхнул головой, чтобы отогнать воспоминания о Ферруме, который все-таки доигрался, когда решил перекинуться с химии на ультразвук. Стал брать пример разносторонности с Леонардо да Винчи. Убедил себя и пытался уверить других в том, что существуют некие мутанты с голосовыми связками, генерирующими мощные акустические волны. Твердил, что с их помощью можно не только расчищать завалы, но и горы свернуть. Идея фикс доконала Феррума. Он не нашел своих мутантов, сошел с ума и умер в смирительной рубашке.

Не до химии теперь. Шлепки босых ног внизу. Сопение. Они вообще когда-нибудь угомонятся? Времени у него осталось немного и если библиотекари не спят совсем или дежурят по очереди, то… Дела его плохи. У него не будет нескольких минут, чтобы найти нужную книгу. Придется убираться из Великой Библиотеки несолоно хлебавши. Такая, мать ее, химия.

Ну уж нет! Он потратил слишком много времени и сил, чтобы добраться сюда, и скорее сдохнет, чем уйдет с пустыми руками.

Вездеход подполз к краю стеллажа, на котором лежал уже три часа, и взглянул вниз. Сгорбленное существо с треугольными ушами и руками, почти достающими до пола, неспешно, по-хозяйски двигалось между рядами книг.

Когда библиотекарь оглянулся и сверкнул зелеными глазищами, Вездеходу показалось, что его обнаружили. Мутант смотрел в его сторону не больше пары секунд, но для Носова они стали целой вечностью. Он до крови прикусил губу. Не дергаться. Не паниковать. Он тоже мутант. И пусть чудище внизу раза в три больше, хитрости у него, карлика, хватит и на десяток библиотекарей.

Выродок наконец-то скрылся из вида. Вездеход сел, спустив ноги вниз. Забросил на спину свой рюкзак, повесил на плечо «калаш» с отпиленным прикладом и быстро, ставя ноги на края полок, спустился вниз.

Ориентироваться в темноте книгохранилища было непросто, и если бы не подготовка, которой Носов посвятил несколько дней, ему пришлось бы худо.

Вездеход не зря уламывал неподкупных браминов Полиса. Потратил уйму красноречия и патронов для того, чтобы получить и изучить точный план Библиотеки с поправками, внесенными побывавшими в этом аду сталкерами.

Темнота – не помеха. В данном случае она друг. Библиотечные черти, конечно же, прекрасно видят и в темноте, но… Так спокойнее.

Носов двинулся вдоль книжных полок, стараясь как можно меньше высовываться в проход.

Где-то вдалеке послышалось верещание. Вездеход остановился, дождался, пока Великая Библиотека погрузится в тишину, и продолжил свой путь.

Временами паркет предательски скрипел под ногами, изредка потрескивали рассыхавшиеся полки, но звуки эти были мирными, их издавала сам Великая Библиотека.

Теперь поворот. Николай выглянул из-за стеллажа. Никого. Еще один поворот, еще пятьдесят метров, и он будет на месте. О черт!

Носов, увлеченно глядя перед собой, напрочь забыл о том, что делается под ногами, и споткнулся о раскрытый фолиант. Успел выставить перед собой руки, но автомат все-таки упал на пол. Бамц!

Звук этот прозвучал в мертвой тишине Библиотеки громче выстрела. Вездеход вскочил, поднял «калаш» и поводил стволом из стороны в сторону.

Не к месту, ох не к месту начать стрельбу сейчас, впопыхах. Ведь его цель не завалить библиотекарей, не сделать из их клыков ожерелье.

К счастью, все обошлось. Возможно, на исходе ночи хозяева книгохранилища действительно укладываются спать. А может, собираются в одном из залов на свое совещание?

Опытные сталкеры рассказывали, что библиотекари – разумные и даже умеющие говорить существа. Вот и обсуждают, как лучше отлавливать наглых людишек, смеющих вторгаться на запретную территорию.

Вездеход мысленно представил себе стоящего за кафедрой библиотекаря и улыбнулся. Что за хрень лезет в голову?

Стоп. Вот оно. Должно быть здесь. Вездеход включил прикрученный к стволу автомата фонарик. Бледный луч заскользил по пыльным корешкам книг.

«Культ Черного Шивы», «Сообщества Зла, или Дьявол вчера и сегодня»…

Еще какая-то муть про Люцифера, чертей, ведьм и прочую нечисть. Не то. Где же этот Антон, чтоб ему небо с овчинку показалось, Шандор…

Есть! Нужная книга оказалась на самой нижней полке. Антон Шандор Ла-Вей[1]. «Сатанинская библия». Черная обложка с пентаграммой в центре. То, что доктор прописал!

Вездеход погасил фонарик. Меньше чем через минуту книга Ла-Вея заняла свое место в рюкзаке карлика.

По плану он должен был добраться до вестибюля, спустившись по технической лестнице. Проще простого, но… Сделав первые шаги в нужном направлении, карлик замер. Прямо перед ним, разведя в стороны узловатые, непомерно длинные руки, стояло покрытое серебристой шерстью обезьяноподобное существо. Библиотекарь внимательно смотрел на маленького человечка.

Носов уже собирался срезать монстра автоматной очередью, но услышал за спиной верещание и резко обернулся. Второй библиотекарь не думал тратить время на изучение непрошеного гостя. Переваливаясь с боку на бок, он мчался между стеллажами, выставив перед собой когтистые руки.

Карлик действовал интуитивно. Подпрыгнул. Вцепился в край полки и полез наверх. Теперь не осторожничал. На подбежавшего библиотекаря свалилось несколько фолиантов – тот отбил книги, которые от мощных ударов разлетелись в разные концы прохода, и последовал за добычей.

Вездеход ждал его. И как только шерстяная голова урода появилась над краем стеллажа, приставил к низкому лбу библиотекаря ствол «калаша». Тук! Библиотекарь с грохотом свалился и распластался среди книг. Его дружок яростно заверещал – под этот аккомпанемент карлик побежал по верху стеллажа.

Человек предполагает, а библиотекари располагают. Все стройные планы Вездехода рухнули. Теперь он действовал без всякой системы, положившись лишь на интуицию и удачу.

Стеллаж скоро закончился. Оказавшись на его краю, карлик смерил расстояние до следующего и сообразил, что допрыгнуть до него не получится.

Снова спуск по книжным полкам. Оказавшись внизу, карлик бросился к ближайшей, повисшей на одной петле двери и юркнул в щель между ней и косяком. Сзади послышался треск и рычание – преследовавший Вездехода библиотекарь застрял. Выпучив зеленые зыркала, пытался протиснуться в щель.

– Съел, сука?

Карлик обернулся и, не целясь, выстрелил. Промах. Пуля выбила щепку из двери, а монстр исчез.

Вездеход, оправдывая свое прозвище, побежал по коридору, лавируя между грудами разломанной мебели. По обеим сторонам двери, а ему нужно окно. Не важно где, не важно какое. Вся громада Великой Библиотеки опутана лианами, по ним можно спуститься вниз.

Носов толкнул ближайшую дверь. Заперта или заклинена. Еще три двери и тот же результат. Из глубины коридора слышался грохот, хруст дерева и верещание сразу нескольких чудищ.

Дверь в конце коридора тоже была заперта, однако внизу в ней зиял ощерившийся острыми щепками пролом. Вездеход упал на колени, толкая автомат перед собой, попытался пролезть в дыру. Мешал рюкзак. Несколько драгоценных секунд ушло на то, чтобы снять его, и вот снаряжение оказалось по ту сторону двери. Сам карлик чуть припозднился и едва не расстался со своим детским ботинком, а может, и с ногой. Он почувствовал, как его схватили за лодыжку, и чудом успел ее вырвать.

Комплекция Вездехода вновь его спасла. Библиотекари замешкались у двери.

Карлик поднял рюкзак. Под ним оказалась треснувшая пластиковая табличка «Соблюдайте тишину». Библиотекари не пытались пролезть в пролом. Дверь содрогалась от ударов и вот-вот должна была рухнуть.

– Видит Бог, я соблюдал. До последнего. – Вездеход вытащил из кармана «эргешку», выдернул кольцо и швырнул гранату в пролом. – А правила распространяются на всех…

Тук-тук-тук. Звук катящейся гранаты растворился в общем шуме. Из-за молотоподобного биения пульса в ушах Николай даже не расслышал взрыва. Он бежал по коридору, когда получил мощный толчок в спину. Взрывная волна заставила Вездехода перекувырнуться в воздухе. Он приземлился на скрученный, уже начавший распадаться на нити ковер и какое-то время лежал, глядя на дверь, которую пытались вынести преследователи.

Она выстояла, если не считать того, что от массивной доски остались одни лишь деревянные обломки по периметру. Наполовину высунувшись в коридор, вбивая в пол острые когти, к карлику полз библиотекарь. Единственный глаз его яростно сверкал. Второго не было. Осколок снес монстру половину головы. Движения его становились все медленнее. Уродливое тело гориллы била предсмертная дрожь.

– Да когда ж ты сдохнешь? – Карлик встал, поднял автомат. – Добить тебя, что ли?

Вездеход решил позволить библиотекарю умереть самостоятельно, но тот вдруг просипел:

– Сдохне-е-е-шь… Дохнешь…

Бах! Выстрел погасил адское зеленое пламя в глазу чудища. Библиотекарь уронил изуродованную голову на пол и затих. На паркетном полу расплылось темное пятно крови.

Времени у Носова почти не оставалось, но он не удержался и включил фонарик. Очень хотелось узнать, какого цвета кровь у хозяев Великой Библиотеки. Она оказалось красной…

Люди, почти люди. Двадцать лет мутаций изменили внешний облик библиотекарей. Вытеснили из их мозга все человеческое, оставив взамен ненависть и ненасытность, и только кровь не изменила своего цвета, придаваемого ей железом. Феррумом. Другом и наставником, сдвинувшемся на ультразвуке.

И с чего бы ему в голову лезут эти воспоминания? Хватит. Он еще не выбрался из Библиотеки, и если будет отвлекаться, то останется здесь навсегда.

Вездеход толкнул следующую дверь и оказался на балюстраде, опоясывающей главный читальный зал. Окон здесь хватало, но добраться до них было достаточно сложно. Под ногой что-то хрустнуло. Фрагмент человеческого скелета. Торс. Без ног и головы. Даже без остатков одежды. Кому-то не повезло. Визит в Библиотеку вывел парня на прямую и предельно короткую дорогу в загробный мир.

Размышляя над жутким концом этого человека, Носов смотрел на пустой пока еще зал. Да. Пока. Шум из смеси верещания, скрипа дверей и шлепанья босых ног все нарастал. За секунду до того, как несколько дверей одновременно распахнулись, впуская библиотекарей, Носов успел спрятаться за спиной статуи мужика, безучастно читавшего свою книгу.

Карлик попытался слиться с чтецом, стать со скульптурой единым целым. Оценил обстановку. Не меньше пяти монстров внизу. Еще десяток – на самой балюстраде. На этот раз его обложили всерьез. Путь к ближайшему спасительному окну был отрезан библиотекарем, который, прыгая сразу через несколько ступеней, поднялся на ограду из читального зала.

Щелк. Вездеход перевел «калаш» на автоматический огонь. Проклятие. К первому библиотекарю присоединился второй.

Карлик посмотрел на извилистые, жирно поблескивавшие стволы лиан за окном. Ждать больше не имело смысла. Сейчас или никогда. Вездеход отпрыгнул в сторону от скульптуры.

– Ну, уроды, сейчас я вам!

Карлику удалось застать совещающуюся парочку врасплох. Пули вспороли бок ближайшему библиотекарю. Он крутанулся вокруг своей оси, от стона-верещания заложило уши. Не убирая палец с курка, Вездеход рванул навстречу второму чудищу. За мгновение до того, как сблизиться, он наклонился и проскользнул под рукой пытавшегося схватить его библиотекаря. Пули выбили фонтан щепок у самых ног библиотекаря.

Под почти человеческий вздох разочарования карлик выпрыгнул в окно. Сначала врезался плечом в раму, затем лбом – в ствол лианы. Его развернуло лицом к стене здания. Послышался лязг упавшего вниз автомата. Носов ожидал полета, падения, удара, но ничего не произошло. Лямка чертова рюкзака зацепилась за какой-то сук. Безоружный карлик повис напротив окна, из которого уже высовывался библиотекарь.

Два мутанта, разделяемых каким-то метром, оценивающе посмотрели друг на друга, и каждый занялся своим делом. Вездеход сучил ногами и дергался всем телом в надежде освободить лямку рюкзака, библиотекарь тянул к нему свою уродливую руку.

Карлик отчетливо, до мельчайших деталей видел загнутые когти на поросших серебристой шерстью пальцах. Монстр не мог достать его. Опасался вывалиться из окна и утробно рычал, скаля мокрую от слюны пасть.

Развязка наступила уже после того, как надежда вырваться из западни окончательно оставила Вездехода. За спиной что-то хрустнуло. Николай полетел вниз. Несколько раз ударившись о колючие ветки, упал на покрытую слоем мха опоясывающую здание бетонную подушку. Мох смягчил удар, но самочувствие карлика оставляло желать лучшего.

Встав на четвереньки, Носов помотал головой. Не тратя время на то, чтобы встать, двинулся прочь от стены. Сверху визжал библиотекарь. Слабым местом мутанта оказалась прочная привязанность к зданию. Библиотекари безраздельно властвовали на своей территории, но мир за пределами каменной громады был для них закрыт. Мой дом – моя крепость…

Встать Носову так и не удалось. Наоборот, среди колючих кустов пришлось ползти по-пластунски.

Вездеход позволил себе короткий отдых после того, как добрался до каких-то ступеней. Верещание сверху сделалось прерывистым и, наконец, стихло вовсе.

Карлик встал. Осторожно раздвигая кусты, спустился по лестнице и оказался на относительно открытом пространстве.

– Твою ж мать…

Ему не хватило времени. Добраться до «Боровицкой» уже не успеет. Мертвый город плавал в сером мареве рассвета. Наступило самое опасное время суток – ночные охотники еще не разбрелись по своим убежищам, а изголодавшиеся за ночь мутанты уже выходили на охоту.

Вездеход снял рюкзак, вытащил противогаз. Перед тем как натянуть его, полюбовался полетом птеродактиля, который, лениво взмахивая крыльями, парил над черными остовами домов и скрылся из вида за зданием Великой Библиотеки. Возможно, сел в гнездо, свитое на крыше.

Откуда-то донесся визг, а затем вой, очень похожий на плач. Собаки. Бесшерстные твари, охотящиеся стаями, уже вышли на прогулку. Где-то вдали грохнул выстрел. Столица просыпалась, начиная новый день. Такой же, как все остальные – серый и лишенный даже намека на надежду, целиком и полностью отданный борьбе за выживание.

Итак, он прожил эту ночь. Предстояло прожить день, дальше загадывать не стоит.

Вездеход вновь нырнул в кусты и вскоре добрался до дороги. Цепкий взгляд опытного охотника быстро выбрал из вереницы развороченных автомобилей походящий седан. Капота у него не было, зато имелся вместительный багажник, крышка его была приоткрыта. Чудно.

Носов быстро, не забывая осматриваться по сторонам, подбежал к машине и поднял крышку багажника, потревожив этим трех крыс, которые тут же выпрыгнули наружу.

Карлик забрался внутрь. Снял рюкзак и вытащил тонкий, крепкий шнурок, один конец которого привязал к головке болта на крышке, а второй закрепил за ржавую деталь днища. Узкая полоска света между корпусом и крышкой исчезла, Вездеход оказался в полной темноте.

Здесь он дождется ночи, настоящей темноты. А пока – просто отдохнет. Карлик подложил рюкзак под голову, а «калаш» пристроил на груди.

Через какое-то время кровь очистилась от остатков адреналина и измученное тело начало болеть везде и сразу.

Носов боролся с болью при помощи мысли о том, что кому-то приходится гораздо хуже. Например, его брату-близнецу Грише.



Они родились на «Полежаевской». Мутантами стали уже в материнской утробе – женщина чудом выжила, перенеся лучевую болезнь. Оттого, что близнецы родились карликами, любить их меньше не стали. Ни родители, ни другие жители станции «Полежаевская» старались не замечать размеров Гриши и Коли. Жили они хорошо. Носов-старший возглавлял отряд разведчиков и прилично зарабатывал, что позволяло матери целиком посвятить себя уходу за детьми.

Вездеход помнил время, когда станция, входившая в состав могущественной Конфедерации 1905 года, процветала. Однако проблемы у семьи Носовых начались еще до аварии на «Октябрьском Поле», до того, как разведчики начали пропадать целыми отрядами.

Он и Гриша спокойно играли на платформе в догонялки. Бегали между жилых каморок, не обращая внимания на беззлобные окрики взрослых. Стукнуло им тогда уже по семнадцать, но из-за миниатюрной комплекции выглядели близнецы лет на пять. Так к ним и относились. Всячески опекали, работой не загружали и позволяли шалить, словно Гриша и Коля были малышами.

Неожиданно идиллия прервалась. Сначала все стихло, а потом истошно завопила мать – ее голос юные карлики узнали бы из тысячи других голосов. Коля и Гриша бросились в сторону, откуда доносился крик. С трудом пробрались между ног толпы взрослых обитателей станции и увидели жуткую сцену. Отец в насквозь промокшем от крови кителе сидел, опершись спиной на рыдающую жену. Его трясущаяся правая рука была поднята и указывала в сторону туннеля, безумные, налитые красным глаза вылезли из орбит.

– Там… Там! Это там… Там. Это…

И вот рука бессильно упала. Разведчик уронил голову на плечо жены, в горле его что-то заклокотало, на губах проступила розовая пена. Носов-старший дернулся и затих. Глаза его, уже неподвижные, продолжали смотреть в сторону темной дыры туннеля.

Гибель отца, прояснить обстоятельства которой так и не удалось, стала отправной точкой бед, свалившихся на семью.

Мать так и не оправилась после смерти мужа. Стала заговариваться, в редкие моменты просветления все же узнавая детей. В конце концов несчастных карликов признали сиротами и решили отправить на «Автозаводскую», чтобы мальчики обучились какой-нибудь полезной профессии.

Гриша и Коля ушли с родной станции вместе с караваном торговцев в 2030-м. Как выяснилось позже – с последним караваном. Вскоре в Городе Мастеров содрогнулись от страшного известия – жители «Полежаевской» исчезли все разом за одну ночь. Тьма, вползшая на станцию со стороны «Октябрьского Поля», поглотила их, не оставив никаких следов.

Быстро повзрослевшие от горя молодые карлики научились на «Автозаводской» многим полезным для выживания в метро навыкам. Стали выходить на поверхность вместе с другими сталкерами, которые искали в руинах остатки приборов и механизмов.

Самую большую пользу, как выяснилось, близнецы-мутанты приносили под землей, в метро, поскольку могли проскользнуть в любую щель.

Носовы были неразлучны. Всего один раз Гриша отправился с заданием руководства станции без Николая и… угодил в плен к красным.

Вездеходу удалось выяснить, что брат оказался в самом закрытом и тщательно охраняемом концентрационном лагере Красной Линии и стал «жемчужиной» коллекции уродов всесильного садиста – коменданта Берилага.

Николай все время думал о том, как вызволить брата, и пришел к выводу, что лучшего варианта, чем просто выкуп, не найдет. Красных, несмотря на весь их фанатизм, можно купить. Но предложить надо много и сразу. Он сможет, он заработает столько патронов, что большевики ими подавятся. Он вернет последнего самого близкого ему человека.

Вездеход почувствовал, что на глазах выступили слезы, и непроизвольно всхлипнул. Снять противогаз и как следует выплакаться? Не выйдет. Запах крысиного помета моментально отобьет желание рыдать. Значит, не ныть. Собрать всю волю кулак и взять за девиз надпись на библиотечной табличке. Соблюдать тишину.

Глава 2

Обжора

На «Лубянке» шуметь было не принято. Даже на митингах здесь царила железная дисциплина. Время речей и аплодисментов было строго регламентировано: хлопали, когда оратор делал специальную паузу. Ровно минуту. Потом речь продолжалась до следующей «аплодисментной» паузы.

Не было ничего удивительного в том, что после таких выступлений слушатели расходились молча, с кислыми рожами. Прелести и издержки пропаганды светлых идей.

В обычные же дни на станции разговаривали чуть ли не шепотом. Каждый боялся шпионов, наводнивших переименованную в «Дзержинскую» «Лубянку», доносов и просто обвинений в нарушении дисциплины.

Поэтому, удалившись от станции на сто метров, Корбут мог насладиться полной тишиной.

На путях, у стальной двери лаборатории Михаила Андреевича поджидали десять человек: верный Тельманчик и пара часовых с блокпоста сидели на дрезине, а семеро вернувшихся из похода сталкеров устроились прямо на рельсах.

Профессор не удостоил собравшихся даже взглядом. Отпер лабораторию, первым делом прошел в половину, отделенную от основного помещения деревянной перегородкой, и щелкнул выключателем. Яркий свет люминисцентных ламп осветил пять панцирных кроватей, на рамах которых были закреплены кожаные ремни с массивными стальными застежками. Из здоровенного, сбитого из необструганных досок ящика в углу торчала покрытая темными трупными пятнами рука.

Четыре кровати были пусты. На пятой лежал обнаженный мужчина. Руки и ноги его были прочно затянуты ремнями, шею обхватывал никелированный обруч, не позволявший поднять голову.

Тело подопытного и слипшиеся волосы блестели от пота, а грудь вздымалась с такой частотой, словно мужчина не мог вдохнуть за раз требуемое количество воздуха и компенсировал недостачу, вдыхая его маленькими порциями. Щеки блестели лихорадочным румянцем, зрачки безостановочно двигались, а посиневшие губы кривились в жуткой пародии на улыбку.

Профессор коснулся лба пациента и тут же отдернул руку.

– Да ты весь горишь, парень…

Мужчина услышал Корбута.

– У-у-убью-ю-ю-ю! – взревел он. – Еще у-у-укол… Убью!

Из его ноздрей и уголков глаз вытекали тонкие ручейки крови. Мускулы напряглись, вздулись в тщетной попытке разорвать ремни.

– У-у-у-ко-о-ол!

– Гм… Раз ты настаиваешь…

Профессор взял с металлического столика у стены шприц и наполнил его колбу жидкостью из принесенной пластиковой бутылочки. Аккуратно выдавил струйку, избавляясь от остатков воздуха.

Когда он повернулся к подопытному, то присвистнул и покачал головой. Мужчину тошнило кровью. Багровые капли, заливая грудь, падали на кафельный пол, образуя лужу.

Корбут обошел ее, стараясь не испачкать свои начищенные до зеркального блеска ботинки. Вонзил иглу в черный от многочисленных уколов локтевой сгиб.

– Последний. Самый крепкий экземпляр. Ты подвел меня, хлопчик. Ах как подвел. Даже не представляешь.

– Убью-ю-ю-ю! У…

Мужчина выплюнул еще одну, последнюю, густую и почти черную, похожую на жирную пиявку, порцию крови, которая застыла у него на подбородке. Грудь поднялась и опустилась, стиснутые в кулаки пальцы разжались.

– Что-то пошло не так, – задумчиво произнес профессор. – Но что именно?

Он вышел за перегородку, приоткрыл дверь.

– Сюда, Тельман. Всех сюда. Будем лечить наших сталкеров.

Семеро мужчин вошли в лабораторию и робко столпились у входа. Выглядели они одинаково. Рослые, крепко сбитые. Одинаково бледные, они изо всех сил пытались сдержать дрожь, которая нещадно их трясла. Корбут обернулся.

– Кто старший?

– Я.

– Что случилось?

– «Щелково-Агрохим». Там пятно. Дозиметры зашкаливало. Большая часть отряда погибла в стычке с собаками. Но мы… – Старший зашелся в приступе кашля. – Мы… Кхе-кхе. Все сделали. Вот контейнеры. Мы выживем, профессор? Или…

– Эх, мне бы ваши проблемы, – горько усмехнулся Корбут. – Ну хватанули радиации. С кем не бывает? Одна инъекция моего фирменного антирада, и через пару часов будете глушить сивуху, рассказывая дружкам о своих приключениях. Подходим по одному. Закатываем правый рукав. Тельман, помоги.

Сталкеры послушно выполнили указание. Корбут и Ахунов сделали каждому по уколу. Уже через пять минут лекарство подействовало, сталкеров перестало трясти. Они начали тихо переговариваться.

Старший откашлялся, расстегнул китель на груди.

– Простите, профессор. Тут, у меня… Кто-то укусил и… Вот…

– Не мямли, солдат. Ближе подойди.

– Мне кажется, оно… Двигается.

Михаил Андреевич нацепил очки, осмотрел бугор на груди сталкера.

– Тельман, скальпель, пинцет!

Точным взмахом ланцета Корбут вскрыл нарыв, сунул внутрь раны кончик пинцета и выдернул черную, испачканную в гное и крови, довольно мерзкую на вид личинку. Усмехнулся.

– Двигается, говоришь? Еще бы она не двигалась. Dermatobia hominis. Личинка овода. Таких крупных мне еще видеть не доводилось. В питательную жидкость ее, Ахунов! Не зря все-таки я в студенческие годы увлекался энтомологией.

– Товарищ Корбут, разрешите идти? – бодрым голосом поинтересовался старший. – Спасибо вам.

– Всегда пожалуйста. Это – мой долг. Поможете загрузить на дрезину мусор и, раз уж выздоровели, сопроводите меня до Обжоры.

– Обжоры… Обжоры?

Старший попятился, уперся спиной в стену. Начавшее было розоветь лицо его вновь побледнело.

– Ну да. До Обжоры. – Профессор пожал плечами. – Что глаза пучишь, будто я тебя к черту на посиделки зову? Герой называется! За работу. Ахунов, командуй. Первым вытаскивайте того, что на кровати.

Сталкеры скрылись за перегородкой. Первая пара вынесла недавно умершего мужчину, через десять минут было уложено еще пять трупов. Часовые включили мощный фонарь на носу дрезины, налегли на рычаги и покатили вглубь туннеля. Следом за ними понуро побрели семеро сталкеров.

Корбут и Ахунов замыкали шествие.

– А знаешь, Тельман, я, кажется, понял, в чем наш прокол.

– Состав, дозировка? – оживился ассистент.

– И это тоже. Состав и дозировку мы изменим. Но и этого мало. Для активации на клеточном уровне нам потребуется…

– Электричество! Импульс!

– Гениально, друг мой! К слову сказать, генетическое вмешательство в живой организм…

Дальше ученые углубились в такие дебри специальных терминов, что сталкеры, так боявшиеся Обжоры, успокоились.

Врачи. Умники. Жертвуют одними жизнями, чтобы узнать, как спасти другие. Может, так и должно быть?

Через километр дрезина остановилась у входа в боковой туннель. Рельсов в нем не было.

– Оружие, у кого оно есть, складываем тут! – приказал Михаил Андреевич. – Дальше оно вам без надобности.

Трупы пришлось тащить волоком по грязному бетонному полу. Туннель закончился большим тупиковым помещением со сводчатым потолком, в центре которого возвышалась громадная печь.

Когда-то ею отапливалось здание наверху. Потом трубы заглушили и печь перестала использоваться по прямому назначению, но была в исправном состоянии.

Кто и когда прозвал ее Обжорой, неизвестно. Возможно, такое имя дали печи еще в ветхозаветные времена ГПУ-НКВД.

Так или иначе, но Обжора, труба которой выходила на задний двор Большого Дома, внушала обитателям «Лубянки» мистический ужас.

Имевшие с печью дело люди рассказывали, что черная дыра топки была ртом Обжоры и печь говорила. Голосами мертвецов. Каждый, чья жизнь закончилась в подвалах «Лубянки», норовил поведать живым о муках, испытанных в последние часы жизни. Рассказать свою историю, поделиться болью. Голоса сливались в один нестройный гул. Одни плакали, другие хохотали, третьи жаловались на роковую ошибку следствия…

Дело, конечно, было не в мертвецах, а в завывании ветра в трубе Обжоры. Но это рациональное объяснение работало лишь на приличном расстоянии от лубянской печи.

Рассуждать о ветрах было удобно в уютной каморке при теплом свете плавающего в машинном масле фитиля, когда в кружках плескалась сивуха, а ноздри щекотал терпкий дым махорки.

Другое дело – стоять напротив Обжоры, созерцать ее закопченные стены, красные кирпичи, там и тут выглядывающие из-под обсыпавшейся штукатурки, и ощущать притяжение черного зева топки, представлявшей собой квадрат со стороной в метр.

Уголь для печи когда-то засыпался сверху. Его не жалели и запасов скопившегося топлива красным, по всем прикидкам, могло хватить еще на несколько лет. Тем более что растапливали Обжору от случая к случаю и на короткое время. А вот с золой скоро могли возникнуть проблемы. Очисткой от нее помещения, похоже, не занимались несколько десятилетий. Старый слой серого пепла слежался, превратившись в твердую, ноздреватую массу. Новые слои золы сыпали поверх нее, и у печи образовались две бугристых стены высотой от полуметра до роста взрослого человека.

Выход наверх завалили направленным взрывом сразу после того, как красные обосновались на «Лубянке». На производительности Обжоры это не отразилось – печь в подземелье Большого Дома была и оставалась соучастницей преступлений коммунистов.

Корбут и Ахунов продолжали рассуждать о своих генетических опытах, пока сталкеры и часовые складывали трупы у печи.

На слое жирного серого пепла соорудили пирамидку деревянных обломков. Вспыхнул огонь. Языки пламени осветили закопченную внутренность печи – Обжора медленно, с гудением просыпалась.

Один сталкер выдернул из кучи угля совковую лопату. Шух! Шух! Через полчаса Обжора была готова принять жертвоприношение.

Михаил Андреевич вдруг прервал разговор с Тельманом.

– Поторопитесь, ребята! Мы ведь не собираемся тут поселиться. Веселее!

Жертв неудавшихся экспериментов Корбута одну за другой укладывали на мерцающий ковер угля. Помещение наполнилось запахом горелого мяса. За лопату взялся следующий сталкер. Швырнув в топку порцию угля, он вдруг покачнулся, выронил лопату, упал на колени и схватился руками за горло. Издав протяжный стон, завалился на бок и больше не двигался. Второй сталкер распластался на куче угля. Один из товарищей бросился ему на помощь, но, сделав всего два шага, тоже упал.

Всего через минуту все участники экспедиции на «Щелково-Агрохим» неподвижно лежали у печи. Тельман с ужасом посмотрел на профессора. Корбут покачал головой.

– М-да. Он сказал, что дозиметры зашкаливало. Лекарство не помогло. Парни были обречены с самого начала. Мне… Очень жаль. Эй, вы двое! Чего застыли? В топку их!

– Товарищ Корбут… Так… Так нельзя, – пролепетал часовой. – Это же… Наши люди. Коммунистическая партия…

– Вы собираетесь оспорить мой приказ? – поинтересовался профессор, доставая из кармана пистолет. – Не слышу ответа!

– Никак нет!

– Тогда работаем!

Чтобы втолкнуть в топку Обжоры еще семь трупов, часовым пришлось основательно потрудиться, утрамбовывая тела лопатой и стальным прутом, предназначенным для чистки Обжоры. Наконец сталкеры были присыпаны слоем угля, а Обжора ровно и сыто гудела. Часовые замерли по обеим сторонам топки в ожидании новых приказов.

– Уф! А здесь становится жарко. – Корбут вытащил платок и вытер вспотевший лоб. – Надо будет установить хоть какую-то вентиляцию. Как думаешь, Тельманчик?

– Надо… Будет.

– Да на тебе лица нет. Что-то случилось?

– Ничего, товарищ Корбут. Все в порядке. Все в полном порядке.

– Просто Михаил Андреевич. Мы ведь друзья.

Грохнули два выстрела. Корбут почти не целился, но один часовой замертво рухнул с дыркой точно в центре лба, другой получил пулю в плечо. Попытался скрыться за горой пепла, но пара выстрелов в спину оборвала его муки.

– Твоя очередь, товарищ Ахунов. – Профессор ткнул стволом пистолета ассистенту в грудь. – Будешь рассказывать мне про компартию или сразу займешься делом?

Ахунов бросился к печи.

– Я мигом. Я моментально. Все сделаю.

Возвращаясь к дрезине, Корбут вновь принялся рассуждать о перспективах генетических экспериментов. Тельман едва находил в себе силы, чтобы кивать головой в знак согласия и изредка поддакивать.

Только на подъезде к станции профессор сменил тему.

– Я не зверь, Тельман. Я – ученый и… Человек. А люди ошибаются. Учатся на ошибках. Кто знает, может, лет этак через десять, когда суперсолдаты станут железным кулаком нашей партии, мы будем вспоминать эту поездку как страшный сон. Идти на жертвы во имя науки – наш удел, наша великая миссия, наше проклятие. Ты понимаешь, о чем я?

– Я буду молчать, Михаил Андреевич. Никто ничего не узнает. Мы продолжим опыты и добьемся результата, которого ждет от нас товарищ Москвин и Коммунистическая Партия Московского Метрополитена.

– Все верно, товарищ Ахунов. Все верно. Остаются мелочи. Напишешь на мое имя подробный рапорт о том, что экспедиция, отправленная на «Щелково-Агрохим», потерпела неудачу. Никто не вернулся. Генсека это разозлит меньше, чем частичные потери. Нет тел – нет дел. Что касается часовых с блокпоста… Они, положим, дезертировали. Будь так любезен, шепни об этом начальнику станции. И оружие. Позаботься о нем. Спрячь.

– Сделаю, – вздохнул Тельман. – Их занесут в черные списки и объявят в розыск.

– А ты все-таки похож на Окуджаву! – задорно улыбнулся Корбут. – Как две капли воды!

– Тоже скажете…

– Скажу, Тельманчик. Скажу. А ты слушай. Заруби на носу и вбей себе в мозг: мы соучастники. Одно неосторожное, лишнее слово и ты – покойник. Обжора ждет. Помни об этом.

Тельман обреченно кивнул.

– Хочу принять душ, – объявил Корбут, спрыгивая с дрезины. – Тебе тоже советую. Воняешь.

Но принять душ Михаил Андреевич не успел. Его заинтересовало необычное оживление на станционной платформе. Свободные от работы жители «Лубянки-Дзержинской» наблюдали за тем, как по центру платформы маршируют рослые красавцы, явно специально отобранные бойцы в форме красноармейцев времен октябрьской революции с берданками.

– И-р-р-раз! И-и-и-два! Четче шаг! И-и-и-раз! И-и-и-два!

Опереточным отрядом командовал невысокий пухлый офицер в темно-синих галифе и кителе цвета хаки с ромбиками в петлицах. Фуражку с краповым околышем и синей тульей он зачем-то держал в руке. Возможно, потому, что она падала от чересчур энергичных кивков головой.

Корбут узнал командира. Никита. Фанатично преданный делу коммунизма служака. Тупой как валенок, но всегда готовый выполнить любой приказ.

– Пи-есню запева-а-ай!

– Смело товарищи в ногу! – заорали красноармейцы так, что окружавшие их зрители вздрогнули. – Духом окрепнем в борьбе! В царство свободы дорогу грудью проложим си-е-ебе!

Корбут рассмеялся. Про себя. Лицо его выражало солидарность с певцами и полную уверенность в том, что он на раз-два проложит своей грудью дорогу в царство свободы.

Вышли мы все с разных станций,

Дети семьи трудовой!

В прошлом пускай оборванцы.

Ныне ж – союз боевой!

Тут Михаил Андреевич нахмурился. Когда-то он пару лет работал лектором общества «Знание» и, несмотря на насмешливое отношение к метрокомпартии, не мог не возмутиться столь вольной переделкой радинского[2] текста.

Москвину не помешает поставить к стенке пару-тройку придворных поэтов. Зажрались. Оборзели в корень. Думают, что полуграмотный генсек проглотит все, что они накорябают…

– Папа?

– Чеслав!

Сын Корбута, высокий, худощавый мужчина с длинными рыжеватыми волосами, узким лицом и немигающими, ледяными глазами, как и родитель, предпочитал не выделяться из толпы, но при внимательном взгляде можно было заметить, что из-под потертого плаща изредка выглядывает форма, пошитая из дорогого, генеральского сукна.

– Давно здесь? – поинтересовался Михаил Андреевич.

– С полчаса наблюдаю за парадом. – Чеслав втянул тонкими ноздрями воздух. – От тебя пахнет дымом и еще какой-то мерзостью. Снова ходил к Обжоре? Бьется в тесной печурке огонь?

– Бьется. Хватит ерничать. Пошли ко мне, нам есть о чем поговорить. На парады еще успеешь насмотреться.

– Гм… Этот так называемый парад имеет к тебе самое прямое отношение.

– Вот как? – Корбут удивленно выгнул бровь. – Почему не знаю?

– Слишком много времени проводишь у себя в лаборатории и у печи. Отстал от жизни.

– Начинаешь надоедать своим сарказмом, сынок…

Отец и сын прошли в каморку профессора. Корбут-старший уселся в свое кресло, зажег фитиль лампы, достал из ящика письменного стола бутылку и два стакана.

– Первач высшей очистки. Такой сам Москвин пьет.

– Ну, раз сам Москвин…

Корбуты, не чокаясь, выпили.

– Так какое отношение имеют ко мне эти чудо-красноармейцы?

– Довелось мне случайно узнать о планах нашего дорогого генерального секретаря.

– Так уж и случайно!

– Сути дела это не меняет. Я должен быть в курсе планов наших вождей. Так вот: в секретном депо строится метропаровоз. На нем планируется перевезти тело Ленина на станцию «Проспект Мира» и там торжественно перезахоронить.

– Пусть себе хоронят. Мне эта мумия… Стоп. А как же звезды? Они же не позволят подойти к Мавзолею и на пушечный выстрел. Москвин собирается послать за Ильичом слепых сталкеров?!

– Давай-ка еще по одной, отец. Но на этот раз – по полной.

– Хватит тянуть крысу за хвост, Чеслав! – Михаил Андреевич залпом опорожнил свой стакан. – Москвин знает подземный ход к Мавзолею или собирается его прорыть?

– Ничего он не знает. Тут уж вся надежда на тебя. Мумию должны принести твои суперсолдаты, которым кремлевские звезды будут до лампочки.

Корбут вскочил. Сел. Снова вскочил.

– Но их нет! И в ближайшее время не предвидится! Опыты зашли в тупик!

– Придется поспешить, папа. Успокойся и хорошенько подумай над тем, что тебе потребуется для завершения работы по созданию генетически модифицированных людей.

– Люди прежде всего. Не тощие голодранцы, которых мне поставляют из твоего Берилага. Не жулики, которых отлавливают на станциях Красной Линии. Это мы уже проходили. Все они увечные, тупые и дохнут на первой стадии. Мне требуются не просто физически здоровые мужчины. Интеллект. Уровень ай-кью. Наши психиатры считают, что это тоже важно, и я целиком разделяю их мнение. Люди, Чеслав! Здоровые и умные. Все остальное сделаю я и мои коллеги.

– Пусть Москвин пожертвует десятком своих офицеров.

– Генсек и без того зол на меня за проволочку! Я не получу от него ничего!

– Печально, но не фатально. Нужен вербовщик. Профессионал. Не из наших и не из ваших. Тот, который будет контактировать только с тобой, работать без всяких идей. За патроны или… За собственную шкуру.

– Почему не из наших-ваших?

– Я тут недавно прочитал занимательную книжицу. – Чеслав задумчиво подпер рукой подбородок. – «День Шакала»[3] называется…

– Смотрел я когда-то такой фильм, и что?

– А то, что фанатики, мечтавшие покончить с президентом де Голлем, ничегошеньки не смогли сделать из-за того, что наваливались всем скопом и посылали убийц, которые ни черта не смыслили в том, что им поручали. Плюс – предательства, утечка информации… Ближе всех к объекту подобрался наемник, профессионал-одиночка. Нужен не фанатик-коммунист, а авторитетный, хорошо знающий метро и его обитателей парень. Вот каким должен быть твой вербовщик!

Лицо профессора посветлело. Он откинулся на спинку кресла и даже улыбнулся.

– Профессионал, говоришь? Стоящая идея. Этот парень должен будет путешествовать по станциям и подкупать нужных мне людей… Так-так. Байку о райской жизни на «Лубянке» мы ему придумаем, патронами снабдим. Однако где взять такого профессионала?

– А вот тут я смогу помочь. Есть на примете один типчик. Его брательник у меня в Берилаге кантуется.

– И чем хорош твой вербовщик?

– Страстно желает освободить родственничка. И еще. Он мутант. Карлик. Знает метро назубок. Контактирует с самыми разными группировками. Пролезет в любую щель. Этот недомерок – живая легенда нашей вонючей подземки.

– Кто такой?

– Николай Носов. Кликуха – Вездеход. Если мы его заполучим – половина дела сделана.

– Люблю иметь запасной вариант. Еще кто-нибудь на примете имеется?

– Из толковых? Дай-ка подумать… Сталкер. Зовется Шуттером[4]. Этот за патроны маму родную продаст. Прост как табуретка. И найти его будет легче, чем Вездехода, но я бы остановился на карлике. Он ведь и в твоей Обжоре места почти не займет.

Глава 3

Пророчество

Ночная и дневная Москва были орлом и решкой одной монеты. И в то же время – двумя разными мирами, почти параллельными, редко соприкасающимися измерениями. Мутанты, разгуливавшие по руинам города ночью, не желали не иметь ничего общего с монстрами, которые заполоняли мертвый город днем. Между ними было заключено что-то вроде соглашения. Двухстороннего. Людей оно не касалось. Их рвали на куски и ночные, и дневные монстры, а они в ответ старались кончить и тех, и других. К тому же бывшие хозяева планеты не рисковали высовываться на поверхность при дневном свете.

По всему выходило, что люди были самыми бесправными, обреченными на вымирание существами. И при этом имели амбиции просто-таки космических масштабов.

Не-а, братцы, при таком раскладе не спасут вас ни «Сатанинская библия», ни «Приключения Буратино»!

Об этом думал Вездеход, пробираясь к заветному коллектору. Он почти приноровился к темпу, с которым луну закрывали темные облака. Прятался в ближайшем подходящем месте, когда затянутый мутной пеленой желтый диск выскальзывал из-за туч, и двигался короткими перебежками, когда луна исчезала. Если укрытия не находилось поблизости, просто лежал на асфальте, вжимаясь в него всем телом.

До туннеля оставалось совсем немного, когда карлик почувствовал неладное. Что произошло, что изменилось?! Тишина! Все дело в ней. Ночная жизнь разрушенного города была наполнена звуками. Близкими и далекими. Таящими в себе угрозу и теми, которые не заслуживали внимания. А теперь Вездеход не слышал ничего. Может, дело в нем самом и что-то случилось с ушами?

Карлик собирался снять противогаз и разобраться в том, не оглох ли он, но не успел. Раздался скрежет. Металлический лязг. Сдвинулась с места, а затем перевернулась на бок одна из вереницы легковушек. Странным было то, что Вездеход не видел существа, забавлявшегося с машиной. Ни внутри покореженного салона, ни снаружи. Что за ерунда? Карлик присел, упершись коленом в землю, прижал автомат к плечу и прицелился в легковушку. И тут же понял: его противником будет тот, кому пули вреда не причинят.

– Ба-ба-бах!

Вторая машина взлетела в воздух и грохнулась на асфальт. Зашевелились ветви деревьев на противоположной стороне улицы. Ветер взметнул клубы пыли с дороги, и они не осели, а обрели форму перевернутого конуса. Воронка эта бешено завращалась, втягивая в себя сначала пылинки, а затем и предметы покрупнее. Конус продолжал засасывать в себя все, что находилось поблизости – осколки асфальта и бетонной плитки, ржавые железяки и прочий мусор. Раздвигал остовы машины, набирал размеры и скорость. Изгибался и выпрямлялся, словно бы танцуя.

Смерч! Мощный поток воздуха ударил Вездехода в грудь, опрокинул на спину и потащил по земле, вырвав из рук автомат. Носов понял, что воронка смерча вот-вот втянет его в себя, и вцепился обеими руками в бордюр.

Грохот и завывание все нарастали, а потом резко оборвались. Вездеход оставил бордюр в покое. Приподнял голову, обернулся. Вихревая воронка исчезла так же внезапно, как и появилась. Носов сел, осмотрелся в поисках «калаша». Автомат преспокойно лежал на асфальте в десяти метрах. Обошлось…

Шуршание кустов на невысоком холме, где громоздились руины здания, от которого теперь остался лишь первый этаж, предупредило карлика о новой опасности. Из темного проема окна выпрыгнуло существо с шарообразной головой, желтые глаза уставились на Носова. Мутант выпрямился. Был он невысоким, но небольшой рост компенсировался шириной плеч, выпуклой грудью и вздувшими буграми мускулов на руках.

Выбравшаяся из-за туч луна осветила чудище. Гладкая и черная, как резина, кожа. Курчавые завитки темной шерсти на груди. Приплюснутый, расплывшийся на добрую половину морды нос и безгубый, выглядевший тонкой линией рот.

Раскачиваясь как пьяный и размахивая руками, мутант стал спускаться с холма. Кусты внизу! Рассматривая безгубого, карлик забыл о них. Колючие ветки раздвинулись, высунулась шарообразная голова. Второй мутант подкрался к Вездеходу гораздо ближе.

Николай понял, что не успеет добраться до автомата. Придется выкручиваться по-другому. Не отрывая взгляда от приближающегося мутанта, Вездеход снял рюкзак со спины.

– Спокойно, дружок. Мы все еще можем договориться…

Монстр не издал ни звука и… улыбнулся. Точнее, просто разинул пасть, демонстрируя ровный ряд поразительно белых зубов. Продолжая улыбаться, шел на Вездехода. Рука карлика скользнула в рюкзак, пальцы нащупали трубку и перетянутую резинкой связку игл. Ими он пользовался в тех случаях, когда требовалось убивать бесшумно.

Первые иглы Вездеходу сделал Феррум. Были они деревянными и пропитывались специальным ядовитым составом. После гибели химика карлик заменил иглы на шипы растения. Ядовитым оно было само по себе. Главная трудность состояла в том, что пополнять запасы игл можно было в одном-единственном месте – нужный кустарник рос у наземного вестибюля станции «Чкаловская», а охраняли его бесшерстные псы-мутанты.

Вездеход медленно, чтобы не провоцировать шароголового, снял противогаз. Безгубый был всего в метре, когда карлик поднес трубку к губам. Фью-и-итть! Игла вонзилась в шею мутанта и он перестал улыбаться. Не нашел ничего лучше, чем хлопнуть себя ладонью по шее, вгоняя ядовитый шип еще глубже и… ринуться на карлика. Тот успел плюнуть шипом еще раз и откатился в сторону.

Безгубый пробежал по инерции несколько метров вперед, развернулся, чтобы атаковать снова. Третья игла вонзилась ему в грудь.

Человеку обычно хватало и одного шипа, но тут был другой случай. Яд подействовал в тот момент, когда Вездеход понял, что не успеет сделать четвертый плевок. Чудище промчалось мимо, хлопая себя по тем местам, куда впились иглы, и ничком рухнуло на асфальт.

Второй, уже выбравшийся из кустов, мутант остановился. Он, кажется, сообразил, что маленький человек опасен. Развернулся, собираясь ретироваться, но Вездеход уже решил не экономить колючек. Три плевка. Иглы вонзились в спину беглеца, и он с треском завалился в кусты.

– Я ж предлагал договориться.

Через десять минут Николай уже забрался в отверстие коллектора. Было оно настолько узким и неприметным, что не интересовало ни людей, ни мутантов. Карлик отыскал этот выход на поверхность, когда в одну из ночей обследовал машинный зал под навеки замершими эскалаторами «Боровицкой».

В назначении череды вертикальных и горизонтальных труб квадратного сечения разобраться он так и не смог. Обитали в них исключительно крысы.

Сейчас, протискиваясь по узкой трубе, карлик видел перед собой их красные глаза. Хвостатые твари, казалось, узнавали Носова и не пытались нападать.

Взмокший от пота, тяжело дышавший Вездеход прополз через последний туннель, ткнул стволом автомата в ржавую стальную решетку. Та с мелодичным звоном упала на пол машинного зала.

Николай сел. Привалился спиной к стене, с наслаждением вдохнул милые сердцу запахи машинного масла, ржавого металла, пыли и паутины.

Аккуратно вставил решетку на место, пшикнув на крысу, заинтересованно выглядывавшую из темноты трубы.

Прошел мимо шахматно расставленных силовых агрегатов и поднялся по стальной лестнице в будку машиниста. Из нее давно вынесли все, что могло пригодиться на станции. Зато стекла были целыми, а неприхотливому карлику вполне хватало плоского, как блин, тюфяка на полу, консервной банки с машинным маслом и деревянного ящика, в котором хранился нехитрый скарб вечного, бездомного сталкера.

Заплясал на кончике фитиля оранжевый огонек. При его свете карлик осмотрел автомат, с сожалением покачав головой. Примотанный изолентой к стволу фонарик был разбит. Минус пять патронов. Вынужденная трата. Вездеход расстелил на полу будки тряпку, разобрал «калаш», старательно его вычистил, вставил новый рожок и передернул затвор.

Скромный завтрак Носова состоял из горсти сушеных грибов и пары кусков вяленого мяса. Запив все это водой из фляжки, карлик стянул с себя комбинезон салатового цвета. После тщательного осмотра убедился в том, что он цел, и убрал в ящик. Книгу, с таким трудом добытую в Великой Библиотеке, заткнул за ремень и прикрыл свитером.

Последним штрихом «метрошного» наряда карлика была черная бейсболка, которую Вездеход носил козырьком назад.

Вооружившись самодельной отмычкой, Николай направился к стальной двери. Повозившись с замком, вышел в технический блок, поднялся по двухпролетной лестнице. Дверь, выходящая на платформу, была деревянной и блокировалась цепью с навесным замком, но карлику вполне хватало щели между дверью и косяком. Он протиснулся через нее и оказался на платформе просыпающейся «Боровицкой».

Первым Вездехода заметил часовой, охранявший вход в туннель. Он сидел на мешке с песком, поставив автомат между колен и с присвистом затягивался самокруткой.

– Здорово, Вездеход. Опять мимо кассы?

– Не опять, а снова.

– Эх и невежливый ты парень! Когда-нибудь отслежу, в какую дыру ты пролезаешь на станцию. Ох, отслежу! Курнешь?

– Не-а. Боюсь, что не вырасту.

Часовой расхохотался и затих только после того, как его обругали матом дремавшие товарищи.

Карлик усмехнулся и пошел мимо рядов жилых и технических каморок к массивному, сложенному из бетонных блоков сооружению, дверь которого украшал желтый треугольник радиации.

На пункте дезактивации Вездеход был своим человеком. Он давно дружил с хозяином «ПД» – старичком-брамином Семенычем, которому на вид было не меньше ста лет.

Носов постучался в дверь. Никто не ответил. Внутри «ПД» шумел пылесос. Семеныч и без пылесоса почти глухой как тетерев, не услыхал стука, пришлось войти без приглашения. Старик не заметил Вездехода. Он старательно водил щеткой пылесоса по страницам какого-то глянцевого журнала. Карлик присел на табурет рядом с всхлипывающим дизельным генератором, достал свою лавеевскую «Библию» и принялся ее листать. Рассматривая картинки, на которых женщины и мужчины совокуплялись с животными, карлик с трудом удержался от того, чтобы не сплюнуть на пол.

Семеныч, как и положено профессиональному дезактиваторщику, страдал гиперстерильностью и никогда бы не простил своему маленькому другу плевка.

Старик наконец закончил с журналом, положил его на стопку уже очищенных книг, выключил пылесос и соизволил заметить Вездехода.

– Ну-с, и с чем на этот раз пожаловали, молодой человек?

– Здрасте, Семеныч. Книжку одну хочу оценить.

– Книжку, книжку…

Сгорбившись и шаркая обутыми в шлепанцы ногами, старик подошел к столу, нацепил очки. Толстые линзы увеличили обведенные красными кругами глаза.

– Давай сюда свою книжку… Одна морока с вами…

– Я ж не за бесплатно, Семеныч. – Вездеход положил перед стариком «Библию» и два патрона. – Ну, очень надо. Продешевить боюсь.

– Тс-с-с! – Семеныч склонился над книжкой. – Продешевить… Ага…

Прежде чем раскрыть фолиант, старик уткнулся в обложку носом.

– Пахнет Великой Библиотекой, Вездеходик. Неужто прощемился и туда?

– Прощемился.

– Прощемился… Молодцом.

Семеныч принялся листать книгу, бормоча себе под нос что-то маловразумительное. Прошло минут десять, прежде чем старик захлопнул «Библию».

– Полис отвалит тебе за нее пятьдесят патронов. Не меньше. Насколько я помню, а память меня пока не подводила, Лавея у нас нет. Если хорошенько поторговаться, получишь даже пятьдесят пять. Так как?

– Никак, Семеныч, – вздохнул карлик. – Книгу заказали жители Тимирязевской.

– Дурак. Молодой дурак. Уж лучше иметь дело с библиотекарями, чем с сатанистами.

– Я слово дал…

– Ага. Ну, цену я тебе обозначил. Забирай свое сокровище. Эх, молодо-зелено.

Вездеход собирался сунуть творение Лавея под свитер, но не успел. Дверь распахнулась и в комнату стремительно влетел рослый, крепко сбитый мужик в новеньком ОЗК. Из-за правого плеча гостя торчал черный ствол дробовика, из-за левого – обшарпанный приклад «калаша».

– Здорово, Семеныч. Привет, Вездеход. Чей-то ты от меня прячешь?

– Книга это, Шуттер. Просто книга. – Вездеход опустил край свитера.

Шуттер уселся на крышку генератора.

– Книга. Вот и меня откомандировали за книгой. С черными страницами и золотыми буквами. Хочу, Семеныч, с тобой посоветоваться. Надо бы знать, с какого бока в Библиотеку попасть.

– Попасть – дело нехитрое, – буркнул старик. – Как бы не пропасть опосля. Хотя парень ты прыткий, может и… Вездеход вот ухитрился.

– Ты был в библиотеке?! – Глаза Шуттера округлились от изумления. – Что ж не хвалишься?

– Ну, был…

– Учись, Шуттер. А сейчас этот малыш на «Тимирязевскую», к сатанистам. Эти почище Библиотекарей будут.

Вездеход промолчал, мысленно проклиная старческую болтливость Семеныча.

– Библиотекари – просто безмозглые мутанты. – Шуттер нахмурился. – Справлюсь как-нибудь. И не таких мочить доводилось.

– Не библиотекарей, книги бойся. Если это то, о чем я думаю, то… Атомная бомба – просто игрушка в сравнении с ней.

– Книга и есть книга, – махнул рукой Шуттер. – Я твои браминские байки слушать не желаю. Наплетете с три короба, мозги запудрите, на пустом месте тайну организуете. А я – парень простой. Отработал свое и гуляю на полную катушку. Может, и жив потому, что в россказни не верю.

– Хозяин – барин, – вздохнул Семеныч. – Десять патронов за план Библиотеки.

– А почему не сто?!

– По кочану. Спорить со мной станешь?

– Семь, старик…

– Девять. И это мое последнее слово. И то потому, что задачу перед тобой ставили брамины.

– Эх, будь по-твоему, старый хрыч. – Шуттер вытащил из объемистого, нашитого на живот кармана автоматный рожок, отсчитал патроны и положил горсть на стол.

Семеныч прошаркал за обитую свинцовыми полосами дверь. Через несколько минут вернулся с желтым, потрепанным на краях листком бумаги.

– План… Там карандашом наиболее опасные места отмечены.

– Опасные? Уже дрожу! Ну, спасибочки, Семеныч! – Шуттер направился к выходу. – Когда помирать-то собираешься? Ох и нажрусь же я за упокой твоей души!

– Не выйдет, Шуттер. – Старик покачал головой. – Это я чарку за упокой твоей выпью.

Сталкер расхохотался и скрылся за дверью. Семеныч вздохнул. Покашлял. Вездеходу стало жаль брамина. Глубокий старик. Лицо, обтянутое тонкой, почти прозрачной кожей. Эти красные круги под выцветшими от возраста глазами. Окруженные вертикальными складками-морщинами губы. Белый пушок вместо волос. Бесконечная усталость в каждом движении.

Шуттер – та еще сволочь. Когда помирать собираешься… Нельзя так с Семенычем. Смерть доберется до него и без напоминаний Шуттера. До чего ж погано стало на душе!

– Он вернется, – вдруг тихо сказал старик. – И очень скоро. Вернется и даже оклемается. Но прежним уже никогда не будет.

– Почему? – вздрогнул карлик от мрачного пророчества.

– Он ее откроет. Не сможет удержаться. Книга высосет из него сначала разум, а потом и жизнь. Он обязательно раскроет ее, а простым смертным этого делать нельзя. Будущее положено знать одному Богу. Может, еще Наблюдателям.

– Семеныч, а что за Книга и кто такие Наблюдатели?

– Гм… Если бы знать точно. За свою долгую жизнь я много чего повидал. Больше плохого, чем хорошего. Похоронил жену, отпел детей – еще до Катаклизма, так что метро меня не напугало. Задолго до того, как Москву расколошматили в пух и прах, мне уже было все равно, где и как жить. Ну а Книга… Думаю, она существует – слишком уж много я слышал о ней от самых разных людей. Описания совпадают. Черные страницы, золотые буквы. Прошлое, настоящее и будущее человечества. Проблема в том, что Книгу получит только тот, кого она сама выберет. И будет это явно не Шуттер.

– Почему?

– Слишком наглый. Слишком самоуверенный. Он отыщет Книгу, а дальше все будет так, как решит Она.

Вездеход ничего не понял. Книга… Живая она, что ли? Семеныч на грани. Выживает из ума, впадает в детство. В его возрасте – нормальное явление.

– А Наблюдатели?

– Тоже из области легенд. Слыхал небось про Мамочку и Путевого Обходчика?

– Слышал. Приходилось.

– А многие видели… Так и Наблюдатели. Это общество не было бы тайным, если бы о его существовании знали наверняка. Говорят, что они всегда рядом. Наблюдатели – мастера маскировки, одним из них может оказаться любой. Ты или я. Какой-нибудь оборванец, живущий на самой захолустной станции. Они следят за людьми, изучают их, но вмешиваются в самых крайних случаях. И снова вопрос, на который нет ответа: какой случай для Наблюдателей крайний? Нам неизвестна их конечная цель, поэтому…

Семеныч развел руками. Вездеход понял, что рассказ окончен, и встал.

– Спасибо за книгу и интересный рассказ. Будет о чем подумать на досуге.

– Думай, малыш, думай. Особенно тогда, когда решишь сунуться в пекло. Поверь мне: даже наша жизнь не настолько плоха, чтобы умирать молодым.

– До встречи, Семеныч…

Забот у Вездехода хватало и без Наблюдателей. «Тимирязевская» – сплошная головная боль. А ведь до логова сатанистов еще предстояло добраться. Каким маршрутом он двинется на этот раз?

Карлик направился в сторону западного вестибюля «Арбатской», мимо палаток торговцев, которые уже начали расставлять свои товары. Перед мысленным взором Вездехода стояла карта московской подземки. Он выстраивал свой маршрут с учетом опыта былых путешествий и полностью сосредоточился на этом, не обращая внимания на суету вокруг и людей, ее создававших.

А вот карлика замечали. И смотрели на него по-разному. Те, кто знал Вездехода – уважительно, те же, кому довелось увидеть маленького человечка впервые – с интересом. Как-никак, а мутант с лицом мальчика и мудрыми глазами взрослого человека – существо экзотическое и неполноценное.

Вездеход привык к подобным взглядам и готов был дать отпор любому, кто осмелился бы его оскорбить словом или действием.

Он остановился у лотка торговца электрическими приборами, ткнул пальцем в подходящий фонарик.

– Сколько?

– А у тэбя, пацаненок, разве патроны есть?

– Спрашиваю: сколько?

Торговец, толстяк восточной наружности, встретился взглядом с карликом и сразу обмяк, сдулся.

– Ну, сэм… По-братски.

– Четыре.

– Пять!

Вездеход высыпал на лоток пять патронов, забрал фонарик. Внимание его привлек хохот и выкрики в торце платформы. Там собралась разномастная толпа. Сталкеры, брамины, кшатрии и просто забредшие на «Боровицкую» бродяги смотрели представление «петрушечников».

Кукольный театр был устроен с максимальной простотой. Брезентовый прямоугольник, пара стальных стоек, основаниями которым служили ржавые автомобильные диски. За брезентом прятались артисты, управлявшие куклами.

– Хайль, Гитлер! – выкрикнула кукла, сшитая из черных тряпок, в фуражке со свастикой. – Да здравствует Четвертый рейх!

– Слава КПСС! – возразила кукла в форме цвета хаки с намалеванной на всю грудь красной звездой. – Да здравствует товарищ Москвин!

– Да пошли вы! – Выпрыгнувшая из-за верхнего края брезента кукла сжимала в тряпичных ручонках игрушечный автомат. – Ганза всех вас имела! Тра-та-та!

Зрители дружно захохотали. Представление продолжилось. Вездеход с улыбкой смотрел на спектакль, когда его толкнули в спину.

– Не путайся под ногами, мелюзга!

Карлик поднял голову. Мужик в грязном плаще и стоптанных кирзовых сапогах, с красным, как помидор, носом дохнул на Вездехода перегаром.

– Че пялишься?

Носов уже собирался задать пьянчуге по первое число, но того оттеснил в сторону пожилой мужчина среднего роста, одетый во все черное.

– Спектакль смотрите? – произнес он, чуть заметно картавя. – Так-так…

– А ты че пихаешься?

– Ну извини, – тихо, почти ласково произнес человек в черном. – Хочешь сказать что-то еще?

Пьянчуга посмотрел на незнакомца, вдруг развернулся и, расталкивая локтями толпу, скрылся из вида.

– Привет, Вездеход.

– Здорово, Макс.

Тот, кого карлик назвал Максом, выглядел так, словно прилетел на «Боровицкую» из космоса. Черная, потертая, но добротная куртка с множеством карманов поверх черного свитера. Брюки спортивного покроя тоже были черными, как и кроссовки на толстой подошве. Из-под черной, вязаной шапки торчал локон некогда темных, а теперь уже тронутых сединой волос. Узкое, продолговатое лицо с родинкой у правого уголка рта выглядело уставшим и выдавало возраст Макса – больше шестидесяти.

Правда, уверенные движения, накачанные бицепсы и пружинистая походка были совсем не стариковскими. Из-за плеча Макса торчала обмотанная черной изолентой рукоятка катаны. Нечего и говорить, что ремень на поясе, кобура и сумка-портфель с блестящей застежкой были черными. Шуттер, например, тоже выглядел грозно, но до Макса ему было далеко, и вовсе не из-за черного наряда. Глаза человека в черном. Большие и темные, они смотрели на все и вся с полным, граничащим с презрением, равнодушием. А мне по барабану – говорили эти глаза.

Карлик и Макс выбрались из толпы зрителей.

– Как дела, Николай?

– Все нормально. Сегодня же выдвигаюсь на «Тимирязевскую». Встречаемся здесь?

– Не получится, дружок. Как насчет «Павелецкой»? У крысиного ипподрома?

– Можно, – кивнул Носов. – Если долго не задерживаться. Фонит там. Заодно загляну к своим, на «Автозаводскую».

– От меня что-нибудь нужно? Документы, снаряжение?

– Сам справлюсь. Не впервой.

– Тогда до встречи.

– Пока…

Макс вытащил из кармана наушники плеера, вставил амбушюры в уши, развернулся и двинулся вдоль края платформы. Все, кто встречался ему на пути, почтительно уступали дорогу.

Вездеход проводил Макса задумчивым взглядом. Тот нанимал его во второй раз. Представляясь, назвал нескольких общих знакомых с «Автозаводской», щедро заплатил за информацию, добытую карликом, вел себя по-дружески. И все было бы ничего, если бы не одно «но». В Городе Мастеров никто ничего не знал о человеке в черном с очень приметной родинкой.

Глава 4

«Детский мир»

– Ш-ш-ш-ш… И-и-и-и-и… Ш-ш-ш…

– Эй, кто там хренью страдает! А ну стихли! Всхрапнуть дайте…

– Ш-ш-ш-ш…

– Это снова офицерик воду мутит.

– Пришить бы его, Челпан.

– Для начала отметелим, чтоб кровью срал!

Вспыхнула спичка. Ее дрожащий огонек осветил прямоугольное помещение без окон и несколько ступенек лестницы, ведущей куда-то наверх. Было здесь неимоверно грязно. Толстый слой мусора, состоявший из обрывков одежды, костей и чего-то, что нельзя было идентифицировать, скрывал пол, виднелись остатки турникетов.

У ступеней стояло гнутое, ржавое ведро. Вонь, заполнявшая помещение, у ведра переходила в смрад, от которого слезились глаза.

Обитатели этого места старались держаться как можно дальше не только от «параши», но и друг от друга. Все они сидели у стен, кроме толстяка в рваной матроске, который, держа в руке горящую спичку, устроился на нижней ступени. В качестве постели он использовал обломок пластиковой навигации, на котором черными буквами было написано «…тральный детский зин…».

Седые, всклоченные и слипшиеся от грязи волосы, растущая абы как бороденка, маленькие глаза, острый как бритва взгляд толстяка говорили о том, что он достаточно много времени провел в «Детском мире» и что оказался он здесь вполне заслуженно. Он кривил пухлые, чуть синеватые губы, почесывал татуированной пятерней волосатый живот и, не отрываясь, смотрел на человека в офицерской форме, который обломком кости что-то чертил на мраморной плитке. Пока он успел нацарапать всего две буквы «К» и «И». Спичка погасла. Скрежет кости так и не стих.

– Он нас на фуфельнике вертел! – донеслось со стороны лестницы. – Бей его, бродяги!

Шуршание мусора. Сопение. Глухие удары. Стон.

– Он мне нос сломал! Где эта тварь?!

– Здесь я. Подходи по одному!

Снова удары. И крик. Пронзительный, яростный.

Что-то лязгнуло. Через открывшееся металлическое окошко в помещение проник конус тусклого света. Высунулся ствол автомата.

– Всем закрыть поддувалы! Тишина, уроды. Если услышу, как кто-то пернет, брошу гранату. Усекли?

Не дожидаясь ответа, человек снаружи закрыл окошко.

– Ну, офицерик, считай себя покойником!

– Ш-ш-ш-ш… И-и-и-и-и… Ш-ш-ш…

Основной, южный вестибюль «Лубянки-Дзержинской» был оборудован по всем правилам безопасности, с учетом навязчивых коммунистических идей, большевистских фобий и чекистской шпиономании – десяток вышколенных часовых, блокпост, укрепленный помимо мешков с песком бетонными блоками, два пулемета, направленных внутрь и наружу, пара мощных прожекторов и… Никаких иллюзий по поводу того, что без разрешения руководства станции через блокпост не пролетит даже муха.

О правом же рукаве туннеля, называемом «Детский мир», обитатели станции предпочитали не болтать и без крайней необходимости туда не соваться. На самом деле мир там был далеко не детским. Вход в рукав перегораживала стальная решетка из толстых прутьев, возле которой постоянно дежурили два охранника с бульдожьими рожами. В двух метрах от решетки, в полумраке, высилась стена, сваренная из листовой стали. Она полностью, от пола до потолка, от одной стены до другой перегораживала правый туннель. Дверь, тоже железная, с маленьким окошком, была такой низкой, что взрослый человек мог пройти в нее, только согнувшись пополам.

«Детский мир» выполнял функции изолятора временного содержания – в нем дожидались отправки в Берилаг те, кто, по мнению руководства станции, могли принести вред или скомпрометировать Коммунистическую Партию Метрополитена: бродяги и воры, проникавшие на «Лубянку» в надежде чем-нибудь поживиться, заподозренные в шпионаже чужаки, а также свои родненькие диссиденты.

Тех, кто попадал «Детский мир», людьми уже не считали, о них забывали.

Некоторые задерживались во временной тюрьме надолго. Питались крысами и объедками со столов жителей «Дзержинской», сидели в полной темноте. Поговаривали, что узники «Детского мира» выносят свою парашу прямо на поверхность – без защитных костюмов и противогазов. Ходили слухи и о том, что самых борзых нарушителей дисциплины расстреливали наверху. Так или иначе, но «Детский мир» вел вполне автономную жизнь, а отправка в Берилаг считалась для обитателей маленького ада поездкой на курорт.

Профессора Корбута с его отношением к людям как к человеческому материалу все эти нюансы не интересовали. Он направлялся в «Детский мир» с инспекцией, сжимая в ладони картонку с личной печатью самого генсека. Она означала, что Михаил Андреевич может делать с любым узником все, что ему заблагорассудится.

Насвистывая привязавшуюся «Смело, товарищи, в ногу», Корбут свернул в правый рукав. Из-за безлюдья все звуки, подхватываемые эхом, были тут нарочито громкими. И охранники узнали о приближении профессора раньше, чем увидели его.

– Пусть все построятся в коридоре. – Корбут показал картонку с печатью. – Быстро!

Профессор был облачен в белый халат, который взволновал «бульдогов» гораздо больше, чем печать Москвина.

Лязгнул замок, стукнула решетка, заскрипела дверь.

– Эй, диссиденты хреновы, выходим по одному. Лапы за спину! Без лишних движений. Стреляем без предупреждения. Па-а-ашли!

Первым из темного проема двери появился человек в офицерской форме. Когда он наклонился, чтобы пройти в дверь, стали заметны следы содранных погон. Офицер забыл о приказе держать руки за спиной. Зажмурившись от яркого света, он прикрыл глаза ладонью, тут же получил удар прикладом между лопаток и распластался на полу. Охранник схватил его за шиворот и выволок в коридор.

– Встать, паскуда!

Офицер встал. Поднял голову. Корбут увидел фиолетовое от кровоподтеков лицо и глаза, превратившиеся в узкие щелки. Он узнал офицера.

– Профессор, итить твою мать! – Узник улыбнулся, и стало видно, что все передние зубы у него выбиты. – По мою душу пришел?

– Ма-алчать! – рявкнул охранник, подбегая к офицеру. – Счас я тебя заткну!

– Не трогать, – приказал Корбут. – Занимайтесь остальными. Здравствуй, Кирилл. Не знал, что ты здесь. Впрочем, все к этому шло. Твои речи на последнем съезде компартии слишком раздражали генсека…

– Да пошел он в жопу, твой генсек! Я даже рад, что больше не участвую в том бреде, который затеяла ваша говнопартия! Допрыгаетесь! Вас тоже поставят к стенке. И тебя, морда генетическая, и твоего генерального секретаря!

Михаил Андреевич раздраженно кивнул охраннику. Автоматная очередь отшвырнула диссидента к стене. Он сполз на пол, оставив на мраморной плитке два параллельных потека крови.

Другим узникам пришлось переступать через труп офицера. Оказалось, что сапоги имелись только у убитого. Все остальные были босыми. Восемь узников разного возраста – грязные, как кочегары, одетые в лохмотья. Все одинаково хлопали глазами и щурились, двоих трясло. Судя по мутным взглядам и проплешинам на головах, они получили приличную дозу радиации. Остальные выглядели не лучше, но не болели – дело было в плохой кормежке.

В коридоре завоняло так, что Корбуту пришлось прикрыть нос платком. Он медленно прошел вдоль строя. Остановился напротив приземистого толстяка со свежеразбитым носом в рваной матроске, которая сползла с плеча, обнажив татуировку тигра с разинутой пастью.

– Кто такой?

– А какая разница, начальник? Курнуть че-нить дай. Может, тогда обзовусь.

Корбут снова кивнул охраннику. Тот подошел к уголовнику и врезал ему кулаком в живот.

– Фу-у-у! Ах…

Толстяк сдулся, как пробитый мячик, согнувшись пополам.

– На том свете покуришь, – буркнул охранник. – На вопросы отвечать!

– Отвечу, начальник. Отвечу. Спрашивай.

– Не начальник. Товарищ Корбут. Повторяю: кто такой, откуда?

– С «Третьяковской». Погоняло – Челпан. Под Бугром хожу.

– Ходил. Если ты не в курсе, твой Бугор завербован нашими спецслужбами.

– Ссучился?!

– Давно.

– Вот падла. Если выберусь отсюда…

– Не выберешься, если я за тебя словечко не замолвлю. Зачем пришел сюда?

– Станция, говорили, зажиточная. Хотел оружием да «маслятами» разжиться…

– Вижу, накормили тебя ими досыта.

– Да уж, начальник… Ой! Товарищ Корбут…

– Один пришел?

Челпан ответить не успел. Мужчина, пострадавший от лучевой болезни, вдруг упал. Начал молотить босыми ногами по полу и выгибаться, на губах его выступила белая пена.

– Убрать эту падаль! – брезгливо поморщился профессор. – Второго, что трясется, тоже! Человеческий материал называется… И они хотят, чтоб из такого говна я слепил им конфетку…

Когда охранники выполнили приказ, Корбут продолжил беседу.

– Так один пришел?

– Не-а. – Толстяк вышел из строя, поднял руку, поочередно указал на двоих дружков. – Трое нас. Это Фикса, это – Глюк…

Выглядели кореша Челпана весьма колоритно. Фикса, узколобый мужик с носом, который своим изгибом очень напоминал свиное рыло, ухитрился получить в драке шрам, рассекавший обе губы, отчего рот его был постоянно приоткрыт. Свое прозвище уголовник получил за стальную коронку на одном из сохранившихся зубов.

Глюк выглядел гораздо представительнее. Коренастой фигурой и окладистой черной бородкой он чем-то походил на купца не последней гильдии. Портили его белесые брови, которые были постоянно изогнуты в гримасе удивления. Бегающие глаза и порывистые, дерганые движения выдавали в Глюке любителя галлюциногенных грибов, ширева, дури и прочих утех той категории людей, которые очень любят изучать повадки розовых слонов.

– Жить хочешь, Челпан?

– Хочу…

– Если будешь работать на меня, протянешь еще год-два. Большего обещать не могу. Уж очень паскудная у тебя рожа. Рука к пистолету тянется…

– А че делать-то?

– Позже узнаешь. – Корбут поманил охранника пальцем. – Челпана и его подельников отмыть, накормить, переодеть. После собеседования у Субботина – ко мне в кабинет. Занимайтесь.

Михаил Андреевич сунул платок в карман халата и двинулся в сторону станции.

– Началь… Товарищ Корбут! – окликнул профессора Челпан. – Можно…

– Чего тебе?

– Коцы[5]… Сапожки с офицерика сниму? Ему ж уже без надобности…

– Снимай, мародер чертов…

Прежде чем стаскивать сапоги, Челпан пнул мертвеца в бок.

– Я же предупреждал…

Уже через два часа вымытый, накормленный, чисто выбритый и переодетый Челпан сидел в кабинете начальника лубянской контрразведки Матвея Субботина и рассматривал носки своих новых сапог. Приказ Корбута был выполнен безукоризненно – на носу бандюги даже белела поперечная полоска пластыря.

Субботин, молодой блондин с нежным, почти девичьим лицом и большими обманчиво-наивными глазами, со скучающим видом задавал Челпану вопросы, а тот никак не мог взять в толк, зачем этому дотошному юнцу знать такие подробности его уголовной жизни. С трудом вспомнил свои имя-фамилию, запутался, рассказывая о бандитской иерархии на «Третьяковской», количестве людей и вооружении.

Матвей записал ответы Челпана и ткнул карандашом в направлении двери.

– Свободен. Пока. Поступаешь в распоряжение товарища Корбута. Зови дружков. Нехай вместе заходят.

На Фиксу и Глюка Субботин потратил двадцать минут – побоялся, что может нарушить умственное равновесие парочки дебилов. Фикса – жулик, Глюк еще и наркоман, Челпан… Ничего особенного. Уголовник. Зачем они потребовались Корбуту? Таким ведь ничего нельзя поручить – они плюнут на задание и пойдут грабить.

Матвей зачем-то помешал ложечкой грибной чай – сахара там не было. Он так задумался, что в один присест проглотил напиток, не заметив, что тот давно остыл.

Многие старые коммунисты удивлялись решению Москвина доверить Субботину, которому не было еще и тридцати, такой важный участок работы как оперативно-розыскная деятельность. А секрет кадрового кульбита объяснялся просто – Матвей являлся внебрачным сыном видного партийного деятеля, ближайшего соратника генсека, и пользовался его безграничным доверием. Правда, знали о родстве только самые высшие партийцы.

Отец не хотел признавать сына в открытую. Причины могло быть две. Функционер боялся подать плохой пример комсомольцам Красной Линии, а может, стеснялся того, что у сына имелся маленький физический дефект – шесть пальцев на левой руке. Такого наследника у одного из лидеров компартии метрополитена просто не могло быть!

Субботин пока мало что смыслил в порученном деле, но был отличным канцеляристом и сумел окружить себя опытными фээсбэшниками, жадно впитывал их знания и опыт, частенько выдавал решения наставников за свои собственные и уже в ближайшем будущем обещал стать блестящим аналитиком.

После ухода третьяковских он задумчиво смотрел на бронзовый бюстик Дзержинского на своем столе.

Корбут затевает что-то, о чем не знает Москвин. Нехорошо. Такие телодвижения могут привести к сепаратизму, а потом и к расколу в партии. И грош тебе цена, Матюша, если этот раскол ты не остановишь. Профессор давно напрашивается на неприятности, но предъявить ему пока нечего. Он соблюдает правила, да и генсек пока благоволит к своему генетику. Ничего, он еще посчитается с профессором – не за то, что Корбут прирожденный живодер, и не за то, что манипулирует Москвиным. Михал Андреич ответит за то, что однажды, в приватном разговоре обозвал его Шестипалым.

Интересно, зачем тут крутился сын Корбута? Это не станет отрывать задницу от стула просто так. Что они затевают? Придется набраться терпения и ждать. А еще – переговорить с Яшкой Берзиным. Начальник охраны Берилага не очень-то жалует своего шефа ЧК и с удовольствием поделится маленькими тайнами Чеслава. Ладно, ладно. Семейка Корбутов еще узнает, как умеет мстить Шестипалый за себя, отца и… компартию!

– Правильно? – произнес Субботин вслух, обращаясь к бронзовому Феликсу Эдмундычу. – А? Молчишь… То-то и оно. Значит, правильно…

Матвей прибег к испытанному способу успокоиться – вытащил из ящика стола колоду карт, конфискованную у какого-то шпиона, и принялся раскладывать пасьянс.

Колода эта была особенной. Создатель карт изобразил достоинства в виде основных группировок метро: коммунистов, фашистов, ганзейцев и арбатских конфедератов, а двух джокеров в виде мутантов – черного и птеродактиля.

С идеологической точки зрения эту колоду следовало бы уничтожить, и Субботин не раз собирался это сделать, но ему было жалко – уж очень талантливым был художник, который с таким юмором разложил по полочкам политическую неразбериху метро.

Между тем три уголовника шли по платформе «Дзержинской», с интересом рассматривая кумачовые растяжки, плакаты и снующих по станции людей. В прошлый раз Челпану, Фиксе и Глюку не удалось ничего увидеть – их скрутили прямо на блокпосту и сразу запихали в темный ящик «Детского мира».

В отличие от подельников, мозгов которых хватало лишь на то, чтобы пялиться по сторонам, Челпан пытался просчитать варианты побега. Вор в законе, коронованный накануне Катаклизма, он дважды сбегал из колоний, но те даже отдаленно не походили на «Детский мир».

Сейчас возможность сделать ноги появилась. Всего два конвоира, на рожах которых написана уверенность в том, что пленники шага не ступят без их разрешения. Смыться от них и затеряться в толпе – плевое дело. А вот блокпосты на входах в туннели… Пробиться через них можно, если посчитать себя коммунистом.

Челпан поморщился, шмыгнул разбитым носом. Не время. Надо послушать, что скажет дяденька в белом халате. Если правда то, что этот Корбут вякнул о Бугре, то власть на «Третьяковской» пора сменить.

– Стоять! Ты, жирная морда, входишь первым!

– Можно подумать, что у тебя морда худая, – презрительно бросил Челпан конвоиру. – Еще раз обзовешься – пожалуюсь!

– Иди-иди, ябеда!

Челпан вошел в кабинет профессора, осмотрелся и без приглашения сел на стул, который несколько дней назад занимал Ахунов.

– С вами, как я вижу, хорошо обращаются. – Михаил Андреевич оторвался от своих бумаг. – Жалоб нет?

– Все просто охренительно, товарищ Корбут. Давайте прямо к делу.

Профессор кивнул и показал Челпану листок бумаги, на котором Чеслав карандашом изобразил человечка с кривыми ногами и вполне пропорциональным торсом, в бейсболке, с черной прядью волос, ниспадающей на лоб.

– Это еще что за чудо-юдо? – хмыкнул Челпан.

– Николай Носов. Кличка – Вездеход. Мутант. Карлик. Ты должен его найти, Челпан. Если доставишь его на «Дзержинскую», отпущу на все четыре стороны.

– Если надо – значит, найду. Где он обычно шляется?

– Повсюду. Иногда появляется на «Боровицкой».

– Ну с «Боровицкой» и начнем. Если там не будет – выследим. У меня много корешей на разных станциях, а ваш Вездеход – фигура приметная.

– Подробности меня не интересуют.

– Тогда нечего рассиживаться.

– Ты держишь меня за идиота, Челпан? – Профессор улыбнулся, положил на стол лист и карандаш. – Думаешь, что сможешь обвести вокруг пальца? Хочешь, чтобы тебя отпустили под честное слово? Не выйдет. К столу! Взять карандаш! Пиши!

Уголовник придвинул стул к столу. Взял карандаш и… С хрустом разломал его на две половины.

– Слышь, дядька. Сейчас мы вместе выйдем на платформу, и если ты дернешься, я воткну этот карандаш прямо тебе в кадык. Проведешь нас через блокпост и будешь искать своего карлика сам. Сечешь?

– На платформу ты выйдешь один и без яиц, которые я тебе отстрелю. В Берилаг отправишься кастратом. Это если очень повезет и пуля не заденет твой член. Сечешь?

Наконец Челпан заметил, что Корбут все время держал левую руку под столом.

– Секу… Дайте другой карандаш, что ли. Че писать-то, товарищ Корбут?

– Я, Челпан, в скобках фамилия, имя, отчество, даю согласие на сотрудничество со спецслужбами Красной Линии. Обязуюсь выполнять все задачи, поставленные начальником контрразведки Матвеем Субботиным… Написал?

– Ага.

– Запятая. Которому сообщил численность и степень вооружения жителей станции «Третьяковская». Число, подпись…

Рука, которой Челпан протянул листок Корбуту, заметно дрожала.

– Теперь ты сексот, дружище, – ухмыльнулся профессор, доставая из-под стола пистолет. – Сука, по-вашему. Найди Вездехода. Даю тебе три дня. Не явишься сюда в срок, и эта бумаженция окажется у твоего Бугра. Кореша будут искать тебя по всему метро, а когда найдут – порежут на ленточки. Да что объяснять, тебе ведь хорошо известны повадки коллег. Если выполнишь задание, я порву эту расписку на твоих глазах. Дальше поступай, как знаешь. Можешь свалить на свою «Третьяковскую», можешь остаться здесь и служить компартии. Еду, оружие и документы получите прямо сейчас. Свободен!

Челпан встал. Ссутулившись и втянув голову в плечи, пошел к двери. Остановился, обернулся.

– Товарищ Корбут, а насчет Бугра… Он тоже?

– Я пошутил. Но если нам потребуется, твой Бугор напишет такую же расписку. Просто у компартии пока нет времени цацкаться с вами, бандюгами. Скоро порешаем основные вопросы и займемся вами вплотную. Кого-то перекуем. Неисправимых поставим к стенке. – Профессор направил ствол пистолет в лоб Челпану. – Тюрем на Красной Линии не будет. Мы ведь строим коммунизм: каждому по потребности, от каждого по возможности. Кто не за нас – тот против нас. Подумай об этом хорошенько, Челпан. Может, тебе еще не поздно взяться за ум?

Челпан кивнул и вышел на платформу. Конвоиры отвели троицу в один из складов-каморок. Здесь третьяковские получили все, что обещал Корбут – защитные комбинезоны, противогазы, автоматы, рюкзак, доверху набитый грибами, вяленой свининой, фляжками с водой и документы. Напоследок кладовщик протянул Челпану бумажный сверток.

– Дурь. Смотрите не обкуритесь сразу.

– Эх, да я через пять минут буду, как узбекский пограничник! – радостно воскликнул Глюк. – Не знал, ей-богу не знал, что красные такие душки. Моя уважуха!

– Заткнись! – рявкнул Челпан. – Я тебе покажу узбекского пограничника!

– Че ерепенишься? Я ж так, для красного словца.

– В жопу заткни свое красное словцо. Переодеваемся и сваливаем отсюда!

– Куда? – тихо поинтересовался Фикса.

– В сраные пруда!

– «Чистые пруды»? – вздохнул Глюк. – Чего мы не видели на «Кировской»?

– Какие пруды? Какая «Кировская»? – простонал Челпан. – Вот послал Бог идиотов-помощничков!

– Бога нет! – объявил Глюк, глядя на кладовщика. – Ведь правильно?

– Да пошел ты!

После проверки на блокпосту в туннеле, ведущем к станции «Охотный Ряд», Челпан остановился. Достал из кармана сверток с дурью. Развернул бумагу, оторвал от нее ровную полоску, уверенными движениями свернул самокрутку.

Глюк, которому было поручено тащить рюкзак, торопливо вытащил из него кресало и трут.

Челпан затянулся, откашлялся, передал самокрутку Глюку.

– Значится так, бродяги. Спеклись мы. Придется поработать на красных. Ищем карлика-мутанта.

– И на кой нам этот карлик? – Фикса вырвал самокрутку у Глюка. – Да еще и мутант?

– Растолкую по дороге. Вперед! Шевелите ластами!

Глава 5

Бульвар разврата

Вездеход замер. Он собирался войти в одну из сохранившихся арок в бардовом здании наземного вестибюля станции «Цветной бульвар», но решил не спешить. Под аркой было темно и Носову казалось, что во мраке кто-то прячется.

Ночь была безлунной. Оставалось всего одно – воспользоваться фонариком, но карлик не спешил это делать.

Возможно, все дело в его разыгравшемся воображении. Почему в любом темном месте обязательно должен скрываться кровожадный мутант? Почему мрак обязательно должен ассоциироваться с ужасом?

За двадцать проведенных в экстремальных условиях ядерной зимы лет люди могли бы и побороть свою боязнь темноты, ее ведь было гораздо больше, чем света. Не побороли. Есть, наверное, вещи, от которых человек, пока он будет человеком, не сможет отделаться.

А вот он отделается. Прямо сейчас войдет в арку и убедится в том, что там нет ничего, кроме нанесенного ветром мусора. Тем более что эта проклятая арка была его последней надеждой отыскать дыру, через которую можно проникнуть на станцию.

Он выбрал серую ветку. Решил не мудрствовать и добраться до «Тимирязевской» напрямую. Загвоздка была всего одна – путь преграждала «Чеховская». В прошлый раз он пробрался через фашистский треугольник с караваном торговцев. Лежал на дрезине, заваленной грудой мешков с товарами, и слушал речи охранника-нациста, который трепал торговцам нервы своими рассуждениями о расовой чистоте до тех пор, пока не получил взятку.

На этот раз походящего каравана не нашлось, а в одиночку, даже предложив выродкам из Четвертого рейха огромную взятку, он попал бы в клетку. Карлик-мутант – самая яркая иллюстрация неполноценности для «метрофашиков». Взятку-то они бы взяли даже у черта лысого, но дальше исход один – плен.

Вездеход двинулся к арке, не убирая палец с курка. Так, на всякий случай. Ночь выдалась на удивление спокойной и не стоило будить лихо пальбой. Он был в десяти метрах от цели, когда правая нога вдруг провалилась в асфальт. Носов выдернул ее и отпрыгнул в сторону. Асфальт, хоть и растрескавшийся, не должен быть таким мягким!

Успокоившись, Носов присел на корточки и принялся рассматривать подозрительное место. Оказалось, что мягкой была полоса шириной в двадцать сантиметров. Причем полоса эта фосфоресцировала фиолетовым светом. Едва заметно, но все же…

Новое открытие было куда интереснее первого. Точно такая же параллельная полоса размягченного асфальта находилась в полуметре от первой.

Вездеход все-таки включил фонарик. Круг света медленно пополз по странным полосам и замер у арки. Вот тебе и темнота – друг сталкера! Во мраке под аркой что-то было. Параллельные полосы могла оставить машина, которая до этого проехалась по луже какой-то химической мерзости, или…

Носов поднял ствол «калаша», направляя луч фонарика прямо под арку, и непроизвольно попятился. Фары? Нет. Два огромных студенистых фиолетовых глаза. Почему они перемещаются? Очень скоро стала понятна причина странного явления. Глаза крепились к гигантской, покрытой коричневыми шевелящимися обрубками туше двумя черными стеблями, растущих с обеих сторон головы!

Из-под арки на карлика смотрело существо, выглядевшее чем-то средним между гусеницей и улиткой… размером со средний грузовик!

Николай решил отступить. Кто знает, может, это чудище плюется ядом, способным размягчить асфальт. Придется убираться восвояси. Что дальше? «Менделеевская»? Да ну ее! Полузатопленная, унылая станция, обитатели которой настолько пристрастились сосать глисту, что уже не отличат птеродактиля от крысы. Лучше уж сразу на «Савеловскую». В любом случае надо искать укрытие на день, который будет потерян. И все из-за фашистов!

Вездеход выругался и посмотрел на существо под аркой. Слизень медленно и неповоротливо покидал свое укрытие, ползя к человеку и оставляя за собой две фиолетовых, пузырящихся полосы.

Карлик продолжал наблюдать за чудищем. Пока скорость его передвижения не вызывала больших опасений. Можно было просто отойти в сторону, дать слизню уползти и войти под арку. Вездеход выключил фонарик, забросил «калаш» за плечо. Не стоит раздражать ночное животное светом. Разойдемся с миром.

Пацифистским намерениям карлика не суждено было воплотиться в жизнь.

Едва слизень успел выползти из арки, как сверху на него рухнула черная громада. Захлопали перепончатые крылья и ночную тишину разорвал клекот атакующего птеродактиля.

Крылатый монстр не стал церемониться с чудищем, серповидные когти вонзились в скопление коричневых отростков. Все еще сидя на спине слизня, подбросил кусок его плоти в воздух и, словно фокусник, разинув клюв, проглотил угощение.

Из раны вытек ручей фиолетовый жижи. На асфальте с шипением расплылось пятно. Химическая реакция стремительно набирала силу, лужа начала пузыриться.

– Хлоп, хлоп, хлоп!

Под шум лопавшихся пузырей птерозавр повторил свой фокус, выдрав еще один кусок плоти слизня, и взмыл вверх.

Вездеход остался стоять на месте. Если не удосужился спрятаться сразу, лучше не рыпаться вообще – крылатого ящера привлекает движение.

Птерозавр вскоре появился. Зачем-то стал описывать круги, спускаясь все ниже.

Николай не раз наблюдал за птеродактилями и знал точно – это не атака. Короли ночного московского неба нападают по-другому. С этим что-то не так. Словно подтверждая мысли Вездехода, пернатый ящер шлепнулся на асфальт. Замахал крыльями, заклекотал. Жалобно. Движения его становились все медленнее, крылья опустились. Птеродактиль раскрыл клюв, но не издал ни звука. Его красная, покрытая уродливыми складками шея вздулась и лопнула, плюнув фиолетовой жижей. Крылатый ящер уронил увенчанную костяным гребнем голову на асфальт.

– Да ты никак отравилась, птичка, – констатировал Носов. – Нельзя пихать в рот все, что не попадя, прям как на «Менделеевской».

Слизень сдвинулся с места. Фосфоресцирующая его кровь успела свернуться. Громадная гусеница-улитка поползла к ящеру и, не сбавляя скорости, накрыла мертвого птеродактиля всей своей тушей. Отростки, двигавшиеся прежде хаотично, стали шевелиться в едином ритме, из-под этой груды вытекла лужа фиолетовой жидкости. Послышался звук, очень похожий на тот, что издает насос, втягивающий воду. Носов как завороженный смотрел на слизня. Минут через двадцать коричневые обрубки перестали раскачиваться. Чудище сдвинулось с места и медленно поползло в сторону некогда трехэтажного здания цирка, от которого остались только окруженные грудами обломков закопченные, обвитые ползучими растениями стены первого этажа.

На том месте, где лежал птеродактиль, теперь была фиолетовая лужа и часть скелета. Кости того, кто собирался поужинать слизнем, растворялись в желудочном соке гигантской улитки.

Сам слизень, между тем, скрылся в развалинах цирка, чтобы без помех переваривать самонадеянного птерозавра.

Такие вот хитросплетения и зигзаги пищевой цепочки. Кто из мутантов сильнее и главнее в новом мире? Кто находится наверху этой цепочки, а кто внизу, определить можно единственно опытным путем. До этой ночи Носов считал, что равных птеродактилю нет. Ошибался. Размеры и мощное химическое оружие, которым наградила слизня радиация, с лихвой компенсировали его медлительность и маленький мозг.

– Со мной – другая история, – пробормотал Николай. – Мозги вроде как есть, но размеры…

А раз есть мозги, то шевели ими. Пора заняться делом. Вездеход наконец вошел в арку, включил фонарик и принялся осматривать вестибюль. Обитатели станции, похоже, не выходили на поверхность отсюда, если выходили вообще. Проституткам и сутенерам, облюбовавшим «Цветной бульвар», вполне хватало подземных клиентов. Ублажать мутантов они, судя по всему, пока не научились.

Вход был закрыт частями автомобильных кузовов, рессорами, глушителями и прочими деталями, сваренными в единую конструкцию. Наспех, грубо, но довольно прочно.

Носов пнул стену ногой. Неужели придется переться на «Савеловскую»? Или…

Вновь вспомнился покойный Феррум. Химическая реакция, говорите? Пусть будет химическая!

Вездеход отыскал в грудах мусора что-то сковородообразное и бросился к поблескивающей фиолетовой луже. Эта жидкость растворяла асфальт и кости. Почему бы ей не растворить ржавый сварной шов?

Носов аккуратно зачерпнул кислоту и осторожно, стараясь не расплескать опасную жижу, пошел к арке. Скоро он услышал шипение. Поверхность жидкости пошла пузырями – желудочный сок слизня вступил в реакцию с металлом, выделяя белесый дым. Карлик вытянул руку, чтобы держать кислоту как можно дальше от себя. Неизвестно, защитит ли от этого дыма противогаз…

Подавляя желание бросить шипящую посудину, Вездеход добрался до стены. Отыскал на ней место, где нагромождение ржавых железяк было наименее прочным, и плеснул на них кислотой.

Жижа начала медленно стекать по стене. Минута, другая. Ничего не происходило. Сварной шов оставался таким же, как был. Может, кислоты мало?

Вездеход поднял свою посудину и побежал к луже. По пути заметил, что ржавчины, покрывавшей емкость, больше не было – дно блестело так, словно над ним хорошенько поработали наждачной бумагой, да и вес вроде как уменьшился.

Должно, должно подействовать! Лужа по-прежнему фосфоресцировала фиолетовым светом, но яркость его была уже не такой, как раньше. Жижа растворяла асфальт и теряла свою химическую мощность.

Вернувшись к стене, Носов без особой надежды посветил фонариком в то место, куда плеснул кислоту. Бинго! В стене зияла дыра диаметром в человеческую руку, края ее продолжали истончаться. Отверстие расширялось! Стали видны доски, которыми укрепили стену изнутри.

Карлик так засмотрелся на дыру, что позабыл о том, что держит в руке емкость с новой порцией кислоты, которая успела проесть брешь в дне посудины и теперь капала на землю в сантиметре от его ботинка.

Вездеход выплеснул кислоту на стену и отшвырнул емкость в сторону. На этот раз реакция пошла быстрее. Отверстие продолжало расширяться, края металла заворачивались. Дерево расслаивалось, превращаясь в труху.

Носов выдернул из ближайшей груды мусора обрезок арматуры и ткнул ею в стену, кусок поврежденной кислотой доски вывалился. Карлик увидел оранжевый, мерцающий свет. Костер!

Он все-таки сделал это! Он…

– Фьють! Фью-и-ить! Фьють!

Свист за спиной. Николай обернулся. У потухающей фиолетовой лужи на корточках сидело существо, покрытое серебристой, совсем как у библиотекарей, шерстью. Узкие, с выпирающими ключицами плечи. Непомерно длинные, трехпалые лапы с прямыми конусообразными когтями, короткие нижние конечности с плоскими широкими ступнями и странная, вытянутая в огурец голова.

Мутанту надоело рассматривать лужу. Он встал, повернул голову – теперь его внимание привлекло предательское мерцание костра.

– Фьють! Фьюить! Фьюи-и-ить!

Вездеход увидел морду длиннолапого в анфас. На ней не было шерсти. Желтая, гладкая кожа, глаза-щелочки, мощные надбровные дуги. Две черных дырки вместо носа и губы-хоботок длиною в пару сантиметров. Именно они издавали свист, который слышал Носов.

Этого еще не хватало! Мутант не выглядел опасным, но первое впечатление могло быть обманчивым. Зачем ему такие когти? Тут вспомнились байки о мутантах-вампирах, которые питаются исключительно кровью. Безобидный на первый взгляд хоботок может быть приспособлен не только для того, чтобы…

Продолжая свистеть, длиннолапый встал на четвереньки и запрыгал к арке. Вездеход принял решение. Он не притащит с собой на станцию этого уродца. Опасен он или нет, не важно. Карлик стянул противогаз, снял рюкзак, нащупал в нем свою трубку и связку колючек. Связка – чересчур громкое название, колючек осталось всего две. Хватит ли на то, чтобы уложить мутанта?

– Фьюи-и-ить!

Носов дождался, когда длиннолапый приблизится к арке, набрал полную грудь воздуха и поднес трубку к губам. Первая колючка вонзилась в плечо мутанта, вторая – в лапу. Уродец прыгнул еще раз. Теперь его и Вездехода разделяла всего пара метров.

Карлик схватил автомат, собираясь выстрелить в упор, но этого не потребовалось. Мутант повалился на спину, издал пронзительный свист и затих.

Носов швырнул противогаз, автомат и рюкзак в дыру, а затем нырнул в нее сам. Больно ударился плечом об остов восьмигранного светильника, который валялся прямо у стены. Схватил автомат, чтобы быть готовым отразить возможное нападение.

Никто не нападал. В глубине вестибюля у эскалаторов пылал помещенный в ржавую бочку костер. Возле него что-то шевелилось. Ритмично. Карлик прислушался. Кто-то стонал.

Вездеходу потребовалось несколько минут на то, чтобы понять суть происходящего. У костра занимались сексом. Так рьяно, что не заметили появление чужака.

Носов хмыкнул, потер ушибленное плечо. Спрятал противогаз и трубку в рюкзак, надел свою бейсболку и направился к эскалаторам. Он не собирался нарушать любовную идиллию, но секс у костра, похоже, пришел к финалу.

– Фу-у-у. Я кончил!

Мужчина, занимавший верхнюю позицию, отбросил рваную дерюгу, которой укрывался, и скатился со своей партнерши.

– Поздравляю! – не удержался Вездеход.

Мужик вскочил, сел и натянул одеяло до самого подбородка. Оказался худым, наголо бритым и с лиловым кровоподтеком у правого глаза. Вытаращился на пришельца.

– Ты кто?!

– Конь в пальто. Трахайтесь дальше. Я не к вам.

Партнерша, лежавшая на грязном тюфяке лицом вниз, жалобно заскулила.

– Кто это? Зачем он здесь?

– Говорит, что конь в пальто… Не дергайся.

Мужик подошел к сваленной в кучу одежде и, прыгая на одной ноге, натянул штаны.

– Эх вы, кролики, – вздохнул Носов. – Дыру в стене заделайте. Если, конечно, не хотите заняться сексом с мутантами. Если пролезут сюда – могут показать мастер-класс.

– Что он говорит? – заверещала девушка, кутаясь в дерюгу. – Какие мутанты?

– Большие. – С трудом подавляя смех, Вездеход развел руки в стороны. – Воооооот такие!

– Да он просто издевается! Не обращай внимания.

Бритоголовый успел надеть ботинки, натянуть свитер и взять в руку нож. Теперь, чувствуя себя достаточно защищенным, он исподлобья смотрел на карлика.

– Спрячь нож, – посоветовал Носов. – Я же сказал: у меня нет к вам никаких претензий. Дернешься – стреляю.

– Ладно. Мы это… Тоже… Никаких проблем. А обзываться не надо.

– Не буду.

Николай направился к эскалаторам и уже на середине лестницы услыхал снизу нестройный гул голосов.

«Цветной бульвар», обжитый и даже отреставрированный темными личностями, не спал. Вездеход шагнул с последней ступеньки и оказался на платформе, которая давно перестала походить на платформу в обычном ее понимании.

Миниатюрные, сбитые из досок каморки выстроились здесь в несколько ярусов. Два, а кое-где и три этажа гнезд разврата. Вездеход прикинул, чем там могли заниматься, и покачал головой. Вот уж кому нет дела до высоких материй. Только RELAX и EROTIC nightclub, как написано на неоновых вывесках, выполняющих заодно и роль освещения.

– Фулл-хаус!

– А вот хрен тебе на воротник, ваше благородие, господин гауляйтер! Стрит-флэш!

Вездеход поторопился пройти мимо покерного стола, чтобы не попасться на глаза одному из игроков – фашистскому офицеру. Впрочем, тому сейчас было не до чистоты расы. Он проигрывал.

Карлик двинулся мимо палаток торговцев оружием и боеприпасов, через толпу проституток, бродяг и вышибал-мордоворотов. Он не собирался задерживаться на станции. Просто потихоньку-полегоньку прошмыгнуть до туннеля, ведущего на «Менделеевскую».

Пока Носову удавалось не привлекать внимания к своей скромной персоне. Лишь одна молодая, но уже основательно потрепанная проститутка им заинтересовалась.

– Ого! А кто это пришел к нам в гости? Мальчик? Не-а. Мужик. Скажи мне, а правда, что у недомерков самые длинные? Мне говорили…

– Отвали. Не до тебя.

– Хам!

Вездеход спрыгнул с платформы на пути. На блокпосту стояли двое часовых. Один опирался на развернутый в сторону туннеля ДШК, второй грел руки над полыхавшим в бочке костром. Он с полным безразличием посмотрел на Носова. Карлик, демонстрируя миролюбие, забросил автомат за плечо.

– Вот он! Этот маленький сучонок проломал чем-то стену в вестибюле! Не выпуска-а-айте е-е-го-о!

Вездеход узнал голос любителя развлечений у костра. Часовые на блокпосту напряглись. Худой с фингалом в спешке, неумело спрыгнул на пути. Вскрикнул и, прихрамывая, заковылял к Вездеходу.

– Он! Он! Это все он!

Карлик подошел к часовым.

– Здорово, мужики… Мне – на «Менделеевскую».

– Тормознись. Тут, кажется, проблемка нарисовалась. Какую стену ты проломал?

– Кого вы слушаете? – улыбнулся Носов. – Посмотрите на меня. Разве могу стену проломать?

– Да уж, – хмыкнул часовой. – У этого лысого крыша поехала. Пропустить, что ли, малого?

– Пусть себе идет…

– Вестибюль. Который к цирку выходит! – завопил кролик. – Можете сами посмотреть! Он – диверсант. Хочет погубить станцию, запустив сюда зверье с поверхности!

– Что-то здесь не так. – Часовой смерил Вездехода подозрительным взглядом. – Похоже на правду. Ты диверсант?

– Шутишь? Простой челнок!

– Документы!

Николай понимал, что обычной проверкой документов дело не закончится. Он ведь на самом деле прожег дыру в стене и нарушил безопасность станции.

– Вообще-то проход здесь свободный, – произнес он, снимая рюкзак. – Но из уважения к вам. Документы? Пожалуйста…

Для того чтобы достать документы, Носову не требовалось лезть в рюкзак. Бумаги лежали в нагрудном кармане куртки. Пальцы Вездехода отыскали маленький полиэтиленовый сверток. Его содержимое было сделано по одному из многочисленных рецептов Феррума.

Бритый мужик осторожно обошел Вездехода и встал по другую сторону бочки, рядом с часовыми. Карлик мысленно улыбнулся. Отлично. Сейчас они получат документы. Сами того хотели.

Носов швырнул бумажный пакетик в огонь и зажмурился.

– Шу-у-ух!

Смесь, в которой главным ингредиентом был магний, сработала безукоризненно. Вездеход знал: троица, преграждавшая ему вход в туннель, ослеплена. По меньшей мере на минуту. Перед глазами у них будут прыгать разноцветные круги и гнаться за ним будет весьма затруднительно.

Под яростные вопли охранников и пронзительный вой бдительного сексоголика Николай перебрался через мешки с песком. Задержался у «дашки», вынул из затыльника разрезную чеку. После рывка вверх затыльник оказался в руках Вездехода.

Пробежав по туннелю метров пятьдесят, Николай швырнул его в одну из подсобок. Теперь вместо пулемета у охранников была бесполезная груда металла.

Еще пятьдесят метров. Карлик запрыгнул на боковой выступ туннеля, прижался к стене и дождался, когда со стороны станции послышатся топот сапог преследователей. Дал очередь вверх. Пули выбили осколки бетона, топот сапог стих.

– Не вздумайте соваться дальше. Буду стрелять на поражение!

– Мы еще встретимся, недомерок! Тебе просто повезло на этот раз!

– Не доперли еще, что лучше вам со мной не встречаться? Заделайте дыру, придурки, пока мутанты ее не отыскали!

На это раз Вездеходу никто не ответил. Минут пять карлик стоял на месте, чтобы убедиться в том, что погони нет.

– Какие нервные люди… Буду надеяться, что сосальщики-глисты на «Менделеевской» будут покладистее.

Глава 6

Переводчик с сумасшедшего

После серых красок, которыми ядерная зима щедро одарила поверхность и подземку, у тех, кто попадал на станцию «Проспект Маркса», начинала болеть голова и рябило в глазах от обилия красного цвета.

Переименовав «Охотный Ряд» в честь бородатого автора «Капитала», партийные идеологи потратили неимоверное количество патронов для того, чтобы превратить станцию в пропагандистское чудо. Растяжки и плакаты. На ткани, дереве и просто бумаге. Портреты основоположников марксизма-ленинизма и их верного последователя – товарища Москвина. Книжные лотки с трудами покойных старичков-большевичков и изданными уже в метро книгами и брошюрами современников: «Как нам обустроить метро», «Польза и вред идеологии Четвертого рейха», «Коричневые акулы капитализма», «О праве станций на самоопределение» и другие.

Газета была всего одна – «Вестник Коммунистической Партии Московского Метрополитена». Если гости станции не собирались платить за нее целый патрон, то коренные жители «Проспекта Маркса» считали своим священным долгом носить сложенный «Вестник» так, чтобы он торчал из кармана. Лояльность и преданность прежде всего. Точнее, их демонстрация.

Бродившая по платформе троица уголовников впервые видели такое. От изумления рты у Челпана и Глюка были раскрыты. Что касается Фиксы, то его рот был раскрыт всегда.

Наемники Корбута успели купить и приколоть к химзе красные банты. Глюк собирался даже приобрести значок с портретом Москвина и чуть не подрался с Челпаном, который наотрез отказался выдать ему два патрона на покупку.

Сам Челпан пребывал в эйфории от оказанных ему почестей. Документы, полученные на «Дзержинской», оказывали на всех встречных-поперечных просто-таки магическое влияние.

Во-первых, до станции «Проспект Маркса» их подвезли на дрезине, во-вторых, какой-то мужичок-агитатор дал ему бумаженцию с приглашением на торжественный митинг, посвященный годовщине основания компартии метрополитена, назвав бумажку мудреным словом «флаер». В-третьих…

Челпан был уверен – будет и в-третьих. Жизнь повернулась к нему неожиданной стороной. Вор в законе мало того что вспомнил свои настоящие имя и фамилию, но и проанализировал достижения, которых добился к пятидесяти годам. Корона вора в законе кроме уважения в кругу уголовников, если что и давала, так это лишний геморрой. Он с умным видом что-то и кому-то советовал, а эти «кто-то» не более чем делали вид, что прислушиваются, и поступали по-своему. С юности он шатался по тюрьмам. Убегал. Его ловили. До Катаклизма его домом были камеры в Бутырке, потом – вонючие притоны бандитских станций и «Детский мир».

Совет товарища Корбута взяться за ум он пропустил мимо ушей, как и лозунг о возможностях и потребностях. А вот «Проспект Маркса» убедил – в словах Корбута есть доля правды. Коммунисты – сила. За ними будущее. Они способны победить не только преступность. Кто не за них – тот против них. Так, может, есть смысл взяться за ум и сделать выбор? На красных не гнушался работать даже легендарный Мишка Япончик. А он чем хуже?

– Ты, шлюха, мне еще поговори!

– Не трепи зря язык, Фикса, тащим эту девку в туннель!

Челпан так увлекся размышлениями на тему метрокоммунизма и своем месте в этой системе, что позабыл о дружках, которые нуждались в крепкой узде. Фикса и Глюк стояли у одной из торговых палаток и приставали к продавцу – красавице комсомолке лет двадцати в красной косынке и сером форменном кителе.

Девушка испуганно озиралась по сторонам. Искала хоть какой-то помощи и поддержки, но жителям Проспекта было не до нее. Все спешили по своим делам и на комсомолку внимания не обращали.

– А-атставить! – рявкнул Челпан. – Не приставать к девушке!

Фикса и Глюк удивленно уставились на пахана.

Челпан улыбнулся комсомолке.

– Извините нас, пожалуйста. Сталкеры. На приличных станциях бываем редко. Вот и… Извините.

– Ничего страшного. – Комсомолка с облегчением выдохнула. – Все понимаю.

– А ну, пошли. – Челпан схватил корешей за плечи и оттащил их от палатки. – Совсем охренели? Думаете, здесь нет своего «Детского мира»? По параше успели соскучиться?!

– Что-то не нравишься ты мне, Челпан, в последнее время, – покачал головой Фикса. – Изменился. Вежливым стал. Не договариваешь чегой-то. Может, ссучился, а? Так и скажи. Мы поймем.

– Допонимался!

Челпан столкнул Фиксу на пути. Тот вынужден был спрыгнуть и лишь чудом удержался на ногах, вслед за Фиксой на рельсы приземлился Глюк. Удивленные прохожие не понимали, почему подозрительные субъекты не воспользовались специальными, предназначенными для спуска лестницами.

Челпан спрыгнул последним. Не глядя на корешей, пошел к блокпосту, прикрывавшему выход в туннель, ведущий к «Библиотеке имени Ленина». На ходу вытащил из нагрудного кармана документы, протянул их часовому.

– Эти клоуны – со мной.

– Проходите.

Как ни пытались Глюк и Фикса разговорить командира, тот молчал и сопел. Пришлось оставить Челпана в покое, наедине с его непонятными мыслями.

Туннель был хорошо освещен. Натянутые вдоль стен провода с подвешенными к ним лампочками-грушами делали путешествие достаточно комфортным.

Глюк, никогда не носивший берцы, остановился, чтобы завязать шнурок. Пока он занимался своим ботинком, дружки скрылись за изгибом туннеля. Собираясь нагнать их, профессиональный наркоман случайно бросил взгляд на стену и расплылся в улыбке.

– Грибы. Грибочки. Ах вы мои родненькие.

Нормальный человек не заметил бы серых, ноздреватых, росших попарно и чем-то напоминавших человеческие губы наростов на крепившихся к стене ржавых трубах. Но Глюк никогда нормальным не был. Он отломил кусок гриба, повертел его в руках, сунул в рот и принялся жевать. Лицо его исказила гримаса отвращения. Глюк сплюнул серую кашицу на рельс.

– Тьфу. Мерзость… Эй, Челпан, Фикса, подождите!

Нюхать клей и жрать «колеса» Глюк начал еще в школе. Денег на запретные удовольствия хронически не хватало – все пропивали родители. Пришлось стать дилером. На «малолетку» угодил в 2010-м. Три года, проведенные в колонии, сделали из юнца с дурными наклонностями начинающего уголовника. Потом было метро. Глюк бродяжничал, питаясь крысами и галюциногенными грибами, прибился к банде третьяковских. Карьеру в криминальном мире делать не мог, да и не собирался – бандиты относились к наркоману с презрением, и ему пришлось довольствоваться ролью «шестерки». Угодив в изолятор временного содержания «Дзержинской», Глюк ухитрился добывать грибочки через одного из охранников в обмен на информацию.

Благодаря стукачу спецслужбы красных знали все, о чем говорят и что думают как старожилы «Детского мира», так и новые узники. Случалось, что наиболее ретивых арестантов, которые имели глупость крыть в хвост и в гриву Москвина или строить планы побега, по доносу Глюка ставили к стенке.

Большого секрета в том, как информатору при такой интересной жизни удавалось быть не задушенным сокамерниками, не было. Все тот же охранник иногда передавал Глюку кой-чего вкуснее и питательнее помоев, которыми обычно кормили узников. Поскольку же на постоянных жителях «Детского мира» пробы ставить было негде, лишнего они не болтали и бунтовать не собирались, и не просто терпели предателя в своих рядах, но и всячески поощряли доносчика.

Глюк быстро нагнал дружков. Но сделав несколько шагов, остановился, поднял голову и внимательно посмотрел на лампочку. «Грушу» окутывал черный ореол.

– О-о-о! Вштырило! Грибочки. Вштырило!

Теперь черные нимбы были вокруг всех лампочек. А еще Глюк увидел боковой туннель. На стенах его, от пола до потолка, росли знакомые грибы. Наркоман бросился туда, снял рюкзак и принялся обрывать грибы со стен.

– Вот свезло так свезло… На кой хрен мне теперь их дурь? Сколько же вас здесь, а, грибки?

Когда рюкзак был набит под завязку, Глюк принялся пихать грибы в карманы. Потом – в рот. Старательно пережевывая галлюциногенную добычу, добрался до конца туннеля.

Тупик, завал. Глюк проглотил грибы и двинулся к выходу в основной туннель. Выхода не было, только гладкая серая стена. Лампочка-груша, окруженная черным нимбом, освещала нарисованную углем картинку – контур череп и скрещенные кости. Там, где должны были находиться глазницы и рот, росли грибы-губы.

– Здорово, Глюк. Че, заплутал? – проскрежетал чей-то низкий голос. – Сам виноват. Зачем жрал нас?

– Кого вас?

– Нас! Ослеп, что ли?

Глюк не ослеп. С ним говорил череп. Грибными губами. И смотрел на него грибными глазами.

– Я ж не знал, что вы это… Живые. Что за хрень? Ты мне просто кажешься. Нет тебя.

– Меня нет?! Это тебя, наркоша, сейчас не будет!

Стена вспучилась. Из нее выпрыгнул скелет с серыми бетонными костями. А вот ладони и пальцы, тоже отлитые из бетона, были непропорционально большими, даже огромными. Чтобы не упасть от их веса, скелет был вынужден размахивать ручищами, удерживая баланс. Выглядело все это как дикий танец.

Глюк попятился.

– Мамочки-божечки! Проклятые грибы! Завязываю! Зуб даю, завязываю!

– Хлоп!

Огромные ладони выбили облако бетонной пыли и сомкнулись в нескольких сантиметрах от физиономии Глюка. Грибной рот изогнулся в улыбке, скелет завыл:

Ты комарик необычный.

Ты комарик заграничный.

Над Москвой кружишь-летаешь

«Домодедово» шукаешь?

Видно, близятся осадки?

Срочно требуешь посадки?

Глюк слышал стихотворение в детстве. Мать, пока не спилась, читала ему этот стишок на ночь, но слова там были чуть другими.

– Хлоп! Хлоп!

Глюк метался по грибному туннелю, уворачиваясь от пытавшегося прихлопнуть его скелета. На размышления о реальности и мнимости преследователя времени не оставалось. Глюк чувствовал – силы на исходе. Он схватил свой тяжелый рюкзак и швырнул, целясь в череп скелета.

– Оба-на!

Глюк не удержался от победного крика – череп с хрустом отломился от позвонков, упал на пол и разбился на мелкие куски. Однако безголовому скелету удалось завершить его черное дело, огромная ладонь сомкнулась на голове Глюка и резко ее повернула.

По правилам игры Глюк должен был умереть, но не умер, а увидел собственную, обтянутую прорезиненным комбинезоном, тощую задницу.

– А-а-а-а!

Глюк схватил себя за голову, пытаясь повернуть ее на сто восемьдесят градусов, но вышло всего на девяносто. Теперь подбородок любителя галлюциногенных грибов упирался ему в плечо.

– Господи, о господи, за что мне это?!

Господь игнорировал вопросы бедолаги. Мечась по туннелю, Глюк сбил скелет, растоптал его ногами, споткнулся о бетонные обломки и упал, разбив до крови нос.

– А ну, вставай!

– Ты же сдох, проклятый скелет! – пролепетал Глюк. – Ты не должен говорить!

– Вставай, придурок!

Глюк узнал голос Челпана. Поднял голову. Татуированный кулак расплющил и без того пострадавший нос.

– Хватит, Челпан… Со мной все нормально.

Глюк сел. Увидел, что находится в обычном туннеле. От облегчения его стошнило на шпалы серой кашицей. В губы уткнулось горлышко фляжки.

– Пей! – приказал Фикса. – Быстро и без «не хочу»!

Глюк выпил. Его вырвало еще два раза. Челпан помог корешу подняться и отвесил ему звонкую оплеуху.

– Козел! Еще раз обожрешься грибов, цацкаться не стану – сразу убью.

– Я все понял, – произнес Глюк голосом выздоравливающего больного. – Никаких грибов…

Его снова вырвало.

Троица продолжила свой путь. Глюк, обливаясь потом после отравления, плелся позади, но до блокпоста «Библиотеки имени Ленина» все добрались без приключений. Челпан остановился в ста метрах от мешков с песком, перегораживающих туннель.

– О черт, чуть не забыл! Снимаем красные банты. – Он вытащил из кармана новые документы. – Здесь ведем себя тише воды, ниже травы. Полис. Власть красных заканчивается на блокпосту. Теперь мы просто торгаши-челноки. По фене не ботаем, по банке не шкрябаем. Глюк, перестань трястись как паралитик.

– Я п-п-постараюсь…

– Уж будь так любезен. Куда ты пялишься?

– Да так, никуда…

Глюк опустил глаза. Он пялился. На скелет с грибными губами-глазами, который, размахивая ручищами, надвигался на него из глубины туннеля.

– Что ж мы стоим?! – взвизгнул он.

– Я еще не закончил! – прорычал Челпан. – На станции ни с кем не заговаривать. Морды клином и к переходу на «Боровицкую». Если кто-то из вас заметит нашего клиента, кривоногого недомерка, ничего не делаем – просто следим. Действовать будете по моей команде. Вперед!

Глюк рванул вперед с такой скоростью, что Фикса усмехнулся и покрутил пальцем у виска.

– Э-э, да его еще не отпустило…

На блокпосту, где до зубов вооруженные кшатрии тщательно проверили документы трех охотников за головой Вездехода, Фикса продолжал наблюдать за нервным поведением Глюка. Того больше беспокоило не то, что было впереди, а нечто, оставшееся сзади. Проверка прошла благополучно – мастера изготовления фиктивных пропусков из ведомства Матвея Субботина хорошо знали свое дело.

Троица поднялась на платформу по стальной лестнице и окунулась в царство света. Станционный зал «Библиотеки имени Ленина» просто купался в неоновых лучах, спрятанных под матовыми полусферами ламп, которые придавали простым палаткам и деревянным домикам праздничный вид.

«Библиотеке», принадлежавшей поочередно Красной Линии, Арбатской Конфедерации и Полису, удалось взять и сохранить все лучшее от своих владельцев. Станция процветала, и не было в ее благополучии наигранности красного «Проспекта Маркса».

Коренные обитатели станции, кшатрии и брамины, ее гости торговцы-челноки и сталкеры, приносившие сюда добытые ими в разных уголках Москвы книги, не шептались, не оглядывались поминутно.

Само собой, у руководителей Полиса не росли на спинах ангельские крылышки и такими полезными штуками, как шпионаж, подкуп и физическое устранение противников, брамино-кшатрийское братство не чуралось, тем не менее Полис оставался очагом просвещения и скатиться до уровня красных не мог по определению.

Завербованные бандиты снова очутились в незнакомом им мире. Не удивила станция одного лишь Фиксу. Он не раз бывал на ней в довоенные времена еще с друзьями, когда удавалось сбегать от охранников, приставленных к нему отцом, который принуждал мальчика передвигаться по столице на бронированном лимузине. Звали подростка в те безоблачные времена Филей, для домашней прислуги – Филиппом Тодоровичем[6]. Матери Филя никогда не знал, поскольку был суррогатным ребенком

Папашу, известного поп-певца, видел редко. Тот был постоянно занят, гастролировал, лечился от депрессий в забугорных клиниках и редко бывал в столичном пентхаусе, предпочитая жить на Рублевке. Именно туда и отправлялся Филя на шикарном черном лимузине в день, когда по российской столице нанесли первые ракетные удары.

Тодор зачем-то пожелал увидеть сына. Не вышло. Когда гламурная Москва превратилась в кромешный ад, Филе осколком пуленепробиваемого стекла изуродовало лицо. Очнулся он уже в метро. Нашелся сердобольный мужик, который вытащил мальчишку из покореженного лимузина. Был он простым строителем и отношения со спасенным богемным пацаненком у него не сложились сразу. Фил Тодорович, очень капризный подросток, требовал к своей персоне повышенного внимания. В итоге сбежал от воспитателя в поисках достойной «своего величества» станции.

Насмешница-судьба жестоко наказала Филиппа за гордыню. Новыми его наставниками стали бандиты со станции «Третьяковская», там Фил и стал Фиксой.

– Я жил здесь до войны, – сообщил Фикса Челпану.

– В переходе на «Боровицкую»? Милостыню просил, что ли?

– Да какую милостыню! – Фикса гордо выпятил грудь, поднял указательный палец. – Наверху я жил. В большой квартире. С прислугой…

– Ты, Фикса, часом, тоже грибов не обожрался? – усмехнулся Челпан. – Какая прислуга? Давно в зеркало на себя смотрел, усос? По сторонам лучше зырь, карлика ищи!

Фикса обиженно замолчал. Он думал о том, что ничего не должен Челпану и если тот подрядился работать на красных, то это – его личный головняк. И никакой он не усос! При первом удобном случае сделает ноги. Теперь, когда у него есть все для путешествия по поверхности, сам Бог велит отправиться на Рублевку, разыскать папашку и потребовать у него свою долю наследства.

У Глюка были совсем другие проблемы. Скелет нагнал его, но не пытался прихлопнуть, как комара, а просто ходил следом и дружески нашептывал на ухо всякую хренотень.

Так, каждый со своими мыслями, бандиты нарезали круги по «Боровицкой», высматривая карлика-мутанта. Им встречались разные люди. Были среди них и низкорослые, но ни один из них не тянул на Вездехода.

Челпан злился. Тихо ругал своих ни в чем не повинных дружков. Он боялся, что компания примелькается, обратит на себя внимание, и тогда станут задавать вопросы.

Чтобы слиться с обычными людьми, троица остановилась рядом с художником, рисовавшим на желтом листе бумаги довоенную Москву. Ничего интересного Челпан для себя не увидел. Ну Кремль, ну памятник Минину и Пожарскому… Когда же он взглянул поверх мольберта, то заметил сидящего у стены мужчину в защитном костюме. На коленях у него лежал внушительного вида дробовик, а голова была низко опущена.

Челпан решил действовать. Если простые поиски ничего не дали, придется расспрашивать о Вездеходе. Толстяк решил начать со сталкера, поскольку людей возле него не было.

– Эй, парень, просыпайся!

Никакой реакции. Челпан толкнул мужчину в плечо.

– Ты живой?

Сталкер медленно поднял голову. Взгляд затянутых мутной поволокой глаз был пустым. Из уголка рта на подбородок стекал ручеек слюны.

– Живой, мертвый… Какая разница? На последних страницах ничего нет, – простонал сталкер и вдруг выкрикнул. – Они пустые!!!

– Да тихо ты. Людей напугаешь. Лучше скажи, с Вездеходом знаком?

– Да. Черные страницы. Золотые буквы. Да, прошлое и настоящее. Будущего нет! Везде…

– Хода! Вездехода знаешь?

Сталкер кивнул.

– Он тоже побывал в Великой Библиотеке.

– А сейчас куда подался? Не в курсах?

– Тимми, тимми…

Сталкер дико завращал глазами, потом разрыдался.

– Где Вездеход?

– Ти-и-и-имми…

– Вижу, брат, с тобой каши не сваришь, – вздохнул Челпан. – Сильно же тебя приложило… Пошли отсюда. От него ничего не добьешься.

Фикса двинулся вслед за командиром, а Глюк остался стоять на месте. Наклонил голову набок и прислушивался к тому, что нашептывал ему из-за плеча Скелет.

– Ага. Ну, хоть какая-то от тебя польза. Эй, Челпан, вернись-ка на минутку!

Глюк наклонился к сталкеру.

– Вездеход ушел на «Тимирязевскую»?

– Ти-и-и-им-мирязевскую… Да.

– Ну ты даешь, Глюк! Молоток!

– На «Тимирязевскую»!!! – завопил сталкер, вскакивая и приставляя приклад дробовика к плечу. – На «Ти-ми-ря-зевс-кую»! Сколько мне еще повторять?!

Выстрел вдребезги разнес матовый плафон лампы на потолке. Троица бросилась наутек. Сумасшедший сталкер собирался пальнуть еще раз, но подбежавшие люди его обезоружили, скрутили и затащили в палатку с намалеванным на брезенте красным крестом.

Инцидент был исчерпан. Скоро «Боровицкая» вернулась к прежнему, более или менее размеренному ритму жизни. На платформе стоял старик в одежде брамина, шлепанцах и с книжкой под мышкой.

– Шуттер все-таки вернулся. – Семеныч задумчиво провел пятерней по седому пушку на макушке. – Без Книги, конечно. А ведь он ее открывал!

Глава 7

Адовы врата

Нагромождение ржавых ригелей и стоек, колыхание от испарений обрывков полиэтилена, мелькание силуэтов. Бледные одутловатые лица, большие и малые болота из луж на полу станционного зала, вонь и полумрак…

От «Менделеевской» веяло такой безысходностью, что Вездеход, давно собиравшийся сделать привал, поспешил углубиться в туннель – эта станция, жители которой вот-вот превратятся в рептилий, пробуждала желание поскорее свести счеты с жизнью.

На карлика, шагавшего по путям, никто не обратил внимания, Носов ответил «менделеевцам» тем же. Туннель тоже не добавлял оптимизма. Влажность была здесь настолько высокой, что Вездеходу стало трудно дышать. Он ускорил шаг. Быстрее бы закончить дела на серой во всех смыслах ветке!

Наверное, так и должно быть. Он вышел за пределы окружности, очерченной вокруг цивилизованных станций. Перешагнул границу мира, в котором люди еще хотели жить и бороться, и оказался на темной стороне, в мертвой зоне, где собрались те, кто уже сдался, пустил все на самотек и просто дожидался конца. Без разницы, какого…

С этими мрачными мыслями, измотанный, уставший морально и физически, Вездеход добрался до блокпоста Савеловской. Наверное, видок у него был еще тот. Часовой, крепыш с помятым боксерским носом, едва взглянул на документ, который протянул ему Носов.

– Торгуешь чем-то? Меняешься?

– Нет. По делу. На «Тимирязевскую».

– Что-то зачастили визитеры к сатанистам. В последнее время ганзейцы туда табунами ходят. – Разговорчивый часовой уселся на мешок с песком и принялся сворачивать самокрутку. – А у нас вот торговля идет ни шатко ни валко. Грибы выращиваем и свинок откармливаем больше для собственных нужд, чем на продажу.

– Кризис, – посочувствовал Николай. – Но обычно за спадом следует подъем. Экономика!

– Да ты у нас образованный! – усмехнулся крепыш. – Валяй. Проходи. На перегоне после «Дмитровской» поосторожнее будь. Недавно пару человек там пропало. То ли крысы опять разбушевались, то ли еще какая-то мерзость.

– Учту, – кивнул карлик. – Бывай!

Чтобы попасть в коридор, Вездеходу пришлось пройти мимо нескольких вагонов, в котором обосновалось начальство станции. Оттуда доносились голоса. Пахло махорочным дымом.

В туннеле, ведущем на «Дмитровскую», было сухо, но выглядел он не слишком ухоженным. С потолка свисали клочья паутины, между шпал то и дело попадались кости, преимущественно крысиные.

В одном месте свет фонарика Носова выхватил из темноты странную картину. Трубы и кабеля, закрепленные на правой стороне туннеля, обрывались. Все одновременно. Три метра голой стены, сегменты тюбингов, а затем снова – кабеля-трубы.

Вездеход направил луч фонарика на срезы. Ровные, точные, аккуратные. Мастерская работа. Вот кому понадобились эти фрагменты? Кто мог обрезать их с тщательностью, совсем не свойственной Метро?

Носов не страдал излишним любопытством. Просто долгие странствия по московской подземке и поверхности разрушенного города приучили его видеть потенциальную угрозу во всем непонятном. Так было и на этот раз. Срезы на металле были свежими, они еще блестели, а черная изоляция кабелей не успела покрыться пылью.

На всякий случай Вездеход снял «калаш» с плеча. Он не хотел исчезнуть так же бесследно, как та пара человек, о которых говорил часовой.

Ничего сногсшибательного не произошло. Носов благополучно добрался до заброшенной «Дмитровской». Мусора на станции было там много, что она могла бы претендовать на звание помойки всея метро. Были здесь и пожелтевшие кости отшельников, некогда заселявших станцию, и обломки дерева, бумага, гниль и рвань.

Вездеход расположился в углу так, чтобы сзади его защищали стены станционного зала, а спереди – костер. Вскипятив себе кружку грибного чая, он с наслаждением потягивал напиток и любовался пляской языков огня. Такие минуты он очень ценил. Старался ни о чем не думать и полностью расслабиться, чтобы набраться не столько физических, сколько моральных сил для встречи с новыми угрозами.

Перекусив вяленой свининой, карлик подбросил дров, вытянул ноги, положил на них автомат и закрыл глаза.

Разбудили его два отрывистых удара. Звонких, явно металлических. Доносились они из туннеля. Носов отметил, что проспал долго – костер успел потухнуть.

– Дзынь-дзынь!

Не включая фонарик, Вездеход на цыпочках добрался до края платформы и заглянул в темноту. Никого и ничего. Тот, кто стучал по рельсам, успел спрятаться или просто сделал дело и ушел.

Карлик спустился на пути. Тишина. Свет включенного фонарика был слишком тусклым. Вездеход уселся на рельсы, чтобы заменить батарейку. Он не любил пользоваться очень популярным в метро «жучком», предпочитая тратиться на страшно дефицитные и дорогие батарейки. Оно того стоило.

Карлик втолкнул батарейку в цилиндр фонарика, завинтил крышку и нажал кнопку. Теперь луч света был достаточно ярким, чтобы разглядеть движущуюся по туннелю серую колышущуюся волну. Крысы! Целое полчище крыс неслось к станции «Дмитровская» со стороны «Тимирязевской».

Собирались они атаковать или убегали? Вездеход не знал. Он быстро вскарабкался по кабелям вверх по стене. Армия грызунов промчалась мимо. Вездеход мысленно пожелал удачи защитникам «Савеловской». Он слышал, что на станции имеется самодельный огнемет, предназначенный как раз для таких случаев.

Карлик продолжил свой путь, размышляя над тем, кто мог так напугать хвостатых тварей. Уж не тот ли, кто разбудил его стуком по рельсам? Может, крысы испугались таинственного Путевого Обходчика?

Вездеход замер. Впереди, прямо на рельсах что-то шевелилось. Человек! Рядом с ним валялся автомат. Носов подошел к лежащему, убедился, что тот не проявляет признаков агрессии, и присел на корточки.

– Эй, мужик…

Ответа не было. Карлик перевернул человека на спину. Тот был мертв. Широко раскрытые и уже неподвижные глаза, вытатуированная на лбу пентаграмма. Сатанист.

Отчего он умер? Карлик раздвинул края разорванного на груди защитного комбинезона. Такие раны он уже видел, запомнил их навсегда. Из всех пор кожи сочилась кровь, удары были нанесены словно бы изнутри. Точно такие же были у отца. Тогда кто-то, кого юный Коля не рассмотрел в толпе полежаевских, тихо произнес:

– Как на перевале Дятлова…

Носов не знал, что случилось на том перевале, но был уверен, что тайна его так и осталась тайной, как и гибель отца, и загадочное исчезновение обитателей станции «Полежаевская».

Вездеход оттащил труп к стене туннеля. Провел ладонью по лицу, закрывая мертвецу глаза.

Он поднимал автомат сатаниста, когда услышал странный, доносившийся словно бы из-под земли звук. Хриплый мужской голос, произнесший что-то вроде «бей» или «убей».

Карлик лег, приложил ухо к бетонной плите. Ему не показалось! Внизу что-то происходило. Приглушенные стуки. Стоны. Плач или… Вой?

Мертвецы пытаются выбраться в туннель?! Вездеход вскочил. Больше никаких остановок! Всех секретов метро ему не разгадать, все тайн не раскрыть.

Он ускорил шаг. Затем побежал. Пятно света фонарика прыгало по стенам, потолку и рельсам. Оно было единственным другом, проводником маленького человека, затерявшегося в бездонных глубинах московской подземки.

– Стоять! Руки в гору!

Вездеход набрал такой темп, что сам не успел заметить, как выскочил к блокпосту. В отличие от традиционных мешков с песком или бетонных блоков обитатели станции «Тимирязевская» использовали ржавый металлолом, отчего блокпост походил на временную баррикаду.

На Носова смотрели стволы сразу четырех автоматов. Он остановился.

– Спокойно, ребята. Я к Когтю. Назначено.

– Ага. Много тут вас шляется. И все – к Когтю. – Рослый сатанист с ожерельем из крысиных зубов на груди подошел к карлику и презрительно посмотрел на него сверху вниз. – Но такого я еще не видел. Зачем тебе к Когтю?

– А ты у него самого спроси – если захочет, ответит. – Карлик протянул охраннику автомат. – Там, в паре километров по туннелю, один из ваших… Мертвый.

– Ты его мочканул?

– Нет. Он еще шевелился, когда я его нашел. Звезда у него на лбу…

– Никак Вепрь в гости к Темному Богу отправился, – сообщил охранник, оборачиваясь к товарищу. – Странные, ох странные штуки вокруг нас в последнее время творятся.

– А ты чего хотел? Сами же Конец Света приближаем… Потери неизбежны. А я лично по Вепрю плакать не стану. Сдох, туда ему и дорога. Что с этим делать-то будем?

– Пришить бы недомерка, – зевнул один из часовых. – Но нельзя. Кажись, Коготь и впрямь его дожидается.

– Дожидается, дожидается, – на вершине груды металлолома невесть откуда появился старик в грязном сером хитоне с посохом-трубой в морщинистой руке. – Вы, черти полосатые, не вникайте. Я сам его куда надо доставлю, клянусь рогами Бафомета.

– Лады. Забирай его, Харон, и проваливай отсюда.

Харон спрыгнул с баррикады и закружился вокруг карлика, с сопением втягивая ноздрями воздух. Прислонил свой посох к стене и развязал кусок ткани, которой подпоясывался.

– А ясны глазоньки мы-то тебе прикроем, чтоб чего лишнего не увидел. Во тьму пришел, во тьме и пойдешь. Я – мрак, темнота, и к тебе я иду. Ты дома, дружок, ты снова в аду. Черепов и костей пред тобою стена, а прямо за ней – Темный Бог, Сатана!

Вездеход уже встречался с Хароном, знал его привычки и позволил завязать себе глаза вонючей тряпкой. Слепой старик с татуировкой человека-крысы на плече внушал ужас. Порой казалось, что «Тимирязевской» управляет вовсе не приторно-интеллигентный Коготь, а именно этот босоногий, седовласый поэт с вывернутыми наизнанку мозгами.

– Твои стихи? – поинтересовался Вездеход, когда Харон вцепился ему в руку и потащил вслед за собой. – Сам сочинил?

– Сочинил, может, и сам, а вдохновил меня… Не-а. Ничего я не сочинял. Стихи мне надиктовывает Отец. А я всего-навсего Его цитирую. Все мы и я в том числе – просто черви. Сам не понимаю, почему Сатана так милостив, что позволяет нам, недостойным даже кончика Его хвоста, служить Ему. Грибочков пожевать хочешь?

– Нет уж. Благодарю покорнейше…

– А книжечку-то принес?

– Не твоего ума дело. Если и принес, то одному Когтю отдам.

– Псилоцибе[7] тебе в глотку, карла.

– И тебе того же, Харон.

– Кабы не Коготь, засадил бы я тебя в нашу клетку, малыш. К свиньям и мутантам, которых мы бережем для экспериментов и ритуалов. Зло восстанет скоро очень. Из глубин земли придет. Может, даже этой ночью Сатана нас призовет!

Уже призвал. Вездеход понял, что они добрались до станционного зала – в нос ударила вонь из смеси запаха костров, немытых человеческих тел, навоза и чего-то неопределенного. Возможно, так пахнет отчаяние и страдание.

Кто-то хохотал, кто-то плакал. Хрюкали свиньи. Были и другие звуки, которые не могло издать горло человека и обычных животных. Судя по всему, слепой наркоман не врал – сатанистам удалось пленить или купить мутантов.

Совсем рядом свистнул кнут, кто-то взвизгнул от боли. А потом… Нестройный хор голосов запричитал:

Сатана! Господь и Отец наш!

Признаем власть Твою над собою и над Миром всем.

Да будет воля Твоя как на Земле, так и на Небесах!

Да будет трон Твой подобен престолу Всевышнего!

Да будет Имя Твое незыблемо во веки веков!

Аминь!

– Молятся! Вишь, как молятся! – прокомментировал Харон. – Пока получается не очень, но я займусь этим, когда закончу с тобой, карла.

– Быстрее бы… Ты порядком надоел мне, старый пень.

– Старый? Я проживу дольше тебя, маленький гаденыш, – прошипел Харон, ущипнув Вездехода за руку. – Сатана однажды шепнул мне, что за верную службу подарит мне вечную жизнь.

– И ты ему поверил? – усмехнулся Носов. – Разве не слышишь шорохов за своей спиной?

– Какие еще шорохи?!

– Из тебя песок сыплется!

Лязгнула металлическая дверь.

– О-о! Кого я вижу! Ругаетесь? Харон, отстань от Вездехода. Я сам его пригласил и давно дожидаюсь.

– О, Великий Гроссмайстер! Это никчемный карла позволил оскорблять нас, служителей Сатаны, и лично тебя! Он заслуживает самой жестокой кары. Голову на кол! Голову на кол! Черви могильные будут так рады! Голову на кол! Голову на кол! Он не достоин пощады!

– Если ты считаешь, Харон, что я буду довольствоваться твоими стишками, то ошибаешься, – строго сказал Коготь. – Займись, наконец, делом. Ты давно обещал отыскать Адовы Врата. Почему тянешь? Из-за тебя мы не можем начать работы по прокладке туннеля в преисподнюю!

– Я все сделаю, о Коготь!

Сильная рука втолкнула Вездехода в какое-то помещение. Стукнула дверь, лязгнул засов.

– Да снимай ты уже эту повязку!

Вездеход развязал тряпку и зажмурился от яркого света. Он был в машинном зале станции «Тимирязевская». Все, что осталось здесь от силовых агрегатов, так это бетонные подушки, на которых стояли деревянные ящики. Похоже, с оружием. А еще множество составленных в ряды канистр. Пахло здесь гораздо лучше, чем на станции – машинным маслом и оружейной смазкой. Гудел генератор, питающий развешанные под потолком мощные двухсотваттные лампы.

Главарь сатанистов, мужчина среднего роста с крючковатым носом, в просторном черном плаще с капюшоном, уселся за обшарпанный письменный стол, заваленный бумагами, и указал Вездеходу на стул.

– Добрался благополучно?

– Благополучие нам только снится. Есть ли оно вообще в метро, это самое благополучие? Нашел одного из ваших. Убит в переходе между «Дмитровской» и «Тимирязевской». Видел кучу крыс, слышал голоса из-под земли…

– Близится последний день, Вездеход. Мертвые готовятся восстать из могил. А крысы… Мои люди, знаешь ли, серьезно занимаются исследованиями Д-6. Возможно, они и потревожили грызунов… Ты достал книгу?

Карлик кивнул. Снял рюкзак, положил на стол «Библию Сатаны». Коготь осторожно, словно опасаясь, что фолиант рассыплется, придвинул его к себе, раскрыл.

– О-о-о! Она это она. Именно то, что нам надо. Когда разверзнутся Адовы Врата и потребуется войти в чертоги Сатаны, сделать это сможет самый порочный, поправший абсолютно все каноны Бога, не знающий границ своих страстей человек! Им буду я!

Коготь воздел руки к потолку и исподлобья посмотрел на Носова. Проверял, какой эффект произвел. Лицо карлика оставалось непроницаемым.

– Интересно. Что-то подсказывает мне, Коготь… Может быть, я присоединюсь к вам. Найдешь свободное местечко? Но, пожалуйста, не в клетке, которой мне постоянно угрожает Харон.

– Мы всегда рады новым адептам. Если надумаешь – приму тебя как брата, с распростертыми объятиями!

– Ну а пока. – Вездеход заговорщицки подмигнул Когтю. – Я ведь тоже не без пороков. А за них приходится платить.

– Уговор есть уговор, – вздохнул Коготь, выдвигая ящик письменного стола. – Здесь и премиальные. За быстроту и качество.

Вездеход обеими руками взял завернутые в промасленную бумагу патроны, поиграл свертком, оценивая его вес.

– Отлично. Люблю деловых людей.

– Я тоже. Чаю или, может, чего покрепче? Я не о самогоне. Харон готовит отличный отвар из каких-то грибов. Расширяет сознание. Я на себе проверял.

– Нет уж, спасибо. Мое сознание и без отвара расширено так, что дальше некуда. Показал бы лучше свое хозяйство, Коготь. Раз уж я собираюсь стать одним из ваших, какой смысл постоянно завязывать мне глаза?

– Я доверяю тебе, Николай. Это все – штуки Харона. Не будь он таким подозрительным, никогда бы не стал лучшим из моих цепных псов. Идем, я покажу, как наше братство служит Темному Царю!

Попался. Влип. Вездеход мысленно улыбнулся. Какими бы скрытными ни были главари деструктивных сект, их просто распирало от гордости за собственные достижения и желания с кем-нибудь поделиться своей формулой успеха.

Коготь вывел гостя в станционный зал. Освещался он пылающими кострами, возле которых сидели сатанисты и сатанистки. Чумазые, будто уже успели побывать в преисподней, они пили самогон и жарили насаженных на стальную проволоку крыс.

Стены пестрели надписями на латинском и русском, изображениями рогатых и хвостатых существ, пентаграммами и другими сатанинскими символами.

Сатанизм, в понимании жителей «Тимирязевской», очевидно, не должен был иметь ничего общего с гигиеной – мусора здесь было гораздо больше, чем на заброшенной «Дмитровской».

Ряд кованых цветов в центре станционного зала служил главным конструктивным элементом клеток, которые были сделаны из обрезков стальной арматуры, тщательно переплетенной проволокой. Людей содержали отдельно от свиней и мутантов. Последние особенно заинтересовали Вездехода. Он увидел старого знакомого – трубкогубого свистуна. Тот метался по клетке, ударяясь о решетчатые стены.

– А этого где достал?

– Вампира? Ганза презентовала, – сообщил Коготь, делая знак одному из сатанистов. – Очень нервный мутант. Успокаивается разве что на время кормежки.

Сатанист подошел к клетке вампира, держа за хвост дергающуюся крысу. Одним взмахом ножа с кривым лезвием отсек грызуну голову и дал крови стечь в ржавую консервную банку. Подал ее трубкогубому. Вампир жадно схватил угощение и погрузил в кровь рот-хоботок. Послышалось сопение и всхлипы.

– Есть и уроды с Филевской линии, – похвалился Коготь, – даже говорить умеют. Клетку приходится накрывать брезентом – они обладают даром внушения и гипноза, надо держать ухо востро!

Карлик слушал речи Когтя вполуха. Его не слишком интересовали пленники, хотя он им и сочувствовал, да и сами сатанисты на объект для изучения не тянули.

Вездеход искоса смотрел на несколько цистерн, установленных в дальнем конце платформы, и пролом в стене прямо под надписью «Тимирязевская». Там горели электрические лампы, что-то гудело, мелькали силуэты сатанистов, занятых какой-то работой.

Экскурсия была прервана появлением странной процессии, которую возглавлял Харон. Слепой старик что-то бормотал, держа параллельно полу свой сделанный из ржавой трубы посох, на конце которого, привязанная веревкой, висела голова крупной крысы.

Позади Харона виднелась шеренга из десятка сатанистов. Все они старательно повторяли каждое движение пританцовывающего слепца.

Вездеход понял, что Харон исследует платформу, а крысиная голова служит ему неким индикатором, фиксирующим активность сатанинской энергии. Веселье продолжалось минут десять. И вот голова грызуна начала раскачиваться сильнее, чем обычно. Харон остановился, отшвырнул посох в сторону, упал на колени и принялся биться головой о пол.

– Слава Сатане! Слава Сатане! Его перст указал нам на Адовы Врата! Слава Сатане!

– Слава! – завыла процессия. – Слава Сатане!

Появился здоровяк с ломом в руках. Харон с разбитым в кровь лбом отполз на четвереньках в сторону. Удар лома расколол мраморную плиту.

– Наконец-то, – прошептал Коготь. – Мы нашли вход в преисподнюю. Разве это не прекрасно?

– Теперь я уж точно поселюсь на «Тимирязевской», – пообещал Носов. – Как закончу свои дела, сразу вернусь.

Вождь сатанистов кивнул в знак согласия. Ему уже было не до Вездехода.

Карлика беспрепятственно пропустили через блокпост – охранники тоже пристально следили за тем, что происходит на платформе.

Через полчаса, убедившись, что Коготь не послал за ним своих шпионов, Николай уселся на рельсы. Снял рюкзак, достал лист бумаги и огрызок карандаша. Наморщив лоб, стал старательно зарисовывать план «Тимирязевской», крестиками отмечая расположение цистерн с дизельным топливом. Пролом в путевой стене Вездеход отметил жирной стрелкой и надписью «Д-6».

Адовы Врата находились вовсе не там, где указал Харон. Энергия, подпитывающая братство Сатаны, называлась дизельным топливом и скрывалась не в глубинах земли-матушки. Коготь пробился в таинственное Метро-2 и получил в свое распоряжение большие запасы хранившейся там соляры.

А за сатанинской бутафорией скрывался трезвый расчет. Пленники требовались Когтю не столько для жертвоприношений и ритуалов, сколько для работ по доставке драгоценного топлива на станцию. Солярка потом обменивалась на оружие, боеприпасы, чистую воду и продукты.

Главарь сатанистов, конечно, знал, что в метро есть могущественные группировки, которые не устраивает такое положение дел, но пока не подозревал, насколько близко они к нему подобрались.

Глава 8

Dermatobia Hominis[8]

Лампа под зеленым абажуром, освещавшая рабочий стол Субботина и часть его кабинета, была предметом гордости главы лубянской контрразведки.

Таких на Красной Линии, а может быть, и во всем метро, было всего три: у генерального секретаря Москвина, отца Матвея и у него самого.

Ценность простецкой на вид лампы заключалась в том, что точно такой же пользовался сам Владимир Ильич, над перевозкой бренного тела которого сейчас ломали головы лучшие умы Красной Линии.

Идеологическая машина Советского Союза, боготворившая светлый образ Ленина, рассыпалась на винтики и болтики задолго до того, как Матвей появился на свет, однако молодой человек впитал любовь к вождю мирового пролетариата на генном уровне – от предков по отцовской линии, династии партийных функционеров, обязанных дедушке Ленину всем. Субботин являлся редким явлением – молодым ленинцем, фанатичным приверженцем легенды, главный символ которой не смогли уничтожить даже ядерные ракеты.

Впрочем, сейчас Матвей Субботин чувствовал себя скорее как группенфюрер Мюллер, подцепивший на крючок Штирлица.

Он в десятый раз перечитывал доклад Ахунова об исчезновении отряда сталкеров, отправленных на «Щелково-Агрохим» по распоряжению Корбута.

Было в этом докладе и визе «Ознакомлен», наложенной Михаилом Андреевичем, что-то фальшивое.

Путешествие по поверхности – дело, конечно, рисковое, но чтобы так… Два взвода отборных вояк – серьезная потеря. И простым докладом оправдать ее нельзя.

Матвей отложил бумагу в сторону и прочел еще один документ – короткую служебную записку начальника станции «Дзержинская» о дезертирстве двух часовых, дежуривших на блокпосту.

Субботин чувствовал: два этих документа взаимосвязаны. Не понимал, как, но… Ответ знал профессор Корбут. Если доказать его причастность ко всему этому, Михаилу Андреевичу придется туго. Но как доказать?

Матвей стиснул виски ладонями. Думай, думай. Если ребята не исчезли, то…

Субботина осенило. Он вскочил. Набросил плащ, сунул в карман фонарик и выбежал на платформу. Здесь он замедлил шаг.

Не надо суетиться. Корбута голыми руками не возьмешь. Чтобы припереть его к стене, надо иметь на руках хорошие козыри, тогда можно будет начинать разговор начистоту. Пусть профессоришка честно признается в том, что ему плевать на компартию, генсека компартии метрополитена и самого Ленина, в которых он видит лишь инструменты для своих экспериментов.

Матвей пошел к лаборатории, где велись генетические опыты.

Возле одной из подсобок, расположенных неподалеку от святая святых Корбута, кипела работа. Помещение разделили на две половины листом стали, тщательно загерметизировали все щели расплавленным битумом, а в единственное отверстие вставили тонкую стальную трубу, конец которой выходил в другую половину подсобки.

Субботин подошел в тот момент, когда рабочие цепляли на завесы стальную, с резиновыми уплотнителями, дверь.

– И что это будет? – поинтересовался Матвей.

– А тебе какое…

Рабочий, собиравшийся отшить любопытного, обернулся. Узнав начальника контрразведки, вытянулся в струнку и щелкнул каблуками.

– Нам приказано оборудовать здесь герметичную камеру, товарищ Субботин.

– А по этой трубе, как я понимаю, будет поступать газ… Газовую, значит, камеру?

– Так точно. Она необходима для опытов профессора Корбута.

– Продолжайте.

Субботин подошел к двери лаборатории, постучался. Корбута на месте не оказалось. Зато дрезина была на месте. Матвей оглянулся, убедился в том, что за ним никто не наблюдает, взобрался на дрезину и налег на рычаги. Фонарь включать не стал. Просто дождался, когда глаза привыкнут к темноте.

Он знал о печи, в которой сжигали разный мусор, в том числе и человеческие отходы. Был в курсе того, что с помощью Обжоры ведущие партийцы «Дзержинской» и окрестных станций Красной Линии избавляются от всего, что может их скомпрометировать.

Исчезнувший человек еще со сталинских времен автоматически лишался венца мученика и прочих привилегий. Но это касалось предателей, шпионов и диссидентов, которых приговорила партия. Пользоваться услугами Обжоры на свое усмотрение без санкции специальных органов не позволялось никому. Даже такому гению, как Корбут.

Субботин отпустил рычаги, позволив дрезине двигаться по инерции. Когда она остановилась, спрыгнул на пути и включил фонарик. Конус света выхватил из темноты боковой, ведущий к печи, коридор.

Идя по нему, Субботин светил на пол в надежде отыскать какие-нибудь следы. Ничего особенного. Пыль на бетонном полу. Отпечатки ребристых подошв. Туда и обратно.

Войдя в помещение, где стояла Обжора, Матвей остановился. Поводил лучом фонарика по закопченному сводчатому потолку, горе угля, груде предназначенных для растопки деревянных обломков. Наконец пятно света упало на пласт слежавшейся золы.

Внимание Субботина привлекло бурое пятно. Он подошел ближе, коснулся потека пальцем. Кровь? Если кровь, то откуда ей взяться?

Новая находка подсказала Матвею, что он находится на верном пути. Пистолетная гильза. От Макарова. Субботин понюхал гильзу. Стреляли не так уж и давно. Но зачем палить здесь, у Обжоры? Странно. Очень странно…

Матвей подошел к топке, поморщился, глядя на слой жирного пепла, поднял с пола обломок доски и принялся ковыряться им в чреве печи. Чтобы поиски были более результативными, даже просунул в топку голову и… За конец доски что-то зацепилось. Субботин взял в руку цепочку, на которой висел жетон, выдаваемый на Красной Линии профессиональным сталкерам – стальной кружок с изображением звезды, противогаза и автомата Калашникова.

Ага. Уже что-то. Через несколько минут Матвею удалось отыскать пряжку от ремня, наполовину сгоревший сапог и обрывки защитного комбинезона. Кости, череп. Не требовалось иметь семь пядей во лбу, чтобы понять – все это вполне могло принадлежать участникам экспедиции на «Щелково-Агрохим». Уж не в их ли останках он ковыряется?

Внезапно прямо над головой Субботина кто-то пронзительно взвыл. Матвей попятился, ударился головой о чугунную кромку обрамления топки. Упал на спину, выдернул из кобуры пистолет.

Завывание стало не таким громким. Ветер. Просто ветер в трубе. Субботин с облегчением вздохнул и коснулся рукою лба, по которому стекало что-то теплое. На пальцах краснела кровь, от нее слиплись волосы. Матвей вытащил из кармана платок, промокнул им рану. Ничего страшного – просто рассеченная кожа.

– Вот черт. Этого еще не хватало!

Кровь свернулась через несколько минут. Нет худа без добра. Случайная травма – прекрасный повод для визита к профессору, который иногда лечил партийцев, занимавших высокие должности, от простуды, несварения желудка и даже венерических заболеваний.

Субботин пошел к дрезине и уже через двадцать минут добрался до генетической лаборатории. Корбут дожидался его у двери.

– Прокатиться решили, товарищ Субботин? – язвительно заметил он. – Не по чину вам на рычаги давить. Предупредили бы. Я бы человечка выделил. А то и сам бы…

– Что вы, Михаил Андреевич! – проворковал Матвей в тон профессору. – Как можно! Мы – просто бюрократы, а вы – светило. Наша гордость…

– Короче, будем считать, что любезностями мы обменялись, – отрезал Корбут. – После поездки, я так думаю, ко мне появились вопросы?

– Какие там вопросы. – Субботин прошел в лабораторию вслед за профессором. – Отвык, каюсь, отвык от туннелей. Забыл об осторожности. Головой вот треснулся так, что искры из глаз посыпались. Не посмотрите?

– Садитесь.

Корбут облачился в белый халат. Молча обработал рану. Субботин тоже не произнес ни слова. Профессор не выдержал затянувшейся паузы первым.

– Рана не опасная. До свадьбы заживет. И все-таки, мне кажется, товарищ Субботин, что вы собирались у меня что-то спросить.

– Зачем у вас? Об исчезновении двух взводов доклад написал Ахунов, к нему и будут вопросы.

– Разве нам впервой терять людей?

– Бросьте, Михаил Андреевич, вам ведь хорошо известно, что ребята погибли не на поверхности. – Матвей достал из кармана цепочку с жетоном. – Я ездил к Обжоре.

– Я так и думал. Вы хотите помешать мне довести до конца эксперимент по созданию генетически модифицированных солдат?

– Теперь хочу. Вы не оправдали доверия коммунистической партии. После допроса Ахунова я отправлюсь прямиком к Москвину.

– Ваше право, товарищ Субботин, – вздохнул Корбут. – Пусть генсек решает, прав я или виноват. Придется наложить повязку. Будете выглядеть так, будто у вас флюс.

– Признаться, ожидал более изощренной мести, – усмехнулся Матвей. – С меня не убудет, похожу пару дней с повязкой. Голову надо беречь.

Профессор подошел к металлическому столику, взял бинт и пинцет. Задумчиво посмотрел на колбу, наполненную питательной жидкостью, в которой плавала черная личинка овода.

– Тем более что она – твое слабое место, гражданин чекист.

– Ответил бы я тебе, гражданин ученый, но не теперь, когда ты копаешься в моей голове. О, больно!

– Терпи, казак, атаманом будешь.

Корбут пропустил полоску бинта под подбородком Субботина и, тщательно завязав повязку, обрезал концы бинта.

– Все. Можете допрашивать Ахунова и стучать на меня Москвину.

– Я так и сделаю, товарищ Корбут. – Матвей встал. – Благодарю за помощь.

– Я тоже буду жаловаться генеральному секретарю на то, что вы своими беспочвенными подозрениями дискредитируете меня и группу авторитетных ученых, которым партией поручено ответственнейшее задание.

– Флаг вам в руки. Я очень рассчитываю, что после моего доклада Москвину ваш авторитет будет серьезно подмочен.

Возвращаясь к себе, Субботин испытывал тревогу. Он чувствовал: что-то пошло не так. Слишком уж уверенно держался профессор. Мог ли он быть непричастен к гибели группы и дезертирству часовых?

Что, если ненависть к Корбуту ослепила тебя, Матвей? Что, если профессор – гениальный ученый и преданный партиец?

Субботин решил, что все расставит по своим местам допрос Ахунова. Тельман похлипче Корбута будет, и если у него есть кого сдать, то сдаст с потрохами.

Матвей сел за стол. Собирался снова прочесть доклад Тельмана, но отложил его в сторону. Болела голова. Все-таки он сильно треснулся макушкой! Надо было попросить у Корбута обезболивающего…

Субботин закрыл глаза. Может, отложить допрос на завтра? Ахунов и Корбут никуда не сбегут.

– Кто боится боли, тот всегда поддается злу![9]

Слова эти были сказаны тихим, но твердым голосом. Матвей открыл глаза. Перед ним, опершись локтем на стол, сидел человек в фуражке и кителе старинного покроя. Бледное, сухощавое лицо. Усы, бородка-клинышек. Внимательный, почти рентгеновский взгляд лукаво прищуренных глаз.

– Феликс Эдмундович?!

– Он самый.

Субботин заметил, что бюстик первого чекиста исчез с его стола. Железный Феликс явился к нему, чтобы дать совет!

– Я по поводу операции «Корбут». – Дзержинский расстегнул верхний карман кителя, вытащил пачку сигарет «Наша марка», закурил и закашлялся. – Все никак не могу бросить…

Матвей сочувственно кивнул головой. Он все не мог понять, какую линию поведения избрать в разговоре с призраком председателя ВЧК.

– Честно? Я на стороне Михаила Андреевича, – продолжал Феликс Эдмундович, наблюдая за облачком дыма. – Будьте и вы честны, товарищ Субботин. Перед собой и партией. У меня, да и у вас тоже, жертвы, принесенные на алтарь революции, особого сочувствия не вызывали. Так в чем же проблема, Матвей? Тебя волнуют два десятка деклассированных элементов, которыми пожертвовал Корбут для успеха большого дела?

Он воспользовался Обжорой… Хорошо помню эту печь. Не раз стоял у нее, наблюдая за тем, как мои помощники сжигают в топке трупы врагов революции. Там, прямо под колосниками, есть подземный ход. Но отыскать его могут одни лишь мертвецы, прошедшие обряд очищения огнем Обжоры. Ход этот ведет прямиком в преисподнюю. Оттуда я наблюдаю за тем, как спускаются вниз убитые вами люди. Все они становятся сотрудниками адской ЧК!

– Те, о ком мы говорим, были хорошими солдатами…

– Жизнь длинна, а смерть коротка, так чего ее бояться? Считай, что они погибли в бою за правое дело. В свое время я был куратором экспедиций Рериха и Барченко, а еще очень интересовался магическими практиками польских и балтийских ведьм. Корбут – тоже своего рода колдун. Без этого людей новой формации не создашь. Если эксперимент удастся – один генетически модифицированный воин будет стоить двадцати обычных солдат. Как тебе такая арифметика?

– И все-таки, Феликс Эдмундович, я не имею права утаивать от партии…

– Мне-то не ври, Субботин! – Дзержинский вновь раскашлялся, яростно растер окурок прямо о столешницу. – Шестой палец – вот твоя проблема. Избавься от него, и у профессора не будет повода обзывать тебя Шестипалым! Нож-то у тебя найдется?

– Да. – Загипнотизированный взглядом Феликса, Субботин положил нож перед собой. – Только я… Не смогу…

– Не распускать нюни, чекист! Я смогу! Руку на стол! Быстро!

Субботин выполнил приказ, а Дзержинский без предисловий прижал запястье Матвея к столу. Хватка у Железного Феликса оказалась стальной. Он воткнул кончик лезвия в основание лишнего указательного пальца, наклонил нож и с оттяжкой полоснул по нему лезвием, разрезая кожу и сухожилия. Субботин взвизгнул от боли.

– Все! – объявил Эдмундыч. – Можешь скормить крысам свой комплекс. Ты свободен от него!

Голос Дзержинского, сначала громкий, к концу фразы сделался едва различимым. Председатель ВЧК исчез, а его бронзовый бюст вернулся на свое место.

Матвей увидел на столе лужу крови и плавающий в ней палец. Выронил нож.

– Ох, что я наделал?!

Голова уже не просто болела. Она раскалывалась на части под ударами невидимого молота. Лоб взмок от пота. Субботин вытащил из кармана носовой платок с пятном, оставшимся после посещения Обжоры, и обмотал им ладонь.

Новым тревожным симптомом стал зуд. Субботин сорвал повязку, принялся яростно скрести голову. На пальцах и под ногтями остались следы крови и гноя.

Нарыв? Заражение?! Корбут не смог справиться с пустяковой ранкой, а собирается создать супервоинов!

Субботин распахнул дверь ударом ноги. Выбежал в станционный зал и чудом не упал. Пол раскачивался под ногами, а в глазах двоилось. Все краски сделались нестерпимо яркими. К боли в голове добавилось мерзкое ощущение, будто внутри черепа что-то ворочается.

Матвей не помнил, как добрался до лаборатории Корбута.

– Что происходит?! – завопил он, потрясая кулаками. – У меня в голове кто-то шевелится!

– Спокойно, голубчик. Спокойно. – Профессор взял Субботина за руку и усадил на стул. – Сейчас во всем разберемся. Возможно, все дело в простом сотрясении мозга. О-о-о! Плохо. Эти воспаленные лимфоузлы за ушами… Таких пузырей мне еще видеть не доводилось. Неужели рак кожи?

– Какой еще рак?! – завопил Субботин. – Сейчас же вытащи из моей головы то, что там ползает.

– Простите, товарищ Субботин, но медицина здесь бессильна. Я, конечно, промою рану снова, но… Думаю, что вам потребуется тот, кто разбирается в онкологии. Да и хороший психиатр не помешает.

Матвей уже ничего не слышал. Он вскочил, перевернул стул. Бросился к перегородке, за которой стояли кровати, врезался в одну из них и упал. Снова вскочил, обхватив руками голову, рванулся к двери.

– Моя голова! В ней кто-то живет! Убирайся! Убирайся!

Расталкивая людей на платформе, Субботин спрыгнул на пути. Выдернул из кобуры пистолет. Приставил ствол к виску.

– Не хочешь по-хорошему?! Будет по-плохому! Получай!

Грохнул выстрел. Матвей с дыркой в виске растянулся на шпалах.

На целую минуту станция «Дзержинская» погрузилась в тишину, а потом превратилась в растревоженный муравейник. Субботина узнали. В станционном зале появились вооруженные люди с одинаковыми каменными лицами. Они остановились у края платформы, не подпуская никого к тому месту, где лежал Матвей, но перед Корбутом расступились.

Профессор, продемонстрировав молодецкую удаль, спрыгнул вниз. Он очень спешил. Приподнял руку Субботина, пытаясь нащупать пульс. Потом осмотрел голову. Пулевое отверстие на виске его не интересовало. Корбут сосредоточился на шишке, из которой сочился желтый гной.

По приставной лестнице уже спускались люди в белых халатах. Михаил Андреевич сел на корточки и подцепил пинцетом, который прятал в сжатой ладони, черную личинку, копошившуюся внутри нарыва. Личинка упала на шпалу.

– Что произошло, Михаил Андреевич? – спросил первый из подбежавших врачей.

– Товарищ Субботин обратился ко мне с просьбой осмотреть рану на голове. Травма была пустяковой. Дело не в ней. – Корбут раздавил каблуком личинку овода. – Судя по всему, Субботин давно болел. Посмотрите на воспаленные лимфоузлы за ушами. Рак. Ослабленный организм уже не мог сопротивляться инфекции. Перед тем, как свести счеты с жизнью, товарищ Субботин бредил. Полюбуйтесь, он зачем-то отрезал себе палец. Уверен, что если сделать вскрытие, мы увидим – метастазы успели добраться до мозга.

– Я не позволю вскрывать моего мальчика! – Появившийся у края платформе дородный мужчина начальственного вида замахал руками. – Резать его после того, как он умер?! Ни за что! Мой мальчик! Мой дорогой мальчик! Мой…

Лицо соратника Москвина сделалось пунцовым. Глаза выкатились из орбит. Он упал на колени, а потом завалился на спину.

Корбут взглянул на шпалу, где расплылось черное пятно раздавленной личинки, и пошел к лестнице, ведущей на платформу. Врачи «Дзержинской» уже столпились вокруг Субботина-старшего. Один бросился к профессору:

– Инсульт! Похоже, правая сторона тела парализована!

– Плохо. А на вскрытии я все-таки настаиваю, поскольку был последним, кто оказывал медицинские услуги товарищу Субботину. Не хочу недомолвок и подозрений.

– Что вы, профессор?! – возмутился врач. – В вашей компетентности никто не сомневается. Травма спровоцировала обострение – это же я ясно. Ваш диагноз, товарищ Корбут…

– Спасибо за доверие. Держите меня в курсе того, как будет проходить лечение отца товарища Субботина.

– Обязательно, профессор.

Корбут проследил за тем, как Субботина-старшего уложили на носилки, а Матвея подняли на платформу и завернули в брезент.

Он снова отправится в гости к Обжоре. На этот раз не в роли гостя, а в качестве клиента. Красная Линия предпочтет сделать так, чтобы все как можно скорее забыли о самоубийстве, а имя Матвея Субботина больше нигде не прозвучит. Он скомпрометировал партию. Дал повод думать, что человек, занимающий высокий пост, может быть слабым. Это – официально. А истинную причину происшествия не узнает никто.

Михаил Андреевич понимал – ему очень повезло. Обстоятельства сложились так, что других вариантов у него и не было, но и везение – вещь капризная. Оно любит смелых, идущих напролом. Не терпит белоручек-идеалистов вроде покойного Матвея.

Корбут направился в лабораторию. Сегодня он собирался испытать герметичную камеру на одном из узников «Детского мира». Он не умрет. Газ, который собирался использовать профессор, должен был просто усыпить подопытного.

Михаилу Андреевичу порядком надоела возня, которую обычно устраивали участники экспериментов, когда их привязывали к кроватям. Слишком много никому не нужного шума. Будет лучше, если человеческий материал не будет трепыхаться…

Пока все шло по плану. Корбут был бы абсолютно доволен собой, если бы не один прокол – он забыл расспросить инфицированного личинкой овода парня о том, в каком месте тот подцепил заразу. Неплохо бы иметь запас таких личинок. Тварь, прячущаяся под кожей, пожирающая плоть и вызывающая ответную реакцию организма в виде галлюцинаций и воспаления лимфоузлов – отличный тихий способ бороться. Как с личными недоброжелателями, так и с врагами Коммунистической партии Московского Метрополитена.

Глава 9

Три мушкетера и обходчик

То, что Содружество Станций Кольцевой Линии поставляет сатанистам «Тимирязевской» оружие в обмен на дизельное топливо, было ясно как божий день. Слишком уж тесные контакты и частые встречи главаря деструктивной секты с эмиссарами Ганзы скрыть было невозможно. Впрочем, чем-то новым такое сотрудничество назвать было нельзя.

И до Катаклизма страны, причислявшие себя к ярым приверженцам борьбы за мир во всем мире, не гнушались снабжать оружием тоталитарные режимы. Демократы-пацифисты всех мастей тайно, но очень активно сотрудничали с теми, кого можно было с уверенностью называть дьяволами во плоти.

Эти исторические факты любознательный Вездеход почерпнул из своих бесед со знакомыми браминами и кшатриями на «Боровицкой».

А в том, что история имеет свойство повторяться, убедился на личном опыте, побывав в гостях у Когтя.

Карлик был наемником, работал за патроны, но как простой житель метро искренне радовался тому, что помогает прервать сотрудничество Ганзы с сатанистами, использующими оружие «коричневых» для нападения на слабые станции и захвата пленников.

Наемник Носов имел достаточный жизненный опыт, чтобы не делить мир на черное и белое, но в одном был убежден точно – обращать людей в рабов нехорошо.

Вот почему он охотно согласился собрать сведения о расположении емкостей с топливом и выходе в Метро-2 на «Тимирязевской» для таинственного Макса.

И хотя Вездеход не знал о человеке в черном ровном счетом ничего, он был уверен: собранные им данные помогут приблизить конец Когтя и его банды.

Об этом размышлял карлик, прогуливаясь у перехода станции «Савеловская», где располагался крысиный ипподром. Игры еще не начались. Да они и не очень-то интересовали Николая. Он слышал, что фаворитом крысиного состязания «становится грызун, выставляемый начальником ганзейской станции «Савеловская-радиальная».

Путешествие от «Новослободской» прошло для Носова без особых приключений. Пришлось, правда, раскошелиться. Ганзейские торговцы, ехавшие с товаром по коричневой ветке на трех мотодрезинах, попутчиков задаром не брали. Зато обеспечивали надежную охрану и гарантированную, вполне комфортную доставку в нужную точку метро.

Карлик вернулся от перехода на платформу. Принялся высматривать Макса, но того нигде не было.

Сама «Павелецкая» и ее обитатели производили тягостное впечатление. Военные, защищавшие станцию от нападения с поверхности, на платформе почти не появлялись. Фигуры до зубов вооруженных людей можно было увидеть разве что на лестницах эскалаторов.

Станционный зал был наполовину пуст. В мерцающем свете факелов блестели лысины коренных обитателей станции, для которых потеря волос была делом привычным. Десяток нищих сидели и лежали на картонках. Одни высматривали тех, у кого можно попросить милостыню, других даже это не интересовало: напившись самогона и накурившись дури, они сочно храпели на своих картонных ложах.

Наиболее примечательной была троица, сидевшая у костра в центре платформы. Толстяк, парень с рассеченной губой и их спутник, по виду наркоман, попали в поле зрения Вездехода еще на «Новослободской». Они тоже присоединились к каравану ганзейцев и, не торгуясь, заплатили мзду за проезд.

Вид у всех трех был весьма и весьма подозрительный, хотя станция «Павелецкая» с ее вечными проблемами – высоким радиоактивным фоном и постоянными нападениями мутантов с поверхности и предназначалась для встреч разных темных личностей. Проблем здесь было так много, что никому не находилось дела до того, кто и с кем встречается.

– Невидимые Наблюдатели, скажешь тоже! Не они – наша главная головная боль. Эти пока просто наблюдают, а вот то, что Путевой Обходчик в последнее время расшалился – совсем другое дело.

Рассуждал о легендах метро мужчина с жутко деформированным лицом. Выглядел он так, словно к его лицу ото лба, накрыв верхнюю губу, приросла маска и если ее срезать, то глазные впадины перестанут выглядеть как два овальных отверстия и появятся, скрытые наростом, нос и верхняя часть рта. Впрочем, Двуликий давно освоился со своим уродством и не видел ничего необычного в том, что удерживает самокрутку во рту с помощью зубов и нижней губы. Да и окружавшие лысые парни не обращали на страшный нарост ни малейшего внимания.

– Я даже начинаю думать, что Обходчик этот – не один. – Мужчина разворошил палкой угли затухающего костра, достал из него обгоревшую тушку крысы и принялся очищать ее от кожи и ошметков слипшейся шерсти. – Он появляется в разных концах метро. Сегодня, положим, кого-то прибил своим молотком на «Щелковской», а завтра о его появлении уже судачат на станции «Юго-Западная». Ни человеку, ни мутанту не под силу передвигаться по метро с такой скоростью. Только призрак так умеет…

– Или у него мотодрезина, – озвучил свою версию кто-то. – Что, если твой Обходчик – богатенький хрен с садистскими наклонностями? Замаскировавшийся маньяк, который в обычное время выглядит как мы с тобой?

– Ну мне-то до обычного человека далеко, – усмехнулся Двуликий, пропихивая в беззубый рот куски местами подгоревшего, а местами сырого красного мяса. – С такой-то рожей…

Вездеход собирался устроиться рядом с компанией павелецких и даже отыскал подходящую картонку, как вдруг ощутил на себе чей-то пристальный взгляд.

Носов не стал оглядываться. Как ни в чем не бывало сел на картон и лишь через несколько минут осмотрел станционный зал.

Толстяк с полоской пластыря на носу даже не скрывал своего интереса к карлику. Зачем-то улыбнулся и помахал рукой. Может, просто узнал попутчика и бить тревогу рано?

Носов решил наблюдать и выжидать. В любом случае ему придется дожидаться Макса, а это может затянуться как на час, так и на день. Точное время появления человека в черном было неизвестно. Даже чудом сохранившиеся и даже работавшие часы над входом в туннель в этом случае ничем не могли помочь.

– А ты-то сам Путевого видел?

– Довелось. Неподалеку отсюда. – Двуликий доел крысятину, вытер жирные руки о штаны. – В туннеле, что на «Автозаводскую» ведет. Знали Савву Половину? Нет? Был такой. Мы с ним на пару нищенствовали. Мне за рожу подавали, а ему мутанты, когда сюда прорвались, руку и ногу отгрызли. Не помню уж, для чего поперлись мы с ним в туннель. Я, значится, впереди, с факелом. Савва сзади ковыляет. Сначала звон услышали, потом мужик какой-то нарисовался. Вроде как в форме железнодорожника. На фуражке молоток и штангель скрещенные, лицо обычное, разве что бледное очень. Ну а кто в метро румяный? Я-то сразу заметил, что он руку за спиной прячет, и понял, что не к добру это. А Савва, дурачок, со своим костылем меня обогнал. Хотел, вишь, первым милостыню попросить. Ну Обходчик и выдал ему по полной программе. Молоток у него специальный, с длинной деревянной ручкой – таким железнодорожные костыли забивают. Кровищи, доложу я вам, было! В общем, осталось от Саввы одно мокрое место.

– А ты?

– Я, когда все это началось, сразу ноги в руки и сюда. – Двуликий встал. – Весело с вами, но мне в дорогу пора.

– И куда намылился?

– На «Автозаводскую» слетаю. Тут, вижу, ловить нечего. Если, конечно, этот паренек патрончик не подаст.

Вездеход понял, что Двуликий говорит о нем. Патрона для нищего он бы не пожалел, но мужик с наростом-маской почему-то сразу ему не понравился.

– Мне бы кто подал…

– А Обходчика опять встретить не боишься? – хихикнул один из собеседников Двуликого. – Возьмет да и размажет тебя по рельсам, как Савву.

– Не размажет. Я одну закономерность знаю. Путевой начинает лютовать, когда «приезжие» на станцию рвутся. Не любит Обходчик мутантов. Он вроде как в метро хозяин, а эти, значит, в чужой дом щемятся. Вот он и злится.

Двуликий забросил на плечо латаный-перелатаный «сидор», сунул в костер заранее подготовленный факел и неторопливо пошел к краю платформы.

Он еще успел спрыгнуть на пути, как наверху, в вестибюле у эскалаторов вспыхнули прожектора, зазвучали отрывистые команды, а потом загрохотал пулемет. Все, кто расположился в станционном зале, одновременно вскочили, Вездеход тоже. «Приезжие» в очередной раз атаковали станцию, гермоворота которой были разрушены, а временные баррикады помогали сдержать мутантов всего на время. Пальба стихла уже через две минуты. По ступеням эскалатора спустился рослый мужчина в камуфляжной форме, на ходу засовывая в кобуру «макаров».

– Что дергаемся? Успокойтесь. Мутант был всего один и мы его уложили. – Начальник блокпоста был краток. Развернулся и поднялся наверх.

– Тебя, кажется, Вездеходом зовут?

Носов не заметил, как подозрительный толстяк и его дружок с глазами наркомана успели подойти к нему вплотную. Он обернулся. В грудь карлику уперся ствол автомата.

– «Калаш» отдай, – тихо попросил Челпан. – И желательно без резких движений.

– Какие движения? Ребята, да вы меня с кем-то путаете. – Вездеходу пришлось уступить, он наклонил голову, позволив Фиксе снять ремень автомата. – Забирайте. Больше у меня все равно ничего нет.

– Тебя спутаешь, – ухмыльнулся Челпан. – А нам, братишка, ничего от тебя и не нужно. Только ты сам.

– Зачем?

Карлик сделал вид, что поправляет сползшую на лоб бейсболку. Пальцы его нащупали цилиндрическую головку спрятанной в козырек тонкой стальной спицы.

– Очень важным людям ты, паря, потребовался. Пойдешь с нами. Гарантирую – тебя никто и пальцем не тронет.

– Отчего ж не пойти? И пойду.

Вездеход оценил расклад. Дружок толстяка встал у него за спиной, сбоку оставив открытым проход к путям.

– Вот и молодец. Давай знакомиться. Меня Челпаном кличут. Этот красавец – Глюк.

Толстяк расслабился. Даже протянул руку для рукопожатия и отвел ствол «калаша» от груди Носова.

Вездеход действовал молниеносно. Выдернул спицу, воткнул ее в живот Челпану. Тот завизжал от боли, а карлик рванул к краю платформы и спрыгнул на пути. Сверху донеслись ругань и топот сапог.

В резерве полностью обезоруженного Николая не осталось ничего, кроме скорости. Он побежал в спасительную темноту туннеля. Углубиться удалось всего на двести метров. В глаза карлику ударил яркий свет фонарика.

– А ну стоять, недомерок! Лапы вверх! Рассчитывал смыться? Не выйдет. Челпан, Глюк, я его на мушке держу!

Первым подбежал Глюк. Запыхавшийся Челпан присоединился к дружкам через минуту. Схватил карлика за шиворот, приподнял над землей и помахал перед лицом Вездехода окровавленной спицей.

– Я, сука, сейчас тебе ее в глаз воткну! Скажу Корбуту, что ты одноглазым всегда был.

– Эй, вы! Деретесь? Так-так, – донеслось из туннеля со стороны «Савеловской». – Трое на одного? Не пойдет!

– Тебе какое дело?! – крикнул Челпан, оборачиваясь. – У нас к недомерку много претензий.

Вездеход узнал голос Макса.

– Фонарик выключили. Быстро. Не люблю яркого света.

Челпан опустил Вездехода. Вскинул автомат, поводил стволом в поисках цели. Предельно спокойный голос человека в черном, очевидно, встревожил толстяка больше, чем угрозы.

– Ты кто такой? Почему вмешиваешься в чужие разборки?

Ответом Челпану была гробовая тишина.

– Тебя спрашивают! – рявкнул толстяк. – Кто такой?

– Я-то? Если тебе так хочется это узнать, представлюсь: Макс Добровольский. Твой самый страшный кошмар.

Лицо Челпана окаменело. Еще бы! Голос доносился уже со стороны «Автозаводской». Толстяк еще разворачивался, когда раздался тихий, похожий на вздох или шорох ветра в траве, звук. Рука державшего фонарик Фиксы, отрубленная по локоть, упала на шпалы. Фонарик продолжал светить, выхватывая из темноты только фрагмент ржавого рельса. Фикса завыл, завертелся волчком, пытаясь зажать здоровой рукой рану и остановить фонтан крови. Челпан палил в темноту туннеля до тех пор, пока не израсходовал все патроны. Он швырнул «калаш» на землю и выдернул из чехла на поясе десантный нож.

– Где ты, тварь?! Покажись. Поговорим, как мужики! Я и ты. Один на один!

Из темноты появился… Глюк. Он зачем-то размахивал правой рукой, словно дирижировал невидимым оркестром.

Вездеход почувствовал, как по позвоночнику скользнула стая ледяных мурашек. У наркомана было два рта. Второй – на шее. Оставшийся невидимым Макс перерезал Глюку горло и теперь стоял у него за спиной, играя умирающим наркоманом как марионеткой.

Челпан тоже сообразил, в чем дело. Однако прежде чем он сдвинулся с места, Макс швырнул в него Глюка и сбил толстяка с ног, и теперь тот барахтался на путях, пытаясь сбросить с себя труп. Это все, что удалось ему сделать…

Добровольский уже нависал над лежащим Челпаном, как черная скала.

– Харам!

Он воткнул чуть изогнутое лезвие катаны в грудь толстяка и дважды провернул.

– Бурум!

Бледный от потери крови Фикса сидел на путях и негромко скулил. Макс взмахнул катаной, снося наследнику Тодора голову. Она покатилась по шпалам и замерла, попав во впадину между ними.

– Я же просил выключить фонарик. А ты не послушался.

Вездеход наконец вышел из ступора, поднял оброненный Глюком свой автомат.

– Привет, Макс.

Добровольский тщательно вытер лезвие меча о комбинезон Челпана. Отточенным, грациозным движением сунул катану в ножны за спиной. Приподнял на лоб прибор ночного видения, закатал края вязаной шапки, скрывавшей лицо.

– Здорово, Николай. Ты, кажется, попал в переделку. Чем насолил этим трем мушкетерам?

– Не знаю. Толстый что-то трепанул о Корбуте.

– Коменданте или профессоре?

– Не знаю. Ты появился очень вовремя и… не оставил возможности кого-нибудь допросить.

– Погорячился. Не люблю, когда всякие уроды цепляются к моим друзьям. Жизнь – это очередь за смертью, но некоторые лезут без очереди. Ничего страшного. Узнаем о том, зачем ты понадобился Корбуту, из других источников. Как поживает Коготь?

– Процветает. – Вездеход снял рюкзак, достал план «Тимирязевской» и отдал Максу. – Недавно начал рыть ход в преисподнюю.

– Давно пора. Самое ему там и место. – Добровольский развернул листок. – Ага. Молодец, Вездеход. Теперь мы прищемим Когтю его крысиный хвост.

– Кто «мы», Макс? Я всего пару минут назад узнал твою фамилию. Ганза?

– Может, Ганза, может не Ганза… Тебе-то какая разница? Главное ведь то, что мы друзья. Я принес тебе патроны. Как договаривались…

Добровольский расстегнул замок своего черного портфеля, отдал карлику увесистый сверток.

– Зачем тебе столько? В азартные игры не играешь, до девок тоже вроде не охоч…

– Собираюсь выкупить брата. Гриша в плену у красных.

– Тогда понятно. Святое дело. Сейчас куда?

– На «Автозаводскую». Хочу своих навестить.

– Жаль, что мне в другую сторону. Не знаю, будут ли у меня к тебе другие просьбы. Не уверен, что мы вообще когда-нибудь встретимся. – Добровольский вытащил из нагрудного кармана куртки аудиоплеер, обмотанный проводом наушников. – Так что – вот. На всякий случай. Дарю на память.

– А ты? Как же без музыки?

– Достану себе другой, а пока обойдусь этой штукой.

Макс улыбнулся, достал из другого нагрудного кармана губную гармошку. В залитом кровью туннеле зазвучал какой-то бравурный марш.

Добровольский поднял сжатую в кулак руку в прощальном жесте и растворился в темноте. Его черный наряд был отличной маскировкой. Какое-то время карлик еще слышал пение губной гармошки, потом все стихло.

Вездеход задержался, чтобы собрать патроны из рожков мертвой троицы и вставить стальную спицу в козырек бейсболки. Из имущества покойников себе взял только фонарик – его собственный рюкзак, под завязку набитый трофейными и заработанными патронами, и без того весил предостаточно.

Шагая к станции, ставшей для него вторым домом, Носову хотелось думать о друзьях, с которыми он вскоре встретится, да все мысли вертелись вокруг загадочного Макса Добровольского.

Странный персонаж. Пожилой, но прыткий. В отличной физической форме. Имеет прекрасный музыкальный слух и при этом владеет катаной как заправский самурай. К какой из группировок метро он может принадлежать? Поразмыслив, Николай пришел к выводу: к любой и никакой. Он мог бы быть даже… Наблюдателем. Зачем Максу потребовалось знать, в каких местах сатанисты хранят свои запасы топлива и откуда его добывают? Ганзейцы и без того плодотворно сотрудничали с Когтем. Значит, Добровольский не из купцов. А вдруг Содружеству Станций Кольцевой Линии стало жалко отдавать сатанистам оружие и они решили отобрать топливо силой? Небольшой диверсионный отряд таких парней как Макс, мог бы за полчаса покрошить сатанистов в мелкий винегрет. А тут еще этот «харам»… У Носова были знакомые азиаты-исламисты. Харам у них – запретные действия. А бурум? Кто же ты, господин Добровольский? Или товарищ?

Чтобы лучше понять это, Вездеход решил поступиться правилами метробезопасности и включить плеер в надежде на то, что музыкальные пристрастия Добровольского расскажут о нем больше, чем он сам. Но тут луч фонарика уперся в фигуру человека, стоящего на путях. Мятая, грязная синяя форма железнодорожника. Фуражка с эмблемой. Молоток с длинной деревянной рукояткой в правой руке. Путевой Обходчик. Все сходилось. «Приезжие» атаковали станцию, и обозленный хозяин темных туннелей вышел на охоту. Все сходилось, кроме одного «но». Лицо. Не бледное и обычное, а очень даже примечательное.

Путь Носову преградил тот, кто совсем недавно так подробно рассказывал о кровавых художествах Путевого Обходчика. Попрошайка с уродливым наростом на лице.

– Патрончика для меня пожалел?! – неожиданно низким, не своим голосом произнес нищий. – Не передумал?

– Я же тебе сказал: мне бы кто подал. – Вездеход вскинул автомат. – Брось молоток и прочь с дороги!

– Ага. Брошу. Счас.

Отличная реакция спасла карлика. Он успел отклонить голову, и молоток просвистел у самого уха. Вездеход надавил на курок. Пули вспороли синий китель на груди, двуликий упал на спину и забился в конвульсиях. Носов подошел к нему.

– Это ведь ты и убил своего Савву?

– Я… Когда превратился в Обх… О-о-о!

– Их, наверное, и впрямь много, – пожал плечами Вездеход. – Что ж… Теперь одним меньше.

Глава 10

Четверка

До станции «Улица Подбельского» или исправительно-трудового лагеря имени товарища Берии Чеслав Корбут добирался на личной мотрисе. Подобный транспорт имели лишь самые высокопоставленные партийцы Красной Линии, но ЧК вопросы престижа не волновали.

Дешевые почести вроде закрепленного за ним старика машиниста, который норовил отдать честь по поводу и без повода, заранее поднятые шлагбаумы на блокпостах красных станций… Все это было бутафорией, дымом, который мог рассеяться в любой момент. Он знал многих начальников, которые, сделав блестящую партийную карьеру, в одночасье скатывались вниз по служебной лестнице и занимали место в одной из клеток Берилага. Такой уж была специфика партийной жизни – лучшим и наиболее подходящим для метро из достижений большевиков новые коммунисты считали репрессии 37-го.

Корбут-младший не мог допустить, чтобы нечто подобное случилось с ним или с отцом, поэтому предусмотрительно плел интриги, по кирпичикам выстраивая стену, которая бы надежно защитила его в том случае, когда Москвин пошлет за ним своих центурионов.

Целеустремленность также была одной из отличительных черт коменданта Берилага. Если он намечал для себя цель, то шел к ней, не оглядываясь по сторонам и уж тем более не оборачиваясь назад.

Вот и сейчас, сидя на автомотрисе, Чеслав не смотрел на проносившиеся мимо стены туннеля, не удостаивал взглядом вытягивающихся в струнку часовых на блокпостах. Даже когда мотодрезина выскочила из туннеля на мост через Яузу, на бесстрастном лице Корбута-младшего не дрогнул ни один мускул.

Если его озаботит нечто, находящееся на поверхности, он займется этим вплотную, а пока – плевал он на то, что творится наверху, безотлагательных дел под землей было куда больше.

ЧК поднял крышку картонной коробки, которую бережно держал на коленях. Провел пальцами по шести пробиркам, тщательно переложенным несколькими слоями ваты – на каждую был наклеен кусочек бумаги с цифрой. Жидкость в пробирках была прозрачной и выглядела одинаково, на самом же деле составы разительно отличались. Единственным, что их объединяло, был химикат, с таким трудом доставленный с «Щелково-Агрохим». Он присутствовал в каждой из колб и должен был привести начатый профессором эксперимент к блестящему финалу.

– Будь осторожен, сынок, – напутствовал Корбут сына, вручая ему картонный ящик. – В этих пробирках все: наше прошлое, настоящее и будущее.

Задачей Чеслава было выбрать один из составов. Отец тем временем должен был закончить монтаж электрической установки, которая питала бы аппарат для создания генетически модифицированных людей, а группа Челпана – доставить на «Дзержинскую» будущего вербовщика человеческого материала.

Добравшись до Берилага, ЧК по-хозяйски осмотрел станционный зал, большую часть которого занимали ряды клеток. Несмотря на то что лампочки-груши светили меньше чем в половину накала, цепкий взгляд коменданта впился в обрывок бумажки, валявшийся на свежевымытой мраморной плитке.

– Дежурного по лагерю сюда! – приказал Корбут, передавая коробку одному из охранников. – Быстро!

Через минуту к Чеславу подбежал дежурный – статный симпатяга в безупречно пошитой форме цвета хаки.

– Товарищ комендант! – отрапортовал он, отдавая честь. – За время вашего отсутствия происшествий…

– А это, по-твоему, не происшествие? – ЧК указал на бумажку.

Когда дежурный наклонился, чтобы поднять мусор, Чеслав ударил его ногой в лицо. Дежурный рухнул на спину. Встал на четвереньки и замотал головой – вместе с кровью на плитку упали два выбитых зуба.

– За что, товарищ Корбут?!

– За нарушение моего приказа о поддержании в лагере чистоты и порядка. Ты не проследил за уборщиками и наказан за это. Наказан по справедливости. Если тебя это успокоит – можешь выбить зубы уборщикам, которые тебя подставили. Берзина ко мне!

Тут в голове Корбута что-то щелкнуло. Бумажка на полу? Это – не просто мусор. Вообще-то с бумагой в метро напряженка, большая напряженка. Чеслав поднял бумажку, развернул. Столбики цифр, накарябанных в спешке простым карандашом. Шифр. Сопротивление обменивалось информацией. Малявы – обычное дело в любой тюряге, но Берилаг не был «любой». По крайней мере, так считал его комендант.

Чеслав испытал острое желание набить морду дежурному еще раз, разжаловать красавчика и отдать его для перековки заключенным. А уж тех хлебом не корми, дай разобраться с развенчанным вохровцем.

Пока же ЧК ограничился тем, что сунул шифрованное сообщение в карман. Это – заговор. Один большой треклятый заговор. И разбираться с ним надо по всем правилам чекистов – с холодной головой, чистыми руками и горячим сердцем. Для начала полностью вычислить цепочку, а потом – беспощадно карать всех, кто был ее звеньями.

Через два часа все было сделано в точности так, как приказал ЧК, и можно было приступать к отбору. В отдельной просторной клетке стояли шесть человек. Узники Берилага. Молодые и все еще крепкие, несмотря на условия содержания, которые были нацелены на то, чтобы превратить любого в ходячий, но едва передвигающий ноги труп.

Подопытные стояли боком к проходу. Правую руку каждого охватывал на предплечье толстый кожаный ремень, закрепленный на прутьях. На локтевых сгибах узников были выжжены цифры – от единицы до шести. Красные каемки и припухлости вокруг них говорили о том, что сделано это было совсем недавно.

ЧК прошелся вдоль клетки. Следом за ним семенил помощник, несший на пластмассовом подносе шесть пронумерованных шприцов. Чеслав собирался сделать инъекции отцовского препарата лично. Не только из-за возложенной на него ответственности – он просто не мог отказать себе в удовольствии быть причастным к чьим-то мучениям.

– Значит, так, граждане осужденные. Сейчас каждому из вас будет сделан укол. Не стану врать и утверждать, что это витамины. Препарат активирует скрытые резервы ваших гнилых организмов. Кой-чего добавит, что-то отнимет. После укола ремни развяжут, вы будете свободны и сможете делать все, что вам заблагорассудится. Все. Вопросы?

– Сделай себе инъекцию, урод! – прошипел один из узников, молодой парень с фиолетовым от побоев лицом. – Прямо в черепушку! Там давно пора навести порядок: кое-чего добавить, а что-то отнять!

– Кто такой? – поинтересовался Чеслав.

– Заключенный номер семнадцать дробь двадцать два, – отрапортовал, заметно шепелявя, дежурный. – Бывший анархист с «Войковской». Пытался агитировать за волю или смерть на станциях Красной Линии. Перековке не подлежит как неисправимый.

– Воля или смерть? – ЧК улыбнулся. – Первого тебе не видать, как своих ушей. Второе я тебе обеспечу.

Комендант взял шприц номер один и воткнул в вену подопытного, пронумерованного единицей. То же самое он проделал с другими заключенными. Неисправимый анархист стоял пятым. Когда очередь дошла до него, он ухитрился извернуться и плюнуть ЧК в лицо.

Чеслав достал из кармана носовой платок, вытер плевок, бросил платок на пол. Расстегнул кобуру, достал пистолет. Три выстрела снесли анархисту половину головы. Обезображенное тело повисло на ремне.

– Заменить! – рявкнул Корбут. – И – стул мне! Да… Шестеру принесите. Одна она и может меня успокоить.

Пока мертвеца вытаскивали из клетки и привязывали ремнем нового узника, ЧК сидел на стуле, разминал пальцами сигарету и поглаживал лежавшую у него на коленях шестиногую ласку-мутанта. Делал это осторожно. Зверек с белоснежной шерстью и умильной мордочкой обладал строптивым характером – постоянно норовил укусить хозяина за руку. При этом ласка испытывала непреодолимое влечение к братьям-мутантам: Шестера тоже нуждалась в перековке.

Наконец уколы были сделаны всем. Дежурный развязал ремни, и узники разошлись по углам клетки. Прошла минута, другая.

Первым зелье профессора Корбута подействовало на подопытного номер четыре. Он сидел в углу клетки, уронив голову на грудь. Теперь поднял ее и осмотрел товарищей налившимися кровью глазами. Грудь его заходила ходуном, мускулы на руках вздулись. Он пружинисто вскочил и бросился к ближайшему из соседей, но поскользнулся в луже крови и растянулся на полу. Этим сразу воспользовался номер два. Он прыгнул на упавшего и впился зубами ему в шею, с рычанием вырвал кусок плоти и тут же его проглотил. Поднял голову вверх и издал победный вой, в котором уже не было ничего человеческого. В игру вступил номер первый. Он схватил победителя за плечи, стащил с бившегося в предсмертных конвульсиях четвертого, и принялся молотить головой о пол. Затем подтащил к прутьям клетки и начал втискивать голову в ячейку. Она проскочила сразу после того, как с отвратительным хрустом лопнул череп. Голова высунулась на проход и бессильно повисла. Первый встал, зарычал и принялся молотить себя кулаками по груди совсем, как самец-горилла, победивший в брачных играх.

Вдоволь навопившись, он бросился на все еще сидевшего шестого и врезал ему ногой в подбородок. Шестой очнулся, но почему-то избрал объектом для нападения пятого. Через несколько секунд оба они катались по полу, осыпая друг друга градом ударов. Первый кружил вокруг дерущихся, пытаясь внести в драку свою лепту.

Еще через несколько секунд все смешалось. Разобраться в том, кто проигрывает, а кто побеждает, стало невозможно. Клубок человеческих тел катался по залитой кровью клетке. Рычание, визг, хруст ломающихся костей слились в общую песню смерти.

Корбут продолжал гладить ласку, с безучастным видом наблюдая за происходящим. Наконец клубок остановился. Расшвыряв в стороны мертвых и потерявших сознание противников, номер первый встал во весь рост. Серая роба узника Берилага насквозь пропиталась кровью. Победитель в упор смотрел на коменданта. Это стало для него роковой ошибкой – он не увидел, как поднялся четвертый. Кровь из рваной раны на шее уже не текла. Номер четыре подкрался к первому сзади, схватил его обеими руками за правую руку и… сломал о свое колено. Не делая перерыва, воткнул два растопыренных пальца первому в глаза. А когда тот взвыл от боли, стиснул его виски ладонями и одним резким движением свернул противнику шею.

– Браво! – ЧК улыбнулся, отпустил ласку, которая тут же скрылась в лабиринте клеток. – Отлично, номер четыре!

Аплодируя победителю, комендант подошел к клетке.

– Как тебя зовут?

– Не помню, – ровным, лишенным эмоций голосом произнес четвертый. – И не хочу этого знать.

– Будем называть тебя Четверкой. Шея болит?

– Нет. – Четверка коснулся пальцами дыры на шее. – Царапина. Я готов драться дальше. Готов убивать!

Это был крупный парень. Даже высохнув в щепку от скудного берилаговского пайка, он выглядел внушительно. Рост под два метра, широкоплечий, абсолютно лысый. С мощными, выпирающими надбровными дугами, из-под которых на окружающих смотрели равнодушные зеленые глаза, которые вкупе с тусклым светом ламп-груш вызывали странный эффект: казалось, что и кожа новорожденного убийцы имеет зеленый оттенок.

– Пока в этом нет необходимости, дорогуша. – ЧК обернулся к дежурному. – Привести его в порядок. Перевязать и… связать. Поместить в отдельную клетку, а не то он тут всех поубивает. Завтра я и Четверка отправимся на «Дзержинскую». Обед подадите мне в кабинет. Потом приведете ко мне карлика. Этого… Сопротивленца хренова. Гришку Носова. Трупы убрать на поверхность. Все вымыть так, чтоб мне не пришлось опять пересчитывать кому-то зубы.

Чеслав уже собирался уйти, но тут Четверка поднял испачканную по локоть в крови руку и указал на Шестеру, усевшуюся возле одной из клеток.

– Кто это?

– Животное, – удивился Корбут. – Моя ласка. Мутант.

– Ласка, – пробормотал Четверка почти с нежностью. – Ласка…

– Тебе-то что за дело? – произнес комендант с отчетливыми нотками ревности в голосе. – Заткнись!

Четверка еще раз посмотрел на Шестеру, сложил руки на груди и отвернулся.

Носова привели к ЧК с цепями на ногах и наручниками на запястьях. Странно и даже смешно выглядела эта масса железа на человеке, чей рост не превышал метр тридцать, и все же в Берилаге было именно так заведено – карлик принадлежал к числу тех, на кого «перековка» не действовала и менять правила из-за комплекции Григория Чеслав не собирался.

Комендант не сразу удосужился удостоить узника взглядом. Он сосредоточенно возился с трубками, шлагами и переходниками, пристраивая их к паяльной лампе. Когда систему удалось собрать, ЧК чиркнул спичкой и принялся рассматривать острый и тонкий язычок пламени на конце горелки.

– Понимаешь, Гриша. Вся фишка в том, что язык пламени должен быть тонким как жало. Ведь предназначается он для точных, деликатных работ.

При виде карлика ласка, прятавшаяся под столом, выбралась из своего укрытия, подбежала к Носову и принялась тереться об опутанные цепями ноги. Чеслав положил горелку на специальную подставку, злобно сверкнул глазами.

– Шестера, место!

Ласка с крайней неохотой забралась под стол, а Корбут поднес к лицу Григория найденную бумажку.

– Твоих рук дело?

– О чем вы, господин комендант? Я в первый раз вижу…

– Товарищ, Гриша. Товарищ я тебе. И по-товарищески советую рассказать о том, кто из наших охранников помогает вашему Сопротивлению. Даю слово коммуниста, что никто ничего не узнает, а с тебя снимут цепи.

– Я с удовольствием все рассказал бы. Цепи… Признаться, мне самому они порядком надоели. Но… Как я уже сказал, эти каракули вижу впервые.

– Еще бы, строптивый карлик! – Чеслав несколько раз качнул поршень насоса паяльной лампы. – Не ожидал услышать от тебя ничего другого!

Комендант снял с подставки горелку, приблизился к Носову, схватил карлика рукой за шею и придвинул голову Гриши вплотную к синему и острому, как игла, язычку огня.

– Видно, два глаза для тебя – роскошь. Будешь щеголять с одним.

Носов не пытался отодвинуться. Единственным, что выдавало его волнение, было лицо: и без того бледное, оно приобрело оттенок мела.

ЧК понял, что ничего не добьется таким способом, и убрал горелку.

– Пока не стану портить товар. М-да, товарищ Носов, вы – товар. Партии срочно потребовался твой брат, Гриша. Вездеходу придется поработать на нас. А если рыпнется, то получит тебя по частям. Я лично буду отправлять посылки с твоими мощами на «Боровицкую». Так и напиши об этом братцу. А о том, как ты ухитряешься отправлять свои малявы, мы поговорим позже. Очисти помещение, урод! Пошел вон!

Карлик вышел за дверь. Стало слышно, как гремят его цепи и ругаются конвоиры.

Чеслав потушил горелку. Взял со стола пробирку с ярлычком «четыре» и посмотрел прозрачную жидкость на свет.

– И все-таки ты – гений, дорогой папаша. А если точнее – гениальный безумец. В любом случае, профессор, гореть вам в аду. А кому не гореть, скажите на милость? Среди моих знакомых таких нет. Слишком уж много наворотили дел. Чересчур крутую заварили кашу борцы за светлые идеалы марксизма-ленинизма, москвинизма. Что ж… Если Четверка не подохнет к утру, будем считать, что эксперимент удался.

Часть вторая

Берилаг

Глава 11

Иерихонская труба

Биполярное расстройство личности… Эти слова Вездеход когда-то услышал от Феррума. Тот даже объяснил, что это такое, но карлик ни фигушки не понял. А вот сейчас, в каморке, где ставил свои опыты Феррум, Вездеходу казалось, что подобный кавардак из приборов, колб, пробирок, книг и бумаг на огромном, занимавшем большую часть помещения, столе свидетельствовал о биполярном расстройстве личности у самого хозяина каморки.

На «Автозаводской» Носова встретили с распростертыми объятиями. Узнав о появлении карлика, сам комендант станции комиссар Русаков пригласил его на кружку первача. Николай принял приглашение и с наслаждением отдохнул в компании людей с разным цветом кожи, объединенных общей мечтой о справедливости, которая не носит избирательный характер.

Среди них он чувствовал себя своим, мог говорить о том, что думал, спорить с собеседниками или разделять их взгляды. В этом кругу единомышленников не было провокаторов, наушников и шпионов, не в чести были недомолвки и лживые пропагандистские лозунги.

На другой день Вездеход гулял по станционному залу Города Мастеров, находя общие темы для бесед со старыми знакомыми. Здесь, среди умельцев, зарабатывающих на хлеб насущный своими руками, и был его настоящий дом. Именно здесь, на «Автозаводской», а вовсе не на «Боровицкой», его могли выслушать, искренне посочувствовать и помочь всеми доступными способами.

Вдоволь наболтавшись с друзьями, карлик направился к комиссару Первой Интернациональной.

– А кто теперь обитает в каморке Феррума?

– Скажешь тоже, – усмехнулся комендант. – Нет желающих там обитать. Как умер хозяин, так и… Колдуном его здесь считали, побаивались. Поначалу я хотел все причиндалы Феррума из каморки вынести, под жилье ее приспособить, но потом передумал. Не колдуном ведь Феррум был, а ученым. Причем великим. Не понимали мы его, как это часто случалось в истории. Не понимали из-за своей тупости и ограниченности. Вот почему я его лабораторию до лучших времен запер.

Комиссар помолчал, встал и распахнул дверцу настенного шкафчика. Выставил на стол бутылку, две алюминиевые кружки и тарелку с вяленой свининой. Плеснул первача.

– Давай, что ли, помянем Феррума. Хороший мужик был…

Встреча с Русаковым закончилась тем, что Вездеход пришел к каморке химика с ключом. Висячий замок удалось отпереть не сразу – было видно, что помещением долго не пользовались. Вездеход чувствовал на себе взгляды мастеров, которые оторвались от своих верстаков, чтобы посмотреть на смельчака, отваживающегося войти в пещеру колдуна.

Вообще-то Николай не собирался разбирать вещи Феррума. Он рассчитывал найти яд, которым ученый пропитывал деревянные иглы – уж очень не хотелось добираться без них до «Чкаловской» и иметь дело с псами-мутантами. А еще Вездеход хотел спрятать в каморке заработанные патроны. Шляться с таким ценным грузом по метро было бы крайне неосмотрительно, да и весил он немало.

Если он договорится о выкупе, то вернется на «Автозаводскую», чтобы забрать свое добро.

Немного осмотревшись, Носов отыскал бутылку с машинным маслом и пустую плошку с высохшим фитилем. Теперь освещенная хаотичность нагромождения феррумовского скарба стала еще очевиднее. Карлику вдруг захотелось узнать, над чем ученый работал в последние дни.

Вездеход придвинул к столу табурет, положил на него несколько фолиантов потолще и взгромоздился на них так, чтобы маленький рост не доставлял больших неудобств. Не зная, с чего начать, стал перекладывать листки исписанной бумаги в одну сторону, а книжки в другую. Подняв один лист, он увидел Библию в потрепанном черном переплете. Книга была заложена тем, что попалось Ферруму под руку – отверткой.

Заинтригованный Носов раскрыл Библию. Иисус Навин. Глава вторая. Что могло заинтересовать ученого в такой книге?

– И семь священников пусть несут семь труб юбилейных пред ковчегом, – прочел Вездеход вслух. – А в седьмой день обойдите вокруг города семь раз, и священники пусть трубят трубами. Когда затрубит юбилейный рог, когда услышите звук трубы, тогда весь народ пусть воскликнет громким голосом, и стена города обрушится до своего основания…

Познания карлика в Святом Писании были более чем скромными. Он знал историю Христа, рассказанную в вольным изложении одним полупьяным сталкером, которого ни с того ни с сего потянуло на проповеди.

Книги же, прочитанные самостоятельно, не укладывались в определенную систему: Коля глотал все, что попадалось на глаза, когда для чтения находилось время. Техническая литература, беллетристика, детективы и даже газетные статьи, повествующие о новостях, проблемах и достижениях довоенного мира. Все прочитанное превратилось в голове карлика в некую невообразимую кашу из хаотичных познаний в разных областях и всевозможных заблуждений. Любимой же книжкой Вездехода, в чем он боялся признаться из боязни оказаться причисленным к детям, была «Сказки дядюшки Римуса»[10]. Приключения братцев Кролика и Лиса почему-то запали ему в душу, и он мог цитировать их наизусть.

Странная история Иерихона, который сравняли с землей в ветхозаветные времена, была весьма познавательна в плане расширения кругозора. Правда, Вездеход никак не мог взять в толк то, чем Иерихон мог заинтересовать Феррума.

Жителей города истребили, над руинами произнесли проклятие… И что с того?

Карлик принялся рассматривать стопку листков, скрепленных ржавой скрепкой. Газетные вырезки. Страницы из книг… Что-то о динамиках, диффузорах и другой акустической хрени. Так-так. В трагической истории Иерихона тоже присутствовала акустика. Стены ведь рухнули от рева рогов…

Николай оторвал взгляд от Библии и увидел прикрепленный к дощатой стене каморки обрывок бумаги с начерченной от руки линией и кружочками на ней, обозначавшими станции метро.

Таганско-Краснопресненская линия. Рядом со станцией «Полежаевская» Феррум изобразил что-то похожее на трубу и поставил знак вопроса. Потом, уже другими чернилами, добавил три восклицательных знака.

Носов встал, подошел к карте, чтобы рассмотреть ее ближе. Все-таки станция «Полежаевская» была ему родной, и ее зловещая история продолжала будоражить ум.

Так что же пытался сказать Феррум? Он раскрыл загадку исчезновения жителей станции? При чем здесь пионерский горн? Труба? Твою ж мать! Носов даже подпрыгнул от своего открытия. Библейская легенда и пионерский горн! Последний, в интерпретации Феррума, обозначал иерихонскую трубу!

Карлик вернулся к столу и принялся перебирать листки. Вскоре он наткнулся на рисунок, изображавший странное существо в нескольких видах так, что анатомия животного представлялась довольно четко.

Явно рептилия. Змея с конусообразной, похожей на пику головой, маленькими, глубоко спрятанными в ямках глазами и капюшоном как у кобры. Плоский веслообразный хвост… Ну и что с того? Еще один мутант, с которым поиграла радиация.

Вездеход отложил рисунок в сторону и стал читать газетные вырезки. То, что поначалу казалось сумбурной подборкой, начало выстаиваться в четкую систему. Феррум начал с библейской легенды о падении Иерихона и плавно перешел к изысканиям немецких ученых, пытавшихся создать для Гитлера акустическое оружие на основе использования ультра и инфразвука.

Феррум даже сделал на основе описания чертеж акустической пушки Валлаушека[11]. Инжектор для подачи горючей газовой смеси был помещен в центр параболического отражателя.

Судя по пояснительным надписям, сделанным ученым, система воспламеняла смесь, взрывы которой через равные промежутки времени создавали грохот требуемой частоты.

Оказалось, что инфразвук успешно вызывает у людей не только боли в животе, головокружение, рвоту, диарею и затрудненное дыхание, но и резко нарушает поведение. У подопытных возникали неосознанные страхи, перераставшие в панику, люди пытались покончить с собой или сходили с ума.

Следующие строки Вездеход прочел с облегчением – использование инфразвукового оружия в полевых условиях было признано невозможным из-за небольшого радиуса действия и громоздкости системы, которая, плюс ко всему, в первую очередь выводила из строя персонал установки…

Вот тебе и иерихонская труба. Носов оторвался от чтения и попытался суммировать все, что узнал. Первое – Феррум всерьез интересовался ультра и инфразвуком. Второе: он не сомневался в существовании мутантов, которые применяли природное акустическое оружие гораздо успешнее гитлеровцев. Третье – все это Феррум как-то связывал с «Полежаевской».

Неосознанные, перестающие в панику страхи. Ранения, нанесенные неизвестным оружием. Перед мысленным взором Николая промелькнули воспоминания, связанные с последними минутами жизни отца. А что, если «Полежаевская» подверглась нападению мутантов, убивающих звуком?

Карлик вновь посмотрел на рисунок змеи и заметил то, что не бросилось в глаза сразу. Феррум подписал рисунок. Он дал неизвестной змее имя – иерихон.

Следующий листок с записями Феррума начинался с предложения «…капюшон гада может с успехом заменять параболический отражатель доктора Валлаушека…».

Дальше пошли до такой степени мудреные фразы, сдобренные к тому же трехэтажными формулами, что у Вездехода от попытки разобраться в них вспотел лоб. Единственное, что понял карлик в хитросплетениях дебрей научных терминов, это то, что иерихонов можно использовать для нужд метро – например, для расчистки завалов.

Феррум считал, что акустическое оружие, используемое этим видом рептилий для охоты на грызунов, можно при необходимости направлять и даже «включать» чудо-змей, воздействуя на них электрическим разрядом.

Вездеход вздохнул. Голая теория. Если бы иерихоны существовали где-нибудь кроме воспаленного воображения Феррума, о них бы знали.

Носов решил заняться тем, зачем пришел. Первым делом отыскал среди пыльных пузырьков знакомую бутылку и возблагодарил Господа за то, что пробка была плотно закупорена и флакон был наполовину полон. Этот сильнодействующий парализующий яд Феррум синтезировал специально для своего маленького друга. Он же научил Вездехода тому, как правильно заряжать остро заточенные иглы смертоносной жидкостью.

Вездеход вооружился ножом и принялся настругивать иглы из специально принесенной доски. Работа была очень кропотливой. Каждая игла с тупого ее конца должна была иметь определенный диаметр, чтобы плотно прилегать к трубке.

Когда иглы были готовы, карлик натянул резиновые перчатки, вылил содержимое пузырька в плоскую тарелку, аккуратно обмакнул в яд кончики игл и разложил их на столе, дав время высохнуть.

Оставалось найти укромное место для патронов. Вездеход полез под стол и наткнулся на узкий деревянный ящик, выкрашенный в черный цвет. Решил, что нашел нужный тайник, и вытащил ящик на середину каморки. Приподнял крышку и ахнул. Внутри лежало засушенное существо, в чьем существовании он сомневался всего минуту назад. В реальности иерихон мало чем напоминал змею. Возможно, из-за того, что высох и превратился в мумию. Длина – полметра. Овальные, черные, отливающие по краям перламутром чешуйки. Голова-пика. Маленькие, круглые, глубоко утопленные глаза. Капюшон, выглядевший как чайная чашка, и веслообразный хвост.

Вездеход осторожно коснулся гада пальцами. Перевернул. Еще раз. Он искал рот. Судя по всему, поперечный разрез в центре чашки-капюшона и был ртом. Значит, иерихоны существуют? Не факт. Вполне возможно, он видит просто изуродованную мутациями змею.

Феррум, что ни говори, был тем еще чудаком и мог нафантазировать черт знает что.

Вездеход аккуратно рассовал патроны по ящику, предоставив чудо-змее охранять его добро, запер каморку и отправился к Русакову. Теперь ему требовалась помощь комиссара в том, чтобы добраться до Берилага на станции «Улицы Подбельского» и начать переговоры о выкупе брата с кем-то из окружения Корбута или самим Чеславом.

– Гнилое дело, – объявил комендант Города Мастеров, выслушав карлика. – Гнилое дело ты затеял, паря. Бес-перс-пективное. Красные в основной своей массе – фанатики.

– Фанатикам тоже патроны нужны, – возразил Вездеход.

– Патронов у тех, кто мог бы помочь тебе в освобождении Гриши, полным-полно. Если они в чем-то и нуждаются, так в услугах. А ты как раз не из тех, кто станет помогать необольшевикам. Очень повезет, Вездеход, если тебе удастся найти того, кого можно будет подкупить. Я бы не поставил на удачу твоего предприятия, но… Тебя ведь не отговорить?

Носов кивнул.

– Значит, отыщем караван торговцев. С ним доберешься от «Павелецкой-кольцевой» до «Комсомольской». Дальше – уж как-нибудь сам…

– Спасибо, товарищ Русаков, это как раз то, что мне надо. – Вездеход вернул комиссару ключ от каморки Феррума. – Если не вернусь, патроны – в черном ящике. Они не будут лишними для «Автозаводской».

– Лучше возвращайся. Никакие патроны нам тебя не заменят.

Карлик взялся за ручку двери, но перед тем, как выйти, обернулся.

– Скажи, Русаков, а Феррум прежде, чем слететь с катушек, на «Полежаевскую», часом, не наведывался?

– Что-то припоминаю. – Комиссар наморщил лоб. – Была экспедиция. Командировочка. Вроде в те края, но на «Полежаевскую» или в другое место – не знаю. Феррум ведь мне не отчитывался.

Вездеход вернулся, сел. Он бы не стал рассказывать Русакову об иерихонах, но на самом деле опасался, что может не вернуться из Берилага, а тайна «Полежаевской» так и останется тайной. Изыскания Феррума, несмотря на всю их бредовость, имели право зваться гипотезой. Он не должен, не имеет права молчать.

– Феррум считал, что открыл новый вид мутантов. Он назвал их иерихонами…

Носов рассказал все, что видел в каморке и до чего додумался сам.

– Конечно, фуфло все это. Иначе иерихоны не исчезли бы с «Полежаевской» бесследно.

– А кто тебе сказал, что они исчезли? – Комиссар, к удивлению Вездехода, подхватил и развил гипотезу:

– Не стало людей. Ушли крысы. Этим… Иерихонам стало нечем питаться. Ушли и они. Естественная миграция. Теперь живут себе в каком-нибудь укромном местечке. Питаются крысами и избегают людей, поскольку они – чересчур крупные. Зато напасть могут в любой момент, если люди попытаются вторгнуться на их территорию. Не вижу здесь никакой фантастики. Версия Феррума вполне себе…

– Что ж, – развел руками Вездеход. – Раз уж ты так считаешь, сразу после того, как закончу дела в Берилаге, побываю на «Полежаевской».

– А вот твой Берилаг волнует меня куда больше. Эх, жаль силенок у нас маловато…Собраться да и врезать по Берилагу так, чтобы красным жизнь медом не казалась! – Комиссар сжал ладонь в кулак и грохнул им по столу. – Давно руки у меня на это чешутся.

– Тогда будем считать мой визит туда разведывательной операцией.

– Другой разговор, Вездеход. Разнюхай все подходы, слабые места определи. Я так думаю, что на «Подбельского» лучше с поверхности нагрянуть. Поимей это в виду. Ну а я в долгу не останусь. Экспедицию на «Полежаевскую» честь по чести снарядим. Разберемся, кто людей со станции выжил, чтоб в будущем такого не допустить. – Русаков встал, расправил грудь. – Люди и без того не претендуют на многое. Они загнаны под землю и стремятся просто сохранить то, что еще осталось. Ни мутанты, ни красная сволочь не смогут помешать нам в этом. Ни пяди своей законной территории ни тем, ни другим!

Комиссар резко оборвал свою пламенную речь и со смущенной улыбкой посмотрел на Носова.

– Вот это сказанул… Понесло.

– Все правильно, – поддержал Вездеход оратора. – Если отбросить пафос, все правильно. Пусть медленно и незаметно, но наша территория неуклонно уменьшается. Метро? А кто сказал, что оно принадлежит людям? Простая арифметика: если подсчитать заброшенные станции, обрушившиеся и заваленные искусственно туннели, добавить Д-6, куда мы не отваживаемся сунуться, получится, что и под землей люди – не самые главные. По большому счету вы правы, комиссар. Любая мелочь, любое отступление, которое вначале покажется тактическим, может вылиться в глобальную проблему.

– Эге, друг. Да ты у нас образованный. Пафос, тактическое, глобальное… Откуда словечек таких нахватался?

– Стараюсь общаться с умными людьми, – скромно потупился карлик.

– Такими темпами скоро сможешь речи толкать на митингах.

– Не по мне это. Разведка – другое дело.

– Жаль. Хотел бы я видеть тебя в составе Первой Интернациональной.

– Одиночка я, комиссар, да и в Бога верю. А вы ж – только в своего Че.

– Че не Че. Иисус, между прочим, революционером чистейшей воды был. Похлеще Гевары.

– Да ну!

– Вот тебе и ну. Речи провокационные – раз. Против властей направлены – два. Оккупированный римлянами Иерусалим. Так? Большой праздник. Скопление народа. Захватчики опасаются беспорядков. И тут появляется наш Иисус, прогоняет торговцев из храма и выступает с речами о царстве истины и справедливости. Революционер! Да еще какой! Намеренно к развязке шел. Осознанно и целенаправленно, Вездеход. Так что наши с тобой идеологические расхождения – выдумка.

– Гм… Очень может быть. Я подумаю.

– Что ж, тогда готовься к вылазке, разведка. – Русаков пожал Носову руку. – Пьер тебя сопроводит лично. Поможет надежный караван подобрать. Наши просьбы здесь выполняются, и на «Павелецкой-кольцевой» слово комиссара Первой Интернациональной имеет вес.

Глава 12

Побег

Дурак тот, кто считает тишину одинаковой. На самом деле она – разная. У каждого вида тишины свои оттенки, своя харизма. Тишина может быть успокаивающей и тревожной, живой и кладбищенской.

Когда Чеслав Корбут проснулся среди ночи в своем кабинете, он сразу почуял неладное в тишине, окутавшей концлагерь. Все было не так, как должно было быть. Обычно он просыпался в это время от головной боли. Мучительная мигрень была его постоянным спутником с детства. Справиться с ней не могли лучшие врачи, и Чеславу приходилось как-то уживаться с нею.

ЧК уживался. Просыпаясь каждую ночь, корчился на мокрых от пота простынях, принимал позу зародыша и по два часа пытался обмануть боль. Потом, совершенно обессиленный, засыпал. Сегодня все было по-другому. Мигрень не явилась на свидание, ее место заняла тревога.

Чеслав привык доверять собственной интуиции, поэтому быстро оделся, вышел в станционный зал и сразу выхватил из кобуры пистолет.

Что-то происходило с электричеством. Лампы-груши, обычно светившие меньше чем в половину накала, сейчас мигали. То вспыхивали так ярко, что становилось больно глазам, то гасли и светились красными нитями. Часовых, которые должны были нести вахту в проходах между клетками, нигде не было. А вот узники вели себя так, словно ничего не случилось – они спали.

Сначала Чеслав хотел гаркнуть так, чтобы разбудить всех, но потом передумал. Что-то подсказывало ему, что все дело во вчерашнем эксперименте и превращении одного из его подопечных в существо по кличке Четверка. Ему стоило лично проследить за тем, насколько надежно изолировали подопытного. Так что с криками можно и повременить, не стоит обнаруживать себя сразу. Пусть они себя обнаружат… Кто они? Что еще за паранойя? В Берилаг не может проскользнуть даже крыса! Даже Шестера, его любимый мутант… Кстати, где она? Была в кабинете накануне вечером. Не выбегала оттуда, когда он выходил. Или выбегала?

Ответом на этот вопрос стал громкий шлепок. Что-то упало на плиты прямо у ног ЧК. Когда лампы в очередной раз вспыхнули, комендант смог рассмотреть это «что-то». Туловище любимой ласки без ног и головы. Слипшаяся от крови уже не белая, а бурая шерсть.

Чеслав рухнул на колени, поднял изуродованный трупик.

– Кто?! Кто это сделал?!

– Я…

Через проход между клетками на ЧК шел Четверка. При вспышках ламп кожа выглядела вполне обычной, а вот между ними… Она была такой же зеленой, как глаза.

В одной руке Четверка сжимал оторванную голову ласки, в другой – шприц.

Чеслав вскинул руку с пистолетом.

– Сдохни! Сдохни!

Пули не причиняли вреда монстру. Даже не оставляли следов на его теле. ЧК вспомнил о том, как Четверка назвал страшную рану на своей шее царапиной. Вакцина профессора сделала его неуязвимым!

ЧК стрелял до тех пор, пока кто-то не выбил пистолет из его руки. Сильный удар в спину заставил коменданта распластаться на полу. Раздался лязг. Заключенные распахивали двери клеток, выходили и направлялись к своему мучителю.

Чеслав перевернулся на спину. Узники Берилага образовали круг, в центре которого были ЧК и Четверка. Лампы продолжали вспыхивать и гаснуть. Взгляды заключенных были прикованы к коменданту. Лица были бесстрастными. Они ожидали.

Четверка наклонился, схватил ЧК за волосы и рывком приподнял ему голову.

– Любишь делать уколы?! Сейчас ты поймешь, что чувствовал я, но опыт будет куда как радикальнее! Свой укол ты получишь прямо в черепушку!

– В черепушку! В черепушку! – нараспев скандировали узники. – В черепушку! В черепушку!

Все это выглядело слишком театрально, чтобы происходить наяву. Не могло такого быть. Сон. Кошмар. Поняв это, комендант улыбнулся Четверке.

– Ну и… Что застыл?

Игла шприца пробила кость черепа и вонзилась Чеславу в мозг. Он завопил от боли. Наяву застонал. Приступ начался в обычное время. Однако когда комендант сел на кровати и принялся массировать виски, чувство тревоги его не покидало.

Ласка, живая и здоровая, спала под письменным столом, свернувшись клубочком.

ЧК оделся, взял Шестеру на руки. Собирался выйти в станционный зал, но тут в дверь постучали. Чеслав усмехнулся. Что-то произошло, а он, как всегда, почувствовал это заранее.

– Входите!

На пороге стоял дежурный по лагерю, а за его спиной маячил один из охранников. Лицо его было бледным, как мел, губы тряслись, а правая рука висела плетью.

– Разрешите доложить, товарищ…

– Уже докладываешь. Чего у вас там?

– Четверка. Он разорвал веревку. – Дежурный оглянулся. – И… Сломал этому руку.

– Руку? Руку?

Чеслав вдруг расхохотался. От души. Так, что на глазах его выступили слезы.

– Ты, придурок, сунул ему руку в клетку? Вот дебил!

– Я… Не совал. Товарищ Корбут, я… Просто делал обход, а когда оказался рядом с клеткой… Все произошло так неожиданно…

– Вы где служите, черт бы вас побрал?! Неожиданно… Пошел вон! Четверка поступил правильно. Я бы ничуть не удивился, если бы он сломал себе шею. Надеюсь, с подопытным ничего не случилось? Четверка в порядке?

– Жду ваших распоряжений, товарищ комендант! – Дежурный щелкнул каблуками.

– Пойдем, посмотрим на нашего красавца. Признаться, я ждал от него что-то подобное и на месте раззявы, которому повредили лапу, вырастил бы дополнительные глаза на спине.

Четверка безучастно сидел в углу клетки и оживился, как только увидел на руках у Чеслава Шестеру. Глаза его заблестели. Пружинисто вскочив, он бросился к решетке и просунул руку через прутья.

– Ласка!

– Вижу, она тебе всерьез нравится, – усмехнулся комендант. – Зачем изувечил охранника?

– Нравится…

Четверка словно не слышал второй части вопроса.

– Я хочу… Дотронуться до нее.

– Еще чего! – Чеслав вспомнил свой сон и непроизвольно попятился. – Хочешь…

– Хочу погладить ласку. Я не причиню ей вреда.

– Да ну?

ЧК ехидно улыбался, а сам лихорадочно размышлял над тем, как ему поступить. Странная привязанность убийцы к Шестере могла быть сиюминутной игрой отравленного сывороткой мозга. Просто тараканом, поселившимся под черепной коробкой Четверки. Мелочью, которой не стоило придавать значения, или… Уникальной возможностью взять монстра под контроль. Пусть себе папаша колдует с электрическими установками, а он… Была не была! Поиграет в психологию.

Чеслав приблизился к двери клетки.

– Открыть!

– Товарищ комендант…

– Открыть, я сказал!

Рука дежурного, открывавшего замок, заметно дрожала. Он отодвинул засов. Корбут вошел в клетку и протянул ласку Четверке.

– Держи, можешь гладить, если уж так приспичило.

Четверка бережно принял шестиногую зверюшку, прижал ее к себе и, поглаживая по белой шерсти, забормотал или скорее даже замурлыкал что-то нежное.

ЧК больше, чем поведение убийцы, бросавшегося на все живое, поразило спокойствие Шестеры. Она, похоже, чувствовала себя в полной безопасности. Прошла минута-другая.

– Достаточно. Хватит телячьих нежностей, – объявил Чеслав. – Верни животное.

Четверка оторвал взгляд от ласки и с ненавистью посмотрел на коменданта.

– Она моя. Ласка моя.

– Ага. Уже! – ЧК расстегнул кобуру и достал пистолет. – Ты не боишься. Поэтому не стану пугать тебя. Думаешь, с расстояния в пару метров не попаду ласке в голову, а заодно и тебе в пузо?

– Не надо, – почти простонал Четверка, отпуская Шестеру. – Я не хочу, чтобы она пострадала.

– Отлично. Твоя ласка не пострадает до тех пор, пока будешь выполнять все мои приказы. Ты понял?

Четверка кивнул головой.

– Тогда слушай приказ номер один: ты пальцем не тронешь ни одного из моих людей. А о том, чтобы у тебя было кого калечить и убивать, я позабочусь отдельно.

– Я понял, хозяин.

– Схватываешь на лету! – улыбнулся Чеслав. – Сегодня мы поедем с тобой в одно интересное место.

– А она?

– Ласка останется здесь. И если по дороге что-то случится, зверушке сразу свернут голову. Мы договорились?

– Да!

Комендант повернулся к Четверке спиной и сжал лапку Шестеры так, что зверек взвизгнул. Реакция Четверки была молниеносной – он рванулся к решетке, сжал прутья ладонями. Мускулы его напряглись, вены на лбу вздулись. Казалось, что толстые стальные прутья вот-вот поддадутся и Четверка выберется из клетки. Чеслав обернулся.

– Просто небольшой тест на вшивость. Успокойся. Теперь я не сомневаюсь в том, что ласка тебе дорога. Отныне мы вместе будем заботиться о ее драгоценном здоровье.

Проходя мимо дежурного, ЧК тихо бросил:

– Через полчаса – подготовить дрезину. Этого красавца – в кандалы. И наручники на лапы покрепче. Мы едем на «Дзержинскую».

За время путешествия Чеслав не проронил ни слова. Четверка тоже был не слишком разговорчивым. Он лежал на платформе с закрытыми глазами. Молчал и машинист мотрисы, смотревший не столько на дорогу, сколько на скованного по рукам и ногам узника.

ЧК не застал отца в лаборатории. Там возилось не меньше десятка людей в белых халатах, колдовавших над какой-то хитрой установкой. Корбут был в личных покоях. Профессор выглядел взволнованным и подавленным. На столе перед ним лежала стопка бумаг, еще пахнущих типографской краской. Чеслав кивнул в знак приветствия, взял верхний листок.

– Награда за голову Вездехода? Что-то случилось?

– Случилось! – Михаил Андреевич нервно забарабанил пальцами по крышке стола. – Я опять потерял людей. Пусть арестантов из «Детского мира», но все-таки! Твой карлик оказался крепким орешком. Я даже начал его уважать. Посланных за ним людей нашли в туннеле между «Павелецкой» и «Автозаводской». Одному Вездеход отрубил голову и руку, второму перерезал горло, третьего продырявил насквозь.

– Да ну! Ты уверен в том, что это сделал недомерок, а не кто-нибудь другой?

– Есть свидетели, которые видели, как эти трое обложили карлика в туннеле. Вышел из него, как понимаешь, только Вездеход.

– Гм. Ты прав, папа. Этот парень достоин уважения и тем скорее его надо заполучить. Объявляешь Вездехода во всеметрошный розыск?

– Приходится. Он обвиняется в шпионаже, подготовке в покушении на…

– Вот не надо меня сейчас убеждать в том, что карлик – англицкий шпион, который собирался взорвать мавзолей и пристрелить Москвина! – рассмеялся Чеслав. – Прибереги эти байки для других. А у меня есть и хорошая новость.

– Сыворотка сработала?!

– Да. Четвертый образец оказался тем, что надо. Передаю подопытного в твои руки. Будь с ним поосторожнее. Настоящий зверюга. Я дал ему кличку – Четверка.

– Так-так! – Профессор заметно повеселел. – Четверка, значит?

– Ага. Он на дрезине у двери твоей лаборатории.

– Поучаствуешь? У нас все готово.

– Что ж, думаю, это будет интересно. – Чеслав еще раз посмотрел на изображение Вездехода, напечатанное над текстом о его прегрешениях перед Красной Линией, сложил листок вдвое и сунул в карман. – Всегда хотел увидеть, как обычный придурок превращается в супергероя.

– Твой сарказм неуместен. Мы стоим на пороге изобретения, которое перевернет мир! – с пафосом воскликнул Корбут. – Люди смогут выходить на поверхность без всякой защиты и вернут себе место под солнцем!

– Хорошо-хорошо. Все для блага народа! – миролюбиво заметил ЧК и уже тихо пробурчал себе под нос. – Видел я этот народ, ох видел…

Профессор все услышал и смерил сына ледяным взглядом. Чеслав прикусил язык. Они вместе направились к лаборатории.

Корбут-старший первым заметил, что автомотрисы сына рядом со входом нет, и вопросительно взглянул на ЧК.

– Эй, Чеслав. Это что, шутка?

– Какая шутка? – Комендант Берилага вдруг побледнел и выдернул пистолет из кобуры. – Твою ж мать! Оставайся здесь, отец! Я сам разберусь.

Он рванул вглубь туннеля, а профессор остался стоять на месте, так и не решив, звать кого-то на помощь или нет.

Чеслав, между тем, скоро увидел автомотрису, мирно застывшую на рельсах всего в паре сотен метров, и сбавил шаг. Он никак не мог поверить в то, что Четверка его ослушался. Но факт оказался упрямой вещью. Раздетый до нижнего белья водитель лежал на дрезине. Шею его пересекала глубокая красная борозда, язык вывалился изо рта, а лицо посинело.

ЧК тихо выругался. Четверка, закованный в кандалы, не мог уйти далеко. Ключи от замков были у коменданта в кармане.

Просить помощи у отца Чеславу не хотелось – это было бы унизительно, но и соваться в туннель одному тоже не стоило. Психология психологией, а сбежавший узник мог в горячке выкинуть все, что угодно.

– Эй, придурок! Тебе не уйти дальше блокпоста. А Шестере я для начала сломаю пару лап. Знаешь, я уже почти слышу, как хрустят ее нежные косточки. Думаю, выздоровеет она нескоро. Если вообще оклемается.

Ответило на пламенную речь ЧК только эхо, утонувшее где-то в глубине туннеля.

Корбут мысленно проклял свою самоуверенность. Четверка наверняка бросится в Берилаг выручать Шестеру и схлопочет на блокпосту пулю. А если переиграет часовых? Шансов у Четверки было мало, но отправлять за ним погоню придется. Чеслав повернулся, чтобы возвращаться на станцию, и вдруг почувствовал, как на его лодыжке сомкнулась чья-то рука. Четверка никуда не убегал, просто спрятался под дрезиной. Это открытие ЧК сделал в тот момент, когда упал от мощного рывка. Пистолетом он воспользоваться не успел. Четверка вырвал его из руки своего мучителя и отшвырнул в сторону. Придавил коменданта всем своим весом и прорычал:

– Ключ, Корбут. Ключ, или…

– В кармане.

Четверка встал, вытянул вперед скованные запястья.

– Открывай наручники. Быстро. И без трепотни. Убью.

ЧК повиновался, думая о спрятанной в голенище сапога заточке. Он собирался воспользоваться ею при первом удобном случае, но пока такой возможности не было.

Первое, что сделал Четверка, когда его руки оказались свободны – врезал кулаком коменданту в челюсть. Второй ключ из кармана Чеслава он достал сам. На рельсы упала бумажка с изображением Вездехода. Узник отомкнул замок от цепи на ногах, поднял и развернул объявление о розыске. Скомкал его, швырнул в лицо коменданту.

– Что дальше будем делать, товарищ ЧК?

– У тебя есть пару минут до того, как за мной придут с «Дзержинской». – Чеслав коснулся пальцами подбородка и поморщился. – Сам понимаешь, что из тебя сделают сито. Если успокоишься и вернешь мне оружие, то отделаешься трепкой. Ничего другого предложить не могу.

– А я – могу!

Удар ногой в грудь распластал ЧК на рельсах. Когда он пришел в себя настолько, что смог подняться, то увидел, что Четверка уже переоделся в форму водителя автомотрисы.

– Заводи свою колымагу, товарищ Корбут, – приказал он, направив ствол пистолета на ЧК. – До блокпоста мы прокатимся вместе. И, ради Бога, не делай резких движений. Из-за укола у меня что-то случилось с нервами. Я стал чересчур раздражительным. Могу пальнуть. Потом, конечно, пожалею, но… Шустрее, комендант!

И вновь ЧК пришлось повиноваться. Он запустил двигатель. Четверка уселся за спиной заложника, ткнул стволом пистолета ему между лопаток.

– Поехали!

– А Шестеру, вообще-то, прикончат. Или я сам, или мои люди.

– Жаль зверушку, – усмехнулся Четверка. – Но, в общем-то, мне на нее плевать. Сейчас вот думаю: а не рвануть ли нам прямиком в Берилаг? Вот будет подарочек твоим пленникам. У ласки, друг мой Корбут, шансов выжить гораздо больше, чем у тебя. Думаю, узники Берилага убьют тебя не сразу. Сначала перепробуют на родимом коменданте все его штучки для пыток. Вывернут тебя наизнанку.

– Думаешь, что уедешь дальше блокпоста?

– Уверен в этом. Просто вижу тебя насквозь. Ты слишком дорожишь своей шкурой, Чеслав, а это – мой билет на волю.

ЧК не было чем ответить. Он стиснул зубы, продолжая думать о заточке.

Все прошло так, как планировал Четверка. Часовые не просто пропустили личную дрезину коменданта Берилага. Они были слишком заняты отданием чести ЧК, чтобы сообразить, что тот захвачен в заложники.

– Радуешься? – поинтересовался Чеслав после того, как блокпост остался позади.

– Тебе-то какая разница? Думаешь, я стану щадить тебя на радостях?

– Значит, сыворотка не подействовала и ты убивал своих товарищей для того, чтобы обмануть меня?

– Тебе следовало бы повнимательнее изучить мое личное дело. Кстати, у меня есть имя. Тимофей. Я – мутант во втором поколении, Корбут. Мутант с «Филевской». Возможно, поэтому гадость в шприце не дала ожидаемого тобой эффекта. Я просто подыграл тебе, а ты, дурак, купился. А то, что пришлось убить… Нехорошо, но другого выхода у меня не было. Думаю, твоя казнь поможет мне замолить большую часть грехов.

Дрезина выскочила из туннеля на поверхность и ворвалась в безлунную московскую ночь. Мертвый город равнодушно взирал на нарушившую его покой машину. Когда она въехала на метромост через Яузу, Четверка снова ткнул коменданта стволом в спину.

– Тормози. Здесь все и обтяпаем.

Автомотриса остановилась. Четверка спрыгнул, подошел к краю моста. От перил в этом месте остался один ржавый, согнутый крючком столб.

– Река станет твоей могилой, комендант. Давай. Че тянуть?

– Да не тяну я. – Чеславу наконец-то удалось нащупать гладкую рукоятку заточки. – Ты на самом деле переиграл меня. Так тоже бывает.

– Поразительное спокойствие, Корбут. – Четверка направил пистолет на заложника. – Я начинаю волноваться. Не теряй времени. Прыгай.

ЧК сделал вид, что идет к краю моста, но когда оказался рядом с Четверкой, резко наклонился, выдернул заточку из сапога и воткнул трехгранное лезвие в живот мутанта.

– А-а-ах…

Четверка выстрелил, но рука его дрогнула. Пуля не задела Чеслава, а он выдернул заточку и вонзил ее в живот врага еще и еще раз, с проворотами. Второй выстрел. Пуля ударила в рельсы.

ЧК вцепился в столб обеими руками, изогнулся и вложил в удар ногой все силы. Попал точно в живот. Четверка не выпустил пистолета, но и не смог удержать равновесия. Перед тем, как свалиться с моста, он успел выстрелить еще раз. Горячий кусочек свинца оцарапал коменданту щеку.

Чеслав едва не последовал за мутантом. Инерция удара крутанула его вокруг столба, ноги повисли над бездной. И все же ЧК смог удержаться на краю моста, продолжая цепляться за столб.

Послышался плеск воды. ЧК посмотрел вниз, но не увидел ничего, кроме клубов темного тумана, плывущих над рекой.

– Вот тебе и казнь…

И тут ночную тишину разорвал протяжный, хриплый рев. Так реветь могло только очень крупное, даже гигантское существо. Река под метромостом забурлила. Судя по всему, один из обитателей Яузы явился за свалившимся с моста угощением.

Меньше чем через минуту все стихло. Чеслав встал, шатаясь как пьяный, добрался до автомотрисы. Здесь силы оставили его окончательно. Он сидел на дрезине до тех пор, пока из туннеля метро не вырвался сноп света. Корбут-старший отправил на помощь сыну сразу две дрезины. На носу первой, рядом с мощным прожектором, стоял он сам.

Глава 13

Проигранная партия

Вездеход чихнул. С двигателем дрезины челноков было что-то не так. Он работал так, как дышит чахоточный больной – сипел и кашлял, давясь соляркой. Да и выхлопных газов, то обычных серых, то, временами, черных, было многовато. Они окутывали дрезину плотным облаком и надо было иметь отлитые из стали легкие, чтобы не раскашляться. Или привычку, которая наверняка выработалась у парочки челноков, взявшихся подвезти Носова от «Павелецкой» до «Комсомольской».

Они не понравились Николаю сразу уже своим внешним видом. Разительно отличавшиеся друг от друга толстяк по кличке Бурый и длинный как жердь экспонат с погонялом Спица.

Оба, судя по отечным, иссиня-красным лицам, были профессиональными пьянчугами. Торговали они всем, что попадалось под руку, но дело явно не спорилось.

Впрочем, Бурый и Спица были довольны жизнью, они без устали болтали на самые разные темы и по очереди прикладывались к фляжке с самогоном.

Вездеход знал таких, живущих одним днем людей, готовых за пару патронов продать душу дьяволу и решавших проблемы по мере их поступления.

Своего попутчика челноки совсем не замечали, а если и смотрели в его сторону, то с явной неприязнью. Грязные, небритые, в рваной, не по размеру одежде, они считали чистюлю-карлика ягодой не своего поля и терпели лишь потому, что им хорошо заплатили.

«Таганскую» миновали не останавливаясь. Спица, сделав глоток из фляжки, передал ее дружку.

– А че, Бурый, про девку с «Комсомольской» ниче нового не слыхать?

– Ты про какую? Девок много. Проститутку захотелось? Так для этого другие станции есть. На кой тебе «Комсомольская» сдалась-то? Вот товар сбросим и на Черкизон подадимся, а там выбор большой – хошь девку, хошь бабку наяривай. Ха-ха-ха!

– Дурак, ты Бурый. Причем тут проститутки? Я о призраке говорю.

– А! Бабу, которую во время штурма «Комсомольской» красными прибили?

– Ну!

– Появляется. А почему бы и не появляться? На то она и привидение. Мы помрем, а она по туннелям шастать будет. – Бурый свернул самокрутку, с придыханием затянулся. – Не исчезнет она до тех пор, пока не найдет тех, кто над ней измывался. Ну а попутно других будет убивать. Ненавидит она нашего брата мужика, так-то…

– А как убивает? – не унимался Спица. – Душит, что ли?

– Ну ты и баран! Привидение не может душить. Пугает она. От страха помираешь.

– Это как?

– Ну, как мне рассказывали, охотится она на тех, кто в одиночку идет. Сначала, значит, холодно становится, будто ветер ледяной откуда-то дует. Потом – стонет и плачет кто-то. Кажется, что совсем рядом. Если пойдешь на этот звук – пиши пропало, сам не заметишь, как она тебя в одно из своих укромных мест заманит, а там уж…

– Вот жуть-то! – поежился Спица. – А мы как раз через «Комсомольскую» проезжать будем. Зачем ты этот разговор затеял?

– Я?! Ты ж сам расспрашивать начал!

– А ты мог бы сказать: не знаю!

Слушая препирательства челноков, Вездеход мысленно улыбался. Наивные пьяницы. Зачем придумывать каких-то монстров из потустороннего мира, если их и без того полно? Живых, вполне себе теплокровных. Перечислять их можно часами. Но жители метро не могут без фольклора. Так проще объяснять самому себе, почему все вокруг так плохо. Виноваты в этом Путевой Обходчик, Девушка с «Комсомольской» и другие обитатели царства мертвых, которые поселились в метро. А красные, фашисты и разная бандитская сволочь – дело другое. Пусть сволочи, но свои. Живые…

– А ты уже и в штаны наложил! – расхохотался Бурый. – Думай о делах. Соляра заканчивается. На «Курской» заправляться будем. Патроны готовь.

– Подготовлю. – Спица лег на мешки, вытряхнул себе в рот остатки самогона из фляжки и закрыл глаза. – По туннелям… Шастает… От страха помираешь. Эх, Бурый, Бурый…

Ближе к «Курской» чахоточный двигатель стал работать с перебоями. Дрезина дергалась, как паралитик, но Бурый не обращал на это внимания. Вездеход думал, что колымага челноков не сможет доехать до «Курской-кольцевой», но случилось чудо – дрезина добралась до блокпоста. Ганзейский офицер со скучающим видом проверил документы у Бурого, Спицы и Вездехода.

– Проезжайте, но долго здесь не задерживайтесь.

– Только заправимся, господин офицер. – Бурый раболепно закивал головой. – Только заправимся и дальше покатим.

– Ага. Катитесь к чертовой матери. Тут и без вас грязи хватает.

Бурый оставил Спицу и Вездехода на дрезине, а сам, прихватив канистру, отправился на станцию и затерялся в толпе военных, торговцев и прочих жителей метро, путешествующих по Кольцевой линии или живущих на ее станциях.

Вездеходу не терпелось расстаться с попутчиками. Мыслями он уже давно был в Берилаге. Оставался всего один перегон и он, наконец, перестанет видеть порядком надевшие рожи челноков, займется делом. На «Комсомольской» придется как-то выкручиваться. У него два варианта. Перебраться с Кольцевой на Красную Линию и добираться до концентрационного лагеря имени Берии по метро или выйти на поверхность… Второй вариант был предпочтительнее. Банда, с которой расправился Макс, была послана за ним кем-то из Корбутов. А это означало, что на Красной Линии его могут ждать. Зачем же он им понадобился?

Бурый вернулся через полчаса с полной канистрой. На пару со Спицей они принялись заправлять двигатель и копаться в его металлических кишках. Вездехода насторожило то, что разговаривают его попутчики шепотом. С чего бы это?

Носов пытался разобрать, о чем говорят челноки, но те, закончив с двигателем, даже отошли в сторону. Когда Вездеход перехватил взгляд Спицы, то насторожился еще больше. Длинный не умел скрывать свои мысли. То, о чем он думал, было написано на роже, и Николай сразу понял, что речь идет о нем. Судя по всему, во время похода на станцию что-то случилось, и Бурый теперь делился новостями со Спицей.

Можно было разрулить все прямо сейчас. Спрыгнуть с дрезины и, ничего не объясняя челнокам, затеряться в толпе, но… Хорошо бы узнать то, что знал Бурый.

Вездеход сунул руку в свой рюкзак. Достал трубку и связку игл. Так, на всякий случай.

– Ну вот и все. – Дрезина жалобно скрипнула под весом взобравшегося на нее толстяка. – Заправлены под завязку. Едем, Спица, прямо к твоей тетке, что по туннелям бродит. И помни – сначала холодно станет, а уж опосля…

– Заткнись, Бурый. – Спица перекрестился. – Самогоном-то не забыл разжиться?

– А то! Держи, алкаш. – Бурый протянул дружку полную флягу. – Пей, но помни – привидение особенно пьянчуг не любит. С ними у нашей бабенки разговор короткий.

– Ну ты и сука, Бурый!

Двигатель вновь зачихал и окутал их облаками сизого дыма. На выезде со станции документов уже никто не проверял.

Когда дрезина углубилась в туннель, Бурый вдруг соизволил снизойти до карлика.

– А ты вообще кто по жизни будешь, малец?

– Я-то? Ну, можно сказать – вольный стрелок.

– Шуткуешь. А нам вот со Спицей не до шуток.

– Это еще почему?

– Можно из-за тебя, вольный стрелок, неприятностей огрести. Спица, забери-ка у малого его автомат. Отдай по-хорошему. Вернем, когда тебя на место доставим.

– Раз уж так решили, пожалуйста. – Вездеход пожал плечами, отдал «калаш» длинному. – Почему раньше не разоружили?

– Не знали, что ты за птица. – Бурый вытащил из кармана бумажку с изображением карлика и показал ее Николаю. – Преступник ты, Вездеход. Беглый преступник. Подфартило нам, Спица. Красные за этого недомерка хорошо заплатят.

– Вам уже заплатили. За то, чтобы довезти меня до «Комсомольской».

– И довезем, – улыбнулся Бурый. – Еще как довезем. Но не до Кольцевой. Мы тебя, друг мой ситный, коммунякам прям из рук в руки передадим.

– Так, значит, – вздохнул Вездеход. – Некрасиво.

– А житуха у нас, Вездеход, сама по себе некрасивая. Спица, возьми веревку да свяжи нашего карлика. Если хочешь, можешь ему в пасть кляп засунуть. Чтоб по всем правилам был упакован и не пудрил нам мозги.

– Слушаюсь, товарищ командир! С превеликим удовольствием!

Спица потянулся к карлику, а Носов вскинул руку.

– Девушка! Смотрите! Девушка впереди!

Длинный обернулся. В этот момент Вездеход поднес к губам свою трубку и дружок Бурого обмяк, уткнувшись лицом в мешок. Из его шеи торчала деревянная игла. Пока толстяк пытался сообразить, что произошло со Спицей, Вездеход схватил свой автомат и направил ствол на Бурого.

– Тормози. Приехали. Молодец. Теперь лапы вверх.

Лицо Бурого сделалось серым. Он смотрел то на резвого карлика, то на свой «калаш».

– Даже не думай, – предупредил его Вездеход. – Читай, что написано на твоей бумаженции.

– Тысячу патронов за тебя дают. Целое состояние…

– А в чем обвиняют?

– Тут список… Что со Спицей?

– Парализован.

– Выживет?

– А кто ж его знает? Вы, бухарики, народ загадочный. С виду как на ладан дышите, но проспиртованы насквозь. Можете оказаться крепче, чем кажетесь. Ничего гарантировать не могу. Слово надо держать, Бурый. Спица уже вне игры. Сейчас о тебе самое время подумать. Свечи из двигателя вывинчивай или что у тебя там…

– Ага. Я все сделаю, Вездеход. Сейчас, вот…

Вездеход предполагал, что толстяк не сдастся просто так, но все же надеялся на то, что Бурый не покажет себя полным дураком. Ошибся. Толстяк все-таки рванулся к своему автомату. Карлик надавил на курок. Грохнул выстрел. На животе Бурого расплылось красное пятно.

– Я же предупреждал. – Карлик забросил свое оружие на плечо, взял автомат Бурого и под его стоны несколько раз ударил прикладом по двигателю. – Теперь сам думай, как отсюда выбраться.

Уже не обращая внимания на Бурого, Вездеход аккуратно выщелкнул все патроны из рожка автомата Бурого себе в рюкзак. То же самое проделал и с оружием Спицы.

– Это – компенсация за доставленные неудобства. Неустойка.

– Холодно, – простонал толстяк в ответ. – Мамочки-божечки, как холодно. Это она? Идет за мной?

Карлик понимал, что Бурый бредит, но невольно взглянул вглубь туннеля. Никого.

Под бормотание толстяка, ставшее совсем бессвязным, Носов направился в сторону «Комсомольской».

Вскоре он перестал думать о Спице и Буром. Они свое получили. Носов сосредоточился на том, что будет делать на станции. К счастью, там у него был один хороший знакомый. Ганзейский офицер, иметь дело с которым было легко и просто. Патроны тебе – услуга мне. Вот только сможет ли этот парень удержаться от соблазна? Все-таки тысяча патронов, которые дают за него красные – предложение более чем серьезное. Если бы в туннеле было хоть что-то похожее на выход наружу, карлик, не задумываясь, использовал бы этот шанс. Теперь же приходилось рассчитывать лишь на извечную неприязнь Содружества Станций Кольцевой Линии к коммунистам. Что ж, сыграем на этом!

Через полтора часа Вездеход добрался до блокпоста на «Комсомольской». Стоя перед полосатым шлагбаумом, протянул дежурному офицеру документ и добавил:

– Меня капитан Стрелкин ждет.

– Стрелкин или Белкин – мне по барабану, – ответил ганзеец, изучая документ. – Пока все в порядке. Проходи.

Вездеход с облегчением поднялся на платформу. Он недаром поднял воротник и опустил козырек бейсболки на глаза. Пока что его не узнали, или объявления о вознаграждении за поимку пока не расклеили на станции, и все же действовать следовало быстро. Заплатить, не торгуясь, за выход на поверхность и сматываться с «Комсомольской» как можно быстрее.

Карлик направился вглубь станционного зала, отыскал взглядом знакомую дверь. Он был всего в пятидесяти метрах от нее, когда дверь распахнулась. Из кабинета Стрелкина вышел никто иной, как Макс Добровольский. Не заметив карлика, он пошел по станционному залу своей коронной пружинистой походкой.

Своего знакомого Вездеход застал погруженным в раздумья. Капитан смотрел на шахматную доску и поверженного белого короля, лежавшего на боку.

– Здорово!

– А-а, ты. – Стрелкин оторвался от доски. – Давненько не виделись. Чай будешь?

– Если угостишь. Тебе, никак, Макс Добровольский мат поставил?

Стрелкин удивленно посмотрел на карлика.

– А ты и с ним знаком? – Капитан повозился у плиты, протянул Вездеходу жестяную кружку, от которой исходил терпкий аромат грибов. – Ну и что ты о Добровольском думаешь?

– У тебя хотел то же самое спросить. Разве Макс не ганзеец?

– Нет, но скажу тебе по секрету, к начальству нашему вхож. Дверь, можно сказать, ногой открывает. Но не из наших – это точно. Дела у него какие-то с Содружеством Станций Кольцевой Линии. А мне одно точно известно – Макс музыкант бывший. Когда-то его группа на всю Россию гремела.

– И все?

– Да разве из него слово лишнее вытянешь? Молчит, улыбается, но при случае – убьет, не задумываясь. Меч у него японский…

– Катана.

– Ага. А тебе что о нем известно?

– Выполнял пару его поручений, но… Это, как ты понимаешь, не мои секреты.

– Ну а общее впечатление? Я ж с тобой, Вездеход, не первый день знаком. Ты же разведчик прирожденный, людей повидал. Раскусить любого за пару минут можешь. Может, этот Добровольский тебе о чем-то проговорился?

– Проговорился? – Карлик отхлебнул чая и наморщил лоб. – Говорил… Что-то в его словах… Что? Дай-ка вспомнить. О жизни и о смерти. Ага. Жизнь – это очередь за смертью, но некоторые лезут без очереди. Так он сказал. Выглядело, словно цитировал кого-то.

– Мать твою! – Стрелкин вдруг закашлялся. – Гитлер это. Гитлера он цитировал. Вот так дела, Вездеход. Макс наш – из Рейха!

– А еще музычку он играл на губной гармошке.

Носов принялся насвистывать услышанную мелодию.

– Нацистский гимн! – махнул рукой Стрелкин. – Все ясно. Фашист. Как же я сам не догадался! Вот тебе и шахматист!

Вездеход покачал головой. Ему не хотелось, чтобы догадка капитана оказалась правильной. Карлик слишком симпатизировал Добровольскому. Не мог он быть фашистом, но… Факты упрямая вещь.

– Ладно, капитан. Бог ему судья. А мне на поверхность надо срочно.

– Мне ли не знать? Вся станция твоими портретами увешана. Метро сейчас тебе противопоказано. Чем ты Москвину-то насолил?

– Ничем. Нужен я коммунистам зачем-то, да встречаться не хочу, чтобы узнать.

– Правильно мыслишь, Вездеход. Встречаться с ними не стоит. А на поверхность… Ты мой тариф знаешь.

Носов кивнул, достал из рюкзака горсть патронов, конфискованную у челноков. Стрелкин, не считая, смахнул патроны в ящик письменного стола.

– Через час. Посиди здесь, пока я с кем надо договорюсь. Ну и переоденься.

На то, чтобы подготовиться к выходу на поверхность, Вездеходу потребовалось пять минут. Дожидаясь возвращения Стрелкина, он принялся разбирать шахматную партию. Черные, как оказалось, выиграли на восьмом ходу. Капитан Ганзы сдал партию фашисту из Четвертого рейха.

Носов вновь и вновь перебирал в памяти свои встречи с Добровольским и пришел к определенным выводам. Человек в черном вообще не имел лица. Он мог быть кем угодно, но это вовсе не означало того, что через минуту он не мог стать другим. Что, если Добровольский просто захотел, чтобы его считали фашистом потому, что так было надо? Зачем? Макс мог играть в свою игру, правила которой были известны одному ему.

– Не факт, – произнес карлик вслух, возвращая шахматные фигуры на свои места. – Совсем не факт.

Вошел капитан. Деловой, собранный.

– Еще полчаса, и пойдем к гермоворотам. Проще тебя выпустить, пока часовые будут меняться.

– Проще так проще. – Николай кивнул на шахматную доску. – Как насчет партии на посошок?

Стрелкин оживился, потер руки.

– Думаешь, откажусь? Не-а. Не проигрываю я, Вездеходик, в день по две партии.

– Еще скажи: давненько я шахмат в руках не держал, – усмехнулся карлик.

– Удивляешь ты меня, Коля, постоянно удивляешь. Гоголя вот читал.

– Тот, кто думает, что я лаптем щи хлебаю, сильно ошибается. Кстати, там, на перегоне, мотодрезина и два трупа. Челноки. Тоже во мне ошиблись…

Глава 14

Завербованный

Чеслав лежал на отцовской кровати с наклеенной на щеку полоской пластыря. Смотрел в потолок. Внешне он был спокоен, а внутри… Просто кипел от ярости. Впервые он узнал, как мало его ценят коллеги-коммунисты. Его, коменданта Берилага, который первым поставил на поток искоренение инакомыслия. Его, выдающегося практика, а не трепача, сотрясающего воздух красивыми словечками.

Суки. Все суки. И первый сука – начальник «Дзержинской», москвиновская подстилка. Не позволил расстрелять часовых на блокпосту за халатность и утрату бдительности. А батя тоже хорош. Все хорошо, что хорошо кончается, сынок. Ты жив, а это главное.

Жив-то он жив, но оплеван, унижен. Он ошибался, когда думал, что руководство компартии считает его знаковой фигурой. Вытерли ноги. Его считают половой тряпкой.

ЧК вскочил с кровати и принялся ходить по комнате, сжимая и разжимая пальцы, словно душил кого-то невидимого. Немного успокоившись, оделся. Здесь ему больше нечего делать. Только в Берилаге он сможет вернуть себе душевное равновесие. Вплотную займется козлотой, которая передает друг дружке шифрованные писульки. Сломает кому-нибудь челюсть, испытает, наконец, в деле свою паяльную лампу. Вид горящей плоти, крики и стоны, боль и муки других помогут ему справиться с собственной болью и обидой.

ЧК в накидке с наброшенным капюшоном направился в станционный зал. К лаборатории шел, опустив взгляд в пол. Ему казалось, что если посмотрит на кого-то, то обязательно увидит ухмылку, адресованную ему. Был уверен, что вся «Лубянка» знает о его проколе с Четверкой и злорадствует.

Дрезина стояла на своем месте. Чеслав собирался уехать по-английски, но Корбут-старший словно почувствовал появление сына и вышел из лаборатории. С сочувствием посмотрел на наследника.

– К себе собираешься? Не рано ли? Как себя чувствуешь?

– Физически – отлично. Психически – не очень. Давненько я так не прокалывался, папа. Похоже, заразился неудачей от тебя. – ЧК уселся на дрезину, завел двигатель. – Счастливо оставаться. Отправляюсь туда, где я действительно кому-то нужен.

На мосту у памятного столба он остановился. Вновь подошел к краю моста и посмотрел на реку.

Над мутными, болезненно-желтого цвета водами Яузы уже не клубился туман. В глубине можно было рассмотреть темные извилистые силуэты речных обитателей. Были они большими и маленькими, двигались стремительно и неспешно. Объединяло их одно – каждое движение выдавало хищника. Жители реки жрали друг друга и дрались за добычу, попадавшую в реку из надводного мира. Четверка не мог выжить, будь он хоть трижды мутантом в десятом поколении.

Это заключение немного улучшило настроение Чеслава, но все равно, добравшись до концлагеря, он не собирался отступать от намерения выместить на ком-то злобу.

Начал с визита с клетки, где сидел Четверка. Складной стул для коменданта нес за ним один из немногочисленных любимцев ЧК – садист, предпочитавший убивать жертвы рояльной струной, смуглый и черноволосый верзила Мартин Лацис.

Установив стул перед клеткой, Лацис, скрестив руки на груди, остался стоять за спиной коменданта.

Чеслав с видом хирурга, готовящегося к сложной операции, закинул ногу за ногу, расстегнул кобуру, положил пистолет себе на колени, достал из верхнего кармана кителя сигарету и старательно размял ее пальцами. Лишь после того, как Мартин поднес к кончику сигареты зажигалку, ЧК снизошел до того, чтобы взглянуть на узников.

В клетке их было двое. Изможденные, страшно худые, с потухшими глазами, одетые в безликие серые робы, они выглядели почти братьями-близнецами, но присмотревшись внимательнее, можно было понять, что клетку делят старик и парень лет двадцати. Они, как было заведено в Берилаге, вытянулись в струнку и глядели на ЧК, пытаясь догадаться, что задумал известный своими извращенными фантазиями комендант.

– Есть жалобы на условия содержания? – поинтересовался Чеслав, любуясь выпущенным изо рта облачком дыма. – Качество пищи, состояние постельного белья и одежды, соблюдение санитарных норм… Не стесняйтесь. Говорите. Я ведь поставлен сюда не только для того, чтобы наказывать, но и исправлять. Коммунистическая Партия Московского Метрополитена не собирается делать из вас, гадов, больших преступников, чем вы уже есть. На свободу вы выйдете с чистой, мать вашу, совестью. Перестанете представлять опасность для общества и… Ну, это если вам удастся выжить. Итак, жалобы?

– Жалоб нет, товарищ Корбут, – тихо произнес старик.

– Нет, – эхом повторил юноша. – Никаких жалоб…

– Ага. А у меня вот есть. Жалобы. Претензии. Всего несколько часов назад ваш сокамерник чуть было не прикончил своего любимого коменданта. Не думаю, что решение выпустить мне кишки было спонтанным. Он готовился, и вы не могли этого не замечать. Что скажете, уроды?

Первым попытался раскрыть рот молодой пленник, но старик дернул его за рукав и перехватил инициативу.

– Нам ничего неизвестно, товарищ Корбут. Он…

Грохнул выстрел. Старик взвизгнул, рухнул на бетонный пол. Чеслав почти не целился, но попал точно в колено.

– Мартин. Ему больно. Помоги.

Лацис улыбнулся. Вошел в клетку. В руках его блеснула рояльная струна. Он наклонился и выверенным движением набросил удавку на шею корчившегося от боли узника. Короткий всхлип, и тело старика обмякло. Лацис вышел из клетки, на ходу пряча струну в карман.

– Ты хотел что-то сказать? – как ни в чем ни бывало поинтересовался ЧК. – Говори. Теперь никто не станет тебя перебивать. Но – правду. Правду и еще раз правду. Сам видишь – я не терплю вранья.

– Я скажу, – затараторил юноша. – Все скажу, товарищ Корбут. Он… Тот, кто сидел с нами, был мутантом. Постоянно трепался о Филевской линии. Там эти зеленоглазые свили себе гнездо. Говорил об открытых станциях и тех, что заложены неглубоко. О радиации. О том, что мы, люди, прошлое планеты. А они – ее будущее. Наверное, поэтому ко мне и… ему… относился снисходительно. Он презирал всех людей, товарищ Корбут! Наверное, поэтому и напал на вас! Если бы я знал, что он так поступит, я придушил бы его во сне! Вот этими руками!

– Хороший малый, – усмехнулся Корбут, – ценю такую преданность родненькому коменданту. Первый тест на честность пройден. Теперь второй. Что скажешь насчет этой бумаженции? Кто ее автор? Да и ключ к шифру мне знать не помешало бы. Ты ведь за то, чтобы в лагере имени товарища Берии был порядок?

– Д… Да-да!

Лицо юноши сделалось бледным как мел. Он даже присел и прикрыл голову руками.

– Я жду. Кто это писал? Кто передавал? Ну же!

– Я не знаю, товарищ, Корбут. Ей-богу, ничего не…

– Товарищ Лацис. Займитесь.

– Есть заняться!

Мартин выдернул из кармана струну. Стоило ему сделать шаг в направлении клетки, как узник упал на колени.

– Не убивайте. Все скажу. Сопротивлением руководит Голован! Он переписывается со своими соратниками, но ключа я не знаю. И кто передает записки, мне тоже неизвестно. Они очень осторожны и подозрительны… Сопротивление… Не надо, не убивайте!

– Отставить, Мартин, пусть живет. Значит, Голован… Проклятый гидроцефал. – ЧК подошел к клетке, смерил узника презрительным взглядом. – А ты ведь теперь ты мой. От головы до жопы. От жопы до пяток. Весь. Если заподозрю, что якшаешься с сопротивленцами, тобой будет заниматься не Лацис. Свои же и кончат. Сечешь?

– Да, товарищ Корбут, – чуть слышно прошептал узник. – Я понимаю. Обратного пути у меня уже нет.

– Вот и чудесно. Собирай сведения о Головане и его банде, Штирлиц ты мой. Мартин, я к себе. Приведи ко мне дежурного по лагерю. Того, которому я недавно зубы выбил. Сдается мне, парню нужна помощь стоматолога. Черт. Опять голова. Через полчаса, Лацис. Сейчас мне надо побыть одному.

Оказавшись в кабинете, Корбут сел за письменный стол и сжал ладонями виски. Проклятые боли. От них не избавиться. Никто не знает, как он мучается. Все считают, что ЧК издевается над людьми ради собственного удовольствия. Никому неизвестно, что он такой же узник, как и все остальные. Пусть в форме из дорогого, генеральского сукна, пусть с усиленным пайком, отдельным кабинетом, беспредельной властью и прочими благами, о которых обычные жители метро могут разве что мечтать. Он – узник. С детства запертый в клетку боли. И если у других есть пусть и призрачная, но надежда выбраться на волю, его заключение пожизненное, а его личный тюремщик – сам Господь Бог. Так почему он должен жалеть других и сочувствовать тем, у кого срок заключения меньше? С какой стати ему кого-то щадить?

Чеслав выдвинул ящик письменного стола, достал чистый лист бумаги, взял остро отточенный карандаш.

Нарисовал уродца с огромной головой. Лидера Сопротивления Голована. Пожалуй, единственного, кто мог его понять. Он тоже страдал. Гидроцефалия – не шутка. Избыточное внутричерепное давление и прочая хрень защищали Голована от карающей длани всесильного коменданта. ЧК не имел над ним власти, поскольку Голован мечтал умереть. Больших мук, чем при жизни, он не испытает даже в аду.

ЧК пририсовал к спине Голована туловище гусеницы. Разделил его на сегменты. Старательно изобразил на каждом сегменте человеческие лица, добавил тонкие ноги. Получилась жуткая сороконожка.

Вот какое оно, Сопротивление. Чеслав улыбнулся. Закурил. Голова еще болела, но приступ заканчивался. Быстрее, чем обычно. Наверное, потому, что часть боли ему удалось выплеснуть на бумагу.

ЧК продолжал водить карандашом, теперь он занимался фоном. Вскоре сороконожка стояла на рельсах в темном туннеле. Чеслав закончил рисунок старательно, в мелких деталях изобразив тюбинги, трубы и кабеля на стенах.

Он был неплохим художником. Совсем как Гитлер. Разве что в отличие от лидера нацистов не пытался легализоваться в творчестве, а сразу занялся очисткой своей территории от неполноценных уродов, диссидентов и прочих отбросов.

Что ж, продолжим выполнять свой долг…

Полчаса пролетели незаметно. В дверь постучали. Лацис втолкнул в кабинет дежурного офицера, а сам остался снаружи.

– Садитесь. – ЧК указал на табурет у стола. – Устраивайтесь поудобнее. Нам предстоит долгий разговор.

– О чем?

– О бумажках с шифром, конечно, о малявах, которые кто-то носит от клетки к клетке. Ну и о моей специальной насадке к паяльной лампе. На тот случай, если ты вздумаешь вилять хвостом и прикидываться шлангом. Имя, фамилия!

– Дмитрий Боханов. – Офицер снова шепелявил. – Не понимаю вас, товарищ комендант. Какое отношение я…

– Прямое, сука! – ЧК привстал и впечатал кулак в стол. – В твое дежурство я нашел эту записку!

– Товарищ Корбут! Я работаю под вашим началом уже пять лет. – Офицер чеканил каждое слова и даже перестал шепелявить. – И ни разу, подчеркиваю, ни разу не вызывал нареканий. Я честно служу вам и партии. Эта злосчастная записка – мой первый и, обещаю, последний прокол.

ЧК выслушал речь Боханова с улыбкой. Образцовый офицер. Крепкий парень. Умный. Такой бы отлично подошел для экспериментов отца. Жаль, что нельзя отдать его профессору. В Берилаге не так уж и много хороших служак.

– Извини, Дмитрий. Погорячился. Еще прости за то, что избил тебя. Нервы. Все из-за нервов. Вчера ночью я чуть было не погиб. И убить меня хотел один из наших подопечных.

– Понимаю.

– Это Сопротивление. С ним надо покончить раз и навсегда. Выжечь скверну каленым железом. Ты мне в этом поможешь?

– Это мой долг, товарищ Корбут.

– Все правильно. И запомни: или мы, или они. Середина не прокатит.

– Так точно!

– Присмотрись к Головану. Он у них главный. И еще Носов, Григорий. Карлик. Его тоже следует держать на коротком поводке. Так-то, товарищ Боханов. Пока я жив, бунта в Берилаге не будет. Даже если придется расстрелять всех. Можешь идти.

Боханов встал. Отдал честь и направился к двери. В коридоре его дожидался Лацис. Он рассчитывал на то, что ЧК прикажет арестовать Дмитрия, но приказа не было. А Дмитрий неожиданно пнул растерявшегося Мартина кулаком в живот и удалился под смех Корбута.

Боханов, как и обещал Чеславу, начал сразу выполнять долг. Первым делом пошел к Головану. Гидроцефал спал. Беспокойно, со стонами и бормотанием, но спал. Дмитрий не стал его будить. Направился к клетке, в которой сидел Носов. Убедившись в том, что поблизости никого нет, остановился.

– Привет, Гриша.

– Здорово, Дима. Как наши дела?

– Плохо. Хуже некуда. Я на грани провала. А Чеслав знает о Сопротивлении почти все. Правда, пока считает, что завербовал меня.

– Завербовал завербованного, – усмехнулся Григорий. – Значит, не все еще потеряно. Не семи пядей во лбу наш комендант.

Глава 15

Завещанная месть

Белкин проиграл партию. Второй раз за день. Разозлился. Даже грозился выдать Вездехода красным. В шутку, конечно. Но удар по самолюбию капитана Ганзы карлик-мутант все же нанес. Одно дело проиграть таинственному, явно обладающему властью Максу. Другое – какому-то Вездеходу.

Когда Белкин провожал Носова к гермоворотам, тот старался скрыть улыбку, чтобы лишний раз не расстраивать капитана.

Оказавшись на поверхности, Николай не только улыбнулся, но и хихикнул. Правда, уже в противогаз. То же самое, что показать Белкину кукиш в кармане.

На поверхности была ночь. Двухэтажная громада уличного павильона «Комсомольской» была так плотно укутана коконом, состоявшим из толстых стеблей лиан, что различить шестиколонные портики со стороны площади трех вокзалов было почти невозможно.

Карлик остановился, прикидывая в уме маршрут и расстояние, которое ему придется пройти до «Улицы Подбельского». Узловыми точками на этом пути были парк «Сокольники» и Преображенская площадь, между которыми предстояло пройти, чтобы добраться до Краснобогатырской улицы.

Вездеход хотел зайти к наземному вестибюлю Берилага со стороны Бойцовой улицы, но все эти планы могли в любой момент поменяться: и потому, что придется обходить завалы, и потому, что потребуется искать дыру, через которую можно будет проникнуть на станцию.

– Если она вообще существует эта дыра, – пробормотал Николай себе под нос, поправляя ремень автомата. – И угораздило же тебя, Гриша…

Вездеход сделал пару шагов вперед и вдруг почувствовал, что не может сдвинуться с места. Что-то удерживало щиколотку правой ноги. Носов собирался включить фонарик, но не успел. Мощный рывок – и он повис в воздухе вниз головой, что-то потянуло его вверх.

Карлику удалось рассмотреть обвившее ногу черное щупальце. Наверху. Что-то сидело на крыше вестибюля «Комсомольской». Сильное и наверняка большое. Один из московских ночных охотников. Он терпеливо дожидался добычи и, заметив движение внизу, моментально отреагировал.

Когда перед глазами мелькнул серый купол вестибюля, Носову удалось сдернуть автомат с плеча, и в это же мгновение второе щупальце обвило его талию, плотно прижав к ней левую руку. Вездеход наконец увидел ЕГО.

Черный шар диаметром в добрых полтора метра был словно насажен на высокий шпиль, венчающий купол. От него во все стороны раскинулись щупальца – не меньше восьми. У осьминогоподобного монстра был всего один глаз – полусфера небесно-голубого цвета, внутри которой плавал черный зрачок.

Вездеход поднял автомат. Держать его на весу одной рукой было неимоверно тяжело, но карлик все же ухитрился нажать на курок. Отдача дернула ствол «калаша». Пули ушли в темноту, не задев осьминога. Автомат, упав на купол, со скрежетом съехал к его краю.

Монстр продолжал тащить пленника к себе. Носов наконец получил возможность сопротивляться, но даже цепляясь за поверхность купола руками и упираясь в него коленями, он был не в состоянии преодолеть мощь осьминога. Что-то звякнуло. В ржавой железяке, валявшейся на крыше, угадывался обломок серпа и молота, некогда красовавшихся на шпиле.

Карлик успел схватить то, что мог использовать в качестве оружия. Теперь оставалось одно – дождаться, когда чудище подтянет его к себе на расстояние удара. Вездеход так и сделал. Оказавшись в двадцати сантиметрах от черного шара, он наотмашь ударил по нему серпом. Щупальце продолжало волочить карлика к шпилю. Второй удар он нанес в голубой глаз осьминога. Чвяк! Острый обломок серпа вспорол прозрачную пленку глаза. Брызнула голубая жидкость. Глаз потух. Вездеходу пришлось ударить осьминога еще раза три, прежде чем ослепленное, раненое чудовище разжало щупальце.

Карлик съехал к краю купола и в последний момент, когда ноги уже висели в воздухе, все-таки успел вцепиться в шов, соединяющий фрагменты крыши.

Черный шар заколыхался. Сдулся. Потерял форму. Сполз к основанию шпиля, превратившись в подобие толстого ковра. Носов встал на четвереньки и увидел, как ковер волнообразными движениями отползает к противоположному краю крыши. Затрещали лианы, последнее щупальце соскользнуло с крыши, и монстр свалился вниз.

Носов добрался до автомата, повесил его за спину и, вцепившись в толстые ветви вьюна, спустился на землю.

Собирался посмотреть, что сталось с осьминогом, но решил не уподобляться любопытной Варваре. Нос ему пока не оторвали, но если он будет двигаться к цели такими темпами, то далеко не уйдет.

Карлик постоял, дожидаясь, пока выровняется дыхание и глаза привыкнут к темноте.

Было в этом происшествии что-то символичное. Осьминогообразный мутант, существо новой формации, оседлало крышу «Комсомольской», считая себя хозяином положения, а смерть приняло от серпа и молота.

Прошлое и будущее сошлись в коротком, яростном поединке, и на этот раз победило то, что являлось символом ушедшей эпохи.

Какое-то время это соперничество еще будет продолжаться, но ржавых серпов и молотов не хватит на всех мутантов, множащихся ударными темпами.

Вездеход вздохнул. Он ведь и сам мутант, и сейчас прикончил собрата, виной которого было то, что в нем осталось гораздо меньше человеческого, чем в карлике, которого радиация не изменила окончательно.

Носов посмотрел на наручный компас, сверяясь с направлением, и двинулся вперед, оставив в покое философию и сосредоточившись на том, чтобы не нарваться на новые неприятности.

Взобравшись на очередную гряду обломков, Вездеход увидел то, что осталось от трех московских вокзалов – ворот столицы. Лучше всех сохранился Казанский вокзал.

Если его собратья, Ярославский и Ленинградский вокзалы, представляли собой груды руин с частично сохранившимися отдельными фрагментами зданий, то громада Казанского не утратила свою монументальную форму.

Вокзал будто бросал вызов разрушенному городу. Еще один символ ушедшей эпохи пытался цепляться за прошлое, но – формой… Каким было содержание? Носов не знал и не хотел знать этого. Он опасался встречи с существами, обосновавшимися ныне в залах ожидания и кассовых терминалах, и обошел вокзал стороной, сделав внушительный крюк.

Казанский изменил свои функции и назначение. Его новые жители не были пассажирами, не покупали билетов и никуда не спешили. Они там жили. Совсем как бомжи по рассказам тех, кто еще помнил вокзал во времена его расцвета.

Преодолев очередной завал, карлик присел отдохнуть. На пару минут снял противогаз, чтобы пожевать грибов и запить их водой, и продолжил путешествие.

Через два часа Носову удалось добраться до Сокольников. Вездеход сильно устал, но старался не сбавлять темп – собирался миновать парк до рассвета, чтобы не привлекать внимания живших в парке мутантов.

Правда, эта палка была о двух концах: красные, переименовавшие станцию «Сокольники» в «Сталинскую», занимались в парке заготовкой древесины – очень ходового в метро товара. Избежав встречи с мутантами, Вездеход мог наткнуться на сталкеров с Красной Линии.

Его опасения очень скоро подтвердились. На окраине парка метались лучи фонарей. Спрятавшись за обломком бетона, карлик рассмотрел не меньше десяти фигур, которые возились у разложенных на земле спиленных деревьев. Заготовка шла полным ходом.

Снова придется делать крюк.

Носов в очередной раз сверялся с компасом, когда услышал автоматную очередь. Люди на опушке быстро сгруппировались. Залегли за поваленными стволами и принялись стрелять по темным бесформенным силуэтам, метавшимися за деревьями.

Было очевидно: сталкерам со «Сталинской» не впервой сталкиваться с мутантами, защищавшими свою территорию. Да и те, похоже, достаточно хорошо изучили людей.

Они не атаковали в полном смысле этого слова. Просто напоминали о своем присутствии и советовали чужакам не соваться дальше, чем следует. Стрельба, поначалу интенсивная, постепенно затихала.

Сталкеры, выстроившись в цепочку, уходили. Скорее всего, работы на эту ночь были закончены.

Вездеход просидел в своем укрытии до тех пор, пока все не стихло окончательно, и прокрался мимо места лесозаготовок.

Еще через полчаса асфальт закончился. Появились кусты, а в почве под ногами чувствовалась влажность. Карлик двинулся вдоль берега Яузы и вскоре отыскал мост.

Идя по нему, он поглядывал на реку, не подозревая о том, что совсем недавно то же самое делал его заклятый враг, тюремщик брата Чеслав Корбут.

Серое марево рассвета застало путешественника на другом берегу Яузы. Вездеход окончательно выбился из сил. Отыскал сухое место среди кустов и стал собирать траву, чтобы устроиться для продолжительного отдыха как можно комфортнее.

Когда он шел к лежбищу с очередной охапкой травы в руках, то услышал отчетливый стон. Он доносился из соседнего скопления кустов, расположенных ближе к берегу.

Вездеход взял автомат на изготовку. Подкрасться к кустам незамеченным было невозможно – ноги вязли в грязи и вытащить их беззвучно не удавалось. Стон повторился. Тот, кто прятался в кустах, явно не собирался нападать.

Носов раздвинул ветки стволом.

Человек, лежавший в луже красной от крови воды, что-то услышал. Приподнял голову. Подернутые мутной пеленой глаза на мгновение сделались осмысленными.

– Гриша?! Ты как здесь?! Сбежал?!

– Я не Гриша, – покачал головой Вездеход. – Его брат-близнец. Николай.

– А-а-а, – вздохнул мужчина. – Брат. Он что-то говорил про…

– Ты встречался с ним в Берилаге? – Вездеход присел на корточки, включил фонарик. – Что случилось?

Незнакомец еще не успел ответить, а карлику все стало яснее ясного. Человек высокого роста и крепкого телосложения, одетый в серую, не по размеру, робу был не просто ранен, а находился при смерти. Ран было всего две, но каких! Из дыры на животе высовывались внутренности. Правая рука была почти оторвана и висела на лоскуте кожи.

Вездеход поднял голову. Дорожка, по которой раненый полз к кустам от Яузы, была отмечена кровавым следом. Крепкий парень, но всему есть предел.

– Эй, друг, кто тебя… так?

– Корбут, – произнес незнакомец, не открывая глаз. – Он. Все, сука, он. Красные взяли меня в плен два года назад. Сам я с «Филевской». Мутант. Ну, ты понимаешь. Зовут Тимофеем. Они отправили в Берилаг. А позавчера ЧК вколол мне какую-то мерзость, наверняка придуманную его папашкой-профессором. После этого садист стал называть меня Четверкой. Я ему подыграл. Чеслав мне поверил, а я чуть было не кончил всеми любимого коменданта. Такой был шанс… Но на стороне ЧК сам дьявол. Он продырявил мне живот и столкнул в реку с моста. Кто занимался мною дальше – не видел. Ночь. Темно, а вода… она просто кишела хищниками. Ты говорил, что тебя зовут…

– Коля. Я хочу пробраться в Берилаг и спасти брата. Если не получится – просто выкупить.

– Вы, близняшки, смелые парни. – Тимофей открыл глаза и улыбнулся. – Думаю, тебе повезет больше, чем мне. Выручай брата. А если повезет – рассчитайся с комендантом за меня и за всех, кого он замучил. Похоронишь?

– Что?

– Не хочу, чтобы твари из Яузы закончили то, что начали. Они приползут за мной днем. Отыщут по следу.

– Да, Тимофей. Я все сделаю…

– Спасибо, Николай. Я…

Тимофей вновь закрыл глаза. Вездеход было подумал, что он умер, но оказалось, что бывший узник Берилага собирается с силами. Через минуту он заговорил.

– Светает. Черт возьми, сидя в клетке, я мечтал увидеть рассвет. Вот и увидел. В последний раз. Теперь слушай внимательно, маленький смелый человек. Образцовый исправительно-трудовой лагерь имени товарища Берии не случайно расположен на конечной станции. Красные – хитрые. Хотят, чтобы посторонние думали, что на их станциях вечный праздник. Они утилизируют человеческий мусор вдали от посторонних глаз. Я сам не раз выносил трупы заключенных на поверхность. Нам даже не позволяли их хоронить. Просто выбрасывали мертвецов неподалеку от станции на поживу хищникам. Черное место, Коля, черное и темное. Там я видел… Ерунда. Отношения к делу не имеет. Шахта. Люк. Полсотни метров справа от наземного вестибюля «Подбельского». Найдешь. Я этот люк шестеренкой ржавой замаскировал. Открыл один единственный раз и…

Тело Тимофея выгнулось. Ноги задергались, выбивая из земли фонтанчики грязи. Агония. Начиналась агония. Вездеход положил ладонь на лоб умирающего.

А Тимофей вдруг подобрал под себя здоровую руку и… Сел. Зеленые глаза засверкали.

– У меня пара минут, не перебивай. Когда открыл люк, услышал голоса охранников. Шахта ведет прямо на станцию. Ты с легкостью в нее пролезешь. Среди охранников у Сопротивления есть свой человек. Один раз помог нам за взятку, а сейчас уже вынужден помогать бесплатно. Из офицеров. Дима Боханов. И помни мое завещание – убей ЧК при первой же возможности. Эта тварь не должна поганить метро своим зловонным дыханием. Убей! Все!

Тимофей упал в грязь и затих. Последнее усилие его добило. Он сказал все, что требовалось, выполнил свою земную миссию и отбыл туда, где, возможно, залечит свою руку и рану на животе. По крайней мере не будет мучиться.

Вездеход вздохнул. С долгожданным отдыхом придется повременить. Он должен выполнить последнюю волю Тимофея.

Побродив вдоль берега, карлик отыскал подходящую сухую ветку и принялся рыть могилу в метре от тела Тимофея.

Думал о том, что ему в очередной раз повезло. Встреча с узником Берилага решила главную проблему – не придется тратить время на поиски входа.

По своему опыту Вездеход знал, что вентиляционные и другие люки технического назначения есть возле каждой станции. Он в любом случае отыскал бы что-нибудь похожее на то, что нашел Тимофей, но… Потерял бы кучу времени. Как любил говаривать его дружок-анархист Толя Томский – счастье всегда на стороне отважных.

Помпезная, напыщенная поговорочка, но, похоже, полчаса назад ему действительно улыбнулось счастье.

Когда могила глубиной в полметра была готова, карлик столкнул в нее тело Тимофея. Еще через двадцать минут он засыпал яму и соорудил небольшой холмик относительно правильной формы.

Молча попрощался с Тимофеем и собирался уходить, когда услышал шлепанье, доносившееся со стороны Яузы. Карлик поднял свой «калаш» и вышел из кустов. Существо размером с крупную собаку, нечто среднее между рыбой и ящерицей, наполовину выбралось из воды на своих раскоряченных лапах. В свете восходящего солнца поблескивала чешуя, похожая на рыцарскую кольчугу. Еще погруженный в реку хвост дергался, поднимая тучу брызг. Хищник принюхивался к кровавому следу на земле. Почуяв Вездехода, поднял острую как пила морду и зашипел, показывая красный и мокрый от слюны раздвоенный язык.

Карлик знал, что за всем этим последует атака.

– Давай, не томи.

Короткая автоматная очередь разорвала бросившемуся навстречу карлику рыбоящеру шею. Хищник крутанулся на месте, рванул к реке и исчез, оставив в мутной воде расплывающееся багровое пятно.

– Салют, Тимофей. Твой посмертный салют.

Глава 16

Дело врачей

– Да, товарищ Субботин. Так точно. Слушаюсь. Разрешите выполнять?

Яков Берзин положил телефонную трубку на аппарат так осторожно, словно боялся, что она рассыплется. Еще бы! С ним говорили не откуда-нибудь, а из штабного вагона товарища Москвина! С его личного телефона. Такие дела. Он попал между двух огней. Обычно в подобных случаях Берзин заваливался в аналог «кремлевки» – элитную больницу на станции «Знамя Революции», делая вид, что у него обострился застарелый туберкулез, да и нервный тик, от которого подергивался подбородок, тоже грозил перерасти в полноценную болезнь Альцгеймера.

Эти болезни не были выдумкой, и хотя в обычное время Берзин прекрасно уживался со своими недугами, но если начинало попахивать жареным, отправлялся на больничную койку, чтобы переждать бури и извержения. Хорошо бы сделать так и сейчас, но…

– Не тот случай, – задумчиво пробормотал Яков, расхаживая по своему кабинету, расположенному по соседству с апартаментами Чеслава Корбута. – Прямое указание, падла. Не выкрутишься. Сочтут за саботаж.

Берзин уселся за обшарпанный, заваленный бумагами письменный стол, раскрыл картонную папку и принялся изучать ее содержимое, подчеркивая красным карандашом особо значимые места в тексте.

Суть дела заключалась в том, что один из ближайших соратников генсека Москвина недавно похоронил сына и был убежден, что причиной смерти наследника было лечение у самого профессора Корбута. У Субботина не имелось прямых доказательств вины Михаила Андреевича, но он вытребовал у Москвина разрешение на контроль всех исследований ученого. Причем контроль тотальный.

Почему-то особенно заинтересовала Субботина возня профессора с неким карликом-мутантом по кличке Вездеход.

И Берзин получил четкий приказ – взять Николая Носова за жабры до того, как до него доберется профессор или его сынок ЧК. В этом-то и заключалась двусмысленность положения Якова. С одной стороны он был ближайшим помощником коменданта Берилага, обращался к нему на «ты», позволял себе давать Чеславу советы, за которые любой другой получил бы пулю в лоб. С другой – Берзин являлся контрразведчиком Красной Линии и подчинялся непосредственно тому, кто сменил умершего сына Субботина. Следовательно, был обязан выполнить приказ непосредственного руководства.

Берзин перевернул лист с изображением Вездехода и надписью о награде за его поимку. Принялся изучать донесение шпиона, внедренного красными на «Тимирязевскую».

Замаскированный под сатаниста разведчик докладывал о встрече Когтя с Вездеходом, желании последнего стать адептом Сатаны и поселиться на «Тимирязевской».

На следующем листе была изложена краткая биография Носова. Вырос на «Полежаевской». Перебрался на «Автозаводскую», где стал тем, кем был сейчас…

– Так-так…

В голубых, по-детски наивных глазах Якова вспыхнули и тут же погасли озорные искорки. Карлику, судя по всему, было некуда деваться. Он мог спрятаться от карающей длани компартии у сатанистов, заныкаться на родной «Автозаводской» или… Вернуться на историческую родину – заброшенную станцию «Полежаевскую». Что вероятнее всего? Яков написал карандашом названия трех станций, где мог появиться Вездеход, и обвел их овалом. Судя по тому, что известно о характере самого Вездехода и его копии – Гриши, прятаться на «Автозаводской» карлик не станет. Не будет он подставлять товарищей-мастеровых. Сатанисты – слишком продажные, чтобы искать у них убежище. Берзин вычеркнул две станции. Значит, «Полежаевская». Носов – спец по автономному существованию, большую часть жизни проводит в одиночных путешествиях. Нежилую, пользующуюся дурной славой станцию он сочтет лучшим местом для того, чтобы переждать бурю.

Яков поставил напротив «Полежаевской» восклицательный знак. Еще раз прошел по своим аналитическим выкладкам, сопоставляя имевшуюся в распоряжении информацию. Он не Господь Бог, может ошибиться, но гнаться за несколькими зайцами не станет. Его учили выбирать того, что пожирнее.

Теперь – комендант. Берзин хорошо знал повадки Чеслава. Тот, конечно, начнет искать Вездехода через его брата-близнеца Гришку. Ну и пусть. Гнилое дело. Узник Берилага мог поддерживать с родственничком какие-то отношения, но возможности наладить прямую связь они не имели.

– Мы пойдем другим путем, – произнес Берзин тоном Ленина, узнавшего о казни брата Александра. – Да. Другим.

Чеславу совсем не обязательно знать о том, что Вездехода разыскивают альтернативным методом. Что будет потом, не так уж и важно. Если он отыщет карлика-бродягу раньше, то сделает вид, что пытался помочь семейству Корбутов. Когда же Вездеход окажется в руках мастеров пыточных дел с «Лубянки», ЧК придется скушать этот факт, намазав его, как масло, на корку хлеба. Против лома…

Еще одна проблема – подбор самых опытных шпионов Красной Линии, а учитывая, что маленький мутант опасен, как гремучая змея, еще и самых боеспособных.

С делом вполне могли бы справиться штатные киллеры Берилага – Мартин Лацис и Гиви Габуния, да слишком эти садюги были преданы ЧК. Что ж… Придется подыскивать кого-то в кадровых резервах «Дзержинской».

Берзин перевернул лист лицевой стороной вниз, вложил его в папку и спрятал ее в самом дальнем ящике письменного стола. Закашлял, репетируя, как будет демонстрировать обострение туберкулеза в кабинете Чеслава. Получилось очень даже натурально.

Яков собрался быстро. Набросил на плечи шинель без знаков отличия, нахлобучил такую же безликую фуражку.

Как любой профессиональный разведчик, Берзин не просто старался выглядеть серой личностью. Он начинал постигать премудрости шпионажа еще в ФСБ, поэтому маскировка под середнячка-дурачка давно уже стала не вторым, а первым его лицом. Нервный же тик и постоянное покашливание окончательно вводили в заблуждение тех, кто не знал, кем был Яков на самом деле.

А на самом деле он профессионально владел любым видом оружия – от простого ножа до гранатомета, стрелял из двух рук и был обучен технике секретного фээсбешного рукопашного боя.

Берзин вышел на платформу, окинул взглядом ряды клеток. Наступило время обеда. Узники-раздатчики подкатывали тележки с судками защитного цвета, которые были наполнены объедками, доставленными в Берилаг с других станций Красной Линии. Баланду разливали в жестяные миски, которые моментально выхватывали у раздатчиков тянущиеся из клеток худые руки узников.

Яков поискал взглядом дежурного офицера, подошел к нему.

– А где Боханов?

– Так он свое отдежурил, товарищ Берзин. Отдыхает.

– На том свете отдыхать будем!

Берзин сменил курс и пошел в торец станции, где располагались небольшие, но отдельные и вполне комфортные подсобки для комсостава Берилага.

Без стука распахнул дверь бохановского жилища. Дмитрий спал. Причем на столике у кровати стояла наполовину пустая бутылка сивухи. Гость без приглашения уселся на кровать, толкнул спящего.

– Эй, просыпайся!

– Что? – Боханов приподнялся, затряс головой, пытаясь прогнать сон. – Товарищ Берзин? Что случилось?

– С каких это пор ты пить начал? Раньше этой привычки за тобой не замечалось.

– Нервы. – Дмитрий сел, принялся натягивать сапоги. – Бессонница замучила, а как усну, разная мерзость снится…

– Не скажу, что двойным агентом быть легко, но, Дима, самогон – тоже не выход. Тебя спишут в расход. Не я, так эти… Сопротивленцы. Пьяница не нужен никому. Так что уж будь так добр – завязывай с этим делом. Тем более что есть очень серьезное задание. Не спускай глаз с коменданта, пока я буду лечиться. Если что-то произойдет – звони мне.

– Ага. А комендант мне опять… По физии…

– Нечего шифровки по станции разбрасывать. Заслужил. И помни: не Гришку Носова тебе бояться надо, не Голована и даже не Чеслава. Меня опасайся. Если что – тебя найдут в одном из заброшенных туннелей и вряд ли смогут опознать.

– Понимаю…

– Тогда – выше нос, разведка!

От Боханова Берзин направился прямиком к ЧК. Комендант, склонившись над письменным столом, что-то быстро писал. Он даже не поднял головы, поскольку знал, что вламываться без стука к нему позволялось одному единственному человеку.

– Что нового, Яша?

– Все по-старому. Сейчас вот кашель замучил. С кровью, сука…

– А-а-а. В «кремлевку» собираешься…

– Да уж хотелось бы…

– Твое здоровье – забота партии! – Чеслав поднял голову и рассмеялся. – Лечись, товарищ Берзин. Пока обойдусь без тебя. Можешь воспользоваться моей автомотрисой.

– Ага. Как раз за этим и зашел. А ты тут, Чеслав, без меня поосторожнее. Как-никак твое здоровье – моя забота. И это уже без шуток…

– Ну опростоволосился я. Каюсь. И на старуху бывает проруха. Но ведь все обошлось.

– В этот раз. Гиви и Мартин должны сопровождать тебя повсюду.

– Должны, значит, будут.

Берзин хотел сказать что-то еще, но раскашлялся, махнул рукой и вышел за дверь.

Дрезиной пришлось управлять самому – нового водителя взамен убитого Четверкой пока не нашли. Это вообще было непростым делом. Кандидата на должность личного водителя ЧК подбирали очень тщательно, разве что не просвечивали рентгеном. Он должен был быть здоровым физически и нравственно. Преданным делу партии и непоколебимым морально.

Размышляя над этим, Яков усмехнулся. Тот, кого прикончил Четверка, заразился от Чеслава садизмом причудливой формы. Талантливый слесарь, он в свободное от ремонта и технического обслуживания мотрисы время с упоением изготавливал для патрона разнообразные приспособления для самых изощренных пыток на основе… деталей дрезины. Шпонки, болты, шурупы, муфты, шестерни и ремни благодаря извращенной фантазии превращались в руках мастера в инструменты для дробления костей, сдирания кожи, выворачивания суставов и прочих фокусов, до которых был так охоч ЧК. Так что в качестве эпитафии на надгробии водилы можно было смело высекать надпись «Собаке – собачья смерть!».

Когда дрезина выскочила из туннеля на открытое пространство, Берзин вобрал голову в плечи. Он отвык от внешнего мира, стал человеком метро и давно не испытывал ностальгии по солнцу, облакам и ветру.

Яков кивнул часовым, которые узнали не его, а транспорт ЧК, оставил транспорт на блокпосту и двинулся к «Дзержинской» пешком, чтобы еще раз спокойно обмозговать возможные варианты развития событий. Пришел к выводу, что предусмотрел все, что возможно было предусмотреть. Он возьмет чертова карлика и если повезет, успеет выведать у него все о взаимоотношениях с профессором Корбутом до того, как Вездеходом займутся костоломы Москвина.

Берзин уважал серьезных противников и испытывал наслаждение от схватки с ними. А Николай Носов был очень серьезным противником. Выжить, имея такую комплекцию, в метро непросто. Вездеход не просто выжил, но и стал легендой подземки.

Ты хорош. Ты очень хорош. Однако Яшка Берзин лучше. Будь его воля, он собрал бы из таких, как ты, Вездеход, ударную группу, но… Большая политика. Тот, кто попадает между ее жерновами, независимо от того, прав он или нет, становится пешкой, которой игрок жертвует во имя конечного результата партии. Таковы, как говорит товарищ Москвин, реалии…

Берзин сразу направился в резиденцию Субботина, расположенную в западном вестибюле. Здесь часовые уже узнавали его и почтительно кивали. Яков остановился у двери с табличкой «Тов. Субботин», бросил охраннику:

– Берзин. Назначено.

– Минуточку. У товарища Субботина врачи. Медицинский консилиум.

Яков отошел в сторонку и дождался, когда выйдут несколько человек в белых халатах: судя по нахмуренным лицам которых, у элитного пациента со здоровьем было далеко не все в порядке.

– Проходите, товарищ Берзин.

Яков оказался в просторном кабинете, всю заднюю часть которого занимала карта метро – на ней была выделена Красная Линия, а красным пунктиром обведены станции, прилегающие к ней, но принадлежавшие другим группировкам. Судя по всему, здесь, в сердце «Дзержинской», строились планы по аннексии станций, на которые коммунисты имели свои интересы.

Хозяин кабинета, товарищ Субботин, сидел в центре комнаты в инвалидном кресле, до пояса укрытый толстым стеганым одеялом. На нем был новый, украшенный красным бантом, френч. Седые волосы аккуратно зачесаны на лоб, лицо гладко выбрито. На этом величие и приличия заканчивались. Лежавшие на подлокотниках ладони не могли скрыть горькой правды. Правая не двигалась, словно была приклеена к креслу. Пальцы левой подергивались так, словно каждый жил самостоятельной жизнью.

Распухшие, отечные ноги высовывались из-под одеяла и утопали в подушке, заботливо положенной на пол.

Рядом с письменным столом, где миловидная девушка-секретарь в красной косынке и черной хромовой куртке стучала по клавишам пишущей машинки, стоял столик на резиновых колесиках, всю поверхность которого занимали пузырьки с лекарствами и блестевшие иглами шприцы.

– Благодарю за оперативность, товарищ Берзин, – прохрипел Субботин. – В общих чертах я уже расписал вам задание по телефону. Остается уточнить детали.

Каждое слово давалось Субботину с трудом. Когда он говорил, было заметно, что правая сторона лица не двигается.

– Я уже просчитал возможные варианты, товарищ Субботин, и считаю, что засаду следует организовать на станции «Полежаевская». Объект должен там появиться.

– Все должно пройти в режиме строжайшей секретности. Думаю… Да нет. Просто уверен, что этот Вездеход что-то знает о заговоре, которые плетут наши светила науки во главе с профессором Корбутом. Не случайно этому генетику так хочется заполучить карлика. Мы специально позволили профессору объявить Вездехода в розыск. Я должен представить товарищу Москвину веские и неопровержимые доказательства вины Корбута. Матвей… Мой сын тоже что-то узнал, и поэтому его убрали. История движется по спирали, Яков. Дело врачей опять набирает обороты.

– Мне потребуются определенные полномочия и три наших лучших диверсанта.

– Вы получите самые широкие полномочия. А диверсанты… Пусть их будет пять. Возглавит группу мой племянник Игорь Блюмкин. Молодой, но очень энергичный офицер, бесконечно преданный партии. Кстати, он в дальнейшем и займет должность Матвея.

Берзин кивнул. Вот и узнал имя своего нового начальника. А еще понял, что и ему Субботин не очень-то доверяет. Впрочем, дело могло быть и в другом – Блюмкин, прежде чем занять высокий пост, должен был сдать экзамен на профпригодность.

– Я понял.

– Отлично. Леночка сейчас отпечатает распоряжение и вы, товарищ Берзин, можете приступать к выполнению задания.

– Слушаюсь.

Комсомолка Лена выдернула лист из машинки, поднесла его шефу и вложила в дергающиеся пальцы шариковую ручку. Субботин поставил подпись.

– Проклятая болезнь, – вздохнул он. – Я черпаю силы в истории нашей партии и вождя мирового пролетариата, товарища Ленина, которого не сломил телесный недуг! Ильич продолжает служить нам, старым партийцам, примером силы духа. Не случайно товарищ Москвин намерен перенести тело вождя в метро. Наша молодежь… Кстати, товарищ Берзин, именно эта девушка поведет траурный метропаровоз.

Яков кивнул Елене, которая при последних словах Субботина гордо вскинула голову.

Думал же Берзин о другом. О том, что красавице Лене надо бы рожать детей, а не водить паровозы, перевозящие по метро пыльные мумии.

Глава 17

Черное место

Странный туннель… Ни рельсов, ни шпал, ни остатков коммуникаций на стенах, ни даже намека на то, что они здесь были. А самым странным было то, что Носов не помнил, как здесь оказался. Он похоронил Тимофея, продолжил свое путешествие к станции «Улица Подбельского» и… На этом месте воспоминания обрывались.

Внимание Вездехода привлек странный блеск щебенки, устилавшей пол туннеля. Луч света фонарика отражался от чего-то, покрывавшего камни. Карлик присел на корточки, коснулся пальцем поверхности камня. На перчатке осталась прозрачная слизь. Вскоре, поводив конусом света по сторонам, Носов убедился в том, что эта же субстанция покрывала и пол, и стены, и свод туннеля.

Какой-то микроорганизм, прижившийся во мраке? Или… Вездеход вспомнил легенду о Великом Черве. Существо диаметром с туннель метро, обитающее в самых потаенных его уголках, по мнению знатоков подземного фольклора могло быть не просто мутировавшим червем, а даже божеством, управляющим тем, что происходит в метро.

Что, если здесь побывал и, судя по тому, что слизь не успела еще подсохнуть, побывал совсем недавно, сам Великий Червь?

Вездеход встал, отряхнул перчатку. И что дальше?

В следующую секунду стало понятно, что решать то, что будет дальше, будет вовсе не карлик. Захрустела щебенка. А потом… Вздрогнул сам туннель. Землетрясение?! Когда Вездеход поднимал фонарик, чтобы направить его в темноту, рука его дрожала. Луч света должен был раствориться во мраке, но вместо этого уперся в гигантскую серо-черную колышущуюся массу, покрытую короткими иглами.

Теперь Вездеход понял, что такое «диаметром с туннель». Великий Червь полностью, от пола до потолка, от одной стены до другой заполнял коридор. Ничего похожего на глаза у гигантского монстра не было. Зато в гуще иголок просматривалось углубление параболической формы, в центре которого размещалась узкая горизонтальная полоска рта, похожая на рану-разрез с черными, блестящими от слюны краями.

Карлик попятился. Червь приближался, не сбавляя скорости, словно демонстрируя свою уверенность в том, что маленькому человеку никуда от него не деться.

Рот чудовища раздвинулся. Вездеход развернулся и бросился бежать, но у Великого Червя были свои планы. По барабанным перепонкам ударила волна звука – хозяин туннеля выл. Так громко, что карлику пришлось закрыть уши. Туннель завибрировал. По его своду поползли трещины, посыпалась бетонная пыль, а затем стали вываливаться и целые фрагменты потолка. Великий Червь разрушал туннель ультразвуком! Всего через несколько секунд бетонные глыбы завалили проход, отрезав Носову путь. Он повернулся к Червю лицом, вскинул автомат, но выстрелить не успел. Черная дыра рта втянула человека, как мощный пылесос всасывает пылинку. Когда нижняя половина тела оказалась внутри Червя, карлик закричал от боли – желудочный сок монстра уже начал переваривать его ноги.

Вездеход продолжал вопить и после того, как проснулся. Не меньше минуты ему понадобилось на то, чтобы сообразить: он не в желудке Великого Червя, а в руинах многоэтажки, которые сам и выбрал, чтобы спрятаться от выжигающей все живое дневной радиации.

Перед рассветом карлик очень спешил найти укрытие, но ничего походящего не попадалось. Оставалось заныкаться в дыре, образованной поросшими мхом бетонными плитами.

Убежище оказалось настолько маленьким, что пришлось скрючиться, согнувшись в три погибели.

Весь день Вездеход размышлял о предстоящем походе в Берилаг, оценивая свои возможности. Русаков мог оказаться прав: красных не заинтересует вариант с выкупом пленника. Тогда вместо одного Носова у них появится два. Таким образом, встреча с Тимофеем была подарком судьбы – проникнуть в концлагерь через шахту было в этой ситуации предпочтительнее.

Потом Вездеход уснул – в самой неудобной, какую можно было вообразить, позе. Неудивительно, что карлику приснился кошмар – ноги затекли, а «калаш» врезался в спину острыми гранями.

Убедившись, что наступила ночь, Вездеход выбрался из руин и принялся делать упражнения, чтобы вернуть конечностям подвижность. Он стискивал зубы, чтобы не закричать – правую, больше всего занемевшую ногу, пронзили тысячи игл.

Наконец все пришло в норму. Карлик продолжил путь к своей цели.

Судя по тому, что никто из ночных хищников не интересовался скромной персоной Носова, лимит своих приключений он на сегодня исчерпал.

Пару раз невдалеке выли собаки да на желтом фоне лунного диска мелькнул черный силуэт птеродактиля, высматривающего добычу.

Через час с небольшим стало ясно, что он добрался до места. Станция «Улица Подбельского» возвестила об этом горой трупов, сложенных штабелями. Свет фонарика выхватил из темноты не меньше двух десятков мертвецов, облаченных в серые робы. Чуть дальше были разбросаны черепа и кости узников Берилага, принадлежавших к другой партии, которые вынесли на поверхность раньше – над ними уже успели поработать хищники. По мере приближения к наземному вестибюлю трупы в разных стадиях разложения валялись тут и там уже в полном беспорядке.

Вездеход, стараясь не смотреть на жуткие свидетельства преступлений метрокоммунистов, принялся искать люк в шахту.

Сделать это оказалось не так уж и просто. Поиск какой-то шестерни среди груд металлического лома, битого кирпича и человеческих останков был еще той задачкой.

От этого увлекательного занятия карлика оторвал какой-то шум. Невнятный, похожий на… Шаркающие шаги. Вездеход выключил фонарик, присел и осмотрелся. Он не успел определить источник звука, шаги затихли, тем не менее карлика не покидало ощущение, что у вестибюля он не один.

Выждав несколько минут, Вездеход уже собирался продолжить поиски, как вдруг темноту прорезала вспышка. Что-то похожее на молнию, но беззвучное.

Снова шаркающие, неспешные шаги. А еще – невнятный гомон. И опять – вспышка!

Карлик упал и ползком добрался до ближайшего укрытия. Это был труп одного из узников Берилага. Из серой, уже истлевшей робы высовывались белые кости ног и рук, череп откатился в сторону.

Вездеход тихо выругался. Поднял голову, чтобы поискать что-нибудь более подходящее, чем труп, однако вынужден был уткнуться банкой противогаза в серую одежду мертвеца.

Снова шаги. Бормотание. И целая череда вспышек…

Что там говорил Тимофей об этом месте? Черное? А еще он что-то здесь видел, а рассказать об этом не успел.

Следующую попытку поднять голову карлик предпринял минут через пять, когда вспышки прекратились. От того, что увидел, похолодело сердце. Всего в десятке метров над землей парил череп. Белый череп с черными провалами глазниц и темной дырой на месте рта!

Вездеход был реалистом. Не верил ни в чудеса, ни в призраков. Он скитался по метро достаточно долго и видел многое. При этом все иррациональное находило вполне рациональные объяснения. Видения вызывались каким-нибудь подземным газом, голоса мертвых на поверку были просто шумом в вентиляционных шахтах, а призраки, разгуливавшие в заброшенных туннелях, являлись порождением неуемной фантазии любителей всяческих баек или следствием употребления наркоты.

Карлик, как и многие другие жители метро, любил слушать легенды, сидя у костра и попивая чаек. Испытывал удовольствие от того, что круг теплого света надежно защищает его от подступающего со всех сторон мрака, грибной чай согревает, а «калаш», лежащий рядом, готов дать свинцовый ответ всем, кто осмелиться напасть из темноты. Повествования о призраках тогда будоражили ум, заставляли холодеть позвоночник, но были просто-напросто одним из доступных видов развлечений.

Сейчас ситуация была иной. Трупы безвинных людей, сошедших с конвейера смерти Берилага. Их беспокойные, жаждущие отмщения души… И никакого костра, никакого чая и компании друзей. Он здесь один.

Что, если именно в этом месте, которое Тимофей назвал черным, грань между рациональным и сверхъестественным смазалась, истончилась до такой степени, что… Череп мог парить в воздухе?

Да нет же! Не могло этого быть! Он мог уснуть или… Что «или», Коля? Не надейся на то, что ты спишь. Ты бодрствуешь, бродяга, и видел летающий череп собственными глазами! А еще и эти вспышки… Если это отсветы молний, то молний адских. Беззвучных. Стоп. Шаги. Пусть себе череп и летает, но кто-то ведь ходил!

Вездеход вновь поднял голову и тут же об этом пожалел. Теперь во мраке плавали несколько черепов!

Ну все! Карлик перекатился в позицию для стрельбы, снял автомат. Сейчас он даст очередь и если пули не смогут разнести черепа вдребезги, тогда он попал. Влип.

Вездеход прицелился в череп, который был к нему ближе. Уже собирался нажать на курок, но новая вспышка выхватила из мрака то, чего он не заметил раньше. Черепа вовсе не плавали в воздухе. У них были руки, ноги и тела. Просто костюмы химзащиты были не привычно серыми, а черными. Что касается черепов, то он принял за них противогазы, резина которых была белой, а окуляры и точка крепления гофрированного шланга придавали сходство с черепами.

Снова бормотание. Слов Вездеход не разобрал, зато рассмотрел еще кое-что. В руках одного из незнакомцев был фотоаппарат. Вспышки не имели никакого отношения ни к аду, ни к раю – таинственные люди в черном просто фотографировали трупы.

Вездеход успокоился. Никаких призраков. Люди. Плохие или хорошие, но люди. Фотографируют? На здоровье! Пусть делают свои дела и убираются на все четыре стороны, позволив ему наконец-то заняться своим делом.

Карлик оставил оружие в покое и постарался ничем не выдавать свое присутствие.

Интересно, кем могут быть сталкеры-фотографы в противогазах из белой резины? Зачем им кладбище Берилага, а уж тем более снимки тел?

Невидимые Наблюдатели! Если все-таки признать существование тайного правительства России, дергающего за ниточки все, что происходит в метро и на поверхности, то эти люди могли быть его посланниками, некоей комиссией, документировавшей преступления коммунистов, чтобы в нужный момент предъявить Москвину и его банде неопровержимые доказательства геноцида…

Как назывался судебный процесс против нацистов? Нюрнбергский. По названию города в Германии. Возможно, Наблюдатели собираются провернуть в будущем что-то подобное.

От размышлений о большой политике Вездехода оторвало гудение двигателя. Незнакомцы ушли. Очевидно, прибыли сюда не на своих двоих. В глубине руин вспыхнули фары, с минуту был слышен удаляющийся шум, потом наступила тишина. Наблюдатели уехали.

Носов встал. Итак, люк. Дожидаться процесса над создателями образцового исправительно-трудового лагеря он не станет. Может, у тайного правительства и полно времени, а у него и Гриши его нет.

С полчаса Вездеход бродил вокруг вестибюля, мысленно разделив площадь поисков на квадраты. Системный подход к задаче дал результаты. Шестерню, о которой говорил Тимофей, удалось отыскать. Но ее размеры… Карлик не ожидал, что диаметр чугунной детали будет целых полметра. На какой технике была установлена деталь и кто ее сюда приволок, оставалось загадкой.

Носов вооружился какой-то железякой, чтобы использовать ее в качестве рычага. Попотеть пришлось основательно в прямом и переносном смысле, наконец шестерню удалось отодвинуть настолько, что стала видна квадратная, с косыми насечками ржавая крышка люка. Молодчина, Тимофей. Правда, мог бы замаскировать свой потайной ход чем-нибудь полегче…

И вот люк удалось освободить полностью. Его размеры были небольшими, рассчитанными на комплекцию человека среднего роста. Для карлика – полный простор.

Вездеход, мысленно пожелав себе удачи, поднял крышку и включил фонарик.

Луч света уперся в лохмотья паутины. Вниз уходили ржавые, обросшие толстым слоем пыли скобы.

Носов решил пробираться на станцию налегке, оставив все, что может помешать, на поверхности. Снял защитный комбинезон, сменил противогаз на бейсболку, достал из рюкзака связку иголок и аккуратно воткнул две в рукав куртки.

Если придется вступить в схватку, иглами в ближнем бою можно воспользоваться и без трубки. Действовать нужно бесшумно, поэтому ножа, спицы, спрятанной в козырьке, и пары игл вполне хватит, если он, конечно, не собирается затевать на станции полномасштабной баталии. А что же тогда он затеет? Точного плана не было. Для начала попытается найти Гришу и выбраться с ним через шахту. Если не выйдет, придется вступить в контакт с завербованным Сопротивлением офицером. Подкупить. Запугать. Если и это дело не выгорит, останется надеяться на план «Б», которого пока вообще не существовало.

Автомат и рюкзак были завернуты в комбинезон. После того как рулон был придавлен камнем, Носов опустил вниз ноги, поставив их на первую скобу, затем на вторую.

Прежде чем продолжить спуск, на всякий случай задвинул крышку – о наличии прохода в концлагерь не стоило знать всему миру.

Колодец уходил под землю на глубину не меньше восьми метров. И вот ноги карлика коснулись пола, он включил фонарик. Шахта выходила в небольшое техническое помещение. Стальная дверь, очевидно, ведущая на станцию, была заварена с той стороны – об этом говорили небрежные и давние следы расплавленного металла, просочившегося в щели. Зато была еще одна лазейка – прямоугольное отверстие, забранное кованой решеткой. Вездеход выключил фонарик, опустился на колени и заглянул через ограду. В ноздри сразу ударил запах прогорклой пищи. Потом в тусклом свете Носов увидел светло-серый гранит пола, пересеченного полосами из черного и красного мрамора.

Карлик принялся ощупывать края решетки. Оказалось, что к проему она крепилась простыми и к тому же основательно проржавевшими стопорами, справиться с которыми можно было простым ножом.

Убедившись, что на станции тихо и поблизости никого нет, Носов пустил в ход нож и всего через несколько минут уже аккуратно отодвинул решетку и высунул голову в станционный зал.

Клетки, клетки, клетки… Лампы-груши, горевшие в половину накала.

Вездеход выбрался из шахты целиком и вернул решетку на место. Узники спали. Охранников поблизости не было – скорее всего, они кучковались в торце станционного зала, там, где свет был ярче.

Носов наугад выбрал одну из клеток и подкрался к ней. Клетка была большой, но обитал в ней всего один узник. Парень лет двадцати, свернувшись калачиком и подложив под щеку ладони, спал в углу клетки.

– Эй, – позвал Вездеход. – Просыпайся!

Просьбу пришлось повторить несколько раз, прежде чем узник пошевелился и открыл глаза.

– Гриша?! – Парень сел и уставился на карлика расширенными от удивления глазами. – Ты… Почему так одет?

– Тихо. Не Гриша я. Брат-близнец.

– Ага. Близнец. Понимаю.

– Молодец. Быстро вкуриваешь. Где мне найти брата?

– Найти. Ага. Я покажу. – Узник встал, приблизился к решетке и жестом поманил Носова. – Найти Гришу. Раз плюнуть. Сейчас. Я тебе расскажу.

Вездеход сделал шаг навстречу парню, а тот вдруг просунул руки через прутья и впился пальцами карлику в плечи.

– Тревога!!! Диверсант!!! Охрана, сюда!!!

Капризная подружка фортуна, долгое время бывшая верной спутницей Вездехода, на этот раз изменила ему. Носову довелось встретиться с тем самым парнем, которого накануне до смерти запугал ЧК.

Карлик попытался вывернуться, но предатель держал его крепко. Тогда Вездеход прекратил сопротивляться, вытащил из рукава иглу и воткнул ее в руку узника. Пальцы того разжались. Носов отпрыгнул от клетки, собирался осмотреться, чтобы найти укрытие, но тут ему в подбородок врезался чей-то сапог. Карлик рухнул на спину. Новый удар расплющил Вездеходу губы. Рот наполнился горячей, соленой кровью.

– Попался, сука! Вот крысеныш!

– Вишь, как извивается, гад! Наручники на него! Ай…

– Что с тобой?

Только Вездеход, успевший пустить в ход свою вторую и последнюю иглу, знал ответ на этот вопрос.

Глава 18

Дефибрилляция

Форму гауптштурмфюрера СС Чеслав раздобыл в Четвертом рейхе. Там любили стряпать подобные сувенирчики. Точную копию Железного Креста первой степени тоже сварганили где-то на «Чеховской».

Само собой, никто из фашистов и понятия не имел, кому предназначаются форма и регалии, все делалось через третьих лиц. Никто не должен был знать, что ортодоксальный коммунист Чеслав Корбут иногда любит делаться похожим на знаменитого доктора Менгеле, портрет которого всегда хранил в ящике письменного стола.

Сам ЧК оправдывал свои фетишистские игры тем, что преклоняется не перед эсэсовцем, а перед собратом по профессии – доктором, хирургом, смелым экспериментатором, несправедливо обвиненном во всех смертных грехах. Почему все забыли о том, что тот, кого назвали Ангелом Смерти, попал в Аушвиц потому, что не мог вернуться на фронт из-за ранения, а свой Крест получил не за эксперименты над людьми, а за спасение этих самых людей из горящего танка в бою под Смоленском?

История – несправедливая сварливая тетка, которая без разбору навешивает ярлыки на незаурядных личностей, делая из гениев злодеев, а из величайших ученых гнусных садистов.

Чеслав застегнул верхнюю пуговицу кителя, посмотрел на себя в зеркало и решил, что оно слишком маленькое. Коменданту очень хотелось видеть себя в полный рост.

Вернувшись за стол, Корбут принялся перечитывать биографию своего кумира, уже испещренную пометками, сделанными красным карандашом.

ЧК в который раз поражался тому, насколько схожи его идеи с желаниями и устремлениями Йозефа Менгеле. Тот тоже интересовался физиологическими аномалиями и испытывая особую нежность к карликам.

– Овиц[12], – произнес Чеслав вслух. – Их фамилия была Овиц…

У него был свой карлик и даже парочка цыган. А карлики-близнецы, это… Комендант даже причмокнул от удовольствия. Хрустальная мечта. Гриша и его братец Вездеход стали бы идеальным материалом для эксперимента. У Менгеле ничего не вышло из-за того, что сшитые им близнецы умерли из-за заражения крови. Но сейчас ведь не сороковые годы прошлого столетия, а две тысячи тридцать третий год. Медицина шагнула далеко вперед. Может быть, он, Чеслав Корбут, и станет тем, кому удастся создать сиамских близнецов из двух отдельных особей? Что с того, что этот опыт не носит прикладного характера и в отличие от экспериментов отца не нацелен на удовлетворение ближайших нужд компартии?

Наука не знает границ, не имеет партийной принадлежности. Она не подвластна разным там полуграмотным Москвиным. Ее истинные адепты – пытливые умы, обгоняющее свое время, смелой рукой срывающие полог тайны с будущего!

Чеслав вскочил со стула, подошел к отдельному столу, отбросил белую салфетку и принялся перебирать свой хирургический инструментарий. Подражая Менгеле, он насвистывал какой-то опереточный мотив.

Сегодня будет принесена жертва идолу. Сегодня операционный стол превратится в алтарь, на котором… Кого он принесет в жертву науке?

Чеслав положил скальпель на стол. Черт! Что за шум? Они когда-нибудь успокоятся? Они когда-нибудь сделают что-то путное без его участия?!

ЧК бросился к двери, но тут в нее постучали.

– Входите! – рявкнул Корбут.

Появившийся на пороге Боханов собирался поразить новостью коменданта, но, опешив от его наряда, застыл с разинутым ртом.

Чеслав нисколечко не смутился.

– Что замер? Ухожу я от вас в Рейх! Надоели вы мне до чертиков!

– Как уходите? Почему в Рейх?

– Шуток не понимаешь? Чего у вас там?

– Вы не поверите, товарищ Корбут. Только что охраной задержан… Карлик. Вездеход.

– Не понял, – настал черед удивляться ЧК. – Хочешь меня разыграть? Как вы могли его задержать? Как, мать твою, он сюда проник?

– Не знаю, – пожал плечами Дмитрий. – Это предстоит выяснить. Но факт остается фактом: брат-близнец Григория Носова пойман на территории Берилага.

– Ты ничего не путаешь? Может, это Гришка? И он хотел сбежать!

– Никак нет. Я проверил. Григорий Носов в своей клетке!

– О господи! – Чеслав поднял глаза к потолку. – Неужели ты услышал мои молитвы? Ко мне его! Быстро!

– Есть!

ЧК так и остался стоять у распахнутой двери своего кабинета, наблюдая за тем, как два рослых ВОХРовца тащат диверсанта по проходу между клеток. Ноги Николая, все еще не пришедшего в чувство, волочились по полу. Голова свесилась на грудь, а руки болтались как плети.

Чеслав наконец-то пришел в себя от изумления и улыбнулся.

Пропустив охранников в свой кабинет, он выдвинул на середину помещения деревянное кресло с высокой спинкой и подлокотниками, на которых крепились кожаные ремни со стальными застежками.

– Раздеть! Сажайте его величество на этот трон. Пеленайте, да покрепче.

Помощникам Чеслава пришлось повозиться с ногами Вездехода, которые не доставали до ремней. Когда ремни заменили обычными веревками, комендант, обычно бывший образцом хладнокровия, не удержался и сладострастно потер руки.

– Свободны! Передайте Боханову мой приказ – всей охране по сто грамм «наркомовских»! Заслужили…

ЧК обошел вокруг стула походкой тигра, завалившего антилопу и теперь выбирающего, с какого бока отхватить от добычи кусок мяса. Вездеход по-прежнему был без сознания и подал признаки жизни лишь после того, как комендант несколько раз хлопнул его ладонью по щекам.

– Давай-давай. Не дрыхнуть же ты сюда пришел, в конце концов.

Носов открыл глаза. Попытался встать.

– Не трепыхайся, малыш. В Берилаге знают, как обращаться с такими, как ты. Ну, с чего начнем? Чай, кофе, а может быть, коньяк?

– А тебе идет форма эсэсовца, – улыбнулся Вездеход распухшими губами. – Сидит как влитая.

– Мое кресло тоже словно создано для тебя: сидишь как влитой. Может, хватит обмениваться комплиментами?

– Согласен. Хватит. – Карлик взглядом отыскал свою одежду и думал о том, как добраться до бейсболки с иглой. – Меня избили, не позволив сказать и слова.

– Что делать, что делать, – вздохнул Корбут. – Объект режимный и посторонних здесь не любят. Ты еще легко отделался.

– Я пришел сюда с мирными намерениями. Хотел помочь брату.

– А-а, Грише. Вы с ним поразительно похожи. Надеюсь, ты не такой строптивый, как братец. Итак, чем ты хотел ему помочь, Вездеход?

– Освободить. Выкупить. Думал договориться с тобой. Разве Григорий чем-то провинился перед Красной Линией? Разве совершил какой-то проступок? Думал, что ты поймешь. Пойдешь навстречу. А то, что пробрался в Берилаг тайком… Извини. Никто бы меня сюда не впустил. Пришлось…

– Тебе? Навстречу?! – Корбут отвесил карлику оплеуху. – Коменданта образцового исправительного концлагеря имени товарища Берия называть на «вы»! Обращаться «товарищ Корбут», урод!

– Вижу, товарищ Корбут, договориться мы не сможем…

– Почему? Договоримся. Ты расскажешь, через какую дыру пролез сюда, а я оставлю твою шкуру в сохранности и помещу в клетку. Не могу обещать, что по соседству с Гришей…

– Пошел ты…

Чеслав понимающе кивнул. Подошел к столу с инструментами, засвистел свою оперетку и, резко развернувшись, воткнул скальпель в ладонь Вездехода так, что пригвоздил ее к деревянному подлокотнику кресла.

Вездеход не издал ни звука, но побледнел и прикусил губу.

– Это для того, чтобы ты понял, в каком русле пойдет наша беседа. Итак, как ты попал в Берилаг?

– А как сюда можно попасть? По метро. Через блокпост.

– А тебе не жаль парней, которые сегодня там дежурили? Я ведь прикажу их расстрелять.

– Сами виноваты. Нечего ворон ловить.

– Ага. Так у тебя нет жалости к невинным людям. Ну и я не стану тебя жалеть. – Чеслав развернул стул Вездехода так, чтобы тот видел стол с набором инструментов. – С чего начнем, малыш? Могу предложить иглы под ногти или…

Носов не знал, как поступить в этой ситуации, хозяином которой был Чеслав Корбут. Ему нечего предложить садисту. Русаков был тысячу раз прав, когда говорил, что взятка ЧК не заинтересует. Оставалось только одно – молчать. Дожидаться, пока Корбут вдоволь наиграется и отправит его в клетку. Дальше будет видно…

Николай не подозревал о том, что комендант тоже раздумывает. Он ведь сам был инициатором того, чтобы сделать из карлика вербовщика. А теперь собирался прибегнуть к пыткам и испортить то, что могло еще послужить.

Чеслав пытался убедить себя в том, что пытать диверсанта необходимо для того, чтобы узнать, как он проник в Берилаг, в том, что это его долг как коменданта. Священный долг…

ЧК не мог признаться даже самому себе в том, что тема использования Вездехода для вербовки человеческого материала, в котором так остро нуждается группа ученых, работающих над проектом «ГМЧ», и необходимость выявить слабые места в системе охраны Берилага волнуют его куда меньше, чем просто желание кого-то помучить.

Возможно, на окончательное решение ЧК повлияла черная форма, в которую он вырядился. Так или иначе, но Чеслав снял с полки паяльную лампу и принялся работать ее поршнем.

Карлик наблюдал за действиями ЧК, понимая, что его ждет. Единственное, что сейчас он может противопоставить Корбуту – свое молчание. Он должен собрать в кулак всю волю и молчать. Не издать ни звука, какими бы тяжкими не были пытки. Слабое место всех садистов – желание слышать вопли своих жертв. Если он не закричит, Чеслав может растеряться и…

В любом случае ничего хорошего его не ждет.

ЧК закончил с насосом, поднес к насадке лампы спичку и тщательно отрегулировал толщину синего язычка пламени, сделав его тонким как игла.

– Начнем? Молчание – знак согласия.

Корбут поднес лампу к груди карлика. Огненная игла впилась в кожу. Пальцы Носова впились в деревянные подлокотники, на бледном лбу проступили капли пота.

Чеслав нахмурился, передвинул лампу. Реакция Носова была совсем не такой, как ожидал мучитель – Николай просто закрыл глаза.

Сначала он осознанно пытался противостоять боли, пытаясь представить, что его жалят пчелы или кусают комары. Но с каждой новой секундой все больше выпадал из реальности, утрачивая с ней связь.

Пытка была столь болезненной, что Вездеход перестал понимать, что с ним происходит. Он уже думал, что сам стал жертвой отравленных игл, яд которых парализует.

Они втыкались к нему в грудь одна за другой. Паралич лишил его подвижности, но не повлиял на остроту ощущений. Новые уколы вонзавшихся в кожу игл были болезненнее предыдущих. Голос, требовавший в чем-то признаться, сначала был таким громким, что бил кувалдой по барабанным перепонкам, но постепенно отдалялся и затихал, пока не стих совсем. Из всех звуков, которые теперь слышал Вездеход, остался свист ветра над океаном.

Океаном боли. Его ледяные волны накрывали Вездехода с головой. Он выныривал на поверхность, хватал ртом воздух, и все-таки с каждым разом погружался все глубже. До тех пор, пока уже не смог выбраться из вязкой глубины. Боль ушла…

Чеслав не сразу понял, что тело пленника уже не реагирует на пытку. Продолжал водить огненной указкой по груди Вездехода до тех пор, пока запястье не стало ломить от тяжести лампы.

– А ты крепкий орешек, – буркнул ЧК, ставя лампу на полку. – Будем пробовать что-то еще…

На самом деле Корбут уже понял, что ничего не добьется от Вездехода, и только делал вид, что собирается использовать новый инструмент пытки. Хотел вызывать охрану, велеть привести Носова в чувство, заковать его в кандалы и бросить в клетку. Пусть папаша-профессор вербует несговорчивого недомерка сам.

И вдруг комендант насторожился. Понял – с диверсантом что-то не так. Коснулся пальцем шеи карлика.

– Проклятье!

Пульса не было! ЧК принялся трясти Вездехода, хлестать его по щекам. Никакой реакции! Вот тебе и крепкий орешек.

Корбут метался по кабинету, останавливался у кресла, чтобы вновь и вновь попытаться нащупать пульс. Ничего. Абсолютно. Вездеход умер или… Был еще шанс.

Чеслав вспомнил о переносном дефибрилляторе, который ему как-то презентовал отец. ЧК собирался использовать его как одно из орудий пыток, но сейчас наступил тот момент, когда прибор можно было пустить по прямому назначению.

Корбут снял дефибриллятор с полки, поставил на стол, щелкнул тумблером и перевел регулятор напряжения на семь тысяч вольт.

Ткнул электродами карлику в грудь. Тело Вездехода дернулось и тут же обмякло. Новая попытка запустить сердце. Тот же результат.

Как такое могло случиться?! Он, врач, не смог вовремя остановиться и перегнул палку. Ради собственного удовольствия прикончил человека, которого Красная Линия объявила в розыск!

Когда ЧК срывал с себя мундир гауптштурмфюрера, пуговицы летели во все стороны. Переодевшись в свой обычный наряд, он немного успокоился. Единственным, что можно сделать в такой сложной ситуации – пойти по стопам отца и просто скрыть смерть карлика. Пусть ищут. Вездеход – бродяга. Мог сдохнуть где угодно. Кто вообще сказал, что недомерок появлялся в Берилаге? Охрана… Чеслав вдруг улыбнулся. Ему в голову пришла блестящая мысль. Он снял трубку телефона.

– Боханова ко мне! Срочно!

Когда вошел Дмитрий, ЧК полностью овладел собой. Сидя за столом, курил и перелистывал книгу с биографией Менгеле.

– Сейчас завернешь этот кусок говна вместе со шмотками в брезент и выбросишь с моей станции.

– Как?

– Кверху каком. Карлик помер. Невелика потеря. Пусть мутанты сожрут его труп. И еще. Охране скажешь, что при попытке побега был задержан Гришка Носов, их трудно различить, а никакого Вездехода здесь и в помине не было. Ясно?

– Так точно, товарищ Корбут.

– Кто поднял тревогу?

– Заключенный, которого вы вчера допрашивали. Я хотел ходатайствовать о поощрении и смягчении режима…

– Ну-ну. Смягчение. Он поможет тебе вынести труп на поверхность, там его и поощришь. – Чеслав провел ребром ладони себе по горлу. – Ни одна живая душа, кроме тебя и меня, не должна знать, что здесь был Вездеход.

– Понял. Разрешите выполнять?

– Действуй!

Через двадцать минут Боханов и арестант с брезентовым, переброшенным через плечо кулем, вышли на поверхность. Дмитрий – в полной экипировке, а его спутник даже без респиратора.

Над Москвой занимался рассвет. Солнечный диск, почему-то кроваво-красный, величественно поднимался в прощелине между двумя разрушенными многоэтажками. Осмелевший ветер носил пыль, щедро посыпая ею разбросанные повсюду тела.

По знаку Боханова носильщик бросил свой груз в пятидесяти метрах от наземного вестибюля «Улицы Подбельского». Когда он повернулся, чтобы возвратиться на станцию, то увидел, что Боханов целится в него из пистолета.

Выстрел прозвучал негромко и тут же растворился в звуках, сопровождающих наступление утра в Мертвом Городе. Узник рухнул на брезентовый сверток.

Вернувшись на станцию, Боханов не сразу пошел к коменданту с докладом о проделанной работе. Не снимая комбинезон, он направился к кабинету Берзина, открыл его ключом, врученным Яковом, стащил противогаз и снял трубку телефона прямой связи с «Дзержинской».

– Товарищ Берзин? Боханов докладывает. Вездеход был в Берилаге. Да, был. Умер под пытками. Труп по приказу коменданта вынесен мною на поверхность. Так точно. Жду.

Пока заинтересованные лица переваривали информацию и решали, как ею распорядиться, день на поверхности окончательно вступил в свои права.

Стая безшерстных собак, состоявшая из двух десятков особей, двигалась привычным маршрутом. Вожак, которого можно было отличить по размеру, вел сородичей к кладбищу Берилага. Он знал, что в этом месте всегда найдется, чем поживиться. И не ошибся.

Сначала клыки пса сомкнулись на брезентовом свертке. Вожак замотал головой, пытаясь его разорвать, но затем переключился на более доступную добычу – еще теплый труп узника в серой берилаговской робе.

Остальные собаки последовали примеру лидера и принялись отрывать от тела куски мяса. Ни один из псов не заметил, как брезентовый куль пошевелился и из него высунулась испачканная кровью ладонь, пальцы которой вцепились в край брезента.

Когда Вездеход сел и рывком сбросил с себя брезентовый саван, напуганные псы бросились в разные стороны, однако уже через минуту они вернулись и окружили ожившего мертвеца. Вожак выступил вперед, склонил голову набок, рассматривая человечка, и угрожающее зарычал.

Часть третья

Наблюдатели

Глава 19

Хайль, Добровольский!

На блокпосту станции «Тверская» царил образцовый, свойственный, пожалуй, только Четвертому рейху порядок. Трое часовых, одетых в камуфляжную форму и черные береты с трехконечной свастикой, не играли в карты, не дремали и не болтали. Один сидел возле пулемета, ствол которого был направлен в темноту туннеля и выключенного прожектора, двое других, вооруженные автоматами, прохаживались у полосатого шлагбаума, преграждавшего проезд между рядами бетонных блоков.

На рельсах поблескивала цепь. Один ее конец был закреплен скобой на стене, а второй, судя по всему, крепился к ошейнику собаки, помогавшей часовым нести нелегкую службу.

Вид бойцов Четвертого рейха говорил о том, что все у них находится под контролем и любые неожиданности исключены, но высокий человек в черной одежде появился в нескольких метрах от блокпоста так неожиданно, что застал фашистских чудо-богатырей врасплох. Он словно соткался из туннельного мрака и приветствовал опешивших часовых небрежным взмахом руки, даже отдаленно не напоминавшим принятое здесь римское приветствие.

– Стоять! – запоздало рявкнул часовой, первым обретший способность говорить. – Руки вверх! Буду стрелять!

– Ну-ну. Так уж и будешь, – улыбнулся Макс Добровольский. – А как насчет проверить документы?

– Документы!

Часовым, привыкшим к беспрекословному подчинению, явно не нравилось, что ситуацией управляет незнакомец, и все же им пришлось смириться, и не просто смириться. Когда человек в черном, расстегнув свою сумку, подал пропуск, часовые вытянулись в струнку и расступились – он имел самый высокий приоритет и допуск к руководителям Четвертого рейха, включая гауляйтеров станций и даже самого фюрера.

Непонятно было другое – почему человек с таким пропуском путешествовал пешком и в одиночку.

Часовые обменялись взглядами и один последовал за незнакомцем на приличном расстоянии. Макс обернулся, покачал головой.

– Сопровождение мне не требуется. Продолжайте выполнять свои обязанности.

Он ловко поднялся по приставной лестнице и уверенной, пружинистой походкой направился вглубь станционного зала, игнорируя удивленно-неприязненные взгляды офицеров и солдат рейха – разгуливать по фашистскому «треугольнику» без формы было не принято.

Добровольский ненадолго задержался, чтобы понаблюдать за тем, как надпись «Тверская» на путевой стене заменяли растяжкой с надписью «Россия – для русских!», выполненной красной краской на черном полотне с двумя значками по бокам – трехконечной свастикой и черным человечком, перечеркнутым красной чертой.

Такие значки были здесь повсюду – их клеили на любую свободную поверхность.

Развешанные повсюду громкоговорители транслировали очередную речь фюрера.

– Для нас ядерный апокалипсис был не трагедией, – доносилось из динамиков. – Он стал способом отбора между слабыми, неспособными к жизни расами и истинно русскими людьми! Тринадцать лет, прошедшие с момента глобальных изменений, показали…

По мере того как человек в черном углублялся в коридоры, образованные построенными на станции дополнительными помещениями, молчаливых, похожих на каменные изваяния часовых становилось все больше, а пропуск приходилось предъявлять все чаще.

На последнем посту, где дежурили уже не солдаты, а офицеры, гостю пришлось подвергнуться тщательному обыску и оставить оружие, включая любимый японский меч и сумку. Пока два фашиста досматривали Добровольского, трое других довольно бесцеремонно целились в него из автоматов. Похоже, что это процедуру он проходил не раз и воспринял действия часовых как само собой разумеющееся.

Макс двинулся вперед по узкому коридору, заканчивающемуся дверью без таблички и других опознавательных знаков. Толкнув ее, оказался в большом ярко освещенном помещении, вдоль стен которого стояли знамена воинских соединений вермахта времен Второй мировой и современные стяги метрофашистов. В торце длинного стола под большим портретом Адольфа Гитлера склонился над картой человек в сером, без знаков отличия кителе. Услышав шаги, он поднял голову.

– О, какие гости! Приветствую, Максим Сергеевич!

– И я рад вас видеть, Евгений Петрович. – Не дожидаясь приглашения, гость уселся на стул рядом с хозяином кабинета. – Снова планируем? Что на этот раз? Тактика, стратегия?

– И то, и другое…

Фюреру Четвертого рейха Евгению Петровичу было под шестьдесят. И выглядел он соответственно – посеребренные сединой виски, исчерченный морщинами лоб, уже расплывающиеся контуры лица. Впрочем, движения фашистского лидера были резкими и порывистыми, а холодные голубые глаза излучали энтузиазм и энергию.

Евгений Петрович смотрел на Максима Сергеевича в упор. А тот не опускал глаз. Пауза затягивалась. От встречи, начавшейся как свидание старых друзей, теперь за версту несло напряженностью и двусмысленностью.

– Четвертый рейх нуждается в реформах, которые я начну со смены высшего руководства, – наконец заговорил фюрер. – Слишком долго топчемся на месте, а статика претит любому государственному формированию, особенно такому, как мое.

– Согласен. Мы, например, не против того, чтобы вы аннексировали «Театральную». Независимость этой станции, по мнению моих коллег, нарушает сложившийся баланс сил. Сделайте «Кузнецкий Мост», ха-ха-ха, Крымским.

– Красные не останутся в стороне. Будут против. Категорически. Да и Конфедерация 1905 года нам тоже как кость в горле.

– А разве в этом есть что-то новое? Война между вашими гм… структурами прервалась в 1945-м, но это ведь не означает, что она закончилась. Не исключено, что на этот раз Рейх наконец вернет себе право зваться победоносным. Конфедерация? Рейху пора искать союзников и использовать их в своих интересах. Почему бы вам, Евгений Петрович, не взять во временные попутчики бандитов с «Третьяковской»? Они помогут в вашем крестовом походе против конфедератов.

– Да будет так! – Фюрер вскинул руку, но видя, что Максим Сергеевич не собирается салютовать, резко опустил ее. – Мы можем рассчитывать на вашу поддержку, товарищ Добровольский?

– Безусловно, Евгений Петрович, безусловно, – кивнул Макс. – Разумеется, в разумных пределах и не напрямую. Такова наша позиция, и она останется неизменной.

– Что значит «в разумных пределах»? – нахмурился фюрер. – Вам ведь известно, как остро Четвертый рейх нуждается в человеческих и материальных ресурсах.

– По поводу человеческих… Ну, объявите всеобщую мобилизацию. Смягчите свое отношение к неполноценным расам. Станьте терпимее. Недочеловеки могут стать вполне приличными солдатами. А по поводу материальных ресурсов… Вы доберетесь до них самостоятельно, а мы укажем вам направление.

Глаза фюрера заблестели. Он с нетерпением смотрел на Макса, который достал из нагрудного кармана вчетверо сложенный лист бумаги.

– Сатанисты с «Тимирязевской» имеют в своем распоряжении большое количество топлива. – Добровольский развернул лист, положил на стол и придвинул фюреру. – Это – схема расположения цистерн, добытая моим разведчиком. Пока люди Когтя просто торгуют с Ганзой, обменивая топливо на оружие, но, насколько мне известно, Содружество Станций Кольцевой Линии не устраивает такое положение вещей. Мои коллеги уверены в том, что уже в ближайшее время Ганза отправит на «Тимирязевскую» диверсионный отряд и укоротит сатанистам их крысиные хвосты. Думаю, что Рейху не стоит оставаться в стороне. Фашисты имеют такое же право на ресурсы, как и торговцы.

– Согласен! – Фюрер внимательно изучал схему. – Мы вмешаемся.

– Отлично. А еще какие планы? Все, что вы намерены делать, будет интересно моему руководству.

– Большие, Максим Сергеевич. Очень большие. Планирую ликвидировать бардак на станциях. Все эти казематы, клетки… Никакой системы! Займусь реконструкцией. Думаю оставить концентрационный лагерь только на «Пушкинской». К тому же станции моего «треугольника» собираюсь переименовать.

– Вот как? И какие идеи?

– Эта станция будет называться «Гитлеровской». «Чеховская» станет центром нашей идеологии и, соответственно, переименуется в «Геббельсовскую». Ну а коль скоро концентрационный лагерь разместится на «Пушкинской», планирую назвать ее в честь незабвенного рейхсфюрера СС. «Гиммлеровская»!

Евгений Петрович ждал от Макса одобрения, но вместо этого тот поморщился.

– Одни «г». И в итоге – полное «г», мой фюрер. Никакой фантазии. Слишком прямолинейно и грубо. Я, как вы знаете, человек творческий, поэтому осмелюсь предложить вам другие названия. Что, если эту станцию назвать в честь создателя «Происхождения видов»? «Дарвиновская». Красиво. И полностью отвечает вашим постулатам о чистоте расы. «Чеховская»… Почему бы нам не назвать ее в честь композитора Рихарда Вагнера? Будет очень поэтично. Ну и, наконец, «Пушкинская». Гитлер, как нам известно, недолюбливал основоположника веймарского классицизма, но мы-то с вами люди передовые, так пусть будет названа именем Фридриха Шиллера.

По лицу Евгения Петровича было видно, что о веймарском классицизме он имеет такое же представление, как об адронном коллайдере, однако фюрер улыбнулся.

– Блестяще, Максим Сергеевич. «Дарвиновская», «Вагнеровская», «Шиллеровская». Просто блестяще. Вы – прирожденный идеолог. Я хотел бы видеть вас в числе своих ближайших соратников. Пост гауляйтера гарантирую!

Евгений Петрович зажмурился, повторяя и смакуя предложенные Максом названия станций, поэтому не заметил взгляда Добровольского, наполненного презрением и ненавистью.

– С удовольствием бы. Но, как вы знаете, у меня уже есть работа. До встречи.

Макс встал. Кивнул Евгению Петровичу и направился к выходу. Прошел обратную обыску процедуру, получил оружие и вещи. На станции ничего не изменилось. Продолжал доноситься из громкоговорителя голос Евгения Петровича, вбивающего в головы своих штурмовиков азбучные истины человеконенавистничества, а громилы с бульдожьими подбородками продолжали одаривать Добровольского испепеляющими взглядами.

На блокпосту, через который Максим проходил час назад, сменился наряд. Новые часовые в отличие от предшественников были не прочь поразвлечься. Оказалось, что на цепи сидит вовсе не пес, а человек. Босой, полуголый старик горбун с ошейником на тонкой шее был предметом издевательств фашистов. Особенно старался приземистый, кряжистый детина с распухшей от хорошего питания красной, как помидор, рожей, никак не вязавшейся с теорией чистоты расы. Он молотил старика ногами настолько усердно, что вспотел и вынужден был снять черную гимнастерку. Из-под футболки с орлом высовывался волосатый живот, а широкие черные подтяжки с трудом удерживали готовые свалиться галифе.

Добровольский остановился.

– Мучаем недочеловека? Ну-ну.

– Чего?! – Громила оставил свою жертву в покое. – Чего пялишься? Проходишь – проходи. А то враз место нашего Цербера займешь!

– Цербер? Ну-ну, – задумчиво произнес Максим. – Вот уж не думал, что такой волосатый хрен знаком с греческой мифологией.

Фашист опешил. Его красная рожа поменяла цвет на пунцовый.

– Ты… Ты кого хреном назвал?!

Детина бросился к своему «калашу», который положил на бетонные блоки, но Добровольский оказался быстрее.

– Харам!

Блеснула катана. Перерезанные подтяжки больше не удерживали галифе. Они упали к ногам фашиста, открыв обзор на черные трусы-семейники.

– Бурум!

Дружки опозоренного громилы вскинули автоматы, но Макс, вернув катану в ножны, показал им свой пропуск.

– Смир-р-рно!

Часовые, включая бедолагу со спущенными галифе, вытянулись в струнку, а Макс парадным шагом прошел через блокпост и растворился в темноте туннеля.

Глава 20

Поединок

Берзин положил телефонную трубку на аппарат. Выражение его лица было бесстрастным, но в голове царил полный сумбур. Он никак не ожидал того, что Вездеход проникнет в Берилаг, да еще даст себя поймать. А Чеслав… Этот садист не смог даже как следует допросить карлика. Теперь ему, да и папаше, несдобровать, это уж точно. Субботин, хоть и дышит на ладан, но спуску им не даст. Решит, что Вездехода убрали намеренно, чтобы он унес с собой в могилу тайну гибели сына Матвея. Дело врачей принимало новый, непредвиденный оборот. Смерть карлика запустила в движение такие мощные механизмы, что они могли стереть в порошок кого угодно. Яков думал о том, как прежде всего обезопасить себя. Он вовремя убрался из Берилага, но ответственности за поступки ЧК это с него не снимает. Считать ли Чеслава и его драгоценного папеньку сыгранными картами?

Партийные интриги не были для Берзина в диковинку. И он решил поступить на этот раз так, как поступал всегда – не обнаруживать лояльности ни к одной из противоборствующих сторон. До тех пор, пока не станет ясна расстановка сил.

– Товарищ Берзин?

Яков обернулся. Племянник Субботина, двадцатипятилетний красавчик, статный, розовощекий Игорь Блюмкин в новеньком комбинезоне, с противогазной сумкой на боку и автоматом на плече нетерпеливо переминался с ноги на ногу у двери. Он никак не мог свыкнуться с новой ролью начальника и не знал, как разговаривать с живой легендой разведки.

– Слушаю, товарищ Блюмкин…

– К выезду на «Полежаевскую» все готово.

– «Полежаевская»? Ах да, «Полежаевская»… Все отменяется, Игорь. Объект мертв. Я только что получил телефонограмму из Берилага.

– Как?!

– В этом нам и предстоит разобраться, – вздохнул Яков. – Вездеход проник на территорию концентрационного лагеря и… Я думаю, твоему дяде пока нечего докладывать.

– Если вы так считаете, – пожал плечами Блюмкин. – Что ж, так и поступим. Когда же все прояснится…

– Да. Когда все прояснится, ты подготовишь обстоятельный доклад для товарища Субботина. А пока… Участники нашей засады станут следственной группой. Выезжаем в Берилаг!

Чеслав вышел встречать гостей лично сразу после того, как об их прибытии сообщили по телефону. Он был немного удивлен тем, что вместе с Берзиным приехали еще пять человек, которые, судя по хитрющим рожам, имели прямое отношение к разведке. После того как Яков представил ЧК Блюмкину, комендант нахмурился и, пожимая руку Игорю, едва не раздавил ее.

– Какими ветрами, товарищи?

– Мы за Вездеходом. – Берзин решил не играть в кошки-мышки и сразу раскрыть карты. – На «Дзержинской» известно, что тебе удалось захватить его в плен.

ЧК указал гостям на свой кабинет.

– Проходите, не здесь же нам разговаривать.

Пока гости осваивались в кабинете и рассматривали коллекцию уродов, собранную Чеславом, тот получил возможность обдумать, что следует говорить и о чем нужно умолчать.

Уверенный тон Якова давал понять: врать, что никакого Вездехода не было и в помине, смысла не имело.

– Да. Вездеход действительно проник на территорию моего режимного объекта и был схвачен охраной. К сожалению, мои люди перестарались – карлик не выдержал побоев и умер.

– Где труп? – воскликнул Блюмкин. – Я должен лично убедиться в том, что Вездеход мертв!

– Никаких проблем. – ЧК указал рукой в сторону гермоворот. – Всю падаль мы выносим на поверхность, но боюсь, что звери успели сожрать тело.

– Мы идем за ним! – объявил племянник Субботина. – Идем прямо сейчас!

Пока в Берилаге ломали головы над тем, что делать с трупом карлика, Вездеход был занят тем, что пытался сохранить собственную голову.

Он не сразу понял, как оказался упакованным в брезент, и помнил лишь, что пробирался в Берилаг по шахте, но сейчас ему было не до анализа провалов в памяти.

Стая собак, готовящихся к атаке, не оставляла времени на раздумья. Голый и безоружный, он мог противопоставить псам только свою смекалку.

Вожак продолжал внимательно следить за карликом. Его массивная голова слегка покачивалась, при этом красно-синее от выступающих вен и кровоточащих язв тело оставалось неподвижным и даже оголенный, похожий на уродливый обрубок хвост вытянулся параллельно земле и застыл.

Вездеход понимал, что от этого пса будет зависеть, как поступят остальные члены стаи. Одно неверное движение, один неправильный жест, и его постигнет участь наполовину обглоданного трупа, который лежал рядом.

Носов не двигался и старался не смотреть в глаза псу-мутанту. Скорее всего, он воспримет любой взгляд как вызов. Что ему надо? Он? Не в первую очередь. Псы пожирали труп, а неожиданное появление живого человека прервало их трапезу. Его задача – не мешать им. Возможно, тогда они оставят его в покое. На время, конечно, но оставят. Носов наклонил корпус вперед, уперся руками в землю. Вожак зарычал. Лениво, без явно выраженной агрессии.

Отлично. Оставайся на месте, дружок, я не собираюсь тебе мешать. Как там у Киплинга? Мы с тобой одной крови, ты и я…

Карлик встал на четвереньки и начал потихоньку пятиться. Маленькая собака отступала, признав силу большого пса.

Вожак снова зарычал, на этот раз громче, и медленно двинулся к Вездеходу. Тот продолжал пятиться, не сбавляя темпа, но и не ускоряясь. Члены стаи тоже сдвинулись с места, но их главный вдруг остановился и впился зубами в то, что осталось от руки мертвеца. Остальные псы тоже бросились к трупу и, отталкивая друг друга, продолжили прерванный завтрак.

Вездеход выиграл время. Сколько? Может, пару минут, может, меньше. Когда стая покончит с трупом, то примется за него. Как использовать отсрочку? Спрятаться?

Оттолкнувшись руками от земли, Носов встал, осмотрелся в поисках укрытия и… с трудом сдержал рвущийся из груди крик радости. Серый, придавленный камнем сверток. Его комбинезон, рюкзак, противогаз и… Автомат, мать его так! Кто, как не сам Всевышний, надоумил его оставить все это на поверхности?!

Вездеход собирался бежать к свертку, но вовремя одумался. Никаких резких движений. Делать вид, что продолжает отступать. А лучше всего – не делать никакого вида. Просто слиться с пейзажем и не привлекать внимания псов-мутантов.

Шаг. Еще щаг. Пара шагов. Собаки продолжали свое пиршество. Носов наконец добрался до свертка. Сев на корточки, отодвинул камень, развернул комбинезон. Взял автомат, передернул затвор. Вот и все. Если ему и суждено погибнуть в драке со стаей, он сумеет проредить взвод до размера отделения. Жрите-жрите, для кое-кого из вас этот пир станет последним.

Псы по-прежнему не обращали на карлика внимания, и он решил воспользоваться этим, чтобы хоть как-то прикрыть наготу. Не следовало забывать о том, что наступил день и он уже успел схватить приличную порцию радиации.

Карлик положил «калаш» на землю так, чтобы можно было быстро до него дотянуться. Когда прорезиненная ткань коснулась груди, Носов сморщился от боли. Впервые посмотрел на раны-ожоги, оставленные паяльной лампой. С ними надо будет что-то сделать. Потом, когда он окажется в безопасности.

Ему хватило времени застегнуть комбинезон и поднять автомат, а потом…

Всего на мгновение карлик опустил глаза, а когда поднял, увидел несущегося на него пса. Это был не вожак, но тоже достаточно крупная особь.

Возможности прицелиться у Носова не было. Он просто вскинул автомат и нажал на курок. Несколько пуль все-таки достигли цели, впились в спину бесшерстного урода и, очевидно, перебили ему позвоночник. Пес просто свалился, пару раз дернулся и застыл.

Грохот привлек внимание остальных собак. Чтобы оценить обстановку, им понадобилась пара секунд. Все разом они сорвались с места и бросились на Вездехода. Он отступал, прижав автомат к животу, и водил стволом, веером пуль сбивая с собак спесь.

Карлику удалось посеять в рядах противника панику. Не меньше пяти псов корчились в предсмертной агонии, остальные беспорядочно метались вокруг них.

Вездеход увидел более-менее приличное укрытие – большой огрызок какой-то бетонной конструкции. Он укрылся за ним и попытался поймать на мушку вожака. Покончив с ним, он окончательно деморализует стаю.

Главный оказался совсем рядом – он собирался атаковать. Носов нажал на курок, но ничего произошло. В пылу боя Вездеход израсходовал все патроны. Он вытаскивал из рюкзака новый рожок, когда вожак в стремительном прыжке сбил его с ног.

Карлик выпустил ставший бесполезным автоматом и обеими руками вцепился псу в горло. Он пытался оттолкнуть мутанта и не позволить ему добраться до своей шеи. Красные от крови и мокрые от слюны клыки пса клацали в нескольких сантиметрах от лица Вездехода, а горячее и зловонное дыхание обжигало кожу, и он чувствовал, что теряет силы и очень скоро не сможет сопротивляться.

Он вскрикнул, когда зубы пса впились в его раненую ладонь, и ответом на этот крик стала автоматная очередь. Вожак, жалобно взвизгнув, оставил карлика в покое. Новая очередь разнесла псу голову, забрызгав Вездехода кашей из смеси костей черепа и мозга.

Носов поднял автомат, вставил рожок и ползком перебрался к другой стороне бетонной глыбы. Он увидел людей, двигающихся от вестибюля станции. Пять человек методично поливали свинцом разбегающихся в разные стороны псов.

Спасители? Нет. Они пришли за ним, чтобы вернуть в Берилаг. За собак, конечно, спасибо, но в остальном… Они его не получат!

Карлик передвинул флажок «калаша» в положение стрельбы одиночными выстрелами, прицелился в одного из «спасителей». Бах!

Человек выронил автомат. Покачнулся и уткнулся носом в землю. Несколько пуль выбили серый фонтан бетонных брызг у самой головы Вездехода.

– Не стрелять! Брать его живым!

Ага. Ничего другого Носов и не ожидал. Прежде чем люди в комбинезонах успели рассредоточиться и залечь, карлику удалось подстрелить еще одного из них.

Теперь необходимость в прицельной стрельбе отпала. Вездеход бил очередями, а берилаговцы пытались подобраться к нему ближе.

– Сдавайся, придурок! – крикнул кто-то.

– Хрен тебе на воротник, чтоб шея не потела, – пробурчал Вездеход себе под нос, выпуская последнюю очередь. – Русские не сдаются…

Он отложил автомат, достал из рюкзака трубку и зарядил в нее иглу. Привалившись спиной к бетонной глыбе, стал ждать. Противники, похоже, сообразили, что карлик расстрелял все патроны, послышались приближающиеся с нескольких сторон шаги. Носов не двигался. Как только первый из берилаговцев появился в поле зрения, Вездеход плюнул в него отравленной иглой, целясь в незащищенное место между воротником комбинезона и резиной противогаза. Он не успел насладиться эффектом своего выстрела – кто-то успел взобраться на бетонную глыбу сверху. Удар приклада в голову вырубил карлика.

Глава 21

Именем Коммунистической Партии

Кабинет ЧК был ярко освещен. Здесь установили дополнительные лампы и большой стол, на котором сейчас лежал подававший большие надежды племянник товарища Субботина. Глаза его были закрыты, а веки чуть заметно подрагивали.

Чеслав в белом халате с закатанными до локтей рукавами, хмурясь, вытер руки полотенцем.

– Ну? – поинтересовался Берзин, сидевший в кресле коменданта. – Хоть какая-то надежда есть?

– Никакой, – мотнул головой Корбут. – Он в коме. И умирает!

– Ты же врач, Чеслав! Сделай что-нибудь! Я лично отвечаю за товарища Блюмкина!

ЧК демонстративно, показывая, что Блюмкину уже все равно, закурил.

– Я хирург. А здесь – отравление сильнодействующим ядом! Он попал в кровь через одну из этих игл. – Корбут ткнул пальцем в принадлежавшие Вездеходу иглы и трубку, которые лежали у ног Блюмкина. – Что прикажешь отрезать этому парню, чтобы нейтрализовать действия яда, происхождение которого мне, к тому же, неизвестно? Хочешь ты, Яша, этого или нет, но через несколько минут все будет кончено!

– Та-а-ак! – Берзин встал, привычным движением одернул гимнастерку. – Мы попали, товарищ Корбут. Обосрались так, что отмыться вряд ли сможем. Ты выпустил карлика, а я, старый дурак, позволил выйти на поверхность самому Игорю Блюмкину.

– Кто ж знал, что так будет? – вздохнул ЧК.

– Кто знал?! Твою мать, Чеслав, если ты уже не в состоянии живого от мертвеца, то…

– У Вездехода не было пульса. Клиническая смерть. Я не мог предвидеть…

– Надо было предвидеть! – Яков грохнул кулаком по столу и выпучил глаза. – Смотри-ка, он шевелится…

ЧК коснулся пальцами шеи Блюмкина.

– Тебе показалось. Если будешь так молотить по столу, он не только сдвинется с места, но и может упасть на пол. А вообще-то товарищ Блюмкин умер…

– Хорошо. Плохо то есть. – Берзин нервно кусал губы. – А как поживает наш герой?

– Вездеход? Что ему сделается? Скоро очухается. Перевязан и закован в кандалы.

– Черт, о черт! – Яков вскинул руки к потолку. – Он положил четверых лучших диверсантов «Дзержинской», а сам, видишь ли, скоро очухается. Знаешь, Чеслав, если я кому и завидую меньше, чем нам с тобой, так это карлику. Субботин прикажет его четвертовать.

– Вот тебе и отличный способ переключить гнев товарища Субботина с нас на Вездехода. Ведь, по сути дела, он один во всем и виноват.

– Хоть одна стоящая идея. – Берзин задумчиво потер подбородок. – Значит, так. Я еду на «Дзержинскую» первым, докладываю Субботину о героической гибели племянника, а ты с телом товарища Блюмкина и виновником его смерти приедешь вслед за мной. Выразим Субботину свои соболезнования, ну и… Поможем придумать достойное наказание Вездеходу. Авось, прокатит.

– У тебя бы да и не прокатило, старый лис.

Через два часа Яков вновь стоял у знакомого кабинета, ожидая аудиенции.

Охрана пропустила Берзина не сразу.

– Товарищ Субботин просит вас подождать, – сообщил охранник. – У него важная встреча.

Берзин стал прохаживаться по коридору, искоса наблюдая за дверью кабинета. Прошло не меньше двадцати минут, прежде чем дверь распахнулась. Мимо Берзина прошел высокий человек в черной одежде с мечом странной формы, рукоятка которого высовывалась у него из-за плеча. Яков проводил незнакомца взглядом, с удивлением понимая, что никогда не встречал его среди партийных руководителей. А парень, судя по всему, принадлежал к их числу. Иначе к Субботину его не подпустили бы и за версту.

– Можете войти, товарищ Берзин.

На этот раз партийный бонза чувствовал себя лучше и находился в прекрасном расположении духа. Он сидел за письменным столом, держа в действующей руке стакан чая в серебряном подстаканнике. Субботин кивнул на стул.

– Садитесь, Берзин. Отличные новости! Просто чудесные. Наши основные конкуренты и идеологические противники вот-вот перегрызутся между собой. Ганза, фашисты и конфедераты одновременно навалятся на сатанистов с «Тимирязевской», примутся делить ресурсы. Тут-то мы и ударим! Да. Ударим. Давно пора показать им всем кузькину мать. А что у вас? Я сейчас говорил с товарищем Москвиным. Генеральный секретарь утвердил назначения Блюмкина на должность. Надеюсь, вы уже нашли общий язык с новым руководителем? Ваш опыт, товарищ Берзин, будет очень полезен моему племяннику. Вы, я уверен, станете правой рукой Игоря. Наверное, есть новости о засаде на этой станции… Как ее…

– «Полежаевской».

– Да. Удалось схватить Вездехода?

– Так точно, товарищ Субботин. В эти минуты его уже доставляют сюда в кандалах.

– Карлик. В кандалах. Видать, он и вправду опасен, если его надо заковывать. Любопытно будет взглянуть на этого маленького мутанта. – Субботин отхлебнул чая. – Что за похоронное выражение лица, товарищ Берзин? Все идет по плану. Задание выполнено. Выше нос!

– У меня плохая новость. – Яков вздохнул. – Очень плохая, товарищ Субботин. Ваш племянник…

– Что-о-о?! Что с моим племянником?!

– Товарищ Блюмкин пал смертью храбрых…

Берзин был готов к любым неожиданностям, поэтому легко уклонился от пущенного ему в голову стакана, который ударился о дверь и разлетелся на осколки. На полу растеклась лужа чая. Субботин встал. Пальцы его впились в край стола, лицо приобрело оттенок серого камня, губы посинели, а глаза вылезли из орбит.

Берзину показалось, что страшное известие помогло Субботину излечиться от паралича, но уже в следующую минуту тот рухнул в кресло и принялся растирать себе грудь в районе сердца.

– Как? – глухо простонал партийный бонза, моментально превратившийся в несчастного старика. – Как это случилось?

– Его убил Вездеход. Товарищ Блюмкин сам вызвался участвовать в задержании преступника.

– А ты? Ты куда смотрел? Молодой дурачок попер на рожон, но ты, Яков! – На глазах Субботина появились слезы. – Я знаю тебя тысячу лет! Стреляный воробей! Как же так? Как же так…

– Готов понести наказание.

– Заткнись! – Субботин вытер мокрые щеки. – Сейчас же всех ко мне! И этого Вездехода, и обоих Корбутов! Я им устрою очную ставку! Я… Да я собственными руками разорву недомерка на куски! Сын, племянник… Что я скажу матери Игоря? О-о-о-о, за что мне такое наказание!

Берзин вышел на платформу, чтобы оставить Субботина наедине с его горем и встретить Чеслава с Вездеходом. Похоже, гроза миновала. По крайней мере для него.

Чтобы не терять времени, Яков направился в лабораторию профессора Корбута.

Там царила бурная деятельность. Группа ученых под руководством Михаила Андреевича монтировала какую-то хитрую установку. Единственное, что понял Берзин из увиденного, было то, что в центре опутанного проводами и шлангами аппарата должен был помещаться человек. Представив себя в этой установке Корбута, Яков почувствовал, как по позвоночнику пробежала стая ледяных мурашек. Чтобы там не монтировали все эти гении, от этого следовало держаться подальше.

Профессор заметил Якова. Неприязненно взглянул на гостя.

– О, моя установка, вижу, заинтересовала нашу разведку! Что скажете?

– Скажу, что в данный момент не до нее. Вас и Чеслава ждет Субботин.

– Чем обязан такой честью? Не собирается ли он упечь меня с сыном в «Детский мир»?

– На вашем месте не стал бы ерничать, профессор. Так вышло, что вы и Чеслав…

После того как Берзин рассказал Корбуту про обстоятельства гибели Блюмкина, тому стало не до шуток. Михаил Андреевич прекрасно понимал, что имеет самое прямое отношение к гибели ближайших родственников одного из самых могущественных руководителей Красной Линии.

– И чего он хочет от меня?

– Пока не знаю, но… Нам пора. Чеслав должен прибыть через несколько минут.

Напряжение в кабинете Субботина было таким, что казалось – вот-вот от присутствующих начнут отскакивать электрические разряды. Друг генсека исподлобья смотрел на Вездехода – опутанного цепями маленького человека. Берзин и оба Корбута, стоявшие позади Носова, старались перещеголять друг друга в том, чтобы ничем не выдать свою нервозность.

– Где мой племянник? – наконец спросил Субботин.

– Тело готовят к гражданской панихиде, – доложил ЧК.

Субботин смерил Вездехода полным ненависти взглядом.

– Вижу, тебя перевязали. Правильно. Ты, сучонок, понадобишься мне живым и здоровым. Дольше будешь подыхать. Не хочешь напоследок облегчить душу и рассказать о том, какие интриги плел против нашей партии и зачем понадобился нашему дорогому профессору Корбуту?

– У него и узнай, – буркнул карлик. – Лично мне все вы без надобности, просто хотел выручить брата, которого вы зачем-то упекли в Берилаг.

– А вы, Михаил Андреевич, что скажете?

– Признаться, у меня были кое-какие виды на этого недомерка. Собирался через него вербовать людей для своих опытов, но теперь… Я с удовольствием поэкспериментировал бы над ним самим.

– Вам представится такая возможность, – кивнул Субботин. – Впрысните ему какое-нибудь из своих зелий. Такое, чтоб крыша поехала. Хочу, чтоб он умирал очень медленно и в гордом одиночестве. В каком-нибудь из заброшенных туннелей. Урод, кажется, родом с «Полежаевской»? Пусть сдохнет, где появился на свет. Там его и законопатить.

– Все будет сделано, товарищ Субботин. – заявил Корбут. – Я очень постараюсь. Уверен, что он не будет там одинок: безумие рано или поздно составит ему хорошую компанию.

– Итак, замуровать. Именем Коммунистической Партии Московского Метрополитена! Все. Больше не хочу никого видеть. Свободны!

Карлика выводил из кабинета Чеслав, который не мог отказать себе в удовольствии схватить Носова за цепь на шее и дернуть так, что приговоренный с трудом удержался на ногах. В этот момент Николай увидел лицо Субботина. Тот улыбался. Левой половиной губ, которая не была парализована.

Глава 22

«Полежаевская»

В центре платформы успели установить дощатый постамент и теперь укрывали его черной тканью. Почему-то занимались этим уже знакомые ЧК люди в форме красноармейцев, а руководил подготовкой к панихиде Никита в своей любимой форме офицера НКВД. По всей видимости, организацию прощания с Блюмкиным возложили на тех, кто шлялся по «Дзержинской» без дела.

– «Полежаевская», легко сказать – «Полежаевская»! А почему не Изумрудный город?! – ворчал Берзин. – Я что – волшебник? Как туда доставить Вездехода? Субботин думает, что фашисты на «Пушкинской» встретят нас с распростертыми объятиями или на «Улице 1905 года» до поросячьего визга рады коммунистам? К тому же придется пробираться через заваленные туннели.

– Не зуди, Яша, – не без ехидства улыбнулся ЧК. – С твоими-то связями и аналитическим складом ума такая операция – плевое дело. До сих пор поражаюсь тому, как быстро вы появились в Берилаге. Тут-то ты проявил себя истинным Гудвином!

Берзин сделал вид, что не замечает упреков Чеслава.

– А если по пути карлик сбежит? А как прикажешь его законопатить? Надо еще отыскать подходящий туннель и отправить туда бригаду подрывников! И все на мою голову! Лучше бы ты кончил его сразу!

Разговаривали в лаборатории Корбута. Профессору пришлось на время приостановить работы и выпроводить посторонних, оставив из подручных одного верного Тельмана.

Тот не принимал участия в разговоре и стоял рядом с Вездеходом, которого усадили прямо на пол в углу помещения.

– Ну, положим, я смогу позаботиться о том, чтобы наш маленький друг никуда не сбежал. – Профессор успел облачиться в белый халат и уже наполнял шприц каким-то раствором. – До пункта назначения Вездехода доставим в состоянии овоща. Гарантирую, он не сможет пошевелить ни рукой, ни ногой, а язык его просто прирастет к небу. Какие проблемы? Размеры подопечного позволяют упаковать его в рюкзак среднего размера.

– Проблемы? – вздохнул Чеслав. – Проблемы в том, батя, что я не уверен в качестве твоих сывороток. В последний раз твое снадобье не очень-то подействовало.

– Я – ученый, а не Господь Бог. Действую методом проб и ошибок. Но в данном случае могу дать стопроцентную гарантию. – Михаил Андреевич со шприцом в руке приблизился к карлику и склонился над ним. – Ну-с, молодой человек, приступим с вашего позволения…

Носов только делал вид, что покорился своей участи. Стоило профессору оказался рядом, как Вездеход саданул его ногой в лодыжку. Корбут взвыл от боли и выронил шприц. Чеслав бросился к карлику, но дорогу ему преградил Берзин.

– Спокойно. У тебя был шанс сделать все так, как положено. Ты его упустил. Поэтому больше не дергайся. Я намерен в точности выполнить приказ товарища Субботина. Вездеход будет замурован живым и…

– Не забывайте, что я должен накачать его под завязку наркотой! – Корбут-старший, прихрамывая и морщась, поднял шприц. – В известном смысле он будет здоров. Физически. Не забывай, Берзин – это тоже приказ Субботина.

– Ахунов, Чеслав! – Берзин решил наконец действовать, схватил карлика за волосы и запрокинул его голову назад. – Помогите придержать чертенка, пока профессор сделает укол!

На этот раз игла вонзилась в вену на руке Вездехода. Он почти сразу обмяк, а затем закрыл глаза и уронил голову на грудь.

– Вот и все, – констатировал профессор. – Теперь он не доставит нам неудобств. Можно хоть на «Полежаевскую», хоть на Луну. Не дернется.

– Отлично. Собирайтесь. А я пойду позабочусь о том, чтобы вашу дрезину беспрепятственно пропустили через станции, где не очень-то жалуют нашего брата. – Перед тем, как выйти из лаборатории, Берзин остановился. – Да. И те, кто будут сопровождать груз на «Полежаевскую», не должны выглядеть как красноармейцы. Одеться надо будет попроще – придется сработать под челноков.

Как и предполагал ЧК, опыт разведчика и многочисленные связи на станциях, принадлежащих самым разным группировкам, через завербованных красными их жителей помогли Берзину организовать проезд группы, которой было поручено исполнения приговора, вынесенного Вездеходу.

Само собой, ни Корбуты, ни Берзин принимать участие в экспедиции не могли из риска быть опознанными.

Два лучших подрывника, Ахунов и пара рослых костоломов в поношенной одежде не вызвали больших подозрений, а тюк, в котором спрятали карлика, ничем не отличался от мешков с привычными грузами – связками сушеных грибов, кусками копченой свинины и канистрами самогона.

Когда дрезина миновала «Беговую», из этого добра мало чего осталось – продукты и выпивка щедро раздавались часовым на блокпостах, чтобы те проводили досмотр груза не слишком рьяно.

На подъезде к «Полежаевской» пришлось спешиться: туннели, некогда подорванные для защиты жилых станций от неясной, исходящей от «Полежаевской» угрозы, были частично расчищены отчаянными сталкерами, но о том, что передвигаться по ним на дрезине, не могло быть и речи.

По мере приближения к цели члены группы, и без того не жаждавшие общения, окончательно замолчали. По стенам, затянутым паутиной, и рельсам, покрытым какой-то бурой пылью, скользили лучи фонариков. Они выхватывали из мрака отдельные элементы безрадостного пейзажа, но не позволяли видеть всю картинку целиком. Темнота словно оставляла людям, потревожившим гробовой покой, шанс самим додумать, дофантазировать то, что ждало их впереди. Мрак и тишина могли не скрывать ничего ровным счетом, а могли быть и ширмой, за которой пряталось чудовище, превратившее процветающую станцию в братскую могилу без тел.

Люди молчали, но догадаться, о чем они думали, было несложно. Путевой Обходчик, Хозяин Туннелей… Образы легендарного существа, расплывчатые и неясные в привычном мире метро, здесь приобретали вполне осязаемые формы.

Обходчик мог поджидать отряд за любым завалом, в любой подсобке.

Справиться с пятью наглецами, посмевшими вторгнуться на запретную территорию, ему ничего не стоило – Хозяин Туннелей ухитрился спрятать в своих темных владениях сотни, если не тысячи трупов…

– Может быть, достаточно? – робко произнес Тельман. – Станция уже близко, а прямых указаний, где искать туннель для карлика, нам не давали.

– Точно, – согласился один из саперов. – Совсем не обязательно проходить через станцию. К примеру, этот туннель лично мне кажется подходящим…

– Ага! Тебе только побыстрее смыться отсюда, – усмехнулся его товарищ. – Боишься, что Обходчик за жопу схватит?

– А ты не боишься?!

Перепалку прервал громкий треск, донесший из глубины бокового туннеля, о котором шла речь. Каждый из пятерых отреагировал на этот звук по-своему. Ахунову, идущему налегке, ничто не помешало рвануть в сторону «Беговой». Подрывники, которым пришлось сбрасывать с плеч рюкзаки, почти не отстали от него. И лишь парочка мордоворотов, отличавшихся замедленной реакцией, остались на месте.

Тельману скоро стало стыдно за свое позорное бегство. Он остановился и, убедившись в том, что из туннеля не появилось ничего, кроме облака пыли, вернулся.

Сразу пять лучей фонариков осветили темноту. В ней не было ничего, кроме отколовшегося от свода бетонного обломка.

– Осмотрите туннель, – приказал повеселевший Тельман. – Мы должны быть уверены, что из него нет второго выхода.

Выхода на самом деле не оказалось. Туннель или был взорван, или обрушился сам, надежно запечатав второй конец глыбами такого размера, что сдвинуть их с места можно было разве что танком.

Саперы занялись закладкой взрывчатки. Вездехода отнесли в дальний конец туннеля, там же оставили его рюкзак.

– А это ему зачем? – поинтересовался один из сопровождающих.

– Ну как же! – хихикнул второй. – Фараонов ведь хоронили с вещами, которые могли пригодиться им в загробной жизни.

– Он че, фараон?

– Ага. Маленький кривоногий фараончик.

– Сейчас снимем с него цепи, – прервал веселье Тельман, доставший из своего вещмешка картонную коробку с препаратами и сделавший карлику укол. – Все. Через минуту он очухается, но дергаться не будет. А кандалы нам еще сгодятся для тех, кто пойдет по кривой дорожке этого малого.

– А что он, собственно, сделал? – поинтересовался помощник Ахунова, засовывая цепи в свой рюкзак. – Почему так строго?

– Дело не в строгости, а в показательности. Известие о том, как компартия наказывает своих врагов, разнесется по всем станциям и у многих отобьет охоту плести интриги против Красной Линии. Эй, Вездеход, просыпайся, конечная остановка!

Носов шевельнулся. Поднял голову, обвел туннель мутным взглядом и вдруг улыбнулся.

– Кто вы?

– Друзья. Это тебе подарочек от профессора и его сына. – Тельман указал на раскрытую коробку, в которой лежали два шприца. – Сейчас тебе наверняка хорошо. Какое-то время будешь видеть розовых слонов, но потом начнется ломка. Пара доз поможет тебе какое-то время справляться с ней, а уж потом…

– Кто вы? – Носов вновь улыбнулся и помахал рукой перед глазами так, словно разгонял видимый одному ему дым. – Откуда музыка?

– Готово дело, крыша едет, – усмехнулся Ахунов. – Я сам синтезировал эту сыворотку. Теперь малышу все по барабану. Жаль, что мне не удастся увидеть главное… Что там наши саперы?

Подрывники закончили с закладкой взрывчатки и уже подготовили огнепроводной шнур. Ахунов первым спрятался за ближайшим завалом. Когда к нему присоединились четверо спутников, он втянул в голову в плечи и дрожащим голосом поинтересовался:

– Взорвется?

– Еще как. Мы, товарищ ученый, свое дело не хуже вашего…

Окончание фразы утонуло в грохоте взрыва, очень похожего на стон. Туннель содрогнулся. На головы укрывшихся за завалом посыпалась пыль, потом в царство мертвых вернулась тишина. О боковом ответвлении туннеля, ставшим последним пристанищем Носова, больше ничего не напоминало: завал ничем не отличался от тех, которых было полным-полно на подходах к «Полежаевской».

Глава 23

Видения

– Рамамба хару мамбурум… А чекету чекси фори ю рамамба хару мамбурум… – Песню, которую слышал Вездеход, прервал взрыв и грохот обрушившихся камней.

Потом непонятные, но очень навязчивые слова и бодрая мелодия возвратились, зазвучав с утроенной силой. Начали биться о стенки черепа, готовые выплеснуться наружу через рот, нос и уши. Выплеснуться в виде крови и расплавленных останков мозга.

Носов даже не пытался как-то справиться с музыкой. Он думал о том, что не мешало бы убавить громкость подаренного Максом плеера. Был уверен, что где-то остановился на привал, вставил в уши амбушюры и наслаждается композицией, пришедшей из безоблачного довоенного прошлого.

Только вот место для отдыха он выбрал какое-то странное. Храм не храм… Тюрьма не тюрьма… Помещение выглядело как станционный зал станции «Улица Подбельского», даже ряды клеток были на своих местах, но они пустовали, и лишь по залу плавали сгустки фиолетового тумана. А еще потолки… Составленные из полосок сайдинга, они были расписаны библейскими сюжетами.

Авраам, приносящий в жертву Исаака. Выходящий из пещеры Лазарь в своем погребальном саване. Тайная вечеря. Падение стен Иерихона. Змеи, жалящие непослушных спутников Моисея по пути из Египта в землю обетованную.

Поначалу Носов не заметил в этих картинках ничего необычного, каждый из сюжетов был в той или иной степени ему знаком. Вместе с тем чем дольше всматривался Николай в картины, тем больше понимал – с Писанием они имеют очень мало общего. Может быть, даже совсем ничего не имеют.

Не было ангела, удержавшего руку Авраама. Жертвенный нож беспрепятственно вонзился в грудь Исааку, и тот дергался в предсмертной агонии.

Лазарь, проведший в могиле четыре дня, хоть и воскрес, но сотворенное Христом чудо не распространилось на внешний вид друга Спасителя. Лицо его и руки покрывали черные с зеленой каймой трупные пятна.

Медный змей, сделанный пророком Моисеем, вместо того чтобы спасать евреев, ожил, сполз со своего шеста и присоединился к другим гадам.

Тайная вечеря также была далека от канонической. Фразу Иисуса о поедании его плоти и питии крови апостолы восприняли буквально. Они бросились на Учителя, впивались в него зубами и рвали на куски. В глиняных, стоящих на столе мисках лежали куски плоти, а кубки были доверху наполнены кровью.

Священнослужители, вострубившие, согласно Библии, в рога у стен Иерихона, держали у губ не рога, а хвосты рептилий с чашевидными капюшонами и разинутыми ртами-щелями…

– А чекету чекси фори ю рамамба хару мамбурум, – пропел Вездеход, которого эти странности не удивили – он просто их констатировал. – И все-таки, где я?

Ответа не было. Попытки привязаться к реальности не давали результатов. Голова, наполненная кусочками мозаики, состоявшими из каких-то выкриков, угроз и заманчивых обещаний, была не в состоянии думать, анализировать. А тут еще и песня, которая то затихала, то начинала молотить кувалдой по барабанным перепонкам. К тому же карлик чувствовал, что его начинает клонить в сон.

Может, стоит отдохнуть, и тогда… Возможно, сон поможет ему стать тем, кем он был раньше, и позволит вырваться из кошмарной, богохульной интерпретации Берилага?

Николай смежил веки.

– Спишь? Ну-ну… Смотри, главное не проспи.

Вездеход открыл глаза.

Голосом Макса Добровольского говорил Челпан, в упор смотревший на карлика. Он сидел у костра с дырой на груди, проделанной катаной. Толстяк был не один. Рядом с ним грелся Фикса, который устроил на коленях свою отрубленную голову. В здоровой руке он держал отрубленную и старательно гладил ее скрюченными, неподвижными пальцами свои волосы. Глюк пытался курить, однако затянуться как следует мешала рана на горле – дым самокрутки тут же выходил через нее. Спица стоял, опершись рукой на плечо своего закадычного дружка Бурого, и задумчиво смотрел на огонь, из его шеи торчала деревянная игла. Бурый ковырялся пальцами в дыре на животе, то ли пытаясь вытащить оттуда пулю, то ли просто интересуясь анатомией огнестрельного ранения.

Все, кого встречал Носов в последнее время, все, чьи смерти он видел, для чего-то собрались вместе.

– Что вам надо?

– Скрасить твое одиночество, – улыбнулся Челпан. – Согласись, что без нас, твоих компаньонов, здесь довольно скучно.

– Унылый туннельчик, – поддакнула, не открывая глаз, голова Фикса. – А главное, уж не знаю, заметил ли ты это – из него нет выхода.

– Ты ведь проводил нас в последний путь, – продолжил Спица. – Любезность за любезность. Теперь мы провожаем тебя.

Глюк попытался внести свою лепту в разговор, но из раны на горле вырвалось только сипение. Глюку пришлось прикрыть ее ладошкой.

– Услуга за услугу.

– Эт верняк, – взял слово Бурый. – Кви про кво. Вот те на! На этом свете я знаю латынь!

Носов осмотрелся. Станционный зал исчез. Мертвецы были правы – теперь он находился в туннеле, заваленном с обеих сторон. Музыка стихла, голова раскалывалась от боли, саднило грудь. Боль обычно была предвестником возвращения в реальность, но компания у костра не исчезала. Все пятеро смотрели на Вездехода, словно ожидая от него чего-то.

– Я ничего не помню. – Карлик не нашел лучше, кроме как пожаловаться на галлюцинации. – Что случилось?

– Ты расстался с нами на перегоне у «Комсомольской», – сообщил Бурый. – А уж что было дальше… Извини, не знаю. Я умер…

«Комсомольская»… Что он делал на «Комсомольской»? Играл в шахматы. Точно – с Белкиным. Потом…

Вездеход собирался сжать виски ладонями, чтобы собрать мысли воедино, и увидел рану на руке. ЧК! Комендант Берилага его пытал и… Темнота. А потом – псы-мутанты и люди, хотевшие взять его живым. Значит, все-таки взяли.

Карлик так увлекся сбором обрывков воспоминаний, что не заметил, как исчезли мертвецы и погас костер.

– Замуровать живьем! – прозвучало откуда-то из темноты. – Именем коммунистической партии! Пусть сдохнет там, где родился! На «Полежаевской»!

– Уверен, что он не будет там одинок: безумие рано или поздно составит ему хорошую компанию.

– Какое-то время будешь видеть розовых слонов, но потом начнется ломка. Пара доз поможет тебе какое-то время справляться с ней, а уж потом…

Носов понимал, что вот-вот вспомнит все, что с ним случилось, но…

– А чекету чекси фори ю рамамба хару мамбурум!

Музыка вернулась. Вспыхнул огонь. Мертвецы появились снова. Только теперь они не жаждали вступить разговор, а лежали вокруг костра ногами к огню, образовывая жуткий цветок с пятью лепестками.

– Заткнись! – потребовал карлик у мелодии, мешавшей сосредоточиться. – Я послушал тебя всего один раз. Почему привязалась?!

В ответ, будто назло Носову, громкость композиции увеличилась. Костер потух, но перед этим Вездеход успел заметить свой рюкзак и картонную коробку с двумя шприцами.

Встав на четвереньки, Николай подобрался к рюкзаку и вытряхнул его содержимое на землю. Фонарик и плеер. Вот то, что ему сейчас надо. Просто позарез. Без плеера никак. Носов хихикнул и тут же вздрогнул от вспышки боли, пронзившей мозг. Когда спазм немного стих, попытался включить фонарик. Нажать на кнопку удалось с третьего раза – руки тряслись, на лбу выступила холодная испарина, а во рту пересохло так, что язык царапал небо как рашпиль.

Вот она, та самая ломка, о которой говорил голос из мрака. Ему вкололи какую-то мерзость, а сейчас ее действие заканчивалось.

Подтверждением этой догадки стал новый приступ боли. Розовые слоны ушли, но их ноги оставили в мозгу глубокие вмятины, которые сейчас наполнялись кровью.

Носов лег. Уставился в свод туннеля, дожидаясь, пока боль стихнет и мысли перестанут путаться. Он почти вспомнил все, что было нужно. Оставалось совсем чуть-чуть, но бешеные удары пульса в висках и озноб мешали сосредоточиться.

Карлик сел. Посмотрел на коробку, в которой призывно поблескивали шприцы. Всего один укол, и он обретет возможность более или менее трезво оценить ситуацию.

Трезво?! После укола? Чушь. Шприцы надо разбить. Не факт, что в них наркотик. Возможно, там – отрава. Яд, который убьет его. Ну и пусть. Назовем это – прекратить мучения. Всего один укол, дорогой Вездеходик. Всего один!

Карлик сдался. Подобрался к коробке, взял шприц, закатал рукав комбинезона, в качестве жгута использовав лямку рюкзака. Чтобы справиться с дрожью, до крови прикусил губу – теперь удалось попасть иглой в вену. Носов надавил на поршень, ослабил жгут и почувствовал, как жидкость переливается из колбы шприца в его тело.

Что произойдет? Вариантов немного: либо он умрет, либо…

– Харам-бурум!

Мелодия зазвучала вновь. В шприце действительно был наркотик. Первое, что сделал Носов после того, как понял это, отыскал камень. Хрусть! От второго шприца остались только осколки стекла, поблескивающие в свете фонарика металлические детали и мокрое пятно на пыльном полу.

Уговор есть уговор. Всего один укол, который позволит снять ломку. Отпущенное время использовать на то, чтобы обследовать туннель. Ему слишком долго не везло, и теперь удача обязана вернуться. Он должен выбраться из этой ловушки…

– Не выйдет.

– Ничего у тебя не получится.

– Зря разбил второй шприц.

Голоса, прозвучавшие из мрака, принадлежали разным людям.

– Заткнитесь! – огрызнулся карлик.

– Ага, прямо сейчас.

– Уже, разогнались.

– Слушаемся и повинуемся!

Из мрака выступило существо в форме цвета хаки, с красным бантом на груди и начищенных до зеркального блеска сапогах. Головы у него было три. Правая и левая принадлежали Корбутам – ЧК и профессору. А по центру размещалась башка начальника, отдавшего приказ замуровать его живьем.

– Проваливай! – Вездеход направил луч фонарика на монстра. – Тебя здесь нет!

– Так ты определись, – посоветовал Корбут-старший. – Если меня нет, то и проваливать некому.

– А если я есть, то с какого перепугу стану тебе подчиняться? – поддакнул Чеслав.

– Именем коммунистической партии, сдохни! – пробасила третья голова.

Свет заставил трехглавого монстра исчезнуть. Вездеход обошел свои владения. Один раз, второй. Никакого намека на выход. Камни огромные. Настоящие валуны. Стены – бетонные. Потрескавшиеся, но достаточно прочные.

Карлик посветил на стык стен и пола. Щель толщиной в пару сантиметров – отличное место, чтобы рыть туннель. Через год он сможет выбраться из ловушки. Если, конечно, не станет филонить…

Ну вот и все. Его единственная надежда – помощь снаружи, но кто станет ему помогать? Даже если красные разнесут весть о том, как расправляются с врагами, даже если точно укажут место…

Ерунда. Никто ему не поможет. Носов сел, положил на колени плеер. Помирать, так с музыкой. Он успел вставить в ухо один из наушников, когда услышал шуршание за спиной.

Карлик резко обернулся. Шуршание стихло. Возможно, было просто слуховой галлюцинацией. И все-таки Вездеход решил посветить фонариком в то место, откуда был звук.

Только камни. Острые обломки бетона. Он услышал шум просто потому, что очень хотел его услышать. Ничего не было. Николай уже отворачивался, когда шуршание повторилось. На этот раз никаких сомнений в том, что кто-то пытался выбраться из щели между камнями, не было. Носов вскочил, наклонился и попытался сдвинуть бетонный обломок. Из этой затеи ничего не вышло, но ничего сдвигать и не понадобилось – из щели показалась голова рептилии. Змея? Червь? Или…

Существо, извиваясь, выбралось в туннель и раскрыло очень похожий на чашку капюшон. Иерихон, которого Вездеход считал плодом больной фантазии Феррума, существовал на самом деле.

Глава 24

Операция «Махно»

Никита не просто дрожал. Каждая клетка его тела вибрировала с такой силой, что могла взорваться. Причиной тому был ужас. Он точно знал, что ничем не провинился перед коммунистической партией и ее бессменным вождем, товарищем Москвиным, но вызов в штабной вагон генерального секретаря, который с помощью двух автомотрис курсировал по станциям Красной Линии, нигде подолгу не задерживаясь, это было слишком.

Никита относился к числу высокопоставленных офицеров, но звезд с неба не хватал, не тешил себя карьерными иллюзиями и трезво оценивал собственную значимость. Поручить ему подготовку траурного метропоезда, предназначенного для перевозки тела Ленина, одно. И совсем другое – личная встреча с самим Москвиным.

Награждать и повышать его в звании никто не собирался, Никита был уверен в этом на все сто. А вот поводов для наказаний могло найтись предостаточно, даже мнимых. После визитов к Москвину с небосклона партийной жизни бесследно исчезали звезды первой величины, а уж раздавить его… Генсек даже не заметит, что от верного служаки осталось всего-навсего мокрое место.

Никита так разволновался, что чуть было не вскочил на подножку штабного вагона. Его остановил суровый окрик охранника – детины двухметрового роста с квадратным лицом, в руках которого автомат выглядел игрушечным.

– Стоять. Ждать. Войдете по моей команде.

– Есть. Так точно. Разрешите…

Никита замолчал, поняв, что несет ахинею. Съежился и опустил голову. От своих тягостных дум отвлекся, лишь услышав стук сапог. У двери вагона остановились три рослых солдата. Один из них толкал перед собой инвалидное кресло, два других шли по бокам. Рассматривать сидящего в кресле Никита не стал, чтобы не усугублять свое и без того весьма шаткое положение.

– Можете войти. Вас ждут.

– Могу?

– Да. Поднимайтесь в вагон.

Никита увидел, что кресло опустело. Солдаты успели переместить важную персону в вагон и теперь застыли по стойке «смирно».

Перед тем как подняться, Никита выудил из кармана галифе носовой платок и вытер вспотевший лоб. Сунуть платок в карман так и не сумел – промахнулся. Белый комок ткани упал под колеса вагона.

Вагон освещала настольная лампа под зеленым абажуром. Лицо сидевшего за столом человека рассмотреть было нельзя – оно пряталось в тени, видны были только кисти рук и обшлага рукавов кителя цвета хаки. Правая рука была неподвижной, словно ее приклеили к зеленому сукну стола, между пальцами левой был зажат остро отточенный красный карандаш. Никиту почему-то взволновал именно он. А еще – отсутствие бумаги. Зачем Москвину карандаш? Может, он захочет воткнуть его в глаз нерадивому офицеру?

– Товарищ Москвин, капитан…

– Не надо кричать, капитан. Со слухом у меня все в порядке. И Москвина здесь нет. Моя фамилия – Субботин.

Человек за столом наклонился. Из тени выплыло лицо, напоминавшее восковую маску. Болезнь явно прогрессировала. Правый глаз был красным от крови из-за лопнувших сосудов, уголок рта сполз вниз, а подбородок подергивался от нервного тика.

– У товарища Москвина сейчас неотложные дела и он любезно позволил мне принять вас в своем штабном вагоне. Лучше места для того, чтобы поговорить с глазу на глаз, не найти во всем метро.

– Так точно, товарищ Субботин, – уже бодрым голосом выздоравливающего больного согласился Никита. – Не найти.

– Речь пойдет о секретной операции. Особо секретной, капитан. И вы примете в ней самое непосредственное участие. Выбор пал на вас и потому, что вы готовите траурный поезд Ильича, и потому, что зарекомендовали себя верным бойцом Коммунистической Партии Московского Метрополитена.

– Готов выполнить любой приказ!

– Я в этом не сомневался. Вам известно, насколько сложно проникнуть в Кремль, а тем более в Мавзолей? Неоднократные попытки добраться до тела вождя мирового пролетариата заканчивались провалами. Погибли наши лучшие люди…

Эйфория, испытанная Никитой в начале разговора, пошла на убыль. Его явно собирались послать туда, откуда никто не возвращался. О Кремле ходили страшные слухи. Но почему именно его? Чем он провинился?!

– Больше ошибок допускать не станем. За телом Владимира Ильича отправятся не просто люди, не просто коммунисты, а суперсолдаты, которым неведомы ни страх, ни телесные недуги. Наши ученые готовы к тому, чтобы производить таких воинов серийно, но… Нам не хватает человеческого материала. Исходные экземпляры должны быть молоды, отличаться хорошим здоровьем, быть развиты физически и умственно. К сожалению, наши концентрационные лагеря располагают только человеческими отбросами, совершенно непригодными для генетической модификации. А жертвовать своими людьми компартия не вправе.

Никита не сдержал вздоха облегчения. Его не станут посылать в Кремль и не отдадут на опыты. Уже неплохо.

– Понимаю.

– Профессор Корбут пытался решить эту проблему самостоятельно, но он просто ученый и ничего не смыслит в военных операциях. Решение пришлось принимать мне и товарищу Москвину. Мы резонно подумали, что позаимствовать людей для опытов можно у других фракций метро. Свою операцию мы назвали «Махно». Догадываетесь, о какой группировке пойдет речь?

– Так точно. Анархисты с «Войковской».

– Да. О тех, кто смеет величать себя анархо-коммунистами. О тех, кто поганит саму светлую идею коммунизма. О тех, кто во сто крат хуже капиталистов Ганзы и фашистов Четвертого рейха. Мы отберем у них лучших бойцов и отправим их на перековку к профессору Корбуту. Время размышлений прошло. Близится годовщина Великой революции, и это заставляет нас действовать с максимальной быстротой и жесткостью. Вам, капитан, выпала великая честь сыграть главную роль в операции «Махно».

– Я возглавлю диверсионную группу?

– Не будет никакой группы. Вы, капитан, отправитесь на станцию «Гуляй-Поле» один. Причем при полном параде. В своей форме.

– Что?!

Красный карандаш покатился по столу. Послышался стук выдвигаемого ящика письменного стола. На стол упала красная папка с черной надписью «Сверхсекретно. Из помещения не выносить».

– Я очень болен и смертельно устал, – тихо произнес Субботин. – Пора в постель. Не дергайся, капитан. У тебя будет отличная легенда. Расскажешь анархистам всю правду об исследованиях Корбута и месторасположении его лаборатории. Эту наживку они заглотят, будь уверен. Подробности операции «Махно» – в этой папке. Вызубришь после моего ухода прямо здесь. Не стесняйся, будь как дома. Может, распорядиться охране насчет чая?

– Слушаюсь, товарищ Субботин.

Сопровождающие вошли сразу. По всей видимости, Субботин нажал какую-то кнопку, спрятанную под столом. Они бережно подняли Субботина и пронесли его к выходу мимо прижавшегося к стене Никиты. Вскоре появился громила с подносом, на котором стоял стакан чая.

Когда Никита остался наедине с чаем и красной папкой, долго не мог понять, где устроиться. Кроме кресла генсека, в штабном вагоне не было стульев.

Капитан обошел вокруг стола. С минуту рассматривал кожаное великолепие, а потом все же решился на великое кощунство – сел в кресло Москвина. Поерзав, чтобы устроиться поудобнее, бережно коснулся пальцами основания настольной лампы, отхлебнул чая и раскрыл папку. Поначалу от волнения буквы прыгали перед глазами. Постепенно все пришло в норму. Никита с наслаждением пил чай, читал и ощущал себя если не самим Москвиным, то, по крайней мере, его ближайшим соратником.

Закончив чтение, заложил руки за голову и потянулся.

– Блестяще. Просто и гениально.

В это же время товарища Субботина укладывали в постель. Когда охранник накрыл его одеялом, старик задумчиво произнес:

– Дурак. Но именно такой, какой нам нужен. Посидев в штабном вагоне, будет готов на все.

Глава 25

Тайное правительство

Носов пожалел о том, что поддался соблазну и сделал укол. Сейчас он никак не мог понять, видит ли он иерихона на самом деле или появившееся в туннеле существо – плод наркотического бреда.

Вспомнились слова Русакова о том, что иерихоны никуда и не уходили с «Полежаевской». Они просто убрали со станции людей, а взрыв, возможно, потревожил коренных обитателей этих мест. Значит, Феррум не фантазировал?

Черные, глубоко утопленные глазки разглядывали человека. Овальные перламутровые чешуйки поблескивали в свете фонаря. Голова-пика и хвост-весло чуть подрагивали. Иерихон чего-то ждал.

Вездеход тоже ждал. Стараясь не делать резких движений, он решил направить фонарь прямо на иерихона и посмотреть на его реакцию. Так и сделал. В первые секунды ничего не произошло. Глаза рептилии отразили электрический свет, капюшон-чаша раздвинулся и раскрылся похожий на щель рот.

– Хочешь меня укусить, дружок? – улыбнулся карлик. – Так ведь зубов у тебя…

Удар страшной силы сбил Носова с ног и швырнул на камни. Из беспамятства его вывела уже ставшая привычной мелодия, но теперь она с трудом пробивалась через звон в ушах. Вездеход сел, принялся ощупывать голову. На щеках было что-то горячее и мокрое. Кровь. Акустический удар? Где этот чертов иерихон? Еще он завопит еще раз…

Карлик попытался встать, но тут же осел на землю от сильного приступа головокружения. Лишь успел заметить, что рептилия осталась на прежнем месте. Теперь иерихон смотрел не на человека. Его заинтересовал фонарик, выпавший из руки карлика.

Вот и чудно. Будет время подумать о том, что делать дальше. Ясно одно – ни в коем случае не провоцировать иерихона. Оставаться на месте и… Наконец Николай заметил, что с ног до головы усыпан белой пылью. Акустический удар не просто сбил его с ног, он еще и… Тряхнул туннель! Ни хрена себе!

Как червяк длиной всего в полметра мог сотворить такое?! Мог. Если вспомнить записи Феррума об опытах нацистов… Иерихон каким-то образом генерировал акустические волны страшной силы. Харам, мать его так, бурум! Он не просто замурован в туннеле. Его сосед по заключению может с легкостью превратить его в лепешку или… Пробить дыру в стене!

Эта идея могла прийти только в затуманенную наркотиком голову. Но хуже, чем есть, уже не будет. Надо направить разрушительную мощь иерихона в нужную точку, но как заставить его завопить? Придавить, что ли?

Ну-ну, попробуй. Он уже показал, на что способен. Тебе мало? Стоп. Феррум что-то писал об электрическом импульсе. Что с того? Откуда здесь взять электричество?

От верблюда. Плеер. Батарейки. Есть у него электричество.

Носов помассировал себе виски. Риск – благородное дело. Причем действовать надо быстро, слишком уж хреново он себя чувствует. Заняться делом. Пусть бесполезным, но делом. Может быть, тогда у него появится шанс на спасение.

Карлик на четвереньках добрался до плеера. Открыл отсек питания, вытряхнул батарейки. От удара о пол треснул пластмассовый корпус. Вездеход отломал все лишнее, оставив в сохранности батарейный отсек. Вернул батарейки в предназначенные пазы, выдернул какие-то провода, зубами сорвал изоляцию с их концов и закрепил на контактах отсека. Проверил полярность. Вроде все правильно. Плюс. Минус…

Еще один минус был в том, что звон в ушах и головокружение усилились. А очень скоро к этим симптомам добавится еще и ломка.

Значит, сейчас или никогда. Носов зажал свое электрическое приспособление в зубах. Он уже знал, что ни за какие коврижки не прикоснется к иерихону и даже придумал, как заставить акустического червяка приползти в нужное место. Раз уж он так интересуется светом фонарика…

Снова на четвереньках Вездеход подполз к фонарику. Толкнул его к боковой стене туннеля и спешно убрал руку. Иерихон не сдвинулся с места. Карлик толкнул фонарик еще раз. Веслообразный хвост оторвался от пола, рептилия поползла к фонарику. План сработал!

Выждав несколько минут, Носов снова толкнул фонарик. Тот откатился к стене.

Ну же, ползи. Совсем немного осталось. Ползи, урод акустический!

Эти слова Вездеход не произносил вслух, но иерихон словно услышал своего сокамерника. Сделал несколько плавных движений и остановился у самой стены.

Карлик перевернул фонарик так, чтобы луч света был направлен точно на стену.

Все. Теперь главное, чтобы не дрожали руки, чтобы мощности батареек хватило. Если не поможет электрический разряд, он схватит червяка за горло и ткнет мордой в стену!

Вездеход разжал зубы, поставил батарейный отсек на пол. Взял в руки по проводу. Господи, помоги! А может, спаси и сохрани…

Оголенные концы проводов коснулись перламутровых чешуек. На этот раз реакция была молниеносной. Капюшон иерихона резко раздулся, увеличившись почти в два раза. В последний момент Вездеход догадался заткнуть пальцами уши, и все же защититься этим от произошедшего дальше он не мог.

Не мог в точности понять, что вообще творится. В глазах потемнело, а звон в ушах сделался не резким, как раньше, а протяжным и гнетущим. Казалось, что его сначала подбросило вверх и стукнуло о свод туннеля, а потом он вроде бы упал. Что-то холодное коснулось лица, к горлу подкатил ком. Карлика стошнило. Чтобы не захлебнуться в собственных рвотных массах, он перевернулся набок, протер руками запорошенные пылью глаза и… увидел прямо перед собой мутное желтое пятно. Свет.

Иерихон пробил дыру в стене? Но откуда там свет? Не важно. Если ему все это только кажется, то ничего не случится, если он поползет на этот треклятый свет.

Вездеход лег на живот. Отталкиваясь локтями, двинулся вперед и наткнулся на… рельс. Не ржавый, а блестящий так, словно по нему и не переставали ходить поезда. Он коснулся металла пальцами и тут же отдернул руку. Рельс вибрировал! Еще одним свидетельством приближающегося поезда была тугая волна потревоженного воздуха, коснувшаяся кожи лица.

Вездеход откатился в сторону за секунду до того, как перед глазами замелькали диски колес. Лежа на спине, он посмотрел вверх и увидел освещенные окна вагонов.

Проклятый наркотик! Корбут мог подсунуть ему самую гадость. Обещал же он Субботину, что у приговоренного для начала поедет крыша. Вот и поехала. Сначала иерихон, а потом – целый поезд! Он умирает, заживо погребенный в заброшенном туннеле. Нет никаких иерихонов, а поездов и подавно. Шах и мат, Вездеход. Харам и бурум.

Носов решил ничего не предпринимать и просто ждать конца, но жизнь отказывалась покидать измученное тело. Карлик открыл глаза.

Трубы, уложенные на крепления. Электрические кабели. Это – с одной стороны. С другой – все те же рельсы. Блестят, отражая свет.

Вездеход сел, посмотрел вверх. Два ряда ламп, закрытых продолговатыми матовыми плафонами.

Он не просто в туннеле метро. Он – на станции. Странной станции. Носов встал, глянул в оба конца туннеля и увидел закрепленные на стене четыре стальных скобы. Лестница. Опять-таки не ржавая, не запущенная, а явно используемая.

В нормальном состоянии он взобрался бы по такой лестнице за несколько секунд. А сейчас потратил не меньше минуты и едва не свалился вниз.

Теперь загадочная станция открылась перед ним во всей своей красе. Она выглядела достаточно компактно. Никаких изысков. Два ряда квадратных колонн, серая плитка на полу и путевых стенах, серый сайдинг на потолке.

Главной странностью этого уголка метро была чистота, она просто резала глаз.

Карлик решил идти в конец станционного зала. Только так можно было узнать, куда он попал.

Преодолевая головокружение и тошноту, Николай добрался до лестницы, ведущей куда-то наверх. И снова никакой мраморной облицовки, просто бетон.

Поднимаясь по лестнице, Вездеход из-за слабости опирался рукой на стену. К счастью, лестница оказалась короткой. Новое помещение оказалось коридором с рядами деревянных дверей по обеим сторонам, на потолке светились матовые, подвешенные на тонких стальных тросах сферы.

– Так точно, Алексей Феликсович. Будет исполнено, Алексей Феликсович!

Носов подпрыгнул от неожиданности. Он не сразу заметил человека в черной форме, который в дальнем конце коридора разговаривал по телефону, закрепленному на стене. Человек стоял спиной и потому не увидел Вездехода.

Карлик бросился к ближайшей двери, надавил на ручку. Дверь открылась. Вездеход проскользнул внутрь, закрыл дверь, прислушался к происходящему в коридоре. Тихо. Его не заметили. И не должны обнаружить до того, как он выяснит, куда попал.

Не сводя глаз с двери, Носов стал пятиться и допустил непростительную ошибку. Прямо у двери была лестница. Сделав всего шаг, он оступился, не удержал равновесия и покатился вниз по ступеням, застеленным зеленой с красными полосами по бокам ковровой дорожкой.

Это испытание превысило и без того небольшой запас прочности, оставшейся у измученного карлика.

Перед тем, как вырубиться, Вездеход увидел ряды обитых коричневым дерматином кресел, обшитые деревянными панелями стены и огромную люстру на покрытом затейливой лепниной потолке…

– Эй, Вездеход. Пора!

Знакомый голос. Макс? Носов открыл глаза. Он лежал на куске брезента в самом обычном туннеле метро. Рядом пылал костер, в закопченном котелке булькал вскипевший чай. Добровольский сидел на корточках, сжимая в руках алюминиевую кружку. Увидев, что карлик открыл глаза, улыбнулся.

– Наконец-то. А я думал, ты мировую революцию проспишь.

– Где мы?

– В метро, естественно. Между «Краснопресненской» и «Киевской». А ты как думал?

– Не знаю, что уже и думать…

Когда Носов сел, то увидел, что вместо комбинезона он одет в такой же черный костюм, как у Макса. Правую его руку заботливо перебинтовали. На ногах были ботинки. Новые, но слишком большого размера. Добровольский перехватил взгляд карлика.

– Извини, но другой обуви у нас не нашлось. – Макс наполнил кружку чаем из котелка и протянул Вездеходу. – Осторожно, горячий.

– У кого это нас? У тех, кто живет на станциях, через которые проходят настоящие поезда? На станциях, где есть большие залы с хрустальными люстрами?

– А ты многое успел увидеть. Но ведь знаешь – я никогда не вдаюсь в подробности.

– И не надо вдаваться. Я и так все знаю. Невидимые наблюдатели. Тайное правительство. Легенды о вас врут только в одном.

– И в чем же?

– Да в том, что вы ни во что не вмешиваетесь. – Вездеход отхлебнул чай. – Сладкий. Наверное, и с сахаром у вашего брата никаких проблем?

– Грех жаловаться, друг мой, грех жаловаться… Ты в чем меня упрекаешь?

– Да нет… Просто… Я не имею права требовать, чтобы ты раскрывал мне свои секреты.

– Тем более что это не мои секреты.

– Ага. Спасибо, что подлечили.

– «Спасибом» не отделаешься. Из-за того, что я за тебя поручился, придется сменить странствия на кабинетную работу. Такова участь всех, кто засветился.

– Строго у вас.

– На том и стоим. Ничего страшного, появится время что-нибудь сочинить. Кстати, где посеял плеер, который я тебя подарил?

– Не посеял. Разбил. Но он мне очень пригодился.

– Что ж, тогда держи. – Добровольский достал из-за спины черную сумку, расстегнул клапан и протянул Вездеходу новый плеер. – С этим – бережно. Другого презентовать не смогу – мы больше не встретимся.

– Обещаю. На кассете есть песенка с моими любимыми бессмысленными словами?

– Конечно, есть. Я ее тоже очень люблю. – Макс встал. – Ну, брат, мне пора. В твоем рюкзаке запас еды на первое время, патроны и еще один подарок – новая бейсболка.

Вездеход тоже встал. Пожал Добровольскому руку. Хотел сказать «прощай», но в последний момент передумал.

– Харам, Макс!

– Бурум, Вездеход!

Перед тем, как повернуться к карлику спиной, человек в черном вскинул сжатую в кулак руку.

Карлик долго смотрел вслед навсегда уходящему из его жизни другу. Навсегда?

А разве есть в жизни то, что бывает навсегда?

Эпилог

Станция «Войковская», или по-новому «Гуляй-Поле», жила своей не то чтобы размеренной, но вполне обычной жизнью.

Старые анархисты Батьки Нестора, в прошлом дяди Миши, обсуждали труды Бакунина и Кропоткина за стаканом самогона под черным флагом с черепом и скрещенными костями с надписью «Воля или смерть!».

Хозяйственники, на чью долю выпало снабжение центральной анархической станции продовольствием, готовились отправиться на подвластные «Войковской» станции за свининой.

Кто-то не очень музыкально затянул негласный гимн метроанархистов, жалуясь на то, что «вторая пуля в сердце ранила меня», но утверждая, что «с нашим атаманом не приходится тужить».

Молодежь подтягивалась к «качалке», чтобы порезвиться с железом, готовя мускулы для новых нападений-экспроприаций на станции Красной Линии или Ганзы.

Сам же Нестор, некогда провозгласивший популярный лозунг «Бей Ганзу, пока не покраснеет, бей красных, пока не поганзеют!», мирно отсыпался после вчерашней попойки, где до хрипоты спорил с противниками пути анархического развития а-ля Махно.

Пока победа осталась за Нестором и его соратниками, но по всему чувствовалось – это ненадолго. «Гуляй-Поле» окончательно стало костью в горле метрокоммунистов и очень раздражало Содружество Станций Кольцевой Линии.

Популярность Нестора-Миши падала и грозила обрушиться ниже плинтуса.

Назревала революция, и чтобы предотвратить ее, необходимо было что-то менять в системе анархической вольницы метро.

Срочно требовалась некая акция, которая бы сплотила анархистов. Идеологически обоснованная и направленная против главных врагов. Каких? Нестор долго выбирал между Ганзой и Красной Линией.

По всему выходило, что коричневых цеплять не стоило и следовало сосредоточиться на коммунистах Москвина.

Прегрешений, за которые их стоило бы наказать, было выше крыши, но на этот раз требовалось очень конкретное обвинение, а не просто старые песни об идейных расхождениях.

Глава анархистов и не предполагал, что этим утром ему на блюдечке с голубой каемочкой преподнесут и нужную идею, и очень веский повод для диверсии, направленной против красных.

Не мог знать Нестор и того, что удар, направленный им в самое сердце епархии Москвина, изменит судьбу «Войковской», да и всего метро навсегда.

Судьба приближалась в эти минуты к станции «Гуляй-Поле» в виде приземистого толстячка в накидке цвета хаки. Лица человека разобрать было невозможно из-за полумрака туннеля и опущенного на самые глаза капюшона.

Когда толстячок разглядел впереди блокпост, он остановился и вздохнул. С минуту стоял на месте, набираясь храбрости, а затем вышел на середину туннеля и двинулся вперед решительным шагом.

В двадцати метрах от блокпоста мужчина откинул капюшон и распахнул накидку.

Стали видны галифе темно-синего цвета, китель с ромбиками в петлицах и фуражка с краповым околышем. Толстяк был очень смелым или очень глупым: за появление на «Войковской» в форме офицера НКВД он мог не отделаться только выбитыми зубами.

Начальник блокпоста, пожилой анархист, сидел на мешке с песком, опершись рукой на станину пулемета, и клевал носом в ожидании окончания дежурства. Когда под сапогами толстяка захрустел гравий, анархист поднял голову, выпучил от изумления глаза и вскинул автомат.

– Мать твою! Вот это номер! А ну стоять! Стрелять буду!

Толстяк остановился. Не дожидаясь приказа, поднял руки.

– Я без оружия.

– Это славненько. Чьих будешь?

– Звать Никитой. Перебежчик с Красной Линии. Мне нужно срочно встретиться с вашим Нестором. Хочу передать ему важные сведения.

Пока энкавэдешник бормотал явно заученные фразы, его старательно обыскивали два рослых часовых. Один из них обернулся к начальнику.

– Чисто.

– Славненько. Я пошел Нестору доложиться, а вы глаза с этого клоуна не спускайте. Попробует что-нибудь выкинуть – стреляйте без предупреждения.

– Есть!

Разбуженный в неурочное время Нестор не сразу понял, что от него хотят. Велел привести перебежчика. Дожидаясь его, посмотрел на свое отражение в настольном зеркале, поскреб пальцем небритый подбородок. Потянулся было к бутылке, призывно поблескивающей на углу стола, но передумал.

Перебежчик с Красной Линии – это серьезно, и встречать его надо на трезвую голову.

Нестор свистнул. Дверь распахнулась. Вошел молодцеватый адъютант в новенькой форме и шапке-кубанке, вопросительно взглянул на начальника.

– Каретникова ко мне. Срочно. А еще этого… Ну, бывшего прапора… Как его…

– Аршинова?

– Точно. Аршинова. Пусть пулей сюда летит.

Через десять минут Нестор был так взволнован, что уже не хотел опохмеляться. Перебежчик с Красной Линии, назвавшийся Никитой, все еще говорил: о профессоре Корбуте, его опытах над людьми и налаживании производства генетического модификатора, а в голове Нестора уже созрел блестящий план. Диверсия. Проникнуть на «Дзержинскую». Разгромить лабораторию красного профессора к едрене фене. Разнести по кирпичикам. Продемонстрировать всему метро и мощь анархистов, и их верность идее всеобщего равенства-братства.

Когда Никита закончил, Нестор указал ему на стул, а сам обернулся к Аршинову и Каретникову.

– Ну, что скажете, друзья-товарищи?

– С идеологической точки зрения вся эта байда с созданием генетически модифицированных людей и прочая евгеника-хреника не представляет для нас интереса, – забормотал Каретников. – Красные не раз бросались в крайности, но…

– Хватит! – Нестор оборвал Каретникова нервным взмахом руки. – Я тебя понял. Аршинов?

Прапор с физиономией общеармейского типа постучал тупым концом красного карандаша по разложенной перед ним карте метро.

– Бомба. Взорвать этого Корбута вместе с его модификатором. Только хорошая бомба поставит точку в конце этой истории.

– Согласен! – кивнул Нестор. – Действуй. Подбирай группу. Возглавить ее должен кто-то из молодых. Есть на примете толковый парень? Не просто боевичок безбашенный, а идейный, подкованный на все четыре копыта анархист?

– Как не быть? Думаю, лучше всех нам подойдет Толик Томский. Отличный вояка. Плюс – начитанный, образованный.

Нестор встал.

– Значит, так и сделаем. Сюда этого Томского!

Об авторе

Харам Бурум

Итак, друзья, мы вернулись к тому, с чего начинали. По крайней мере вернулся я. Наверное, из-за того, что так и не смог расстаться со своими любимыми героями, потому что не все сказал о них, не до конца раскрыл характеры и детали биографий.

Что происходило с персонажами «Темных туннелей» до того, как диверсионная группа Томского отправилась на «Лубянку», чтобы уничтожить лабораторию по производству гэмэчелов? Ответить на этот вопрос я и попробовал в романе «Харам Бурум» на примере героя, которого считаю наиболее колоритным.

Николай Носов по кличке Вездеход, карлик-мутант, воплотивший в себе черты удачливого сталкера и жертвы радиации, личный враг коменданта Берилага, имеющий веский повод стереть концлагерь с карты метро, начинает свои странствия с Великой Библиотеки и заканчивает их в Д-6.

Он встретит уже знакомых вам по трилогии «Московские туннели» героев, прикоснется к тайнам постядерной подземки и пообщается с одним из тех, кого называют Невидимыми Наблюдателями.

Тем из читателей, кто ожидает от Антонова чего-то нового, скажу: новыми будут только приключения, а мои убеждения останутся прежними. Впрочем, в сторону политику. В метро и без того много дел, масса нерешенных проблем и секретов, которые требуется раскрыть.

Вернемся же в темные туннели, пройдем по заброшенным станциям и посидим у костра с чашкой грибного чая в руках и автоматом на коленях, слушая рассказы о таинственных обитателях Метро, которые очень часто перекочевывают из области легенд в суровую действительность.

Запасаемся провиантом и патронами, чтобы шагать вслед за Вездеходом навстречу новым приключениям!

Всегда ваш, Сергей Антонов.

Примечания

1

Антон Шандор Ла-Вей – основатель и верховный жрец организации «Церкви Сатаны», автор «Сатанинской библии», известный как создатель авторского варианта сатанизма, один из «видных идеологов оккультизма и сатанизма».

2

Текст песни «Смело, товарищи, в ногу» написан Леонидом Петровичем Радиным.

3

«День Шакала» – роман английского писателя Фредерика Форсайта о попытке вождей подпольной организации OAS убить президента Франции Шарля де Голля руками наемного профессионального убийцы.

4

Герой рассказа «Tabula rasa» из сборника «Последнее убежище».

5

Коцы (жарг.) – рабочая обувь уголовника.

6

Тодор – один из персонажей трилогии «Рублевка», постоянный спутник примадонны Алины Брониславовны Разиной.

7

Псилоцибе полуланцетовидная (лат. Psilócybe semilanceáta) – вид ядовитых грибов, обладающих психоактивным действием.

8

Dermatobia hominis (лат.) – человеческий овод, один из нескольких видов насекомых, личинки которых паразитируют в человеке.

9

Афоризм Ф. Э. Дзержинского.

10

Сказки дядюшки Римуса – собирательное название нескольких сказок, записанных и обработанных американским писателем-фольклористом Джоэлем Чандлером Харрисом.

11

Доктор Ричард Валлаушек из Научно-исследовательского института акустики в Тироле возглавлял работы по созданию излучателя, способного вызывать контузию или смерть.

12

Менгеле проводил эксперименты над оказавшейся в Освенциме семьей Овиц – музыкантов-лилипутов из Румынии.


home | my bookshelf | | Харам Бурум |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу