Book: Postscript



Postscript

Сесилия Ахерн

Postscript

Cecelia Ahern

Postscript


© Cecelia Ahern, 2019

© Оформление суперобложки Holly Macdonald, Harper Collins Publishers Ltd, 2019

© Shutterstock.com, иллюстрации на суперобложке

© Фото автора Barry McCall

© Меленевская Э. Д., перевод на русский язык, 2019

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2019

Издательство Иностранка®

* * *

Поклонникам «P.S. Я люблю тебя» по всему миру с самой сердечной благодарностью

Дорогие читатели!

В октябре 2002 года, несколько дней спустя после того, как мне исполнился 21 год, я начала историю, которая переменила мою жизнь. Изливая душу в «P.S. Я люблю тебя», смеясь и плача над своими словами, над историей, за которую я и взялась-то для самой себя, я представить себе не могла, какой отклик она вызовет по всему миру и как повлияет на меня.

И теперь с особым чувством я предлагаю вам продолжение этого романа, «Postscript» – своего рода постскриптум к нему. Я задумала его, чтобы выразить мое огромное уважение всем читателям и поклонникам первой книги, чтобы еще поговорить о Холли Кеннеди, какой она стала через семь лет после смерти Джерри, и посмотреть, как я изменилась за это время как писатель.

Заново открыть для себя своих персонажей – глубокий эмоциональный опыт. Я словно воссоединилась с людьми, сыгравшими важную роль в моей прошлой жизни. И пожалуй, писать эту книгу мне было сложнее, чем многие другие, ведь на мне была большая ответственность перед всеми читателями, для кого так много значит «P. S. Я люблю тебя».

Я очень горжусь этой историей и надеюсь, что вам понравится и встреча со старыми друзьями, и знакомство с новыми персонажами, что вас тронут и увлекут повороты их жизненного пути.

Писать эту книгу было огромным счастьем для меня, и я от души надеюсь, что на ваших книжных полках она займет то же особое место, что и в моем сердце.


Сесилия Ахерн

Пролог

Целься в Луну, – даже если промахнешься, окажешься среди звезд.


Эти слова выбиты на могильной плите моего мужа. Он часто их повторял. Оптимист и жизнелюб, он то и дело выдавал такие мобилизующие фразы, словно подпитывался их энергией. На меня его позитивные призывы совершенно не действовали – пока муж не умер. Я расслышала их по-настоящему, только когда он заговорил со мной из могилы. Вот тогда я их прочувствовала. Поверила им. Уцепилась за них.

Целый год после смерти мой муж Джерри продолжал жить: раз в месяц я открывала письмо от него. Слова в подарок, весточки-сюрпризы. Кроме них, у меня ничего не осталось. Речь не звучащая, а записанная. Его мысли, движения его ума, мозга, управлявшего телом, в котором билось сердце. Слова значили: жизнь. И я хваталась за них, стискивала в руках, да с такой силой, что костяшки белели, а ногти больно впивались в ладони. Держалась за них так крепко, словно они были всем.

Сейчас семь вечера. Первое апреля – никому не верю. День дураков упивается свежим светом. Вечера сделались длиннее. Весна лечит после резких, хлестких, злых пощечин зимы. Раньше я боялась весны. Зима, в которой так легко укрыться, была мне больше по сердцу. Тьма давала иллюзию, что я окутана вуалью, размыта, выведена из фокуса, почти невидима. Я растворялась во тьме, радуясь, что день скоротечен, а ночь длинна. В сгущающихся сумерках мне слышался отсчет секунд перед тем, как я проваливалась в вожделенный сон. Но теперь я открыта свету. Он нужен, чтобы меня не утянуло назад.

Мое превращение похоже на шок от погружения в ледяную воду. Сначала невыносимо хочется завизжать и скорее выскочить, но чем дольше ты там остаешься, тем больше привыкаешь. Холод, как и темнота, – обманчивое утешение, с которым не хочется расставаться. Но я сумела выбраться: бешено работая ногами и руками, вынырнула на поверхность. С посиневшими губами, стуча зубами, оттаяла и снова вошла в мир.

На границе дня и ночи, зимы и весны, в месте перехода… На кладбище, которое считают местом последнего упокоения, под землей все не так безмятежно, как на поверхности. В глубине, в деревянных объятиях гроба, тела меняются – природа берется за них всерьез. Даже в состоянии покоя тело не остается прежним, постоянно трансформируется. Тишину прерывает лишь детский смех где-то неподалеку. Дети то ли не понимают, в какое междумирье попали, то ли им все равно. Скорбящие хранят молчание, но их страдание – не молчит. Рана скрыта внутри, но ты-то ее слышишь, видишь и ощущаешь. Горе окутывает тело невидимым плащом, он добавляет веса, застит взгляд, замедляет шаг.

Дни и месяцы после смерти мужа я искала ускользающую, потустороннюю связь с ним. Отчаянно хотелось ощутить себя снова целой, утолить эту невыносимую жажду. Когда я работала, он незримо подкрадывался ко мне, прикасался к плечу… и накатывала такая невыносимая пустота! Сердце иссохло. Горе бесконечно и неуправляемо.

Он выбрал кремацию. Его пепел в урне, врезанной в нишу стены колумбария. Его родители зарезервировали место рядом. За урной в ячейке оставлено свободное пространство. Предназначено оно для меня. Я чувствую себя так, словно смотрю в лицо смерти, в точности так, как было, когда он умер. Все бы сделала, лишь бы оказаться рядом. Забраться в эту его нишу, свернуться, как акробатка, обнять пепел своим телом.

Он в стене. Но его нет ни там, ни здесь. Он исчез. Превратился в нечто рассеянное повсюду. Рассыпался, развеялся в частички материи, витающие вокруг меня. Я бы снарядила армию: пусть отыщет каждый атом и соберет воедино… Но ни вся королевская конница, ни вся королевская рать… Мы учим этот стишок в самом начале жизни, но только к концу ее понимаем, что же он значит.

Нам с Джерри повезло попрощаться не раз, а два; за долгим умиранием от рака последовал год в письмах. Он уходил, втайне зная, что оставляет здесь часть себя, чтобы мне было на что опираться кроме старых воспоминаний. Он нашел для нас способ даже после смерти создать новые. Магия. Прощай, любовь моя, прощай еще раз. Казалось бы, довольно, да? И я так думала. Возможно, именно за тем люди и приходят на кладбище. Еще раз проститься. Возможно, важнее не «здравствуй», а утешительное «прощай» – тихое, мирное, без чувства вины. Мы не всегда помним, как встретились, но часто помним, как расстались.

Разве не удивительно, что я снова здесь, в этом месте и в таком душевном состоянии. Семь лет прошло с его смерти. Шесть лет – как я прочитала его последнее письмо. Стала жить дальше и живу, но последние события меня опрокинули, вывернули наизнанку. Нужно идти вперед, но он силой какого-то завораживающего, размеренного прилива словно дотягивается до меня и заставляет вернуться.

Я смотрю на могильную плиту и перечитываю надпись:

Целься в Луну, – даже если промахнешься, окажешься среди звезд.

Значит, вот оно как. Потому что мы это сделали, он и я. Мы целились в Луну. И промахнулись. Всё, что у меня есть, и сама я, и моя новая жизнь без Джерри, выстроенная за последние семь лет, – значит, вот так себя и чувствуешь, когда оказываешься среди звезд.

Глава первая

За три месяца до того


– Добродетельная Пенелопа. Жена Одиссея, царя Итаки. Особа основательная и прилежная, преданная жена и мать. Кое-кто из исследователей пренебрегает ею, видя в ней исключительно символ супружеской верности. Но Пенелопа – натура сложная, она плетет интриги так же ловко, как ткет свое полотно. – Тут экскурсовод делает эффектную паузу и оглядывает заинтригованную аудиторию.

Мы с Гэбриелом на выставке в Национальном музее. Прячемся за спинами в последнем ряду, даже чуть в стороне: как будто сами по себе, не хотим вливаться в их банду, но все-таки не настолько равнодушны, чтобы пропустить то, что вещает экскурсовод. Я прислушиваюсь, а Гэбриел рядом со мной листает брошюру. Он сможет потом повторить все, что гид произнес, слово в слово. Он любит такие штуки. А мне нравится, что он любит такие штуки. Он из тех, кто знает, как провести время, и когда мы познакомились, это было одним из самых крупных его достоинств, поскольку у меня назначена встреча с судьбой. Лет от силы через шестьдесят у меня свидание кое с кем с другой стороны.

– Супруг Пенелопы, Одиссей, покидает ее, чтобы участвовать в Троянской войне, которая длится десятилетие, и еще десять лет уходит у него на то, чтобы вернуться домой. Пенелопа меж тем находится в сложной ситуации: ни много ни мало сто восемь женихов требуют, чтобы она выбрала одного из них в мужья. Пенелопа умна, она находит способы держать женихов в узде, давая каждому надежду, но никогда никому не подчиняясь.

Я настораживаюсь. Рука Гэбриела, по-свойски обнимающая меня за плечи, внезапно кажется тяжелой.

– Ткацкий станок Пенелопы – здесь мы его видим – иллюстрирует одну из ее уловок. Пенелопа работала над погребальным покрывалом для своего свекра, Лаэрта, и уверяла, что выберет себе мужа, только закончив работу. Днем она ткала во дворце на своем огромном станке, а ночью втайне распускала сделанное за день. Она тянула так целых три года в ожидании мужа, обманывая женихов, пока служанка не выдала ее и те не объединились.

У меня лопается терпение.

– А он-то, он ее ждал? – выкрикиваю я.

– Простите? – переспрашивает экскурсовод, ища глазами, откуда прозвучал голос. Вся толпа расступается и оборачивается взглянуть на меня.

– Пенелопа – она да, она образчик супружеской верности. Но как насчет ее мужа? Он-то себя берег для нее там, на войне, двадцать лет?

Гэбриел фыркает.

Экскурсовод улыбается и вкратце рассказывает про девять детей, которых Одиссей прижил от пяти других женщин, и про его извилистый путь от Трои к Итаке.

– Значит, нет, – бормочу я Гэбриелу, в то время как группа идет дальше. – Дурочка Пенелопа.

– Отличный вопрос! – говорит он, и по голосу слышно, что его это забавляет.

Я снова поворачиваюсь к картине, а Гэбриел продолжает листать свою брошюрку. Ну что, похожа я на добродетельную Пенелопу? Тку ли я днем, чтобы расплести ночью, обманываю ли своего верного-прекрасного ухажера, мечтая о воссоединении с мужем? Перевожу взгляд на Гэбриела. В его голубых глазах пляшут чертики, он не вчитывается в мои мысли. Удивительно легко его обмануть.

– А ведь могла бы спать с каждым из них, пока дожидалась, – говорит он. – Бедная благонравная Пенелопа.

Я смеюсь, кладу голову ему на грудь. Он обнимает меня, прижимает к себе, целует в макушку. Он прочный, как дом, я могла бы жить в его объятиях. Высокий, широкоплечий, сильный, Гэбриел целыми днями лазает по деревьям. Он их лечит. Он древовед – или, по-научному, арборист, такое название он предпочитает. Привык к высоте, любит ветер, дождь и вообще все стихии, путешественник, исследователь, и если он не на верхушке дерева, то под ним, уткнулся в книгу. Вечером, после работы, он остро пахнет водяным кресс-салатом.

Мы встретились два года назад на фестивале куриных крылышек в городке Брей. Он заказывал у стойки чизбургер и собрал за собой целую очередь, пока меня клеил. Подловил в удачный момент. Меня привлек его юмор, а он этого и добивался. Видно, это его коронная фраза: «Тут один мой кореш интересуется, не присоединитесь ли вы к нему. Чизбургер, пожалуйста».

Дурацкие подкаты – моя слабость, но нюх на мужчин у меня отличный. На хороших, на прекрасных мужчин.

Он порывается идти, но я тяну его в другую сторону, подальше от внимательного взгляда добродетельной Пенелопы. Она за мной наблюдает и, видно, узнает во мне себя. Но я-то другая, я не она и быть ею не хочу. Я не поставлю жизнь на паузу ради неопределенного будущего.

– Гэбриел?

– Холли? – в тон мне серьезно отзывается он.

– По поводу твоего предложения…

– Марш протеста у дома правительства против уличных украшений к Рождеству? Мы как раз поснимали гирлянды, так что снова их скоро развесят.

Приходится откинуться назад и задрать голову, чтобы заглянуть ему в лицо, – такой он высокий. Глаза у него веселые.

– Нет, не это. Другое. Про то, чтобы нам съехаться.

– А!

– Давай.

Он вскидывает кулак и бесшумно изображает ликующий-вопль-на-весь-стадион.

– Только если пообещаешь, что мы заведем телевизор и каждое утро, просыпаясь, я буду видеть тебя таким, как сейчас.

Я становлюсь на цыпочки и тянусь к нему. Сжимаю в ладонях его щеки, чувствую, как он улыбается в свою бальбо-бородку, которую холит как профессионал, – древовед культивирует растительность на своем собственном лице.

– Это непременное условие для соседки.

– Для сожительницы! – говорю я, и мы хохочем, как дети.

– А ты романтичная! – иронизирует он, обнимая меня.

Раньше да, была. Совершенно была другая. Наверное, наивная. Но теперь – нет. Я крепко прижимаюсь к нему. Пенелопа смотрит осуждающе. Я с вызовом вздергиваю подбородок. Она думает, что знает меня. Ничего подобного.



Глава вторая

– Ты готова? – тихонько спрашивает моя сестра Киара, пока мы устраиваемся в креслах-мешках. Вокруг мерный гул голосов, люди ждут начала шоу. Сидим мы в витрине магазинчика сестры – винтаж и секонд-хенд. Называется он «Сорока». Я работаю здесь с Киарой последние три года. Сегодня мы снова преобразили его в пространство, где пройдет открытая запись еженедельного подкаста Киары, «Поговорим о…». Впрочем, на этот раз я не в обычной безопасной роли и вино с пирожными не разношу. Я поддалась настойчивым уговорам моей цепкой, но предприимчивой и бесстрашной сестрицы, и сегодня я – гостья ее подкаста. Тема беседы – смерть. «Поговорим о смерти». О своем согласии я пожалела сразу, как только «да» слетело с моих губ, а когда я уселась в витрине и взглянула на собравшихся, досада разрослась до астрономических масштабов.

Перекладины с вешалками и стойки с одеждой и аксессуарами отодвинуты к стенам, чтобы поместились складные стулья: пять рядов, по шесть в каждом. Витрину мы разобрали, чтобы разместиться в ней на небольшом возвышении. Спешащие с работы домой люди на бегу таращатся на живых манекенов, что восседают в креслах-мешках спиной к улице.

– Спасибо тебе. – Киара сжимает мне влажную ладонь.

Я вяло улыбаюсь, оценивая про себя последствия: что, если сейчас сорваться с места и спастись бегством. Вряд ли оно того стоит. Слово надо держать.

Киара скидывает туфли и усаживается в кресле с ногами, совсем как дома. Я откашливаюсь, прочищаю горло, звук прокатывается через динамики по залу, откуда на меня выжидающе уставились тридцать пар глаз. Я стискиваю потные руки и заглядываю в заметки. Как измученный студент перед экзаменом, я делала их с тех пор, как Киара меня уговорила. Обрывки мыслей записаны в порыве вдохновения, но сейчас в них никакого смысла. Я даже не вижу, где начинается одно предложение и заканчивается другое.

Наша мама в первом ряду, через несколько стульев от моей подруги Шэрон, которая устроилась в проходе, – там больше места для двухместной детской коляски. Пара маленьких ног – один носок держится на честном слове, другой неизвестно где – торчат из-под одеяла в коляске, полугодовалого малыша Шэрон держат на руках. По один бок от нее шестилетний Джерард, в наушниках, уткнулся в планшет. Еще один отпрыск, четырех лет от роду, во весь голос известил всех, до чего ему скучно, и сполз со стула так, что голова упирается в основание спинки. Четверо мальчишек за шесть лет; какая же она молодчина, что сегодня выбралась. Я-то знаю, что она с рассвета на ногах. Представляю, сколько сил ей стоило собрать их всех, выйти из дому, а потом еще трижды вернуться за забытыми вещами. Шэрон, моя боевая подруга. Улыбается мне. Лицо изможденное, но она всегда меня поддержит.

– Здравствуйте все, приветствую вас на записи четвертого выпуска подкаста «Сороки», – начинает Киара. – Некоторые из вас – наши завсегдатаи. Бетти, спасибо, что снабжаешь нас такими вкусными кексами. Кристиан, сердечно благодарю за сыр и вино.

Я выглядываю среди гостей Гэбриела. Могу поспорить, что его нет. Я настойчиво убеждала его не приходить, хотя и упрашивать особо не требовалось. У Гэбриела, который не любит пускать в свою жизнь чужих и чувства держит под замком, в голове не укладывается, что я буду обсуждать свои дела перед толпой незнакомцев. Мы спорили до хрипоты, но сейчас я полностью с ним согласна.

– Меня зовут Киара Кеннеди, я хозяйка «Сороки». Недавно меня посетила идея выпустить серию подкастов «Поговорим о…» и посвятить их благотворительным организациям, в которые мы перечисляем процент от выручки. На этой неделе мы решили поговорить о смерти – особенно о горе и о том, как его пережить, и у нас в гостях Клер Бирн из «Скорбящей Ирландии» и те, кому эта замечательная организация помогает. Средства от продажи билетов и ваши щедрые пожертвования мы направим «Скорбящим». Чуть позже побеседуем с Клер о важной неустанной работе – поддержке тех, кто перенес утрату. Но сначала я хочу представить мою специальную гостью, Холли Кеннеди, которая, так уж вышло, приходится мне сестрой. Наконец ты здесь! – восклицает Киара, и аудитория разражается аплодисментами.

– Наконец, – нервно смеюсь я.

– С тех самых пор, как в прошлом году я стала делать этот подкаст, я постоянно донимала сестру просьбами поучаствовать. Я так рада, что ты согласилась! – Она берет меня за руку и держит, не отпускает. – Твоя история глубоко повлияла на мою жизнь. Я уверена, что нашим слушателям рассказ о твоих испытаниях пойдет на пользу.

– Спасибо. Хотелось бы надеяться.

Замечаю, что шпаргалка в руке дрожит, и высвобождаюсь из Киариной ладони, чтобы придержать листок.

– Тема у нас сегодня совсем не простая… – продолжает сестра. – Мы так любим жизнь и так сосредоточены на том, чтобы устроить ее получше, что беседовать о смерти неловко, таких разговоров избегают. И я даже не представляю себе человека, который больше бы подходил для той задачи, которая сегодня стоит перед нами. Холли, пожалуйста, расскажи, что с тобой случилось.

Я прочищаю горло.

– Семь лет назад рак забрал у меня моего мужа Джерри. У него была опухоль мозга. Ему было тридцать лет.

Сколько бы раз я это ни повторяла, горло все равно перехватывает. Эта часть истории еще не отболела, еще горит во мне, выжигая изнутри. Я бросаю быстрый взгляд на Шэрон. Она драматически закатывает глаза и зевает. Поневоле улыбаюсь. Я справлюсь.

– Мы собрались, чтобы поговорить о горе. Что вам сказать? Я не одна такая, смерть касается всех, и многие из вас знают, что переживание утраты – долгий путь. Ты не способен контролировать горе. Наоборот, кажется, что большую часть времени оно владеет тобой. Взять под контроль можно только то, как ты с ним справляешься.

– Ты говоришь, что не одна такая, – вступает Киара, – но ведь личный опыт уникален, и мы можем учиться друг у друга. Любая потеря тяжела. Но как ты думаешь: не пришлось ли тебе труднее из-за того, что вы с Джерри выросли вместе? Где Холли – там и Джерри, с детства это помню…

Кивнув, я рассказываю нашу с Джерри историю. Чтобы не сбиться, на публику не смотрю, говорю будто сама с собой – в точности так, как репетировала дома под душем.

– Мы познакомились в школе, мне тогда было четырнадцать. Тогда и начались «Джерри и Холли». Я стала его девушкой. Потом женой. Мы росли, взрослели бок о бок. В двадцать девять я его потеряла и стала вдовой Джерри. Я не просто утратила с ним какую-то часть себя. Я чувствовала, что полностью исчезла. Не понимала, кто я. Восстанавливаться пришлось с нуля.

Некоторые кивают. Они знают, о чем я. Впрочем, это всем известно, а если и нет – ждать недолго.

– Ка-ка! – раздается голос из коляски, а за ним – хихиканье. Шэрон, шикнув, лезет в огромную торбу и достает оттуда рисовый хлебец с клубнично-йогуртовой глазурью. Хлебец исчезает в коляске. Квохтанье стихает.

– И как ты восстанавливалась? – спрашивает Киара.

Странно рассказывать сестре о том, что она и так видела своими глазами, поэтому обращаюсь к аудитории, к людям, которых тогда рядом не было. И, глядя в их лица, чувствую, как внутри меня будто щелкает переключатель. Дело вовсе не во мне. Это все Джерри. Он сделал нечто особенное, и я буду говорить от его имени с людьми, жаждущими это узнать.

– Мне помог Джерри. Перед смертью он придумал секретный план.

– Та-дам! – провозглашает Киара, и по залу пробегает смех.

Я улыбаюсь, глядя на оживившиеся лица. И волнуюсь: первый год после его смерти был и правда исключительным, пусть даже за минувшее время его значение и поистерлось в памяти.

– Он оставил мне десять писем, чтобы я распечатывала по одному каждый месяц после его ухода. И каждое письмо заканчивалось словами: «P. S. Я люблю тебя».

Видно, что люди тронуты, поражены. Они кивают друг другу, переглядываются, перешептываются. Тишина нарушена. И тут раздается плач младшего сына Шэрон. Задумчиво глядя перед собой, постукивая пальцем по пустышке, она укачивает малыша.

Киара говорит в микрофон, перекрывая кряхтение младенца:

– Когда я просила тебя поучаствовать в подкасте, ты особенно настаивала на том, чтобы не говорить о болезни Джерри. Ты хотела рассказать о том даре, который он тебе оставил.

Я киваю:

– Да, я не хочу говорить о раке, о том, через что Джерри пришлось пройти. Вот мой совет, если он для вас уместен: постарайтесь не концентрироваться на тьме. Ее и без того хватает. Мне бы хотелось поговорить о надежде.

Киара с гордостью смотрит на меня сияющими глазами. Мама стискивает руки.

– Мне важно рассказать вам о даре, который мне достался. Даре найти себя, которым я обязана потере. И мне не стыдно признаться, что смерть Джерри меня сломала. Но его письма помогли мне обрести себя снова. После его смерти мне открылась та часть моей личности, о которой я прежде и не подозревала. – Слова захлестывают меня, я не в силах остановиться. Надо, чтобы люди меня поняли. Сиди я семь лет назад в этом зале, мне бы точно надо было это услышать. – Понимаете, я нашла вдруг в себе новую, удивительную силу – на самом дне, в мрачном, пустынном уголке души, но нашла! Увы, но именно так мы обретаем сокровища, что поддерживают в нас жизнь. Роясь, копаясь в темноте и грязи, мы наконец наталкиваемся на что-то значимое и надежное. Так я узнала, что каменное дно может стать трамплином.

Ведомая восторженной Киарой, аудитория аплодирует.

Плач младенца Шэрон перерастает в визг – до того пронзительный, будто ребенку ногу отпиливают. Тот братец, что в коляске, бросает в него недоеденный хлебец. Шэрон встает и, извинившись взглядом, одной рукой толкает громоздкую двойную коляску по проходу меж стульями, другой прижимает к себе орущего малыша. Двое старших остаются с моей мамой. Неуклюже маневрируя на пути к двери, Шэрон налетает на стул, цепляется за ремни и ручки чужих сумок, выставленных в проход, бормочет «прошу прощения».

Киара молча ждет, когда она выйдет.

Шэрон толкает коляской дверь, пытаясь ее открыть. Мэтью, муж Киары, вскакивает придержать створку, но двойная коляска слишком широка, не входит в проем. Шэрон в панике раз за разом ударяет ею о косяк. Ребенок вопит, коляска грохочет, и Мэтью просит Шэрон подождать, пока он откроет вторую створку. Шэрон с несчастным лицом оборачивается к нам. Я, передразнивая ее, закатываю глаза и зеваю. Она благодарно улыбается и наконец выходит.

– Эту часть мы потом вырежем, – шутит Киара. – Холли, помимо писем от Джерри, ты как-нибудь еще ощущала его присутствие?

– Хочешь спросить, видела ли я его призрак?

Кое-то смеется, а кто-то ждет утвердительного ответа.

– Я об энергии, – поясняет Киара. – Ну, ты понимаешь.

Я делаю паузу, чтобы подумать, вспомнить то ощущение.

– Смерть, как это ни странно, да… ты ее физически чувствуешь – как будто с тобой в комнате другой человек. Бреши, что остаются после ухода близких, их отсутствие – почти зримы. Порой Джерри казался мне более живым, чем те, кто был рядом. – Я мысленно возвращаюсь к тем одиноким дням и ночам, когда металась между реальностью и воображением. – Да, воспоминания могут быть удивительно мощными, убедительными. Погрузиться в них было благом, спасением. В воспоминаниях он возвращался ко мне. Но будьте осторожны. Воспоминания могут стать и тюрьмой. Я так благодарна Джерри, что он оставил мне письма. Так он вытянул меня из всех этих черных дыр. В письмах он говорил со мной как живой, и у нас появлялись новые, общие, воспоминания.

– А сейчас? Семь лет спустя? Джерри все еще рядом?

Я молчу. Застыла, глядя на нее, как кролик под светом автомобильных фар. Растерялась. Не могу найти слов. Рядом?

– Я уверена, что Джерри всегда будет частью тебя, – чувствуя мое состояние, мягко произносит Киара. – Он всегда будет с тобой, – продолжает она, как будто бы я забыла, а она мне напоминает.

Пыль к пыли, прах к праху. Рассыпанные, развеянные частицы материи витают вокруг меня.

– Безусловно, – натянуто улыбаюсь я. – Джерри всегда со мной.

Тело умирает, душа – дух – остается. В первый год после смерти Джерри бывали дни, когда мне чудилось: энергия Джерри – во мне, формирует меня, делает сильнее, превращает в крепость. Тогда я была способна на все и совершенно неуязвима. Но порой, ощущая эту его энергию, я рассыпалась на миллион осколков. Это было напоминание о потере. Я не могла. Не желала. Вселенная забрала у меня лучшую часть жизни, и я боялась, что она отнимет и остальное. Теперь я понимаю, что те дни были драгоценны, потому что сейчас, семь лет спустя, я совсем не чувствую Джерри рядом.

Увязнув во лжи, которую только что вымолвила, я гадаю, прозвучала ли она так пусто и гулко, как слышится мне. Между тем дело идет к концу. Киара предлагает слушателям задать вопросы, и я слегка расслабляюсь в надежде, что осталось совсем немного. Третий ряд, пятое место, комкает в руке платок, тушь размазалась.

– Привет, Холли. Меня зовут Джоанна. Несколько месяцев назад я потеряла мужа. Хотела бы я, что бы он так же оставил мне послания. Не могли бы вы рассказать, что было в последнем письме?

– А я и вовсе хочу знать, что было в каждом из них, – заявляет кто-то, сопровождаемый рокотом одобрения.

– У нас хватит времени, чтобы услышать про все, если Холли не против, – говорит Киара, вопросительно глядя на меня.

Делаю глубокий вдох – и очень медленно выдыхаю. Я так давно не вспоминала о письмах. Как о факте – да, думала, но не о каждом в отдельности и не об их порядке. С чего же начать? Новая лампа на прикроватный столик, новое платье, вечер в караоке, семена подсолнуха, полный отрыв с друзьями в день рождения… Поймут ли они, как много значили для меня эти пустяковые на первый взгляд вещи? Но последнее письмо… Я улыбаюсь. Это легко.

– В последнем письме было сказано: «Не бойся снова влюбиться».

Такой прощальный жест Джерри – прекрасный, великодушный, щедрый – всех впечатляет. Всех, кроме Джоанны. В ее взгляде – смятение и разочарование. Отчаяние. Погруженная в горе, совсем не это она хотела услышать. Она еще держится за мужа, она еще не готова отпустить.

Я знаю, о чем она думает. Снова полюбить невозможно. Это не повторится.

Глава третья

Сконфуженная, Шэрон возвращается в опустевший магазин. Младенец спит в коляске, а разгоряченный краснощекий Алекс, который только начал ходить, цепляется руку.

– Привет, бузотер, – наклоняюсь к нему.

Он меня игнорирует.

– Поздоровайся с Холли, – ласково говорит Шэрон.

Ее он тоже игнорирует.

– Алекс, поздоровайся с Холли, – рычит Шэрон, словно сатана из бездны ада, так внезапно, что мы с мальчишкой пугаемся оба.

– Привет, – говорит он.

– Вот и молодец. – Голос снова нежнее нежного.

Я смотрю на нее открыв рот. Никак не привыкну к раздвоению личности Шэрон, вызванному материнством.

– Мне так стыдно, – говорит она тихо. – Прости меня. Я прямо женщина-катастрофа.

– Да брось ты. Я так рада, что ты пришла. И потом, ты такая сильная! Сама же говоришь, что первый год самый трудный. Еще несколько месяцев, и этот маленький мужичок станет мужчиной. Осталось чуть-чуть.

– Да… но на подходе еще один.

– Что?!

– Я снова беременна, – со слезами кивает она. – Я знаю, я идиотка.

Выпрямляет спину, – мол, нас не сломать, – но видно, что она на нуле. Выжата досуха. Не передать, как я ей сочувствую, – тем сильнее, чем с меньшим энтузиазмом она встречает каждую новую беременность.

Обнявшись, мы в унисон говорим:

– Только не рассказывай Дениз.

От одного вида Шэрон, покидающей магазин с четырьмя мальчиками, меня охватывает уныние. Это вдобавок к нервному напряжению этого дня, бессоннице прошлой ночи и тому, что пришлось целый час перетряхивать свою жизнь перед чужими. В общем, сил нет совершенно, но мы с Киарой должны еще проводить гостей и навести в магазине порядок.

– Ах, как это было чудесно! – вихрем выводит меня из размышлений Энджела Кэрберри. Надежда и опора магазина, она отдает нам свои дизайнерские одежки, сумки и украшения. В основном благодаря ей «Сорока» как-то держится. Киара шутит, что Энджела покупает вещи, только чтобы передать их нам. Хрупкая, как птичка, выглядит она, как всегда, невероятно стильно. Блестящие черные волосы, стрижка боб с прямой челкой, нити жемчуга на шее, шелковое платье с галстуком-бантом.

– Энджела, спасибо, что вы пришли… – И чуть не падаю, когда она бросается ко мне с объятиями.

Поверх ее плеча вижу, как Киара таращит глаза, изумленная таким внезапным проявлением чувств. Энджела обычно строга. Я чувствую все ее птичьи косточки, так крепко она меня обнимает. Мы-то думали, что Энджела не склонна к импульсивному поведению или телесному контакту. Нам в голову не приходит обниматься с ней, когда она лично привозит в магазин коробки с одеждой, туфли в фабричной упаковке и сумки в оригинальных чехлах – и указывает нам, куда что выложить и за сколько продать, причем не ждет в обмен ни цента.

Когда она отстраняется, ресницы ее мокры.

– Вы должны это делать чаще, эту историю должны услышать больше людей.



– О нет! – смеюсь я. – Это разовая акция – только чтобы утихомирить мою сестрицу.

– Неужели вы не понимаете? – удивляется Энджела.

– Что именно?

– Силу этой истории. То, что вы сделали с людьми, как достучались до всех сердец, как тронули каждого, кто вас слушал.

В смущении я смотрю на очередь, которая выстроилась за Энджелой, чтобы поговорить со мной.

Она хватает меня за руку и сжимает ее – на мой вкус, слишком сильно.

– Вам надо это повторить.

– Я очень вам признательна, Энджела, но я уже все пережила, обо всем рассказала и думаю, что на этом остановлюсь.

Говорю я не резко, но есть в моих словах некая жесткость, неожиданная и для меня самой. Защитный слой, который мгновенно топорщится колючками. Рука Энджелы обмякает, как будто я пронзила ее шипом. Вспомнив, где она находится, она неохотно отпускает меня, ведь другие тоже дожидаются своей очереди.

Ее рука больше не держит мою, колючки втянулись, но от ее хватки остается болезненное ощущение, как от синяка.


Забираюсь в кровать под бок к Гэбриелу. Комната вертится – с мамой и Киарой мы пили вино в квартирке сестры над магазином и явно перебрали.

Он ворочается, открывает глаза, в один миг оценивает мое состояние и ухмыляется:

– Хорошо провела вечер?

– Если мне еще раз взбредет в голову натворить что-то такое… не разрешай мне, – бормочу я, смежив веки и стараясь унять головокружение.

– Договорились. Что ж, ты это сделала. Ты – сестра года. Не исключено, что и жалованье прибавят.

Я фыркаю.

– Ну, все позади. – Он придвигается ближе и целует меня.

Глава четвертая

– Холли! – снова кричит Киара. Тон ее с терпеливого меняется на пронзительно-злобный. – Да где ты, черт тебя побери?

Я в кладовке за грудой коробок. Прямо скажем, скорчилась на полу. И прямо скажем, поверх коробок накинута кое-какая одежда, так что получилась нора. Прямо скажем, прячусь.

Поднимаю голову и в щель вижу Киару.

– Какого черта? Ты что, прячешься?

– Нет, конечно. Придумаешь тоже.

Она сверлит меня взглядом. Она мне не верит.

– Я звала тебя черт знает сколько раз. Энджела Кэрберри зашла повидаться, хотела с тобой поговорить и была очень настойчива. Я сказала ей, что ты вышла выпить кофе. Она ждала пятнадцать минут. Ты же знаешь, какая она. Какого черта, Холли? Из-за тебя я выглядела так, словно не знаю, где находятся мои служащие, и я таки – да, не знала.

– А! Ну, теперь-то знаешь. Жаль, что мы с ней не встретились.

Прошел месяц с записи подкаста, но идея Энджелы Кэрберри, чтобы я почаще делилась своей историей, по-моему, превратилась в навязчивую. Я встаю с корточек, со стоном распрямив ноги.

– Что у вас там с Энджелой? – беспокоится Киара. – Это касается магазина?

– Нет, что ты. «Сорока» ни при чем, не волнуйся. Она что, привезла еще тюк одежды?

– Да, винтажную Chanel, – с облегчением говорит сестра, но сразу спохватывается: – Так что происходит? Почему ты от нее прячешься? Не думай, что я ничего не вижу – ты точно так же себя вела, когда она зашла к нам на прошлой неделе.

– Ты общаешься с ней лучше меня. Я с ней мало знакома. И она такая командирша.

– Да, командирша, потому что у нее есть на это право. Она дарит нам шмотья на тысячи евро. Да я бы демонстрировала ее ожерелья, сидя голой на механическом быке, если бы она захотела.

– Никто такого не захочет. – Я протискиваюсь мимо Киары.

– А я бы посмотрел! – кричит Мэтью из другой комнаты.

– Вот это она просила тебе передать. – Киара протягивает мне конверт.

При виде конверта мне становится не по себе. У нас с конвертами свои отношения. За последние шесть лет мне не раз приходилось их распечатывать, но этот вызывает что-то вроде предчувствия. Наверно, там приглашение высказаться по поводу проживания утраты на каком-нибудь дамском ланче, который организует Энджела, или что-то вроде того. Она уже не однажды спрашивала, не продолжу ли я свои «выступления» и не собираюсь ли писать книгу. Каждый раз, являясь в магазин, она снабжает меня номером телефона какого-нибудь агента, издательского или по проведению мероприятий. Сначала я вежливо ее благодарила, но в последний раз отшила так откровенно, что, думала, больше она носа сюда не покажет. Я беру у Киары конверт и засовываю его в задний карман джинсов.

Сестра сверлит меня взглядом. Я отвечаю тем же.

В дверях возникает Мэтью.

– Хорошая новость! «Поговорим о смерти» на сегодня – самый успешный эпизод подкаста! Его скачало больше народу, чем все остальные выпуски, вместе взятые! Поздравляю, сестрички. – На радостях он поднимает обе руки, чтобы мы хлопнули его по ладоням.

Но мы с Киарой продолжаем бодаться взглядами. Я злюсь, потому что из-за этой записи стала мишенью почти навязчивого внимания Энджелы, а она – потому, что я по неизвестной причине обижаю самую ценную из поставщиц ее магазина.

– Ну же, не заставляйте меня ждать!

Без всякого энтузиазма Киара дает ему пять.

– Не такой реакции я ожидал, – говорит он и, озабоченно глядя на меня, опускает вторую руку. – Прости, я бестактный, да? Это ведь не по поводу Джерри, ты же знаешь…

– Я знаю, – отвечаю я и улыбаюсь ему. – Дело не в этом.

Я не могу порадоваться успеху подкаста. По мне, так лучше бы его никто никогда не слышал и лучше бы я там не участвовала. Никогда больше я не захочу ни слышать, ни говорить о письмах Джерри.


Дом Гэбриела в Гласневине, одноэтажный викторианский коттедж, который он приспосабливал для жизни своими руками, любовно и терпеливо, – это уютное жилье с разношерстной обстановкой. И, в отличие от моего, у него есть индивидуальность и характер. Мы в гостиной. Пол покрыт уютным пушистым ковром, на ковре чудовищное плюшевое кресло-мешок, в котором мы валяемся и пьем красное вино. Гостиная в глубине дома. Окон в комнате нет, но она очень светлая: свет, хоть и вялый, февральский, льется с потолка. Мебель – мешанина из современности и старины; Гэбриел покупает только то, что ему приглянулось. У каждой вещи своя история, не обязательно сногсшибательная или какая-то другая ценность, но все они взялись из разных мест. Камин – главный акцент комнаты. Телевизора нет, взамен него – проигрыватель, на котором Гэбриел слушает всякую загадочную музыку, и книги, книг в избытке. Сейчас, например, он изучает искусствоведческое издание под названием «Двадцать шесть бензоколонок», это черно-белые фотографии стародавних автозаправочных станций США. А фоном звучит Али Фарка Туре, малийский певец и гитарист. Сквозь стеклянный потолок я вижу вечереющее небо. Ну чем не кайф? Чудесно, правда. Гэбриел – именно тот, кто мне нужен, и именно тогда, когда я позарез в нем нуждаюсь.

– Когда начнут смотреть дом? – интересуется он, недоумевая, что с тех пор, как мы уже больше месяца назад приняли решение, ничего еще не произошло. А не произошло, собственно, потому, что меня сбила с курса запись подкаста.

Официально мой дом до сих пор не выставлен на продажу, но, не в силах признаться, я ограничиваюсь легким: «Завтра встречаюсь с риелтором». Поднимаю голову, чтобы отхлебнуть вина, и снова устраиваюсь на груди у Гэбриела, более основательных действий от меня сегодня не требуется. «И тогда ты будешь мой, только мой!» – я хохочу как ненормальная.

– Я и так уже твой. Кстати, взгляни-ка, что я нашел. – Он ставит бокал и достает из-под стопки книг, сваленных у камина, смятый конверт.

– А, да, спасибо. – Я складываю конверт вдвое и засовываю куда-то за спину.

– Что в нем?

– Один парень слышал, как я выступала в магазине. Нашел, что я вполне сексуальная вдова, и дал мне свой номер телефона, – говорю я с абсолютно серьезным видом, прихлебывая вино.

Он хмурится, я хохочу.

– Ну ладно, это женщина, и она хочет, чтобы я продолжала рассказывать про себя. Просто донимает – уговаривает, чтобы я еще выступала или начала книгу писать. – Я снова смеюсь. – В любом случае это напористая богатая дама, с которой я почти незнакома, и я сказала ей, что мне это неинтересно.

Он смотрит на меня с интересом.

– Знаешь, я послушал его вчера в машине, этот подкаст. Ты говорила так трогательно. Уверен, твои слова многим помогут. – Надо же, он впервые положительно отзывается о подкасте. Хотя, скорее всего, нового он ничего в записи не услышал: в первые месяцы нашего знакомства мы оба взахлеб изливали друг другу душу, – но мне искренне хочется оставить это все позади.

– Я просто поддержала Киару, – отмахиваюсь я от похвалы. – Не беспокойся. Я не намерена торговать рассказами о покойном муже.

– Беспокоит меня не то, что ты будешь о нем рассказывать, а то, как скажется на тебе бесконечное проживание этого опыта.

– Этого не случится.

Он ерзает в кресле и закидывает на меня руку. Я думаю, что Гэбриел хочет меня обнять, но он тянется дальше, отыскивает конверт и вытаскивает его из-под меня.

– Ты его не открывала. И не знаешь, что там?

– Нет. Потому что мне все равно.

Он внимательно на меня смотрит:

– Тебе не все равно.

– Нет. Иначе я бы его вскрыла.

– Тебе не все равно. Иначе ты бы его вскрыла.

– Там не может быть ничего важного. Она принесла письмо несколько недель назад. Я совсем о нем забыла.

– Можно хотя бы взглянуть? – Он поддевает клапан.

Пытаясь выхватить конверт, я расплескиваю вино на ковер. Вывинчиваюсь из рук Гэбриела, сползаю на пол и бегу на кухню за мокрым полотенцем. Держа полотенце под краном, слышу звук разрываемой бумаги. Сердце стучит. Кожа опять словно ощетинивается колючками.

– Миссис Энджела Кэрберри. Клуб «P. S. Я люблю тебя», – громко читает он.

– Что?!

Гэбриел протягивает мне карточку. Я подхожу ближе, чтобы ее рассмотреть. Вода с полотенца капает ему на плечо.

– Холли! – отодвигается он.

Я забираю у него маленькую белую визитку. Шрифт элегантный.

– Клуб «P. S. Я люблю тебя», – зачитываю я, сгорая сразу и от ярости, и от любопытства.

– Что это значит? – интересуется Гэбриел, стряхивая капли с плеча.

– Понятия не имею. То есть «P. S. Я люблю тебя» – это понятно, но… В конверте больше ничего нет?

– Только визитка.

– Слушай, с меня хватит. Это похоже на шантаж… – Хватаю с кушетки телефон и ухожу на кухню, чтобы уединиться. – Или на плагиат.

Его забавляет моя резкая смена настроения.

– Чтобы сошло за плагиат, тебе следовало записать это хоть где-нибудь. Скажи ей, чтоб отвалила, но только полегче. Ладно, Холли? – И он возвращается к альбому с бензоколонками.

Трубку долго никто не берет. Я барабаню пальцами по стойке, раздраженно выстраивая в уме диалог. Я проговариваю про себя, что она должна оставить меня в покое, отвалить, пойти к черту, похоронить эту идею немедленно. И к чертям собачьим этот клуб, что бы он ни значил. Я не имею к нему ни малейшего отношения – и никто другой тоже, я настаиваю. Я помогала сестре, и в результате только то и чувствую, что меня выпотрошили и использовали. И слова эти принадлежат моему мужу, он написал их мне, а она тут ни при чем и использовать их не смеет. С каждым гудком гнев мой разгорается все сильнее, и я уже готова дать отбой, когда мне наконец отвечает мужской голос:

– Алло?

– Добрый день. Могу я поговорить с Энджелой Кэрберри?

Я чувствую на себе взгляд Гэбриела. Он беззвучно произносит: «Полегче!» Поворачиваюсь к нему спиной.

Голос на том конце невнятный, словно говорят не в микрофон. Рядом слышны другие голоса, и непонятно, к ним он обращается или ко мне.

– Алло! Вы меня слышите?

– Да-да, слышу. Но ее больше нет, Энджелы. Она скончалась. Умерла. Сегодня утром. – Голос срывается. – У нас как раз люди из похоронной конторы. Мы еще ничего не решили. Так что мне пока нечего вам сказать.

Я изо всех сил бью по тормозам, сползаю в кювет, гнев смят и сожжен. Пытаюсь восстановить дыхание.

– Мне так жаль… так жаль… – бормочу я, опускаясь на стул. Гэбриел встревоженно наблюдает за мной. – Но как это случилось?

Голос мерцает – он то ближе, то дальше, то громче, то слабее. Понятно, что этот человек растерян. Мир его перевернулся с ног на голову. Я даже не знаю, кто он, и все-таки утрата его почти осязаема. Она тяжким грузом ложится на мои плечи.

– Это случилось внезапно… застало нас врасплох. Мы думали, время еще есть. Но опухоль разрослась, и, в общем… вот.

– Рак? – шепчу я. – У нее был рак?

– Да, да… Я думал, вы знаете. Простите, но с кем я говорю? Вы назвались? Простите, я плоховато соображаю…

Он все бормочет, бормочет. Я думаю об Энджеле, исхудалой, подавленной, как она держится за мою руку и сжимает ее крепко, до боли. Она казалась мне странной, раздражающей, но, оказывается, ей отчаянно, отчаянно хотелось, чтобы я ее навестила. А я этого не сделала. Я даже ей не позвонила. Я не нашла для нее времени. Конечно, мой рассказ ее растрогал. Еще бы, ведь она умирала от рака. И так схватилась тогда за мою ладонь, будто от этого зависела ее жизнь.

Видно, я всхлипнула или что-то такое, потому что вдруг оказалось, что Гэбриел стоит передо мной на коленях, а человек в трубке говорит:

– О боже. Простите. Наверно, мне следовало выразиться деликатнее. Но я еще не привык… все это так странно…

– Нет-нет. – Я стараюсь взять себя в руки. – Это вы меня простите, что побеспокоила вас в такую минуту… Мои самые глубокие соболезнования вам и всем близким. – Я тороплюсь закончить разговор.

Обрываю звонок.

Обрываюсь.

Глава пятая

Я понимаю, что не виновата в смерти Энджелы, но рыдаю так, словно я ее убила. Если бы я ей позвонила, если бы пришла в гости или согласилась поучаствовать в какой-нибудь ее затее, все это ничуть не продлило бы ей жизнь. И все-таки плачу я так, словно могла ей помочь. Выплакиваю все нелепые и бессмысленные предположения, которыми полнится моя голова.

Поскольку на щедрости Энджелы во многом держался наш магазин, Киара чувствует себя обязанной присутствовать на похоронах. А у меня, к недовольству Гэбриела, на то гораздо больше причин. Мы чаще помним не как встретились, а как расстались. При встрече с Энджелой я проявила себя не лучшим образом и хочу попрощаться с ней как полагается.

Для обряда выбрали живописную церковь Успения в Далки – на главной улице, напротив замка. Мы с Киарой пробираемся через толпу у входа и садимся в заднем ряду. Вносят гроб, за ним идут самые близкие. Церковь заполняется. Во главе процессии – муж Энджелы, пожилой мужчина, с которым я говорила по телефону. За ним – плачущие родственники и друзья. Меня утешает, что он не одинок. Люди опечалены, они тоскуют об Энджеле – значит, в ее жизни была любовь.

Начинается служба. Очевидно, что священник покойную близко не знал, но старается изо всех сил. Собрал основные факты ее биографии, словно сорока – блестящие вещички, и излагает их с чувством. Когда дело доходит до прощальных речей, к кафедре подходит незнакомая мне женщина. В церковь вкатывают экран, за которым тянутся провода.

– Здравствуйте! Меня зовут Джой. Я собиралась сказать несколько слов о моей подруге Энджеле, но она мне запретила. Последнее слово она оставила за собой. Впрочем, как всегда.

По церкви прокатывается смешок.

– Ты готов, Лоуренс? – спрашивает Джой.

Ответа Лоуренса я не слышу, но экран, так или иначе, начинает светиться, и на нем появляется лицо Энджелы. Она измождена – видно, что снимали незадолго до конца, – но широко улыбается.

– Здравствуйте все, это я!

Люди в церкви ахают, многие плачут.

– От души надеюсь, что вам без меня очень и очень плохо, что ваша жизнь сделалась невыносимо пресной. Очень жаль, что пришлось уйти, но что поделать. Надо быть ко всему готовым. Здравствуйте, мои дорогие! Мой Лоуренс, мои мальчики, Малахия и Лиам. Здравствуйте, мои маленькие, надеюсь, бабушка не очень вас напугала. Мне бы хотелось, чтобы вам было полегче. Что ж, пойдемте. Сейчас мы в комнате, где я храню свои парики.

Камера в ее руках, развернувшись, проходится по полкам, уставленным множеством манекенов. На их головах сидят парики – разнообразных фасонов, расцветок и стилей.

– Вы знаете, что это был антураж моей жизни в последнее время. Спасибо, Малахия, что недавно привез мне вот эту красоту с музыкального фестиваля. – Крупным планом показав «ирокез», она подхватывает его и натягивает на голову.

Все смеются сквозь слезы. Взлетают к глазам носовые платки, бумажные салфетки торопливо изымаются из упаковок и передаются по проходу.

– Итак, милые мои мальчики, – продолжает Энджела, – дороже вас у меня нет никого на свете, и я пока не готова проститься с вами навеки. Под этими париками к головам манекенов я приклеила по конверту. Каждый месяц вы будете снимать один парик, надевать его, открывать конверт, читать послание и вспоминать обо мне. Я всегда с вами. Я люблю вас всех и благодарю за самую счастливую, самую прекрасную жизнь, какую только может пожелать себе женщина, жена, мать и бабушка. Спасибо за все.

И после крошечной паузы:

– P. S.! – Она посылает нам воздушный поцелуй. – Я люблю вас.

Вцепившись в мою руку, Киара медленно поворачивается ко мне.

– О боже, – шепчет она.

Экран гаснет, и все, абсолютно все плачут. Не представляю, что сейчас чувствует ее семья. Я не могу поднять глаз на Киару. Мне плохо. Голова кружится. Дышать нечем. И хотя всем тут не до меня, я чувствую себя в центре внимания, как будто каждому из присутствующих всё известно и о нас с Джерри, и о том, что он для меня сделал. Будет очень невежливо выйти? Дверь совсем рядом. Мне нужно на воздух, к свету, прочь от этой удушающей сцены. Я встаю и, придерживаясь за спинку скамьи, иду к двери.

– Холли! – шипит вслед сестра.

На улице я жадно хватаю ртом воздух, но этого мало. Мне нужно уйти подальше, убраться отсюда.

– Холли! – спешит за мной Киара. – С тобой все хорошо?

Я останавливаюсь и смотрю на нее.

– Нет. Не все. Не хорошо. Определенно нет.

– Черт, это я виновата. Прости меня, Холли! Я просила тебя сделать этот подкаст, а ты не хотела, и я почти тебя заставила. Прости, это моя вина… Теперь понятно, почему ты ее избегала. Еще бы… Мне так жаль…

Каким-то образом ее слова приводят меня в чувство. Нет, я не виновата, что это так на меня подействовало. Это просто случилось со мной, и все. Я не виновата. Так нечестно. Киара – само участие. Она обнимает меня, я кладу голову ей на плечо и чувствую себя слабой, печальной, уязвимой. Нет, так мне не нравится. Прекрати. Я вскидываю голову.

– Нет.

– Что «нет»?

Кое-как промокнув глаза, решительно иду к машине.

– Я теперь другая, не та, что раньше.

– Что ты имеешь в виду? Холли, да посмотри же на меня! – умоляет Киара, пытаясь перехватить мой взгляд, но я дико озираюсь, чтобы сфокусироваться, чтобы снова выстроить перспективу.

– Больше такого не повторится. Я иду в магазин. Я возвращаюсь к своей жизни.


Начав работать у сестры, после того как закрылся журнал, где я трудилась прежде, я обнаружила у себя интересную способность. Оказалось, что я мастер сортировки. Киара великолепно разбирается во всем, что касается эстетики, украшая магазин и размещая каждую вещь так, что она начинает играть. Я же вполне довольна тем, что целыми днями сижу в кладовке и разбираю коробки и мешки с вещами, которые нам приносят. Полностью погружаюсь в процесс, забываю обо всем. А сейчас, после похорон Энджелы Кэрберри, это занятие оказывает прямо-таки терапевтический эффект. Я вытряхиваю содержимое коробки на пол, сажусь рядом и перебираю. В сумках проверяю кармашки. Раскладываю все на кучки: сюда сокровища, туда – хлам. Полирую украшения, пока не заблестят, надраиваю обувь, сдуваю пыль со старых книг. Выбрасываю всякую дрянь: грязное белье, непарные носки, использованные носовые платки. Если не сильно занята, подробно изучаю завалявшиеся бумажки, рецепты и записки. Пытаюсь определить, когда вещью пользовались в последний раз, или понять, что за жизнь была у ее хозяина. Отмываю и отстирываю то, что можно отмыть и отстирать, отпариваю мятую ткань. Радуюсь ценным находкам: деньги, фотографии, письма отправятся к владельцам. Если возможно, подробно записываю, кому что принадлежало. Бывает, что найденное вернуть некому; люди, бросающие мешки у порога, только рады избавиться от старья и контактных данных не оставляют. Но порой хозяина все-таки удается найти. Если продать вещь не получится или она не соответствует критериям Киары, мы упаковываем ее и передаем в благотворительные организации.

В общем, я беру старое и делаю его новым, и наградой мне вера в то, что моя работа полна смысла. И сегодня прекрасный день, чтобы погрузиться в разбор имущества, которое становится просто набором бездушных предметов, оказавшись в мешке. Беру в кладовке коробку с книгами, несу ее в магазин, ставлю там на пол. Усаживаюсь рядом, вытираю обложки, расправляю загнутые страницы, перелистываю – нет ли закладок. Иногда встречаются старые фотографии, но чаще всего закладок нет, так что каждая находка – приключение. Я ухожу в работу с головой, как вдруг звякает дверной колокольчик.

Киара в другом углу магазина борется с обезрученным и обезглавленным манекеном, пытаясь напялить на него платье в горошек.

– Добрый день! – радостно приветствует она вошедшего.

Она ладит с покупателями лучше меня. Если есть выбор, то я отвечаю за вещи, а она – за людей. Они с Мэтью решили открыть магазин, пять лет назад купив этот дом на Сен-Джордж-авеню в дублинском районе Драмкондра. С фасада уже была витрина от пола до потолка, оставшаяся от бывшей кондитерской. На втором этаже квартира, сестра с мужем там живут. В секонд-хенд на тихой улочке покупатели не идут потоком, но некоторые специально едут к нам. А еще клиентурой снабжает нас местный университет: студентов приманивает дешевизна, не говоря уж о винтажном шике. Киара – наша душа. Она устраивает по вечерам всяческие мероприятия, посещает ярмарки, пишет в журналы, а иногда даже обсуждает моду и показывает новинки магазина в утреннем телеэфире. Мозг у нас – Мэтью. Он отвечает за счета, сайт и техническую поддержку подкастов. Ну а я, должно быть, – внутренние органы.

– Добрый день, – отвечает сестре женский голос.

Я не вижу, кто это, сидя на полу за вешалками с одеждой. Я знаю свое место – пусть сейчас выступает Киара.

– Я вас узнала, – говорит сестра. – Вы говорили речь на похоронах Энджелы.

– А вы тоже там были?

– Да, конечно, вместе с сестрой. Энджела фантастически поддерживала наш магазин. Нам очень не хватает и ее самой, и ее мощной энергии.

Тут я настораживаюсь.

– Значит, ваша сестра была на прощании?

– Да. Холли, она… она сейчас занята. – Киара, включив голову, решает, что я не стану разговаривать с этой женщиной. Я и ни с кем из домашних не стала обсуждать то, что случилось на похоронах две недели назад.

Я выполнила обещание. Я вернулась в магазин, к своей жизни, я изо всех сил стараюсь не думать про похороны, но, конечно же, последнее у меня не выходит. Не вспоминать об этом выше моих сил. Энджелу явно вдохновил мой опыт, так что она, подражая Джерри, в свои последние дни подготовила для своей семьи то же самое. Это я понимаю. Чего я не понимаю, так это ее визитки. Зачем ей понадобился этот клуб «P. S. Я люблю тебя»? Все это время мне и хочется, и не хочется об этом узнать, и вот она я, сижу на полу, чтобы меня не видели, и в то же время жадно прислушиваюсь.

– А Холли… – начинает женщина, но вопрос повисает в воздухе. – Я не представилась. Меня зовут Джой. Энджела очень любила ваш магазин. Вы знали, что она выросла в этом доме?

– Нет! Она никогда об этом не говорила. Неужели? Просто не верится…

– Представьте себе, да. И это похоже на нее, не рассказать вам. Мы с ней дружили еще в школе. А я жила неподалеку, за углом… Мы совсем недавно познакомились с ней заново – жизнь свела. Но ей было приятно видеть свои вещи в доме, где прошло ее детство… Хотя тогда таких прекрасных вещей у нас, конечно, не было… У меня так и до сих пор нет.

– Надо же, просто не верится, – твердит Киара. Чувствуя, что дама вряд ли что-то купит, сестра проявляет свое обычное гостеприимство – вообще-то замечательное, но на этот раз решительно неуместное. – Не хотите ли чаю? Кофе?

– О, чай – было бы чудесно… с капелькой молока, если можно.

Киара удаляется в задние комнаты, а я слышу, как Джой ходит по магазину. Молюсь, чтобы она меня не обнаружила, но не тут-то было. Шаги приближаются. Смолкают. Я поднимаю голову.

– Вероятно, вы Холли, – говорит дама. Она опирается на трость.

– Здравствуйте, – отвечаю я так, словно и не подслушала их с Киарой беседу.

– Меня зовут Джой. Я подруга Энджелы Кэрберри.

– Соболезную вам.

– Благодарю вас. Это случилось так быстро. Не знаю, успела ли она переговорить с вами.

Будь я вежливой, поднялась бы на ноги, чтобы этой женщине с тростью не пришлось наклоняться. Но у меня нет сил быть любезной.

– О чем?

– О ее клубе. – И она вынимает из кармана визитку. Такую же, какую Гэбриел достал из конверта.

– Я получила от нее эту визитку, но представления не имею, о чем это.

– Она собрала… вернее, мы вместе с ней собрали группу людей, и все они – ваши горячие поклонники.

– Поклонники?!

– Мы слушали ваш подкаст и очень тронуты вашим рассказом.

– Благодарю вас.

– Не могли бы вы с нами встретиться? Понимаете, мне хочется продолжить доброе дело, начатое Энджелой… – Ее глаза наполняются слезами. – О, прошу прощения…

Появляется Киара с чаем.

– Джой, что такое? – вскидывается она, видя, что женщина плачет, а я застыла на полу с книгой в руке. Киара смотрит на меня со смятением и ужасом. На сестру с ледяным сердцем.

– Все в порядке. Правда, не беспокойтесь. Простите меня за несдержанность. Сейчас… я только переведу дух…

– Нет-нет, не уходите… Вот, пойдемте, я вас усажу. – Киара ведет Джой к креслу рядом с примерочной, так что я по-прежнему их вижу. – Присядьте и отдохните. Вот чай. Я принесу вам платок.

– Вы очень добры, – тихо благодарит Джой.

Я остаюсь на полу. Жду, когда Киара уйдет, и только потом спрашиваю:

– Что это за клуб?

– Разве Энджела вам не объяснила?

– Нет. Она оставила мне визитку, но больше мы не виделись.

– Жаль. Тогда позвольте, я объясню. Энджела вся светилась после того, как услышала вас. Она явилась ко мне с этой идеей, а уж если Энджеле Кэрберри что-то приходило в голову, она непременно добивалась своего. Такая уж она была – упорная, и не всегда по делу. Привыкла получать то, чего хотела.

Я вспоминаю, как Энджела стиснула мне руку, как ее ногти впились мне в ладонь. С настойчивостью, которую я трактовала неверно.

– Мы с Энджелой вместе учились в школе, но потом потеряли друг друга из виду, так бывает. А несколько месяцев назад мы встретились и, думаю, из-за того, что обе больны, сблизились больше, чем когда-либо раньше. Она услышала вашу историю, позвонила мне и все пересказала. И я воодушевилась не меньше. Я рассказала об этом людям, которым, на мой взгляд, это могло быть полезно.

Джой переводит дыхание, а вот я забыла и дышать. Грудь заломило, тело не слушается.

– Нас было пятеро… ну, теперь уже четверо. Ваша история показала нам свет, дала надежду. Видите ли, дорогая Холли, мы вместе, поскольку нас кое-что объединяет.

Я стискиваю книгу так, что она едва не гнется.

– У каждого из нас болезнь в терминальной стадии. Мы собрались вместе не только из-за надежды, которую вселила в нас ваша история, но и потому, что у нас общая цель. Мы хотим оставить родным письма. Так же, как сделал ваш муж. Холли, нам отчаянно нужна ваша помощь… Мы исчерпали свои идеи и… – она вздыхает, собираясь с силами, – и время наше почти вышло.

Я, оцепенев, молча перевариваю информацию. У меня нет слов.

– Я вас огорошила, простите меня, – смущенно говорит Джой. Она пытается встать, в одной руке чашка чаю, в другой трость. Но я только и могу, что смотреть на нее. Да, я и правда огорошена – до полной глухоты к печалям Джой и ее товарищей по клубу. Если что и чувствую, то раздражение: зачем она тащит все это в мою жизнь?

– Я вам помогу. – Киара кидается к ней, забирает чашку и придерживает под локоть.

– Если позволите, Холли, я оставлю вам свой телефонный номер. И если вы захотите… – Она смотрит на меня, чтобы я закончила за нее фразу, но я молчу. Я – сама жестокость. Я жду.

– Я принесу бумагу и ручку, – подскакивает Киара.

Джой записывает свои данные, а я лишь говорю «до свидания» ей вслед.

Тренькает колокольчик, хлопает дверь, каблучки Киары постукивают по деревянному полу. Наконец эти винтажные, сороковых годов, туфельки с открытым носком, которые она носит с чулками в сеточку, останавливаются возле меня. Сестра изучающе глядит на меня, и я стопроцентно уверена, что она все подслушала. Я отвожу глаза и ставлю книгу на полку. Вот сюда. Да, тут она смотрится лучше некуда.

Глава шестая

– Полегче с подливкой, Фрэнк, – предостерегает мама, пытаясь отобрать у отца соусник. Тот не отдает, намереваясь утопить в подливе воскресный обед, и в пылу борьбы из носика льется, тяжелые капли плюхаются на стол. Выразительно глянув на маму, отец подбирает их со скатерти пальцем и демонстративно его облизывает.

– А то всем не хватит, – говорит мама, протягивая соусник Деклану.

Деклан пальцем снимает потек с носика, слизывает подливку и опять тянет руку.

– Второй подход запрещен! – окорачивает его Джек, принимая у мамы соусник.

– Да я даже еще не пробовал! – огрызается Деклан, пытаясь добычу перехватить, но Джек уворачивается и наклоняет соусник над своей тарелкой.

– Мальчики, – вступает мама, – ну вот право же, ведете себя как дети…

Дети Джека хохочут.

– Оставь мне немножко! – просит Деклан Джека. – Разве в Лондоне нет подливки?

– Маминой – нет. – Джек подмигивает ей, потом понемногу наливает в тарелки детям и передает соусник своей жене, Эбби.

– Не хочу подливку, – тянет один из его сыновей.

– А я хочу! – хором заявляют Джек и Деклан.

– Пойду еще принесу, – вздыхает мама и спешит на кухню.

Все вгрызаются в еду, словно не ели неделю: папа, Деклан, Мэтью, Джек, Эбби и двое их детей. Мой старший брат Ричард задержался на спевке хора, а Гэбриел сегодня проводит день со своей дочерью Авой. Она, как правило, не хочет иметь с ним ничего общего, к тому же возраст у нее подростковый, так что Гэбриел этими встречами дорожит. Все поглощены едой, кроме Киары, которая не переставая наблюдает за мной. Столкнувшись со мной взглядом, она отводит глаза и тянется к центру стола за салатной ложкой. Мама возвращается с кухни с двумя соусниками. Один ставит в центре, другой рядом с Киарой. Джек делает вид, будто претендует на него, отчего Деклан в панике вскакивает и хватается за соусник.

Джек хохочет.

– Мальчики, – увещевает мама, и они стихают.

Дети хихикают.

– Садись, мама, – мягко говорю я.

Оглядев свое энергично жующее семейство, она наконец усаживается рядом со мной во главе стола.

– Что это? – интересуется Киара, заглядывая в соусник.

– Веганская подливка, – с гордостью объявляет мама.

– Ох, мам, ты супер. – И водянистая мутная субстанция разливается по тарелке Киары, как суп. Киара с сомнением глядит на меня.

Я изображаю восторг.

– Наверно, я что-то не так сделала, – беспокоится мама. – Вкусно?

Киара осторожно пробует:

– Необыкновенно.

– Лгунья, – смеется мама. – Холли, ты что, не голодна?

Тарелка моя почти пуста, я даже еще не начала есть. Брокколи и помидоры – вот все, на что я могу смотреть без содрогания.

– Я плотно позавтракала, мам, – говорю я, – но стол, как всегда, красотища, спасибо.

Беру себя в руки и ем. Вернее, пытаюсь. Мама, которая правда прекрасно готовит (про веганскую подливку забудем), при всякой возможности собирает нас на воскресный обед, и мы это обожаем. Но сегодня, как и несколько последних недель, аппетита у меня нет.

Киара смотрит на мою тарелку, потом на меня. Она беспокоится. Они с мамой переглядываются, и что-то подсказывает мне, что Киара уже проболталась ей про клуб «P. S. Я люблю тебя».

– Я в порядке, – воинственно заявляю я и в доказательство своей стабильности запихиваю в рот целое соцветие брокколи.

– С чего это ты? – удивляется Джек.

Рот у меня набит, ответить я не могу, но глаза закатить с выражением отчаяния способна.

Джек поворачивается к маме:

– Что такое с Холли? С чего это она притворяется, что в порядке?

Я бурчу что-то невнятное, стараясь дожевать поскорей, чтобы прекратить этот разговор.

– У Холли все отлично, – спокойно говорит мама.

Но тут включается Киара и дает быстрый мощный залп:

– Женщина, которая умерла от рака, организовала клуб «P. S. Я люблю тебя» для людей, умирающих от неизлечимых болезней, и они хотят, чтобы Холли помогла им написать письма тем, кого они любят. – По ее лицу видно, с каким облегчением она освободилась от этой информации и как боится того, к чему ее выходка приведет.

Едва не подавившись, я проглатываю наконец свою брокколи.

– Да блин же горелый, Киара!

– Извини, но мне пришлось! – Киара вскидывает руки, словно бы защищаясь.

Дети хохочут над моим лексиконом.

– Прости, Эбби, – хрипло говорю я их маме и откашливаюсь. – Парни, я в порядке. Правда. Давайте-ка сменим тему.

Мэтью с осуждением смотрит на свою болтушку-жену. Киара совсем сникает.

– Так ты будешь помогать этим людям с письмами? – спрашивает Деклан.

– Не хочу это обсуждать, – заявляю я, отрезая дольку от помидора.

– С кем? С ними или с нами? – уточняет Джек.

– Ни с кем!

– Значит, ты им не поможешь? – включается мама.

– Нет!

Она кивает с совершенно непроницаемым лицом.

Мы молча жуем.

Я ненавижу, когда у нее это непроницаемое лицо.

– А что, ты считаешь, что я должна? – сдаюсь я.

Все за столом, за исключением мальчишек и Эбби, которая слишком умна, чтобы влезать, отвечают одновременно и так, что ни единого слова не разберешь.

– Я вообще-то маму спросила.

– А тебе неинтересно, что думаю я? – спрашивает отец.

– Ну конечно интересно!

Но он, уязвленный, утыкается в свою тарелку.

– На мой взгляд, – вдумчиво говорит мама, – ты должна делать то, что, как ты считаешь, правильно для тебя. Я, ты же знаешь, в ваши дела не лезу. Но раз уж ты спросила, скажу: если из-за этого ты так… – критически оценив мою тарелку, она переводит взгляд на меня, – ты так расстроена, то тогда это плохая идея.

– Она же сказала, что завтракала! – защищает меня Мэтью, и я смотрю на него с благодарностью.

– А что именно ты ела? – интересуется сестрица.

Я закатываю глаза.

– Полный английский завтрак, Киара. Целая сковородка поджарки с кусками свинины, свиной кровью, беконом и яйцами, и все прокипело в масле. В коровьем масле, Киара.

Это вранье. Завтрак в меня тоже не полез.

Киара отвечает мне самым свирепым взглядом.

Дети снова хохочут.

– Можно, я сниму фильм про то, как ты им помогаешь? – жуя, спрашивает Деклан. – Отличная выйдет документалка!

– Не разговаривай с набитым ртом, Деклан, – одергивает его мама.

– Нет, нельзя. Потому что я этого делать не буду, – отвечаю я.

– А что об этом думает Гэбриел? – спрашивает Джек.

– Не знаю.

– Она еще ничего ему не сказала! – ябедничает Киара.

– Холли? – удивляется мама.

– Зачем ему об этом рассказывать, если все равно ничего не будет, – протестую я, но знаю, что не права. Мне следовало это с ним обсудить. Он же не идиот и явно подозревает: что-то со мной случилось. Еще до того, как Джой рассказала о клубе, с тех самых пор, как больше месяца назад я положила трубку после разговора с мужем Энджелы, я стала сама не своя.

Все угомонились и сидят тихо.

– А меня ты так и не спросила, – нарушает тишину папа, оглядывая всех по очереди так, словно каждый здесь задел его чувства.

– И что же ты думаешь, па? – в изнеможении спрашиваю я.

– Нет-нет! Сразу видно, что тебе это неинтересно! – Он тянется к соуснику и сдабривает подливкой вторую порцию ростбифа.

Я яростно пронзаю вилкой еще одно соцветие брокколи.

– Па, ну скажи же!

Он смиряет гордыню.

– Я так думаю, что, похоже, это добросердечный жест по отношению к тем, кто нуждается в заботе, да и тебе самой будет не вредно принести людям пользу.

Джек вроде бы тираду отца не одобряет. Мама снова непроницаема; она сначала обдумает дело со всех сторон, а уж потом выскажется.

– Посмотри на нее, Фрэнк, она и так уже ничего не ест, – тихо произносит она.

– Разве? Да она заглотила почти всю капусту, – подмигивает мне папа.

– И на этой неделе выставила на продажу шесть треснутых чашек, – подсыпает на рану соли сестрица. – Рассеянна до невозможности от одной мысли об этом.

– Ну, некоторые любят треснутые чашки, – парирую я.

– Да? Кто же?

– Красавица и чудовище, – отвечает Мэтью, намекая на диснеевский мультик.

Дети хохочут.

– Голосуем! Кто за эту идею? – бросает клич Киара.

Дети вскидывают руки первыми, Эбби тут же их опускает.

Папа вздымает вилку. Деклан – тоже. Мэтью, похоже, с ними, но Киара сверлит его взглядом. Он отвечает ей тем же и руки не поднимает.

– Нет, – твердо говорит Джек. – Я против.

– И я, – подхватывает Киара. – Не хочу потом быть виноватой, если что-то пойдет не так.

– Да при чем тут ты! – сердито бормочет Мэтью.

– Очень даже при чем. Она моя сестра, и я не хочу отвечать за то, что…

– Всем добрый вечер! – раздается из прихожей голос Ричарда. Он вырастает в дверях, оглядывает нас всех и чует неладное. – Что тут у вас происходит?

– Ничего! – хором говорим мы.


Я в магазине одна. Сижу на табурете за кассой, смотрю в никуда. Киара и Мэтью отправились забрать вещи у семьи, которая жила рядом, а теперь переезжает и избавляется от всего лишнего. Посетителей нет, уже целый час никого. Я разобрала все мешки и коробки, отложила все ценное и обзвонила владельцев договориться об условиях продажи. Начистила все поручни и перекладины, одну штучку передвинула на дюйм влево, другую – на дюйм вправо. Больше делать мне нечего. Тут звонит колокольчик, дверь отворяется, и в магазин входит молодая девушка, точнее девочка-подросток, тоненькая, длинненькая, в потрясающем, черном с золотом, тюрбане на голове.

– Здравствуйте! – Я изображаю приветливость.

Она улыбается – до того застенчиво, что я отвожу взгляд. Есть посетители, которым нравится, когда им оказывают внимание, и чем больше, тем лучше, а другие предпочитают, чтобы их оставили в покое. Я присматриваюсь к ней, когда она этого не видит. На груди у нее, в рюкзаке-кенгурушке, – младенец. Ему всего несколько месяцев, он смотрит наружу, пухлые ножки в ползунках колотят воздух. Его мать – если она мать, конечно, на вид слишком молода, но кто ж ее знает, – наловчилась стоять боком так, чтобы малыш не мог ни до чего дотянуться. Девчонка то и дело взглядывает на меня, потом на вешалки, потом снова на меня. Как будто ее интересует одежда, но на самом деле интересую ее я. Уж не собирается ли что-нибудь стянуть, думаю я; иногда у магазинных воришек именно такой взгляд, отслеживающий, где сейчас продавец. Младенец вскрикивает, проверить, на месте ли голосок, и она дает ему свою руку. Маленькие пальчики хватаются за ее палец.


Когда-то я хотела ребенка. Десять лет назад. Так хотела, тело мое каждый день взывало ко мне: дай мне дитя. Эта жажда исчезла, когда Джерри заболел. Оно переродилось в стремление сделать что угодно, лишь бы он выжил. Вся энергия всех моих желаний была направлена на это, и когда он ушел, жажда иметь ребенка умерла вместе с ним. Я хотела ребенка от Джерри, а его больше не было. Я гляжу на пухлого, славного малыша, и какая-то искра вспыхивает внутри меня, напоминает о прежних мечтах. Мне сейчас тридцать семь, это еще может случиться. Я переезжаю к Гэбриелу, но не думаю, что мы оба готовы к чему-то подобному. Ему хватает сложных отношений с той дочерью, которая у него уже есть.

– Я не собираюсь ничего воровать. – Девушка выводит меня из транса.

– Простите?

– Вы все время пялитесь. Я ничего не украду, – с обидой повторяет она.

– Простите… нет, я не пялюсь… просто задумалась, – оправдываюсь я и встаю. – Я могу вам чем-то помочь?

Она долго смотрит на меня, словно оценивая, словно решая что-то про себя, и отрезает:

– Нет.

Идет к выходу, звякает колокольчик, хлопает дверь. Я смотрю на закрытую дверь и вдруг вспоминаю: она бывала здесь раньше. Несколько недель назад, может быть, на прошлой неделе, и точно так же бродила тут с ребенком и все разглядывала. И точно, Киара тогда похвалила ее тюрбан и потом сама, вдохновившись, с неделю ходила, намотав на голову шарф в красно-белый горох. Девушка ни разу ничего не купила. Ничего удивительного, люди часто бродят по секонд-хендам из любопытства: смотрят, что у других когда-то было и от чего они отказались, как эти другие жили. Есть в подержанных вещах что-то особенное. Одни видят в них дополнительную ценность, для других же использованное – значит грязное. А есть те, кому просто нравится бывать среди таких вещей. Но девочка права. Я и в самом деле сомневалась на ее счет.

В окно видно, как Мэтью паркует фургон у магазина. Из кабины выскакивает Киара в кроссовках и в сверкающем комбинезоне родом из восьмидесятых. Они открывают задние дверцы и вытаскивают добычу.

– Привет, Дэвид Боуи.

Сестра расплывается в улыбке.

– Слушай, мы там нарыли такие сокровища! Тебе понравится. Как тут, что-нибудь интересное было?

– Нет, все тихо.

– Черта лысого у кого-нибудь больше ковров, чем у нас в доме! – со своим сильным австралийским акцентом бросает Мэтью, пробегая мимо с двумя свернутыми в рулон коврами под мышкой.

Лысого. Лысый. Поневоле вспомнишь похороны Энджелы, демонстрацию париков, письма, приклеенные к лысым головам манекенов.

– Ты в порядке? – настораживается Киара.

– Да.

Она спрашивает об этом каждые десять минут, а дождавшись, когда Мэтью скроется в кладовой, говорит:

– Я только хочу сказать, Холли, что мне ужасно неловко. Извини. Прости меня. Я понимаю, что это все из-за меня.

– Киара, перестань.

– Нет, не перестану. Если это я вернула тебя в тот ад, если это я все испортила, ради бога, прости меня. Скажи, как мне все исправить.

– Брось, ничего такого ты не сделала. Случилось то, что случилось, и ты в этом нисколько не виновата. Но если сюда явится Джой или еще кто-нибудь из клуба, сделай милость, скажи им, что мне это неинтересно. Хорошо?

– Да, конечно! Я так и сказала вчера этому типу, чтобы он не приходил больше.

– Какому типу?

– Он сказал, что из клуба. Зовут его… ну, не важно, как там его зовут. Он не вернется. Я очень доступно попросила его оставить тебя в покое, особенно на работе.

Я закипаю.

– Значит, они сюда повадились.

– Они?

– Члены клуба. Без вас сегодня приходила девица. Странно так на меня смотрела. Обвинила меня в том, что я подозреваю ее в воровстве. Тоже из этих, наверно.

– Нет… – Во взгляде Киары тревога. – Холли, ты ведь не думаешь, что каждый, кто заходит сюда и на тебя смотрит, – он оттуда?

– Та женщина сказала, что в клубе их было пятеро, четыре человека осталось. Мои духи Рождества – прошлых лет, нынешний и будущий, – все они уже нанесли мне визит. Понятно же, что они не оставляют меня в покое, правда? – риторически вопрошаю я, тревожа прах Диккенса и клокоча от гнева из-за того, что нарушена моя прекрасная, нормальная, налаженная, счастливая, перспективная жизнь. – Знаешь что? Я с ними встречусь. Я пойду в этот маленький клуб и недвусмысленно потребую, чтобы они от меня отстали. Где там у тебя номер этой женщины?

И я начинаю рыться по ящикам.

– Джой, – озабоченно говорит Киара, – а может, лучше оставить как есть? Мне кажется, до них рано или поздно дойдет…

Я нахожу листок с номером и хватаю свой телефон.

– Извини, – стремительно иду к двери, чтобы поговорить без свидетелей.

– Холли, – окликает меня Киара. – Не забывай, они больны. Это не злые люди, Холли! Держи себя в руках.

Я выхожу, закрываю дверь и, набирая номер Джой, иду подальше от магазина. Я хочу, чтобы она отстала от меня раз и навсегда.

Глава седьмая

Клуб «P. S. Я люблю тебя» собирается у Джой в оранжерее, утреннее первоапрельское солнце нагревает стеклянное помещение. Лабрадор с золотистой шерстью дремлет в солнечном пятне посреди комнаты. Нам приходится его обходить. Я смотрю на членов клуба, они сидят передо мной. Мне тошно, неловко, я растеряна. Я договорилась о встрече с Джой, чтобы изложить ей мой продуманный, отрепетированный, вежливый, но непреклонный отказ иметь с ними хоть что-то общее, но я никак не рассчитывала, что соберутся все. Очевидно, она истолковала мою просьбу абсолютно наоборот. Теперь я горько жалею, что поцеремонилась, не сказала ей все как есть по телефону, а заявилась сюда, чтобы достойно поговорить с глазу на глаз.

– Старый ты лентяй. Верно, дружок? – говорит Джой, с любовью глядя на пса, и ставит на стол рядом со мной чашку чаю и тарелку с горкой печенья. – Мы взяли его, когда узнали мой диагноз. Решили, он нас поддержит, будет всех отвлекать, и так оно и вышло. Ему уже девять, – со значением добавляет она. – У меня рассеянный склероз.

Берт, крупный мужчина под семьдесят, в носу кислородная трубка, вступает следующим.

– А я – так слишком красив, себе же на беду, – говорит он, подмигивая.

Пол и Джой хмыкают, Джиника закатывает глаза, тинейджер среди стариков с их дурацкими шутками. Да, насчет этой девочки я оказалась права. Все-таки я не параноик. Я вежливо улыбаюсь.

– Легкие. Эмфизема, – поясняет Берт, посмеиваясь над своей шуткой.

Следующий – Пол. Он моложе, чем Берт и Джой, примерно мой ровесник. Привлекателен и обманчиво здоров на вид. Он второй таинственный посетитель, которого Киара так ловко отшила.

– Опухоль головного мозга.

Красивый, молодой. Опухоль мозга. Совсем как Джерри. Нет, это слишком. Надо уходить. Но как улучить момент, чтобы сбежать, когда молодой мужчина рассказывает тебе о своей болезни?

– Моя ситуация, впрочем, отличается от других, – добавляет он. – У меня ремиссия.

О, это уже лучше.

– Здорово!

– Да, – говорит он без всякой радости. – Это уже вторая ремиссия, при опухолях мозга такое бывает. В первый раз я не был готов уйти. А теперь, если случится обострение, хочу заранее привести все в порядок, чтобы семья не страдала.

Я киваю. Сердце сжимается: даже в ремиссии он готовится к смерти, на тот случай, если опасность не миновала.

– У моего мужа была первичная опухоль мозга, – пытаюсь я поддержать разговор, но как только слова слетают с моих губ, понимаю, до чего они неуместны. Ведь все знают, что Джерри умер.

Я пришла сюда, чтобы покончить с этой историей, прежде чем включусь в нее эмоционально. Но, едва войдя в дверь и увидев этих людей, я поняла, что отсчет пошел. Песочные часы перевернуты. И теперь, когда с еле различимым шорохом ссыпаются песчинки, я надеюсь, что мой сегодняшний визит – это все, что от меня требуется. Я сниму с себя груз вины, постараюсь чем-то помочь – и вернусь к своей жизни. На все уйдет час, не больше.

Перевожу взгляд на девочку с ребенком, Джинику. Может быть, на этом они перестанут меня преследовать. Нет, им придется перестать, потому что я твердо попрошу их об этом. Малышка Джуэл тихонько сидит на коленях матери, играет браслетами на ее запястье. Чувствуя на себе общее внимание, Джиника произносит, уставившись в пол:

– Рак шейки матки.

Говорит она сквозь зубы. Видно, что ей не по себе.

Хорошо. Отлично. Скажи им – и на этом всё. Скажи, что не хочешь здесь быть, что помочь не можешь. Устанавливается молчание.

– Как видите, все мы на разных стадиях нашей болезни, – вступает Джой, главный голос группы. – Рассеянный склероз не смертелен, но неизлечим, и процесс в последнее время прогрессирует. Энджеле, как нам казалось, лечение хорошо помогало, но потом она стала стремительно сдавать. Пол в прекрасной физической форме, но… кто его знает… мы все постоянно то вверх, то вниз, верно? – ищет она поддержки у остальных. – Думаю, я вправе сказать за всех нас, что не знаю, сколько полноценного времени нам осталось… И все-таки мы еще здесь, и это главное.

Все согласно кивают, кроме Джиники, для которой это точно не важнее всего.

– Некоторые из нас придумали, что будет в их письмах, другие – нет. Мы будем благодарны, если вы нам поможете.

Это окошко, в которое я еще могу выскочить. Они люди, они поймут, а если и нет – какое мне дело! Ведь их не волнует моя психическая устойчивость, а я должна заботиться прежде всего о себе. Я сажусь ровнее.

– Я должна вам объяснить…

– Вот у меня есть идея, – перебивает меня Берт. Он задыхается, когда говорит, что никак не сказывается на обилии слов. – Это «охота за сокровищами» для моей жены Риты, и вы бы мне пригодились, чтобы разбросать подсказки по всей стране.

– По всей стране?!

– Это будет как викторина, как пасхальная охота за яйцами. Вот, к примеру, первый вопрос: в каком сражении погиб Бриан Бору? [1] Рите придется поехать в Клонтарф, и там будет ее ждать мой следующий вопрос. – Тут его сотрясает приступ кашля.

У меня начинает дергаться глаз. По всей стране – этого еще не хватало.

– Слушай, а ты жмот, – поддразнивает его Пол. – Нет бы послать Риту на Лансароте, как Джерри отправил Холли.

– Отстань, – отмахивается Берт, скрещивает руки на груди и переводит взгляд на меня. – А чего это он послал вас туда?

– У них был там медовый месяц, – отвечает Пол за меня.

– О да! – Джой мечтательно прикрывает глаза. – И вы там видели дельфинов, правда?

У меня голова кругом оттого, что они рассуждают о моей жизни так, словно это какой-то эпизод из телевизионного реалити-шоу. Треплются, как у кулера в офисе.

– Он оставил билеты у турагента, чтобы она их забрала, – сообщает Джиника Берту.

– А, ну да, – припоминает он.

– А какая там связь с дельфинами? Вы не рассказали об этом в подкасте, – говорит мне Пол, протягивая руку за шоколадным печеньем. Они все на меня смотрят, и я совершенно теряюсь. Это выше моего понимания: как можно вот так запросто обсуждать чужие письма! Конечно, я кратко рассказывала о них в магазинчике Киары, где нас слышали тридцать человек. Но я как-то упустила, что, загруженный в разные девайсы, рассказ этот пойдет дальше, что люди станут слушать его у себя дома для развлечения. И то, что они вскользь, как нечто вполне обыденное, упоминают самые важные, самые глубокие и самые темные переживания моей жизни, как бы изымает меня из реальности, словно я покинула тело.

Я рассматриваю их, одного за другим, пытаясь подстроиться под темп разговора. Вопросы летят в меня, словно у нас викторина на скорость. Я и хотела бы ответить, но не поспеваю. Мою жизнь не вместить в торопливый односложный ответ, она требует контекста, общего плана, мизансцен, пояснений и эмоционального отклика, а не скорости пулеметной перестрелки. Мне взрывает мозг сам факт, что они говорят о письмах, о том, как их написать и оставить, так бесцеремонно, по-свойски. Хочется встряхнуть их всех и спросить, слышат ли они себя вообще.

– А вот я бы хотела спросить вас о том письме с семечками подсолнуха. Это что, в самом деле ваш любимый цветок? – интересуется Джой. – А Джерри попросил вас их посадить? По-моему, это прекрасно. Я бы хотела, чтобы Джо посадил дерево или куст в мою память, и тогда они смотрели бы на него каждый день и думали бы о…

– О том, сколько лет вас уже нет, – на автомате перебиваю ее я, и голос мой звучит резче, чем хотелось бы.

– О! – Она не скрывает разочарования. – Нет, я не так это дерево себе представляла. Только как напоминание обо мне. – И Джой оглядывается на участников клуба.

– Но они и так будут вас помнить. Они будут помнить вас каждую секунду каждого дня. Даже если и хотели бы, забыть не смогут. Запахи, вкусы, звуки – абсолютно все в их жизни будет связано с вами. Некоторым образом вы будете преследовать их – как призрак. Вы постоянно будете в их мыслях – помимо их воли, потому что они поймут: вы должны уйти, чтобы для них жизнь продолжалась… Но будут и такие дни, когда им потребуется, чтобы вы были рядом, чтобы справиться с чем-то, и вы им в этом поможете. Порой они займутся чем угодно, лишь бы не думать о вас. В общем, чтобы помнить вас, им не понадобятся ни добавочные деревья, ни викторины. Ясно?

Джой быстро, мелко кивает, и я понимаю, что почти кричу. Злюсь, хотя я не хотела этого. Я беру себя в руки. Моя взрывная реакция и резкость – неожиданность для меня самой.

– Холли, а вам вообще нравилось получать письма Джерри? – прервав неловкое молчание, спрашивает меня Пол.

– Ну конечно же, да! – с вызовом отвечаю я. Еще бы не нравилось. Я ради них жила.

– Но, понимаете, прозвучало это так, словно… – начинает Пол, но Джой, положив руку ему на колено, заставляет его умолкнуть.

– И как же это прозвучало?

– Да ладно, не важно! – вскидывает он руки, сдаваясь.

– Пожалуй, вы правы, Холли, – медленно и задумчиво говорит Джой, внимательно глядя на меня. – Боюсь, они расценят это скорей как знак смерти, как надгробие, как напоминание о том, что я была, а теперь меня нет. Ведь вы так воспринимали подсолнухи?

Ох, как мне не по себе.

– Нет. Подсолнухи мне нравятся. – Мои слова звучат так настороженно, словно произношу я их сквозь броню. – Я сажаю их семена каждый год, в один и тот же день. Джерри мне этого не подсказывал. Я просто решила делать так.

Джой, впечатленная идеей, делает заметки в тетради. Я держу при себе, что на самом деле это затея моего брата Ричарда. Это он посадил семечки, он ухаживал за побегами, когда они проклюнулись. Но я на них смотрела. Смотрела всегда. Иногда видеть их не могла, порой меня так к ним и тянуло; в хорошие дни я их едва замечала.

Пока я корчусь от неловкости, Джой продолжает размышлять вслух:

– Сажать что-нибудь в землю ежегодно, в определенный день. Может быть, в день моей смерти? О нет… – прервавшись, она наставляет на меня кончик ручки. – Нет, в мой день рождения. Так позитивнее.

Я вяло киваю.

– Для таких дел у меня маловато воображения, – вздыхает она.

– У меня его навалом, – говорит Берт, теперь его очередь занимать оборону. – Я все распланировал. Это пришло мне в голову, когда я был в пабе. Там викторины бывают, и это очень мне нравится. Рита хоть развлечется, мы так давно не путешествовали из-за этой моей штуки, – и тычет большим пальцем в свой кислородный баллон.

– А что, если она не знает ответов? – интересуюсь я.

Все они на меня смотрят.

– Конечно, знает! Это простая викторина на общую эрудицию. Где Бриан Бору потерпел поражение? Какая группа островов дала название свитеру? Откуда родом Кристи Мур? И тут она рванет в Лимерик за следующим письмом.

– Кристи Мур из Килдэра, – говорю я.

– Что? Нет! Уж я-то знаю, я все время слушаю его песни.

Пол утыкается в телефон и гуглит ответ.

– Килдэр.

– Какого черта, Берт! – закатывает глаза Джиника. – Так не пойдет! Вы хоть бы сами знали ответы на свои идиотские вопросы! И потом, на какой именно из Аранских островов она отправится? И куда там пойдет? Она найдет ваше письмо на земле, сойдя с трапа? Или оно будет в бутылке качаться на волнах? Надо это продумать.

Пол и Джой смеются. Я не могу. Это какой-то дурной сон. Как меня угораздило участвовать в этом бреду?

– Ладно вам, перестаньте! – сердится Берт.

– Слава богу, есть Холли, чтобы наставлять нас, – хмурится Джой и переводит на меня озабоченный взгляд, словно бы говоря: видишь, вот почему ты нам нужна.

У нее все основания тревожиться. Это серьезно, пора прекращать этот балаган. Я нужна, чтобы помочь им сменить оптику.

– Послушайте, Берт, а если ваша жена и вправду не знает ответов? Представьте, у нее и без того горе, а тут еще эта головоломка! У нее будет стресс, словно заваливаешь экзамен. Может, вам написать ответы и оставить их у кого-нибудь?

– Ну, тогда она смухлюет! – восклицает он. – Весь смысл в том, чтобы выманить ее отсюда и чтобы она пораскинула мозгами. – Он снова разражается кашлем.

– А оставь свои ответы у Холли, – советует Джой. – Если Рита забуксует, она сможет ей позвонить.

Меня подташнивает. Сердце колотится. Я здесь только на час, на один час, не больше. Скажи им об этом, Холли, скажи им.

– Холли, вы станете хранительницей наших заметок, ладно? – Берт отдает мне честь. – Когда мы уйдем на войну.

Нет, такого я не планировала. Я убедила себя, что посижу с ними часок, послушаю, что они надумали насчет писем, дам несколько советов, а потом исчезну из их жизни. Я не хочу вкладываться. Если бы Джерри советовался с кем-то, когда писал письма, я бы потом, после всего, замучила бы этого человека вопросами. Я бы хотела знать все, выпытывала бы каждую подробность – как они общались втайне от меня. Помню, я почти пригласила к себе на Рождество Барбару из турагентства, пыталась втянуть ее в свою жизнь, пока не спохватилась, какой груз на нее вешаю. Она уже рассказала мне все, что могла. Я выжала ее досуха, снова и снова умоляя поделиться тем, что было для нее простым эпизодом.

И вот эти чужие мне люди сидят и планируют, как я возьму на себя роль посредника, когда их не станет. Они умрут, и совет, который я им дала, будет влиять на жизнь их родных чем дальше, тем больше. Нет, надо идти, пока я не натворила тут дел, пока еще не поздно. Я должна следовать своему плану. Я здесь, чтобы сказать им «нет».

– Ох, смотрите-ка, – говорит Джой, выливая из чайника остатки в свою чашку так, что льется через край и в блюдце натекает лужица. – Чай закончился. Холли, вам не трудно?

Как во сне беру заварочный чайник и, переступив через собаку, выхожу из оранжереи. Пока вода закипает, я, стоя рядом, размышляю, как бы выбраться из этого кошмара. Чувствую себя словно в западне и уже паникую. Дверь кухни открывается: какой-то мужчина на пороге вытирает ноги о коврик и входит. Я открываю рот, чтобы его поприветствовать.

– О, – говорит он, – здравствуйте. Вы, верно, из книжного клуба?

– Д-да, из книжного, – запинаюсь я, ставлю чайник на стол и вытираю руки о джинсы.

– Я Джо, муж Джой.

– Меня зовут Холли.

Он пожимает мне руку и пристально на меня смотрит:

– А вы выглядите… хорошо… Холли.

– Уж куда лучше! – смеюсь я и только потом понимаю, о чем он. По идее, он не должен знать, что скрывается за мифическим книжным клубом. Но то, что его участники нездоровы, Джо определенно заметил.

– Рад это слышать.

– На самом деле я как раз собралась уходить, – говорю я. – Просто хотела долить чайник. Опаздываю на встречу. Насчет работы. Я уже дважды ее отменяла и теперь точно не могу перенести, – плету я.

– Что ж, бегите, важные встречи пропускать не стоит. Я сам заварю чай.

– Спасибо. – Я протягиваю ему чайник. – Вас не затруднит передать остальным мои извинения за то, что мне пришлось уйти?

– Ни в коем случае, – говорит он.

Я пячусь к входной двери. Можно смотаться прямо сейчас. Но что-то в движениях Джо заставляет меня остановиться и присмотреться к нему.

Он открывает один шкаф, потом другой. Чешет в затылке.

– Чай, значит, да? – бормочет он, выдвигая ящик. Опять чешет. – Что-то я не уверен…

Я возвращаюсь, дотягиваюсь до того шкафчика, что над чайником, и обнаруживаю там нужную коробку.

– Вот он.

– Ах, вот оно где, – вздыхает Джо, задвигая нижний ящик с кастрюлями и сковородками. – Чай у нас всегда заваривает Джой. Наверно, им нужна сахарница. – И снова открывает ящик за ящиком. Оглядывается на меня. – Бегите же! Не хватало еще опоздать!

Я распахиваю ту же дверцу. Сахарница рядом с чаем.

– Нашлась.

Он резко поворачивается и сбивает вазу с цветами. Схватив посудное полотенце, я тороплюсь на выручку и вытираю им воду, после чего полотенце годится только в стирку.

– Где тут у вас стиральная машина?

– О, пожалуй… – неуверенно оглядывается Джо.

Я открываю деревянный шкаф рядом с посудомойкой и обнаруживаю стиральную машину.

– Ага, вот и она, – констатирует Джо. – Слушайте, вы ориентируетесь лучше меня. Правду сказать, здесь все делает Джой, – виновато признается он, как будто я сама не догадалась бы. – Всегда говорит, что я без нее пропаду.

Похоже, это старая, затертая присказка, но, надо сказать, теперь она исполнена смысла. Та жизнь с Джой, к которой он привык, идет к концу. Это правда.

– Как она справляется? – спрашиваю я. – По виду, настроена вполне позитивно.

– Джой всегда оптимистка, во всяком случае при других, но сейчас ей труднее. Был период, когда ничего не менялось, стояло на месте. Мы думали, так оно и будет, но потом что-то сдвинулось – и она стала сдавать.

– Сочувствую, – говорю я. – Вам обоим.

Джо, пожевав губами, кивает.

– Но зато я знаю, где молоко! – торжествует он и рывком открывает дверцу.

Оттуда вываливается щетка на длинной ручке.

Мы оба хохочем.

– Вы бы уже бежали, а? – спохватывается он. – А то останетесь без работы.

– Да ладно, – вздохнув про себя, я поднимаю щетку. Желание спасаться рассосалось. – Работа подождет.


Вернувшись со свежезаваренным чаем, я вижу, что Берт иссяк. Энергия, которой неведомое мне лекарство зарядило его на час, исчерпалась, теперь он без сил. Словно предвидя это, за ним приезжает сиделка.

– Обсудим подробности на следующей встрече, ладно? – Берт постукивает пальцем по носу, призывая хранить секрет, но выглядит это очень наивно. Кивком он указывает на сиделку, которая разговаривает с Джо в коридоре. При каждом движении его подбородок дрожит. – Но только не у меня дома, чтобы Рита не заподозрила.

– Здесь, – заверяет Джой. – Мы встретимся здесь же.

– Это нечестно по отношению к тебе, Джой, – говорит Пол.

– Я могу подхватить дела за Энджелой. Я на этом настаиваю, – решительно заявляет она. Очевидно, на это у нее есть другие причины, кроме того, чтобы оставаться у себя дома. По крайней мере, мне это ясно.

– Годится, – соглашается Берт. – Так что, через два дня? В то же время? Если встретиться завтра, Рита начнет ревновать меня к Джой. – Он снова хмыкает и подмигивает. – Вы же придете, Холли?

Снова все на меня смотрят.

Я не должна в это ввязываться. Я не хочу в это ввязываться. Это нездорово.

Но все глядят на меня с надеждой и ожиданием. Дочка Джиники, Джуэл, лепечет что-то односложное, гулит, словно и она убеждает меня влиться в группу. Весело пускает пузыри. Ей шесть месяцев. Когда умрет мама, ей будет год.

Я перевожу взгляд с одного на другого. Вот же компания! Берт еле дышит, Джой с трудом держит спину. Я такое уже видела. Я знаю, как стремительно пролетают полгода, как быстро все разваливается, как тело сгорает в две недели, как двадцать четыре часа решают все.

Как-то я читала статью о том, как примерно раз в год земное время синхронизируют со временем Вселенной. Называется это «секунда коррекции»: поправка в одну секунду, применяемая к координированному всемирному времени, потому что скорость вращения Земли изменяется неравномерно. Дополнительная секунда вставляется между 23:59:59 и 00:00:00 следующего дня, на мгновение продлевая нам жизнь. Журналисты задались вопросом: что может случиться за секунду? Чего можно добиться за это время?

За секунду рассылается почти два с половиной миллиона имейлов. Вселенная расширяется на пятнадцать километров. Взрываются тридцать звезд. Пчела двести раз взмахивает крылышками. Самая быстрая улитка проползает сантиметр и три миллиметра. Предмет, падая, пролетает шестнадцать футов. И чье-то «выйдешь за меня?» может изменить жизнь.

Четыре младенца рождаются. Два человека умирают.

В одну секунду вмещается граница между жизнью и смертью.

В лицах, обращенных ко мне, – надежда.

– Давайте-ка дадим Холли время на раздумье, – тихо говорит Джой, но она очевидно разочарована. Они от меня отвязались.

Глава восьмая

Гнев вернулся и пробирает меня насквозь. Я в бешенстве. Я киплю. Мне хочется визжать. Прежде чем ехать домой, надо проораться, выплакаться, переключиться. Мой велосипед точно не выдержит лишнего груза неуравновешенных кипящих эмоций. Уезжаю от дома Джой так, чтобы увидеть его, соскакиваю с седла, бросаю велик лежать где упал и сажусь на корточки, неудобно привалившись спиной к белому щиту с рекламой попкорна. Клуб «P. S. Я люблю тебя» – это, конечно, не Джерри. Но эти люди и в самом деле олицетворяют его, его жизнь, его страдания, его борьбу и его намерения. В глубине сердца я всегда чувствовала, что смысл писем Джерри – направлять меня, тогда как этими людьми руководит страх, что их забудут. Это разрывает мне сердце, ввергает в ярость. Потому что, Джерри, любовь моя, неужели ты думал, что я забуду тебя, что я смогу забыть тебя?

Корни моего гнева, возможно, в том, что я солгала Киаре: сказала, что больше не чувствую его рядом. Нет, забыть я его никогда не смогу, но Джерри и правда… размывается. Хотя он жив в историях, которые произошли с нами обоими, и в моей памяти, мне все труднее вызывать к жизни живой, подвижный, пластичный, яркий образ Джерри. Я не хочу его забывать, но чем сильнее удаляюсь я от нашей общей жизни, тем больше набираюсь нового опыта, и новое вытесняет старое. Вот продам дом, перееду к Гэбриелу… Жизнь сама не дает мне стоять на месте и вспоминать, вспоминать… Нет. Я решила, что не позволю себе замереть и увязнуть в воспоминаниях. Ждать… ждать чего? Воссоединения в смерти, в котором я вовсе не уверена?

– Эй! – слышу я и в страхе вскакиваю на ноги.

– Ох, Джиника, ты меня напугала.

Она оглядывает брошенный велик, оценивает, где я стою, как я стою. Возможно, вот так, с глазу на глаз, она видит скрытое.

– Вы не вернетесь к нам, да?

– Сказала же, что подумаю, – вяло отвечаю я. Они меня достали. Меня трясет. Черт возьми, я уже не знаю, чего сама хочу.

– Нет. Не вернетесь. Ну и ладно. Это и вправду неадекват, верно? Все мы. Но все-таки это хоть какое-то дело. Есть чем заняться, подумать об этих письмах.

Я перевожу дыхание. Я не могу сердиться на Джинику.

– Ты уже решила, что хочешь сделать?

– Да. – Она половчее перехватывает Джуэл, которую несет на бедре. – Но у меня ничего особенного, не то что у других.

– И не нужно особенного. Просто должно быть что-то твое. В чем идея?

– Всего лишь письмо. – Джиника, смущаясь, прячет глаза. – Всего одно. От меня, для Джуэл.

– Отлично. Лучше не придумаешь.

Похоже, она собирается что-то сказать, и я настораживаюсь. Она сильная, крепкая, рвет подметки на лету. А на бедре у нее – ребенок, которого она родила.

– Вы там сказали, что все будут помнить нас, когда мы умрем. Это неправда. Вот она не будет меня помнить. – Девушка крепче обнимает малышку. – Ничего у нее в памяти не задержится. Ни моего запаха, ни… в общем, ничего из того, о чем вы говорили. Она не взглянет на что-нибудь и не подумает обо мне. Ни плохого, ни хорошего. Никогда.

Она права. О таком я не думала.

– Поэтому я хочу все ей рассказать. С самого начала. Все обо мне, что она знает сейчас, но не вспомнит потом. И все о ней маленькой, потому что потом ни от кого больше об этом не узнает. Так что, если я не напишу сейчас, у нее не будет ничего. Ей только и останется от меня что одно письмо до конца ее дней, и оно должно быть от меня. Все о нас с ней, что только мы знаем и чего она не запомнит.

– Отличная мысль, Джиника, лучше не бывает. Я уверена, Джуэл будет его беречь. – Такие легковесные слова несравнимы с ее тяжелой ситуацией, но должна же я сказать хоть что-то.

– Но я не могу его написать.

– Еще как можешь!

– Нет, не могу. Я не умею писать. И читаю с трудом. Очень плохо.

– Ох.

– Я бросила школу. Не успевала за другими. – От смущения она опять смотрит по сторонам. – Не прочту даже вот этот знак.

Я готова сказать ей, что там написано: «Нет сквозного проезда», но потом понимаю: незачем.

– Не могу прочесть сказку дочке на ночь. Инструкции к своим лекарствам. Дорожные указатели. Куда идет автобус. Но вы такая умная. Вам, скорее всего, меня не понять.

– На самом деле я вовсе не умная, Джиника, – горько усмехаюсь я. Умная не заявилась бы к Джой и не попала в такой переплет. Умная рассуждала бы здраво и в огне, и в воде. Умная точно знала бы, что делать, а не стояла бы, как сейчас, без сил и без единой мысли, перед подростком. Взрослый, казалось бы, человек, а никуда не гожусь, не могу ни помочь, ни направить. Ищу золотых крупиц совета и вдохновения, а руки хватают одну пустоту. Слишком занята тем, чтобы стереть дерьмо со своих собственных крыл, – вместо того чтобы помочь юной женщине взлететь.

– Я никогда не прошу о помощи, – говорит Джиника. – Я все могу сама. Мне никто не нужен. – Она перекладывает Джуэл на другое бедро. – Но, чтобы это письмо написать, помощь все-таки нужна. – Она еле цедит слова, настолько трудно ей это произнести.

– А почему ты не попросишь кого-нибудь из клуба написать его за тебя? – предлагаю я, пытаясь вывести себя из этого уравнения. – Например, Джой. Я уверена, она сделает это отлично. Ты ей все подробно расскажешь, а она запишет – в точности с твоих слов. Ей можно доверять.

– Нет. Я хочу написать сама. Я хочу научиться, как пишут такие письма. Письма дочке. Тогда она поймет, что я сделала что-то хорошее ради нее. И я не хочу просить никого из них. Они добрые, но все-таки чего-то не понимают. Я прошу вас.

Я, онемев, смотрю на нее. Масштаб задачи ошеломляет.

– Хочешь, чтобы я научила тебя писать? – медленно выговариваю я.

– Сможете? – смотрит она на меня. В глубине больших карих глаз мольба.

Я чувствую, что обязана согласиться. Я знаю, что не должна.

– Можно попр… – неуверенно начинаю я, но потом вырубаю эмоции – уж слишком велико желание защитить себя. – Знаешь, все-таки для начала мне нужно подумать.

Джиника сникает на глазах. Она проглотила свою гордость, попросила ей помочь. А я, трусиха эгоистичная, не могу заставить себя ответить «да».

Я знаю, что скучно и банально говорить об этом теперь, когда миновало столько времени, когда все устоялось, когда я представляю собой нечто большее, чем женщина в горе, но порой какой-то пустяк выбивает меня из ровного течения жизни, и все идет наперекосяк. Я заново теряю его, и тогда я снова и всецело – женщина в горе.

Так было, когда я разбила его любимую кружку с картинкой из «Звездных войн». Когда износилось наше постельное белье. Когда выветрился его запах из одежды. Сломалась кофемашина – солнце, вокруг которого мы вращались день за днем, две отчаянные планеты. Потери пустяковые, но сокрушительные. У каждого найдется то, что неожиданно выбьет из колеи, прервет ровное, плавное, стремительное движение. Для меня такой оказалась встреча с клубом. И это больно.

Инстинктивно я стремлюсь внутрь себя, свернуться в клубочек, как еж, но никогда – спрятаться или бежать. Проблемы – отличные охотники с острым нюхом и опасными зубами; они так чувствительны, что от них не спрячешься. Больше всего им нравится вас контролировать: хищник сверху, а вы, жертва, – под ним. Если прятаться, они насыщаются энергией, это дает им силу. Встреча лицом к лицу – вот что нужно, но на ваших условиях и на вашей территории. Я еду туда, где смогу осознать и принять то, что случилось. Я прошу помощи, и прошу у себя. Единственный человек, который непременно меня излечит, – я сама. Это в нашей природе. Мой встревоженный мозг взывает к моим корням, веля им цепляться за почву крепче и привести меня в равновесие.

Я с бешеной скоростью уезжаю от Джиники. Сердце заходится, ноги дрожат, но направляюсь я не домой. Словно почтового голубя ведет меня внутренний компас, и я оказываюсь на кладбище, у стены колумбария. Читаю знакомые слова одной из любимых присказок Джерри. Как и когда прошлое стало меня преследовать? Когда я от него побежала? В какой именно момент оно меня поймало? Как все, что я с таким трудом выстраивала, стремительно обрушилось?

Черт бы тебя побрал, Джерри. Ты вернулся.

Глава девятая

Я смотрю, как в палисаднике вколачивают в землю столбик с табличкой: «Продается».

– Рада, что мы наконец-то приступили, – врывается в мои мысли риелтор.

Продать дом я решилась в январе, а сейчас апрель. Я отменяла встречу за встречей, инь и ян маятником качались в моем мозгу, а Гэбриелу я говорила, что встречи отменяет агент. Как в армрестлинге, прижимала его руку с телефоном к полу, когда он грозился позвонить ей и высказать, что он о ней думает. А тянула я не потому, что раздумала, а потому, что, похоже, разучилась сосредотачиваться на обыкновенных делах. Впрочем, когда объявление «Продается» нарушает покой клумбы с мирно цветущими нарциссами, трудно признать, что дело из обыкновенных.

– Прости, Хелен, у меня расписание все время менялось.

– Да я понимаю. У всех у нас хлопот полон рот. Хорошая новость в том, что у меня уже есть список весьма заинтересованных людей, ведь это идеальный дом для первой покупки. Так что очень скоро я тебе позвоню, и начнем его показывать.

Надо же, дом для первой покупки. Я смотрю в окно на объявление. По саду я буду скучать – не по возне с ним, которую я перепоручила брату Ричарду, он у нас садовод-профессионал, – а по его виду. Ричард создал для меня рай, в котором я могла укрыться в любой момент. Ричард тоже будет тосковать по саду, а я – еще и по той близости, которая возникла между мной и братом. У дома Гэбриела есть задний двор с прекрасной старой вишней, цветущей розовым цветом. Весной я сижу в оранжерее и очарованно смотрю на нее, а зимой предвкушаю цветение. Интересно, можно ли будет посадить что-то еще и как Гэбриел посмотрит на тот горшок с подсолнухами, который вошел у меня в традицию с тех пор, как Джерри прислал мне семечки в одном из десяти своих писем. Если это дом для первой покупки, значит ли это, что жилище Гэбриела – мой главный, основной дом? Или будет и третий заход, с ним или с кем-то еще, кого мне стоит ждать…

Хелен внимательно на меня смотрит:

– Можно вас спросить? О подкасте. Это было чудесно, так трогательно… Я даже не представляла, через что вы прошли.

Я теряюсь, захваченная врасплох вторжением в мою личную жизнь в самый разгар вполне обыденного события.

– Муж моей сестры умер. Сердечный приступ… ни с того ни с сего. Ему было всего пятьдесят четыре.

На двадцать четыре года дольше, чем было отведено Джерри. Эти подсчеты вошли у меня в привычку: на сколько лет больше, чем мне, выпало жить рядом с любимыми другим людям. Попахивает бессердечием, но зато поначалу помогало слегка подкормить горечь, которая время от времени пробуждалась и сжирала всякую надежду на лучшее. Похоже, эта способность ко мне вернулась.

– Сочувствую.

– Спасибо. Я вот, знаете, думала… вы кого-то еще… встретили?

Я ошарашена.

– В последнем письме вашего мужа он дает согласие… разрешает вам встречаться с другим мужчиной. Это так… необычно! Не представляю, чтобы так сделал мой зять… Я вообще не представляю сестру рядом с кем-то другим. Ксавьер и Жанин. Только так и не иначе. Просто скатывается с языка, понимаете?

Не вполне, но в том-то и дело, верно? Люди, которые не подходят друг другу, внезапно становятся парой, и ты уже не можешь представить их друг без друга. Обстоятельства и счастливая случайность вступают в контакт, чтобы синхронизировать двух людей, которые до того на дух один другого не выносили, и вот они уже затянуты в центр электрического поля. Любовь естественна, как сдвиг тектонических плит с землетрясением в итоге.

– Нет.

Похоже, ей делается неловко, и она дает задний ход.

– Говорят, в жизни случается только одна истинная любовь. Вам повезло, что он вообще у вас был, – ляпает она. – По крайней мере, так считает моя сестра… Ну что ж, значит, я объявляю старт продаж и позвоню вам сразу, как только договорюсь о просмотрах.

Наверное, это вид лжи, а по отношению к Гэбриелу я веду себя как Иуда, но я не собираюсь сообщать ей, что снова нашла любовь. Меня, собственно, и задело именно то, как она пересказала последнее письмо Джерри. Ведь я не получала согласия или разрешения Джерри на то, чтобы влюбиться снова. Я в этом не нуждалась. Нормальное право любого человека – выбирать, кого и когда любить, и оно принадлежит мне с рождения, оно неизменно. Сутью дара Джерри было благословение. Именно оно, как глас греческого хора, грохотало в моем перепуганном, взбаламученном сознании, когда я наконец стала снова ходить на свидания. Благословением этим питалось желание, которое и до того уже существовало во мне. Люди неутолимо стремятся к богатству, общественному положению и власти, но более всего они жаждут любви.

– В какой комнате это случилось? – спрашивает она.

– Где он умер? – вскидываю я бровь.

– Нет! – отшатывается она. – Где он писал эти письма, или где вы их нашли, или прочитали? Я думаю, это заинтересует тех, кто будет смотреть дом. Дома с историей продаются лучше. «А вот та самая комната, в которой были написаны чудесные письма “P. S. Я люблю тебя”», – с довольной улыбкой произносит она. Риелторская смекалка работает на полную мощность.

– Это была столовая, – сочиняю я. Я не знаю, где Джерри писал, и никогда не узнаю, а читала я их повсюду, в каждой комнате, постоянно перечитывала снова и снова. – Там он и умер. Можете им и это сказать.


Его горячее дыхание обжигает мне лицо. Впалые щеки, бледная кожа. Тело умирает, но душа еще здесь.

– Увидимся на той стороне, – шепчет он. – Через шестьдесят лет. Приходи, не то пожалеешь.

Он еще шутит, для него это единственный способ справиться с ситуацией. Мои пальцы, мои губы на его губах. Вдыхаю его дыхание, его слова. Слова значат, что он еще жив.

Нет-нет, не сейчас. Не уходи.

– Увидимся везде, – был мой ответ.

Больше мы уже не разговаривали.

Глава десятая

Внимательно смотрю на Дениз: чего от нее ждать? На вид вроде спокойна, но именно с таким лицом она обычно и сообщает о чем-то из ряда вон. Помню ее лицо, когда она объявила о своей помолвке, о новой квартире, о повышении по службе, о том, что удалось-таки купить на распродаже вожделенные туфли: любая хорошая новость преподносится с таким торжественным выражением лица, чтобы мы заподозрили что-то ужасное.

– Нет. – Она трясет головой и морщится, вот-вот заплачет.

– Милая! – Шэрон тянется к ней, обнимает.

Давненько я не видела свою старую подружку Дениз. Она угомонилась, стала тише, рассеяннее, отрешеннее. Выглядит неважно из-за бесконечного стресса. Уже третий курс ЭКО за шесть лет.

– Это все, мы больше не можем.

– Ну почему же, попробуйте еще раз, – ласково уговаривает ее Шэрон. – Я знаю пару, которая прошла через семь курсов.

Дениз захлебывается слезами.

– Я не могу сделать это еще четыре раза. – В ее голосе боль. – Мы не потянем даже один! Мы на нуле. – Кое-как вытирает глаза. Боль перерастает в злость. – Уф, мне надо выпить. – Она встает. – Вина?

– Давай-ка принесу, – вскакиваю я.

– Нет, – отрезает она. – Я сама.

Я плюхаюсь на место.

– Ты тоже выпей, Шэрон, – говорю я в надежде, что та сообразит. Я хочу, чтобы она заказала вино и притворялась, что пьет, – что угодно, только бы не привлекать внимание к тому факту, что внутри Шэрон зреет то, чего страстно хочет Дениз. Однако Шэрон не улавливает намека. Она думает, я забыла. Делает большие глаза в смешной попытке напомнить мне великую тайну, и Дениз, наблюдая за этой пантомимой, как раз сразу врубается, в чем дело.

– Мне водички с газом, ладно? – закончив гримасничать, говорит ей Шэрон.

С тяжким вздохом откидываюсь на спинку стула. Всего-то и требовалось, что заказать чертово вино. Дениз ничего бы не заметила. А теперь она оглядывает Шэрон так, словно у нее с собой ультразвук.

– Поздравляю, – бесцветно бросает Дениз и направляется к бару.

– Черт, – выдыхает Шэрон.

– Надо было заказать вино, – напеваю я. – Только и всего.

– Да, теперь-то я поняла, но в тот момент подумала, что ты забыла. Ну что за ерунда! – Она хватается за голову. – Бедняга Дениз.

– Это ты бедняга.

Дениз возвращается, ставит на стол бокалы с вином и газировку, а потом обнимает Шэрон, и они долго сидят, прижавшись друг к другу.

Я отхлебываю вина, и оно обжигает мне горло.

– Хотите, кое-что расскажу? Мне нужен совет.

– Конечно, – говорит Дениз, озадаченная, но довольная тем, что можно отвлечься от своих печалей.

– Когда мы записывали тот подкаст в «Сороке», одна женщина, которая была там, так растрогалась, что основала клуб под названием «P. S. Я люблю тебя». В него вошли неизлечимо больные люди, и они хотят написать письма своим родным так же, как Джерри.

– Ого… – тянет Дениз, округлив глаза.

– Они обратились ко мне, чтобы я помогала им писать эти письма.

Подруги переглядываются, каждая старается угадать, какого мнения по этому поводу может придерживаться другая.

– Мне очень нужно ваше мнение. Только по-честному!

– А ты-то сама хочешь им помогать? – спрашивает Дениз.

– Нет, – твердо говорю я. – Но когда думаю, как могла бы их поддержать, понимаю, как это для них важно. И чувствую себя слегка обязанной.

– Ты не обязана! – возражает Шэрон.

Обе задумываются.

– Если смотреть с положительной стороны, – начинает Дениз, – прекрасно, что они позвали тебя.

Да, прекрасность мы отрицать не можем.

– А если с реалистичной стороны, – вступает Шэрон, – то для тебя это будет все равно как пережить все по новой. Словно развернуться назад.

Это как раз то, что думают по поводу подкаста Гэбриел и половина моего семейства. Перевожу взгляд с одной на другую, как на теннисном матче, а мои лучшие подружки разыгрывают тот самый диалог, который крутится у меня в голове всю неделю.

– Если, конечно, на самом деле это не даст ей толчок. Она ведь и так продвинулась, правда? – защищает проект Дениз. – Посмотри, ведь совсем другой человек. Другая Холли. У нее новая жизнь. Она работает. Она умывается. Она продает дом и переезжает к этому симпатичному древоведу.

Чем дольше перечисляет Дениз, тем больше я нервничаю. Мне ведь то, о чем она говорит, совсем не просто далось. И мне нельзя этого лишиться.

Шэрон смотрит на меня с тревогой:

– А насколько они больны?

– Шэрон. – Дениз пихает ее в бок. – Больны значит больны.

– Ничего не значит. Бывает болезнь, а бывает… – Шэрон высовывает язык и скашивает глаза.

– Уродство? – заканчивает за нее Дениз.

– Не все из них смертельно больны, – признаю я, пытаясь изобразить оптимизм. – Один, Пол, в ремиссии, а у Джой пожизненное… ухудшение состояния.

– Ну разве не благостная картина? – подпускает сарказма Шэрон. Определенно, ей это не нравится. Она смотрит на меня своим пугающим взглядом мамочки, у которой не забалуешь. – Холли, ты должна быть готова. Ты будешь помогать этим людям, потому что они больны и умирают. Тебе придется прощаться снова и снова.

– Но представь себе, как это будет прекрасно, – к нашему удивлению, Дениз изменила тон. – Когда они пишут письма. Когда они умирают с мыслью об этом. Когда их родные читают их послания. Представляй себе именно эту часть дела. Вспомни, что мы чувствовали, Шэрон, когда Холли открывала конверт в первый день каждого месяца? Мы дождаться не могли этого момента.

– Холли, ты получила от Джерри дар и можешь передать его дальше. Если ты в силах, если для тебя это правильно – делай. Если это отбросит тебя назад – отступись и не вини себя.

Мудрые слова, не поспоришь, но четкое «нет» или «да» помогло бы мне больше.

– А что Гэбриел говорит? – спрашивает Шэрон.

– Я еще не советовалась с ним, но и так знаю. Он скажет «нет».

– Нет? – сердится Шэрон. – Разве тебе нужно его разрешение?

– Я понимаю, но… Я сама сомневаюсь, что это хорошая идея.

– Что ж, это и есть твой ответ, – подытоживает Шэрон.

Так почему же я все еще мучаюсь этим вопросом?

От участия в дальнейшем разговоре я воздерживаюсь, мечусь в поисках выбора, ищу решение. Я чувствую, что должна, и знаю, что не должна.

Мы расстаемся и возвращаемся каждая к своей жизни, к своим проблемам.

Ткать и распускать, распускать и ткать.

Глава одиннадцатая

Два часа ночи. Я у себя дома, брожу по комнатам первого этажа. Их всего ничего. Из гостиной в столовую, а оттуда в маленькую, подковой, кухню, в которой места едва чтобы рядом встали два человека. Еще есть туалет и душевая под лестницей. Идеально, потому что живу здесь одна я, ну и изредка – с Гэбриелом. Его дом красивее, и там мы бываем чаще. Наш с Джерри дом – для первой покупки; новостройка в пригороде Дублина, где мы поселились, намереваясь провести вместе остаток дней. Все было новехонькое и чистое-блестящее, до нас никто не пользовался ни душем, ни кухней, ни ванной. С каким восторгом из прежней съемной квартиры мы переехали в собственный дом с лестницей!

Я подхожу лестнице и, задрав голову, смотрю вверх.

– Холли! – зовет Джерри.

Он стоит там, где я сейчас, – на нижней ступеньке. Рука лежит на перилах.

– Да! – ору я.

– Ты где?

– В ванной!

– Где? Наверху?

– Джерри, наша единственная ванная – наверху.

– Да, но внизу у нас есть туалет!

Я смеюсь. До меня дошло.

– Ах да, но я как раз в той ванной, которая наверху. А ты где? Внизу?

– Да! Да! Я здесь, внизу!

– Супер, увидимся, когда я спущусь вниз оттуда, где я сейчас, наверху!

– Идет. – Пауза. – Поаккуратней со ступеньками. Их много. Держись за перила!

Улыбаюсь воспоминанию и поглаживаю поручень, к которому притрагивался и он, – как будто следы его касаний могут запечатлеться на моей коже.

Я уже много лет – с первых месяцев после его кончины – не бродила вот так ночами по дому. Но сейчас кажется, что дом заслуживает долгого вдумчивого прощания. Меж тем мысли кипят. Викторина Берта, письмо Джиники, деревья и кустарники Джой. Я не спросила Пола, что задумал он. У них было больше вопросов ко мне, чем у меня к ним, – о дельфинах, о медовом месяце, о подсолнухах. Подсолнухи. Октябрьское письмо Джерри. Засушенные цветочные лепестки между двумя открытками и мешочек с семенами, «чтобы скрасить темные октябрьские вечера, которые ты так не любишь».

Когда Джерри был жив, я ненавидела зимы. Когда он умер, я благодарно кинулась им в объятия. Теперь же я просто принимаю каждый сезон как нечто естественное и неизбежное. Семечки лежали в восьмом письме Джерри. Я стала всем говорить, что подсолнух – мой любимый цветок. Ничего подобного. Я вообще не из тех, у кого бывает один любимый цветок. Цветы – это цветы, и по большей части они все красивы. Однако у подсолнуха было свое значение, история. Он стал поводом для разговора. А завести разговор Джерри сумел, даже лежа на смертном одре, такой уж у него был талант.

Первое время после переезда мы обходились минимумом мебели. Обстановка съемной квартиры принадлежала хозяевам, поэтому пришлось начинать почти с нуля. Однако купить все сразу нам было не по карману, и, кроме того, мы забыли учесть сроки доставки. Думали, диваны окажутся у нас, едва мы выберем их в магазине, – обычный прокол начинающих. Так что мы три месяца прожили без дивана и кофейного столика. Сидели у телевизора в креслах-мешках, пили вино, а посуду ставили рядом на еще не распакованные коробки.

– Милый, – начала я однажды вечером, когда мы сидели так, отужинав стейком с картофелем фри.

– Ой-ой, – покосился на меня Джерри, и я рассмеялась.

– Не волнуйся, это не страшно.

– Уже легче. – Он потянулся вилкой к стоящей на полу тарелке с остатками стейка.

– Когда ты думаешь завести ребенка?

Комически вытаращив глаза, он отправляет мясо в рот и медленно пережевывает.

Я смеюсь.

– Ну же! Что ты об этом думаешь?

– Я думаю, – жуя, говорит он, – нам сначала надо научиться стейки мариновать.

– Ладно, если ты не хочешь отнестись к этому как взрослый, давай скажу я. Мы женаты уже два года, и, если не считать одного ужасного лета и двух недель, когда мы не разговаривали, потому что ты целовался с Дженнифер О’Брайен, а я все увидела, мы вместе уже…

– Не целовался я с Дженнифер О’Брайен.

– Ну, она-то с тобой целовалась, – смеюсь я. На самом деле я давно уже это пережила. Мне вообще тогда было четырнадцать.

– И она не целовалась. Она нагнулась и легонько мазнула губами по губам, а произошло это потому, что я отклонил голову. Короче, забудь, – осаживает он меня.

– Хм. Ну, предположим. Позволь, я продолжу.

– Сделай одолжение.

– Мы женаты уже два года.

– Ты об этом уже упоминала.

– И мы вместе уже двенадцать лет, – не слушая, продолжаю я. – Плюс или минус.

– Плюс. Всегда плюс.

– И мы говорили о том, что как только выедем из той крысиной норы…

– Подумаешь, одна мышка. И то разочек.

– …и купим свой первый дом, мы подумаем о ребенке. И вот теперь, когда мы купили дом, который не будет принадлежать нам еще ближайшую сотню лет, разве не пришло время начать дискуссию?

– И нельзя было найти более подходящий момент, чем именно тогда, когда «Манчестер Юнайтед» побил «Арсенал»? Действительно, можно ли лучше подобрать момент.

Я смеюсь.

– У тебя стабильная работа…

– О, ты еще не закончила?

– И у меня, когда я работаю, она тоже стабильная.

– Между периодами нестабильности, – вставляет он.

– Да. Но вот в данный момент у меня работа, от которой меня воротит, и я не буду по ней скучать, когда уйду в декрет.

– Что-то я сомневаюсь, что тем, кто работает временно, полагается декретный отпуск. Ты ведь как раз замещаешь кого-то, кто в декрете. – Глаза искрятся от смеха.

– Ну ладно, пусть мне не дадут уйти в декрет, тогда я просто уйду, – рассуждаю я. – То есть только и нужно, что забеременеть и уйти…

Он хохочет.

– И потом, ты красивый, я тебя люблю, и у тебя классное, мощное семя, которое грех не распространить по миру, а сейчас оно спрятано там, внутри, в темном местечке, и ему страшно там, одиноко… – Я делаю жалобное лицо.

Он фыркает.

– Из него вылупится суперребенок. Я уверена.

– Да что ж ты никак не уймешься?

– И потом, я люблю тебя. И из тебя выйдет отличный папа.

Он смотрит на меня уже всерьез:

– Это всё?

Я задумываюсь:

– Да, забыла: еще я люблю тебя.

Он улыбается:

– Я хочу от тебя ребенка.

Я визжу от восторга, но он прерывает меня, добавив:

– Но как же Джепетто?

– Нет! – отодвигаюсь я от него и с мольбой взываю к потолку: – Ради бога, не начинай про Джепетто!

– Джепетто был членом нашей семьи, а ты… ну, признайся, Холли, ты ведь его угробила.

– Джерри, ну давай для разнообразия поговорим как взрослые люди.

– Мы и говорим как взрослые.

– Джепетто был растением!

– Джепетто был живой, дышащей формой жизни, которая так же, как мы, нуждалась в воздухе, свете и воде. Кроме того, так уж вышло, что он был очень недешевым деревом бонсай, точно того же возраста, что и наши отношения. Ему было десять лет. Ровесник наших отношений. Понимаешь ли ты, каких трудов стоило его отыскать? Мне пришлось ехать за ним в Дерри!

Со стоном я выкарабкиваюсь из кресла-мешка, собираю тарелки и несу их на кухню, сразу и сердитая, и раззадоренная этой болтовней. Джерри идет за мной – хочет убедиться, что не задел меня всерьез. Обидеть он не хочет, но уже не может остановиться: наступает и отскакивает, как ветка, которой ворошат костер.

– На самом деле ты больше злишься на то, что пришлось ехать в Дерри к этому жулику, торговцу бонсаями, чем на то, что я его доконала. – Я соскребаю остатки еды с тарелок в мусорное ведро и ставлю их в раковину. У нас еще нет посудомойки, и это повод для большинства ссор.

– Ага! Значит, ты признаешь, что убила его?

Вскидываю руки: сдаюсь.

– Конечно, убила. И сделала бы это опять, будь у меня хоть полшанса.

Джерри хохочет.

Чтобы подчеркнуть чистосердечность признания, делаю пируэт.

– Понимаешь, я ревновала. Меня достало, что ты уделяешь ему столько внимания, а я чувствую себя третьей лишней. Поэтому, когда ты уехал на две недели, я все спланировала. Поставила его на подоконник, там, где солнца больше всего, и… забыла его поливать. – И, скрестив на груди руки, любуюсь, как Джерри складывается пополам от хохота. – Ну ладно, давай всерьез. Если разговор о Джепетто всего лишь дивертисмент к тому, что ты не готов к ребенку, то ради бога. Я могу подождать. Я просто открыла этот вопрос для обсуждения.

Он вытирает глаза и перестает улыбаться.

– Да хочу я ребенка! Не сомневайся. Я-то не сомневаюсь.

– Очень хорошо. Я готова.

– Ну, ты то и дело меняешь свои решения.

– Да, когда это касается того, какое надеть платье и какие выбрать консервированные помидоры – нарезанные кубиками или целые. И работы. И краски для стен, и плитки в ванную. Но детей это не касается.

– Собаку ты отослала назад уже через неделю.

– Она изгрызла мои любимые туфли.

– Ты меняешь работу каждые три месяца.

– Это называется временным трудоустройством. Я обязана. Если не уйду сама, меня заставят.

Он молчит, уголок рта подрагивает.

– Насчет этого – не передумаю, – говорю я, уже основательно беспокоясь, почему я, взрослая женщина, должна доказывать свою состоятельность – и кому? Собственному мужу! – Правду сказать, я и так прождала три месяца, прежде чем начать этот разговор. – Потому что он прав. Я и вправду постоянно передумываю. Почти любой шаг, влекущий за собой долгосрочные обязательства, вызывает у меня ужас. Исключение было только одно – решение выйти за Джерри. А вот когда подписывали контракт по ипотеке, я чуть с ума не сошла.

Он перехватывает меня и притягивает к себе. Я знаю, он вовсе не нарочно меня злит. Просто пытается убедиться в том, что я серьезно настроена, и делает это единственным способом, который наверняка не вызовет споров. Мы нежно целуемся, и я чувствую, что сейчас подходящий момент для решения. Переломный.

– Но! – произносит он между поцелуями.

Я рычу.

– Я по-прежнему считаю, что мы должны это доказать.

– Ни черта подобного я не должна. Я хочу ребенка.

Он смеется.

– Во-первых… – Он назидательно машет пальцем у меня под носом, так что я таращу глаза и, прижатая им к стойке, тщетно пытаюсь выскользнуть. – Во-первых, во имя Джепетто и нашего будущего суперотпрыска ты должна сделать одну вещь. Докажи, что в состоянии вырастить и не уморить какое-нибудь растение. Вот тогда, и только тогда мы сможем позволить себе ребенка.

– Джерри, – хохочу я, – по-моему, как раз это советуют тем, кого выписывают из психушки, если они хотят начать новые отношения!

– Да, нестабильным особам вроде тебя. Отличный совет. Во имя Джепетто.

– Почему ты так любишь театральные эффекты?

– А почему ты – нет? – Его губы дрожат от сдерживаемого смеха.

– Хорошо, – решительно говорю я, вступая в игру. – Я очень хочу ребенка и поэтому принимаю твое дурацкое пари и поднимаю ставку. Мы оба посадим семена и вырастим по растению в доказательство того, что готовы заботиться о ребенке. Я тебя еще удивлю.

– Жду не дождусь, – ухмыляется он. – Играем. Поехали!


– Мама, – шепчу я в трубку.

– Холли? Ты здорова? Что у тебя с голосом? Горло болит? Прислать тебе куриного супа с лапшой?

– Нет, горло в порядке, – говорю я и сразу же понимаю, от чего отказалась. – Но суп – идея отличная. Я звоню, потому что мы с Джерри затеяли одну вещь… ну, что-то вроде соревнования…

– Ну вы даете, – чувствуется, что мама улыбается.

– Скажи, какое растение из тех, что цветут, можно вырастить быстрее всего? – спрашиваю я, поглядывая, не слышит ли Джерри.

Мама в голос смеется.


Я мою стеклянную банку. Джерри еще не ушел на работу и наблюдает за мной, попивая кофе. Дно банки я устилаю ватой в два слоя, между слоями помещаю две лимские фасолины. Наливаю воды – ровно столько, чтобы вата промокла.

Джерри покатывается от смеха.

– Ты серьезно? Это так ты собираешься растить цветы? Я уже сомневаюсь, знаешь ли ты, как делают детей!

– Вот увидишь. – Я торжественно водружаю банку на подоконник. – Моя хорошенькая фасоль расцветет там, где погиб Джепетто.

Джерри хватается за сердце, будто пронзенный пулей.

– Надеюсь, корова, которую ты за эти волшебные бобы отдала, того стоила!

– Я уже выигрываю. А что сделал ты?

– Я поражен, как резво ты рванула со старта. А некоторым нужно еще купить землю и семена. И хотя я ничего пока не посадил, я все равно выигрываю, потому что ты только и сделала, что положила фасоль в мокрую вату. – И он хохочет.

– Ничего, я так хочу быть матерью, что выращу эту фасоль на одном чистом энтузиазме, – говорю я, и мне нравится, как это звучат. Я хочу быть матерью! Джерри прав, услышать от меня столь определенные речи удается нечасто, и как это увлекательно, быть человеком, который в кои-то веки знает, чего он хочет! Ко всему прочему я упряма и в споре часто отстаиваю свои аргументы независимо от того, верю в них или нет. Но только не в этом случае.


Через два дня, спустившись утром на кухню, сквозь стекло замечаю, что одна из фасолин выпустила крошечный корешок. Хватаю банку и бегу в спальню. Прыгаю на кровать, бужу Джерри, тормошу его и скачу, торжествующе держа над головой прорастающую фасолину.

Он трет глаза кулаками и сердито смотрит на банку.

– Не может такого быть, какого черта она растет в вате? Ты, наверно, смухлевала?

– Нет! Все честно! Я просто ее поливала.

Джерри не любит проигрывать. Вечером он приносит пакет подсолнечных семян. Но купить горшок и землю он забыл.

На четвертый день, когда он наконец сажает свои семена, мой фасолевый корешок пустил тоненькие ниточки-отростки.

Джерри с будущими подсолнухами разговаривает. Читает им книги, рассказывает анекдоты. Ведет с ними насыщенные беседы, а я слушаю и смеюсь. Проходит два дня, и если семена Джерри еще под землей, то мои фасолины уже дали бледно-зелененькие ростки. Джерри переставляет свое растение к креслам-мешкам, и они с подсолнухом играют в компьютерные игры, перед горшком – отдельный джойстик.

Однажды утром в туалете я обнаруживаю на крышке унитаза горшок, перед которым лежит раскрытый порножурнал.

После десяти дней этого маскарада я призываю его сдаться.

– Ну, согласись: я выиграла.

Мои фасолины дали ростки, которые уже разветвились, вокруг центрального корня – целая сеть мелких, и крепкий стволик уверенно возвышается над ватной почвой.

Но, конечно, Джерри ни за что не сдастся.

На следующее утро он встает раньше меня и спускается на кухню сварить кофе. Случай небывалый – муж явно что-то затевает. И конечно же, снизу раздается вопль, да такой, будто нас обворовали. Я слетаю с кровати, спотыкаясь, лечу вниз и обнаруживаю, что он в трусах выплясывает с горшком в руках, из которого торчит полуметровый росток.

– Чудо, чудо! – выкатив от изумления глаза, кричит он.

– Ты мошенник.

– Вырос! Вырос! – протанцовывает он вслед за мной на кухню и с укором тычет в меня пальцем. – Ты думала, что можешь нас закопать, ты не знала, что мы – семена!

– Здорово, – киваю я. Игра окончена. – Значит, теперь мы можем родить ребенка?

– Определенно, – серьезно говорит он. – Я всегда этого хотел.

В приподнятом настроении мы пьем кофе, он – из своей кружки с картинкой из «Звездных войн». Улыбаемся друг другу как чокнутые, как будто уже зачали ребенка. И тут слышим, как в прихожей падает на пол почта.

Джерри собирает конверты и, просматривая на ходу, несет их на кухню. На одном задерживается, вскрывает его, а я, посмеиваясь, поглядываю на своего восхитительного мужа, который хочет сделать мне ребенка в нашем новом доме, в котором есть лестница, ведущая снизу вверх и сверху вниз, и думаю, что жизнь прекрасна и прекраснее быть не может.

Я вглядываюсь в его лицо:

– Что случилось?

Он подает мне письмо:

– Мне назначили томографию, МРТ.

Читаю письмо и, подняв на него глаза, вижу, что он взволнован.

– Это стандартная процедура. Просто врачам надо что-то исключить.

– Да, я знаю, – говорит он, целуя меня мельком и думая о чем-то своем. – И все-таки это противно. Я пошел в душ.

– В какой? Тот, что наверху? В наш верхний душ?

Задержавшись на нижней ступеньке, он улыбается, но свет в нем как бы погас.

– Да, тот самый. А ты позаботься об Эсмеральде. Она любит порно и видеоигры.

– Эсмеральда? – Я смотрю на подсолнух. – Рада познакомиться с тобой, Эсмеральда.

Долго она не прожила. Наше чувство юмора несколько подувяло после того, как нам сообщили о результатах МРТ. Но в то утро мы ничего этого еще не знаем и смело планируем свою жизнь.

Джерри взбегает по лестнице, и вскоре я слышу плеск воды.

Ему двадцать семь лет.


Я заканчиваю обход у дверей спальни. Осматриваю комнату. Здесь все другое. Новая кровать, новые шторы, новая краска на стенах. Новый, большой и сильный защитник под одеялом. Гэбриел ворочается и, вытянув руку, шлепает ладонью по постели, ищет меня. Поднимает с подушки голову, озирается и замечает меня у двери.

– Все в порядке?

– Да, – шепчу я, – я за водой ходила.

Он смотрит на мои руки – стакана нет. Гэбриела не обманешь. Я забираюсь в кровать, целую его. Он поднимает руку, я поворачиваюсь к нему спиной и прижимаюсь как можно теснее к его теплому телу. Он обнимает меня, словно пряча в кокон. Он сильный, он защитит меня от прошлого, преследующего меня, выстроит вокруг меня прозрачные стены, сквозь которые не проникнуть старым печалям и тревогам. Но что происходит, когда он выпускает меня из рук, когда утренний свет будит его и мирная дремота сползает, обнажив реальность? Как бы мне ни хотелось, прятаться вечно не выйдет.

Глава двенадцатая

Чтобы не опоздать на работу, мы с Гэбриелом встаем рано. Еще темно, в доме холодно и промозгло, протопить его невозможно, потому что у меня нет центрального отопления. Мы оба чувствуем, что не отдохнули. Говорим мало, толчемся на крошечной кухне, натыкаясь один на другого, каждый сам варит себе кофе так, как он любит, и готовит овсянку. Я овсянку варю на молоке, а Гэбриел – на воде. Я с черникой – он с медом. Гэбриел вымотан своими семейными неурядицами, а я, честно сказать, слишком измучена, чтобы вникать в подробности новых эскапад шестнадцатилетней Авы, его дочери, радости и беды. Плохой, как он сам признается, муж и плохой отец, последние годы он пытается восстановить отношения с дочерью. Инициатива – полностью его. Дочь – это его мир, он сам назначил себя ее луной, и она это знает: чем быстрее она вертится, тем сильнее ее притяжение. Мысль моя работает вяло, разогреваясь к предстоящему дню. Мы оба совсем не жаворонки, так что помалкиваем.

Опираясь на стойку, жду, когда мозг заведется от первого глотка кофе и я найду способ рассказать Гэбриелу про клуб. Время сейчас удачное – как раз потому, что неудачное. Если мы не хотим опоздать, нам обоим через несколько минут выходить – и, значит, дискуссию устраивать некогда. Но уловить направление его мыслей я успею и уже буду знать, к чему готовиться дальше. Я твержу про себя вводное предложение, стараясь, чтобы оно не прозвучало как явная заготовка.

– Почему это здесь? – спрашивает Гэбриел, глядя на полку с кофейными кружками. Сразу понимаю, о чем он, но изображаю непонимание.

– Что именно? – оборачиваюсь и вижу осколки кружки со «Звездными войнами». – Ах да. Я ее разбила.

– Ну, уж это я вижу, – говорит он, глядя на кружку дольше, чем стоило бы.

Сбитая с мысли тем, что он придает этому такое значение, я сосредоточенно дую на кофе и грею руки о свою чашку.

Шкафчик, слава богу, захлопнут, но теперь Гэбриел смотрит на меня. И опять слишком долго.

– Хочешь, я ее склею?

Этого я не ожидала.

– Ох, милый, ты очень заботливый, но не надо. Я скоро ее выкину.

Пауза, в которую вместилось все, что следует в этом случае сказать.

– Хорошо.

Еще одна многозначительная пауза.

Я должна ввести его в курс дела. Что такое клуб «P. S. Я люблю тебя», как я встретилась с его участниками и как я категорически не собираюсь им помогать. Я в самом деле должна ему это рассказать, и немедленно. Определенно, чего-то подобного он и ждет.

– Холли, – говорит он, – если у тебя есть сомнения насчет нашего съезда, пожалуйста, не молчи.

– Что?! – Опять неожиданность. – Никаких сомнений. Абсолютно. Даже не думай. С чего это ты?

Гэбриел вроде бы рад это слышать.

– С того, что ты… – мнется он, – ну, не знаю, вроде что-то утаиваешь. Ты рассеянна. И так долго оттягивала это дело с продажей дома.

– У меня абсолютно никаких сомнений: я хочу жить с тобой, – твердо говорю я. И это правда. – Прости, пожалуйста, что я тянула так долго.

Вчера, когда вероятные покупатели осматривали мой дом, я собиралась переждать их визит в местном кафе. Но все-таки хотелось знать, кто они и как все пройдет. Поэтому, чувствуя себя шпионкой, подглядывала в окно за мелькающими в гостиной силуэтами. Так странно, когда чужаки ходят по твоему дому, прикидывают, как перестроить фундамент твоей жизни, приспособив его под себя. Снести стены, начисто стереть твои следы. Свидетельства моего существования – для них лишь досадные пятна. Но этот опыт убедил меня в том, что я готова поступить точно так же.

– Значит, все в порядке? – переспрашивает Гэбриел.

– Да! – радостно отвечаю я.

– Ну, отлично, – целует он меня. – Извини, недопонял. Понимаешь, из-за Авы перебарщиваю с анализом.

Я прикрываю глаза, презирая себя за обман. Такое чувство, словно я изменяю ему с покойным мужем.

– Вечером у меня? – наконец спрашивает Гэбриел.

– Договорились! – с облегчением отвечаю я.

Вечером я ему и скажу. Только вот знать бы еще, что именно.


Под конец рабочего дня я волоку велосипед из кладовки к выходу через весь торговый зал, когда Гэбриел звонит мне. По голосу сразу понятно, что дела плохи.

– Прости, сегодня не выйдет, – вздыхает он. Из трубки доносятся вопли и грохот. – Заткнись! – кричит он, отведя трубку в сторону, но не настолько, чтобы я не испугалась. Чтобы Гэбриел так разозлился, надо очень постараться. Ворчливым и раздраженным я его видела, но волю гневу он дает редко и никогда не обрушивает его на меня. Обычно он высказывается взвешенно или же держит эмоции при себе и выпускает пар только в те дни, когда мы врозь. Умение владеть собой – это навык, приобретенный в браке, серьезных отношениях номер один. Добродетель, добытая горьким опытом.

– Извини, – возвращается он.

– Что происходит?

– Ава. Не ладит с матерью. Она приехала ко мне, а Кейт примчалась за ней. Они решили, что мой дом – подходящее поле битвы.

Раздается крик Кейт, потом вопль Авы, потом хлопает дверь.

– Боже, – выдыхаю я.

– Похоже, ночь будет долгой.

– Ох, Гэбриел. Мне так жаль.

– И мне тоже. Но я рад, что она приехала. Я этого хотел.

Отключившись от разговора, я тихо говорю в телефон: «Поосторожнее с желаниями».

– Какими желаниями? – любопытствует Киара. Оказывается, она стояла у меня за плечом и подслушивала.

– Никакими. – Я засовываю телефон в рюкзак.

– Останешься пообедать? – спрашивает она. – Веганское «чили кон карне», если твой желудок обойдется без плоти замученных животных.

– У меня стейк на гриле! – кричит Мэтью из задней комнаты.

– Соблазнительно, – улыбаюсь я. – Спасибо, но я домой. Надо разобраться со всяким хламом, а то скоро переезжать.

– Как у тебя с Гэбриелом? Ты ему уже рассказала?

– С ним у меня все прекрасно, еще не говорила с ним, но обязательно расскажу. – От одной мысли об этом у меня мурашки по коже. – И почему это у меня такой мандраж?

– Потому что… – Киара вздыхает. – Потому что ты не хочешь, чтобы он сказал «нет».

Слова ее меня поражают, потому что все так и есть.

Шлем на голову, забрало опустить. Я седлаю свой велик и готова сбежать – не из магазина, а из собственной головы.

Велосипед я освоила после смерти Джерри. Прежде я едва затаскивала себя в спортзал, хотя в юности без физической нагрузки запросто обходилась. Теперь я подсела на тренировки. Они мне необходимы. Они не помогают мне думать, они помогают перестать думать. Все, что помогает изгнать мысли, – для меня желанный подарок. Стремление к максимальной нагрузке освобождает, как ничто другое. Движение – это свобода. Даже если ездишь в одно и то же место, можно каждый раз выбрать новый маршрут. Когда нужно поспеть вовремя, не торчишь в пробках. И вообще поездка твоя не зависит ни от кого, кроме тебя самой, ты – автор своей судьбы. Рассматриваешь памятники и улицы, которые раньше, из машины, не замечала. Вдруг видишь, как в зависимости от времени дня падает свет на здания, подчеркивая то кладку, то каменный завиток. Я открыта и внимательна, чувствую ветер в волосах, дождь и солнце на коже. Такой способ передвижения помогает примечать детали, и сознание тоже в движении, оно не держит меня в темнице повторяющихся мыслей.

Ощущение свободы.

Во мне теперь столько всего понамешано, что Джерри бы не узнал. Я теперь старше его. Я изучила то, чего он не знал и уже никогда не узнает. Да, именно мелочи привлекают меня в моих поездках по городу. Джерри никогда не слышал модного словечка «гозлодный» [2], которое означает «злой от голода». Каждый раз, когда я слышу его, я думаю о Джерри – уж он-то точно предпочитал полный желудок пустому. И конечно, ему бы понравились все эти новые штучки. Новые телефоны. Новые технологии. Новые политические лидеры, новые войны. Крупончик – гибрид пончика и круассана. Новые эпизоды «Звездных войн». Победа его любимой футбольной команды в Кубке Англии. Когда Джерри не стало, я жадно интересовалась всем, что он любил, особенно в первые годы после его смерти. По сути, это была еще одна попытка с ним связаться, я действовала как посредник между жизнью и смертью. Теперь я так больше не делаю.

Я пережила моего мужа и даже переросла его. Прелесть и красота долгосрочных отношений в том, что двое идут по дороге, изменяются, сворачивают с маршрута – рука об руку, рядом, под одной крышей. Чаще всего эти перемены и отклонения почти незаметны, а ты подсознательно все время приноравливаешься к неуклонному, но постоянному внутреннему движению человека, с которым так тесно связан; как будто два оборотня борются, чтобы слиться воедино, на радость или на горе. Оставайся такой, как есть, пока он меняется, – или сама меняйся вместе с ним. Вдохновляй его, чтобы подтолкнуть в нужном тебе направлении, но осторожно: тяни, толкай, лепи, отрывай, поощряй лаской, подкармливай. Не торопись. Жди.

Будь Джерри жив, он, наверно, приспособился бы, принял сердцем и разумом ту женщину, которой я стала. Но я-то в последние семь лет росла и менялась без того, чтобы под кого-то подстраиваться. Если бы Джерри сейчас, семь лет спустя, вернулся и познакомился со мной нынешней, он бы меня не признал. А возможно, и не полюбил. Мало того, я даже не знаю, хватило бы у нынешней Холли терпения его выносить. Но как бы я ни нравилась себе сейчас, я буду вечно жалеть, что Джерри не узнает меня такой.


На следующий день мы с Гэбриелом сидим в уличном кафе. Потеплело, майское солнце пригревает, но мы все же кутаемся в пледы.

– Что вчера произошло?

– Аву исключили из школы на два дня.

– За что?

– Курила на школьной территории. Еще одно нарушение – и выгонят совсем.

– Надеюсь, это ее приструнит. У меня самые страшные проблемы в школе были из-за того, что мы с Джерри на территории целовались, – с улыбкой говорю я.

Он отвечает мне пристальным взглядом. Вообще обычно он не против, что я упоминаю Джерри, так что, наверно, у меня паранойя.

– Ты была хорошей девочкой, – помолчав, произносит он.

– Да. А ты каким в школе был – как Ава?

– Увы, да. Конечно, я надеялся, что она что-то от меня унаследует, но не в этой же части! – Он устало потирает бороду. – По крайней мере, теперь она окончательно переезжает ко мне.

– Хм! – с сомнением роняю я и тут же об этом жалею.

– Что ты хочешь сказать?

Сомнение у меня вызывает время, выбранное Авой для переезда. Она знать не хотела отца, пока не влипла в неприятности. И чем больше теперь ссорится с матерью и отчимом, тем чаще Гэбриел обнаруживает ее на своем пороге. И он с ней мягче, чем мать и отчим. Просто жаждет ее приручить, вернуться в ее жизнь.

– Просто я не хочу, чтобы она эксплуатировала твою доброту, вот и все.

– Как это понимать? – вспыхивает он.

– Так, как… есть. Не кипятись.

Переждав немного, я меняю тему:

– Послушай, ты заметил, что я в последнее время рассеянна. Я знаю, и мне нужно с тобой это обсудить.

Гэбриел поворачивается ко мне, весь внимание.

– Клуб «P. S. Я люблю тебя», – говорит он.

– Так ты знал?

– Ты сама не своя с той минуты, как увидела эту карточку. Черт же дернул меня распечатать конверт!

Я глубоко вздыхаю. Из-за его настроения моя задача усложняется.

– Ну, и ты выяснила, что это за клуб? – подгоняет он.

– Да. Это и правда клуб. В нем четыре смертельно больных человека. То, что я рассказала тогда в этом подкасте про письма Джерри, дало им надежду, и они решили тоже написать письма своим близким – свои собственные «P. S. Я люблю тебя».

– Но это же какой-то тупой бред, да?

Я вспыхиваю. Ответный удар за комментарий про Аву.

– Я с ними встретилась.

Он наклоняется ко мне с таким напором, что я даже пугаюсь.

– Когда?

– Пару недель назад.

– Спасибо, что поделилась.

– Делюсь сейчас. Мне надо было сначала самой все обдумать. И потом, я боялась, что ты как раз так и отреагируешь.

– Я реагирую так именно потому, что ты мне сразу не рассказала.

Так, мы ходим по кругу.

– Они хотят, чтобы я помогла им с письмами. Направила их.

Он впивается в меня взглядом. Глаза голубые, холодные. Я выдерживаю этот натиск.

– Я хотела спросить тебя, как ты отнесешься к тому, если я за это возьмусь. Но, похоже, ответ я знаю.

Он ставит кофейную чашку на стол, откидывается на спинку стула.

– Я как считал, что подкаст – это плохая идея, так и продолжаю думать.

Похоже, он готов уйти.

– Ты торопишься? Мы не можем об этом поговорить? Послушай, давай обсудим. Я же вижу, ты сердишься, так расскажи мне, почему это, по-твоему, плохая идея.

– Потому что ты не для того ушла вперед, чтобы вернуться! Рядом с умирающими людьми тебя отбросит в те времена, когда – сама же об этом рассказывала – с трудом вставала с постели. Так отчаянно плохо тебе было.

Я киваю. Я очень хорошо понимаю, о чем речь, но меня настораживает, что он злится. Наверно, это и вправду сложно, когда человек, которого ты знаешь, вступает в деятельный контакт со своим прошлым «я». Мы вместе уже два года, и наша жизнь в эти годы изрядно изменилась. Обстоятельства то и дело складывались так, чтобы дать нам повод расстаться, и все-таки мы возвращались друг к другу, чтобы попробовать еще раз. Моя сердечная боль, мое горе, его осознанное, предписанное себе самому одиночество, наши страхи и проблемы с доверием. Мы прошли через это и преодолеваем проблемы по-прежнему день за днем. Съехаться – идея, которую оба мы отвергали. Он – потому что, обжегшись, не хотел еще когда-нибудь жить с женщиной, я – потому что думала, что никогда не полюблю другого мужчину так же, как Джерри.

– Последнее время ты так и крадешься, словно видишь перед собой кого-то еще. Я понял, что дело неладно. Холли, ты должна была мне рассказать.

– Ничего я не крадусь, – обижаюсь я. – К тому же если ты так против, я не стану им помогать!

– Ну нет, не взваливай это на меня! – говорит он и достает деньги, чтобы рассчитаться. – Подкаст ты сделала по настоянию Киары, отказываться от помощи клубу из-за меня ты не будешь. Возьми ответственность на себя, Холли.

Он бросает деньги на стол и уходит.


Крутя педали по дороге домой, я чувствую, что легче не стало. Наоборот. Отказав клубу в помощи, я должна бы избавиться от постоянных гнетущих мыслей о нем. Но что-то я сомневаюсь, что в ближайший год перестану думать о Джой, Берте, Поле и Джинике. Что не захочу узнать, что они поделывают, как себя чувствуют. И Джуэл, конечно. Наступит ли Джиника еще раз на горло своей гордости, попросит ли кого-нибудь написать за нее письмо? Не знаю.

Тут раздается взбешенный автомобильный сигнал. В тот же миг я чувствую тупой удар по правой ноге, теряю равновесие, вылетаю из седла и грохаюсь наземь.

Крики, визг, вопли, протяжный громкий вой сирены, звон в ушах. Машина остановилась, мотор еще работает. Наконец гудок замолкает. Я лежу на земле, сердце колотится, нога пульсирует и гудит. Неподалеку вижу одинокую кроссовку. Это моя. На мне что-то тяжелое, и сначала я думаю, что меня придавило машиной, и только потом соображаю, что это мой же велосипед.

И вдруг, после всей какофонии, наступает оглушительная тишина.

Хлопает дверца машины. Снова начинается крик, на этот раз злобный. Я готовлюсь к чему-то ужасному. Лежать неудобно, но пошевелиться я не смею. Закрываю глаза. Носом прижимаюсь к холодному асфальту. Чувствуя себя помятой, пытаюсь наладить дыхание, угомонить сердце, чтобы оно не выпрыгнуло из груди.

Я знаю смерть. Смерть знает меня. Отчего она вечно ходит за мной по пятам?

Глава тринадцатая

Оказывается, таксист резко вильнул влево, чтобы избежать столкновения с автомобилем, шедшим впереди. Тот резко затормозил, чтобы свернуть вправо, не включив при этом поворотные огни. Столкновения с машиной таксист избежал, но в зеркало заднего вида не взглянул и потому не увидел меня на велосипедной дорожке. Падая, я сломала лодыжку и от удара о землю получила множество синяков. Но, спасибо шлему, голова осталась цела. И кроссовку мне тоже вернули.

– Я люблю тебя, люблю тебя, люблю тебя, – шепчет мне в ухо Гэбриел в больничной палате. Утешительный, целительный шепот снова и снова. Его теплое дыхание в моем ухе, на моих губах, на лице, по всему телу, вместе с быстрыми, легкими поцелуями, под которыми я, изможденная, проваливаюсь в самый глубокий из снов. И этот сон повторяется снова и снова.

Я лежу на жестком бетоне, вокруг осколки стекла, разбитая машина, искореженный велосипед. Кое-как умудряюсь подняться на ноги. Стекло хрустит под ногами. Нахожу кроссовку. Вся дорога забита пустыми машинами. Куда все подевались? Обхожу одну машину за другой с кроссовкой в руке, пытаясь найти ей пару. Снова и снова натыкаюсь на одну и ту же одинокую обувку. Я устала, я делаю это часами. Все ищу и ищу, обхожу машину за машиной. Голова кружится, кроссовки, которые я нахожу, совершенно одинаковые и все на одну ногу. Но подыскать пару никак не удается.

Просыпаюсь вся мокрая, задыхаясь, и не могу понять, где я. Рядом сидит мама, она заговаривает со мной, спокойно, тихо, но сознание мое еще не выбралось из кошмара. Я озираюсь, пытаясь сориентироваться. Я дома. Это дом моего детства, я тут выросла. Я в своей старой спальне, где плакала, мечтала, строила планы и затевала проказы, но больше всего – ждала. Ждала, чтобы скорей кончился учебный год, чтобы началось лето, чтобы мальчики мне звонили, чтобы началась жизнь. Родители настояли на том, чтобы я пожила с ними после того, как меня выписали.

– Как ты? – спрашивает мама.

– Я думала, что умерла.

– Ну что ты, милая, – тихо говорит она, убирая прядь с моего лба, и легонько целует.

– С минуту, когда таксист подошел ко мне и заладил, в порядке ли я, я не открывала глаз, как будто притворялась мертвой, – объясняю я.

– О боже. – Мама меня обнимает, и я кладу голову ей на грудь. С гипсом на сломанной лодыжке я могу лежать только так.

– Опоссум. – Откуда ни возьмись появляется отец.

Я поднимаю взгляд – и вот, он стоит в дверях, со взлохмаченной после сна шевелюрой, давно я его таким не видела. Полой жилета он вытирает стекла очков, а потом надевает их, и за линзами его сонные глаза становятся больше. Он входит в комнату и садится в ногах кровати. Мои родители снова в той мизансцене, как когда спасали меня из детских кошмаров. Как это утешительно: меняйся мир, не меняйся, они все те же, кем всегда были для меня – и всегда будут.

– Раненый или сильно напуганный опоссум падает, притворяясь мертвым, – продолжает отец. – Это называется «мнимая смерть». Животное прибегает к обману, вызывая у себя временный паралич и снижая чувствительность. То же случается и с людьми, пережившими сильные травмы: они как бы замирают в ответ на опасность. Я видел об этом фильм.

– Фрэнк! – осуждающе вздыхает мама.

– А что? Я только сказал, что это естественная реакция.

– Ну и почему бы тебе так и не сказать? С какой стати ей слушать лекцию об опоссумах, в ее-то состоянии?

– Хорошо-хорошо, – отец примирительно поднимает руки.

Слушая, как они препираются, я улыбаюсь, а потом хохочу, откинувшись на подушку.

Но в папиных словах что-то есть.


Хотя я вызвалась сразу выйти на работу, Киара дает мне недельный отпуск. Я еще слабовата от болеутоляющих, и поскольку Гэбриелу надо работать, родители настаивают, чтобы я пожила с ними, пока боль в ноге не утихнет. Я приноровилась к костылям, и мой страх улегся. Целыми днями лежу в постели, дремлю, смотрю телевизор. Иногда перебираюсь на кушетку и делаю все то же самое. Так мы проводим время: урок живописи с мамой, документальные фильмы про природу и историю с комментирующим все подряд папой, беседы с автором документалок Декланом, с Ричардом, который ухаживает за родительским садом, и племянниками-племянницами, которые посвящают меня в свою жизнь. Ну, еще игра в карты с Джеком и утешения Гэбриела.

Я ищу покоя, я ищу одиночества, я ищу компании, я ищу себя. Мечтаю прокатиться на велосипеде – и осознаю, как сильно забивала жизнь движением и работой, только чтобы не думать. Самой себе я была как та подружка, которой избегаешь, потому что темы для разговоров она выбирает слишком болезненные. Это годилось, чтобы изгнать меня из собственной головы, но вот сейчас я должна туда вернуться и устроиться там с комфортом. Там у меня столько всего: мысли надо додумать, поступки – проанализировать, решения – принять. В кои-то веки я не могу убежать от себя.

Утром четверга, который с тех пор, как папа вышел на пенсию, напоминает в родительском доме выходные, я спускаюсь по лестнице на пятой точке. Дотягиваюсь до костылей, которые лежат у подножия, и направляюсь на кухню. Они оба сидят за столом. Мама вытирает с глаз слезы, но улыбается, а у папы взволнованное лицо.

– Что стряслось?

– Ничего не стряслось. – Мама выбирает свой самый успокаивающий тон. – Посиди-ка с нами. Твой папа кое-что нашел.

Усевшись, я вижу, что на столе стоит открытая обувная коробка, полная сложенных вчетверо бумажек.

– Что это?

– Помнишь, – начинает отец, но голос его дрожит, и он откашливается. Мама кладет руку ему на щеку, и оба смеются. – Помнишь, когда ты была маленькой, я часто уезжал по работе?

– Конечно, помню. Ты из каждой поездки привозил мне колокольчики. У меня их было штук двадцать…

– Я терпеть не мог летать, – признается папа.

– И сейчас не можешь.

– Да, ведь это же неестественно, – объясняет он. – Люди созданы, чтобы ходить по земле.

Мы с мамой хихикаем над его уморительной серьезностью.

– Ну так вот, каждый раз, когда мне приходилось забираться в одну из этих ужасных штук, я был уверен, что самолет рухнет.

– Папа! – удивляюсь я.

– Чистая правда, – кивает мама. – Мне труднее было сладить с вашим отцом, когда он улетал, чем с вами, когда вы по нему скучали.

– Перед каждой поездкой, когда предстояло лететь, я садился вечером и писал всем вам, детям, записки. На тот случай, если самолет упадет и я не смогу с вами больше поговорить. Я оставлял их в ящике столика у кровати и строго наказывал Элизабет, чтобы она не позабыла их вам отдать.

Я смотрю на них с удивлением.

– Заметь, мне он никаких писем не оставлял, – ехидничает мама.

– Это не то же самое, что сделал для тебя Джерри, вообще ничего похожего. Никогда в жизни я не приравнивал мои записочки к письмам Джерри. Я даже не клал их в конверты. Мне просто хотелось выразить словами все то, что я хотел бы сказать, если б меня не стало. Руководство по жизни – что-то подобное. – Он придвигает ко мне коробку. – Вот эти – твои.

– Папа, – шепчу я, – сколько их тут?

– Штук пятнадцать, наверно. Я уверен, что не писал ничего, когда полет был недолгий. Не так страшно, когда летишь, например, в Англию. Но самые длинные письма – из винтового самолета.

Мама задыхается от смеха.

Я перебираю записки, а отец говорит:

– Я тут подумал, что они тебе помогут. Сейчас, когда ты стоишь перед решением.

Ком у меня в горле такой, что слова застревают. Привстав, я пытаюсь дотянуться до папы и обнять его, но всем своим весом опускаюсь на больную ногу.

– О черт, – выдыхаю я, падая на сиденье.

– Столько лет – и это все, чего я добился! – отзывается папа.

Рядом с отцом, зависнув над разбросанными по столу письмами и коллекцией колокольчиков, которую с чердака принесла мама, я наугад выбираю одно письмо. Папа разворачивает его, просматривает. Видно, что эта игра, «назад в прошлое», доставляет ему удовольствие.

– Ну-ка, давай взглянем. Барселона. Съезд сбытовиков, мы ездили туда с Оскаром Шихи. У него жутко несло изо рта, и он больше интересовался девицами из эскорта, чем работой.

Улыбаясь, я ищу колокольчик из Барселоны. Вот он, маленький, с черной ручкой и картинкой: кафедральный собор на фоне закатного неба. «Барселона», – написано по основанию от руки. Я звоню в колокольчик, и папа выдает мне письмо. Читаю вслух:


Дорогая Холли,

Тебе исполнится шесть лет на этой неделе. Я в день твоего рождения буду в поездке и ужасно этим огорчен. У тебя будут клоуны. Я надеюсь, Деклан их не испугается, он их терпеть не может и на дне рождения Джека ударил одного в очень болезненное местечко. Но ты клоунов любишь. Ты нарядилась клоуном на Хэллоуин и у каждой двери, в которую мы стучались, рассказывала какую-нибудь шутку. «Как называется зоопарк только из одной собаки? – спросила ты миссис Мёрфи. – Ши-тцу!» Эта шутка про собаку, похожую на льва, так тебе нравилась!

Мне жаль, что я пропущу твой день рождения, этот очень важный день твоей жизни. Но я все время буду о тебе думать. Мне не хотелось уезжать от тебя в этот очень особый день, но папочке надо работать. Знай, что я с тобой всегда и везде, даже если ты меня не видишь. И пожалуйста, не забудь оставить для меня кусочек торта.

Очень тебя люблю,

Папа


– Ох, па. – Я беру его за руку. – Как же это мило!

Мама прислушивается к разговору, стоя у кухонной раковины.

– Как раз в тот день Джек спрыгнул с крыши сарая и сломал два передних зуба.

Мы смотрим на нее в удивлении.

– И на нервах я съела весь деньрожденный торт, – добавляет она.


После смерти Джерри я как бы застряла на месте, забуксовала. Его письма меня подтолкнули, заставили двигаться. На следующий год я села на велосипед и с тех пор яростно крутила педали. Но теперь вынуждена сидеть тихо и снова учиться ходить. Именно это – простая жизнь и ритмичное, как на конвейере, выполнение функций – запускает ход мыслей: жизнь меня ужасает и в то же время с той же силой мне ужасно хочется жить.

Когда Джерри умер, я наивно решила, что вселенная передо мной в долгу. Молодой женщиной пережив огромную потерю, я надеялась, что, выплакав свое, самое страшное я уже испытала, – и на этом всё. Но в мире, где нет предела возможностям, и потерям счета нет, а заодно и опыту, который из потерь и вопреки им – произрастает. Теперь я думаю, что, пережив первую утрату, подготовила себя для второй, для нынешнего момента, и для всех прочих, скрытых в будущем. Я не в силах остановить трагедию, которая разворачивается, я беспомощна перед проделками жизни. Но сейчас, когда я зализываю раны и лечусь, я говорю себе: хотя та машина выбила меня из седла и вмиг лишила самонадеянности, стесала кожу и переломала кости, я все-таки выздоравливаю, и моя новая шкурка будет крепче прежней.

Мозг послал сигнал SOS моим корням. И от корней донеслось: а что, если, разбирая себя на части, я складываю себя заново? В конце концов, такое случалось раньше. Почему бы не повториться?

Когда-то я хотела умереть.

Когда Джерри умер, я хотела быть мертвой.

Когда он умер, часть меня умерла, но часть – родилась заново.

И даже в самый разгар горя, если бы я увидела мчащуюся на меня машину, я все равно хотела бы жить. Возможно, не смерть злит и пугает нас, а тот факт, что мы ее не контролируем. Жизнь может быть отнята без нашего согласия. Дай нам время и возможность решать самим, мы приняли бы свою судьбу и распланировали бы свою смерть. Но нет! И все эти размышления снова и снова выводят меня к клубу «P. S. Я люблю тебя».

Притворяйся мертвой, чтобы выжить.

Притворяйся живой, если ты мертва.

Мы не можем проконтролировать свою смерть, свое прощание с миром, – это так. Но, по крайней мере, можем отвечать за то, что оставляем после себя.

Глава четырнадцатая

За завтраком Гэбриел упорно молчит. Вчера я приехала поздно, он уже спать укладывался, и я присоединилась к нему, благодарная, что не надо взбираться по лестнице. В доме родителей я поднималась наверх на пятой точке, как Гретль фон Трапп в «Звуках музыки» под песенку «Пока! Прощай!». Мы не поговорили, по крайней мере о том, из-за чего поссорились в прошлый раз. Потом я заснула, а Гэбриел – нет. Каждый раз, просыпаясь, я видела, что он что-то читает в телефоне. Либо то, что меня сбили, подействовало на него так сильно, либо наша ссора, либо я вообще ничего не понимаю, и на уме у него что-то еще. Теперь он за стойкой, в одних брюках, внимательно разглядывает сваренные для завтрака яйца.

– Все хорошо?

Он не отвечает.

– Гэбриел?

– Да? – Он наконец реагирует.

– У тебя все хорошо?

– Яйца переварил, – говорит он, снова утыкаясь в них взглядом. Тост у него тоже сгорел. Он картинно вздыхает: – Видно, уж такой сегодня день.

Я улыбаюсь. Он намазывает тост маслом, рассыпая горелые крошки по всей стойке.

– Ты решила помогать клубу, верно? – Он читает мои мысли.

– Да.

С яйцами и тостом на тарелке он молча перемещается на край стойки, усаживается на табурет. Лицо спокойное, деловое. Режет тост на длинненькие кусочки, «солдатики», макает один в яйцо. «Солдатик» ломается. Желток слишком твердый, а не такой, как он любит, когда погружаешь сухарик в жаркую золотистую массу и она переливается через край, ползет струйкой по скорлупе, и можно пальцем ее подхватить и слизнуть.

– Черт, – сердится Гэбриел, швыряя тост.

Эта вспышка меня пугает, хотя я и ожидала такой реакции от моего обычно сдержанного, хладнокровного друга.

– Ладно, пора одеваться, – говорит он и направляется в спальню.

– Ты не хочешь поговорить?

Он останавливается на полпути.

– Ты ведь уже решила. Я все понял. Молчишь целыми месяцами, потом одна принимаешь решение. Отлично, так мы и будем теперь функционировать. Каждый делает то, что считает нужным, а потом информирует об этом другого.

Он исчезает в спальне. Пока я медленно выдыхаю, он снова возникает в дверном проеме, по-прежнему без рубашки.

– Недавно тебя сбила машина, Холли, и, скорее всего, это произошло потому, что ты думала об этом клубе и не обращала внимания на то, что происходит вокруг. Разве после такого стоит принимать поспешные решения?

– Оно не поспешное. И приняла я его еще неделю назад. Знаешь, иногда страх заставляет думать быстрее, сосредоточенней. И вот теперь я вижу всю ситуацию яснее, чем когда-либо. Я не считаю, что из-за помощи этим людям откачусь назад. Сейчас все совсем по-другому. Я могу помочь людям. А потом, столкновение произошло не по моей вине, меня сбило такси, я никак не могла этого избежать.

– Помнишь, что ты сказала мне, когда вернулась с записи этого подкаста? «Если мне еще раз взбредет в голову натворить что-то такое, не разрешай мне». Я это помню, а ты, похоже, забыла. Разве тебе не мало досталось? Бог его знает, о чем ты думаешь после того, что с тобой случилось.

– Я думаю о том, что это может мне помочь.

– Значит, ты делаешь это для себя? Или для них?

– Для всех нас.

Он резко вскидывает руки.

– Да тебя чуть машина не переехала!

– Она меня сбила. Я повредила ногу – не голову же! И пока выздоравливала, ты мог больше времени проводить с Кейт и Авой, – огрызаюсь я.

Мне совсем не хотелось язвить по поводу того, что Гэбриел часто бывает с дочкой и бывшей женой. Это неправильно, ведь с нашего с ним знакомства он больше всего на свете мечтает снова сблизиться с дочкой. И я это знаю. И хотя я сама решила неделю провести у родителей, все-таки меня слегка бесило, когда он бывал с ними.

– Я и не думал вернуться к Кейт, если ты ревнуешь.

– А я не думаю вернуться к Джерри, если ревнуешь ты.

На этом он утихает, улыбается, проводит рукой по волосам и только спрашивает:

– Но почему? Почему ты стремишься так глубоко погрузиться в… смерть?

– Я решила не убегать от нее и не притворяться, что она меня не волнует. Это мой способ с ней поладить. Но, Гэбриел, я ни за что не хочу, чтобы этот клуб повлиял на наши отношения. Ты ведь из-за этого так волнуешься, да?

– Разве не видишь? Мы уже ссоримся. Вот прямо сейчас. Из-за нас. Из-за них.

Однако ссора никогда не бывает по какой-то одной причине. Ссора – это зверь, который ест из руки хозяина. И я без остановки думаю, чем вызван этот конфликт на самом деле.

Глава пятнадцатая

На работе я теперь медленнее перемещаюсь по магазину, но толк от меня есть. Хотя велосипед временно исключен, водить я могу, и остается радоваться, что машина у меня – автомат. Пусть левая нога в гипсе – я давлю на педали правой. Я рвусь в бой. Весточек из клуба нет больше месяца, и меня раздирает от желания как можно скорее приступить к делу. Вот у Берта было самое взвешенное представление, чего он хочет достичь своими письмами, и, на мой взгляд, он двигался совершенно не в ту сторону. Слушая, что он распланировал для своей жены, я сравнивала это с письмами Джерри и сердилась, что затевает Берт ерунду. Значит, если у меня есть хоть какой-то шанс помочь клубу, Берт – первый в моем списке.

Я набираю номер Берта, тревожась, захочет ли принять меня команда, которой я, когда меня звали, наотрез отказала. Могла бы, походила бы нервно туда-сюда, да гипс мешает, сдерживает, как и в других обстоятельствах.

– Здравствуйте, Берт. Это Холли Кеннеди.

– Холли Кеннеди, – сипло дышит он в трубку.

– Из подкаста. Помните, я встречалась с вашей группой с месяц назад?

– P. S., я люблю тебя, Холли, – говорит он.

– Как ваши дела, Берт?

– Да так, – хрипит он. – В легких… инфекция… только что вернулся домой… уж на сколько выйдет.

– Сочувствую.

– Дома лучше…

– Вы написали свои письма?

– Да. Мы решили продолжать.

– Простите, что я вас подвела.

– Да не за что просить прощения. – И он кашляет, долго, трудно и так громко, что я убираю телефон от уха.

– Скажите, вы еще хотите, чтобы я вам помогла? – И понимаю, что жду ответа «да».

– Вы что, передумали?

– Просто пришла в себя.

– Ну-ну, не корите себя, – задыхается он.

– Я не смогла объясниться, когда мы встретились в доме у Джой. Я была вся на нервах, меня просто… обескуражило происходящее. Я прошу прощения за то, что не поддержала вас. Я словно ушла в оборону, и я сказала вам, что письма от Джерри не сделали меня счастливей. Это неправда. Так что, пожалуйста, разрешите мне реабилитироваться. Может быть, мне стоит просмотреть ваши письма и дать какой-то совет? Ведь я могу посмотреть на них глазами ваших родных.

– Отличная мысль, – сипит он.

Я перевожу дух и набираюсь уверенности.

– Письма Джерри были для меня особенными по многим причинам. Он добился того, чтобы между нами завязался разговор. Или, что важнее, продолжился. Даже после того, как он ушел, наши отношения длились. Мы были связаны на более глубоком уровне, чем воспоминания о прошлом. Мы создавали новые воспоминания – из того, что случилось после его смерти. В этом и есть магия. Может, вам это подойдет? Ваши письма к Рите – не только и не столько для развлечения. И это не проверка на то, как сильно она вас любит. Я уверена, что и вы не такую задачу себе ставите.

– Не такую.

– А Рита любит историю?

– Историю? Нет.

– А какой-нибудь из вопросов, который вы придумали, связан как-нибудь с вашими личными шутками… ну, или с общим прошлым?

Я жду.

– Нет.

– Хорошо. Значит, вот что надо сделать, если вы готовы принять мой совет. Задайте ей вопросы, понятные только вам обоим, ответы на которые знаете тоже только вы двое. Очень личные вопросы, которые что-то значат для Риты, вызывают особые воспоминания. И пусть они приведут ее в такое место, где воспоминание оживает. Отправьте Риту в путешествие, Берт, и пусть она чувствует, что вы рядом, что вы вместе.

Он молчит.

– Берт? – Я замираю. – Вы здесь?

В трубке хрип, будто у него удушье.

– Берт? – пугаюсь я.

Он хрипло хохочет.

– Да шучу я… шучу.

Черт бы побрал его чувство юмора!

– Похоже, Холли, мне придется начать заново.

– Берт, у меня сейчас работа, но на неделе я к вам заеду, и мы все спланируем, ладно?

Пауза.

– Нет, лучше сегодня… Время не ждет…


Как и обещала, после работы еду к Берту. Дверь отворяет сиделка, и я, куда же деваться, объясняю ей, почему на костылях и в гипсе. Потом я сижу на стуле в коридоре, пока в гостиной идет семейный сбор. Как и у нас дома, когда Джерри болел, тут гостиную тоже сделали спальней, чтобы Берту не приходилось ходить вверх-вниз по лестнице. Благодаря этому я могла быть с Джерри целый день, даже когда готовила пищу, которую он потом не ел, и он чувствовал большую связь с миром, чем спрятанный в спальне… Но Джерри предпочитал душ под лестницей на первом этаже. А ванная наверху. Пришлось установить лифт-кресло. Джерри его терпеть не мог, но еще больше ненавидел на меня опираться, так что пришлось ему проглотить свою гордость. В ванне он закрывал глаза и расслаблялся, а я мыла его губкой. Мыла, обнимала, вытирала, одевала. В эти моменты мы были близки, как никогда.

Дверь в гостиную закрыта, но я слышу голоса, особенно детские. Клуб «P. S. Я люблю тебя» – секрет, который раскроется только после смерти. Не знаю, что Берт рассказал обо мне дома, если вообще что-то рассказывал. Но идея книжного клуба – отличное прикрытие. Так что я прихватила с собой томик спортивных мемуаров – будто мы собираемся его обсуждать.

Внезапно хор юных голосов за дверью поет гимн «Преклони колени». Внуки хотят порадовать деда, поднять его дух. Наверное, не знают, что прощаются с ним, а родители их – знают. И Берт знает тоже. Наверно, смотрит на них по очереди, на одного за другим, и гадает, как сложится у них жизнь, кто кем станет. Он надеется на лучшее и печалится, что не увидит, какими они вырастут. Или, возможно, больше тревожится о своих детях, которые глядят на поющих с натянутыми улыбками и болью в сердце. И он чувствует эту боль, как они стараются держаться. Он знает, сколько трудностей им уже пришлось преодолеть в жизни, и тревожится, как они справятся с будущими. Потому что знает, какой у кого характер, и даже на смертном одре, когда у них болит душа за него, не может не волноваться о них. Он всегда будет их папой. И наверно, он думает о Рите, которая останется одна, когда он уйдет. Я сижу и представляю себе все это, а из-за двери несутся звонкие детские голоса.

Дверь распахивается. С криками «Пока, дедушка!», «Мы тебя любим, дедушка!» детвора вприпрыжку, щебеча, перетекает из комнаты в коридор. Потом выходят дети Берта и прочая родня, они улыбаются мне и у входной двери останавливаются обнять Риту. Жена Берта – маленькая женщина в розовых брючках-гольф и розовом свитере, на шее жемчуг, на губах – помада в тон наряду. Я встаю, когда она закрывает дверь за последним гостем.

– Простите, что пришлось подождать, – сердечно говорит она. – Боюсь, Берт не предупредил, что вы договорились о встрече. О боже, что с вами стряслось, бедняжка?

На первый взгляд она в отличие от меня ничуть не растрогана сценой, которую я только что наблюдала. Но я помню это чувство, когда ты просто обязана в любой комнате быть самой сильной, потому что без этого все сделается совершенно невыносимым. Накал эмоций, прощания навеки и разговоры о конце становятся нормой, и душа, сталкиваясь со всем этим, выстраивает вокруг себя мощную броню. Когда ты одна – это другое дело: можно упасть навзничь и отдаться слезам.

– Упала с велосипеда, – поясняю я. – Гипс уже скоро снимут.

– Он вас ждет. – Рита ведет меня в комнату. – Пойду поставлю чайник. Чаю или кофе?

– Спасибо, чаю.

Берт лежит на специальной кровати для лежачих больных. В носу кислородные трубки. Увидев меня, он рукой делает знак закрыть дверь и подзывает меня поближе. Я сажусь рядом.

– Привет, Берт.

Он показывает на трубки в носу и закатывает глаза. Энергия, которая била из него при нашей первой встрече в оранжерее Джой, иссякла. Но глаза живые и блестят в предвкушении нашего сговора.

– А вы выглядите похуже меня, – пыхтит он.

– Я поправлюсь. Осталось только четыре недели. Я принесла вам книгу, для нашего книжного клуба. – Подмигнув, кладу книгу на столик.

Берт хмыкает, потом заходится резким кашлем, который вытягивает из него жизнь. Я встаю и склоняюсь над ним, как будто это может помочь.

– Я представил Рите другую версию.

– О боже, уж и не знаю, хочу ли об этом слышать…

– Ноги, – говорит он, и я вижу, что он шевелит пальцами ног, с которых от тряского кашля сползло одеяло. Заскорузлые плоские ступни с длинными, жесткими, желтыми ногтями. Ни за какие сокровища мира не прикоснусь я к этим ногам.

– Ноги… массаж… терапия.

– Берт, – строго говорю я, – нам придется договориться о легенде поубедительнее.

Он снова хмыкает, очень довольный.

Я слышу, как позвякивает посуда на кухне, где Рита заваривает чай.

– Ну ладно, давайте-ка к делу. Вы подумали о новых вопросах?

– Под подушкой.

Я встаю, помогаю ему наклониться, достаю бумаги из-под целой горы подушек и подаю их ему.

– Еще в детстве мечтал спланировать ограбление.

– Да, вы явно хорошо подготовились.

– Так больше ж… нечего делать.

Он показывает мне карту, на которой к некоторым местам приклеены кругленькие цветные стикеры. К невероятному моему облегчению, они все в Дублине, но почерк у него такой неверный, что я едва что-нибудь могу разобрать.

– Неразборчиво. Придется вам это переписать, – говорит он, видя, как я мучительно силюсь понять, что где.

Дребезжание чашек на подносе приближается к двери. Я успеваю спрятать бумаги под своим плащом, лежащим на стуле, и распахиваю дверь перед Ритой.

– Вот и я! – весело объявляет она.

Мы вместе устанавливаем чайный столик на колесах поближе к Берту. Симпатичненький чайник, разномастные чашки с блюдцами, тарелка с печеньем.

– Не помешает это вашей работе? – беспокоится Рита.

– Если что, я его передвину, – ненавидя себя за вранье, говорю я, и она уходит.

Я уверена, она рада, что выдался час передышки. Помню, как это было со мной. Из глубин изнурительной реальности я смотрела телешоу про кулинарные соревнования, про разбор гардероба и садовые работы. В них поначалу все уныло, а в конце все хорошо и участники плачут от радости. И вместе с ними я в начале сюжета сопереживала их печалям, а в конце заодно с ними преисполнялась надежды.

Берт хмыкает. Он любит интриговать. Я – нет, но не знаю, как это обстояло с Джерри. Возможно, когда твоим телом по-хозяйски распоряжаются другие люди, приятно хоть что-то от них утаить.

Достаю бумаги из-под плаща, просматриваю.

– Берт, вы что, пишете стихи?

– Нет, лимерики. По стихам у нас Рита, а лимерики она презирает, – говорит он. Глаза у него озорные и лукавые.

– Берт, – тихо говорю я. – Одна из причин, почему письма Джерри так меня трогали, состояла в том, что он писал их сам, от руки. В них чувствовалось его присутствие, его мысли, его сердце. Думаю, лучше всего вам написать их самому.

– Да? – Он смотрит на меня, и невозможно представить, чтобы этот крупный, широкоплечий, с огромными руками дядька проиграл в какой-нибудь битве. – Но Рита терпеть не может мой почерк. Поздравительные открытки всегда сама подписывает. И вот у нее – почерк, это да. Так что нет, лучше вы напишите.

– Ладно. Или, может быть, напечатать? Так, чтобы это было не от меня.

Он пожимает плечами. Его не очень волнует, как письмо будет выглядеть, лишь бы оно было. Я делаю для себя пометку. Работая с людьми, надо принять в расчет: у каждого своя шкала ценностей. То, что важно для меня, для другого – не стоящий внимания пустяк. И наоборот, другой может считать важным то, от чего я бы отмахнулась. Решено: в письмах – никаких шаблонов. В расчет принимаются только желания авторов, а не мои.

– И еще нужна хорошая писчая бумага. У вас есть какая-нибудь?

Очевидно, нет.

– Тогда я куплю.

Он не прикоснулся ни к печенью, ни к чаю. Рядом стоит еще и тарелка с кусочками фруктов, тоже нетронутая.

Я смотрю на его пометки, на карту и ничего толком не вижу, но быстро соображаю. Немыслимо попросить его еще раз все это переписать. Он сделал все, что мог, и торопился, сколько хватало сил.

– Берт. Чтобы я ничего не напутала, когда буду переписывать, сделайте для меня еще одну вещь. – Достаю свой телефон, чтобы записать голос. – Прочитайте их вслух, ладно?

Он тянется к очкам, но дотянуться не может. Я подхожу к столику и подаю их.

Он смотрит на страничку, делает вдох, выдох. Тихо читает, переводя дух, а потом вдруг застревает, останавливается. Взгляд делается мутным. И вот он уже плачет, взахлеб, совсем как маленький. Я останавливаю запись и крепко держу его за руку. Но плачет он все сильнее. Тогда я обнимаю его, и Берт рыдает у меня на плече. Выплакавшись, закончив чтение, он совершенно измучен.

– Берт, – ласково говорю я. – Мне очень не хочется этого говорить, но есть ли у вас лосьон?

Сбитый с толку, он вытирает глаза.

– Надо ведь подкрепить нашу легенду, про массажистку. Ваши ноги после моего визита должны выглядеть счастливее прежнего.

Он снова хмыкает. И в один миг его печаль сменяется лукавым весельем.

Глава шестнадцатая

В писчебумажном магазине смотрю на полки с бумагой. Какое изобилие! Мелованная, немелованная, верже с водяными знаками, для документов, тканая. Глянцевая, шелковая, матовая, с рисунком, линованная. Гладкая и текстурированная. Пастельных оттенков и простых основных цветов. Какой размер? Я теряюсь. Это всего лишь бумага, какое она имеет значение? Конечно, имеет. Больше, чем что-либо. У Берта заготовлено шесть посланий для Риты. В пачке фигурных открыток – четыре штуки. Почему четыре? Почему не пять? Значит, я куплю две пачки. А вдруг ошибусь и все испорчу, и не одну, а несколько? Наверно, лучше взять три. А конверты продаются комплектами по семь. Почему семь? И можно ли печатать на этой бумаге?

Просто руки трясутся, когда я прочесываю полки в поисках подходящих конвертов. Самоклеящиеся и складывающиеся, с клапаном, – словно две версии меня. Вызов. Тест. Выбери этот, и он покажет, кто ты такой. Что лучше? Склеить себя заново или сложиться и признать поражение?

Джерри наверняка это сделал. Пошел в магазин и купил бумаги, на которой потом написал мне, зная, что эти письма я буду читать, когда его больше не будет. Брал, что придется, или тщательно выбирал? С практической точки зрения подходил или с эмоциональной? Просил помощи у продавца или все делал сам? Организован был, решителен или подавлен?

Эти вопросы меня захлестывают. Схватил ли он первую же пачку, которая попалась ему на глаза? Обошел ли сначала торговый зал, чтобы присмотреться? Делал ли ошибки и, напортачив, рвал ли сердито бумагу? Обдумывал ли еще какие-то варианты вдобавок к окончательным десяти? Составлял ли список? Как давно это пришло ему в голову? Долго ли планировал? Или все продумал за день? Мгновенно решился или какое-то время колебался? В его письмах ни ошибок, ни помарок, так что, наверно, черновики были. Хотя я никогда их не находила. Он писал синей ручкой. Пробовал ли он другие цвета? Может, для него был особенно важен синий? И должен ли этот цвет иметь значение для меня? Как он выбирал бумагу? Понимал ли, как потом я буду перебирать в уме эти детали?

Стоял ли он здесь, в слезах, опираясь на палку, как я сейчас – на костыли? Голова кругом от бесконечных полок с бумагой – черт побери, всего лишь бумагой. Как он искал такой способ общения, чтобы остаться в памяти? Тревожась, что не останется. Хватаясь за соломинку, чтобы продлить жизнь, когда все средства исчерпаны, в ужасе, что будет забыт. С мыслью, что все его существование свелось к этому моменту, когда он выбирает бумагу, чтобы написать последние слова человеку, которого никогда больше не увидит.

– Что-то случилось? – участливо спрашивает продавщица.

– Нет, – сердито отвечаю я, кое-как вытирая глаза. – Суперклей. Еще суперклей, пожалуйста.


Я звоню Джой. Извиняюсь и говорю, что передумала. Она мила и даже благодарит. И это после того, как я бросила так надолго людей, в жизни которых нет ничего дороже времени. Я заранее, первой, приезжаю на встречу клуба в дом Джой и прошу ее дать мне время, чтобы я могла подготовить оранжерею.

Вынимаю из пакетов бумагу, открытки и конверты, закупленные в магазине канцтоваров. Снимаю все обертки и аккуратными стопками раскладываю все это добро в рядок на столе. Ставлю букетик цветов, зажигаю свечи, расставленные между стопками. Разбрасываю по столу лепестки цветов. В оранжерее пахнет свежим авокадо и лаймом. Закончив, делаю шаг назад. Похоже на какой-то писчебумажный алтарь: ты божеству – записку, он тебе – жизнь.

Пока я обустраиваю этот самый алтарь, все, кроме Берта, уже собрались и терпеливо дожидаются на кухне. Я справилась не так быстро, как рассчитывала, а композиция выглядит торжественнее, чем я задумала. Так что теперь хочется, чтобы труды не пропали даром. Зову всех в оранжерею. Джой, которая идет во главе процессии, останавливается в дверях.

– Ох, – хватается она за сердце.

Пол, скрестив руки на груди, играет желваками, чтобы справиться с чувствами. Джиника крепче прижимает к себе Джуэл.

Джой проходит вдоль стола, касаясь рукой страничек. Берет одну, трогает, какая она на ощупь, кладет на место. Наблюдать за ней – словно присутствовать на таинстве. Пол и Джиника стоят не шевелясь, чтобы ее не отвлечь. Да, это великий момент. И тут Джой вдруг всхлипывает и поникает. Мы все бросаемся к ней, Пол поспевает первым, и она без сил припадает к нему. Потрясенная, я отступаю. Тут и Джиника свободной от дочки рукой обнимает Джой. Пол распахивает руки, чтобы обнять их обоих.

У меня на глаза наворачиваются слезы.

У них кончается время, но оно кончается, когда они вместе.

Разомкнув объятия, они вытирают глаза, смущенно смеются, сморкаются.

Джиника подходит к столу.

– Что тебе нравится, а, Джуэл? – Она наклоняется, чтобы девочка могла выбрать. Малышка при виде всей этой новой для нее пестрой красоты едва не спрыгивает с рук и брыкается. Тянется к розовой стопке, промахивается, хлопает ладошкой по столу, как по барабану. Затем хватает верхний листок, комкает его, поднимает, насколько может, мотает им туда-сюда.

– Ага! Этот нравится, да? – улыбается Джиника.

Джуэл опускает листок так, чтобы лучше его разглядеть. Округлила глаза, изучает новинку. Мнет бумагу в руке, пробует на ощупь, радуясь новому ощущению.

– Все, мы свою выбрали, – уверенно говорит Джиника.

– Заметано, – кивает Пол. – Молодчина, Джуэл.

Всего лишь бумага – но не только. Всего лишь слова – но и это не так. Мы здесь лишь на короткое время, бумага нас всех переживет, она будет кричать, стонать, выть, выпевать наши мысли, чувства, отчаяние и все то, что в жизни остается невысказанным. Бумага – наш посланник тем, кто нас любит. Они будут держать ее в руках и читать-перечитывать. Слова, порождение разума, управляемого бьющимся сердцем. Слова значат – жизнь.

Глава семнадцатая

Я раскладываю книги и тетради, которые купила для первого урока Джиники. Нервничаю. Какой из меня учитель! Я всегда получала от других больше, чем им давала. Я выяснила, что смогла, как обучают грамоте взрослых и какие книги нужны для первого этапа. Но это советы для начинающих, а от самой Джиники я знаю, что у нее, возможно, дислексия, и к этому я никак не готова. Не представляю, какими методами, приемами и уловками ее обучать. Поэтому я решила, что разумнее всего выяснить уровень ее подготовки – устроить ей тест. У нее есть год на то, чтобы усвоить знания, на которые у школьников уходит несколько лет, но я дала ей слово.

Раздается телефонный звонок. Я трусовато надеюсь, что это Джиника – хочет отменить занятие. Но нет – Гэбриел. Черт! Под мелодию звонка думаю, не пропустить ли его мимо ушей, и решаю, что так будет хуже.

– Алло.

– Привет.

Молчание.

– Уже неделя прошла. Я соскучился. Не люблю ссориться, с нами никогда такого не бывало.

– Я знаю. Я тоже соскучилась.

– Можно, я приеду? – спрашивает он.

– Ох. Сейчас?

– Да. Ты дома?

– Да, но… – Крепко зажмуриваюсь, зная, что так просто этот номер не пройдет. – Я очень хочу тебя видеть, но уже договорилась с людьми, которые через несколько минут будут здесь.

– Кто?

– Ты их не знаешь, это Джиника с дочкой.

– Из клуба?

– Да.

Он держит паузу, а потом цедит сквозь зубы:

– Хорошо. Позвони мне, когда сможешь. – И отключается.

«Шаг вперед, два шага назад», – со вздохом думаю я.

Джиника является ровно в восемь с Джуэл на руках и объемной сумкой с детскими вещами через плечо. Малышка приветствует меня восхитительной улыбкой.

– Привет, красотка.

Я перебираю ее крошечные, мягкие пальчики. Веду их в дом, через холл и гостиную в столовую, но в гостиной Джиника останавливается.

– Хороший у вас дом, – оглядывается она.

Я стою у стола, намекая, что следует сесть, но она, не жалея времени, удовлетворяет свое любопытство. Замирает перед стеной, увешанной нашими свадебными фотографиями в рамках.

– Обычно у меня не так убрано, но я продаю дом и потому попрятала то, что не предназначено для чужих глаз. Так что не открывай шкафов, не то оттуда вывалится вся моя жизнь.

– Это Джерри, – говорит она.

– Да, он.

– Красивый.

– Да. И сам это знал. Самый красивый мальчик в классе, – улыбаюсь я. – Мы познакомились еще в школе.

– Я знаю, вам было четырнадцать, – говорит она, продолжая разглядывать снимок, а потом переводит взгляд на фотографию, на которой мы с Гэбриелом. Она стоит на каминной полке.

– Кто это?

– Мой друг, Гэбриел.

Риелтор не показывала дом, пока я приходила в себя после аварии, но на этой неделе осмотры возобновились. Обычно я убираю все фотографии, когда по дому бродят потенциальные покупатели. Вообще говоря, по природе я человек скрытный, вопреки тому, что в подкасте поведала о своем горе всему свету, и предпочитаю, чтобы люди не совали нос в мои личные вещи. Если Джиника любопытствует так откровенно у меня на глазах, представляю, как ведут себя другие, когда меня рядом нет. Мысленно делаю заметку: припрятать еще многое.

– А он другой. – Джиника переводит взгляд с Гэбриела на Джерри.

– Полные противоположности, – соглашаюсь я, перебираясь в гостиную. Уже понятно, что Джиника уйдет оттуда только тогда, когда сама этого захочет.

Она рассматривает Гэбриела, потом Джерри. Сравнение – это естественно, не я одна этим занимаюсь.

– В каком смысле?

У меня нет желания в настоящий момент анализировать Гэбриела, так что я со вздохом роняю:

– Гэбриел выше ростом.

– И все?

– И старше.

– Надо же, – разочарованная моим ответом, она оглядывается, чтобы продолжить осмотр.

– Уже полдевятого, – все-таки веду я ее к обеденному столу. – Когда ты укладываешь Джуэл?

– Когда мы приходим домой.

– А не поздно будет? – тревожусь я.

– Мы всегда укладываемся в одно и то же время.

– Хочешь, она поспит здесь, пока мы работаем? Я принесу одеяло. Она ведь еще не ползает, да?

– Не нужно. В сумке у меня есть для нее игровой коврик, но ей пока и так хорошо.

Когда мы начали встречаться, Гэбриел заметил, что я не снимаю пиджак, пока не успокоюсь. И сделал вывод: можно не волноваться, что я уйду, если я уже скинула пиджак или что-то подобное. Сама я этого не замечала. Думала, мне просто холодно, тело должно привыкнуть к температуре в ресторане. Но Гэбриел прав: так выражается потребность приноровиться к ситуации в целом. Чтобы вызвать доверие, чтобы оба решились снять с себя первый защитный слой, надо потрудиться. Наверно, так и выстраиваются отношения; в какой-то момент вы оба чувствуете себя в достаточной безопасности, чтобы еще чуть-чуть открыться. Для Джиники, я это вдруг поняла, такой защитой была Джуэл. Кажется, ни разу я не видела ее без дочки на руках и ни разу – с коляской.

Вот и сейчас, не спуская малышку с рук, девушка привычным движением снимает сумку через голову и медленно направляется к обеденному столу, глядя на него с таким недоверием, будто это не стол, а тикающая бомба. Я вижу, что она нервничает и именно поэтому тянет время.

– Ты правша или левша? – спрашиваю я, потому что сама еще не разобралась. Джиника так ловко управляется со всем обеими руками, когда перекидывает Джуэл с одного бедра на другое.

– Правша. Может, стоит попробовать левую. Может, в этом все дело, – нервно смеется она.

Я смотрю, сильно ли она изменилась с тех пор, как мы познакомились. Она должна бы похудеть, но выглядит отечной – наверное, от лекарств.

– Прежде всего, лучшее, что я могу для тебя сделать, это найти подходящего учителя. – Я это обдумала. Лишних денег у меня нет, но если сократиться с необязательными онлайновыми покупками, один урок в неделю оплатить я смогу. – Опытный преподаватель уж точно знает, что делает, и может ускорить процесс.

– Нет, я хочу с вами. Я буду очень стараться. Обещаю!

– Да в тебе я не сомневаюсь! Это я из-за себя беспокоюсь.

– Холли, – распахивает она глаза. – Мне нужно написать одно-единственное чертово письмо. Неужели мы не сумеем? – И от избытка чувств хлопает в ладоши.

Я улыбаюсь. Меня подкупает ее энтузиазм.

Джуэл, подражая ей, тоже хлопает.

– Вот молодец! – смеется Джиника. – Хлоп!

– Ты не хочешь спустить ее с рук?

«Нет», – читаю я по ее лицу.

– Я и ей тоже купила что почитать. – Я протягиваю девочке «Мою первую книжку» с мягкими, из ткани, страничками. Джуэл хватается за нее своими пухлыми ручками и тут же тыкает пальчиком в яблоко на обложке.

– Яб-лоч-ко, – раздельно тяну я.

– Йа-а-а, – повторяет она.

Джиника распахивает глаза.

– Видите? У вас получается! Мне всегда хотелось почитать ей книжку. А могу я только смотреть на картинки и выдумывать всякие истории.

– Думаю, именно этого и хотят дети. Им нравится, когда история рождается на ходу.

– А вам хотелось иметь детей?

– Да, хотелось, – не сразу отвечаю я.

– И что же?

– Мы как раз решились этим заняться, как обнаружилась опухоль.

– Вот черт.

– А ты?

– Хотела ли я детей? – смешливо переспрашивает она.

– Я имею в виду, планировала ли ты?

– Планировала ли я забеременеть в пятнадцать и родить в шестнадцать? Нет, Холли, не планировала. Это дурацкая ошибка, результат одной ночи. Когда мои ма и па об этом узнали, они выкинули меня из дому. Я опозорила всю семью.

– Ох…

– Да ладно, – пожимает она плечами. – А рак обнаружили, когда я была беременна. Меня не лечили, чтобы не навредить дочке.

– Но потом-то лечили?

– Облучение. Потом химиотерапия.

– А что отец Джуэл? Хоть помогает?

– Я не хочу о нем говорить. – Джиника склоняется к Джуэл, та трогает пальчиками рот матери, потом хватает за губу и тянет. Джиника делает вид, что сейчас откусит маленький пальчик. Джуэл заливается смехом.

Я расстилаю на полу детский коврик. Стеганый игровой коврик с зеркальцами, молниями, резиновыми зверушками, которые, если нажать, пищат – в общем, ребенку есть чем заняться. Джуэл при виде коврика хмурится и беспокоится.

– Говорю же, – нервничает Джиника. – Честно, совсем другой ребенок становится, стоит мне спустить ее с рук.

Не оттого ли, что Джуэл чувствует, как напрягается мать при мысли о том, чтобы от нее оторваться, думаю я. И действительно, едва Джиника сажает ее на пол, как милое и всем довольное дитя превращается в бомбу, которая, взорвавшись, визжит с такой яростью, что даже мне хочется схватить ее на руки. Все что угодно, лишь бы прекратился этот невыносимый визг и девочка перестала надрываться.

Я подхватываю ее, но плач продолжается. Джуэл вывинчивается, пинается с силой, удивительной для такой крошки, и выгибается так, что я чуть ее не роняю. Но как только Джиника забирает ее, успокаивается, и лишь всхлипы и пыхтение говорят о том, что ей довелось пережить. Уткнувшись лицом в материнскую грудь, она прячет глаза в страхе, что это случится снова.

– Джуэл, – зову я.

Никакого отклика. Она понимает, что виновата.

– Я же вам говорила. – Джиника гладит дочку по спинке. – Прям бесноватая становится.

Похоже на правду.

– Ну что ж. – Я перевожу дыхание. – Значит, пусть сидит у тебя на коленях, а мы возьмемся за дело.

Уже почти девять, и Джуэл довольна жизнью, но она вскрикивает, щебечет, тянется к бумажкам и сбрасывает все, до чего в силах дотянуться, на пол. Выдирает страницу из блокнота матери. И каждый раз, когда мы пытаемся ссадить ее на пол, вновь начинается такой визг, словно ей отпиливают ногу, который не прекращается, даже если мы пытаемся его переждать. Две минуты, три… пять – наш предел. Я не супернянька, отнюдь, но даже я знаю, что спускать ее на пол, а потом утешать объятиями, чтобы она замолчала, – совсем не лучшая тактика. Она каждый раз побеждает. Джуэл крепкий орешек, и в той же мере, в какой она защищает мать, она пробивает в ее броне брешь. Когда Джинику постоянно дергают, физически и эмоционально, она не может сосредоточиться. Я и сама уже почти ничего не соображаю. В десять мы заканчиваем, не сделав и половины того, что я наметила на самый худой конец. При этом я совершенно выжата.

У открытой двери я пытаюсь настроить ее на позитивный лад:

– Поупражняйся в том, что мы делали, особенно на звуках.

Джиника кивает. Под глазами у нее темные круги, она старается не встречаться со мной взглядом. Я уверена, что она расплачется, едва я закрою дверь.

Уже ночь. Темно. Холодно. До остановки автобуса еще идти. Джиника без коляски. Я мечтаю о ванне и завалиться спать, забыться после того, в чем сейчас участвовала. Съежиться, затаиться. Если бы кто это видел – Гэбриел, Шэрон, кто угодно, – они бы сказали, что я веду заведомо проигранный бой, и проигран он не из-за способностей Джиники, а из-за отсутствия способностей у меня. Но закрыть за ними дверь я сейчас не могу. Хватаю ключи и сообщаю, что доставлю их на машине.

– А вы можете вести с этой штукой? – показывает она на гипс.

– Как выяснилось, с этой штукой я могу все, – поморщившись, говорю я. – Кроме велосипеда. Ужасно скучаю по велосипеду.

Я везу их до Северной окружной дороги. Это двадцать минут, без пробок и в поздний час. Джинике пришлось бы ехать с пересадкой, на двух автобусах, и дома она была бы только в двенадцатом часу. Внезапно моя идея назначать людям то время, которое удобнее мне, сильно теряет очки. Мне стыдно, что я заставила Джинику проделать такой путь. И хотя все мы несем ответственность за свою жизнь, я не уверена, что вправе позволять шестнадцатилетней и очень больной матери принимать такие решения.

Останавливаюсь у стандартного дома, какими застроена вся улица, в нескольких минутах от Финикс-парка и Филсборо-виллидж. В архитектурном смысле дом когда-то был стильный, но с тех пор много воды утекло. Он грязный, даже на вид сырой, садик при нем запущен, трава высоченная – кажется, что здесь никто не живет. На ступеньках под входной дверью роится компания мальчишек.

– И сколько здесь живет народу?

– Не знаю. Тут четыре студии и три отдельные комнаты. Нас поселил сюда совет. Мы в цокольном этаже.

Смотрю туда, где ступеньки теряются в темноте.

– Как соседи? Приличные? – спрашиваю с надеждой.

Она фыркает.

– А твои родные – недалеко?

– Нет, и это не важно. Я же сказала: мы едва словом перекинулись с тех пор, как я сказала им, что беременна.

Пока что я разговаривала с ней, глядя в зеркало заднего обзора, но теперь поворачиваюсь лицом.

– Но ведь они знают, что ты больна?

– Да. Говорят, я сама на себя болезнь накликала. Ма твердит, это наказание за то, что у меня ребенок.

– Джиника! – пораженная, говорю я.

– Ну да. Я бросила школу. Путалась не с теми, с кем следует. Залетела. Заболела раком. Они считают, это Господь так наказывает меня. Вы знаете, имя Джиника значит «что может быть выше, чем Бог?». – Она закатывает глаза. – Родители очень верующие. Они переехали сюда двадцать лет назад, чтобы у детей было больше возможностей, и теперь грызут меня за то, что я все профукала. Да вообще-то мне без них лучше. – Она открывает дверцу машины и пытается выбраться, с ребенком и сумкой, а я только сижу как замороженная. Когда до меня доходит, что надо бы ей помочь, она уже выбирается. – Джиника проворнее меня с моим гипсом.

Открываю дверь со своей стороны.

– Джиника, – настойчиво зову я, и она останавливается. – Но ведь они позаботятся о Джуэл, верно?

– Нет, – отвечает она, и ее взгляд стекленеет. – Они не заботились о ней с той самой секунды, как о ней узнали, и не станут заботиться, когда я уйду. Они ее не заслуживают.

– Так кто же ее возьмет?

– Уже подыскали приемную семью. Они берут ее к себе, когда я на лечении. Но вам тревожиться об этом не надо, – говорит она. – Вам надо тревожиться только о том, чтобы я научилась писать.

Я смотрю, как она идет к дому. Мальчишки, тусующиеся на крыльце, расступаются ровно настолько, чтобы она протиснулась. Они обмениваются репликами. У Джиники достаточно пыла, чтобы разбить их наголову. Глядя на эту сцену, я собираюсь с силами, чтобы побороть идиотский страх, который испытывают жители приличных районов перед шпаной, и оцениваю шансы, пойти ли на них с костылем.

А потом разом захлопываю дверцу.


Было бы неправдой сказать, что, улегшись в постель, я не раздумываю о том, не следовало ли мне предложить Джинике забрать Джуэл, пообещав девочке любовь, заботу, поддержку и счастливое будущее. Может, надо сделать героический жест, вызвавшись в опекунши. Но я не тот человек. Я не так безупречна. Я уже думала об этом, так и сяк рассматривая идею с разных ракурсов, не меньше семи минут потратив на анализ всех вариантов. Но как бы я ни крутила в голове эту мечту, эту поразительно отчетливую мечту, моим окончательным решением все-таки было «нет». Да, я тревожусь о Джуэл, меня волнует ее будущее: под чье крыло она попадет, кто ее полюбит, окажется ли она в добрых руках или жизнь ее изуродует бездушная череда приемных семей и чувство, что она не нужна в этом мире, как перышко на ветру, которое некому подобрать… Эти навязчивые мысли донимают меня дольше и сильнее, чем грезы о том, чтобы самой взять ее под опеку.

Но ответ я себе даю тот же. С меня довольно проблем. Я не гожусь в наладчики. Гэбриел прав в одном: такие порывы болезненны. Если мое участие в делах клуба должно принести пользу, от чрезмерной активности стоит воздержаться. Надо держать себя в узде и смотреть на вещи реально. Я помогаю клубу «P. S. Я люблю тебя» писать письма, а не переписывать жизнь.

Моя миссия – мой дар Джуэл и Джинике – в том, чтобы у Джуэл осталось письмо, написанное рукой матери. Чтобы она могла взять его в руки и перечитывать, где бы ни оказалась.

Глава восемнадцатая

Ричард, мой старший и самый надежный брат, является ко мне домой на двадцать минут раньше. Мы здороваемся так формально, словно только что познакомились, только так и можно приветствовать моего довольно скованного в общении брата. Наше полуобъятие тем более неловко, что в руках у него ящик с инструментами. Из-за него Ричард кренится набок, а я и вовсе обернута полотенцем, и с меня капает, потому что я, не домывшись, выскочила из душа и на пятой точке пропрыгала по лестнице к входной двери. Брат пришел раньше, чем я рассчитывала. А принимать душ с гипсом на ноге – тоже задачка. Гипс я замотала полиэтиленовой пленкой, сверху и снизу закрепив ее резинками, чтобы он не размок. Нога под ним зудит все сильнее, и, наверно, мне с самого начала стоило мыться поаккуратнее. В довершение ко всему поясницу ломит – она перенапрягается из-за ходьбы на костылях, – и я никак не могу выспаться, хотя и не знаю, из-за перелома это или из-за всего прочего.

Опасаясь попасть мне ящиком по ноге и стараясь не прикоснуться к моему мокрому телу, Ричард не знает, куда ему вообще деться. Я веду его в гостиную, на ходу объясняя, что мне от него нужно, но он не может сосредоточиться.

– Может, сначала… приведешь себя в порядок?

Я возвожу глаза к потолку. Терпение. Это правда, что, общаясь с родными, мы снова становимся такими, как в детстве. По крайней мере, со мной это именно так. Большую часть подросткового возраста – да и после двадцати лет тоже – я то и дело закатывала глаза в ответ на замечания моего чрезвычайно церемонного брата. Что ж, ковыляю к лестнице.

Высушенная и одетая, возвращаюсь к нему в гостиную, и он наконец готов посмотреть мне в глаза.

– Вот, я хочу снять эти фотографии в рамах. Но они, похоже, привинчены, к стене.

– Привинчены к стене, – повторяет Ричард, глядя на них.

– Не знаю, как это называется. Они не на бечевке, не висят на гвоздях, как другие, вот я о чем. Их вешал фотограф, которого я попросила, и закрепил так, словно боялся, что они свалятся при землетрясении, если оно случится.

– Двенадцать лет назад произошло землетрясение в двадцати семи километрах от побережья Уиклоу, в Ирландском море, с магнитудой 3,2, на глубине десять километров.

Он смотрит на меня, и я понимаю, что он сказал все, что хотел. Он так и общается: фразами, которые обсуждению почти никогда не подлежат. Не думаю, что он сам это осознает; наоборот, наверное, удивляется, почему ему не отвечают. В его мире разговор строится так: я сообщаю какую-то информацию, потом ты сообщаешь какую-то информацию. Всякое отклонение от сюжета сбивает его с толку.

– В самом деле? Не знала, что в Ирландии бывают землетрясения.

– От населения поступили нулевые отчеты.

Я смеюсь. Он и не думал шутить и смотрит на меня недоуменно.

– Самое сильное землетрясение в Ирландии случилось в 1984 году, на полуострове Ллин, 5,4 балла по шкале Рихтера. Отец говорил, они проснулись оттого, что кровать проехалась по комнате и стукнулась о радиатор.

Я давлюсь от смеха.

– Невероятно, как это я такого не знаю!

– Я заварил чай, – вдруг говорит он, показывая на журнальный столик. – Наверно, он еще не остыл.

– Спасибо, Ричард, – сажусь на диван и делаю глоток. Чай отличный.

Он изучает стену и сообщает мне, какими шурупами что привинчено и что ему нужно, чтобы их развинтить. Я делаю вид, что слушаю, но пропускаю все мимо ушей.

– А почему ты решила их снять? – спрашивает он, и я понимаю, что это не личный вопрос. Ричарда беспокоит, что будет со стеной, а может, и с рамами, – со всем, на чем останутся следы его стараний. Это не касается чувств. Но я живу и мыслю категориями чувств, не действий.

– Потому что люди осматривают дом, и я хочу себя защитить. – Несмотря на то что публично обсуждала свою частную жизнь и разрешила распространить запись онлайн, чтобы каждый мог ее слышать.

– Так уже ведь осматривали.

– Да.

– Тебе что, риелтор посоветовал?

– Нет.

Он смотрит на меня, ожидая, что я продолжу.

– Понимаешь, по-моему, это нечестно. Когда люди приходят, я убираю нашу с Гэбриелом фотографию в ящик стола, а Джерри остается на стене. Если уж я прячу одного мужчину, то надо прятать обоих, – говорю я, понимая, как нелепо это звучит для такого человека, как Ричард.

Он смотрит на фотографию Гэбриела, которая стоит на каминной полке, но не отвечает, чего я, в общем-то, и ожидала. Как правило, мы не ведем долгих доверительных бесед.

Ричард начинает сверлить, а я иду гладить в смежную столовую, где складирую выстиранное, когда в доме нет посторонних.

– Вчера мы с Гэбриелом выпили по стаканчику, – вдруг говорит Ричард, свинтив какую-то штучку с дрели и заменяя ее другой. Движения у него медлительные, методичные, уверенные.

– Правда? – удивляюсь я.

Сомневаюсь, чтобы Джерри и Ричард хоть раз выпивали за все годы, что мы прожили вместе. На пару уж точно нет. И даже когда семья собиралась, из моих братьев больше всего Джерри тянулся к Джеку. Джек был мой классный братец, общительный, приветливый, красивый, и Джерри, когда мы были подростками, смотрел на него снизу вверх. Ричард тогда у нас считался братцем нелюдимым, сухим и даже, пожалуй, занудным и скучным.

После смерти Джерри все переменилось. Ричард выступил вперед. И еще больше я почувствовала родство с ним, когда он переживал свой развод, утрату надежной, предсказуемой жизни и советовался со мной о том и о сем. Джек по сравнению с ним оказался мелковатым, поверхностным, неспособным достичь тех глубин, которых я от него ожидала. Когда переживаешь горе, люди иногда удивляют. Неправда, что дружба проверяется бедой, но характер себя проявляет. Гэбриел с Джеком держится очень любезно, но у него аллергия на элегантно одетых-обутых деловых приятелей Джека. Он говорит, что сомневается в мужчине, который носит с собой зонт. Ричард же пахнет травой, мхом, землей – запахами, которым Гэбриел доверяет.

– Джек был с вами?

– Нет.

– А Деклан?

– Только мы с Гэбриелом, Холли.

Он снова сверлит, а я с нетерпением жду. И, перестав сверлить, разговора не продолжает, словно забыл о нем.

– И куда вы пошли?

– В «Могильщиков».

– Надо же!

– Гэбриел любит «Гиннесс», а там лучший «Гиннесс» в Дублине.

– И кто же подал идею?

– «Могильщиков» предложил я, но, наверно, ты имеешь в виду встречу. Гэбриел позвонил мне. Он молодец. Мы собирались встретиться еще с Рождества. Гэбриел – человек слова.

И снова включает дрель.

– Ричард! – ору я, и дрель выключается. – Он в порядке?

– Да. Только расстраивается из-за дочки.

– Да, – рассеянно киваю я. – А о чем вы говорили? О разводе?

Дети Ричарда – никакого сравнения с Авой. Поют в хоре, играют на виолончели и фортепиано. Назови им самбуку, они спросят, в каком ключе ее играть. Это ликер-то! Его женушка разбила ему сердце. Мало того что ушла, еще и замуж вышла за общего знакомого, профессора экономики.

– Или вы обсуждали, как меня сбили? По-моему, он переживает эту историю сильнее меня.

Хочу спросить, не возник ли в разговоре клуб «P. S. Я люблю тебя», что было бы только естественно. Но что, если нет? Тогда лучше и не начинать. Ричарда не было на том семейном обеде, когда мы это все обсуждали, и, насколько я знаю, больше эта тема не возникала.

– Обо всем понемногу, – говорит он. – Но в основном он тревожится из-за этого клуба, к которому ты примкнула.

– Ага… Понятно… И что ты ему сказал?

– У тебя футболка горит.

– Не поняла?

– Твоя футболка, на гладильной доске.

– Ох, ну с ума сойти! – Снимаю утюг с майки, на которой теперь горелая метка. При Ричарде я часто делаю глупости и использую словечки из книг Энид Блайтон. Уж и не знаю, то ли я всегда делаю глупости и замечаю их только в присутствии Ричарда, то ли это его компания так на меня влияет.

– Нужно немедленно положить ее в холодную воду на двадцать четыре часа. Потом смочи горелое место перекисью водорода, намочи им же чистую белую тряпку и легонько прогладь. Пятно должно исчезнуть.

– Спасибо.

Ну конечно, буду я затевать такую возню! Отныне эта футболка переходит в категорию ночных, я в ней спать буду.

Ричард замечает, что я не тороплюсь замачивать футболку. Вздыхает.

– Я сказал Гэбриелу, что с твоей стороны это очень мужественно, щедро и смело.

Я улыбаюсь.

Он снимает со стены фотографию в раме.

– Но это я ему так сказал. Сам-то я считаю, что тебе следует поразмыслить. Все боятся, что ты потеряешь себя, но я бы подумал о том, что в результате ты потеряешь его.

Я смотрю на него, пораженная столь редкой демонстрацией эмоциональной прозорливости, и вдруг до меня доходит, что за моей спиной идут разговоры. Все боятся, что я потеряю себя. И что важнее – найти себя или потерять Гэбриела?

Момент откровения прошел, и Ричард смотрит на стену.

От шурупов остались глубокие дырки с неровными краями. Прямоугольники от фотографий темнее, чем вокруг, где краска выцвела. И еще: мой фотограф сделал больше дырок, чем нужно.

Шесть уродливых шрамов.

Ставлю утюг на подставку и встаю рядом с Ричардом.

– Ужасный ужас.

– Фотограф, похоже, бился, попадал в дранку несколько раз.

И ведь это не все, еще четыре рамы осталось. Мы с Джерри никак не могли решить, на каких снимках наша незабываемая свадьба запечатлена лучше, и завесили ими всю стену.

– Дырки надо заполнить шпатлевкой, а потом ошкурить и закрасить. У тебя осталась такая краска?

– Нет.

– Может, покрасить другой?

– Тогда эта стена будет отличаться. Придется перекрашивать две комнаты.

– Может быть, только две стены? Или оклеить обоями?

Я морщу нос. Слишком много усилий для дома. Люди, которым я его продам, все равно сделают ремонт.

– Покупатель потом все равно все перекрасит. У тебя есть шпатлевка с собой?

– Нет, но я могу купить ее и завтра вернуться.

– Вечером придут очередные интересующиеся смотреть дом.

Он предоставляет мне решать эту проблему.

Я гляжу на шрамы, которые прятались под нашими счастливыми, улыбающимися, безо всяких морщин физиономиями. Вздыхаю.

– Может, вернем все назад?

– Давай. Только я предлагаю повесить ее на гвоздь. Неразумно сверлить по старым дыркам, а новые делать и подавно, – говорит он, ощупывая раны в стене.

Отставив глажку, я смотрю, как Ричард вбивает гвоздь и вешает фотографию на старое место – туда, где она и была. Джерри и я, голова к голове, улыбаемся лучезарно. Позируем на пляже в Портмарноке, через дорогу от того дома, где я росла, рядом с отелем «Линкс» – там был прием в честь нашего бракосочетания. Смотрим друг другу в глаза. По бокам у нас мои мама и папа. Мама смеется, папа сморгнул, но хотя бы так. Это единственная фотография, где глаза у него хотя бы полуоткрыты. Родители Джерри тоже здесь, мама натянуто улыбается, отец стоит как-то неловко. Шэрон и Дениз – подружки невесты. Все типично свадебное, таких снимков до черта во множестве альбомов по всему свету. И все-таки мы думали, что особенные. Да мы и были особенными.

Ричард отступает на шаг, оглядывает свою работу.

– Холли, если это равновесие тебя беспокоит, то можешь оставить на полке фотографию Гэбриела. Такую поправку гораздо легче осуществить, чем ту, которую ты придумала.

Толковое предложение, думаю я. И надо же, ему не все равно.

– Но как это выглядит со стороны, Ричард, что на фотографиях я обнимаюсь с двумя мужчинами?

На самом деле ответа я и не жду. Ответ содержится в самом вопросе, но брат меня удивляет. Он поправляет очки, подтолкнув их вверх указательным пальцем, и изрекает:

– Любовь, Холли, – дело тонкое и редкостное. Это то, чему надо радоваться, ликовать, кричать «ура» и демонстрировать всем и каждому, а не прятать в ящики шкафа, не стыдиться. А фотографии, пожалуй, всякому скажут – хотя не вздумай брать на себя труд думать об этом, – что тебе необыкновенно повезло хранить в своем сердце любовь не к одному, а к двум достойным мужчинам.

И Ричард опускается на колени, чтобы уложить в ящик свои инструменты.

– Не знаю, кто ты, удивительное, странное существо, каким-то чудом вселившееся вдруг в моего брата, но сердечно благодарю тебя, что посетило нас и вложило в его уста эти слова мудрости! – Я торжественно протягиваю ему руку, как на официальном приеме. – И сделай милость, верни ему его обычное состояние, прежде чем удалишься.

Брат улыбается одной из своих нечастых улыбок и покачивает головой.


Поздно вечером, когда я уже улеглась, снизу раздался грохот. Испугавшись, что в дом кто-то влез, я отшвыриваю телефон, не набрав, как собиралась, номер Гэбриела. Хватаю костыль, намереваясь использовать его как оружие, и стараюсь спуститься как можно тише, что, оказывается, почти невозможно, потому что моя подпорка все время цепляется за балясины перил. Когда я добираюсь до нижней ступеньки, грохотом от моих передвижений уже насладилась вся улица. С гулко ухающим сердцем включаю свет в гостиной.

Как видно, фотограф владел тайной, которой мы не знали. Хлипкой бечевки, которой он снабдил наши снимки, не хватило на то, чтобы выдержать вес стекла и тяжелую раму. Мы с Джерри, покрытые осколками, валяемся на полу. Я накрашена почти до неузнаваемости, мы расфранчены и стоим в позах неестественных, но пафосно-многозначительных. Моя ладонь прижата к его сердцу, обручальное кольцо на виду, он смотрит мне в глаза, родные и друзья тесно обступили нас со всех сторон. Делай я это сейчас, все было бы иначе. Вообще-то мы были куда живее, чем на этом кадре, но камера этого не ухватила.

А вот с Гэбриелом мы раскованы, хохочем, волосы треплет ветер, видны веснушки и мимические морщинки. Это селфи на каком-то неясном фоне. Я вставила его в рамку, потому что мне нравится, какие мы тут счастливые. Гэбриел смеется с каминной полки и, кажется, крепче меня к себе прижимает, довольный своей победой.

Глава девятнадцатая

Самое мое любимое место во всем магазине – там, где выставлена всякая мелочевка. Это допотопная приземистая тумба с тремя тяжелыми выдвижными ящиками, которую где-то добыла Киара. Сверху прилажено облезлое зеркало, до того усеянное черными точками, что едва разглядишь собственную физиономию. Эту тумбу я обожаю и приспособила ее специально под всякие пустяки. На столешнице разложен товар, верхний ящик чуть выдвинут – в нем тоже вещицы. Второй выдвинут побольше, а нижний вообще почти вывалился наружу и под собственным весом стоит в наклон, передним краем опираясь на пол. По словам бывшей владелицы, ее мать укладывала в нижний ящик младенцев – вместо колыбельки. Именно к этой секции всегда тянет детей, но мы не держим там ничего особенно ценного – ну, на наш взгляд, – и продаем все по двадцать евро, а то и меньше. Мои предпочтения – это коробочки для пилюль, компактные зеркальца, футляры для ювелирных изделий и декоративные ложечки, а также заколки для волос и брошки из тех, которым не место в ювелирной секции. Сегодня у меня радость: в очередной картонной коробке нашлась завернутая в газету шкатулка для драгоценностей. Внутри она с зеркальцем, а крышка украшена камешками: изумрудами, рубинами и бриллиантами – разумеется, поддельными. Внутри бархатная вставка с секциями для отдельных предметов, колечек-сережек, но лежат в них уютно те камешки, которые с крышки от старости поотваливались. Я тихонько тяну, и вставка вынимается, а значит, шкатулку можно использовать и без нее.

– Что ты там нашла, а, сорока? – прерывает меня Киара. Сегодня она наряжена как красотка сороковых: красная помада, шляпка с черной вуалькой-сеточкой, платье с ватными подплечиками подталкивает грудь вверх к V-образному вырезу, леопардовый поясок делает уже талию, а бедра – шире. Ко всему этому на ногах у нее ботинки-мартенсы с цветочным принтом.

Показываю шкатулку. Она разглядывает ее, оставляя следы пальцев там, где я уже все отполировала.

– Хорошенькая.

– Я ее куплю, – быстро говорю я, чтобы она меня не опередила.

– Валяй.

– Сколько?

– Поработаешь сегодня вечер бесплатно? – с надеждой спрашивает она.

Я смеюсь.

– Я ужинаю с Гэбриелом. Мы давно этого не делали, и отменять я не собираюсь.

– Хорошо. Не можешь – не получишь шкатулку. – И отводит руку со шкатулкой, к которой я неуклюже тянусь.

Я охаю, задев больную лодыжку.

Она вертит шкатулкой в воздухе, высоко подняв руку.

– Я донесу на тебя за жестокое обращение с подчиненными, – грожусь я.

Сестрица показывает мне язык и возвращает шкатулку.

– Ладно, попрошу Мэтью. Удачи тебе с Гэбриелом, и скажи ему, что я… – и, заметив мой угрожающий взгляд, замолкает. Она думает, Гэбриел злится на нее за то, что она заставила меня записать подкаст. А значит, и считает ее виноватой в том, что я связалась с «P. S. Я люблю тебя». Я сто раз просила ее перестать извиняться, объясняла, что сердится он не на нее, а на меня, но, пожалуй, это не так. Кажется, сейчас его все раздражают.

– Что сказать? – уточняю я.

– Ничего, – отступает она.

– Легко. Я и так все время твержу ему, что ты ничего, – соглашаюсь я, стирая с зеркальца ее отпечатки.


Одно из местечек, где мы регулярно встречаемся, – итальянское бистро «Кучино» неподалеку от дома, где живет Гэбриел. Я вижу его на террасе. Вечер прохладный, но газовые обогреватели так жарят, что создают парниковый эффект. Кажется, что душное итальянское лето в разгаре.

Он целует меня, помогает сесть и укладывает костыли на пол. Я открываю меню и тут же делаю выбор. Я всегда заказываю одно и то же. Ньокки в растопленном сливочном масле с листьями шалфея. Жду, когда решится Гэбриел. Он навис над меню, хмурит лоб, как в глубоком раздумье, но глаза по строчкам не бегают. Я наблюдаю за ним, притворяясь, что тоже читаю меню. Он берет бокал, основательно отхлебывает и снова смотрит в меню, на то же самое место. Я бросаю взгляд на бутылку. Двух бокалов уже как не бывало как пить дать.

– Как ты назовешь зоопарк, в котором только одна собака? – спрашиваю я, чтобы прервать молчание.

– Что? – Он поднимает глаза.

– Как ты назовешь зоопарк, в котором только одна собака?

Он смотрит, не понимая.

– Ши-тцу, – улыбаюсь я.

Он по-прежнему не врубается, о чем я.

– Ши-тцу. Шит-зу-у.

– Холли, я не… о чем ты?

– Ну, это же шутка! Говенный зоопарк, понимаешь?

– А… супер. – Он улыбается так, слегка, и снова смотрит в меню.

Молчание прерывается, только когда подходит официантка. Мы делаем заказ, возвращаем ей меню. Гэбриелу теперь нечем занять руки, он сжимает ладони, складывает пальцы в замок и всячески ими крутит. И тут до меня доходит: он нервничает! Я доливаю его бокал, чтобы у него была минутка собраться, но становится только хуже. Он пыхтит, издает короткие трубные звуки, выпуская через верхнюю губу воздух, потом не в лад барабанит пальцами по столу и снова пыхтит.

Официантка приносит брускетты с рублеными помидорами, и мы ждем основное блюдо. Явно довольный возможностью чем-то заняться, Гэбриел отдает все внимание еде. Сосредоточенно, как никогда, поливает брускетту бальзамическим уксусом и оливковым маслом. Ножом отделяет кусочки помидоров от веточек базилика, выстраивает между ними стену из хлебных крошек – непрочное сооружение, которое вырастает и рушится. Изучающе разглядывает все более интересную ему брускетту. Базилик налево, помидоры направо. Крошки по центру.

– Что случилось, Гэбриел? – наклоняюсь к нему я.

Он пальцем собирает с тарелки крошки, а потом стряхивает их.

– Ты намерен вести себя так все время, пока я помогаю клубу «P. S. Я люблю тебя»? Ты даже не знаешь, чем мы занимаемся. Может, спросишь о чем-нибудь? Ты даже не знаешь, как их зовут.

– Дело не в этом, – твердо говорит он и отодвигает свою тарелку. – Дело в Аве. – Ставит локти на стол, сжимает ладони, как в молитве, прижимает их к губам. – Она хочет переехать ко мне.

– Переехать?

Он кивает.

– К тебе?

Опять кивает.

– В твой дом?

– Да.

Он пожимает плечами. Ну конечно, куда же еще?

У меня голова кругом. Вообще-то предполагалось, что у него поселюсь я.

– Она сказала мне об этом с месяц назад, – говорит он, не глядя на меня, и теперь мне понятно, отчего все это время он такой отстраненный. Ни при чем здесь авария, глупая Холли. Ни при чем здесь клуб. Он просто хотел направить тебя по ложному следу. Так вот о чем были все эти встречи с Авой и Кейт.

– Су-упер! Дай угадаю! Тебе понадобилось время на размышления, перед тем как сказать мне? Знакомая ситуация, да?

И все-таки я рассержена не меньше его, когда он упрекал меня, что я действую за его спиной.

Он не клюет эту наживку, а гнет свое:

– Ты же знаешь, они с Кейт в последнее время не ладят.

– Они не ладят все два года, что мы с тобой знаем друг друга.

– Теперь еще хуже. Ситуация выходит из берегов. – Он качает головой. – Это как…

Гэбриел не находит слов, машет рукой и издает губами звук взрыва. И по-прежнему не смотрит в глаза. Они уже все обсудили. Все решено. Значит, тогда, говоря, что отныне мы будем действовать, не обсуждая все наперед, он и правда имел в виду это. Плата той же монетой, возмездие мне за клуб.

– Если Ава живет с тобой, это значит, что ты всегда дома, будишь ее по утрам и отправляешь вовремя в школу… Заставляешь делать уроки… Держишь руку на пульсе…

– Ей шестнадцать, Холли, не шесть.

– Она не поднимется утром и не пойдет в школу, если ее не подгонять, ты сам мне это рассказывал. Дай ей волю, она не пропустит ни одной вечеринки. Тебе придется поддерживать контакты с другими родителями, знакомиться с ее друзьями, забирать ее по ночам или до утра ее дожидаться.

– Я знаю. Я же не идиот. Я знаю, каково это – быть отцом, – решительно говорит он. – Я сказал ей, что должен сначала переговорить с тобой, но потом случилась эта твоя авария, а потом… потом ты была занята всякий раз, как я звонил.

– Ну прости меня, ладно? – со вздохом прошу я. В самом деле, мне столько надо ему рассказать! О Берте, о Джинике, о той моей тайной жизни, частью которой он не стал потому лишь, что мне казалось, что для него это «мертвая зона». Ведь разговоры об этом только злили его. – Послушай, я не возражаю. Она твоя дочь, и правда, я рада за тебя, что все так повернулось. Я очень хорошо понимаю, как это важно для тебя. Я совсем не против того, чтобы она жила с нами, если, конечно, ты в полной мере осознаешь, во что ввязываешься.

И вот тут он наконец-то смотрит на меня с ласковым и виноватым выражением лица.

– Понимаешь, в том-то и дело…

И до меня медленно, но доходит.

Ава переезжает к нему вместо меня.

– Понимаешь, я ей нужен. – Гэбриел кладет ладонь на мое на плечо, сжимает его. Мне хочется проткнуть эту ладонь вилкой. – Не могу же я повернуться к ней спиной. Я так долго ждал, чтобы она обратилась ко мне за помощью. Кейт и Финбар женятся. Финбара она не выносит. Она не может жить в этом доме. У нее все вкривь и вкось, в школе тоже, она завалила экзамены, все время гулянки. Мне кажется, я ее подвел, понимаешь? Я хочу все исправить.

У меня сейчас выскочит сердце.

– Нам с Авой нужно пространство, чтобы разрулить ситуацию. – Он пускает в ход тон еще более мягкий, извиняющийся. – Чтобы выйти на какую-то общую дорогу. Если мы будем жить втроем в этот переходный период, мы просто не выдержим.

– И сколько, по-твоему, займет этот переходный период?

Он трясет головой и смотрит вдаль, словно высчитывает нужное количество дней в своем мысленном календаре.

– Не знаю. Может, стоит дождаться, когда она окончит школу, – и торопливо добавляет, чтобы я не успела взвыть: – Я просто обязан помочь ей окончить школу. А потом, когда она угомонится и поступит в университет, мы с тобой сможем делать что захотим. Ведь мы, собственно, именно так и жили эти два года, верно? Продолжим, и всё. Ведь у нас хорошо получалось?

Он берет меня за руку.

Я сердито ее вырываю.

– Два года! Два года? Да я продаю дом, чтобы жить с тобой! Ты просил меня об этом шесть месяцев подряд! Это была твоя идея!

– Да знаю я, знаю.

По его измученному лицу видно, что он совсем не хочет так со мной поступать, и, по чести сказать, винить я его не могу. Всякий отец поступит так же, всякий в подобной ситуации выберет свое дитя. Но это рушит все мои планы!

– Может быть, два года – это многовато. Может быть, разумнее взять год. – Он пытается меня успокоить.

– Год? – взрываюсь я. – А что, если завтра явится покупатель? Куда мне тогда идти? Я должна понимать, на каком я свете. Что мне делать? Искать новое жилье? Еще вопрос, смогу ли я его себе позволить. Или снять дом с продажи? Господи…

Запускаю пальцы в волосы, в полной мере осознав, в какой переплет попала. И смешно сказать, первое, что приходит мне в голову, это дырки в стене, которые нужно заделывать, а ведь я думала, что это будет чья-то еще головная боль. Нет, ничего не попишешь, свои ошибки приходится исправлять самой.

– Холли, – Гэбриел гладит меня по щеке. – Я никуда не денусь. Просто дай мне немного времени, чтобы помочь Аве. Вся остальная моя жизнь пройдет рядом с тобой.

Закрываю глаза. Уговариваю себя, что он не болен, не умирает. Ну, планы переменились. Подумаешь! Это жизнь. Но нет, не срабатывает.

– Я-то думал, ты обрадуешься, когда это услышишь.

– Это какого ж черта мне ликовать?

– Ну, из-за этого твоего клуба. У тебя совсем нет для меня времени.

Тут нас прерывает официантка:

– Вы закончили?

О да, я закончила. Определенно.

Она убирает со стола – мы напряженно молчим, сцепясь взглядами, – и уходит.

Разворачиваюсь на стуле. Наклоняюсь, чтобы поднять костыли. Не выходит, не могу дотянуться. В боку заломило, так неловко я повернулась. Вслепую хлопаю ладонью по полу.

– Что ты делаешь?

– Пытаюсь убраться отсюда. Но, черт побери, не выходит. – Я стискиваю зубы. Снова хлопаю по полу, нашариваю рукоятку костыля, но нечаянно отталкиваю ее дальше. – Да черт же возьми! – рявкаю я. Люди за столиком справа поворачиваются взглянуть на меня. Плевать.

Гэбриел наклоняется, чтобы помочь.

– Сама справлюсь, – бурчу я. Но не справляюсь. Он передает мне костыли. Однако же, когда я берусь за них, свой конец он не отпускает, придерживает меня, словно перетягивая канат.

– Холли, – с чувством говорит он. – Холли, пойми, я совсем не хочу, чтобы мы разбежались. Мне нужна только передышка, а потом мы приступим к решению более крупных задач.

– Каких же это? – интересуюсь я громче, чем сама этого бы хотела. – Мы что, собираемся пожениться? Или родить ребенка? Скажи! Должна же я знать, чего ради мне усесться на задницу и ждать целых два года!

Он вспыхивает, но голоса не повышает.

– Два года, как я уже сказал, – это вопрос обсуждаемый. Я стараюсь быть честным с тобой. Я стараюсь наладить контакт с ребенком, который у меня уже есть. Давай поговорим об этом попозже, ладно?

И в этот, прямо скажем, совсем неподходящий момент я осознаю, что действительно хочу от него ребенка. Что слишком многого ждала от наших взаимоотношений. Что срок два года вызывает у меня – и у моего тела – такую паническую реакцию, какой раньше я не испытывала. Я словно потеряла то, о чем знать не знала, что я этого хочу. Ею помахали у меня перед носом, вдруг, этой штукой, про которую я не догадывалась, что хочу ее, только для того, чтобы сообщить, что ее у меня не будет.

Неуклюже маневрирую между столиками, задеваю костылями за ножки стульев, люди вынуждены отодвигаться, чтобы меня пропустить. Величественным выходом это никак не назвать.

А может, он и правда облегчил мне жизнь? Может, нам лучше разбираться со своими проблемами поодиночке? Ава вернулась в его жизнь, в точности как ему мечталось. И некоторым образом Джерри вернулся в мою. В самом деле, моя жизнь сейчас так полна, сердито думаю я, что, пожалуй, Гэбриелу в ней места нет.

Глава двадцатая

Я сижу с Джой на ее кухне. Мы впервые наедине. Солнечный свет, вливаясь сквозь дверь, распахнутую во внутренний дворик, освещает стол и часть пола. Я жарюсь на солнце, но остальная часть помещения – в тени. Песик тоже вылез на солнце, млеет от тепла, свернувшись в клубок, но уши держит востро и зорко посматривает по сторонам. Если птицы залетают в его садик, он садится и рычит.

– Джиника говорит, вы часто встречаетесь, – говорит Джой, помешивая мятный чай в кружке.

– За последние две недели – четыре раза виделись. Она сказала, чем мы занимаемся?

Я не знаю, большой ли это секрет. Не обесценим ли мы значение писем для тех, кому их адресуем, поделившись своими задумками с другими членами клуба. Берт поначалу был душа нараспашку и охотно распространялся о своей идее, но кто знает, вдруг финальный результат – священная тайна? Помню, на похоронах Джой вышла к алтарю, чтобы представить презентацию Энджелы, но все-таки мне неясно, насколько они готовы поддерживать планы друг друга. В группах поддержки, где я бывала, люди делились идеями, поощряли и воодушевляли друг друга, а потом расходились, возвращались и снова делились. Возможно, в этой группе моя роль – советник и хранитель секретов.

– Нет, – качает головой Джой. – Джиника к себе близко не подпускает. Она тихая, но совсем не простая.

– Это да, – улыбаюсь я. – Выждет подходящий момент и, когда я меньше всего этого ожидаю, как выдаст!

– Да, – смеется Джой. – Толковая девочка. Чудесная мать. Не думаю, что у меня хватило бы духу сделать то же, что и она в свои шестнадцать, причем одна.

– Я не думаю, что у меня хватило бы и сейчас.

– Да вы молодчина, Холли.

– Знаете, я чувствую себя шарлатанкой, когда меня хвалят за то, что я героически пережила чью-то смерть. Если кому досталось, то Джерри.

– Ну, досталось всем, – мягко говорит Джой.

Мы замолкаем. Она пытается поднять чайник, и я вижу, до чего это ей трудно. Кладу руку поверх, остановить, и сама доливаю чай в кружки. Ничего не говоря, она отступает и знакомым мне жестом растирает запястье.

– А вы, Джой, как вы?

– Вы имеете в виду мое состояние?

– Я имею в виду все. Вы так продуманно организуете всех остальных, что я поневоле забываю, что вам тоже несладко.

Отвечает она не сразу, возможно, раздумывает, что именно мне стоит сказать.

– Что вы знаете о рассеянном склерозе?

– Я знаю, что это заболевание нервной системы и что все переносят его по-разному.

Она кивает:

– Именно. Симптомы могут быть самые разные, они либо стабильны, либо ухудшаются в ходе болезни. Усталость, проблемы с движением, зрением, изменение функций мозга, депрессия и переменчивое настроение. Излечиться нельзя. По крайней мере, пока. Только паллиативная терапия, моральная поддержка безнадежных больных, которая готовит к тому, что ждет нас в финальной стадии.

– У вас что-нибудь болит?

– Мышечные спазмы, невралгия, от нее прописывают антидепрессанты. Но я терпеть не могу пить таблетки, даже от головной боли никогда не пила. От спазмов – физиотерапия.

– Диагнозу уже девять лет, – говорю я, глядя на собаку, которую взяли в дом как раз тогда.

– Да, Холли, и вы правы, рассеянный склероз у всех протекает по-своему. Есть люди, которые долгое время стабильны. Я была уверена, что в порядке, даже когда диагноз уже поставили, что я справлюсь, что жизнь не изменится, но потом болезнь взяла свое, и с новой силой. Пока что справляюсь с тростью, но наготове уже вот это, – кивком головы она указывает на складное инвалидное кресло у двери.

Я беру ее за руку.

– Мне стыдно, что мы потратили время зря. Но теперь я здесь, так что скажите, Джой, что я могу сделать? Чем помочь?

– Ох, Холли, то, что вы с нами, – это просто подарок. Вы зарядили нас новой энергией, дали нам цель. То, что вы уделяете внимание каждому из нас, выслушиваете и направляете… Вы даже не представляете, насколько это бесценно. А что касается времени, пропавшего зря, знаете, было бы не по-человечески, если бы вы не обдумали хорошенько, о чем мы вас просим. Понимаете, когда мы обратились к вам, совсем не думали, как это скажется на вашей собственной жизни. Надеюсь, мы ничего не испортили, нет? – озабоченно хмурится она.

– Все мои проблемы – только моих рук дело, – с кривой улыбкой и мыслью о Гэбриеле говорю я.

– Энджела была дама чрезвычайно упорная, – говорит Джой. – Она знала, что добьется чего угодно, стоит ей лишь захотеть. За то, чтобы заполучить вас в клуб, она взялась с большим рвением. Остается надеяться, что мы не слишком злоупотребили вашим человеколюбием.

Да, не могу не вспомнить, как после записи подкаста Энджела вцепилась мне в руку и, сверля взглядом, с неожиданной страстью побуждала меня продолжить с рассказами.

– Последнее, о чем вам стоит беспокоиться, – беспечно говорю я, – это моя жизнь. Итак, давайте о том, что важнее: вы решили, о чем будут ваши письма?

– Ох, я все время о них думаю, но так ни к чему и не пришла. Мои мальчики справятся, у них жены и дети. Главная моя забота – Джо. О нем душа болит. Он будет просто потерян.

Я помню, как он мыкался по кухне в поисках самых простых вещей. Как на голову ему свалилась метелка, когда он искал молоко. Пытаюсь представить, каково ему придется без жены в этом доме. Хотя он и прожил здесь много лет, окружение покажется ему враждебным, а нужные вещи попрячутся по таинственным кладовым.

– Я заметила, что он не очень-то силен в хозяйстве, – осторожно говорю я.

Джой, к моему удивлению, смеется:

– А, так вы успели это заметить! Дети вечно его поддразнивают, но вся ответственность за то, что он так не приспособлен, целиком на мне! Уверена, вам это кажется старомодным. Видите ли, – весело продолжает она, – мои сыновья участвуют во всем наравне с женами, и по дому, и с детьми, но мы с Джо другие. Нам так больше нравится. Когда он работал, дом был моей территорией. Я не хотела ее делить. Я мыла, убирала, стирала его одежду, гладила, готовила, ходила за продуктами… Я просто не позволяла ему ни в чем участвовать… да и он не очень-то рвался, ему это было неинтересно. А с тех пор, как ушел на пенсию, он полностью от меня зависит. Очень старается, но ничегошеньки не может найти. – Джой хватает меня за руку и наклоняется ближе. – Не говорите ему, ладно? Но порой, когда меня донимает боль, я отправляю его за чем-нибудь, потому что знаю, что справится он не скоро, а я пока смогу полежать спокойно, чтобы он рядом не суетился. Прости меня Бог!

И мы смеемся, как заговорщицы.

– Знаете, я думала о том, что вы нам сказали про письма Джерри, – задумчиво говорит она. – О том, что они не о смерти. О жизни. Мне бы хотелось, чтобы у Джо были силы жить дальше. Мы с ним не сентиментальны. Не думаю, что ему нужны сладкие любовные письма. Я пыталась их писать… – Джой пожимает плечами. – Нет, это не наш стиль. Чего доброго, он решит, что я совсем на старости лет сбрендила. Знаете, мне хотелось бы, чтобы он читал их и слышал, что это я ему говорю. Но я совсем не писатель, Холли, – качает она головой. – У меня нет воображения.

– Джерри тоже не был писателем, поверьте мне, но он был внимателен. Он знал меня, понимал, а большего вам и не надо. Я думаю, надо представить себе жизнь Джо с его точки зрения – и постараться решить, какой жест или слова утешения хоть как-то помогут ему пережить тяжелые времена. Мы что-нибудь придумаем, не беспокойтесь, – говорю я, а сама вспоминаю.

Вспоминаю, какой никчемной чувствовала себя без Джерри, когда ломалась система отопления или перегорала лампочка в люстре. И дело не в том, что я безрукая, а в том, что у каждого из нас есть свои обязанности по хозяйству. Каждый находит свою нишу, зону ответственности и в ней остается, и часто в своих повседневных хлопотах мы не замечаем, какую роль играют другие, что именно и как они делают. В нашем с Джерри случае я всегда считала, что загружена больше него, – все те же домашние рутинные хлопоты, снова и снова. И только когда его не стало, я поняла, сколько всего я никогда не делала и не знаю, как к этому подступиться. Пустяки, обычные, будничные мелкие дела, благодаря которым движется жизнь. Счет за свет. Пароль к вайфаю. Телефон сантехника. У каждого своя роль, и роль Джой сокращается, что много значит для Джо…

Я подскакиваю, у меня прилив вдохновения.

– Раз уж вы не хотите громогласных изъяснений в любви, то, может быть, сделать ваши письма простыми, но эффективными? Пусть это будет руководство для Джо. Схема, где что лежит на кухне. Список того, что в каком ящике. Где, например, гладильная доска. И как гладить рубашки.

У Джой вспыхивают глаза.

– Какое блюдо у него самое любимое?

– Моя «пастушья запеканка».

«Моя»: все под контролем. Ее дом, ее кухня, ее место. Места для Джо нет.

– Как насчет рецепта и подробных инструкций, чтобы он сам справился с готовкой? И вообще, что вы думаете об этаком пособии по домоводству?

– Мне нравится! – хлопнув в ладоши, восклицает Джой. – Это именно то, без чего он никак не справится, и потом, получится и полезно, и весело. Джо умрет со смеху… нет, пусть просто хохочет… Холли, какая дивная, прекрасная мысль!

– Мне просто пришло в голову, что сама обрадовалась бы хоть одному такому письму от Джерри – прозаическому, про домашние мелочи, – улыбаюсь я. – Ну что? «Рецепты Джой»? Или «Подсказки Джой для Джо»?

Она раздумывает, по лицу ее блуждает улыбка, ей явно нравится там, где странствует ее мысль, и наконец принимает решение:

– «Секреты Джой».

– «Секреты Джой», – с удовольствием повторяю я. – Решено!

Начинаем набрасывать список подходящих идей. Сначала это делает Джой, но у нее сводит пальцы, ручка падает, она массирует запястье, а за ручку берусь я.

Потом я хожу по ее кухне, открываю дверцы и фотографирую содержимое ящиков, а Джой смирно сидит за столом, наблюдает за мной и только указывает на то и это, намечает подсказки, уловки, секреты. Она любит, чтобы у всего было свое, строго определенное место, и объясняет, почему это так, а не иначе. Если что-то не подходит – идет на выброс. Никакого хлама, ничего лишнего, все банки стоят так, чтобы этикетки легко читались. В нашей идее насчет «секретов Джой» нет ничего особо блестящего, но она в точности соответствует тому, как выстроена ее жизнь. Поскольку всякий союз двух людей уникален и неповторим, наша затея проявляет и отражает склад жизни именно этого мужа и этой жены.

Бродя по кухне и беря на заметку все подряд, невольно думаю о том, как вел себя Джерри, когда прикидывал, что мне напишет. Наблюдал за мной и пытался понять, что мне нужно? Обдумывал ли постоянно свой список, радовался ли своей тайне, в то время как я понятия не имела, что у него на уме? Мне хочется верить, что это его успокаивало, и когда ему было больно и тоскливо, он мог отвлечься на тонкости своего тайного плана.

Тут я замечаю, что Джой притихла, перестаю каталогизировать кухню и справляюсь, в порядке ли она.

– Да вот думаю, могу ли я еще кое о чем вас попросить, – отвечает она.

– Ну конечно.

Она лезет в карман кардигана и достает оттуда сложенный вдвое конверт.

– У меня тут список покупок. Вас не очень затруднит? В конверте деньги и список. – Она перехватывает конверт крепче. – Поверьте, мне очень совестно вас просить. Это, правда, очень обременительная просьба. Мои мальчики, их жены и наши внуки. У нас традиция на Рождество. Мы с Джо стоим у елки, а вся семья собирается вокруг нас. Джо вынимает карточку из шапки Санты и выкликает имя, и мы дарим подарки. Мы делаем так из года в год, это семейный обычай. – Джой говорит с закрытыми глазами, будто видит эту картину перед собой. – Малышам очень нравится. Не хочу, чтобы в этом году они остались без наших подарков. Джо не сумеет купить, что нужно, он не знает, чего хочется малышне.

Она открывает глаза и дрожащей рукой протягивает мне конверт.

Я подвигаю табурет и сажусь рядом.

– Джой, до Рождества еще целых полгода.

– Да, конечно. Я же не говорю, что меня здесь не будет. Я просто не знаю, в каком состоянии я окажусь. Медики говорят, что мозг может так сдать, что я забуду, как делать глотательное движение. – Она кладет руку на горло и сжимает его, словно пытаясь это представить. – Паллиативная терапия готовит к концу, но меня ждет будущее с зондом для кормления, надо предусмотреть и как будет питаться моя семья.

Я смотрю на толстый конверт.

– Я понимаю, что моей наглости нет предела, но если бы вы еще завернули подарки и на каждый наклеили этикетку, кому какой, я бы отнесла их на чердак, чтобы Джо их нашел там, когда пойдет за коробкой с елочными украшениями. В порядке «секретов Джой», а? – браво говорит она, слишком браво, словно пытается показать, что ей ничего не стоит сказать это, хотя на самом деле понятно, насколько ей тяжко. То ли пытается замаскировать печаль, которая саднит внутри, то ли на самом деле ко всему себя подготовила. Я-то слышу об этой затее впервые, а она все продумала, представила. Может быть, тысячу раз вообразила себе, как Джо находит подарки на чердаке. А может, выдает этот приподнятый тон специально для меня.

– Хорошо, – почему-то шепотом произношу я, так что приходится кашлянуть. – Но давайте договоримся, Джой. Если здоровье позволит и вы сама сможете раздавать эти подарки, то они спустятся с чердака до того, как Джо их там обнаружит.

– Договорились, – кивает она. – Я очень хорошо понимаю масштаб своей просьбы и очень благодарна вам, Холли. – Она берет меня за руку. – Надеюсь, это не перебор.

Это перебор. Очень даже. Все перебор. Но в то же время почему-то наоборот. Зависит от той версии меня, что берет верх.

– Можно спросить? – Я смотрю на нее, прежде чем продолжить. – Почему вы это делаете?

Она озадачена.

– Теоретически я все понимаю, но хотелось бы знать точно. Потому ли, что вы боитесь, что они вас забудут? Потому ли, что не хотите чувствовать себя выключенной? Потому ли, что не хотите, чтобы они по вам скучали? – Я перевожу дыхание. – И для кого вы это делаете – для себя или для них? Я не только для себя спрашиваю.

Она понимающе улыбается.

– Все, что вы перечислили. И еще многое. Я могу подготовить себя к тому, что мне предстоит, но не могу сдаться до того, как это случится. Просто не могу. Я мать, я всегда думаю на два шага вперед о детях. И хотя у них теперь уже свои малыши, я не перестаю так мыслить – привыкла. Я хочу, чтобы они чувствовали меня рядом, и, наверное, потому, что я еще не сдалась. Я не сдамся. Это единственное, над чем я властна в своей жизни. Не знаю, когда мне выпадет последний нормальный день или последний день вообще, если на то пошло, но я позабочусь, чтобы присутствовать здесь дольше, чем выдержит мое тело. Я хочу жить и делаю для этого все, что можно: лекарства, процедуры, уход, а теперь еще письма и списки. Я могу утратить контроль над своим телом, но контролировать то, что случается в моей жизни, буду. И то, как сложится жизнь моих родных, когда я уйду. Это будет моя последняя победа.


По дороге домой повторяю про себя слова Джой.

Последняя победа.

Смерть не победит. Жизнь продолжается.

У жизни есть корни. Как дерево распространяет свои вширь и вглубь, чтобы добраться до воды и выжить, так же и они: их мощи хватает, чтобы взломать асфальт, выкорчевать все на своем пути. Предела им нет, и сами они неистребимы, в какой бы форме ни предстали. Дерево можно срубить, но нельзя убить то, что его породило, – и всю ту жизнь, которая в нем зародилась.

Для большинства смерть – враг, которого нужно бояться. Мы не видим в ней ни умиротворения, ни симпатии. Мы боимся ее, как судьбы, которой не избежать, и делаем все возможное, чтобы оттянуть конец. Минимизируем риски, следуя рекомендациям, как сохранить здоровье и соблюсти безопасность, чуть что – принимаем лекарства. Мы не смотрим смерти в лицо, не даем ей себя увидеть, прячемся; голова опущена, глаза смотрят в пол, не выбирай меня, только не меня, пройди мимо. По правилам, установленным природой, мы запрограммированы на то, чтобы укорениться, и тогда жизнь побеждает.

Долгое время, пока Джерри болел, смерть была врагом, но, как часто это бывает с теми, кто ухаживает за безнадежно больными, наступил переломный момент. Мое отношение изменилось, и смерть стала единственным средством принести любимому человеку покой, закончить его страдания. Когда надежда на излечение иссякла и неизбежное непременно произойдет, ты сидишь долгими ночами, прислушиваешься к тяжкому, мучительному дыханию – и зовешь смерть. Приходи. Забери его у этой боли, направь его, помоги ему, будь добра к нему, милосердна.

Джерри был слишком молод, чтобы умереть, и, пока мог, делал все, лишь бы этого не случилось. Но когда пришел его час, он повернулся лицом к смерти, увидел в ней друга и пошел ей навстречу. И я с облегчением и благодарностью смотрела, как смерть забирает его у страданий, как принимает в объятия. Странным и удивительным образом явление, которого ты избегаешь и страшишься, – перед тобой, и ты залита его светом. Смерть стала нашим спасением.

Жизнь – это свет, умирание – это тьма, смерть – это снова свет. Полный цикл.

Смерть всегда с нами, наш постоянный спутник. В партнерстве с жизнью наблюдает за нами со стороны. Пока мы живы, мы умираем; каждая прожитая секунда приближает нас к концу. Равновесие нарушается, от этого никуда не деться. Смерть рядом, только протяни руку, все это время, когда мы выбираем жизнь, а она выбирает не забирать нас. Смерть не подталкивает нас, а подхватывает, когда мы падаем.

Глава двадцать первая

– Я подумываю пригласить волонтеров, – на весь зал возвещает Киара.

– Зачем?

– Чтобы справляться. Пожалуй, нам нужна охрана, в последнее время мы многого недосчитываемся, невозможно присматривать за всем сразу, а платить кому-то еще я не могу. Меня вечно спрашивают, не нужна ли помощь, все ведь знают, что мы часть выручки передаем на благотворительность. И мне будет легче, когда ты ходишь к врачу или когда мы с Мэтью ездим за пополнениями.

Покупательница, стоя у кассы, берет с подноса, на котором выложены вещицы поломанные, поношенные и вообще слишком пожившие, чтобы продать их за полную цену, но все-таки слишком миленькие, чтобы выбросить, старый бумажник и вертит его в руке.

– Это кожа? – спрашивает она.

– Да, думаю, да.

– За два евро?

– Да, на этом подносе все по два евро, – говорю я, не глядя, все мое внимание обращено к Киаре. – Я пыталась записаться к врачу на понедельник, Киара, но прием только по пятницам. Извини.

– Я знаю, и я тебя не виню. Я просто думаю, это будет неплохо для всех, только и всего. Лишний глаз, приглядывать за товаром, лишние руки…

– Я это куплю, – радостно говорит женщина.

Я беру у нее монету, выбиваю чек. Она уходит.

– И потом, ты немного… рассеянна, из-за всего этого… из-за того, что не съезжаешься, а теперь еще и не разговариваешь с Гэбриелом, из-за того, что не продаешь дом, из-за того, что занимаешься клубом, и… о господи, мне нужно сесть, от одной мысли о том, что делается с твоей жизнью, меня покидают силы…

– И ничего я не рассеянна, – огрызаюсь я. – Все под контролем, Киара.

– Ври больше, – бурчит она.

Колокольчик над дверью звякает, к нам вбегает запыхавшаяся женщина. Решительно идет к кассе.

– Здравствуйте еще раз. Я была у вас пятнадцать минут назад и, кажется, забыла здесь свой бумажник.

У меня отвисает челюсть.

Киара зловеще на меня смотрит.

– Найди его. Быстро.

– Я сейчас, – говорю покупательнице вежливо, но внутри себя паникуя, хватаю костыли и выскакиваю из магазина. Смотрю направо, налево, вижу, как женщина, купившая бумажник, заворачивает за угол, и истошно кричу ей вслед.


Этим вечером мы с Джиникой сидим у меня за обеденным столом. У нас урок. Верная своему слову, она полностью погрузилась в учебу и готова брать уроки хоть каждый день. И хотя я никак не могу встречаться с ней ежедневно, она не устает об этом просить, и я под большим впечатлением от того, как она энергична и как горит желанием выучиться. Джиника говорит, что занимается, когда Джуэл спит днем, и когда Джуэл спит ночью, и когда сама она сидит в очереди, дожидаясь больничных процедур. Две недели она почти не включает телевизор, а когда включает, то смотрит передачи с субтитрами. Я должна соответствовать ее решимости.

Джуэл сидит на левой коленке Джиники – как можно дальше от стола – и жует зубное кольцо, время от времени дотягиваясь до карандаша. Эта штука отвлекает внимание матери от малышки. Джуэл решительно возненавидела эти карандаши и бумажки и знает, что если ухватиться за них и потянуть, то сразу двое, мама и тетя, оторвутся от дела, чтобы тебя отчитать.

Джиника учит сейчас гласную «О» по картинкам. Я быстро поняла, что ей для обучения нужны зрительные образы, они ей помогают. Разум ее устроен так, что лучше, чем слова, она воспринимает изображения, но вместе одно дополняется другим. Только и нужно было, что найти другой метод обучения и чуть больше времени. Больше времени. Как всегда.

В учебнике четыре слова, ей надо найти то, в котором нет «о», и обвести его. Выбирать надо между словами «клоун», «дом», «облако» и «сыр». «Сыр» написан желтыми буквами с дырками в них, а «о» в «клоуне» похоже на красный накладной нос. «О» и «дом» задевают меня за живое. О, дом! В самом деле, я еще не звонила риелторше, чтобы сообщить ей, что обстоятельства изменились. Сколько времени я решалась выставить его на продажу и столько же понадобится, чтобы с нее снять. Этот жест подталкивает меня к серьезным размышлениям о моей личной жизни, на что сейчас я совершенно не способна. Набегает слеза, я смотрю в сторону и отчаянно моргаю, чтобы ее смахнуть. Кое-как справившись с собой, возвращаюсь к работе.

Джиника и Джуэл очень внимательно на меня смотрят.

– Ну вот, умница! – весело говорю я и переворачиваю страницу.

Джиника смотрит на стену с дырками там, где висела свадебная фотография. Вопрос она еще не задала, но я знаю, что непременно задаст. Она не из тех, кто смолчит, всегда говорит то, что думает, и, похоже, не слишком заботится о том, какие чувства ее слова вызовут в собеседнике. Она считает, что те, кто сдерживает себя, – фальшивые, ненастоящие люди, и я уже имела случай указать ей, что на самом деле они – вежливые.

– Что случилось? – разумеется, спрашивает она.

– Упала.

Она вскидывает бровь. Не верит.

– Ты вот лучше скажи, что там у вас за приемная семья? – осторожно интересуюсь я, берясь за пяточку Джуэл.

Джиника стонет и ерзает на стуле.

– Женщина, зовут Бетти, забирает ее, когда мне нужно в больницу или когда у меня нет сил. У нее трое своих детей. И еще деревенский говор. Я не хочу, чтобы Джуэл выучилась говорить как она.

– Значит, ты не уверена? – улыбаюсь я. Она пожимает плечами. – Наверно, никто на свете не будет достаточно хорош для тебя.

– Кто-нибудь да будет. Я не умру, пока не буду уверена.

Звонок в дверь. Я никого не жду, а соседи у меня не такие, чтобы явиться без предупреждения. И надеюсь, это не Гэбриел. Я не отвечаю на его звонки – и не потому, что нагнетаю обстановку. Просто хочу понять, что я, собственно, чувствую. Иногда мне кажется, что рассудок – это бульон из попавшей туда информации, перемешанной как попало, и если оставить его потомиться подольше, то окажется, что то, что должно волновать, на самом деле совсем не трогает. Я жду, когда это произойдет. Но разговаривать с Гэбриелом сейчас, особенно на глазах у Джиники, не хочу. И также не хочу видеть его реакцию, когда он узнает, что в дополнение к тому, чтобы помогать людям с письмами, я еще и учу их писать. Одно дело помогать, другое – подчинить этому свою жизнь. Именно подчиненность моей жизни будет поводом к ссоре, она уже повод.

Я открываю дверь и вижу Дениз, а в руках у нее какой-то чехол.

– Привет, – нараспев говорит она. – Я пришла вернуть сумочку, которую ты мне одолжила.

Подает мне чехол и переступает порог.

Я смотрю внутрь.

– В прошлом году, что ли?

– Ты не понимаешь, как тебе повезло, – говорит она, прямиком направляясь в гостиную. – Я вообще-то подумывала оставить ее себе. О, привет! – перестраивается она при виде Джиники и Джуэл. – Не знала, что у тебя гости.

– Откуда ж тебе знать… Дениз, это Джиника. Джиника – это… – смотрю на Джинику, можно ли рассказать, и та кивает. – Эта девушка из клуба «P. S. Я люблю тебя».

Дениз успешно скрывает сочувствие, которое должна испытать при этом известии.

– Рада познакомиться, Джиника, – ласково улыбается она, подходит ближе и склоняется до уровня Джуэл. – И кто же эта красавица? Здравствуй, маленькая! – Она курлычет и издает всякие звуки, какими принято изъясняться с маленькими детьми. Джуэл улыбается во весь рот и протягивает Дениз свое зубное кольцо. – О, спасибо! – Дениз берет его и притворяется, что грызет.

Джуэл в восторге.

– Ну, забирай. – Дениз отдает кольцо Джуэл. Та сует его в рот и, пожевав немножко, снова возвращает Дениз. Дениз повторяет свой номер. И так раз за разом.

– А вы та Дениз, которую пришлось спасать из моря в Лансароте?

Дениз ухмыляется и поправляет прическу.

– Ну да. Я была топлес и в стрингах с леопардовым принтом. Мой звездный час.

– По-моему, в подкасте таких подробностей нет.

– Да Холли вообще пропустила все самое интересное!

Джиника улыбается. Редкое зрелище.

– Дениз…

– Расскажите про караоке, – продолжает расспросы Джиника. – Что, в самом деле это было так плохо, как говорит Холли?

– Плохо? Да хуже, чем плохо, потому что мне пришлось это выслушать. У Холли ведь вообще нет слуха.

– Ладно-ладно! – хлопаю я в ладоши, пытаясь привлечь их внимание. Но реагирует на меня только Джуэл, которая тоже принимается хлопать, это теперь ее любимое упражнение. – Простите, что прерываю, девушки, но у нас тут сейчас очень важное дело, Дениз, и Джинике через час пора уходить.

Дениз смотрит на свои часики.

– Очень хорошо. Я могу подождать. Может, сделать вам чаю? Или кофе? Тебе-то небось кофе, да, кукла? – Щекочет она Джуэл. Та самозабвенно хохочет. – Хотите, я поиграю с ней, пока вы работаете? – кивает она на бумаги, разложенные по столу.

– Ну, нет. – Джиника крепче хватается за дочку. – Она ни к кому, кроме меня, не пойдет.

– Точно, – подтверждаю я. – Она чистый солнечный свет, но стоит ссадить ее на пол, как является кромешная тьма.

– Да ну, я вам не верю. – Дениз снова опускается на колени. – Пойдешь к Дениз? А, маленькая? Пойдешь к Ди Ни?

– Ди Ни? – удивляюсь я.

– Нет, не стоит, правда. – И Джиника пересаживает Джуэл на другое колено, подальше.

– Ты уверена? – говорю я, подмигивая ей. – Послушай, Дениз и правда любит детей. – Выставить против моей подруги всю мощь Джуэл – единственный способ заставить Дениз замолчать, а мы пока поработаем.

– Ну… ладно. – И Джиника ослабляет свою хватку.

– Ура! – восклицает Дениз, вскидывая руки. Джуэл хохочет. – Ура Ди Ни!

Джуэл тоже поднимает ручки. Зубное кольцо хлопает Джинику по лицу.

– Ну иди же к Ди Ни.

И Джуэл в самом деле тянется к Дениз и идет к ней на руки, но едва это происходит, как она понимает, что сделала. Неуверенно смотрит на Джинику, хмурится, раздувает ноздри, выказывает все признаки недоверия и отвращения к каждому, кто не ее мама. Начинает недовольно подхныкивать. Дениз встает. Джуэл, визжа, бьется в руках, лупит ножками, носочки пулями летят в разные стороны.

– Посмотри-ка. Вот мама сидит. Мама никуда не ушла.

Визг приостанавливается, но личико все еще недовольно. Малышка пока не поняла, что тут делается, но уверена, что ей это не по нраву. Почти уверена.

– Привет, мама! – машет рукой Дениз и побуждает Джуэл поступить так же. Та машет. Дениз обносит ее по периметру комнаты. А потом по гостиной, где телевизор. Но когда они добираются до кухни, откуда Джиники не видно, кошмарный визг начинается снова. Джиника поднимается с места.

– Подожди немного, – говорю я. – Пусть Дениз с ней управится. – Джинике от этого не по себе, но я настаиваю. – Давай закончим сегодня этот раздел.

Пронзительный визг, рев и вопли разносятся по всему дому, перемежаемые ласковым голосом Дениз, песенками и уговорами, и видно, что Джиника едва в силах хотя бы слышать то, что я там ей втолковываю. Но я настаиваю, продолжаю сквозь шум, в надежде, что мы сумеем пробиться.

Я диктую, а Джиника за мной записывает.

– А куда вы с Джерри поехали на медовый месяц? – спрашивает она вдруг.

– Давай сосредоточимся на работе, – говорю я. Но она не может. Я отняла у нее дитя, и она злится, что не контролирует ситуацию. Я толкаю ее вперед. Она дает сдачи.

– В подкасте вы говорили, что Джерри послал вас с подружками в Лансароте, потому что вы собирались туда на медовый месяц.

– Да.

Она кладет карандаш на стол.

– Но почему не поехали? И куда поехали в самом деле?

– В другое место, – говорю я, возвращая ей карандаш.

Она странно на меня смотрит, недовольна моим ответом. В самом деле, вот она сидит передо мной, такая открытая и ранимая, а я не отвечаю на ее вопросы. Вздохнув, я пытаюсь объясниться, и вдруг она вскидывает ладонь, чтобы остановить меня, настораживается и прислушивается.

– Что случилось?

– Я их не слышу.

Тут и я понимаю, что Джуэл больше не плачет, что в доме вот уже несколько минут тишина. Джиника вскакивает со стула.

– Да ничего страшного, – говорю я, протягивая к ней руку, но она быстро, почти бегом несется на кухню и вверх по лестнице. Я пытаюсь поспеть за ней, цепляясь за поручень и подскакивая на здоровой ноге. Настигаю ее у входа в маленькую гостевую спальню. Она стоит в дверях, закрывая мне обзор. Едва дыша, я заглядываю в комнату. Дениз сидит на кровати, прислонясь к изголовью, ноги вытянуты, она смотрит в окно, а Джуэл спит у нее на груди, прикрытая одеялом. В комнате темно, только уличный фонарь сияет снаружи. Дениз оглядывается на нас, смущенная тем, как мы на нее смотрим.

– Простите, – шепчет она. – Что, не надо было укачивать? Уже поздно, девочка устала. – Она переводит взгляд с Джиники на меня, опасаясь, что перепугала мать.

– Да нет, все отлично, – улыбаюсь я. – Ты молодчина, Дениз.

Пытаюсь увести Джинику за собой, но та ни с места. Вид у нее недовольный.

– Нам надо домой, – говорит она во весь голос, и Джуэл шевелится во сне.

– Да? Но почему? – шепчу я. – Как раз сейчас можно и поработать.

– Нет, – отрезает она и идет к своему ребенку. – Нам надо домой.

Забирает девочку у Дениз и выходит из комнаты.

Глава двадцать вторая

Как бы нелюбезно ни выхватила Джиника дочку из рук Дениз, заявив, что пора прощаться, та все-таки предложила отвезти их домой, и Джиника согласилась. Или она хочет прочнее утвердить свой материнский авторитет, или ей неловко, что она снова меня ослушалась. Оставшись одна, сижу в тишине на диване. Голова гудит. Вопрос Джиники про медовый месяц пробуждает воспоминания.


– Я хочу туда, где можно расслабиться, Джерри, – говорю я, растирая виски, в то время как он листает очередную брошюру, рекламирующую путешествия. – После всей суеты со свадьбой, после великого дня все, чего я хочу, – это лежать тюленем на пляже, пить коктейли и вообще не шевелиться.

Он кисло на меня смотрит.

– Нет, валяться весь день на пляже совсем не по мне, Холли. Ну, несколько дней еще туда-сюда, но потом мы куда-нибудь съездим. Я хочу повидать мир.

– Но вот же он, мы прямо сейчас его видим, – говорю я, шурша страницами. – Привет, Исландия. Привет, Аргентина. Привет, Бразилия. Привет, Таиланд. О, как поживаешь, гора Эверест? Не думаю, что у твоего подножия есть пляж.

– Я и не говорил, что хочу подняться на Эверест. – Джерри закрывает брошюру, прихлопнув мне палец.

– Ой!

Он встает из-за стола, но пойти ему некуда. Мы в нашей маленькой первой квартире. Вообще, квартира – громко сказано, это скорее так – съемная комнатка на двоих. В спальне стена, отделяющая ее от гостиной, не доходит до потолка. Джерри, словно лев в клетке, меряет ногами расстояние между диваном и телевизором. Видно, что он вот-вот взорвется.

– Почему ты такая лентяйка, Холли?

– Прости, пожалуйста?

– Ты – лентяйка, – говорит он погромче.

– То, что я хочу отлежаться на пляже, вовсе не значит, что я лентяйка. Мне просто нужно передохнуть. Разрядиться. То есть то, чего ты, например, совсем не умеешь.

– Мы с тобой на такие разрядки ездили уже пять раз. Пять разных отелей на пяти разных островах, но все абсолютно одинаковые. Никакой культуры.

Я смеюсь, отчего он только сильнее злится.

– Мне очень жаль, что я не такая культурная, как ты, Джерри. – Я снова открываю брошюру. – Ладно, давай отправимся в Эфиопию, будем жить, как кочевники, в пустыне. Вольемся в местное племя.

– Замолчи! – рявкает он.

Жду, когда перестанет биться вена на его шее, и тихонько так говорю:

– Послушай, вот есть такое местечко – Лансароте. На Канарах. Пляжный курорт, но в море выходят катера, и можно увидеть китов и дельфинов. И даже вулкан есть, туда возят экскурсии.

– Да я еще в десять лет это все видел, – бурчит он, уже поспокойнее. – Но, если хочешь дельфинов с китами, я покажу тебе, где они есть, дельфины и киты. – Перегнувшись над диваном, он роется в рекламных изданиях, которые кипой лежат на кухонном столе, и достает приличного вида альбом «Путешествия по Аляске».

– Да плевать мне на китов и дельфинов! – ною я. – Это я для тебя стараюсь. На Аляске негде загорать.

Он швыряет альбом на стол, да так, что я подскакиваю от неожиданности. Но этого мало: он снова хватается за этот несчастный альбом и бухает его на наш покрытый линолеумом пол, весь в ожогах и шрамах от кулинарных экспериментов прошлых жильцов. Альбом падает с впечатляющим шумом.

– Джерри!

– Давай-ка взглянем на то, что ты делать не хочешь, и вычеркнем это вон, ладно?

Он бросает на пол другое издание, с еще большим ожесточением.

– Исландия. Скукотища, да? Ледники, горячие источники, прочая ерунда. Никаких пляжей. Перу. – Еще одна туристическая приманка летит на пол. – Кому нужны какие-то инки и самое высокогорное озеро в мире? Уж не тебе точно. Куба? Ну, Куба – уж совсем дыра. – И Куба тоже оказывается на полу.

При каждом швырянии я думаю о супружеской паре, которая живет под нами.

И теперь он ухает вниз целую стопку, разом. Пол сотрясается. На кухонной плите дребезжит сковородка.

– Вот мы куда поедем. – Эту брошюру он поднимает высоко, как трофей. – Две недели будем пить без просыпу и поджариваться на солнце, развлекаться на девичниках и мальчишниках с людьми, которые говорят по-английски, и есть картошку фри и бургеры! Вот такое будет у нас приключение.

И бросает брошюру на стол. Я смотрю на него во все глаза. Сердце стучит. Таким я его еще не видела.

– Я хочу чего-то другого, Холли. Тебе придется выйти из своей скорлупы. Из зоны комфорта. Наберись драйва! Оживи! Откройся миру!

И я уже до того вымотана организацией свадьбы, приглашениями, депозитами, этой идиотской квартирой, получением кредита на покупку нового дома, – в общем, всем вымотана, включая самого Джерри, – что не в состоянии придержать язык. И с какой это стати его мне придерживать, когда мой будущий муж только что обвинил меня в том, что я ленивая, скучная и полудохлая!

– Но я уже вышла из своей зоны комфорта, Джерри. Я ведь замуж за тебя выхожу, психопат ты несчастный!

– Вот это мило, – отшатывается он.

Хлопает дверью, и целых два дня я его не вижу.


Я еще сижу на диване, вся в прошлом, когда звонит телефон, и на экране вспыхивает профиль Дениз: таращась на меня, она запихивает в рот шоколадный профитроль.

– Посылка доставлена, – рапортует она.

– Благодарю за службу, Ди Ни. Надеюсь, Джиника тебя не покусала. Ей некомфортно ни с кем, кроме Джуэл. Никак не может смириться с мыслью о приемной семье. Что более чем понятно.

– Помоги ей Господь. Это разрывает мне сердце. Впрочем, она с энтузиазмом отозвалась о твоих уроках.

– Правда? Это хорошо, но, знаешь, я совсем не уверена в том, что мы делаем… ну, потому что не уверена в том, что делаю я. Я следую за учебником, но, конечно, лучше бы ей взять опытного преподавателя.

– Почему ты не поможешь ей просто написать те слова, которые будут в письме? Зачем учить с самого нуля?

– Затем, что это то, чего она сама хочет. Она не хочет, чтобы кто-то знал, что будет в этом письме, а хочет сама его написать.

– Знаешь, эта ваша учеба, сам процесс – он так же важен, как и само письмо. Это значит, что в кои-то веки девочка сама рулит ситуацией, и пускай. И если, когда придет время, она не сможет написать все письмо целиком сама, ты всегда ей поможешь. Не думай, что у ваших занятий только одна цель.

– Да, ты права.

Молчание, слышны только звуки, указывающие, что она за рулем.

– Дениз?

– Да.

– Знаешь, почему Джерри послал нас в Лансароте?

– С чего это ты вдруг?

– Это Джиника задала мне вопрос, и я развспоминалась.

– Ну, тут надо подумать. – Она прокашливается.

Это было июльское письмо. Пятое. Просто: «Веселого Холли-дня! P. S. Я люблю тебя» – и указание пойти в бюро путешествий на такой-то улице. Он оплатил поездку для меня, Шэрон и Дениз, и сделал это 28 ноября, когда вставать с постели ему уже не рекомендовали. Добрался туда на такси, и машина дожидалась его, чтобы отвезти назад. Мне сказала об этом Барбара, сотрудница бюро. Ей, бедняге, пришлось раз двадцать это мне повторить, так я на нее давила.

– Ты ведь, кажется, говорила, что это туда вы собирались после свадьбы? Он словно устроил тебе второй медовый месяц. Я права?

– Ну, это я хотела туда после свадьбы.

– Ну да. И отлично.

Молчание.

– И дельфины. Следующее письмо было про дельфинов.

Августовское письмо. Он привел меня в место, откуда дельфинов можно увидеть с пляжа.

– Не помню, в чем там было дело. Ты что, всегда хотела увидеть дельфинов?

– Нет. Вовсе нет. Мне вообще эти дельфины были до лампочки. Это он хотел.

– Ну, ты и в караоке петь не хотела, я помню.

– Да.

– Наверно, в некоторых своих письмах он ставил себе задачу вытащить тебя из зоны комфорта.

Я подскакиваю.

Ты должна выбраться из своей скорлупы. Из зоны комфорта, Холли. Наберись драйва! Оживи! Откройся миру!

Я думаю о проблемах, которыми раньше не делилась ни с кем, отодвигала их в сторону, пока пять месяцев назад мне не пришлось пересмотреть письма Джерри с той единственной целью, чтобы консультировать клуб «P. S. Я люблю тебя». И что же? В результате я вижу их и себя в новом свете, и что-то мне некомфортно.

– Дениз, а вдруг именно это его письмо и вся задуманная им поездка имела скрытый смысл: «А не пошла бы ты», а? Дельфины!

– Как это?

– Ну, как «помнишь, ты не хотела делать то, что хотелось мне»?

– Холли, но ведь ты поехала с ним в Южную Африку, на сафари! Ты спала в стойле, то есть в отеле, с жирафами! Ты позволила ему так много увидеть! Медовый месяц он провел так, как хотел! В конце-то концов!

– Да, в конце-то концов, вот именно.

Молчание.

– В общем, нет, я не думаю, что это было «а не пошла бы ты». Джерри бы так не сделал. Во всяком случае тот Джерри, которого я знала. А потом, разве ты не хотела на Лансароте? Нет, я точно вижу в этом именно что подарок. А почему ты вдруг уцепилась за эту тему?

Мы обе молчим. Я слышу, что мотор у нее заглох и вокруг стало тихо. Подхожу к окну и вижу машину Дениз на моей подъездной дорожке. Внутренняя подсветка включена, и подруга просматривается как на ладони.

– Знаешь, – прерывает она молчание, – мне кажется, это был компромисс. Может быть, он понял, что заставил тебя сделать то, что тебе не хотелось, и почувствовал себя виноватым. А может, он вовсе не чувствовал себя виноватым и это была просто вторая попытка.

Я прислоняюсь лбом к прохладному стеклу.

– Скажи мне лучше, Дениз, почему ты следишь за моим домом?

Подняв глаза, она видит меня в окне.

– Ох, ты натуральное привидение!

– Я в порядке, не сомневайся.

– Я знаю, Холли, но можно напомнить, что не все вертится вокруг тебя? – Она открывает дверцу и выбирается из машины с дорожной сумкой. Идет по дорожке, смотрит прямо на меня и говорит в телефон: – Я ушла от Тома. Можно у тебя переночевать?

Я кидаюсь к двери. У нее полные слез глаза. Я обнимаю ее.

– А с другой стороны, – говорит она, – жизнь такая причудливая. Отчего не предположить, что у Джерри была темная сторона и он трахает тебя из-за гроба?

Я обнимаю ее крепче.


Мы с Джерри двигались в разном темпе. Я – медлительная, неуверенная, то туда, то сюда, два шага в одном направлении, два в противоположном. Он – спорый, основательный, нетерпеливый, сосредоточенный. Я все хотела, чтобы он притормозил, насладился моментом, а не рвался вперед с такой силой. Он считал, что я ленивая и неповоротливая. Мы были как супружеский эквивалент того трюка, когда надо одновременно гладить себя по голове и хлопать по животу. Головоломка. Воплощенная в отношениях бимануальная интерференция.

Не могу избавиться от мысли, что, возможно, его организм всегда знал то, что было недоступно нам: что время его ограничено, что у него нет времени столько, сколько есть у меня. Его ритм был синхронизирован с его временем. Он хотел, нет, жаждал приключений, потому что дожил всего до тридцати. А у моего организма времени больше, поэтому он дольше раскачивался, набирал темпа, любопытства и авантюрности. И к тому времени, когда набрал, Джерри уже не было. И может быть, именно его уход ускорил мое развитие.

Не могу не думать о том, как, наверное, доставало его то, что приходится стоять рядом со мной, когда внутри его тикали часики, побуждая рвануть вперед. Не могу не думать о том, что, наверное, я его тормозила. Может, если бы он встретил другую женщину, жизнь его прошла бы интереснее, разнообразнее, насыщеннее. Эти мысли тоскливы – что-то вроде самобичевания, но сердце мое всегда на них отзывается. Отвечает со всей уверенностью, твердо зная, что при всей разнице в темпоритмах мы всегда были гармоничны и согласованны.

Глава двадцать третья

Открываем бутылку вина и усаживаемся на диван с ногами, лицом друг к другу. Бокал Дениз подрагивает в ее руке.

– Начни с самого начала и не пропускай ничего. Почему ты ушла от Тома? – Мне даже произносить это неприятно.

Внутренний резервуар Дениз переполняется, и от полного самообладания она переходит к полной его потере. Она заливается слезами, но я не в силах терпеть.

– У него что, кто-то есть?

– Нет, – почти смеется она, вытирая глаза.

– Он тебя бил? Ударил?

– Ну что ты, ничего подобного.

– А ты его?

– Нет!

Никак не могу найти коробку с бумажными платками. Иду в ванную, возвращаюсь с рулоном туалетной бумаги. Дениз слегка успокоилась, но голосок у нее такой слабый, что приходится прислушиваться, что она там лепечет.

– Он очень хочет ребенка, на самом деле, – говорит она. – Пять лет, Холли. Мы пытаемся уже пять лет. Мы спустили на это все наши сбережения, у нас ничего не осталось, и все равно я не могу дать ему ребенка.

– Вообще-то для этого нужны двое… не ты одна.

– Нет, это моя вина.

Этого мы раньше не обсуждали. Я никогда не спрашивала, не мое дело.

– Если я уйду, он сможет жениться на ком-то еще и жить так, как он хочет. Не хочу стоять на пути.

У меня отвисает челюсть.

– Ничего глупее в жизни не слышала!

– Конечно. – Она отворачивается от меня к камину, адресуя ему свои аргументы. – Ты не жила так, как мы. Каждый месяц он полон надежд. Ты не представляешь, каково это. Разочарование за разочарованием. И потом, эти походы к врачам! Каждый раз, когда мы заново начинаем ЭКО, он каждый раз верит, что уж тут-то получится. Но ничего не выходит. И не выйдет. Никогда.

– И все-таки шансы еще есть, – тихо говорю я.

– Нет, – непререкаемо отвечает она. – Потому что больше я стараться не стану. У меня нет сил. Кончились силы. – Она промокает глаза. – Я знаю, что Том меня любит. Но еще я знаю, чего он хочет больше всего на свете, и этого я ему дать не могу.

– Следственно, разбив ему сердце и уйдя от него, ты сделаешь его жизнь легче? – Она хлюпает носом. – Ты ему нужна, Дениз.

– Я знаю, что он меня любит, но бывает так, что этого недостаточно. Все семь лет, что женаты, мы одержимы желанием иметь ребенка. Мы только об этом и говорим. Мы копим деньги и строим планы, строим планы и копим деньги, все ради ребенка. Больше ничего нет. Это главное, ради чего мы живем. И теперь понятно, что ребенка не будет. Так зачем мы нужны? Какого черта? Если мы разведемся, я знаю, кем мы не будем. Я не буду женой, которая не может родить, а он не будет верным мужем, который смирился со второсортной женой. Разве я не права?

– Права, – соглашаюсь я. – Но это неправильно.

Мы молчим, сосредоточившись на вине. Я делаю глоток, ломая голову, что бы такое поумнее сказать, что дернет за рычажок и изменит ход ее мыслей. Дениз жадно пьет.

– Уже нашлись покупатели на дом? – спрашивает она, меняя тему. Ее бокал пуст.

– Нет.

– Не пойму, отчего бы тебе не съехаться с Гэбриелом уже сейчас, пока дом продается.

– Я не переезжаю к Гэбриелу.

Дениз делает большие глаза.

– Ты передумала?

– С ним будет жить его дочь, и он хочет подождать, дать ей привыкнуть, прежде чем делать следующий шаг. И сразу скажу, чтобы ты не спрашивала, что, по его расчетам, уйдет на это примерно два года.

– Какого черта? – вскидывается она, брызги вина летят изо рта, и одна из капель – прямо мне в глаз. – Ох, прости! Так что, неужели он хочет порвать с тобой?

– Он утверждает, что нет, но я чувствую, что будущее наше в тумане. – Делаю глоток.

– Но ведь это он хотел, чтобы ты переехала!

– Я знаю.

– Месяцами об этом твердил!

– Я знаю.

– Да это же бред!

– Я знаю.

Сузив глаза, она глядит на меня с подозрением.

– А не имеет ли это отношение к твоему клубу «P. S. Я люблю тебя»?

– И да, и нет, – вздыхаю я. – Может быть, и имеет. Во всяком случае, клуб делу не помогает, как-то все сложности сошлись разом.

Я устало тру лоб.

– Может, тебе выйти из клуба? На время? Если он разрушителен для тебя?

– Не могу, Дениз. Они на меня рассчитывают. Ты же видела Джинику. Что она будет делать?

– Но все было так здорово до того, как ты с ними связалась!

– Может быть, все к лучшему. Может, это повод повнимательнее присмотреться к своей жизни.

– Ну, не знаю, Холли…

– Наверно, я в любом случае продам дом. – Я оглядываюсь вокруг. – Мне кажется, я себя тут изжила. И Джерри выписался отсюда давным-давно. Его нет, я больше его не чувствую, – с печалью киваю я. И тут вдруг печаль сменяется возбуждением, словно мне сделали укол адреналина. Да, я это могу, я справлюсь. Гэбриел строит свои планы, занимается своей жизнью. С чего я должна его ждать?

– Как насчет того, чтобы съехаться со мной? – спрашивает Дениз.

– Вот уж нет, спасибо.

– Вот это по чесноку! – смеется она.

– Ты вернешься к Тому и перескажешь ему все то, что мне говорила. Обсудите ситуацию как взрослые люди. Я думаю, это просто… икота.

– Ну а я думаю, мне времени надо побольше, а не просто затаить дыхание и переждать, пока это пройдет.

Да, правда, совет так себе. Я-то вот задерживать дыхание больше не буду. Хочешь перемен – действуй! Я допиваю вино.

– Ладно, – устало вздыхает Дениз. – Я пошла спать. Можно, я займу ту свободную спальню?

– Можно, если обещаешь не будить меня рыданиями.

Она невесело улыбается.

– Все-таки, на мой взгляд, ты делаешь очень большую ошибку, – мягко говорю я. – Утро вечера мудренее. Поговорим за завтраком, ладно?

– Ну, если мы обмениваемся советами, я знаю, что не мне тебе это говорить, но ты любишь Гэбриела. Этот клуб что-то этакое с тобой сделал, хочешь ты того или нет. Из-за клуба вернулся Джерри. Может, это и хорошо, но я не уверена. Джерри нет. А Гэбриел есть, и он настоящий. Прошу тебя, не позволяй призраку Джерри оттеснить Гэбриела.

Глава двадцать четвертая

– Пол, если ваша жена вернется домой…

– Она не вернется.

– Но если все-таки…

– Нет. Они ушли на весь вечер.

– Пол, – твердо говорю я. – Если по какой-либо причине она все-таки вернется, лгать мы не будем. Я не стану участвовать в обмане, не для этого я сюда пришла. Я не хочу, чтобы она подумала, что я какая-то охотница за чужими мужьями. Я и так уже массажистка у Берта, и это достаточно неприятно.

Он хохочет, снимая напряжение.

– Нет-нет, я не прошу вас лгать! Я знаю, как это все тяжело, и очень ценю, мы все ценим то, что вы для нас делаете, те жертвы, которые вы приносите после всего, что уже вынесли.

Ну, от этого мне уж совсем плохо. Что мои жертвы по сравнению с тем, что ждет его?

– Хорошо, и какие планы у нас на сегодня? Что я должна сделать?

– У нас куча дел, – живо отзывается Пол. Просто сгусток энергии, он напоминает мне Джерри. Но внешне они не похожи. Пол на десять лет старше. Он все еще молод, но ему выпало на десять лет больше, чем моему мужу.

– Я хочу написать только одно письмо, общее для всех, в котором объясню, что к чему. Остальное, если вы не возражаете, будет визуально.

– Письма тоже визуальны, – подобравшись, говорю я.

– Я хочу, чтобы у детей осталось чувственное впечатление от того, какой я, какой у меня тип юмора, звук голоса…

– Если вы толково напишете письмо… – начинаю я.

– Ну, конечно, вам положено защищать письменность, – смеется он, – но мои дети еще не умеют читать. Я хочу сделать что-то чуть более современное, более соответствующее тому, к чему лежит их сердце, а сердце их лежит к телевизору.

Я разочарована и сама этому удивляюсь, но однако же сдаюсь. Не всем же носиться с письмами, как я. И наверно, Пол прав, его маленькие дети, следующее поколение, вероятно, предпочтут своего отца видеть и слышать. Это еще один урок: послание должно быть оформлено в точном соответствии запросу по вкусу тех, кому оно адресовано. Заказное письмо от тех, кто жил когда-то, – тем, кто еще жив.

– Но давайте по порядку, – говорит он, через кухню провожая меня в оранжерею. – Сначала у нас урок музыки.

Оранжерея выходит в сад. Детский игровой домик, качели, покосившиеся футбольные ворота, велосипеды. Всюду разбросаны игрушки, на траве забытая кукла, голова лего-человечка застряла между плитами, устилающими двор. Мангал для барбекю накрыт чехлом, с зимы им не пользовались, садовая мебель нуждается в наждаке и покраске. К ограде прибиты ярко раскрашенные скворечники. В подножии дерева – дверца для феи. Вся мизансцена повествует о том, как устроена их повседневная жизнь. Представляю себе беготню, шум, смех, крики. Но в оранжерее все совершенно иначе. Ни одной игрушки, вообще никакой связи с остальным домом. Это другой мир. Оазис. Пол покрыт светло-серой мраморной плиткой. Светло-серые стены, белый овчинный ковер. В центре с потолка низко и строго нависает над пианино люстра на длинной цепи. И все, больше никакой мебели.

Пол демонстрирует это с гордостью.

– Это первое дитя, появилось то того, как родились наши монстры, – улыбается он. – Я поставил его сюда, потому что тут акустика лучше. Вы играете?

Я качаю головой.

– А я начал, когда мне было пять. Занимался каждое утро с восьми до восьми тридцати, перед школой. Это было проклятие моей жизни, пока я не окончил школу. А потом попал в колледж и там обнаружил, что мне цены нет, потому что могу играть на вечеринках.

Мы смеемся.

– Ну, по крайней мере, всегда был в центре всех развлечений. – Он играет. Раскованно. Классно. Это джаз. – «У меня весь мир на веревочке», – напевает он из Синатры.

Продолжает играть, погрузившись в свой мир. Никакого отчаяния, только радость. И вдруг останавливается, и наступает молчание.

Я подбегаю к нему:

– Пол, что такое?

Не отвечает.

– Пол, вам плохо? – Я смотрю ему в глаза. Головные боли, тошнота, рвота, судороги, в глазах двоится. Я знаю. Мы все это проходили. Но ему это теперь не грозит: опухоли больше нет. У него ремиссия, он победил болезнь. Мы беспокоимся просто так, на всякий случай. Из всех, с кем я теперь провожу время, у Пола больше оснований для оптимизма.

– Она вернулась, – сдавленно говорит он.

– Что?! – Я знаю, о чем он, но не в силах это осмыслить.

– У меня бы приступ. Пять часов длился. Врач сказал, она вернулась.

– Ох, Пол, мне так жаль… – но этого недостаточно, это не выражает. – Черт! – говорю я.

Он невесело улыбается.

– Да, черт… – устало проводит рукой по лицу. Я молчу, даю ему время прийти в себя. – Ну так что? – спрашивает он, глядя мне в глаза. – Что вы думаете? Об уроке музыки?

Что я думаю? Я думаю, что не уверена в том, что должна подталкивать его дальше. Я думаю, что боюсь, если вдруг с ним что-то случится в моем присутствии, боюсь этого и не знаю, как буду объясняться с его женой. Я думаю, что вместо того, чтобы тратить сейчас свое время на меня, он должен быть с женой и детьми, деля с ними настоящее, а не то, что еще не произошло.

– Я думаю… что вы правы. Это сработает лучше на камеру, чем в письме.

Он улыбается. У него словно гора с плеч.

Со значением кладу руку ему на плечо.

– Давайте же покажем вашим ребяткам, что у вас за душой.

Поднимаю телефон и начинаю записывать. Он смотрит прямо в камеру – и видно, что силы к нему вернулись, а глаза сияют.

– Каспер, Ева, это я, ваш папа. И сегодня я хочу показать вам обоим, как играть на пианино.

Я с удовольствием снимаю, то ближе, то дальше, как он показывает им октавы и где какая нота, и закусываю губу, чтобы не смеяться вслух, когда он шутит и специально делает ошибки. Меня в комнате нет. Я не здесь. Здесь только человек, разговаривающий со своими детьми из гроба.

После основ музыкальной грамоты и песенки про «Маленькую звездочку» мы перемещаемся на кухню.

Он открывает холодильник и достает два торта. Шоколадный для Каспера и бисквитный, в розовой глазури, для Евы. Роется в пакете и извлекает оттуда розовую свечку в виде цифры три.

– Для Евы, – говорит он, втыкая ее в середину торта. Смотрит на свечку молча, и я даже вообразить не пытаюсь глубину его мысли. Возможно, он загадывает желание. А потом он ее зажигает.

Я нажимаю на запись и крупно снимаю его лицо, полускрытое тортом, который он держит в руках. Он поет «С днем рождения тебя!», закрывает глаза, задумывает желание и задувает свечку. Когда он открывает глаза, я вижу, что на них слезы. «P. S. Я люблю тебя, детка».

Конец записи.

– Чудесно, – говорю я тихонько, чтобы не нарушать настроение.

Забрав у меня телефон, он просматривает, что получилось, а я тем временем лезу в магазинный пакет, в котором у него заготовки.

– Пол! Сколько тут у вас свечек?

Он не отвечает. Переворачиваю пакет и вытряхиваю все на мраморную стойку.

– Неплохо, – говорит он, закончив с просмотром. – Может быть, побольше крупных планов меня и торта. Ни к чему показывать фон.

Посмотрев в мою сторону, он видит мое лицо и кучку свечек на стойке. Свечек-цифр, розовых и голубых. Я вижу 4, 5, 6 – и дальше до десяти. Здесь же 18, 21, 30. Все дни рождения, которые он пропустит. Он мнется и спрашивает:

– Что, жутковато?

– Нет, – собираюсь я с силами. – Ничуть. Но тогда нам нужно гораздо больше времени, чтобы это все сделать. И надо слегка менять обстановку. Невозможно, чтобы каждый год они видели вас в одной и той же рубашке. Переоденьтесь, ладно? И в какой-нибудь маскарадный костюм. Наверняка у вас полно маскарадных костюмов. Будет веселее.

Он благодарно улыбается.

Несмотря на сражение, которое предстоит Полу, сражение, которое он однажды уже вел, я считаю, что мы проводим время продуктивно. С Джерри я чувствовала себя совершенно беспомощной. Мы, не дыша, прислушивались к каждому велению докторов, буквально соблюдали все назначения, толком ни в чем не разбирались и потому не могли принимать собственные решения, идти иными путями. Да, я чувствовала себя пешкой. Теперь, даже когда я точно так же бессильна во всем, что касается опухоли Пола, я все-таки могу что-то для него сделать. У нас есть цель, и мы движемся в заданном направлении. Может, именно так чувствовал себя Джерри, когда писал письма. Все остальное было ему неведомо или неподвластно, но одно дело он держал под контролем. В то время как я билась за его жизнь, он готовил то, что случится после его смерти. Не знаю, когда это началось, в какой момент он смирился со своим знанием, или эта история началась просто «на всякий случай», как было с Полом.

Кстати, время, проведенное с Полом, – идеальный способ выпутаться из той неразберихи, в которую я угодила. С ним можно спокойно обсудить все, что меня тревожит. Он хочет знать, он готов выслушать. Члены клуба нуждаются во мне, я им нужна, и когда я рассказываю им о Джерри или вспоминаю о его письмах, мне не нужно останавливать себя на полуслове. Не нужно извиняться или замолкать, как бывает среди родных или друзьей, если я вдруг понимаю, что слишком много болтаю, или зацикливаюсь на прошедшем времени, или прячусь в прошлом. Члены клуба рады выслушать все, что я могу рассказать о Джерри, о его письмах, о том, как мы жили, о том, как я по нему скучаю и как я его помню. Слушая меня, они, наверно, заменяют в уме его образ своим собственным, а мой – своими родными, представляя, как это будет потом. Для меня же это безопасное место, где можно о нем поговорить, воскресить его снова.

Я легко и счастливо погружаюсь в этот мир.

Глава двадцать пятая

После двухчасового ожидания в больничном коридоре, которое дает мне некоторое представление о том, как проводят жизнь члены клуба «P. S. Я люблю тебя», я лежу на больничной кровати, наблюдая, как медсестра фломастером намечает линию на моем гипсе. Прошло шесть недель с тех пор, как меня заковали, и теперь, судя по рентгенограмме, медики утверждают, что моя лодыжка благополучно срослась. Сестра втыкает лезвие в начало нарисованной линии и, слегка нажав, делает плавный разрез. Медленно и осторожно она разводит в стороны края гипсовой корки и обнажает мою бледную кожу, красную и воспаленную там, где ее натирал гипс. Куски кожи сдираются вместе с ним, и рана похожа на свежий ожог.

Я морщусь.

– Простите, – огорченная, говорит сестра.

Что и говорить, мои лодыжка и голень выглядят сильно потрепанными и болезненно бледны там, где не болезненно красны, и вся левая нога в целом тоньше, чем правая. Бедная левая пережила травму, она хрупкая и немощная по сравнению с остальным телом. Но ничего. Мы выправимся.

Я чувствую себя луковицей, с которой сняли один слой шкурки. Болит, саднит, но зато меня расковали и шкуру спустили не всю.


– Эй! – зову я, входя в узенькую прихожую, где стены увешаны разнообразными произведениями искусства, а на досках пола, сохранившихся со времени постройки дома, – длинная ковровая дорожка. Я медленно переставляю по этой дорожке свой новый сапожок, в котором вес распределен так, чтобы набиралась сил моя ослабленная лодыжка. Хоть и не вполне та, какой была прежде, я счастлива, что обхожусь без гипса и костылей. Вдыхаю запахи дома, который почти уже считала своим. Гэбриел, который, судя по тому, что он в рабочем комбинезоне и кожаной куртке, только пришел с работы, сидит в кресле, что-то набирая в телефоне, и удивляется мне.

– Холли! – вскакивает он. – Я как раз тебе и пишу. Как прошло? – Он смотрит на мою ногу.

– Придется поносить это еще пару недель, а потом буду как новенькая.

Он подходит обнять меня. В моем кармане вибрирует телефон.

– Это от меня, – говорит он.

– Ава здесь? – отстраняясь, оглядываюсь я.

– Нет, еще нет. Она приедет в пятницу, после школы.

Видно, что он волнуется.

– Ты справишься.

– Я надеюсь.

– Мы можем поговорить?

Он смотрит на меня неуверенно, потом садится.

Сердце у меня колотится вовсю. Я сглатываю комок в горле.

– Послушай. Я не виню тебя за решение принять Аву. Я слишком хорошо знаю, как сильно ты хотел побольше участвовать в ее жизни. Но что до меня, я больше так не могу. Я не могу поддерживать наши отношения.

Голос у меня дрожит, и я замолкаю, чтобы взглянуть, как он это принял. Вижу, что потрясен, что пристально на меня смотрит, просто впился глазами. Мне странно, что он этого не ожидал, я вынуждена отвести взгляд, чтобы продолжить, и смотрю на свои пальцы – сцепила их так, что побелели костяшки.

– Некоторое время назад я договорилась с собой, что больше не буду ждать, когда жизнь начнется. Не хочу откладывать что-то на будущее. Я хочу жить здесь и сейчас. Я думаю, что наша история себя исчерпала, Гэбриел. Она закончена. – Голос мой гаснет, но я уверена в том, что произношу, потому что, прежде чем явиться сюда, проговаривала это про себя снова и снова. Это правильное решение. Мы заблудились. Некоторые борются за то, чтобы идти рядом, но это не про нас. Мы свою задачу уже выполнили.

– Холли, – шепчет он. – Но я не хочу, чтобы мы расстались. Я же тебе говорил!

– Да, но ты поставил нас на паузу, и потом… – едва не дрогнув, прогоняю прочь смутные идеи насчет того, что и как изменить в наших отношениях, отказавшись от решения, которое я уже приняла. – У тебя есть другие обязанности. Я знаю, как это важно, быть хорошим отцом, ты говорил мне об этом с первого дня нашей встречи. И сейчас у тебя наконец появился шанс это реализовать. Но я-то, я не могу сидеть и ждать, пока ты справляешься! А кроме того, в моей жизни есть вещи, которые я хочу сделать, а ты с ними не согласен! И как я могу этим заниматься, если приходится постоянно извиняться за них или притворяться, что их нет?

Он закрывает лицо руками и отворачивается от меня.

Слез я не ожидала. Я кладу руку ему на спину, наклоняюсь, чтобы увидеть его лицо.

Тут он смотрит на меня, с натужной улыбкой, и вытирает глаза.

– Прости, но я… я сражен… Ты уверена? Ты хорошо все продумала? Ты точно этого хочешь?

Я киваю.

– Могу я хотя бы попытаться переубедить тебя? Что, даже не пробовать?

Я трясу головой. Борюсь со слезами, которые жгут мне глаза, и комком в горле, который меня душит.

Ненавижу прощаться, но это не основание для того, чтобы не уйти.

Глава двадцать шестая

Дома я встаю под душ, благо могу наконец вымыться вся, целиком. Шиплю от боли, когда струя попадает на болячки. И принимаюсь за новый ритуал: втираю в кожу масла и кремы, со всем вниманием, тщательно, сгибая и выпрямляя ногу, осваиваясь с непривычной свободой. Мне все еще странно без гипса, и плохо верится, что больная нога способна выдержать полную нагрузку без опоры на сапожок. Но я буду осмотрительна и терпелива, пока не восстановится мышечный тонус, и постараюсь относиться к себе столь же бережно, как вела бы себя с другими. Сердце сжимается от того, что Гэбриел для меня потерян, и от мысли, какую боль я ему причинила. Но я напоминаю себе, что он взамен приобрел – у него есть Ава. И разумеется, думаю о том, что сама приобрела в этом году новых друзей из клуба, а также о том, кого и что они привнесли в мою жизнь.

Я никогда не была уверена, что мы с Гэбриелом – навеки. Когда мы встретились с Джерри, я была совсем юная и наивно – наверное, наивно – считала, что мы родственные души, что он – тот самый, единственный, но когда он умер, я перестала так думать. Я пришла к мысли, что в разные периоды нашей жизни нас тянет к разным людям – по разным причинам, но в основном потому, что наше представление о себе в этот момент совпадает с тем, как мы их видим. Если держаться друг за друга, работать над отношениями, можно вместе вырасти, измениться, хотя и по-разному. Иногда жизнь вас разводит, но я верю, что существует правильный человек, единственный, для всех наших версий себя. С Гэбриелом мы жили в настоящем. А с Джерри были нацелены на вечность. Нам достался только фрагмент вечности. Но и славное настоящее, и фрагмент вечности – все же всегда лучше, чем ничего.

Выйдя из ванной, обнаруживаю пропущенный звонок от Джой. Берту стало хуже, он без сознания. Волнуясь, она добавляет: «Готовы ли его письма?»


Я выбираю эдвардианский шрифт, чтобы придать сочинениям Берта некоторую величественность, но сомневаюсь, не помпезно ли это, не лучше ли проще. Набранный другими шрифтами, текст выглядит бездушно, а с некоторыми – как письма какого-то маньяка, требующего выкуп. Причем стоит об этом подумать, как аналогия просто лезет в глаза. Я пробую тот и этот, но потом возвращаюсь к эдвардианскому, потому что, решаю я, именно так Берт и написал бы, только вот не сумел.

Печатаю шесть записочек Берта на золотых ярлыках-наклейках. Каждый ярлык прикрепляю к темно-синим открыткам с рельефной поверхностью. Кайму украшаю крошечными наклейками. Звездочки наполнены для меня смыслом, это намек на девиз Джерри «Целься в Луну, – даже если промахнешься, окажешься среди звезд», – хотя Рита, конечно, никогда этого не узнает. Я для себя это делаю, как бы ставлю его, Джерри, печать, хотя, ставь не ставь, на всей этой истории лежит оттиск его личности, ибо кто, как не он, посадил это зерно в землю. Надеюсь, Рите нравятся звездочки. Надеюсь, она не подумает, что это выглядит как школьная самодеятельность. Я выбираю все элегантное, дорогое. Вкладываю открытки в золотые конверты, потом печатаю цифры, опять экспериментируя со шрифтами. Прислоняю страницу с цифрами к экрану компьютера, рассматриваю их изучающе, надеясь, что какой-нибудь сам о себе заявит. Бог знает что делается в моем усталом от недосыпа мозгу.

И, сидя там, за столом, перепечатывая слова человека, лежащего на смертном одре, я, конечно же, думаю о том, что, скорее всего, оформляю письма Берта на том самом месте, где Джерри писал свои. Я сижу там всю ночь, пока не встает солнце, обещая миру надежду. К утру все письма готовы, и я надеюсь, что Берт пережил эту ночь.

Я горда собой, что справилась. И я ничуть не разрушена, как боялись многие. Оглядываться на прошлое, идти назад – вовсе не значит быть слабой. Никакого отношения к тому, чтобы расковыривать раны. Да, этот путь требует усилий, и мужества тоже. Но вполне по силам человеку, который достаточно владеет собой, чтобы проницательно и без осуждения взглянуть на себя прежнего. Я твердо уверена в том, что встреча с той, кем я была когда-то, вдохновит и обнадежит меня, и всякий, кого тронет моя история, воспрянет духом.

– Да ты не ложилась сегодня! – ахает за моей спиной Дениз. Она стоит в дверях кухни, всклокоченная, с заспанными глазами.

– Ты все еще здесь? – в совершеннейшем ступоре интересуюсь я.

– А то, – отвечает она. – Это чьи письма?

– Берта. Ему вчера стало хуже. Пришлось срочно доделывать.

– Ох, – тихонько вздыхает она и садится рядом. – Помощь нужна?

– Вообще-то да, – признаюсь я, жмуря горящие глаза и закидывая назад голову, в которой гудит и бухает. Дениз оглядывает меня и, видно, хочет что-то сказать, но не говорит, за что я ей благодарна, а потом включается в дело. Находит, какая открытка какому конверту принадлежит, и вкладывает те, что остались. Читает первую, которая попалась ей в руки.

– Он что, пишет стихи?

– Лимерики. Это такой тур – приключение, с загадками. В первом письме он дает наводку на место, жена туда едет, находит следующую открытку, и так далее.

– Здорово, – улыбается она. – Ты что, должна развезти их сегодня?

– Это мой долг. Берт сам не сможет.

– Я тебе помогу.

– Тебе же на работу!

– Я могу взять выходной. У нас и без меня достаточно продавщиц, и потом, мне не помешает развеяться.

– Спасибо, дорогая. – Я кладу голову ей на плечо.

– Как там наш старичок? – спрашивает Дениз, видя, что мне пришло сообщение.

Вся семья в сборе. Внуки поют гимны. Все уже попрощались.

Я вслух читаю сообщение Джой: «Осталось недолго».


Поворачивая ключ в замке, я слышу, как хлопает дверца машины и приближается к нам тяжелая поступь.

– Ой-ой, – пугается Дениз.

– Я так и знала! – объявляет Шэрон.

– А с кем дети? – спрашивает Дениз.

– С мамой. У меня сегодня УЗИ.

– Но сначала ты поработала детективом, – опять Дениз.

– Я позвонила тебе домой. Том сказал, ты ночуешь у Холли. Это правда?

– Просто Дениз надо подумать, – объясняю я.

– А почему не у меня?

– Потому что ты строга в суждениях и очень критична. И у тебя нет свободной спальни.

У Шэрон отвисает челюсть.

– Но в основном все-таки из-за спальни.

– Я могла положить Алекса с Джерардом, я всегда так делаю, когда у меня гости.

– Да, но тогда мне пришлось бы пользоваться общей ванной, а я этого терпеть не могу.

– И у Холли только одна ванная между двумя спальнями.

– Да, но у нее есть еще внизу душ.

Я перевожу взгляд с одной на другую, чтобы убедиться, что это они всерьез. Похоже, что да.

– Если вам угодно продолжить эту беседу, можете пройти в дом, но мне правда пора ехать.

– Ты же не работаешь по понедельникам, – с подозрением щурится Шэрон. – Куда это вы обе намылились?

– Доставить кое-какие письма, – нараспев выговаривает Дениз.

Шэрон распахивает глаза.

– «P. S. Я люблю тебя»?

– Да! – И Дениз важно усаживается в мою машину.

– Зачем ты все время ее дразнишь? – интересуюсь я, захлопывая дверцу со стороны водителя.

– Потому что она ужасно легко заводится.

И я завожу мотор, опускаю стекло, вижу Шэрон, которая, забыв закрыть рот, смотрит на нас, думаю, что развеяться и ей бы не помешало, и говорю:

– Хочешь с нами?

Она кивает и радостно запрыгивает на заднее сиденье.

– Прямо как в прежние времена, – вижу я в зеркале нас троих.

– А можно посмотреть письма? – спрашивает Шэрон.

Дениз передает ей пачку.

– Так ты тоже в этом?

– Я сидела с ребенком, пока Холли учила ее мамочку читать и писать, – сообщает Дениз.

– Ты учишь читать и писать? – изумлена Шэрон.

– Пытаюсь, – отвечаю я, разворачиваясь, и жду в ответ чего-нибудь ядовитого, вроде «что только не приходит в голову умирающим!», чего-нибудь умаляющего мое дело, но ничего подобного не происходит.

– Здорово выполнено, – хвалит Шэрон оформление и, достав открытку, читает вслух первый лимерик:

Один классный из Дублина парень

Очень с танцами был фамильярен

В «Хризантему» пришел

И красотку нашел,

И с тех пор от любви он в угаре.

– Как мило, – замечает она. – И куда это ведет?

– «Хризантема» – это был такой танцзал. Они там встретились в шестидесятых, и ансамбль, который играл в тот день, назывался «Проблески зари»… Но туда еще рано, там закрыто, так что сначала поедем во второе место.

И Шэрон, забравшись во второй конверт, читает:

Некий Берт о взаимности грезил

Подле девы, влюбленной в поэзию.

На скамье Каванаха,

Чтоб любовь не зачахла,

Поцелуй ему жизнь накудесила.

– Первый поцелуй, что ли? – угадывает она.

– В точку.

Первый раз Берт и Рита поцеловались в 1968 году на скамейке в память Патрика Каванаха. Это та самая кованая скамья, что стоит на северной набережной Гранд-канала, где наш классик, как живой, сидит, нога на ногу, с одного края скамьи и словно приглашает прохожего присесть рядом.

И вот мы стоим у этой скамьи, я представляю себе, как Берт и Рита сидят здесь этакую тьму лет назад, впервые целуются, и это меня трогает… С мокрыми глазами поворачиваюсь к девчонкам и вижу, что у Шэрон выражение лица – ну совершенно иное.

– Так, значит, тут ты оставляешь второй конверт?

– Да.

– А вот и нет! Первый лимерик ведет к танцзалу, там ты оставляешь второй конверт, он ведет сюда, и тут ты оставляешь третий!

Мы с Дениз переглядываемся ошеломленно. Как это мы сами до этого не додумались? Чай, не ракетостроение…

– Ага, вот теперь вы рады, что взяли меня с собой, – с довольной ухмылкой усаживается Шэрон рядом с Робертом Каванахом. – И где, скажи мне на милость, ты собираешься его тут оставить? – все так же важно продолжает она. – Тут, Пэдди? – И обращается к Патрику Каванаху: – Нет, Пэдди, похоже, наша подруга не до конца все продумала!

Дениз издает злорадный смешок. Я гневно на них обеих смотрю, и они мигом притихают.

Оглядываю скамью. Прикидываю, не обернуть ли третий конверт в полиэтилен, не приклеить ли его скотчем под сиденьем? Нет, понятно ведь, что это решение непрактичное. Неизвестно, сколько Берту осталось – может, часы, а может, и дни. Но, может, и недели, чего только не бывает. Если люди покидают землю раньше, чем можно предположить, то уж, конечно, они могут жить дольше, чем ожидалось. К тому ж я не знаю, когда Рита сочтет нужным начать путешествие, в которое Берт отправит ее своим первым письмом. Не исключено, что это растянется не только на несколько дней, но и на недели… или месяцы. А подозрительный пакет под сиденьем мемориальной скамейки в самом центре города, где полно туристов, долго продержаться не сможет.

– Сразу видно, она размышляет, – произносит Дениз.

– Потому что она не болтает, – заканчивает Шэрон.

Они хихикают, поэтессы несчастные.

– У нее такой взгляд, – начинает Шэрон.

– Видно, дело не в лад, – заканчивает Дениз, и они прыскают, как маленькие.

Я не обращаю внимания. Мне некогда. Мне еще четыре письма надо доставить, Берт умирает, начиная свое перерождение, а мы стоим тут, в месте, где когда-то складывалось его будущее. Машинально читаю табличку с надписью у подножия скамейки и вдруг понимаю, что тут какой-то прокол. Что-то до ужаса не так, и я холодею.

– Погодите! Берт сказал, они целовались на этой скамье в 1968 году!

Но девицы мои делают селфи с Патриком Каванахом, кладут голову ему на плечо, делают пальцами «знак мира», вытягивают губы в поцелуйчиках.

– А эту поставили здесь в 1991-м!

Они выключают свои телефоны и подходят ко мне посмотреть, во что я тыкаю пальцем. Мы молча смотрим на надпись.

Я хмурюсь. В кармане вибрирует телефон. Пришло сообщение.

– Может, спросишь у Берта, то ли это место? – предлагает Шэрон.

– Слишком поздно, – говорю я.

Сообщение от Джой:

– Наш дорогой Берт почил.

Глава двадцать седьмая

Сижу на скамье, уткнувшись лбом в ладони.

– Я идиотка.

– Ничего ты не идиотка, – отзывается Дениз.

– Я все делаю не так, – кляну я себя. – Люди умирают. Я обещала – и что получилось? Какая-то безумная самодеятельность… И еще я порвала с Гэбриелом.

– Что? – вскипает Дениз.

– Почему? – подхватывает Шэрон.

– Он решил, что съедется с Авой, а не с Холли, – объясняет Дениз.

– Что? – теперь вскипает Шэрон.

– Ну, это все и так… разваливалось. Так что я просто перерезала проводок.

– Ну, на самом деле, – говорит Дениз, обращаясь к Шэрон, – Холли была в подвешенном состоянии. Она не желала отчитываться перед человеком, который был против ее сотрудничества с клубом «P. S. Я люблю тебя». Не хотел, правда, из опасения, что она спятит. И вообще, надо думать, Гэбриел боялся, что ее потеряет, – и таки потерял, потому что не поддержал ее. А она не хочет смотреть правде в глаза и признать его правоту и поэтому просто отсекла его, как всегда делает с теми людьми, которые не согласны с ее образом жизни. Именно поэтому, верно, она и тебе не звонит неделями. В точности как было, когда Джерри умер, помнишь?

Шэрон кивает, неуверенно на меня смотрит, а потом отвечает Дениз:

– Та самая штука – «запереть дверь и никого не впускать»?

– Точно, но на этот раз она заперлась с призраком и прогнала реального человека, который ее любит. Да, он мог совершенно неправильно на все это отреагировать, но он ведь не знает ее так, как мы. И потом, он всего лишь человек, и никто из нас не идеал, так что кто бросит в него камень?

– Дениз, – предостерегающе понижает голос Шэрон.

Я гляжу на нее, оглушенная. Нет, обалдевшая.

– Извини, – глядя в сторону, говорит Дениз, но безо всякого сожаления. – Кто-то должен был тебе это сказать.

Мы сидим и молчим.

– Эх, что за дурацкая жизнь, – говорит Шэрон. – Хотелось бы мне, чтобы мы были сейчас на Лансароте, на надувном матрасе, дрейфовали себе тихонько в сторону Африки… хорошее было время…

Похоже, она пытается поднять нам настроение, но я не в силах смеяться, во мне занозой сидит то, что сказала Дениз. Ее слова звучат у меня в ушах, сердце колотится, и чувствую я что-то вроде паники: а что, если она права? Что, если я непоправимо ошиблась?

Шэрон меряет взглядом меня, потом Дениз.

– Может, вы обе извинитесь, и мы пойдем дальше?

– За что именно я должна извиниться? – интересуюсь я.

Тут Дениз, вроде бы готовая еще раз перечислить мне все мои промахи, останавливает себя.

– Я ведь уже сказала «извини», но я могу сказать это снова. Правда, Холли, прости, я вся… я вся в раздрае. Я не знаю, может, я сама сделала ошибку, когда ушла от Тома, и это напрягает – наблюдать, когда ты повторяешь ее за мной.

– А ты всерьез это все говорила?

– Да, – твердо отвечает она. – Каждое слово.

– Ох, ради бога, – перебивает нас Шэрон, – что это за извинение! Послушайте, вы, я не вижу вас неделями, и тут выясняется, что вы обе порушили себе личную жизнь?!

– Аккуратней, это заразно, – криво улыбаюсь я.

– Ну, Джон был бы не прочь, – бормочет она про себя. – Ладно, давайте все по порядку. – Шэрон поднимается со скамейки, делает несколько шагов. – Тут должна быть где-то другая скамья. Берт не мог это выдумать. – Снова садится, включает телефон, заходит в «Гугл», ищет. – Ага, нет, ты не идиотка. Еще есть скамья, которую друзья Патрика Каванаха установили через несколько недель после его смерти. Официально открыта в день Святого Патрика в 1968 году. Надо думать, это она.

Я пытаюсь сосредоточиться, но у меня не выходит. Грызет стыд, что не сумела помочь Берту обдумать все основательно, но как тут поможешь, когда сама безмозглая… Как вообще могло прийти в голову оставить письмо на скамейке?

Мы идем под деревьями по набережной вдоль канала, в котором нарядно плавают лебеди, я опираюсь на один костыль – моя лодыжка все еще слаба, и, дойдя до южного берега у Лок-гейтс, поблизости от Баггот-бридж, прямо напротив отеля «Меспил», обнаруживаем простую скамью из дерева и камня. Головокружение от той, первой, проходит, эта выглядит куда более подходящей, незатейливая старая скамья, на которой Берт и Рита впервые поцеловались, когда 17 марта 1968 года пришли сюда почтить память любимого поэта Риты… Другие времена. Вот и Берта уже нет, но скамья стоит, сохраняя на себе отпечаток тех, кто присаживался на нее, кто проходил мимо, стоит себе и наблюдает безмолвно, как сменяются времена года, как тихо текут воды канала… Впрочем, проблема наша по-прежнему не решена. Где оставить конверт?

Гостиница «Меспил» находится прямо напротив.

– Есть идея.

Я решительно ковыляю через дорогу, вхожу в отель, с самым деловым видом направляюсь к стойке и заявляю, что мне необходим управляющий.

– Одну минуту. – Служащая исчезает за незаметной дверцей в обитой панелью стене.

– Здравствуйте, – протягивая мне руку, выходит оттуда женщина. – Я управляющая, чем могу помочь? – Рука у нее теплая, надеюсь, что и сердце такое же.

Она ведет меня в холл, усаживает в кресло.

– Спасибо, что уделили мне время. Меня зовут Холли Кеннеди, я сотрудник организации, которая называется «P. S. Я люблю тебя» и помогает смертельно больным людям написать прощальные письма родным. Я представляю сейчас своего клиента, Берта Эндрюса, который, увы, буквально несколько минут назад нас покинул. Мне нужна ваша помощь.

Тут мы и оставляем нашу третью загадку. Когда Рита явится сюда, а мне остается всего лишь легонько намекнуть ей про отель, она получит очередное свое письмо, ее удобно усадят, чтобы она прочла его в тишине, и угостят чаем.


Вторая наша остановка прошла менее напряженно, чем первая. Мы приехали в тот танцзал, где Берт впервые увидел Риту. В шестидесятых, в эпоху шоу-бэндов, «Хризантема» была танцевальной меккой Ирландии. Девушки стояли по одну стену, юноши – по другую. Если парень спрашивал, не хочешь ли ты минералки, значит, он заинтересован. Если девушка согласилась потанцевать, значит, она заинтересована. Времена былой невинности, когда в стране господствовала католическая церковь. Тысячи людей встретили партнеров на всю жизнь в ирландских танцзалах.

Добрый охранник впускает нас в здание, пустое и тихое, поскольку идет подготовка к школьным экзаменам. Он разрешает нам побродить, оглядеться. Нет больше натертого пола и зеркальных стен. Вместо этого – ряды столов и стульев, но все равно увидеть это – словно оказаться в другом времени. Я прямо вижу, как это было, жаркий, распаренный воздух, и полный зал народу выплясывает джайв. И тут, в унисон моим мыслям, Дениз произносит: «Если бы эти стены могли говорить…»

Я объясняю охраннику, с какой миссией мы явились, и делаю это с той смесью уверенности, простоты и настоятельности, с какой ведут себя спасители человечества. В ответ он соглашается оставить конверт у себя и, надписав Ритиным именем, убирает его в надежное место, так что в свой час письмо Берта поведет ее из танцзала, где они встретились, к скамейке, где они впервые поцеловались. И благодаря приписке, которую я мелкими буквами сделала под лимериком Берта, через дорогу от скамьи, на которой наметилось их будущее, Рита найдет третье письмо, и оно отправит ее туда, где Берт сделал ей предложение. И мы сейчас как раз туда и направимся.

Тот же Берт, от любви пропадая,

Бессловесностью остро страдая,

На колено упав,

Ей признался стремглав

И очнулся в обители рая.

– Какая все-таки чудесная история, – признает Шэрон. – Знаете, когда будете делать это в следующий раз, возьмите меня снова, пожалуйста!

– Сколько у тебя еще времени? Ты же вроде сказала, сегодня УЗИ?

– Про УЗИ я выдумала, – понурясь, раскалывается она. – Я сказала так маме, чтобы передохнуть. Правда, я ужасно устала. – Глаза у нее подозрительно блестят, и я ее обнимаю. – Сегодня отличный день, правда, Холли, раньше я так не думала, но теперь я целиком за тебя. Ничего нет неправильного в том, что ты делаешь, и, если ты мне позволишь, я пойду и скажу это Гэбриелу.

При имени Гэбриела улыбка моя вянет, и я с новой остротой вспоминаю, что я его потеряла. Отказалась я от него.

– Проехали. Слишком поздно, – говорю я, включая мотор.

Мы едем к маяку Хоут на северной стороне Дублинского залива. Он построен в 1817 году вместе с круглой сторожевой башней-мартелло, и именно там, за рыбой с картошкой фри, Берт сделал предложение Рите.

Смотритель маяка выходит из георгианского домика, пристроенного к башне, выслушивает мою историю и любезно соглашается сохранить для Риты письмо. И точно так же, как в случае с управляющей отелем и охранником танцзала, оказывается, что и самые занятые люди находят время выслушать простую человеческую историю. Они не перебивают, не отгораживаются. Я пришла к ним не с жалобой, я не пытаюсь что-то из них выжать. Я только прошу выслушать меня и сыграть маленькую роль в исполнении последней воли умирающего. Участие этих незнакомцев вселяет надежду, заставляет поверить в человечество: пусть иногда кажется, что люди черствеют, что они лишены сострадания… нет, настоящее они точно распознают. У смотрителя маяка остается конверт со следующим лимериком:

Жил да был один олух заблудший,

Не подумавши, плюнувший в душу.

И, раскаянья полон,

Здесь прощенье обрел он

И впоследствии клятв не нарушил.

– Интересно, что ж это он натворил, – говорит Шэрон, когда мы, тоже жуя картошку фри с рыбой, идем по пирсу, возвращаясь к парковке.

– Тоже мне загадка, – с тяжелым сарказмом отвечает Дениз.

– Уж тебе ли жаловаться, у тебя идеальный муж, который тебя обожает и который рядом с тобой во все трудные времена! – не остается в долгу Шэрон.

Я бы с ней согласилась, но у меня нет сил после всего, что выдала мне сегодня Дениз.

– А то я не знаю, – тихо отвечает та. – Потому-то он и заслуживает кого-то получше.

Мы все помалкиваем, в задумчивости, пока едем к следующей точке. Шэрон думает о том, как новый ребенок явится в жизнь, и без того переполненную до краев. Дениз – о крушении своего брака и о будущем, которое пошло не по плану. А я – ну, я обо всем сразу.

Мы паркуемся и выходим, глядя на здание, к которому привел нас Берт.

– Значит, здесь она его и простила, – говорю я.

И тут, позабыв про задумчивость, мы в голос хохочем. Потому что в доме лавка, где продаются изделия из конопли, и тату-салон.

– Наверняка накурились и сделали татушки с декларацией вечной и взаимной любви! – предполагает Дениз.

– Так, – говорю я. – Что же мне делать?

– Следовать протоколу, – говорит Шэрон и делает рукой жест, пропуская меня вперед.

Смеюсь, глубоко вздыхаю, вхожу.

И тут персонал – благожелательней некуда. Они тронуты моим рассказом, охотно берутся выполнить все, что от них требуется, и даже предлагают бонусом наколоть Рите, когда она явится, татуировку бесплатно.

День был длинный, мы притомились и хотим поскорее его закончить. Последний пункт назначения – дом в Гласневине.

Шэрон читает лимерик:

Дама Горечь в раздоре с сестрой,

Потеряла душевный покой.

Но ведь это сестра!

И давно бы пора

Им обняться под крышей родной.

– Что за дама Горечь? – интересуется Шэрон. – Или это общее имя нам всем примерно этак через полгода?

– Это Рита, – говорю я, а сама холодею от страха, который вселила в меня Дениз. – Дом принадлежит ее сестре-близняшке, они там обе родились и выросли. А потом рассорились, когда их мать умерла, не смогли имущество поделить. Сестра все себе забрала, они перестали разговаривать, и семьи их тоже.

– Люди гибнут за металл, – резюмирует Дениз.

– Что-то мне кажется, туда тебе лучше одной, – советует Шэрон, и я с ней не спорю.

Ковыляю по тропке, проложенной по пестро цветущему, чистенькому и ухоженному садику. Звоню в дверь. На звонок отзываются не сразу, и хотя я виделась с Ритой всего несколько раз, они с сестрой очень похожи. Ну, может, у этой взгляд чуточку жестче. Недоверчиво смотрит через дверное стекло, и до меня вдруг доходит, что открывать мне она не намерена.

– Меня послал Берт.

Щелкает замок.

– Что им нужно на этот раз? Моей крови? – ворчит она, приоткрывает дверь и, шаркая, идет в глубь дома. Иду за ней, и мы оказываемся в комнате, где стоит телевизор.

На кофейном столике телепрограмма с обведенными шариковой ручкой передачами. Опираясь на трость, морщась от боли, она тяжело усаживается в старое, потрепанное кресло.

– Вам помочь? – делаю я шаг.

– Нет, – бурчит она, переводит дыхание и поплотней запахивается в кофту. – Тазобедренный сустав заменили, – сообщает она и смотрит на мою ногу. – А с вами что?

– Такси сбило, когда я ехала на велосипеде.

– Да уж, они думают, дороги их собственность. Вы что, юрист?

– Вот уж нет!

– Так кто же? И что им от меня нужно?

Достаю из сумки конверт, подаю ей:

– Берт просил меня передать вам вот это. Но открывать конверт вам не нужно. Письмо для Риты. Он хотел, чтобы я его тут оставила, а она потом – забрала.

Она смотрит на конверт так, будто это бомба.

– Передайте ему, пусть у себя это держит. Я столько лет ее не видела. Берт это знает. Не знаю, что это он затеял. Какие-то странные игры. Нездоровые люди, моя сестра с ее муженьком.

– Сегодня днем Берт скончался.

Гнев сползает с ее лица, рот приоткрывается, безмолвно охнув.

– Я недавно слышала, он был в больнице. Что случилось?

– Эмфизема.

Она сердито трясет головой.

– Он курил, да как! По две пачки в день! Я ему говорила: Берт, эта пакость убьет тебя, но разве он послушается! – И, стихнув, крестится: – Упокой Господь его душу.

– Я несколько раз беседовала с ним перед самым концом. Он хотел оставить письма для Риты в тех местах, которые многое для нее значат.

– А, так он задумал исправить причиненное зло? Очень это мило, когда ты уже мертвый. Не нужно делать ничего самому. Да и она сюда не поедет, – распаляется она снова. – Семь лет с ней не общались! Только через юристов! Нет, еще и письмо она мне прислала, бессовестная. У меня все ее письма есть, можете почитать, если хотите, тут-то вам ясно станет, какое она чудовище.

– Я здесь не для того, чтобы принимать чью-то сторону, – мягко говорю я. – Я не знаю, что между вами произошло, и никого не сужу. Он попросил меня доставить вам это письмо, и я обещала ему, что доставлю.

– А давайте я расскажу вам, что произошло. И, в отличие от некоторых, чистую правду. Я ухаживала за матерью, когда она заболела, возила по врачам, мыла-купала, переехала к ней, чтобы быть рядом, а они говорят, я делала это все для того, чтобы мне дом достался! – Она повышает голос так, словно это я ее обвиняю. – Это ж кем надо быть, чтобы так думать? Человеком, который сам хочет этот дом, вот кем. Деньги, вот что было для них важней всего. Я въехала сюда, потому что сиделка, которую нашла Рита, у мамочки воровала. Туалетную бумагу воровала! Это слыханное ли дело?! И я сэкономила нам все деньги, когда взяла это на себя, – и я же вор?! – При каждом своем аргументе она тычет в меня пальцем. – Это они изобразили меня так, будто я воровка. По всей округе разнесли гнусные слухи, о которых такие же, как они, трепали повсюду языком. Представляете? Я никогда не заставляла мамочку в завещании оставить мне дом. Никогда. Это было ее решение. А они говорят, что я водила ее рукой и заставляла писать силой. Рита и Берт прекрасно устроены, они ни в чем не нуждаются. Мамочка это знала. Она знала, что мне – нужней. И оставила дом мне. Я ж не могу это изменить! – Она выпрямляет спину, набираясь сил для следующего залпа. – И что же было, когда они об этом узнали? О Господи, прямо третья мировая война разразилась. Я вдруг сделалась монстром. Они хотели, чтобы я продала дом. Считали, что половина денег по праву принадлежит им. Стали засыпать письмами от адвоката, запугивать. И чего ради? Ради того, чтобы лишний раз съездить в отпуск? Купить новую машину? Заплатить за обучение в колледже своего сынка-наркомана, который завалил все экзамены? Да нечего притворяться, все знали, что это за ребенок, но Рита – не-е-ет, она делает вид, что у нее все отлично, лучше, чем у всех прочих! Она всегда такая была. – Женщина смотрит куда-то вдаль, сцепив зубы от гнева. – Мамочка оставила дом мне, и, уверяю вас, я пальцем не пошевелила, чтобы ее к этому подтолкнуть.

– Я в этом не сомневаюсь, – говорю я, ломая голову, как бы мне поскорей отсюда убраться.

– И все они от меня отвернулись. Даже их дети, мои племянники и племянницы, считают меня исчадием ада. И с моими не разговаривают! Двоюродные, которые так любили друг друга, – она гневно трясет головой. – Они разрушили семью, вот что они сделали, Берт и Рита. Никогда, никогда не прощу. Это мамочка хотела, чтобы я здесь жила. Ее разум был чист, как стеклышко, когда она так решила. Нельзя винить мертвых. Желание умирающего свято.

Я ловлю момент. Кладу конверт на раскрытую телепрограмму, где, я знаю, она его непременно увидит.

– А вот это – желание Берта.


Со стоном и чувством огромного облегчения, что вышла оттуда, сажусь в машину, а в уши колоколом бьются слова: нельзя винить мертвых.

– Что ты так долго? – ворчит Дениз.

– Это кошмар какой-то. Старая вражда. Выпила из меня всю кровь.

– И как думаешь, письмо Берта сработает?

– Понятия не имею. – Я тру глаза. – Можно только надеяться.

Уже шесть вечера, день прошел плодотворно, но оставил без сил. Мы шли по чужим стопам, а теперь возвращаемся на свой собственный путь, вглядываемся в свою жизнь.

– Не думаю, что она пустит меня в свой туалет, – говорит Шэрон.

– А ты рискни! – смеюсь я.

– Нет уж, лучше я потерплю. – Она ерзает на заднем сиденье. – Остался еще один конверт, самый первый.

– Да, – киваю я, вся в сомнениях, как я с ним справлюсь.

– Ты что, отдашь его прямо Рите?

– Ну, некоторым образом, – пытаюсь я избежать этой темы.

– То есть не прямо, – не отстает Шэрон. – Так где будет первое письмо, а, Холли?

Я нервно покашливаю.

– Ну, Берт хотел, чтобы первое письмо было у него в руках, чтобы Рита так его увидела.

– В гробу? – таращит глаза Шэрон.

Дениз прямо-таки заходится, складывается пополам от смеха.

– И как ты его подложишь?

– Понятия не имею. Мы с Бертом об этом не говорили… Наверное, поеду в похоронную контору, чтобы, когда его доставят домой, письмо уже у него было.

– Да они близко тебя к нему не подпустят! Ты же не член семьи! – говорит Шэрон, в то время как Дениз, уже вся красная, продолжает покатываться.

– Я скажу им, что действую согласно его указаниям.

– Она им скажет! Да если у тебя нет письменного распоряжения от Берта или от членов его семьи, ни при каких условиях похоронные служащие не позволят незнакомому человеку положить какое-то письмо в руки покойника! Нет, Холли, правда, тебе стоит усвоить хотя бы самые элементарные правила.

– Хорошо, – киваю я, грызя ноготь. – Но у него в доме будет прощание, поминальный обряд, бдение у гроба усопшего. Я попрошу разрешения побыть с ним наедине и вложу письмо ему в руки.

– Тебе повезло сегодня с охранником, с управляющей и в конопляной лавке. Но сомневаюсь, чтобы в погребальной конторе неизвестно кому позволили хотя бы подойти к гробу.

– Довольно, Шэрон, я это уже поняла!

Они обе вроде угомонились, вроде бы приняли этот мой план, но вдруг ни с того ни с сего Шэрон всхрюкивает, и они обе снова судорожно хохочут.

Я только качаю головой, ни в малейшей степени не находя поводов для смеха.

Может, я бы и посмеялась, будь я на их месте. Но для меня это слишком серьезно.

Семь лет назад Джерри устроил мне приключения. Семь лет спустя он устраивает мне новые.

У жизни есть корни, и смерть – смерть тоже растит свои.

Глава двадцать восьмая

– Ох, простите! – обалдев, выскакиваю я из кладовки обратно в торговый зал. – Киара, – шиплю я, найдя ее за протиркой зеркала в примерочной. – У нас в кладовке человек на коленях!

– Ну и что? Ты там тоже всегда на коленях.

– Но я же не молюсь!

– Это Фазиль, наш новый волонтер. Он приступил сегодня. На нем охрана. Но он должен молиться пять раз в день, так что не входи туда на рассвете, в полдень, после полудня, на закате и ночью.

– Рассвет, закат и ночь – не проблема, но сейчас ни полдень, ни после полудня! – Я смотрю на часы.

– Он сказал, что сегодня проспал, – пожимает она плечами. – Каждый раз – это всего несколько минут. У его жены рак, он хочет помочь. – Она смотрит на велосипед, который я втащила в магазин, чтобы спрятать его в кладовке. – Ты что, прикатила на велике?

– Нет, я его для красоты с собой прихватила.

– Тебе врач запретил!

– Мне разрешили тренировать ногу. И потом, я по нему соскучилась! – Я жалобно подскуливаю. – А знаешь, это хорошо, что у нас новый помощник, потому что сегодня мне нужно на пару часов уйти. – И заранее вся ежусь в ожидании вопля.

– Опять?!

– Я знаю. Извини, что так часто отпрашиваюсь в эти недели.

– Как же, недели! Месяцы! – поправляет она. – И это нормально, ведь ты моя сестра, и я обязана выносить этот твой раздрай… кризис среднего возраста… но, Холли, серьезно, что на этот раз?

– Умер Берт, член клуба «P. S. Я люблю тебя», и мне нужно быть на прощании с ним. Я должна доставить вдове его последнее письмо. Или, технически говоря, первое.

Она распахивает глаза.

– Почему ты мне не рассказывала?

– Рассказываю сейчас.

– Я могла бы и заподозрить что-то, ты в последние дни подозрительно тихая.

– На самом деле это потому, что мы с Гэбриелом расстались. – И снова зажмуриваю глаза и готовлю себя к буре.

Она шлепается в кресло у примерочной, глаза ее наливаются слезами.

– Я знала, что так и будет! Это моя вина. Это из-за клуба, да? Он так и не смирился? Это из-за подкаста. Я не должна была к тебе приставать. Все шло просто прекрасно в твоей жизни, пока я не открыла эту банку с червями…

– Киара, – улыбаясь, приседаю рядом на корточки. Это типично для моей сестрицы: я же еще и утешаю ее после моих катастроф. – Мы расстались не из-за подкаста, подкаст тут вообще ни при чем. У нас были совсем, совсем другие проблемы, которые из-за подкаста просто стали видней. А что касается клуба, ты сыграла свою роль в том, что случилось что-то чудесное. Я помогаю людям так, как мне самой помогли когда-то. Вот пойдем со мной сегодня, и ты увидишь. И по чести сказать, мне помощник бы пригодился, потому что то, что я должна сделать, будет совсем непросто.

– Мэтью! – кричит Киара, и тот возникает в дверях. – Нам с Холли нужно уйти на пару часов, подержишь тут оборону? – И, подойдя, страстно его целует.

– А я думал, ты кого-то для этого наняла, – говорит он, утирая рот.

– Да, но он молится.

Озадаченный, Мэтью смотрит, как мы уходим. Через плечо я бросаю на него виноватый взгляд.


Когда мы являемся, Джой, Пол и Джиника уже меня ждут. Я знакомлю их с Киарой, она приветствует их так, словно они королевской крови, и все вместе они смотрят на меня нервозно и с предвкушением.

– Рита еще не находила письма, – шепчет Джой.

– Я знаю. У меня не было случая его доставить.

– О боже, – суетится Джой.

– Здравствуйте, – выйдя их кухни в холл, кому-то еще говорит Рита. – Спасибо, что вы пришли. – Она в черном платье и черном пиджаке с приколотым к лацкану символом Ирландии, крестом святой Бригитты. Берет меня за руку. – Простите, я не помню вашего имени. Столько людей перевидала сегодня…

– Я Холли, а это моя сестра Киара. Я очень сочувствую вам, Рита.

– Спасибо вам обеим. Познакомьтесь, это друзья Берта по книжному клубу, – представляет она мне Джой, Джинику и Пола. – А это Холли – массажистка Берта.

Джиника делает большие глаза и улыбается, что для нее редкость. Ей даже приходится отвернуться, уткнуться лицом в макушку Джуэл.

– Ах, как интересно, – оживляется Пол. – И где же вы практикуете?

Я смотрю на него со значением, на что он милейшим образом улыбается. Они чуть не лопаются от удовольствия. Упиваются своим секретом.

– Меня прислала больница.

– Больница? Какая именно? – интересуется Пол, шагая бок о бок с Ритой, которая провожает меня в гостиную. Киара идет следом.

– В которой лежал Берт, – отвечаю я, грозно глядя на него через плечо Риты. Пол фыркает.

– По правде сказать, Рита, я надеялась, что мне удастся побыть с Бертом наедине, если это возможно, – неловко говорю я.

Если ее удивляет такая просьба массажистки, она никак этого не показывает. Открывает дверь, и я оказываюсь в небольшой гостиной, битком набитой людьми. Человек тридцать стоят вокруг открытого гроба, и все лица поворачиваются к нам с Киарой.

Киара, вся в черном, словно сицилийская вдова, в берете с черной вуалью, наполовину скрывающей лицо, напряженно улыбается.

– Очень сочувствую вашей утрате, – произносит она, обращаясь ко всем сразу, отступает к стене и оставляет меня одну.

Мельком вижу обеспокоенные лица Пола, Джой и Джиники, а потом Рита выходит, тихонько закрыв за собой дверь и отрезав мне путь к отступлению. Стою перед этой дверью, и сердце колотится от того, какая немыслимая задача мне предстоит.

– Кто это, мама? – во весь голос спрашивает ребенок. На него шипят, Киара тихонько зовет меня по имени, я медленно поворачиваюсь лицом к комнате. Все глаза по-прежнему устремлены на меня. Я вежливо улыбаюсь.

– Здравствуйте, – шепчу я. – Примите мои соболезнования.

Дети на ковре тихо возятся с игрушками. У взрослых в кулаках скомканные платки. Все в черном. На подносе чай и кофе. Все они, члены семьи и близкие друзья Берта, гадают, кто я такая и что здесь делаю.

Как бы мне ни хотелось, развернуться и уйти никак нельзя. Я вся съеживаюсь, от ушей до кончиков пальцев. Делаю несколько шажков, и многим хватает такта отвернуться или отвести глаза, чтобы я не чувствовала себя под прицелом, когда подойду к гробу. Возобновляется приглушенный шум голосов, напряжение, которым меня встретили, исчезает. Я чувствую себя шпионкой, обманом проникшей в дом, чтобы стащить что-то ценное. Нет, одергиваю я себя, я здесь ради Берта. Он поручил мне важное задание. Нужно побороть свой страх, проглотить гордость и сделать что должно. Я беру себя в руки. Это его последняя просьба.

Inveniam viam. Найди путь или протори новый.

Сама не своя, приближаюсь к гробу. Берт такой франтоватый, в своем, видно, что самом лучшем, темно-синем костюме, в белоснежной рубашке и синем галстуке с эмблемой его крикетного клуба. Глаза закрыты, лицо спокойное, похоронная контора сделала свое дело. Я хоть и недолго знакома с ним, но зато знаю про него очень личные вещи. Те несколько раз, что мы виделись, он так мучительно, тяжело дышал, а сейчас спокоен и умиротворен.

Набегают слезы. Но, бросив взгляд на его руки, я забываю плакать. В руках у него Библия. Это в план не входило, Берт ясно велел мне вложить ему в руки конверт. Про Библию он не говорил.

Оглядываюсь, чтобы убедиться, что на меня не смотрят, что все заняты разговором. Убедившись, протягиваю руку и легонько дергаю Библию, нельзя ли ее вытянуть и заменить конвертом.

– Эта леди что-то у дедушки тащит! – звонко кричит детский голосок.

Я подскакиваю, смотрю вниз и вижу рядом с собой мальчишку, который тычет пальцем прямо в меня.

Все смолкают.

– Ну что ты, леди всего лишь прикоснулась к дедушкиной руке, – сладким голосом говорит Киара, становясь рядом.

– Томас, поди сюда, – зовет его мать, и он подчиняется, еще раз с подозрением глянув на меня. Озираюсь – все взгляды опять на мне, еще более недоверчивые, чем раньше. Кто знает, может, «подглядывающий Том» прав, читается на этих лицах. Меня обдает жаром. Ну что уж так пялиться! Лезу в сумку, как будто за платком.

Дверь открывается, входит кто-то еще, и новый вошедший отвлекает общее внимание на себя. Пользуясь случаем, вынимаю конверт из сумочки и кладу его поверх рук Берта, но мои собственные так трясутся, что конверт, на мгновение задержавшись на Библии, соскальзывает в щель между телом и краем гроба, где его никто не увидит.

– Боже, Холли, – шепчет мне в ухо Киара.

Собираюсь с духом, двумя пальцами выуживаю конверт и снова кладу поверх Библии так, что его нельзя не заметить. И что же? Он падает и в этот раз. Теперь уже, снова достав конверт, я открываю Библию и вкладываю послание между страниц, побольше, почти полностью вытянув его наружу. И все-таки я недовольна. Берт хотел, чтобы письмо лежало в его руках.

– Она что-то делает с дедушкой! – кричит Томас, выпрямившись во весь рост и уставив на меня руку.

Нет, Томас мне не друг.

Оглушенная, убитая, стою под перекрестными взглядами. Толпа подтягивается к гробу поглядеть, что я там натворила.

– Кто это? – звучит позади меня тихий женский голос.

– Это Холли, – отвечает Рита. – Массажистка Берта.

Я закрываю глаза.

Глава двадцать девятая

В центре внимания, я глубоко вдыхаю.

– Меня зовут Холли, – говорю я, обращаясь ко всем сразу, – но я не массажистка.

Взмах рукой: «Все вместе: ах!» Но ничего подобного не происходит, потому что это не мыльный сериал, а настоящая жизнь, несмотря на жгуче нелепое положение, в котором я оказалась. Киара тут же отступает подпирать стенку.

– Простите, Рита. – Я поворачиваюсь к ней. – Берт сам это все придумал – уверяю вас, я в этом не участвовала. Он попросил меня организовать для вас сюрприз, смысл которого в том, чтобы выразить, как он вас любит. Мне страшно стыдно, что я запорола последнее препятствие и не выполнила его поручение так чисто, как ему этого хотелось. Но в конверте, который я положила ему в руки, лежит послание вам, которое он написал, а я перепечатала, – все потому, что, по его словам, вы считаете его почерк ужасным.

Она издает невольный смешок, высокий и отрывистый, и рука ее взлетает ко рту. Происходит так, словно моя фраза про почерк – это тайный шифр, который убеждает ее в том, что мне можно верить, и ее доверие заставляет отступиться всех остальных.

– Что он опять затеял? Я так и знала, он что-то да выдумает… Ох, Берт… – Она с улыбкой на него смотрит, и тут слезы набегают ей на глаза, и лицо ее морщится.

– Прочти же письмо, мама, – говорит молодая женщина, обнимая ее за плечи. Дочь Берта и Риты, мать пискли Томаса.

Стискиваю, сплетаю пальцы рук. Выжата как лимон. Все снова на меня смотрят. Пячусь от Риты, чтобы не быть в центре, поближе к двери. Сестра сжимает мне руку, удерживает, не дает уйти. Джой, Пол и Джиника тоже загораживают дверь, так что спасения нет. Я медленно поворачиваюсь к гробу, чтобы стать свидетельницей нового приключения Риты.

Она вынимает конверт из Библии, поглаживает его блестящую золотистую поверхность.

Я немедля улетаю мысленно в тот момент, когда прочла первое письмо Джерри, как мои пальцы следовали начертанию каждой буквы, со всеми ее петлями, точками и прямыми, одухотворяя их в попытке воскресить того, кто их написал.

Первое письмо Джерри начиналось словами: «Холли, любимая, не знаю, где ты сейчас и когда это читаешь…»

Рита открывает конверт и достает оттуда открытку. «Рита, любимая», – читает она.

– Ох, папочка… – потрясенно выговаривает женский голос. Я застыла. Застыла во времени. В памяти.

«Недавно ты прошептала, что не сможешь дальше жить одна…»

Но Рита читает свое:

– «Наше общее с тобой приключение еще не закончено. Ты еще раз со мной потанцуешь, родная. Возьмись за мою руку, и давай отправимся в путешествие. Я написал тебе шесть лимериков». Лимерики! – отрывается она от открытки. – Да я их терпеть не могу! – смеется она и продолжает читать: – «Я знаю, ты лимерики терпеть не можешь». – И тут смеются уже все.

«Я – лишь глава в твоей жизни, а их будет еще много».

– «Каждый лимерик – это ключ. Ключ ведет к определенному месту. Каждое место связано с каким-то воспоминанием и запечатлено в наших сердцах. Достигнув первого, найдешь следующий ключ».

«Спасибо тебе за то, что оказала мне честь и стала моей женой. Я вечно благодарен тебе за все».

И в этот момент я испытываю непередаваемое, удивительное ощущение. Некий теплый трепет, начавшись в груди, распространяется по всему телу. Меня словно окатывает ласковой волной. Никакого головокружения, в сознании полная ясность. Но не та, когда отчетливо воспринимаешь то, что происходит вокруг. Нет, меня куда-то уносит, и все мои мысли – только о Джерри. Я его чувствую. Он во мне. Он наполняет все мое существо. Он здесь. Он здесь. Он здесь, в этой комнате.

Вся дрожу и едва различаю слова Риты. Она читает лимерик. Общее внимание обращено на нее, обо мне забыли. Все случилось как нужно. Желание Берта исполнено. Но меня колотит так, что, кажется, даже кости гремят. Джой, Пол и Джиника придвинулись ближе к Рите. Все, кто в комнате, придвинулись ближе, стоят тесным кружком. Глаза мокрые, носы хлюпают, но на лицах все равно улыбки.

Я тяну Киару за руку, и, добравшись до двери, тихонько открываю ее.

Трясет меня так, что смотреть я могу только в пол. Ощущаю мощный выброс адреналина, как от ста чашек кофе. Я вся как натянутая тетива, чувства обострены до предела и ищут контакта с чем-то – или кем-то?

Сильная рука обнимает меня за талию.

– Ты в порядке? – шепчут мне в ухо.

Я смыкаю глаза. Это Джерри. Я его чувствую.

И внезапно будто взлетаю и плыву по воздуху: из комнаты, по коридору, к входной двери. Рука Джерри покоится у меня на талии, его дыхание обжигает мне макушку. Другую его руку я крепко держу в своей.

Джерри. Это Джерри. Он здесь.

Он открывает передо мной дверь. В глаза бьет яркое солнце. Свежий воздух наполняет мне легкие. Я им упиваюсь.

Осознаю, что цепляюсь за его руку, и перевожу взгляд на него.

Это не Джерри.

Это Киара. Конечно, это Киара, и она так же, как я, жадно пьет воздух.

– Ты в порядке? – спрашивает она.

– Да, – шепчу я. – Но это было что-то… удивительное.

– Да уж, – соглашается она. – Что-то случилось, да?

Отвечаю не сразу, обдумываю, что сказать. То, что наполняло мне тело, душу и разум, что бы это ни было, оно ушло, но я все еще в радостно-приподнятом состоянии.

– Да.

– Я за тобой наблюдала. У тебя лицо изменилось. Я боялась, что ты в обморок упадешь. Словно призрак увидела.

Говорит она так, будто тоже что-то почувствовала.

– Так что?

– Что «что»?

– Ты видела призрак?

Спрашивает всерьез, не смеется.

– Нет.

Киара разочарована.

– А ты разве – да?

– Я – да. Мне показалось, что Джерри там, рядом, – шепчет она. – Это было такое… такое чувство. – Она отцепляется от моей руки, чтобы потереть предплечье, покрытое, я это вижу, гусиной кожей. – Что, очень дико звучит?

– Нет, – мотаю я головой. – Я его тоже почувствовала.

– Ух ты! – У Киары наворачивается слеза. – Спасибо тебе, Холли, ты кругом права. Это такой дар…

Я обнимаю ее и закрываю глаза, чтобы лучше запомнить каждый момент того, что случилось. Он был тут.


Я прямо-таки парю. Витаю, движимая любовью, адреналином и какими-то неведомыми энергиями. Я как одержимая. Но одержима я не Джерри – это чувство прошло, а связью с ним, которая по-прежнему длится. Киара за рулем, везет нас в магазин, но мне велит остаток дня не работать; она тоже потрясена. Пока мы едем, мне звонит риелторша. Нашелся покупатель на дом, на меньшую цену, чем мы просим, но больше, считает она, нам все равно вряд ли дадут. В магазине у Киары, над макушкой улыбающегося Будды, висит изречение: «Потерять можно только то, за что цепляешься». Можно цепляться за прошлое, за все, что нажила, а можно все отпустить и хранить лишь в своем сердце.

Быстренько посоветовавшись с Киарой, я перезваниваю риелторше и радостно соглашаюсь продать дом. Чтобы Джерри был рядом, дом мне вовсе не нужен. Вот только что я была в доме, который физически абсолютно никак с ним не связан, и была я там в окружении людей, которые не имели к нему ни физического, ни эмоционального отношения, и он там был. Мой дом сейчас как жернов у меня на шее, избавившись от него, я стану сильней. Красоту нашей истории я смогу воссоздать где угодно, хоть на Северном полюсе. Я заберу Джерри с собой туда, где буду выстраивать что-то новое. Пришла пора с домом расстаться. И ведь я уже, собственно, с ним распрощалась. Я и не собиралась задерживаться так надолго. Это был наш стартовый с Джерри дом, и он стал местом, где все закончилось.

Оседлываю велосипед и мчусь по улицам. Вообще-то на дороге следовало бы вести себя осмотрительнее, но я не могу. Я вообще не должна гонять на велосипеде со своей свежезажившей ногой, да еще на такой скорости, но остановиться не в силах. Мне кажется, у меня крылья за спиной, я в полете. Приближаясь к дому, я не помню, какими улицами рулила. Мне хочется позвонить кому-нибудь. Мне хочется танцевать. Хочется залезть на крышу и прокричать оттуда, что жизнь прекрасна и удивительна. Я как пьяная.

Качу по подъездной дорожке к своему дому. Машины Дениз нет, она на работе, а может быть, уже никогда не вернется. Соскочив с велика и ступив на больную ногу, я вздрагиваю от пронзительной боли. Я себя загнала. А ведь думала, что неуязвима! Неуклюже прислоняю велик к стене. Полет окончен, птица шлепнулась на землю, а в голове у нее что-то пухнет и бухает, как при тяжелом похмелье. Вхожу в дом. Приваливаюсь спиной к входной двери. Озираюсь.

Ничего.

Тишина.

Молчание.

Последние слова из письма Джерри.

P. S. Я люблю тебя.

Я раздавлена.


Да, лодыжку я перетрудила. Она раздулась, отекла и пульсирует. Кладу ее на подушку, а сверху – пакет с замороженной зеленой фасолью. Ложусь в постель и не встаю, даже когда урчит в животе, даже когда его сводит от голода так, будто сейчас он себя сам переварит, даже когда меня начинает тошнить. Да, нужно поесть, но я не встану, потому что не хочу нагружать ногу. Смотрю, как в окне бегут облака, белые с голубой подкладкой, сначала пухлые, а потом легкие, как пряди. Смотрю, как день перетекает в вечер. Я не встану, чтобы задернуть шторы. Я бесчувственная, обездвиженная, замороженная. Я не могу двигаться. И не хочу. Лодыжка пульсирует, голова гудит, полный упадок сил после головокружительной высоты взлета.

Я все думаю, думаю. О прошлом, о том, что было, о самом начале. О первых временах.


Из своей комнаты я слышу дверной звонок. Сдираю через голову платье и в отчаянии бросаю его на пол. Мне так жарко, что косметика растопилась и пачкает каждую вещь, которая прикоснется к лицу. И если раньше эти вещи можно было рассматривать как вариант, теперь они изгвазданы и никуда не годятся. Весь пол завален одеждой, которую я перемерила и отвергла. Пола под ней не видно, но и надеть мне нечего. В панике я скулю, слышу себя, презираю за слабость и гневно рычу. Смотрю на себя в полный рост в зеркало, экзаменую свое тело в новом белье, прикидываю, понравится ли оно Джерри.

Я слышу его голос внизу и смех Джека. Словесная потасовка уже началась. Спарринг. «Смотри у меня, следи за сестрой хорошенько», – все те же шутки, которые звучат весь год с тех пор, как Джерри стал официально за мной ухаживать, а не так, как мы раньше виделись, украдкой перед школой, на большой перемене и после школы по дороге домой. Мы два года вместе, последний год – всерьез. Джерри стал членом семьи, причем таким, с которого родители не сводят настороженных, оценивающих глаз.

У отца есть любимый брат Майкл, про которого он говорит: «Майкл – джентльмен, но всю жизнь жульничает в “Монополию”». Той же фразой он характеризует и Джерри.

– Джерри не жульничает в «Монополию», – сержусь я. – Мы в нее даже и не играем.

– Ну и напрасно.

Но я понимаю, что папа имеет в виду.

Сегодня я очень надеюсь, что Джерри сжульничает в «Монополию», и готова подстрекать и пособничать. Тихонько смеюсь сама про себя, вся – предчувствие и предвкушение, но стук в дверь заставляет меня умолкнуть. И хотя дверь заперта, я хватаю платье, чтобы прикрыться.

– Холли, милая, Джерри уже пришел.

– Да знаю я! – отвечаю я маме. – Я же слышала звонок в дверь.

– Ну ладно, – обиженно отступает она.

Я знаю, что, если не буду начеку, этот вечер у меня отберут еще до того, как он начнется. Родителей пришлось немало уламывать, прежде чем мне разрешили пойти на сегодняшнюю вечеринку, и это первая, на которой я буду без их присмотра, при условии, разумеется, что позволю себе только один бокал. Про себя все понимают, конечно, что это условие невыполнимо в принципе, а для шестнадцатилетней девочки, которая пришла с семнадцатилетним мальчиком, которому пить разрешается, – в особенности, так что два бокала приемлемы. Я же решила, что выпью не больше четырех. На мой взгляд, это честно.

Двадцать первый день рождения Эдди, двоюродного брата Джерри, устроен в диско-клубе команды «Эринз Айл» Гэльской атлетической ассоциации, за которую Эдди играет. Присутствует вся семья Джерри, включая дальнюю родню, но в одиннадцать, когда за дело примется диджей, взрослые уйдут. То, что Эдди в двадцать один год не числит себя среди взрослых, много о нем говорит. Эдди – кумир Джерри. На четыре года старше, среди двоюродных он всегда был самым его любимым. Он играет за Дублин в команде юниоров, и так неплохо, что рассчитывает перейти во взрослую. Эдди непроницаем и уверен в себе. Я перед ним робею. Он из тех, кто выберет тебя в толпе, чтобы над тобой посмеяться, спросит тебя о чем-нибудь и перевернет твои слова с ног на голову, иногда даже отбреет, если сочтет, что это смешно. Джерри говорит, это стёб, они все так общаются, но, на мой взгляд, никто так напоказ, как Эдди. Все смеются над его шутками – он и правда остроумен, прирожденный комик. Но такого тихого, если не сказать кроткого, человека, как я, присутствие таких, как Эдди, раздражает. Иногда меня злит, до какой степени Джерри ему поклоняется. Порой даже кажется, что он предпочитает быть с Эдди, а не со мной, потому что он часто делает такой выбор. Родители Джерри совсем не так строги с ним, как мои со мной. В семнадцать лет Джерри водит машину отца и ездит в клуб со своим старшим братом, когда тот его ни попросит. Вообще, он ходит за ним по пятам как собачонка, но это можно сказать о большинстве тех, кто окружает Эдди. А с другой стороны, Эдди забавный, лично мне он плохого слова никогда не сказал. Просто он делает меня центром внимания, когда никакого внимания мне не нужно, и я ревную, что Джерри проводит с ним столько времени. И меня злит, что Джерри ведет себя с ним как собачка, которую в любой момент можно пнуть.

Смотрю на развал, который устроила на полу, перебираю в уме ту одежку и эту, сочетаю одно с другим – и все отбрасываю.

В дверь снова стучат.

– Сказала же, выйду через минуту! – ору я.

– Это я, тронутая. – Голос моей младшей сестры Киары. В одиннадцать лет она мастерски освоила сарказм и с его помощью вертит всеми, включая родителей. На зубок ей не попадайся. Поскольку это наша общая комната, я обязана открыть дверь.

Она входит и мигом оглядывает комнату и меня, посреди разгрома, в одном белье.

– Хороша!

Аккуратно переступая через груды одежды, она добирается до своей постели и усаживается на нее, скрестив ноги. В руках у нее большая банка мороженого и столовая ложка.

– Нам не разрешили брать мороженое. Оно для папы.

– Я сказала, что у меня месячные, – говорит она, облизывая ложку.

Отец не выносит разговоров о месячных.

– Так и льет.

– Господи, Киара, – морщу я нос.

– Ты же знаешь, он даст что угодно, только бы я заткнулась. Тебе стоит попробовать.

– Вот уж спасибо, нет.

Она закатывает глаза.

– Еще немного, и он отправит тебя к врачу, ведь, по-моему, месячные у тебя уже недели три, не меньше.

– Именно, вот почему мне просто необходимо мороженое! – с самым невинным видом кивает она. – Ну так что, у тебя сегодня секс с Джерр-мейстером, а?

– Заткнись!

– Угадала! – ухмыляется Киара. – А что, сексуальные трусики!

Я только головой качаю.

– Киара, когда мне было одиннадцать, я так не разговаривала.

– Ну, мне почти двенадцать, и я разговариваю именно так. Ладно, давай посмотрим, какие у нас варианты?

– Все вот это. И ничего из этого. – Я со вздохом беру с пола несколько вещиц. – Это. Или это. На самом деле на сегодня я купила вот это. – Я поднимаю джинсовую юбку и топ. Сейчас, в дневном свете, видно, что они не сочетаются.

Хотя Киаре одиннадцать, я доверяю ее вкусу, но чтобы носить то, что она рекомендует, мне не хватает уверенности в себе.

Она отставляет банку с мороженым, ложится на живот и с кровати озирает мой гардероб.

– Так где ты собираешься это сделать?

– Я сказала, заткнись.

– В клубе Гэльской атлетической ассоциации, напротив кубка Сэма Мауайра? Или прямо задницей в кубке?

На это я даже не отвечаю.

– В туалете, рядом со стариками в твидовых кепках, лопающими сэндвичи с яйцами? Или в раздевалке, на крошках печенья?

Тут уж я не могу удержаться, смеюсь. Самое забавное в Киаре то, что она вроде как и не шутит. Никогда не смеется, даже когда выдает что-то уморительно смешное, и никогда не иссякает. Лепит одно к другому, как будто самое смешное еще впереди, как будто тренируется, совершенствуется.

Я не отвечаю на ее автоматную очередь насчет местечек, в которых можно заняться сексом в клубе у атлетов, а смотрю, как она сортирует мои вещи, и думаю о том, что мы-то с Джерри планируем поехать к нему домой. Его родители вместе со всеми дядьями и тетками, не желая, чтобы их оглушили шумом, который они и музыкой не считают, уедут из клуба, чтобы продолжить у Эдди дома – его родители славятся гостеприимством, и можно распевать хором хоть до рассвета. Из чего следует, что дом Джерри будет свободен.

Помню, как мама, которая росла в семье, где было восемь детей, рассказывала мне, что и она, и ее братья и сестры умели отыскивать для себя укромные места. Это было условие выживания в маленьком доме, плотно заселенном людьми с разнообразными склонностями и характерами, спрятаться так, чтобы хоть недолго побыть наедине со своим воображением, поиграть, почитать, побыть собой и прийти в себя посреди хаоса. Мама нашла для себя местечко за диваном, там, где сиденье не вплотную примыкало к стене. Те из ее братьев и сестер, кто тогда не сумел подыскать для себя укрытие, и сейчас не так уютно устроены в жизни. То же можно сказать и о моих подружках. Мы вечно в поиске местечка, где можно побыть с нашими мальчиками, и пустой дом – это дар судьбы, ведь даже когда ты в доме, это всегда поиск своего уголка, краешка дивана, темного угла или пустой комнаты. Сегодня нам с Джерри в кои-то веки выпал случай по-настоящему побыть вместе, без надзирающих глаз, без людей, которые вечно входят не вовремя. Кто скажет, что целый год ожидания – мало? Мы с Джерри – почти монахи по сравнению с большинством наших друзей. Про сегодня – это моя идея, и я еще его уговаривала. Ну, недолго. «Я готова, а ты?» – сказала я.

Джерри бывает шкодливым и неуправляемым, но он еще и мыслитель. И думает он в основном перед тем, как предпринять что-то необузданное. Думает, потом все равно делает, но все-таки сначала думает.

Опять стук в дверь, и я готова взорваться.

– Джерри ждет, – раздается папин голос. Его наверняка послала мама, не рискующая снова нарваться на отпор.

– Рим не сразу строился, – выкрикивает Киара.

– Но уж точно быстрее, чем одевается Холли, – отвечает отец. Киара саркастически фыркает, и мы слышим, как он уходит по коридору.

– Ты с ним такая вредная, – говорю я, чувствуя жалость к отцу.

– Только лицом к лицу. – Выбирается из кучи тряпья с платьем. – Вот это.

– Это то, с которого я начала.

Я прикладываю его к себе и смотрюсь в зеркало.

– Спереди – лучше, определенно, – язвит Киара, которая видит меня в белье, со спины.

Это маленькое атласное черное платье-лапша.

– И на черном крови не видно, – добавляет она.

– Гадость какая! – трясу я головой.

Она пожимает плечами и снова принимается за мороженое.

Я спускаюсь. Мама выходит из кухни на меня посмотреть, и во взгляде ее гордость, озабоченность и остережение. Все эти смыслы я считываю и понимаю. Все, что говорят и делают мои родители, имеет скрытый смысл. Например, отпуская меня с напутствием «развлекись», они дают мне понять, что развлечься я могу так, как они это понимают, а если я повеселюсь так, как понимаю это я, то меня ждут последствия, и неотвратимые.

Папа и Деклан смотрят по телевизору программу Джереми Бидла, и Деклан покатывается со смеху. Джек и Джерри в каморке, где стоит новая игровая приставка, играют в «Ежика Соника». После Эдди эта приставка – второй мой конкурент, к которому я ревную Джерри. Не счесть, сколько вечеров я с ними тут провела. Но сегодня каморка, в которой обычно разит грязными носками, благоухает лосьоном после бритья.

Джерри прикован к экрану, гоняет ежика по лабиринту.

Джек при виде меня издает насмешливый свист. Стою в дверях, жду, когда Джерри закончит игру и обернется, а Джек исчерпает свою иронию. Я знаю, что Джерри ему нравится, что он с легкостью обменял бы меня на него и что его дежурная братская забота выражается по обязанности, из смущения и потому, что он думает, что от него этого ожидают.

Физиономия Джерри – само внимание, губы поджаты, брови нахмурены. Он в синих джинсах и белой рубашке. Волосы блестят от геля. Синие глаза сверкают. Надушен донельзя. Просто вымыт в «Келвине Кляйне». Улыбаюсь, на него глядя. Словно чувствуя мое удовольствие, он отрывается от игры. Взгляд вверх-вниз, сначала быстрый, потом медленный. У меня щекотные бабочки в животе. Я не прочь совсем пропустить вечеринку.

– О нет! – Вскинув руки, Джек так вскрикивает, что мы вздрагиваем.

– Что такое? – оглядывается на него Джерри.

– Тебя съели.

– Да наплевать, – ухмыляется Джерри, швыряя пульт на колени Джеку. – Мы пошли.

– Смотри там, руки прочь от моей сестры.

Улыбаясь, Джерри идет ко мне. Наши глаза встречаются. Он поднимает открытые ладони так, чтобы Джек этого не видел, пальцы раздвинуты и сжимают воздух, словно сейчас он схватит меня за грудь. Тут рядом со мной распахивается дверь.

Это Киара.

Она смотрит, как Джерри опускает руки и как багровеет его лицо.

– Здорово. Это что, прелюдия?


Празднество в «Эринз Айл» – все, на что я смела надеяться, но когда я воображала его себе, я была как бы снаружи. Когда ты внутри, это легче. Полный зал родни Джерри, кузены, тетки, дядья, все без умолку треплются над тарелками с сэндвичами, колбасками и куриными крылышками. Первый разрешенный мне бокал я приканчиваю к десяти вечера, а второй, подразумеваемый, – к одиннадцати. В одиннадцать взрослые гости, как планировалось, уходят, Эдди организует «змейку», и так, следом за ним, держась за руки, они, приплясывая, огибают по периметру зал и оказываются снаружи, у своих машин и такси, которые их дожидаются. Тут в дело вступает диджей, и музыка грохочет так, что все предложения поболтать повисают в воздухе. Я выпиваю третий бокал с мыслью улучить время и для четвертого, и опасаюсь, что планы наши накрылись, потому что Эдди весь вечер не отпускает от себя Джерри. И когда Эдди выходит на танцпол, чтобы продемонстрировать комический вариант брейк-данса, я уверена, что пора выпить еще, потому что, как правило, Джерри жадно наблюдает за этим представлением. Но я ошибаюсь. На этот раз мой Джерри выбирает меня.

Джерри наклоняется к Эдди и что-то ему шепчет, тот ухмыляется, хлопает его по спине. В ужасе я надеюсь, что Джерри не сказал ему о том, что мы затеваем, но тот факт, что мы рано уходим, – подсказка красноречивая. Через танцпол они подходят ко мне, и Эдди так меня обнимает, что я едва дышу, а Джерри до того доволен этой встречей двух кумиров его сердца, что ничего не делает, чтобы того остановить.

Эдди, потный и пьяный, притягивает к себе нас обоих.

– Вы двое, вы знаете, что я люблю этого парня. – Капелька слюны попадает мне на губу, я не вытираю ее из вежливости. Потный лоб его липко прижимается к моему. – Я люблю этого парня, да. – И Эдди чмокает Джерри в макушку. – А он любит тебя.

Я знаю, что чувства им движут самые лучшие, и момент очень трогательный, но, правду сказать, мне больно и неприятно. Парень, который на футбольном поле сбивает с ног взрослых мужчин, не понимает, как он силен. Своим остроносым начищенным башмаком он придавил мне носок туфельки. Я съеживаюсь, стараясь ужаться до минимума.

– Он любит тебя, – повторяет Эдди, – и ты любишь его, так ведь?

Я кошу глазом на Джерри. В отличие от меня он, кажется, счастлив, просто тает от этой демонстрации любви и доверия. Его не беспокоит ни то, что его душат в объятиях, ни то, что в лицо ему летят пот и слюна. Или то, что его подружку берут за горло, заставляя признаться в любви к нему.

– Да, – киваю я.

Джерри смотрит на меня с нежностью, зрачки у него расширены, я понимаю, что он пьян, но это-то ладно, у меня тоже голова кругом. И сияет он такой дурацкой улыбкой, что невозможно не засмеяться.

– Ладно, выметайтесь отсюда, вы оба, – говорит Эдди, выпуская нас из своей хватки, еще одним смачным поцелуем лохматит волосы Джерри и уходит к танцполу поучаствовать в баттле с товарищем по команде.

До дома Джерри мы добираемся быстро, не желая терять ни секунды нашего волшебного времени. Джерри ужасно мил и очень внимателен. Мы оба такие. Мы оба думаем друг о друге, и от этого каждому только лучше. Он зажигает свечу и ставит музыку.

Мне шестнадцать, ему семнадцать, и мы последние из наших друзей, кто познал любовь, хотя встречаемся дольше всех. Я такая задавака, что думаю, что у нас с Джерри все будет иначе. Да мы оба такие воображалы и задаваки, что делаем все в точности так, как нам хочется. Терпеть не могу это слово – «задавака», но что поделать, именно такими нас считают другие. Мы оба уверены и в себе, и друг в друге, и позволяем себе жить по-своему, никогда не следуя за толпой, танцуя, а не маршируя в своем собственном темпе. Кое-кого это раздражает, и порой нас отсекают, но у нас есть мы, и нам наплевать.

Мы любим друг друга, и делаем это с подлинной нежностью и глубиной, и он находит во мне свое укрытие, а мое укрытие в том, чтобы окутать его собой. Мы вместе выдалбливаем себе местечко в мире. После он ласково целует меня и вглядывается в лицо, чтобы прочесть мысли, – его вечно заботит, о чем я думаю.

– Эдди обнимался больнее, – говорю я, и он смеется.

Мне жаль, что нельзя провести так всю ночь и проснуться утром в его руках. Но нам это не позволено. Наша любовь ограничена другими, другие ею руководят. Простое удовольствие: на рассвете проснуться рядом – будет доступно нам, только когда «они» дадут добро. Мой комендантский час – два ночи, и он уже пробил, когда я машу Джерри, выходя из такси.

Едва успеваю заснуть, как меня будит мама, и я пугаюсь, что разоблачена, но дело не в нас. В трубке Джерри, и он рыдает.

– Холли! – захлебываясь, хрипло твердит он. – Эдди умер.

Когда вечеринка в «Эринз Айл» закончилась, те, кто не угомонился, направились в клуб на Лисон-стрит. К тому времени Эдди уже так набрался, что на ногах почти не стоял, и в этом состоянии, отстав от компании, вроде бы стал ловить такси. Его нашли без сознания на проезжей части. Кто-то его сбил и уехал. До больницы не довезли, умер.

Эта смерть резко меняет жизнь Джерри, весь ее налаженный механизм дает сбой. Он работает, но со сбоями, и я знаю, что таким, как раньше, ему уже не бывать. При этом я его не теряю, нет. Те его стороны, которые занимались ерундой, отвалились, а те, которые я люблю, стали лучше и совершеннее.

Непонятно, отчего это случилось. То ли оттого, что в то самое время, когда Эдди проживал свои последние часы, мы занимались любовью и, расплавив свои прежние формы, спеклись вместе во что-то совсем новое, то ли просто оттого, что Эдди не стало. Я уверена, что важно и то и другое. Смерть Эдди стала для нас событием чудовищного масштаба, это не могло на нас повлиять. Но я заметила, что оба события, и любовь, и смерть, только сблизили нас теснее. И кое-что я знаю точно: чем больше мир рассыпается, тем крепче мы держимся друг за друга.

Потом были похороны.

И дальше произошло нечто особенное.

Мы сидим в доме Эдди с его родителями, братом и сестрой, все ужасно подавлены. Джерри терзается тем, что его не было рядом, когда Эдди оторвался от своих, повторяет, что не отпустил бы его одного, посадил бы в такси, привез домой. Но оба мы помним, что Эдди знал, что у нас любовь, и ему очень нравилось, что это любовь, он сжал нас в объятиях, благословил и отправил нас восвояси. Нет оснований угрызаться виной, остается лишь горевать, что Джерри не суждено было спасти брата.

– Если я жалею о том, что не был в тот момент с Эдди, значит, я жалею о том, что случилось у нас с тобой в ту ночь, – заключает Джерри потом, когда мы остаемся вдвоем. – А я не жалею об этом ни единой секунды.

Мать Эдди ведет нас наверх показать подарки, все еще в нарядной упаковке, с непрочитанными поздравительными открытками. Целая гора подарков на двадцать первый день рождения, и Эдди не открыл ни одного. Уйдя с праздника, его родители привезли всю эту гору домой в здоровенном пластиковом мешке.

– Просто не знаю, что с этим делать, – вздыхает мать.

Мы стоим и смотрим на них. Коробок сорок, не меньше.

– Хотите, мы поможем их вам открыть? – спрашивает Джерри.

– И зачем они мне?

Мы стоим в спальне Эдди. Она заполнена его личными вещами. Теми, к которым он прикасался, которые он любил. Они хранят его запах, его чувство юмора, его силу. Каждая со своей историей, каждая что-то значит. Спортивные кубки, свитеры, плакаты на стенах, плюшевые мишки, компьютерные игры, учебники; то, что несет на себе отпечаток его личности. Тогда как неоткрытые подарки ничего об Эдди не говорят, не было у него шанса оставить на них свой след.

– А хотите, мы их за вас вернем? – спрашиваю я.

Джерри бросает на меня быстрый ошарашенный взгляд. Я брякнула что-то не то? На мгновение я пугаюсь, что меня неправильно поняли.

– А вы возьметесь за это? – спрашивает мать Эдди.

Опускаюсь на колени и открываю двойную открытку, задней стороной приклеенную к подарку, который завернут в синюю бумагу с рисунком из футбольных мячей.

– «Пол Б.», – читаю я подпись.

– Пол Бёрн, – говорит Джерри. – Из команды.

– Ты ведь знаешь их всех, Джерри, – кивает его тетка.

– На каждом есть карточка, – говорю я. – А что, это возможно. – Смотрю на Джерри, который, кажется, сомневается. – Это будет подарок от Эдди его друзьям.

Не знаю, почему я так говорю. Может быть, потому, что хочу убедить Джерри, я ведь вижу, что его тете эта мысль по сердцу, но потом и сама в это верю. «Последний дар Эдди, где бы он сейчас ни был».

И Джерри за это хватается. Несколько следующих недель мы оба только и заняты тем, что возвращаем подарки. Выясняем, кто подарил, где он живет, и возвращаем. И оказывается, что каждый подарок – это история про то, что за человек был Эдди. И тот, кто дарил, делится с нами этой историей, хочет, чтобы мы ее знали. Почему решено было дарить именно это, какая байка за этим кроется, и в этих рассказах Эдди словно бы оживает. И хотя люди вроде бы получают свой дар обратно, все равно он уже не тот, что прежде, в нем теперь есть частичка Эдди. Его будут хранить. Теперь это вещь с историей, и, сберегая ее, они не дадут памяти угаснуть, будь то футболка, смешные семейные трусы или компас от дяди племяннику, чтобы тот не заблудился в пути. Какого угодно свойства, пустяк или дорогая вещь, сентиментальное напоминание или шутливая подначка, оно – свидетельство дружбы. Так что в каникулы мы с Джерри истово занимаемся этим все свободное от своих подработок время. Разъезжаем в машине его отца, благо водительские права у Джерри уже есть, только мы вдвоем; с непривычной еще свободой выполняем важную, взрослую миссию.

Мы плавимся и формуемся заново. Я видела, как это бывает. Я это чувствовала. Он был в моих руках. Он был во мне.

Секс, смерть, любовь, жизнь.

Мне шестнадцать. Джерри семнадцать. Все, что разрушается вокруг нас, только сильнее нас сближает, потому что, как бы ни бушевал вокруг хаос, каждый должен найти себе укрытие, иначе он не услышит, что он сам думает. Наше укрытие – друг в друге.

Мы создали свое пространство, мы в нем существуем.

Глава тридцатая

Замороженная фасоль за ночь растаяла, устроив лужу в ногах кровати. Эта влага просочилась в дремоту: то вижу, что неспешно иду вдоль моря по гладкому пружинистому песку, и волна, вся в пузырьках, то набегает, то отступает; то в бассейне сижу на бортике и болтаю ногами в синей воде. Позже, во сне более глубоком и темном, кто-то крепко держит меня за лодыжку, давит на самое больное, ноющее местечко, а вся я, вниз головой, в воде, как Ахилл. Подразумевается, что, как он, от этого я стану крепче. Но тот, кто держит меня, видно, отвлекся и забыл меня вынуть. Воздух кончился, мне нечем дышать.

От страха просыпаюсь. Яркое летнее утро, птицы поют, ослепительная полоска света от оконного стекла протянулась к самому моему лицу, словно какой-то гигант навис и держит надо мной увеличительную линзу. Прикрываю глаза рукой, пытаюсь смочить слюной пересохший рот. Небо голубое, пикает сигнализация чьей-то машины, какая-то пичуга ее передразнивает. Голубь ей отвечает, ребенок смеется, младенец плачет, футбольный мяч бьется в стену сада.

Это была тягостная ночь. Чувство приподнятости, возникшее на прощании с Бертом, когда мне почудилось, что рядом Джерри, прошло. Я снова раздавлена своей утратой.

В том-то и проблема с любовью и утратой, с попытками удержать или отпустить. Тебя держат, а потом отпускают, соединяются с тобой и прерывают связь. У монеты всегда есть другая сторона, а пограничной зоны меж ними нет. Но я должна ее отыскать. Я не могу потерять себя снова. Надо подойти к делу рационально. Определиться на местности, бросить якорь, все расставить по полочкам. Не придавать чрезмерного значения своим чувствам, потребностям, желаниям и утратам. Перестать сострадать без меры, но не лишиться эмпатии. Двигаться вперед, но не стать беспамятной. Быть счастливой, но не отказывать себе в печали. Обнимать, но не прикипать душой. Решать проблемы, не застревая в них. Противостоять, но не атаковать. Отсеивать, но не уничтожать. Я должна быть бережной к себе, но сильной. Как может разум мой быть целостным, когда сердце мое раздвоено? Столько всяких «быть» и «не быть». Я ничто, но я – все. И я должна, я должна, я должна.

Я способна сделать гораздо больше, чем делаю, и больше, чем я обязана сделать. Писем недостаточно. Я должна поучиться у Берта, я могу лучше помочь Джинике, это моя обязанность перед Джуэл. Отсюда я и начну, и этот ноющий гул по всему телу, от головы до лодыжки, непременно потихоньку уйдет. Уйдет, должен, а я должна этого добиться. Я недвижна, но не бессильна. Двигайся, Холли, шевелись.

Дениз тихонько стучится в дверь. Я закутываюсь в одеяло, притворяюсь, что сплю, надеюсь, она уйдет. Дверь медленно открывается, она входит на цыпочках. Я чувствую, что она рядом, всматривается в меня. Слышу, как стукает дном кружка, которую она ставит на тумбочку, и еще что-то. Слышу запах кофе и тоста со сливочным маслом.

– Спасибо, – говорю я пересохшим ртом и издаю карканье.

– Ты как?

– Нормально. У меня духовное пробуждение.

– Да ну? Класс. – Я улыбаюсь, а она продолжает: – Я говорила с Киарой, она доложила, что прощание с Бертом прошло успешно.

Я наконец открываю глаза, чтобы проверить, не издевается ли она, но нет, это сострадательная и рассудительная Дениз.

– Ну, я-то свою роль могла бы сыграть получше, – сажусь я. – Но аудитория оказалась снисходительная, так что мне сошло с рук. – Смотрю на тумбочку, и там в самом деле – омлет на ломте черного хлеба, и желудок напоминает мне, что я сутки не ела. – За кормежку спасибо…

– Ну должна же я как-то платить за проживание, – с грустной улыбкой отвечает она.

– Что-то случилось?

– Я вчера ездила к Тому. – Она откусывает заусенец. – Попросила прощения. Сказала, что была не права, запаниковала.

– А он что?

– А он меня послал.

Я морщусь.

– Том злится, и его можно понять… Но он одумается.

– Да уж хорошо бы. Мне нужно его уломать. Охмурить. Но охмуряла из меня так себе. Вот если бы подлизаться к нему с подарком… Есть идеи?

– А ты думала когда-нибудь о том, чтобы взять ребенка? Усыновить? Или удочерить? – невпопад ляпаю я, потому что эта идея мне только что взбрела в голову.

– Думаешь, я его охмурю, если возьму ребенка?

– Что? Нет. Я думаю об усыновлении… или когда берут под опеку. Я знаю, это не то же самое. Это не ребенок, которого вы с Томом вместе родили, а вы ведь хотите именно этого. Но вспомни, какая ты с Джуэл, какая ты любящая, ласковая, заботливая… Только представь, сколько детей нуждаются как раз в такой любви, а ты готова ее им дать… – И тут я смолкаю, потому что мне явилась новая мысль. – Дениз! – говорю я и впиваюсь в нее взглядом.

– Молчи, – останавливает она меня. – Я знаю, о чем ты. Я об этом уже думала.

– Правда?

– Требуется полтора года, чтобы закончить специальные курсы, и даже тогда только каким-то чудесным чудом я могла бы еще больше осложнить жизнь Джуэл, свалившись ей на голову, и травмировать ее, изъяв из новой семьи, к которой она полтора года привыкала. Это ведь не так, чтобы ты пришел и – бац! – выбрал, кого тебе хочется. Это решают социальные службы.

– Но если бы ты как-нибудь сумела стать опекуном Джуэл, разделил бы Том твои чувства? – спрашиваю я, лихорадочно ворочая мозгами.

– Сперва нужно, чтобы он хотя бы начал со мной разговаривать, а уж потом затевать такую дискуссию. Или хотя бы посмотрел мне в глаза. В любом случае все это разговоры ни о чем. Решение за Джиникой, а я не могу подталкивать ее к этой мысли, это будет неправильно.

– Но, может быть, она сама этого захочет. Разве не стоит, по крайней мере, спросить? Она ищет надежное, безопасное место, в котором будет расти ее дитя. Ты была добра к ним обеим. Ты так этого хочешь.

Дениз смотрит на меня и молчит.

– И потом, не хочу давить на тебя, но Том просто вынужден будет принять тебя назад, потому что вчера вечером на этот дом нашелся покупатель, и я его предложение приняла. У нас с тобой от восьми до двенадцати недель, прежде чем мы станем бездомными.

– Что, в самом деле? – Дениз пытается выразить энтузиазм, но я догадываюсь, какие вихри бушуют у нее в голове. – Поздравляю. И где ты собираешься жить?

– Представления не имею.

– Господи, Холли, не то чтобы я вправе судить, но что с тобой такое? С тех пор как вы сделали этот подкаст, все пошло вкривь и вкось!

Со стоном откидываюсь на подушку.

– Прошу тебя, не нагнетай, не пугай меня снова. Я не в силах это выносить. – И тут взгляд мой падает на кружку с кофе, которую Дениз поставила рядом с моей. Оказывается, она пьет из любимой кружки Джерри, той, что с картинкой из «Звездных войн». Той, которую я разбила.

– Ты что, склеила эту кружку?

– Ну что ты! Конечно нет. Когда я пришла с работы, она была на стойке.

Вчера я заходила на кухню, чтобы взять из морозилки пакет с фасолью, но вокруг себя не оглядывалась, потому что мне не терпелось рухнуть в постель. Наклоняюсь поближе и принимаюсь кружку разглядывать. Ищу трещинки у ручки и по краю.

– Погоди-ка, – отбрасываю одеяло и ковыляю вниз, на кухню. Дениз за мной.

Открываю шкафчик с чайной посудой. Разбитой кружки нет.

– Вот тут она стояла, рядом с ключами, – говорит Дениз, указывая на тостер. И тут меня осеняет.

Это ключи от моего дома, которые были у Гэбриела.

Это он склеил кружку Джерри.


В субботнее утро надо бы завести мотор, но я не сажусь за руль и не седлаю велосипед. Я еду на автобусе к конечной остановке маршрута 66A. Джиника упоминала о нем в минуты отчаяния. Ее отец, шофер, водит автобус в Чейплизод и в то же время, на расстоянии, сводит дочку с ума.

На рейсе, уходящем в 9:30, его нет. Я отступаю, сажусь на бетонные ступени георгианского квартала на Меррион-сквер, пью кофе навынос, подставляю лицо солнышку и уповаю на то, что в доброте своей оно наполнит меня живительной силой. В 10:30 я его вижу. Он очень похож на Джинику: большие распахнутые глаза и круглые, как сливы, высокие скулы.

Он открывает двери автобуса, и я встаю в очередь, чтобы войти. Откровенно разглядываю его, пока люди бросают в кассу свои монетки, вставляют проездные билеты, проходят внутрь. Он коротко кивает тем, кто с ним здоровается, спокойно, сдержанно. Совсем не похож на человека, о котором рассказывала его дочь. Ничуть не надменный капитан корабля, а усталый тихий штурман с покрасневшими глазами. Я сажусь так, чтобы его видеть, и всю дорогу наблюдаю за ним. От Меррион-сквер до О’Коннелл-стрит он перестраивается с полосы на полосу, взмахом высунутой в окно руки благодаря тех, кто его пропускает. Выдержанный, спокойный, осторожный, ровно ведет автобус по центру города сквозь бойкое движение субботнего утра. Еще восемь минут до Паркгейт-стрит, десять минут до деревни Чейплизод. Смотрю то в окно, на виды, то на отца Джиники, и снова в окно, с одинаковым интересом на то и другое. Семь минут до торгового центра Лиффи-валлей, где большинство пассажиров выходит. Десять минут до Лукан-виллидж, еще двенадцать до Ривер-форест, где я остаюсь в автобусе одна.

Повернув голову, он через плечо говорит мне: «Это конечная».

– Ой. – Я оглядываюсь. – А вы поедете назад в центр?

– Только через двадцать минут.

Встаю и подхожу ближе. На удостоверении с фотографией имя: Байова Адебайо. Вокруг руля – фотографии и всякие штуки. Распятия, иконки. Судя по фотографиям, детей у него четверо. Одна из них – Джиника. Школьный снимок, серая форма, красный галстук, сияющая белозубая улыбка, ямочки на щеках, глаза – блестящие, как каштаны, взгляд шкодливый и живой.

Улыбаюсь, глядя на нее.

– Что, пропустили свою остановку? – спрашивает он.

– Да нет. Я просто наслаждалась поездкой.

Он глядит на меня со сдержанным любопытством. Наверное, я кажусь ему чудачкой, но в общем-то ему все равно.

– Хорошо. Я отправлюсь через двадцать минут.

Дергает за рычаг, и дверь открывается.

Выхожу, осматриваюсь. Дверь за мной немедля захлопывается. Делаю несколько шагов к остановке, сажусь на скамейку. Он выбирается из кабины с пластиковым пакетом в руке, идет по салону к заднему сиденью, усаживается там и ест свои сэндвичи, запивая чем-то горячим из термоса. Замечает меня, как я сижу на остановке, и, не задерживаясь взглядом, возвращается к своим сэндвичам.

Двадцать минут спустя по проходу между сиденьями возвращается к двери, открывает ее, соскакивает на землю, закрывает дверь снаружи, комкает пакет в руке и отправляет его в мусорный ящик. Разминается, подтягивает брюки повыше на небольшой округлый животик, открывает дверь. Входит в автобус, немедленно закрывает дверь и занимает водительское место. Когда все готово, открывает, и тут вхожу я. Он кивает мне, но ни слова не произносит, его не касается, что я тут делаю, его это не интересует, а если интересует, то он этого не показывает. Сажусь на то же место. Встаю на конечной, на Меррион-сквер, пропускаю пассажиров на выход и бреду к окошку в кабине водителя.

– Что, еще раз прокатитесь? – спрашивает он, в усталых глазах усмешка, на губах намек на улыбку.

– Нет, – на этот раз я готова к ответу. – Я подруга вашей дочери Джиники.

Улыбка не исчезает, но словно бы замерзает у него на лице, что в общем-то одно и то же.

– Она чудесный человек, стойкий и мужественный, она многому меня научила. Вы должны ею гордиться.

И это все, что у меня хватило духу сказать. Да большего и не надо. Потому что он вправе знать. Нет, больше того: он должен знать. Лучше знать, пока дочка еще жива и дышит одним с ним воздухом, что она чудесная, стойкая и что люди берут с нее пример. Недостаточно узнать об этом потом от других, и мало – после понять это самому. Я поспешно выхожу из автобуса, чтобы он не успел закричать или позвать меня, чтобы мы не вступили в контакт ближе, чем мне хочется. Хватит и этого, думаю я. Надеюсь, что хватит.


Время уже обеденное, и, вдохновленная успехом своей поездки с отцом Джиники, я иду пружинящим шагом, нацелившись выполнить свое следующее задание. В сумке, плотно прижатой к боку, у меня тщательно оберегаемый конверт с наличностью, любовно составленный список, что нужно купить, и еще огромное желание продолжить очистку, за ушко да на солнышко, темных уголков моего хрупкого разума. Недопустимо, чтобы тучи сгустились, они должны проплывать мимо, как вчерашние облачка, которые я наблюдала в своем окне. Сегодня первое воскресенье июня, и моя задача – приступить к покупке рождественских подарков для Джой.

У Джой трое сыновей: Конор, Роберт и Джереми. Конор женат на Элейн, и у них двое детей, Элла и Люк. Роберт женат на Грейн, и у них четверо малышей, близнецы Натан и Этан, Лили-Сью и Ноа. У Джереми от первой жены, Софи, мальчик Макс, а вторая его жена, Изабелла, еще только ждет ребенка.

Еще у Джой три сестры и брат: Оливия, Шарлотт, Эмили и Патрик. Сестры замужем, брат разведен. Но Джой дружит со всеми. В совокупности у них одиннадцать детей, пятеро из которых уже имеют своих. Кроме того, у Джой две свояченицы и один свояк, все тоже с детьми, так что она считается теткой еще восьми племянникам и племянницам. Четверо из племянников и племянниц имеют в сумме семь детей. И потом, есть еще Джо, ее надежная опора, и две ее ближайшие подруги, Анна-Лиза и Мари.

Все эти имена фигурируют в рождественском списке Джой, и против каждого – причитающийся человеку подарок. Она попросила об этом меня, представительницу клуба «P. S. Я люблю тебя», а не своих детей, не невесток и не дорогих подружек, потому что хочет, чтобы жизнь шла своим чередом, не сбивалась с шага, даже если приняла оборот, никем не желанный. Она хочет всех охватить своей любовью; каждый, кто дорог ей, получит свой прощальный подарок.

Что до меня, то, следуя списку Джой, я забываю свои печали. Покупать подарки по ее выбору и согласно ее бюджету, ставить галочки у каждого имени и вычеркивать предмет за предметом оказалось очень увлекательно. Я занята. У меня есть цель, и достойная: выполнить желание Джой.

Вернувшись домой, сажусь на пол в гостиной и раскладываю вокруг подарки. Теперь я буду их оборачивать праздничной бумагой. Вообще говоря, я это занятие терпеть не могу, и на Рождество всегда поручаю его магазинным отделам упаковки. Но сейчас не Рождество, и это моя обязанность. Шурша и завязывая, я очень стараюсь, больше, чем когда-либо, и уголки у меня выходят аккуратные, и двусторонний скотч нигде не заметен.

В семь возвращается Дениз и приводит с собой Шэрон. Я не слишком-то рада, что они нарушили мое уединение. Шэрон пусть и моя подруга, явилась без разрешения. Я так привыкла к одиночеству, что полюбила его. Даже когда мы почти что жили с Гэбриелом, то, что у нас раздельные дома, давало возможность отдышаться, хотя мы и рядом умели существовать по отдельности.

– Что, рождественские подарки упаковываешь? – стоя в дверях, спрашивает меня Шэрон.

– Да, для Джой, – удерживаюсь я от резкости.

– Ладно. Не буду тебе мешать. Я на кухню, к Дениз. – И исчезает, явно уловив мое настроение. Чуть позже слышу музыку. Сначала струнные, а потом вступает Нэт Кинг Коул, проникновенным бархатным баритоном исполняет «Рождественскую песнь». Источник музыкального сопровождения – телефон Шэрон. Она ставит рядом со мной бокал красного вина и мисочку с чипсами, подмигивает и удаляется, прикрыв за собой дверь.

К каждому подарку прилагается открытка: Конору, Роберту, Джереми… В общем, всем, кто в списке, со словами: «P. S. Я люблю тебя». Все упакованное я укладываю в три стандартные картонные коробки, прикрепив к ним наклейку «Гирлянды на Рождество». План состоит в том, что мы поставим их на чердак, и Джо найдет их, когда станет украшать дом к празднику.

Я сказала Гэбриелу, что моя жизнь вернется в свое обычное русло, что я сумею справиться с тем, чтобы отделить себя от жизни этих людей, сразу, как только выполню свои обязательства. Но он оказался прав: я не сумела. Не прав он был, впрочем, в том, что считал это опытом отрицательным. Но это не так. Это не то, чего следует избегать. Это теперь моя жизнь. Вчера я пала духом, сломалась, но сегодня я другая. Я учусь на своих ошибках и сегодня сложила себя в нечто цельное.

Глава тридцать первая

Поскольку от работы отлынивать дальше невозможно, а я после своего великого прозрения, случившегося неделю назад, полна сил и энтузиазма, решаю начинать день пораньше. Сейчас семь утра, суббота, и я положительно заряжена на следующее рандеву с Полом. Я жду его на просторной пустой стоянке торгового комплекса, по адресу, который он мне дал. Понятия не имею, зачем я здесь. Пол сам рождает свои идеи, без моей помощи. Моя роль – всего лишь держать камеру, не больше. Интересно, могу ли я внести вклад посерьезнее, если, конечно, он мне позволит.

И вот на парковку въезжает автомобиль. Не рассмеяться невозможно. Это древний бутылочно-зеленый «моррис-майнор», а вовсе не та машина, на которой Пол ездит обычно. Я хватаюсь за телефон снять, как он приближается, стараясь не смеяться и чтобы рука не дрожала. Мое присутствие никак не должно угадываться. Пол паркуется рядом, опускает стекло, что оказалось делом небыстрым, потому что вертеть надо вручную, но от этого еще забавней.

– Привет, Каспер, – кричит Пол в камеру. – Тебе шестнадцать. Отлично выглядишь. Уверен, девчонки любят тебя. Погляди, это та самая машина, которую я учился водить. Твой дедушка Чарли учил меня. Она и в те времена была старенькая, и уж, конечно, с тех пор не помолодела, но именно на ней учил меня водить твой дед, а сегодня и я проведу для тебя первый урок вождения. Забирайся сюда! – Он подмигивает и призывно взмахивает рукой.


– Что не так? – неуверенно спрашивает он после того, как мы сняли урок вождения. – Это плохо? Я чувствую, что вы как-то не включились.

– Нет-нет, все отлично! – Улыбаюсь изо всех сил, но сомнения у меня имеются. К примеру, насчет текста. Мне кажется, он плохо продуман. Пол обращается к мальчику, которому в момент урока шестнадцать, но говорит он так, будто урок будет завтра, а сыну два года, упоминает его нынешних друзей, опирается на сегодняшний день, говорит о вещах, которые невозможно предвидеть, какими они станут через полтора десятилетия… Но вслух я этого не говорю, не хочу сбить ему настроение. С Полом свою задачу я понимаю так: выполнять, что он надумал, и все. И к тому же его оживление очень воодушевляет. Как ни удивительно, все эти хлопоты с написанием писем и съемкой фильмов совсем не повергают меня во тьму, как некоторые боялись. Напротив, это позитивно, занимательно и тренирует воображение. Хотелось бы мне, чтобы Гэбриел увидел меня сейчас: как я смеюсь, как с пользой и удовольствием беседую с человеком, а тот ни чуточки не вгоняет меня в депрессию.

– Как насчет завтра? Будем снимать для Евы? – беспокоится он, как будто я могу ему отказать.

– Конечно, все подготовлено.

– Блеск, – кивает он. – Ну, значит, совсем немного осталось. К следующей неделе нужно закончить.

Закончу с Полом, у меня останется только Джиника. Что же я буду делать потом?

– Почему к следующей?

– Назначена краниотомия.

Вне всякого сомнения, операция на головном мозге, любого уровня, – самая опасная из всех возможных. Краниотомия – самый распространенный вид таких операций, когда убирают опухоль и хирург выпиливает часть черепа, чтобы попасть в мозг. Всю опухоль целиком зачастую изъять невозможно, и тогда вырезают все, что получится; это называется циторедукцией. Опасность в том, что может развиться инфекция, а также мозговое кровотечение, тромбообразование, отек мозга, эпилепсия, и у некоторых, в результате низкого кровяного давления, – инсульт.

– Мужу все это делали.

– У меня уже третья. Хирург предполагает, что не исключен левосторонний паралич.

– Ну, это их долг – предполагать самое худшее.

– Да уж. Но хотелось бы на всякий случай, чтобы все было наготове. Письмо Клер я написал, мы сняли десятки видео. Они ведь уже готовы, да, Холли? – В такт словам он постукивает ногой. Нервничает.

– Да, и я отсылаю их на электронный адрес, который мы зарегистрировали на Каспера и Еву, – веско говорю я, стараясь внушить ему уверенность своим тоном.

– В письме Клер все указания по поводу детей, – говорит он.

Я киваю. Надеюсь, Клер с сочувствием воспримет эту идею. Иначе ей всю жизнь будет в тягость рассылать растущим детям его имейлы. Подумываю, не затронуть ли эту тему, но взамен спрашиваю:

– Пол, вот вы сейчас за рулем, а вам это можно?

Этот вопрос его сердит.

– Я спрашиваю только потому, что беспокоюсь за вас.

Почти четыре года моя жизнь вертелась вокруг того, что испытывает сейчас Пол. Я знаю все о диплопии, двойном видении, о припадках, об обездвиживании. Водительские права Джерри аннулировали.

– После операции будет нельзя. После операции очень многое будет нельзя. Спасибо за помощь, Холли.

Это без обиняков, и я понимаю, что мне пора выметаться.

И тут вздрагиваю от стука в окно.

Пол наклоняется через меня, чтобы взглянуть, кто там. Чертыхается. Повернув голову, вижу женщину примерно моих лет, с ковриком для йоги через плечо. Похоже, она кипит гневом.

– Господи, Пол, – шепчу я, – это что, Клер?

Побледнев, но во весь рот улыбаясь, он выбирается из машины.

– Пол! – шиплю я с бьющимся сердцем.

– Делайте, как договорились, и все, – не убирая улыбки, шипит он сквозь сжатые зубы.

Клер делает шаг от моего окна.

– Привет, милая, – ласково произносит Пол, излучая вокруг себя обаяние и, на мой взгляд, чистую, беспримесную фальшь.

– Черт-черт-черт, – шепчу я себе под нос, прежде чем набрать воздуха в грудь и открыть дверь.

Клер даже не думает обнять мужа.

– Какого черта вам тут нужно? – смотрит она на меня. – И кто вы такая? Что вы тут делаете с моим мужем?

– Милая, это Холли, – увещевающим тоном говорит он. – Да посмотри же на меня! Это Холли. Она подруга Джой, мы все в книжном клубе.

Клер меряет меня взглядом, а я не в силах смотреть ей в глаза. Ужасная ситуация, и как раз та, какой я боялась. Я и сама испытываю к себе отвращение. Если бы я обнаружила Джерри в машине с другой женщиной, за неделю до важной операции, и это после того, как я отдала ему жизнь, мне бы точно захотелось придушить обоих. Это не дело.

– Ты сказал, что поедешь в «Смитс» за игрушками детям, – говорит Клер. – Тебе и водить-то нельзя, но я тебя отпустила, и волновалась ужасно, сто раз названивала. Сейчас у меня занятие, мне пришлось вызвать маму, чтобы посидела с детьми. Господи, Пол, что ты творишь? И зачем взял старую машину отца?

Видно, что она и правда удручена, и я целиком и полностью на ее стороне.

– Прости, милая, я забыл про твою йогу. Сейчас прямиком еду домой, отпущу твою маму. Я встретил Холли в «Смитс», мне стало нехорошо, и я попросил ее довезти меня до дому. Ничего серьезного, обычная головная боль, ну, и легкое головокружение, но я засомневался, доеду ли, и сейчас показывал ей, как старушка работает. Вот и все.

Он так тараторит, что и поверить ему трудно, и перебить не выходит. Клер переводит взгляд на меня. Я на шаг отступаю, готовая ретироваться.

– Холли хотела помочь мне, только и всего. – Пол тоже на меня смотрит. – Я просил ее об одолжении. Это ведь так, да, Холли? Ну скажите же!

Я встречаюсь с ним взглядом.

– Да. – Я не лгунья, но и эти последние его слова не вполне ложь. И хотя я правда ему помогаю, прощаюсь все-таки виновато. – Рада познакомиться, Клер, – говорю я, осознавая, как это все сомнительно: мой тон, мои слова, выражение лица, вся эта дурацкая ситуация. – Счастливо добраться, Пол.

Я подписывалась помочь, а не лгать, не служить девочкой для битья. Даже если это в порядке помощи кому-то другому, синяки потом – на мне.


В тот же день после обеда сижу за столом с Джиникой, вялая и измотанная. Мы читаем, склеивая звуки в слова. Я воткнула солнечный зонт, чтобы устроиться в саду, где над пестрой клумбой, которую высадил Ричард, деловито жужжат пчелы. Садовая мебель ошкурена и выкрашена как раз в срок перед установившейся на две недели жарой. Дениз на расстеленном одеяле возится с Джуэл, поет, щебечет, рассказывает про птичек и бабочек, и пальчик Джуэл все время на что-то указывает.

Ее любимое словечко сейчас «вау». Весь мир вокруг – «вау».

– Смотри, Джуэл, вон летит самолет! – Лежа на спине, Дениз тычет в небо, на одинокого летуна, оставляющего за собой пушистый белый след.

– Вау, – отзывается Джуэл с пальчиком наготове.

И пока Дениз открывает девочке глаза на мир, я благодарна столь же внимательной Джинике, которая очень серьезно относится к нашему договору. Если верить ей, что в школе она была нерадива, то сейчас назвать ее лентяйкой никак нельзя. Собранная, пунктуальная, всегда с выученным уроком, она душу вкладывает в учение, словно от этого зависит ее жизнь.

– Ч-ё-р-т, – по буквам проговаривает она, хмурится, проговаривает снова, и вдруг ее осеняет: – Чёрт!

Смотрит на меня. Я ухмыляюсь. Она хохочет.

– Вот бы так в школе учили!

– Давай следующее.

– Б-л-и-н. Блин. Блин! – радуется она.

– Следующее.

– Б-о-л-мягкий знак. Боль!

– Умница! – Подставляю ладонь, чтобы она по ней хлопнула. Смущенная похвалой, шлепает она слабо.

– Черт, блин и боль, – снова читает она. – Что у вас в голове, Холли? Что за настрой?

– У некоторых слов правописание нестандартное, их прочесть способом слияния нельзя, – игнорирую я ее вопрос.

Джиника цокает языком.

– Знаешь, когда мы к чему-нибудь готовы, оно как бы само падает нам на голову.

– Ага, например, рак.

– Джиника!

Она лукаво смеется.

– Многие из таких слов, к сожалению, очень распространены, и мы называем их каверзными.

Джиника, кивнув, делает вид, что закатывает рукава.

– Давайте. Я готова.

– Например, – улыбаюсь я, – «дождь». Вот, я напишу сейчас, а ты прочитай.

– Д-о-ж-д-мягкий знак.

– Отлично, ты справилась.

– Да, вот если бы я еще понимала, что это значит…

– Мы произносим это как «дожь» – узнаешь слово? – а написание нужно запомнить.

– Да какого же хрена не писать так, как слышишь! – сердится Джиника. – Как люди вообще такое запоминают? – Она швыряет карандаш, тот приземляется на стол, заточенным грифелем сковырнув свежую краску. Я делаю вид, и не в первый раз, что ничего этого не было.

– Джиника, – зовет ее Дениз. – Простите, девочки, что прерываю… – произносит она с запинкой, и видно, что нервничает. – У меня есть знакомая, у которой ребенок вырос, и она отдает вещи… Так вот, она хотела выбросить детскую коляску, а я ее выпросила, подумала, пригодится для Джуэл. Джиника, если вы против, мы сами ее выбросим…

– Джуэл ненавидит коляски, вы и без меня это знаете. Ей нравится сидеть на руках, – твердо говорит Джиника, не поднимая глаз от страницы.

– Конечно, вы ее мама, решать вам. Но я просто подумала, возьму-ка, что уж ей пропадать, такой хорошей коляске. Погодите, я вам сейчас покажу! – Она кидается в дом, а мы смотрим на Джуэл, которая, лежа на животе, исследует зеленую травинку, осторожно трогает ее пальчиком… а потом как схватится, как дернет!

Дениз возвращается в сад с легкой прогулочной коляской, на вид новехонькой. Я скашиваю глаз на Джинику, которая сидит с непроницаемым видом, и кто знает, что за видения проносятся в ее голове.

– Я могла бы повезти ее прогуляться, тут, вокруг дома. Далеко мы не пойдем, – легким тоном предлагает Дениз. – Можно? Ну, чтобы сменить обстановку.

Я из этой истории устраняюсь, сижу носом в учебник.

Джиника молчит. Подталкивать ее нельзя, чего доброго, взорвется, особенно если дело касается дочери. Но нас ждет сюрприз.

– Ладно, – разрешает она.

Джуэл вывинчивается и брыкается, пока ее усаживают в коляску, но потом отвлекается на игрушки, тоже новые, которые Дениз кладет перед ней на перекладину. Под бочок девочке ложится ее любимая мягкая книжка, и Джуэл утихомирена.

Когда они уходят, Джиника затихает. Отворачивается от учебника и от игрушек, оставшихся на одеяле. Выглядит она паршиво. Еще бы! Рак уже захватил печень, таз и пах. Темные подглазья, кожа да кости. С усилием тянется к своей сумке, которую я ей подаю. Порывшись в ее глубинах, выуживает оттуда леденец на палочке, но я знаю, что это не лакомство. Это мощное обезболивающее, фентанил.

– Давай-ка устроим перерыв, – говорю я. – Хочешь, пойдем в дом? Здесь что-то жарко.

– Не надо мне перерыва, – отрезает она.

– Хорошо. Принести тебе что-нибудь?

– Нет. – Молчание. – Спасибо, – уже мягче добавляет она.

Чтобы она передохнула, я переставляю свой стул из тени на солнце и наконец позволяю себе расслабиться. Закрываю глаза, подставляю лицо вечернему солнышку, слушаю, как гудят вокруг пчелы, зарываюсь ступнями в прогретую за день траву. Бесконечно длительный день близится к своему закату.

– Ваш муж тоже принимал это? – врывается в мысли голос Джиники.

Открываю глаза. Она помахивает своим леденцом.

– Нет. Он был на морфии. Внутривенно.

– Это сильней, – говорит она, облизывая леденец. – А меня от морфия тошнит.

Перемены, которые произошли в ней с тех пор, как мы встретились, разительны, но заметны не сразу. Понятно, что внешне она изменилась, но ведь и внутренне тоже. Тело истощено, но кругозор сделался шире. Речь стала более индивидуальной, если, конечно, она не выстраивает вокруг себя стену, и порой мы беседуем с ней как вполне взрослые люди. Она набралась уверенности в себе. Знает, чего хочет. Конечно, она это и раньше знала, но теперь иначе выражает себя, свои мнения и эмоции. Обрадовалась, поняв, что способна прочесть вкладыш к лекарству от кашля, прописанному Джуэл. Читает дочери на ночь. Вообще, грамотность делает ее менее уязвимой.

– Похоже, у вас в доме привидение. Фотографии переставляет.

Сквозь открытую во дворик дверь я следую за ее взглядом внутрь дома, в гостиную. Надо думать, она имеет в виду каминную полку, откуда исчезла наша с Гэбриелом фотография из более счастливых времен. Я заменила ее той, что свалилась со стенки. Такую же, только поменьше, вставила в раму. Джиника заметила это, когда пришла сегодня на урок, и я ждала расспросов, но, как ни странно, она их отложила.

– Мы с Гэбриелом расстались.

– Да? – удивляется она. – Что, на вранье попался?

– Нет. У него есть дочь, которая в нем нуждается, для него она важнее, чем я. – Говорю, немедленно чувствую себя виноватой, что подаю Гэбриела как плохого парня, и эта моя реакция подсказывает мне, что вовсе не Ава – истинный повод к разрыву. Магический эликсир отрицания действительности истощил свою силу.

– Сколько ей лет?

– Столько же, сколько тебе. – Надо же, этот факт до меня впервые доходит. Джиника кажется мне на сто световых лет взрослей.

– Что значит «она в нем нуждается»? Она что, больна?

– Нет. Но у нее проблемы. И в школе, и дома. Она выкидывает всякие фортели. Пьет, курит, тусуется. Не ладит с матерью и будущим отчимом. Гэбриел решил, что будет лучше, если она переедет к нему.

– Вместо вас?

– Ну, в общем, да.

– То есть он бросил вас из-за того, что его дочь – засранка?

– Ну, ей правда нужна стабильность, – говорю я, стараясь унять свой цинизм. – И это не он меня бросил. Я сама с ним порвала.

По правде сказать, мне порядком надоело скармливать ей эту историю малыми порциями. Ведь, со своей стороны, она сама поступает именно так, и, если продолжать в этом духе, мы ни к чему путному не придем. Я прячу лицо в ладонях.

– Я устала его ждать, Джиника. И потом, он не поддержал меня в том, чем я сейчас занимаюсь.

– Это ревность, – с пониманием кивает она, глядя на пустое одеяло, по которому разбросаны игрушки Джуэл.

– Нет! – хмурюсь я. – Почему ты сказала «ревность»?

– Ну, так это же понятно. Ваш муж сделал вещь удивительную, то, что другие люди теперь стараются повторить. Он начал большое, важное дело. А этот ваш парень – как ему конкурировать с мертвым мужем? Он же не может, так? И не важно, как классно он справляется с обрезкой деревьев или что он там еще делает. Вот он и говорит себе: раз она собирается проводить время с бывшим мужем, я пущу к себе вместо нее дочь. Посмотрим, как ей это понравится.

Я поражена. Такая точка зрения, как ни странно, не приходила мне в голову. Мог ли Гэбриел ревновать к Джерри? Почему нет, ведь именно так я сама относилась к его бывшей жене!

– Джиника, ты наимудрейшая из всех, кого я знаю.

– Ну да, я даже написать «наимудрейшая» не смогу, – бормочет она, смущенная похвалой.

– Не думаю, что умением писать определяется мудрость.

– А чем?

– Ха, если бы я знала! – криво улыбаюсь я.

– Вот дали бы мне эту его дочку на пять минут, уж я бы вправила ей мозги. – Джиника явно настроена меня оборонять. – Сила у меня, конечно, уже не та, что раньше, но на то, чтобы вогнать ей в задницу этот вот леденец, хватит.

– Благодарю тебя, Джиника, это так трогательно, но не метишь ли ты в учительские подлизы?

– Мы защитим вас, мисс! – подмигивает она.

– Послушай, а здорово ты придумала! Твой леденец сначала боль причинит, а потом боль снимет!

Она в голос хохочет, настоящим открытым смехом, и лицо у нее светится.

– А могу я еще раз спросить тебя про отца Джуэл? – опять, пользуясь моментом, осторожно интересуюсь я.

– Я всего лишь хочу написать письмо.

– Извини. – Я тянусь к книге.

– Я не это имела в виду. – Она кладет руку на обложку, чтобы не дать мне ее открыть. – Я имела в виду, что хочу, чтобы у Джуэл осталось от меня письмо. Мне не нужно, чтобы вы занимались всяким этим восстановлением порванных связей, как для жены Берта и ее сестры.

– Ладно. – Мне кажется, что она видит меня насквозь. Неужели знает? Знает и проверяет меня? Может, отец уже был у нее? Я не могу это так оставить. – Кстати, Джиника, раз мы об этом заговорили, – нервно говорю я. – В субботу я видела твоего отца.

Она сощуривает глаза, и ее взгляд меня жалит.

– Что?!

– Я подумала, что делаю недостаточно, и вот…

– Что вы ему сказали? Где вы встретились?

– Я села к нему в автобус, 66A. Ты сказала мне, это его маршрут. Я проехала до конечной, а потом назад. И когда выходила, подошла к нему и сказала, что мы с тобой знакомы, что ты чудесная, невероятно храбрая и мужественная, что я беру с тебя пример и что он должен тобой гордиться.

Она хмурится и всматривается в меня, чтобы понять, правду ли я говорю.

– Это все, честное слово. Я только хотела, чтобы твои родители знали, какая ты удивительная.

– И что он сказал?

– Ничего. Я не дала ему времени ответить. Вышла из автобуса, и все.

Она отворачивается, чтобы переварить услышанное, и мне остается надеяться, что я не разрушила, не поставила под угрозу наши отношения, которые, как я теперь понимаю, – дружба, ни больше ни меньше. И мне эту дружбу страшно не хочется потерять. Конечно, границу дозволенного я переступила, это факт, и могу лишь гадать, простит она меня или нет. Да, бывает, что делаешь недостаточно, – вот как с Полом. И бывает, что делаешь сверх меры, как с Джиникой. Хорошо бы мне отыскать что-то вроде золотой середины…

– Так когда вы отца видели?

– В субботу утром. Рейс начался в десять тридцать.

– И как он выглядел? – спокойно спрашивает она.

– Такой… спокойный. Хороший водитель. Очень сосредоточенный. Он… – Я пожимаю плечами.

Она взглядывает на меня и, видимо, видит что-то такое, что заставляет ее нахмуриться.

– Вы в порядке?

– Нет. Трепещу, что сейчас ты меня прикончишь.

Она улыбается:

– А что, могла бы. Но нет. Нет, правда, вы что, совсем чокнутая? Истратить свой выходной на поездку в автобусе с моим отцом? Чего ради? Ради меня?

Я киваю.

– Ну вообще!

– Извини.

Помолчав, она говорит:

– Спасибо, что сказали ему это. Вряд ли кто-нибудь раньше говорил обо мне такое. – Она выпрямляется, приосанивается. – А может, вы и с мамой моей пообщались?

– Нет! – Вскидываю я руки. – Ты не сказала мне, где она работает.

– И слава богу!

Мы улыбаемся.

– Знаешь, у него рядом с рулем твое фото. Школьное. Серая форма, красный галстук, шкодливая улыбка.

– Да… – слегка увядает она. – Ему та больше нравится.

– А ты сама – какую версию себя ты предпочитаешь сама?

– Как это? – не понимает она.

– Понимаешь, я тут недавно думала о том, что Джерри меня нынешнюю совсем не знал, он никогда не встречался с тем человеком, каким я теперь стала. Что до меня, мне самой больше нравится такая я, как сегодня. Я предпочитаю эту вот версию себя, но суть ведь в том, что я стала такой именно потому, что его потеряла… И, будь у меня возможность вернуть все, как было, я бы не стала менять себя нынешнюю.

Она обдумывает мои слова.

– Да, я понимаю. Мне тоже больше нравится такая я, как сейчас.

И через что ей пришлось пройти, чтобы такой стать!

– В общем, прости меня, если я сделала неверный шаг. Обещаю, что больше не буду искать встречи с твоим отцом.

– Шаг был так себе, – соглашается она, облизывая леденец, – но очень приятный, хоть и толку от него, скорее всего, ноль.

И тут, пользуясь случаем, пока брешь в стене между нами не заросла, я делаю еще шаг вперед:

– Знаешь, я думала о Джуэл, о ее будущем, о том, где она будет жить и под чьей опекой. Я помню, ты говорила про приемную семью, но, может быть, есть и другие опекуны, которых ты знаешь… Решать только тебе, единственное, что нужно, это включить пункт об этом в твое…

– Что?

– Твое завещание.

Она щурит глаза.

– А кого вы имеете в виду?

– Видишь ли, я… – Я, честно сказать, ужасно боюсь, что меня обвинят в давлении на нее, когда она так уязвима. Даю задний ход: – Ну, к примеру, ее отца. Он хоть знает, что происходит? Насчет Джуэл? Что ты больна?

Она смотрит на меня крайне свирепо.

– Извини, – отступаю я. – Мне казалось, мы можем сейчас это обсудить.

– Ни черта мы не можем ничего обсуждать. Давайте лучше учиться!

И мы открываем учебник.

– А вам никогда не хотелось, чтобы муж написал вам какие-то совсем другие письма? – спрашивает она вдруг, оторвавшись он переписывания очередного слова («Не “любофь”, а “любовь”, Джиника!» – Я диктую ей слова, которые могут пригодиться в письме к Джуэл).

– Что ты имеешь в виду? – настораживаюсь я.

– То, что сказала.

– Нет.

– Врете.

Это я пропускаю мимо ушей, а сама спрашиваю:

– А ты решила уже, что напишешь в своем письме?

– Я над этим работаю, – отвечает она и, высунув от усердия язык, выводит: «Дарагая».

– «Дорогая», Джиника. Напиши десять раз. И не «милыя», а «милая».

– Во всяком случае, – говорит она, закончив строчку, – я не хочу, чтобы это было как с Полом.

– Почему? – удивляюсь я.

– Вы что, серьезно не понимаете? – смотрит она исподлобья. – Пол будто бы загодя рассчитал каждую секунду жизни своих детей. Дни рождения, уроки вождения, свадьбы, первый день в школе, первый день, когда они сами вытерли себе попку. Будто он видит наперед, как это все будет. А если будет не так? Если они вырастут совсем другими людьми? Вот я знаю Джуэл лучше, чем кто-нибудь еще в мире. Но даже я не знаю, что она вытворит через пять минут, не говоря уж про завтра. Это будет странно для них, понимаете, неестественно, прямо голос из загробного мира. – Ее даже передергивает. – Потому я и спросила вас про письма мужа. Может, он написал что-то не то… то, что пришлось вам не по нутру, когда он умер.

Снова смотрит в упор. Слова ее больно меня задевают, и мысль моя работает лихорадочно.

– Потому что, если среди ваших такое письмо было, может, нужно сказать об этом Полу? Хотя вряд ли он врубится. Он же у нас мистер «Я-все-могу-сделать-сам». Удивительные люди мужчины! Что Пол, что Берт! Нужен был курьер, разнести письма, могли бы его просто нанять. А вот мне… мне правда нужна ваша помощь.

– Ох, даже не знаю, Джиника, – вздыхаю я, потому что все снова запутывается. – Я вот порой думаю, это еще вопрос, кто из нас кому помогает.

Глава тридцать вторая

На следующий день у меня еще одна встреча с Полом, последняя перед его операцией. Настроение у меня так себе, особенно из-за вчерашнего урока вождения. Но, кроме этого, я еще вынуждена пропустить воскресный обед у родителей, и это обидно, хотя, с другой стороны, есть тот плюс, что не придется отчитываться перед родней о разрыве с Гэбриелом, о моей деятельности в клубе и о том, как я разрушаю брак Пола, вместо того чтобы его цементировать. Что там рассказывает им Киара, можно только догадываться. Я выбрала быть здесь, но мне все-таки не по себе оттого, что упускаю что-то в собственной жизни, как будто Пол должен осознавать, чем я ради него жертвую.

Пол приехал притихший.

– Холли, простите за вчерашнее. Клер в итоге поверила мне, если вам от этого легче.

– Ничуть, – огрызаюсь я. – Даже не хотелось сегодня приезжать.

– Я этого боялся.

– То, что вчера произошло, противоречит всему, чего я пытаюсь достичь. Я не хочу лгать вашей жене. Я не хочу, чтобы она меня ненавидела. Я не хочу ничего разрушать. Цель того, чем мы занимаемся, – сделать ей подарок, а не устроить кошмар с подозрениями. По идее, я невидимка, а не причина проблем.

– Обещаю, Холли, больше такого не повторится. Если что, я скажу ей правду.

– Если не скажете вы, скажу я, – твердо говорю я.

– Договорились.

Я перевожу дух.

– Ладно, давайте приступим.

«Инициативе “P. S. Я люблю тебя”», как я теперь выражаюсь в официальной переписке, удалось прийти к соглашению с Донард-каслом, замком, который с XV века принадлежал одной семье, пятьдесят лет назад перешел в общественную собственность и теперь стал популярным местом проведения мероприятий. Сегодня тут свадебный прием, и пока новобрачные произносят свои клятвы в соседней часовне, у нас с Полом есть разрешение воспользоваться нарядным залом, чтобы снять там очередное его послание дочери.

Это отцовская речь на свадьбе Евы.

Когда некоторое время назад он поделился со мной этой идеей, она показалась мне трогательной, но сегодня мы имитируем свадьбу Евы, и я встревожена. Щедро рассыпая вчера перлы мудрости, Джиника спросила меня про письма Джерри, и этот вопрос занозой сидит у меня в памяти. Все ли письма попали в цель? Не было ли какого промаха? Звучит тревожная музыка. Да, и что до меня – все ли я делаю правильно? Суть ведь не только в том, чтобы держать камеру и снимать фильм; я попала в клуб «P. S. Я люблю тебя» только благодаря тому, что у меня есть опыт, которого больше ни у кого нет. Я способна предложить Полу больше, но он мне такой возможности не дает.

Когда человек болен, особенно так, как Пол, у него не так уж часто случаются светлые дни, и меньше всего мне хочется их портить. Я не вмешиваюсь в его планы, потому что боюсь разрушить его мечту. И все-таки тем, что молчу, я ущемляю интересы его близких. Точно так же, как и своих собственных. Смотрю на часы. Наверное, уже сели за стол. Не знаю, чем заняты Гэбриел с Авой. Возможно, тоже обедают и, не исключено, еще с Кейт и Финбаром, и мысль о том, что без меня они играют в счастливую объединенную семью, не доставляет мне радости.

– Ну, как я вам? – спрашивает Пол, демонстрируя мне свой черный смокинг, и имитирует Бонда: – Меня зовут Пол. Пол Мерфи.

Улыбаюсь и поправляю ему бабочку.

– Вы самый молодой отец невесты из всех, кого я видела в жизни.

С довольным видом он оглядывает зал.

– Холли, вы превзошли себя!

Для сегодняшних новобрачных зал украшен в розовых с серебром тонах, розовые пионы в центре каждого из десяти круглых столов. Скатерти белые, и стулья в белых чехлах, через один, – то с розовым, то с серебряным бантом. Накрыт для банкета, лицом к залу, и длинный стол для почетных гостей, а за ним возвышается сцена. Музыканты у нас на глазах закончили проверку аппаратуры и ушли, оставив нас вдвоем на оговоренные тридцать минут. Больше времени бесплатно мне не дал бы никто.

– Вы готовы? – спрашиваю я Пола, выводя его из транса, в котором он взирает на зал, воображая, как пройдет здесь когда-нибудь свадьба дочери. Вкладывая свою фантазию и добавляя ее к собственным воспоминаниям, как будто это уже случилось, и он там был.

– Э, да, – говорит он, несколько удивленный моим деловым тоном.

– Главный стол здесь.

Он идет за мной вдоль длинного стола, читает имена на карточках, может быть, представляя тех, кто будет за этим столом на свадьбе Евы.

– Здесь место отца, – прерываю я его мысли. – Я принесла бутылку шампанского. Безалкогольного. Понятно ведь, что обычное вам нельзя. – Вынимаю бутылку из сумки. Открываю ее, наполняю предусмотрительно прихваченный бокал – все всерьез – и подаю ему.

Он молча за мной наблюдает.

– Все в порядке, Холли? Вы как-то слегка…

– Что?

– Ничего, – отступает он. – Если это из-за вчерашнего, я еще раз прошу прощения.

– Забудьте. У нас всего двадцать минут, прежде чем появятся новобрачные.

– Хорошо. Начали.

Он становится на место отца невесты.

– Как мне снимать стол? – спрашиваю я. – Снять ваше лицо крупным планом можно где угодно, нарядный зал тут не нужен. Но если делать общий план, то тогда видно, что вы здесь один.

Он моргает в растерянности.

Решение принимаю я.

– Я могу снять цветы, вот так… Раз, два… – подаю ему знак кивком.

Он поднимает бокал и широко улыбается.

– Привет, Обезьянка! Моя дорогая Ева. Для меня честь быть здесь с тобой в такой важный для тебя день. Ты такая красивая! И этот парень рядом с тобой… – Наверное, я поморщилась, потому что он перебивает себя: – Я сказал что-то не то?

Я перестаю снимать.

– Нет. Почему?

– Вы поморщились.

Я пожимаю плечами:

– Не обращайте внимания на мое лицо. Сосредоточьтесь на речи. Давайте сначала.

– Дорогая моя Обезьянка! Ева! Для меня честь…

– Стоп. – Очевидно, я опять скорчила рожу, потому что то же самое выражение задело меня во второй раз. Я опускаю телефон. – Сейчас Еве один год. Это понятно, что вы дразните ее Обезьянкой, но уверены ли вы, что стоит обращаться к ней так в день ее свадьбы?

Он это обдумывает.

– Но ведь это смешно?

– Она может не вспомнить, что вы так ее называли. Ведь пройдет не меньше двадцати лет.

– Хорошо. – Он откашливается. – Моя дорогая Ева. Я так рад быть здесь в твой особый день. Ты такая красивая в этом платье…

– А что, если она будет не в платье?

– Все невесты всегда в платьях.

– Да, так было в 1952-м.

Он совсем сбит с толку.

– Она может быть в бикини на пляже или в костюме Элвиса в Вегасе. Вы представления не имеете, что ей вздумается надеть. Вы, скорее всего, появитесь на экране. Люди будут шокированы. Растроганы. Смущены. Представьте, каково будет Еве. Достаточно того, что вы делитесь своими чувствами. Лучше не входите в детали, потому что, если дать сбой в мелочах, утратится ощущение подлинности.

– Да. Хорошо. Это вы по делу.

Он начинает снова:

– Здравствуй, моя дорогая Ева. Я в восторге, что могу быть с тобой в этот день, который так много значит, и хотя лично я присутствовать не могу, с этого самого лучшего в зале места я поднимаю свой бокал за тебя. Хочется поздравить и жениха. Надеюсь, он понимает, как ему повезло… – Улыбка его вянет. Он злится. – Что опять?

Я снова перестаю снимать.

– А что, если она выйдет не за мужчину?

Он выкатывает глаза.

– А вы подумайте. Ей сейчас год, и она кажется вам воплощением гетеросексуальности, – пытаюсь шутить я, – но она вырастет и, кто знает, может быть, все переменится. И если вдруг она свяжет свою судьбу с женщиной, то ваши слова испортят всю свадьбу.

Видно, что я его злю, но Пол собирается с силами, начинает еще раз, и все идет хорошо, пока он не произносит: «Как отец новобрачной, от своего имени и от имени Клер…»

Я прекращаю запись.

– Пол, – тихо говорю я.

– Что? – рявкает он.

Я иду к нему. Время наше кончается. Пора мне высказаться начистоту.

– Пожалуйста, позвольте мне говорить без обиняков.

– Господи, а что вы делали раньше? Скоро здесь будут люди, а мы ничего не сделали! Надо было нам сначала порепетировать. – На верхней губе и на лбу у него капельки пота.

– Я предлагала, но ведь вы отказались. Вы хотели все сделать по-своему. Теперь, пожалуйста, выслушайте меня.

Он затихает.

– Я не была с вами честна. Все это время я велась на ваш энтузиазм, была увлечена вашей миссией, но я сослужу плохую службу, если не остановлю это.

Укол в сердце, и он готовит себя к следующему.

– То, что вы сделали, – замечательно. Ваши идеи захватывают. Трогают. Исполнены любви. Но нацелены они в основном на вас. – Останавливаюсь посмотреть, как он это принял, вижу, что неважно. – Они для того, чтобы вы чувствовали себя включенным в их жизнь. И для того, чтобы родные чувствовали, что вы рядом, но ведь в любом случае в памятные моменты вы будете в их мыслях. Так что вы не исчезнете, даже если не реализуете каждую из своих идей.

Он смотрит себе под ноги, по скулам ходят желваки.

– Что, если Каспер не захочет водить машину? Или захочет, и Клер научит его? Что, если Ева не выйдет замуж? Или выйдет, но речь на свадьбе решит произнести Клер? Вы не можете планировать их будущее за них.

– Я вас понял, – неверным голосом отзывается он. – Но я не хочу, чтобы они жили с ощущением, что им чего-то недодали. Чтобы росли с ощущением пустоты, как будто там, где они находятся, всегда зияет сквозная дыра. Пустота за столом в том месте, где должен сидеть отец.

Думаю, сказать или не сказать. Даже Джерри предвидел то, что Полу не пришло в голову. Последнее письмо Джерри торит путь тому, кто займет его место.

– А что, если это место не будет пустым?

– О, Холли! Ну, вы… вы нашли подходящий момент! – вспыхивает он. – Это чушь! Все, мы закончили. Я сам запишу свою речь.

И бросается прочь из комнаты.

Перепуганная, бегу за ним. Моя задача – поддерживать в членах клуба надежду, а я сейчас ранила человека, который стоит на пороге смерти. Молодчина, Холли. Выбегаю из зала приемов, мимо бара, мимо фотоавтомата, мимо коробки с маскарадными нарядами для празднества, на воздух. Он сидит за столом для пикника, над ним покачиваются от ветерка розовые и серебряные воздушные шарики. Уперся взглядом в пейзаж у подножия замка. Понятно, что хочет, чтобы его оставили в покое, но я еще не закончила – и не закончу, пока он не поймет. Приближаюсь к нему, шурша гравием. Оглянувшись на шум, он сразу же отворачивается.

– Уходите, Холли, все кончено.

Но я упрямо сажусь напротив. Он не смотрит на меня, игнорирует, но, по крайней мере, молчит. Трактую это как положительный знак.

Я глубоко вздыхаю:

– Где-то на пятом письме моего мужа мне захотелось, чтобы он перестал.

Это задевает его внимание.

– Вот это честно. Отчего было не сказать нам об этом раньше?

Отвечает, уже неплохо.

– Когда Джерри умер, я словно провалилась в черную дыру, из которой не могла выбраться. Вот так оно бывает. Полный провал. Я злилась на весь свет. Мне казалось, меня обманули. Как это – его нет, а все вокруг живут как ни в чем не бывало? Ужасно нечестно. Я жалела себя. Бедная я, бедная, – вот что, если честно, я думала. Я не была сильной. Я не была мудрой. Я плохо управлялась с тем, что стряслось. Я сдалась. Но его письма дали мне цель. Чувство товарищества. Словно он рядом. Его письма заставили меня встать и выбраться из бездны. И потом, когда я вернулась к жизни, я почувствовала, что ожидание нового письма каждый месяц меня задерживает. Каждое послание напоминало, что его нет, что все вокруг меня двигаются вперед. Подружки выходили замуж, беременели, а я все ждала и ждала писем, в которых мой умерший муж укажет мне, куда направляться. И сама я ничего не предпринимала, чтобы шаг, который сделаю, вдруг не перечил тому, что предусмотрел Джерри. Я и любила эти письма, и в то же время страшилась их. В конце года они приходить перестали, и я поняла, что это конец. Финиш.

Правильное письмо – огромная радость, – продолжаю я, – неправильное – опасно. Неправильное может стать ловушкой, заставит навсегда застрять в промежуточном состоянии. Мой муж писал правильные письма, потому что очень хорошо меня знал и много обо мне думал. Если бы он написал писем наперед на всю мою жизнь… это бы не сработало, потому что теперь я другая, такой он меня не знал. Если бы у нас были дети, он не знал бы, кто помогает мне растить их, кто их любит, кого они, может быть, зовут папой, кто поведет их к алтарю. Заменить людей нельзя, Пол, вас никто никогда не заменит, но роль заменить можно.

Вы пишете письма и снимаете видео, но переписать жизнь других вы не в силах. Вы не знаете будущего, никто не ждет от вас совершенства, но как бы вы ни хотели быть здесь, с вашей семьей – ради Клер, ради Евы и Каспера, – вы не можете решить за них, как сложится их будущее. Вы не будете с ними в каждый момент их жизни. А вот память о вас – будет. – Я думаю о том, как Джерри наполнил меня энергией на похоронах Берта. – А потом, кто знает, может, вы будете с ними как-то иначе. Может, они почувствуют ваше присутствие таким образом, который вы не можете ни предвидеть, ни вообразить. Я теперь в это верю.

Я замолкаю и смотрю прямо перед собой на поля, которые окружают замок. Я жду, чтобы он встал и ушел, но проходит минута, и он все еще здесь. Осторожно кошусь на него. Он вытирает от слез щеки.

Обежав стол, я кидаюсь к нему, сажусь рядом, обнимаю.

– Мне так жаль, Пол!

– Не о чем жалеть, – дрожащим голосом говорит он. – Лучше совета мне никто не давал в жизни.

Я с облегчением перевожу дух, но в то же время чувствую его печаль, остро. Она тяготит мне душу.

– Мне следовало сказать это давным-давно. Всем вам.

– Скорее всего, я бы вас не услышал. – Он вытирает глаза и наконец произносит: – Я умираю. Я просто делал… все, что мог, делал, чтобы оставить им как можно больше себя.

– Конечно… но ведь нужно, чтобы у них осталось местечко, чтобы самим вас помнить. – Мне приходит в голову мысль, живая и яркая, и адресована она мне самой. – И еще – они не должны допустить, чтобы ваш призрак занял чье-то еще место.


После этого разговора у меня нет никакого желания ехать к родителям, и я возвращаюсь домой. Достаю письма Джерри из тумбочки рядом с кроватью. Они всегда рядом со мной все эти годы. Я вынимаю из конверта то, что хочется перечесть.

Самым дорогим для меня письмом Джерри было четвертое. В нем он просил избавиться от его вещей – не от всех, конечно, но предупредил, что оставить и с чем расстаться, что отдать и кому. Он писал, что мне не нужны его вещи, чтобы чувствовать его рядом, что рука его всегда у меня на плече, направляет меня. Он ошибался. В тот момент я как раз очень нуждалась в его вещах. Я зарывалась лицом в его футболки, которые отказывалась стирать, надевала его свитеры, воображая, что он меня обнимает. Это письмо было одним из самых моих любимых, потому что оно дало мне чем заняться, и не на день, а на целый месяц. Неделями я перебирала вещи: то одну прижму к сердцу, то другую, что-то про каждую припомню, а уж потом найду ей новых хозяев.

Теперь мне жаль, что я поторопилась. Мне жаль, что не сумела получше обдумать свою жизнь и то, что мне пригодится. Ведь Джерри оставлял свои распоряжения той женщине, которую знал, а не той, которой я стала после его смерти. Получилась, что я отдала вещи, которых мне теперь не хватает, и, что еще важней, по его слову оставила те, бесценные для него, которые держать не вправе. Я оставила их потому, что он так велел, воспользовалась его решением, оправдывая свою жадность.

Свою роль тут сыграл тот случай, что мне пришлось доставить письмо Берта Ритиной сестре. С тех пор на душе у меня смутно. Нельзя винить мертвых, – выкрикнула Рейчел, оправдывая решение своей матери, как будто последние желания умирающих всегда правильные, священные и неприкасаемые. Раньше я бы с ней согласилась, но теперь сомневаюсь. Что, если мы ошибаемся? Что, если те, кто нас покидает, не всегда видят картину целиком, и оставляют нам окончательное решение с верой, что мы знаем лучше?

Я въезжаю в селение Малахайд и от церкви беру налево, вниз по Олд-стрит, к гавани для прогулочных катеров и набережной, где под навесом стоит ремонтная мастерская. Там все еще работает его отец. Я навещаю родителей Джерри несколько раз в год, они по-прежнему входят в мою семью, я по-прежнему их невестка, но со временем, поскольку посредник между нами исчез, отношения потеряли основу под собой, истончились. Разговоры порой натянуты, принуждены, неловки – тяжелая, утомительная работа, а не беседа. Хотя свела нас вместе любовь, невозможно не думать о том, что объединены мы и утратой. Время никому не друг, и в моих стараниях отпустить прошлое и продвинуться вперед, к свету, – эта часть моей жизни, похоже, пострадала от небрежения. Открытки к Рождеству, подарки на дни рождения, которые я сначала привозила сама, а потом посылала почтой… и понемногу мы все больше расходимся.

Отец Джерри меня не ждет; даже при живом муже я никогда не приходила к нему на работу, но мне следует исполнить то, что я надумала, и непременно сегодня. Дело в том, что работа в клубе «P. S. Я люблю тебя» заставила меня с другой точки зрения взглянуть на причины, по которым Джерри писал свои письма. И отчасти урок состоит в том, что и Джерри был прав не всегда, и я – не всегда права в том, что следовала его наставлениям.

Подъезжаю к лодочной мастерской, и стальные ворота, разумеется, заперты. За забором рабочие зачищают, чинят, красят катера разных размеров, установленные на стальные опоры. С трудом обратив на себя внимание одного босоногого, с голым торсом работника, потеющего на солнце, я машу ему.

– Мне нужен Гарольд, – кричу я. – Гарри?

Он открывает ворота, и я иду за ним. Гарри, благодарение богу, полностью одет и погружен в починку огромного пропеллера.

– Гарри! – кричит мой сопровождающий.

– Холли? – подняв голову, удивляется тот. – Что случилось? – Он откладывают свой инструмент и идет ко мне, распахнув руки.

– Рада видеть тебя, Гарри, – ласково говорю я, вглядываясь в лицо, в котором ищу сходства с сыном, с тем Джерри, какого я знала, и тем, каким стал бы он в старости, но старости для него не будет. – Извини, что свалилась как снег на голову.

– Я рад тебя видеть. Выпьем чайку в конторе? – Он кладет руку мне на спину, чтобы меня проводить.

– Нет, спасибо, я ненадолго.

Чувствую, как накатывают эмоции, как бывает всегда, когда кто-то физически напоминает мне Джерри. Присутствие его отца возвращает его к жизни, жизнь отца подчеркивает смерть сына, а живое подтверждение того, что он умер, всегда тяжело.

– Что случилось, милая?

– В этом году я занялась новой работой. Джерри подтолкнул меня к этому.

– Продолжай, – с интересом говорит он.

– Я помогаю тем, кто смертельно болен, написать прощальные письма родным. Они назвали это клуб «P. S. Я люблю тебя».

В отличие от моих домашних, у большинства которых эта идея вызвала отторжение, он улыбается – и видно, что готов прослезиться.

– Чудесная мысль, Холли. И достойная память Джерарду.

– Я рада, что вы меня поддерживаете. Так случилось, что теперь я все время думаю о письмах Джерри, и о том, что в них было так и не так.

Клуб «P. S. Я люблю тебя» стал для меня прямо-таки кладезем, сокровищницей жизненных уроков. Шесть лет я оберегала от других свой опыт, связанный с письмами. Но стоило мне рассказать о нем вслух в подкасте, как в толковании его возникли дыры и появились вопросы. Писал он эти письма для меня, как я всегда думала, или же для себя? Всегда ли я хотела, чтобы они продолжали приходить? Были такие письма, содержание которых я хотела бы изменить? Если я действительно хочу помочь членам клуба, я должна быть честна и с ними, и с собой насчет того, что сработало для меня и что нет, и нет тут никакой неверности по отношению к Джерри, как я сначала боялась.

– В общем… – Я лезу в сумку и достаю футляр, который он сразу же узнает, тихо охнув. Берет его у меня, открывает. Внутри часы, которые он подарил сыну на его двадцать первый день рождения, дорогой хронометр. Джерри носил его не снимая.

– Джерард оставил это тебе, – хрипло говорит он.

– Он ошибся. Это был ваш подарок ему. Это символ отношений между отцом и сыном. Отец вправе получить свой подарок назад.

Помолчав, он кивком благодарит меня, глаза мокрые, голова опущена. Вспоминает, должно быть, как дарил сыну эти часы, как они вместе рассматривали их, обсуждали… Это одна из тех вещественных нитей, которые их связывали.

Джерри оставил их мне, потому что они дорого стоят, но для отца они несравненно, гораздо ценнее.

Гарри достает часы из футляра, отдает футляр мне и, надев часы на запястье, защелкивает замок и смахивает с глаз слезы.

Я помню тот момент, когда они остановились, два дня спустя после смерти Джерри. Они лежали у меня на ночном столике, а я, укрывшись с головой, вглядывалась в черноту, угадывая в ней ту сторону мира, ни в чем участвовать не желая, но все равно настороже. Слушала, как тикают его часы, представляла, как кругом ходят стрелки по циферблату, который видела на руке мужа каждый день прожитой с ним жизни. А потом они – ап! – остановились.

Гарри крутит заводную головку, и они снова начинают идти.

Глава тридцать третья

– Сверните сюда, – вдруг в панике кричит Джиника, когда я везу ее домой после урока.

Включаю поворотник и перемещаюсь в самый правый ряд на Драмкондра-роуд, перепуганная, что ей плохо, что ее тошнит, что она сейчас вырубится.

Останавливаюсь.

– Что с тобой? Воды хочешь?

– Я в порядке. Давайте вперед по переулку.

Я даже не знаю, где мы, не думала, что это важно, но, пока едем, понимаю, что это территория футбольного клуба «Хоум Фарм». Сбитая с толку, останавливаюсь, как она мне велит, перед футбольным полем, на котором тренируется команда. Смотрю на нее, жду объяснений, но она молча смотрит на футболистов, и, сообразив, что ей нужно время, я свожу к минимуму свое присутствие.

– Я здесь когда-то играла, – наконец произносит она.

– Правда? – радуюсь я, что она раскрывается. – Надо же, ты у нас футболистка!

– Я была бомбардир, – веско говорит она, не отрывая глаз от поля.

– Ну, кто б усомнился!

Тут она слегка улыбается.

Джуэл подает голос с заднего сиденья. Я оборачиваюсь, чтобы вернуть ей рисовое печенье, которое она уронила. Она хватает его с тихим «та-та» и снова сует в рот. В одной руке у нее это печенье, в другой – большой палец ноги, который она тянет ко рту, словно проверяя, что вкуснее.

– Видите вон того парня? – Джиника указывает на красивого, высокого помощника тренера. – Вот он отец Джуэл.

– Да ты что?! – воплю я так громко, что Джуэл пугается.

– Господи, что ж так орать-то! – Джиника шлепает меня по ноге.

– Извини, милая, извини. – Глажу ножку Джуэл, чтобы она успокоилась. Подрожав верхней губой, она снова принимается за печенье.

– И ты извини, Джиника. Я просто никак не ожидала, что ты покажешь… Так вот он какой… – Присматриваюсь получше. – Очень хорош!

– Да уж. Его зовут Конор. Вы же донимали меня расспросами, так что вот.

Ну, не так уж сильно я ее донимала, но она меняется на глазах. Прислушивается. Думает. Обдумывает свой конец. Свой переход. У меня сжимается сердце.

– Все, поехали отсюда, – мотнув головой, указывает она на руль машины, возможно, побаиваясь, что я устрою сцену.

– Нет, погоди. Еще немножко, – продолжаю я наблюдать за этим таинственным персонажем, о котором мне так давно хотелось узнать хоть что-нибудь.

– Ну, из машины мы не выйдем.

– Конечно. Не волнуйся. Не выйдем. – Смотрю, как он выполняет упражнения с ребятами помладше. – Сколько ему лет?

– Восемнадцать. Уже, – подумав, отвечает Джиника.

Оглядываюсь на Джуэл. Она так близко сейчас к отцу! Наверно, ближе, чем когда-либо раньше.

– Не смейте, – настораживается Джиника. – Так и знала, что не надо этого делать.

– Не волнуйся, я ничего не выкину, – твердо говорю я. – Только скажи мне, он знает? Он знает о Джуэл?

Она трясет головой:

– Я не могла… не хотела, чтобы у него были неприятности. Не хотела изгадить ему жизнь. Он славный, правда. Как только выяснилось, что я беременна, я сразу бросила школу. Понимаете, не могла я ему рассказать!

– Понимаю, Джиника, очень хорошо понимаю.

– Правда? – Похоже, она удивлена. И похоже, рада. – А я думала, вы меня осудите.

– Да кто ж я такая, судить тебя?

– Ну, вы просто… понимаете…

– Что?

– Ваш дом… ваша жизнь… вы такая… безупречная.

– Джиника! – поражаюсь я. – Да ничего подобного!

– Ну, так это, по крайней мере, на мой взгляд.

– Что ж, спасибо, но… даже не знаю, что и сказать.

И тут она хохочет. И, немного погодя, я к ней присоединяюсь. Такой получается чудесный момент, эмоциональный и заразительный.

– Ну так зачем мы здесь? – ласково спрашиваю я. – Что, по-твоему, я должна сделать?

– Не знаю, – пожимает она плечами. – Не знаю. Может, попозже, когда я того, понимаете… Может, тогда нужно будет ему сказать. Может, он захочет об этом знать, может, нет. Но я этого уже не узнаю, и будь что будет. – Она смотрит мне в глаза. – Никто, ни единая душа не знает, что он ей отец. Я подумала, надо мне кому-то сказать. Я вам верю.

– Вот же черт, – выдыхаю я.

Она вскидывает бровь и снова смеется.

– Классно вы чертыхаетесь!

– Ладно, – я пытаюсь управиться с ситуацией. – Давай-ка вместе подумаем. Как ты считаешь, мы можем серьезно поговорить?

– Конечно, – утихомиривается она, – но давайте сначала выберемся отсюда.

Мы добираемся до квартирки Джиники, расположенной в полуподвальном этаже. Я потихоньку оглядываю спальню, которая через дверь с кухней, детскую кроватку, односпальную кровать. Лампа под розовым абажуром, на кровати розовые подушки и одеяло, металлическая перекладина изголовья перевита гирляндой розовых лампочек. Я и не думала, что Джиника из розовых девочек. Но выглядит это так юно, так женственно, что еще острей вызывает сочувствие к Джинике, к Джуэл, к тому положению, в каком они оказались. Заглядываю в щель между шторами: за окном садик длинной полоской, трава давно не зналась с газонокосилкой. Отличное местечко, чтобы бросить там догнивать грязный порванный матрас, старую газовую плиту, ржавый велосипед, какие-то автозапчасти – в общем, всякий хлам, который поленились снести на свалку прежние жильцы или даже хозяин дома.

– Да, не дворец, – глядя на меня, констатирует Джиника.

Не дворец, и ее вины в этом нет. Здание не ухожено, отсюда плесень и запах сырости. А в квартире все приспособлено для Джуэл, что много говорит о ее матери. Джиника сажает Джуэл на высокий стульчик и тянется за одной из множества баночек с детской едой, которые стоят на открытой полке.

– Можно, я ее покормлю? – прошу я.

– Конечно, только смотрите, чтобы она не вцепилась в ложку.

Так и есть, Джуэл перехватывает ложку, не успеваю я ее поднести. Мы боремся, и ее пухлая ручка сильней, чем я думала. Пюре плюхается, куда придется, разлетается брызгами. Однако я побеждаю и со следующей ложкой намерена быть проворней.

– Ну так? – произносит Джиника. Видно, что она с волнением ждет, чтобы мы продолжили разговор, прерванный на стоянке у футбольного поля.

И я, сосредоточенная на непростой задачке накормить резвую Джуэл, которая, даром что в дороге измусолила три рисовых печенья, ест быстрей, чем я успеваю набрать пюре в ложку, вспоминаю, зачем я здесь, и завожу свою речь.

– Я долго избегала этого разговора, может быть, слишком долго и, может быть, потому, что считала, что не дело мне лезть в твою жизнь. Но теперь ситуация изменилась. Как твой друг, а я считаю тебя своим другом, Джиника, я оказала бы тебе плохую услугу, если бы не поделилась с тобой тем, что я думаю, или, по крайней мере, не выслушала, что ты на это скажешь. Я не хочу влиять на тебя, внушать тебе идеи или вторгаться в ход твоих мыслей…

– Господи, да хватит уже оговорок! Я все поняла, – тряся головой, перебивает она. – Ну же, вперед! Небось думаете, что опеку над Джуэл надо отдать Конору.

– Нет, – удивляюсь я. – То есть не то чтобы я совсем об этом не думала, но сейчас на уме у меня нечто совсем другое. Некто другой. Я подумала, не стоит ли тебе взглянуть с этой точки зрения на Дениз?

– Дениз! – распахивает она глаза, ненадолго замолкает, а потом повторяет тихонько: – Дениз… Тебе ведь нравится Ди Ни, правда, детка?

Джуэл, широко раскрыв рот, тянется к полной ложке, которая, пока я говорю, застыла в воздухе. Я всовываю ложку ей в рот, а потом быстренько еще одну, чтобы у Джиники было время подумать.

– На самом деле, конечно, это Дениз и Том, – добавляю я.

– Разве они не расстались?

– Да, но это не всерьез. – Не знаю, чем Дениз успела с Джиникой поделиться, и все-таки говорю: – Они правда очень хотят ребенка, но у них не выходит. В смысле, не выходит зачать.

– Да, – видно, что она задета за живое и очень сосредоточена.

– Наверно, больше мне говорить об этом не стоит. Ты сама должна обсудить это с ними. И с социальным работником, и с той приемной семьей, которая тебе назначена, – в общем, со всеми, с кем положено. Я просто хотела, чтобы ты знала, что есть еще и такая возможность. Об этом стоит подумать. И уж во всяком случае у Дениз чистая городская речь, – с улыбкой добавляю я.

– Это да, – всерьез отвечает она. – А у ее мужа?

Я смеюсь и продолжаю кормить Джуэл.

– Надо еще на него посмотреть.

– Конечно.

– А я думала, что вы скажете, что это вы хотите взять Джуэл.

– Я?!

По моей реакции она понимает, как промахнулась.

– Я обожаю Джуэл, но… – Мне ужасно неловко говорить это перед девочкой, я уверена, что она все понимает. – Но я не… я не знаю, как…

– Вы будете классная ма, – тихо говорит Джиника.

Не зная, что на это сказать, я сую в рот Джуэл еще одну ложку.

– Вы примерно того возраста, что моя ма. И посмотрите только, как вы со мной управляетесь. Я же не говорю, что думаю, будто вы моя ма, но вы же меня понимаете. Вы здесь ради меня, помогаете мне, как помогла бы мама. Спорю, вы отлично управитесь и с дочкой того вашего парня.

Этого не случилось. А должно бы. Я понимаю, что я бы могла…

– Господи, да вы плачете!

– Нет, это пюре в глаз попало, – сквозь слезы смеюсь я.

– Эх вы, нюня! Дайте я вас обниму! – говорит она, и мы обнимаемся.

И пока я неосторожно становлюсь спиной к Джуэл, дитя одной рукой хватает баночку с пюре, а второй – ложку и в экстазе ими размахивает, так что все, что в банке осталось, летит ей в лицо, в волосы и по столу.

– Что, сдрейфили? Признавайтесь! – добавляет Джиника обычным своим сухим тоном.

Я смеюсь.

– А вот скажите-ка мне, чем вы займетесь, когда нас всех не станет? – спрашивает она, перебирая пряди Джуэл и снимая с них пюре.

– Джиника, – покачивая головой, тихо говорю я, – я не хочу говорить об этом. Ты сейчас здесь.

– Я не о себе говорю, а о вас. Что вы будете делать, когда мы отчалим, все трое?

Я пожимаю плечами:

– Буду работать в магазине. Продам дом. Найду, где жить.

– Съедетесь со своим парнем.

– Нет. С этим все. Я же тебе говорила.

Джиника внимательно на меня смотрит.

– Нет, – она толкает меня локтем, – не все. Он симпатичный. Просто подскажите ему, – смеется она, – пусть он посмотрит на вас так, как будто вы дерево. Он ведь с больными деревьями работает, так?

– Ну, вроде того.

– Вот и скажите ему, пусть взберется по веткам и вместо того, чтобы срубить, как-нибудь их полечит. – Она хмыкает. – Я, знаете, было дело, смотрела каждое утро по телику эту передачу с психологическими советами, «Доктор Фил». Прилипчивая, зараза, не оторвешься. По большей части, конечно, фигня. Но иногда там проскакивает самая… ну, самая суть! – Шикарным жестом взмахивает она ложкой. – В общем, позвоните ему, не будьте дурой.

– Мы еще поглядим, Джиника, – смеюсь я.


По дороге домой с тревогой отвечаю себе на вопрос Джиники: что будет, когда в моем мире не станет ее, Пола и Джой. Говорю себе, что еще успею об этом подумать, время есть. Однако хворь Джиники действует по своим правилам, движется в своем темпе, и всего через две недели после того, как мы сидели на ее кухне, смеялись и строили планы, будущее Джиники решает сбавить шаг, подойти ближе и взглянуть на нее пристальнее.

Я сижу у ее постели в больничной палате. Если раньше Джиника была огонь, то теперь – тлеющие угли, но светиться не перестает и излучает тепло, а это признак жизни.

– Ночью я написала письмо, – говорит она. Вокруг глаз у нее темные круги.

– Правда? – Я беру ее за руку.

– Здесь было так тихо. Медсестры рядом, но все спокойно. Я повидалась с глазу на глаз с Полом. Вы его видели?

Я киваю.

– Выглядит он погано. Весь отекший. Говорит, левым глазом не видит. Потом не могла заснуть, все о нем думала. О нем… и вообще обо всем. Ну и слова сами сложились в предложения, прямо зазвучали в мозгу, никак не получалось от них избавиться, и тогда я стала записывать.

– Хочешь, я прочту его тебе вслух?

– Нет, вы свою работу уже сделали, – качает она головой, пытается пошутить: – Спасибо, мисс, – но шутке недостает обычной ее энергии.

Глаза мои полны слез, слезы переливаются через край, и на этот раз она не велит мне перестать. Не говорит, что я дура и нюня. Она тоже плачет.

– Мне страшно, – шепчет она так тихо, что я едва ловлю смысл.

Обнимаю ее, прижимаю к себе.

– Я знаю. Я здесь, с тобой. И Джой здесь. И Пол. И Дениз. Мы все здесь с тобой. Ты не одна.

– А ваш муж тоже боялся, ну, в конце? – спрашивает она сквозь слезы, текущие по моей шее.

– Да, – шепчу я. – Он все время просил, чтобы я держала его за руку. Но потом что-то произошло, и он, знаешь, словно бы ускользнул. Все случилось тихо. Безмятежно.

– Безмятежно?

Я киваю и реву.

– Да, Джиника, – с трудом выдавливаю я. – Безмятежно. Умиротворенно.

– Это хорошо, – вздохнув, отстраняется она. – Спасибо.

Я тянусь к коробке с бумажными платками, которая стоит на ее тумбочке, достаю один ей, один себе.

– Джиника Адебайо, ты совершенно замечательная женщина, и меня переполняют любовь и уважение к тебе.

– О, спасибо, Холли. И я испытываю к вам то же. – Она уверенно берет меня за руку и, к моему изумлению, пожимает ее. – Спасибо за все. Вы сделали больше, чем мог надеяться каждый из нас. – Смотрит на дверь и меняется в лице. Отпускает мою руку. – Черт, они уже здесь, а я похожа на чучело.

– Ничего подобного. – Беру еще один платок, промокаю ей щеки.

Она поровней натягивает свой тюрбан, расправляет вокруг себя одеяло и кое-как, с трудом, садится прямее. Выдвигает ящик тумбочки, достает оттуда конверт. Я узнаю его. Именно этот конверт они с Джуэл выбрали в тот день, когда я устроила в доме Джой демонстрацию писчебумажных товаров. У меня снова текут слезы. Не могу с собой справиться. Она протягивает конверт. Наши взгляды встречаются.

– А теперь уходите. Уходите, до свидания, прощайте.

– Удачи тебе, – шепчу я.

На каждое «прощай» есть свое «здравствуй». И нет ничего чудеснее приветствия. Голос Джерри каждый раз, когда он брал трубку. Когда открывал по утрам глаза. Когда я приходила домой с работы. Когда он смотрел, как я иду ему навстречу, так смотрел, что казалось, важнее меня нет никого на свете. Так много прекрасных «здравствуй!» и только одно безвозвратное «прощай».

У Джиники сегодня много дел. Она устраивает, что может, приспосабливает окружающий ее мир к тому зиянию, которое оставит после себя. Готовит самое главное «прощай» во всем мире самому важному для нее человеку.

За дверью стоят приемная мать Джуэл, Бетти, с девочкой на руках, Дениз, Том и их адвокат. Джиника должна написать завещание, назначить Джуэл опекунов. По правилам в палате могут находиться только два посетителя, но для Джиники в ее обстоятельствах сделано исключение. Они входят, и я, чтобы не мешать, ухожу, только в дверях оглядываюсь, чтобы увидеть, как Джиника из последних сил забирает Джуэл из рук Бетти и передает дочку Тому. Происходит великое «здравствуй».

Предвидел бы Джерри, чему он дал начало!

Конечно, я никогда не узнаю, о чем он думал, когда писал мне свои десять писем, но одно мне ясно. Они были адресованы не только мне, как я считала все это время. Это был способ продлить его собственное существование, когда жизнь выносилась вся, до ниточки, и смерть подбиралась поближе, чтобы подхватить его, когда он упадет. Это был его способ сказать не одной мне, а всему миру: не забывай меня. Потому что, в конце концов, именно этого хочет каждый. Не потеряться, не раствориться, не превратиться в тлен, а остаться в воспоминаниях. Оставить свой след. Чтобы помнили.

Глава тридцать четвертая

– Не разбив яйца, не изжаришь яичницу, – говорю я, оглядывая свою разгромленную спальню. Я пытаюсь собрать вещи к переезду.

– От яиц у меня понос! – откуда-то издалека кричит Киара, хотя она вообще-то в смежной комнате.

– Киара! – настораживаюсь я.

Она возникает в дверях, напялив на себя в несколько слоев одежду, которую я только что отложила для нашего магазина. Всю подряд, из-под пятницы суббота и как попало.

– Идея была в том, что ты будешь мне помогать, а не наряжаться.

– Как же я упущу возможность все перемерить! – Она принимает всякие провокационные позы, а дверной проем служит ей рамой. – Надену-ка я, пожалуй, вот эту штучку в пятницу вечером.

– Какую именно? На тебе их не меньше трех.

На то, чтобы рассовать накопившийся за десять лет хлам в мусорные мешки или, сложив его в коробки, начать копить хлам в новом жилье, уходит гораздо больше времени, чем я рассчитывала, потому что каждое письмо, каждый чек и дно каждого кармана каждых джинсов имеет свою историю и жаждет мне ее рассказать. И хотя на работе я занимаюсь этим довольно расторопно, тут примешивается личный аспект, и каждая бумажка – сущая кроличья нора, через которую я лечу в прошлое. Понимаю, что времени на это у меня нет, но сижу час и два, до ночи. Куда легче обстоит дело с одеждой, туфлями, сумками и книгами, у которых сентиментальной ценности нет. Все, что я ни разу не надела в течение года (и вообще не могу понять, как такое можно было купить), прямиком идет в мешки для благотворительности.

Поначалу это травмирует. Вокруг горы всего. Кучи. И хаос только усиливается, когда поднимаешь какую-то штуку с ее насиженного места, и ненужность этой штуки просто лезет в глаза.

«Триаж» – назвала это Киара. Профессиональный термин в менеджменте. Сортировка и установление очередности.

– Уму непостижимо, как вещи доходят до того, чтобы занять место на полке твоего магазина.

– Потому-то твоя работа – разбирать мешки и коробки. А я всегда хотела то, что другим людям на фиг не нужно, – с вызовом говорит Киара. – Мэтью считает, что это проклятие, но я-то знаю, что это дар, ведь именно потому я и вышла за него замуж. Я так ему и сказала!

Я сижу на полу спиной к стене и смеюсь. У меня перерыв.

– Я так рада, что ты это делаешь, – говорит она, тоже усаживаясь на пол, ноги врозь, эластичные носки поверх колготок. На носки и колготки надевает сандалии с длинными ремешками. – Я горжусь тобой. Мы все гордимся.

– Вы все, надо полагать, не слишком высокого обо мне мнения, раз простой факт, что я продаю дом, заставляет мной гордиться.

– Ну, не так он и прост, и ты сама это знаешь.

Еще бы мне не знать.

– А что, если я скажу тебе, что дело не столько в эмоциональной готовности повзрослеть, сколько в том, что кухня моя нуждается в ремонте, окна пора менять, а пол в гостиной ходуном ходит? Так что я постелила ковер, чтобы те, кто приходит смотреть дом, этого не заметили.

– Отвечу, что горда тобой потому, что ты не пошла на дно с кораблем. – Сестра улыбается, но как-то зыбко. – Я так боялась за тебя все эти месяцы!

– Я в порядке.

– Теперь нужно найти, куда мы тебя поселим! – нараспев выводит Киара, размахивая кружевным шарфом, словно на гимнастике лентой.

– Все, что я пока видела, – ужасная гадость. Представь, в последней берлоге была ванная цвета авокадо, семидесятых годов!

– Ретро – это шик.

– Без сорокалетней колонии кишечных палочек – куда шикарнее.

– Я думаю, – хмыкает Киара, – ты просто ищешь отговорку. Я думаю, ты знаешь, где хочешь жить.

Чувствую, как саднит рваная рана на сердце. Дает мне знать, что она еще здесь. Сколько ни старайся сосредоточиться на чем-то другом, без моих усилий она не срастется. Я оглядываю спальню:

– Мне будет этого не хватать.

– Да ну, отстой! – дразнит меня сестра.

– Я не хочу все забыть, я даже хоть что-нибудь забывать не хочу, но… – Я закрываю глаза. – Но я хочу спать в комнате, где меня не будет донимать бессильное желание прижаться к тому, кто давно ушел и никогда не вернется. И хочу просыпаться в комнате, в которой меня не мучили раз за разом одни и те же кошмары.

Киара не отвечает, и я открываю глаза. Она роется в очередном мешке.

– Да что ж это такое! Я тут перед тобой открываю душу…

– Извини, дорогая. – Она вытягивает из мешка старые трусики. – Смотри-ка, теперь я вполне понимаю, как болезненны воспоминания, от которых ты пытаешься избавиться. Скажи мне, сколько им лет, и пообещай, что их никто никогда не видел!

Я со смехом пытаюсь их отобрать.

– Этот мешок – в мусор!

– Не знаю, не знаю. Пожалуй, они сгодятся украсить мою новую шляпку. – Она натягивает трусы на голову и садится в позу. Я сдираю их с ее головы.

– Корни и крылья! – вдруг серьезно говорит Киара. – Нет, я тебя очень хорошо слышала. Мы с Мэтью недавно ездили за вещами к одной женщине, которая продавала дом, где она выросла. У нее мать умерла, и дом никак не продавался. Она спросила меня, можно ли иметь сразу и корни, и крылья. Сохраняя дом, она держится за мать и воспоминания, а продав его, получит финансовую независимость и другие возможности. Корни и крылья.

– Корни и крылья, – с удовольствием повторяю я и, вздохнув, добавляю: – Ненавижу прощания. – И, как мантру, сама себе бормочу: – Однако же ненависть к прощаниям – не повод остаться.

– И страх перед прощанием – не повод уйти первой, – подхватывает Киара.

В изумлении на нее смотрю.

– А что? – пожимает она плечами.

Мы выходим, чтобы уложить мешки в фургон, и тут звонит мой телефон, оставшийся в доме. Бегу внутрь, но не успеваю. Звонок от Дениз, и у меня все внутри переворачивается от страха. Даю себе минуту, чтобы отдышаться, и перезваниваю. Она отвечает немедленно:

– Я думаю, что тебе нужно приехать.

– О господи!

– Только что уехали ее родители. Она без сознания, но, мне кажется, она знала, что это они.

– Я сейчас буду.


В доме Дениз тихо. Верхнее освещение отключено, в коридорах и комнатах горят лампы и свечи. Все звуки приглушены, и разговариваем мы вполголоса. Последние четыре недели, с тех пор как Том и Дениз стали официальными опекунами девочки, Джуэл и Джиника живут с ними, и для Джиники важно, даже в этом ее состоянии, находиться там, где будет расти ее дочь, дышать тем же воздухом. Прижимая к себе и отпуская. Том доводит меня до комнаты, где Дениз сидит у постели, держит Джинику за руку.

Дышит она еле слышно, словно уже едва здесь. Уже несколько дней без сознания.

Сажусь, беру за другую руку, правую, которой она пишет, и целую ее.

– Здравствуй, милая моя девочка.

Мать, дочь, форвард, борец. Редкостная молодая женщина, которой досталась только крупица целого, но она дала мне, и всем нам, так много! Как это ужасно несправедливо… потому что правда несправедливо. Я держала за руку Джерри, когда он покидал этот мир, и вот снова я прощаюсь с человеком, которого полюбила. И я правда люблю эту девочку, она вошла в мое сердце. От того, что ты свидетель перехода из света в тень, от того, что успела сказать «прощай», легче не станет – нечего и надеяться. Но то, что ты готова сама и помогаешь ей быть готовой, все-таки облегчает страдание, гасит гнев и отчаяние от столкновения с грубой реальностью. Говорят, «как нажито, так и прожито», но не в этом случае. Приход в этот мир – испытание и для матери, и для ребенка. Жизнь выталкивает нас в этот мир, а, покидая его, мы боремся за то, чтобы остаться.

Мы с Дениз сидим с Джиникой все время, которое ей еще осталось, до тихого ухода ее из того мира, каким он ей достался. Что душа теплится в ней, видно по одному дыханию, и вот настает момент, когда вдох она делает, а выдох – нет, и жизнь оставляет ее, а смерть – подхватывает. Болезнь была тягостная, а уход оказался мирный, как я и обещала. И вот она тихонько лежит на постели, ресницы не трепещут, грудь не вздымается, дыхание не рвется. И, исполненная надежды, я представляю себе, как налитая солнцем душа, освободясь из этого тела, взлетая, танцует, кружится, парит. Прах к праху, тлен к тлену, но, боже мой, лети, Джиника, лети.

Присутствовать при этом таинстве, трагическом и огромном, безусловно, честь, и со временем – возможно, это эгоистично – от того, что рядом ты был до конца, все-таки легче. Я навсегда запомню, как мы с Джиникой встретились. Навсегда запомню, как мы расстались.

И словно понимая, что случилось, словно чуя свою великую потерю, в соседней комнате с плачем проснулась Джуэл.


С красными глазами, без сил, мы – Дениз, Джуэл, Том и я – собираемся вокруг кухонного стола. Достаю из сумки шкатулку, ставлю ее на стол.

Письмо Джиники.

– Это для тебя, Джуэл. От мамы.

– Мама, – лопочет она, дергая себя за пальчики ног.

– Да, мама. – Я смахиваю слезу. – Мама так тебя любит. – Поворачиваюсь к Дениз: – Теперь это твоя ответственность.

Дениз берет шкатулку, гладит крышку:

– Красивая.

Это та коробочка для украшений с зеркальцем внутри, которую я отыскала в магазинчике Киары. Я приклеила на крышку выпавшие камешки, лежавшие внутри, и вытащила вставку, так что теперь это идеальное вместилище для памятных всяких вещиц, где лежат: конверт с письмом, носочки и распашонка Джуэл, прядь волос матери и первые младенческие волосики дочки, сплетенные в косичку.

– Письмо она написала сама, – объясняю я. – Я его не читала, и она не говорила мне, что в нем будет. Все сделала сама.

– Смелая девочка, – тихо бормочет Дениз.

– Открой его, – просит Том.

– Сейчас? – Дениз смотрит то на меня, то на Тома.

– Я вот точно знаю, что Джуэл хочется его услышать, верно, детка? – говорит Том, целуя Джуэл в макушку.

Дениз открывает шкатулку, вынимает из конверта письмо. Разворачивает его. При виде этого почерка, результата стольких стараний, мне снова хочется плакать.


Дорогая Джуэл,

Тебе тринадцать месяцев.

Ты любиш сладкий картофель и печеные яблоки.

Твоя любимая книшка голодная гусенитс, ты жуешь у нее уголки.

Больше всего ты хохочеш от песенки Доры путишественитсы.

Ты любиш лопать мыльные пузыри.

Твоя любимая игрушка зайка Зойка.

Когда чихают ты смеешся.

Когда рвут бумагу ты плачеш.

Ты любиш собак.

Ты показываиш на облака.

Ты иккаиш когда пиеш слишкам быстро.

Аднажды ты сунула в рот улитку и высасала ее из раковины. Фу. Ты не любиш улиток.

Ты любиш сидеть у меня на коленях и не любиш когда я спускаю тебя. Я думаю ты боишся остаться одна. Ты никогда не была одна. Ты никогда не будеш одна.

Ты не можеш увидить ветер но ты протягиваиш ручки штобы его поймать. Это сбиваит тебя с толку.

Ты зовеш меня мама. Это мой самый любимый звук.

Мы каждый день танцуим. В ванной мы поем про паучка.

Мне жаль что я не увижу как ты растеш. Мне жаль что я не смогу всегда быть рядом с тобой. Я люблю тебя болше всех и болше всего на свете.

Будь доброй. Будь умной. Будь храброй. Будь щасливой. Будь осторожной. Будь сильной. Не бойся бояться. Инагда мы все чего-то боимся.

Я люблю тебя навсегда.

Я надеюс ты будешь всегда меня помнить.

Ты лучшее что я в своей жизни сделала.

Я людлю тебя Джуэл.

Мама

Глава тридцать пятая

Прислонив свой велосипед к стене из красного кирпича, тяжелым шагом бреду к входной двери, кроссовки словно налиты свинцом. Перед этим я долго катаюсь, якобы для того, чтобы проветрить голову, но даже не помню, как я сюда добралась. Давлю на кнопку дверного звонка.

Гэбриел, открыв дверь, выглядит изумленным.

– Привет, – несмело говорю я.

– Привет, – отвечает он. – Входи.

Вхожу и иду за ним по узкому коридору в ту гостиную, где верхний свет, и от знакомых запахов у меня бабочки в животе. Он оглядывается, проверяет, тут ли я, не исчезла ли, как видение. Из проигрывателя звучит что-то джазовое, а на стене – здоровенный плазменный экран.

– Нога-то зажила, – говорит он, видя, что я без гипса.

– А у тебя телевизор, – говорю я. – Большой.

– Я купил его для тебя. Он несколько месяцев ждал в сарае, – словно оправдывается он. – Хотел удивить тебя, когда ты въедешь. Сюрприз! – восклицает он в шутку, и я смеюсь. – Чай? Кофе?

– Кофе, будь добр.

Мы всю ночь просидели с Дениз и Томом, ревели, вспоминали про Джинику всякие истории, обсуждали детали похорон, думали, когда придет время поговорить с биологическим отцом Джуэл. Жизненно важные темы и пустяки перемежались, перетекали друг в друга. Всякие «что, если» и «но». Мы страшно устали, но разойтись не могли. Не завидую тому, что Тому и Дениз предстоит беспокойный день с Джуэл, и точно знаю, что они будут ценить каждое мгновение того дара, который оставила им Джиника.

По дому разливается аромат: Гэбриел заливает кипятком молотый кофе. На утренний свет я бреду в оранжерею. Ничего тут особенно не изменилось, только в углу стоит столик с компьютером, который раньше был в гостевой спальне, где теперь комната Авы. Никогда бы не подумала, что поместится, но он очень удачно встал; здания подлаживаются под нужды своих владельцев. Поучиться бы мне у этого дома. Смотрю на вишневое деревце: листья понемногу желтеют. Помню, как в прошлом году нетерпеливо ждала, чтобы весной оно зацвело, но в одну ночь все лепестки сорвало сильной грозой, и они сначала покрыли землю плюшевым розовым ковром, а потом превратились в скользкую слизь. Как я хочу снова увидеть вишню в цветении!

Гэбриел приносит нам кофе. Наши пальцы соприкасаются.

– Спасибо, что склеил мою кружку, – говорю я. Он не садится, остается стоять. В одной руке кружка, другая в кармане джинсов.

Он дергает плечом, наверно, ему неловко, что он это сделал.

– Кружку Джерри, ты хочешь сказать. Я же помню, ты не поклонница «Звездных войн». Ты сказала, что выбросишь ее, но мне ли не знать про твою склонность хранить разбитое. Может, мне следовало оставить ее как была. Может, ты хотела склеить ее сама. Может, меня просто заклинило на этой кружке.

Я улыбаюсь. Он прав, я правда не выбрасываю вещи, которые разбились или сломались, но я их и не чиню. Держу в шкафчике, в наказание себе, в напоминание о том, что у меня было и что я утратила. Тогда как держаться надо не за вещи, а за людей.

– Ты все еще с этим клубом? – спрашивает он.

Я киваю.

– Справляешься? – Голубые глаза смотрят на меня пристально, словно в самую душу.

И тут мне ужасно хочется заплакать. Он это видит, ставит кружку, подходит, опускается на колени и обнимает меня крепко-крепко и гладит по голове, расчесывая мне пальцами волосы, а я реву и реву, белугой. Бездонная усталость, накопившаяся за месяцы труда, беспокойств, провалов и озарений, исходит потоком слез.

– Я боялся, что так оно и будет, Холли, – шепчет он мне в волосы.

– Да, только вот мало что в жизни моей было прекраснее этого, – между всхлипами чирикаю я неестественно высоким голоском.

Он размыкает объятие, отстраняется, всматривается в меня, продолжая гипнотически гладить по волосам.

– Ты это серьезно?

Я истово киваю, сквозь слезы, хотя кто же мне поверит, когда я реву.

– Я потеряла вчера друга, Джинику. Ей было семнадцать. Ее дочке год. Дениз и Том теперь ее опекуны. Я научила Джинику читать и писать.

– Ух ты, Холли. – Он вытирает мне щеки. – Неужели?

Я киваю. Берта нет. Джиники нет. Пол так увял, что ему не до меня. Я вожусь еще только с Джой, хотя ее «секретные рецепты для Джо» приведены уже в полный порядок.

– Да. И я не хочу, чтобы это закончилось.

Он обдумывает мои слова, а потом пальцем легонько приподнимает мой подбородок – так, что мы смотрим глаза в глаза, и очень близко.

– Ну так и не заканчивай.

– А как? – шмыгаю я носом.

– Найди других людей. Продолжай.

– Но ты сам говорил, что вмешиваться – это ошибка!

– Значит, я был не прав. Я был не прав в очень многом. Но ведь ты сама сказала, что это было лучшее переживание в твоей жизни…

– Ну, одно из, – с улыбкой поправляю его я.

– Я был против, потому что пытался тебя оберечь. Всего лишь. Ты ведь сама просила не позволять тебе ничего такого, и я искренне верил, что правильно поступаю. Даже не стал ждать, как оно пойдет.

– Я знаю, и ты был прав. Ну, в чем-то. Это не твоя вина. Я сама запуталась. Я поставила клуб на первое место, а должна была поставить тебя.

– Что ж, я не дал тебе шанса, – криво усмехается он. – Думаю, мы оба сделали одну и ту же ошибку. Мы на первое место поставили что-то другое, а надо было – нас. Я так по тебе скучал!

– Я тоже.

Мы улыбаемся, и он смотрит на меня вопросительно, но я еще не готова. Я тянусь за своей кружкой, подношу ее к губам, пытаюсь собраться.

– Как у тебя с Авой?

– В общем, неплохо, – отвечает он и подтягивает свой стул поближе, так, чтобы мы были лицом к лицу. Наши колени соприкасаются, его рука на моем бедре. Все так знакомо! – Она немного успокоилась. Мы все проработали. Но я правда сделал огромный промах, чудовищный промах, когда потерял тебя, Холли.

– Да и я хороша, – признаю я.

– Прости, что не поддержал тебя. Ты дашь нам еще шанс? Переедешь сюда? Поселишься с нами с Авой?

Я смотрю на него и думаю, но думать я так устала… Я знаю только, что ощущаю как правильное, а прощение есть дар. Это такое облегчение, что мне предложили второй шанс…

– У нас есть телевизор, – тихонько говорит он.

Я улыбаюсь, как тут не улыбнуться, кладу голову ему на плечо, и он часто, мелко меня целует.

Хочется рассказать Джинике, что случилось, что она снова оказалась права, и снова капают слезы. Горько-сладкие слезы.

Глава тридцать шестая

Приковываю свой велик на парковке на Экклс-стрит, в ясный пятничный вечер прикатив туда после работы, надышавшись солнечным светом, теплым летним воздухом, городским шумом. Здание, куда я направляюсь, находится напротив больницы Милосердной Божьей Матери. Оно стоит в ряду помпезных георгианских зданий, когда-то особняков, потом съемных квартир, в одной из которых обретался герой «Улисса», Леопольд Блум, а сейчас там конторы всяких консультантов, приемные врачей и амбулатории. В пятницу вечером в воздухе носится предвкушение выходных: гора с плеч, что трудовая неделя позади. Погоду обещают хорошую, метеорологи дают добро на пикники и барбекю. Супермаркеты распродадут запасы отбивных, котлет и сосисок, дороги к морю будут забиты открытыми, вибрирующими в такт музыке машинами, сладкоголосые фургоны с мороженым, приманивая покупателей, станут курсировать мимо загородных домов, владельцы собак выйдут их прогуливать, полуголым поддатым людом наполнятся городские парки. В понедельник утром наступит расплата, но сегодня пятница, шесть вечера, и в воздухе разлито настроение праздника, спектр возможностей – выбирай! – открыт перед каждым.

– Здравствуйте, Холли! – с профессиональной приветливостью, крепким рукопожатием приветствует меня Мария Костас. Закрыв за мной дверь, она ведет меня к двум креслам под георгианским окном. Комната тихая, светлая; то, что надо, чтобы люди обнажили здесь душу. Если бы эти стены заговорили… не расплатиться бы им с психологом Марией.

В центре стола стоит кактус в горшочке.

Мария улавливает направление моего взгляда.

– Это Оливия. Мне сестра ее подарила. Я пришла к выводу, что если дать растению имя, меньше вероятность его загубить. Примерно та же история, что с детьми.

Я смеюсь:

– У меня когда-то было дерево в горшке по имени Джепетто. Оно погибло. Оказалось, что полив ему нужнее, чем имя.

Она удовлетворенно хмыкает:

– Чем я могу вам помочь, Холли?

– Спасибо, что выделили мне время. Я предупредила вашу ассистентку, что вопрос у меня не личный.

Она кивает:

– Я знаю, кто вы. Слышала ваш подкаст. Рекомендую его своим клиентам, тем, кто переживает утрату или неизлечимо болен.

– Я работала с некоторыми из них: с Джой Робинсон, Полом Мерфи, Бертом Эндрюсом и, – ком в горле, мне все еще непросто произнести это имя, – Джиникой Адебайо. Недавно выяснилось, что они услышали обо мне на вашей групповой терапии. А моя история навела их на мысль написать письма тем, кого они любят, и они пришли ко мне за помощью.

– Я прошу прощения за дополнительную нагрузку, которая на вас легла, – хмурится Мария. – Джой очень позитивно восприняла ваш опыт и пришла на терапию, горя желанием обсудить его. Вспыхнула дискуссия: как лучше подготовить себя к расставанию с родными. Я посоветовала им поддерживать контакты между собой на протяжении всей этой истории. Одни прислушались к совету, другие – нет. Но только тогда, когда мы прощались с Бертом, я узнала, что он оставил письма, и полагала, что это единичный случай, пока недавно не переговорила с Джой.

– Вы были на прощании с Бертом? – в ужасе переспрашиваю я.

– Да, – улыбается Мария. – Мальчишка усложнил вам задачу.

У меня горят щеки.

– Да что там, эту задачу я запорола.

– Ну, кто бы не запорол, вложить конверт в холодные руки покойника! Но, хорошо зная Берта, я такой задачей ничуть не удивлена. – Мы дружно смеемся. Отсмеявшись, она продолжает: – Я с большой грустью узнала о смерти Джиники. Очень сильная была юная леди. Мне нравилось, как она рассуждает. Она видела все насквозь, самую суть. Жаль, что в мире мало таких Джиник.

– Я согласна была бы на оригинал, – печально улыбаюсь я.

– А что сталось с ее девочкой?

– Она в любящих руках опекунов. По правде сказать, это мои друзья. Я видела ее вчера вечером.

– Вот как? – Она изучающе смотрит на меня. – А письма вы еще пишете?

– По этой причине я, собственно, сейчас здесь. У этого занятия, у писания писем, есть название, – улыбаюсь я. – Это клуб «P. S. Я люблю тебя». Так назвала его основательница, Энджела Кэрберри, и я хочу продолжить начатое ею и четырьмя другими людьми дело. Хочу помогать тем, кто безнадежно болен, если они решат таким способом попрощаться с любимыми. И надеюсь, что вы порекомендуете меня тем, кому я могу помочь.

Это Джой рассказала мне про Марию Костас, когда я, воодушевленная поддержкой Гэбриела, решилась расширить клуб. Поскольку медицина находится в сердцевине всей этой ситуации, подумала я, логично будет начать в этом направлении.

– У вас в этом клубе есть какая-то финансовая заинтересованность?

– Господи, нет! – оскорбляюсь я. – Никакой. Я работаю полный рабочий день, а клубом занимаюсь в свое свободное время. Я ищу не денег, а тех, кому можно помочь. – Вижу, что она меня не понимает, и продолжаю свой страстный монолог: – Я понимаю, что эта идея, с письмами, она не годится для всех подряд. Только для тех, кто твердо решил что-то оставить после себя. Мой муж был из таких. Поначалу, семь лет назад, я была убеждена, что его письма – исключительно про меня, но понемногу я поняла, что они в огромной степени и про него тоже. Это часть того пути, который проходишь, прощаясь, приготовляясь к концу. Отчасти это платеж по долгам, отчасти – желание, чтобы помнили. Работаю я не по шаблону. Каждое письмо – особенное, и, чтобы понять, чем лучше всего оно сможет помочь близким, мне нужно какое-то время провести в семье, со стороны взглянуть на расклад сил. Джиника приходила ко мне три раза в неделю, иногда чаще. Если вас беспокоят мои намерения, могу уверить вас, что они абсолютно честны и добропорядочны.

– Да, – отзывается она оживленно, – я вижу, что вы человек честный и увлеченный. Уговаривать меня не нужно – я сама подсказала Джой рассказать об этом группе, помните? Жить, зная, что время твое подходит к концу, – это конечная паллиативная фаза, именно о ней мы сейчас говорим. И это крайне важная часть жизненного пути. Для меня очевидно, что вас заботят как желания пациента, так и потребности их родных. Из этических соображений я не могу поделиться с вами списком моих клиентов. Но я без всяких сомнений рекомендую ваш подкаст тем, кого консультирую, – говорит Мария.

– Но?

– Но, – продолжает она, – неизлечимо больные очень уязвимы, они стоят перед лицом близкой смерти. Пациенты с нарушением психологических установок чувствительны, обращаться с ними следует с повышенной чуткостью.

– О, я полгода провела, с повышенной чуткостью обращаясь со смертельно больными, я в курсе насчет их установок. Знали бы вы, через что я прошла с ними, не говоря уж о том, что выпало мне с мужем, за которым я ухаживала всю его долгую болезнь…

– Холли, – мягко говорит она, – я не нападаю на вас.

Делаю глубокий вдох и медленно выдыхаю.

– Простите. Дело в том, что я не хочу, чтобы это закончилось.

– Я понимаю. Чтобы продвинуться, стоит выработать более четкую стратегию. Продумайте структуру клуба. Вам нужны правила и руководства. И для вас, и для них. Ситуацию нужно держать под контролем, – уверенно говорит она. – Это необходимо не только им, но и вам. Даже не представляю, каково вам было весь этот год в одиночку поддерживать четырех умирающих. Неподъемная задача.

Я сдаюсь.

– Ну, в общем да.

Она откидывается на спинку кресла и с улыбкой говорит:

– Прежде чем помогать другим, создайте безопасное пространство для себя.

Я выхожу из кабинета, уязвленная и сомневающаяся, и все думаю, пересматриваю, анализирую сделанное. Я что, наделала ошибок с Полом, Бертом, Джой и Джиникой? Дала им плохие советы? Навредила их близким? Дорога не была гладкой и простой, но справилась я, кажется, очень неплохо. И мотивы мои не могли быть честнее и выше. Ни гроша мне не было нужно. Я делала это, чтобы людям стало лучше, и верила в это крепко. Но я работала и для себя – никаких сомнений.

Погрузившись в мысли, виляю и скатываюсь с велосипедной дорожки на проезжую часть. Оглушительно гудит автомобиль. Пугаюсь до смерти. Подъехав к обочине, останавливаюсь. Кладу велосипед на землю. Сердце оглушительно стучит. Я была невнимательна. Меня опять чуть не сбили.

– Милая, вы как, в порядке? – встревоженно спрашивает меня женщина, которая стоит на остановке автобуса. Она все видела.

– Да, спасибо, сейчас отдышусь и поеду, – отвечаю я и на неверных ногах бреду к столику уличного кафе.

Что ж, можно обороняться, оправдываясь деятельностью в клубе, ничего не исправить и загнать всё и всех, включая себя, в тупик. А можно взглянуть на вещи трезво и прислушаться к совету. Эта Мария Костас, она права. Моя личная жизнь в результате оказалась вся в синяках и шрамах, и никогда впредь я такого больше не допущу.

Призрак Джерри вернется в мою жизнь или живой Гэбриел?

Я выбираю Гэбриела.

Глава тридцать седьмая

– Я тут! – кричит Гэбриел, когда я хлопаю дверью. Наша спальня – первая направо из коридора сразу, как войдешь в дом. Комнаты Авы – налево. Обе выходят окнами в маленький палисадник, мощеный, без всякой растительности, рядом с шумной улицей. Может, Ричард вдохнет в этот палисадник жизнь? Дверь спальни распахнута, Гэбриел валяется на нашей кровати.

– Ты почему здесь?

– Телевизор орет, сил нет, – говорит он. – Я укрылся здесь с музыкой, но и здесь мне нет места со всеми этими платьями и туфлями, помадами и духами, лифчиками и тампонами. – Он делает вид, что плачет. – Прямо не знаю, кто я такой…

– Бедненький Гэбриел, – смеюсь я, усевшись ему на живот.

– Что ж делать, придется пережить, – говорит он, целуя меня. – Лучше скажи, как твой визит к психологине? Там, знаешь, как в зыбучем песке. Засасывает. Она как, еще здесь? – Он вертит пальцем у моего виска и шепчет мне в ухо: – Мария, а, Мария? Ты еще тут?

Я скатываюсь с него.

– Увы, она вне игры.

– Ну и бог с ней, попробуешь что-нибудь еще, – жизнерадостно говорит он. – Обратись в онкологический благотворительный фонд. Скажи им, у тебя есть что им предложить.

– Да, – вяло соглашаюсь я. – А могу и не обращаться. Это не обязательно.

– Холли, плюнь на психологиню. Она не понадобилась тебе, чтобы начать это дело, и не потребуется, чтобы его продолжить. Знаешь, в такие моменты, как этот, лучше всего бывает закрыть глаза и подумать… – Он смежил веки, а на губах у него дрожит улыбка. – …Как поступил бы Джерри.

Я смеюсь.

– Я так иногда делаю, – зубоскалит он. – Попробуй.

Смыкает веки, шепчет:

– Как бы поступил Джерри? Как бы поступил Джерри? – и рывком открывает глаза.

– И как, сработало? – фыркаю я, радуясь его хорошему настроению.

– Да, благодарю тебя, – обращается он к небу. – Он говорит, он бы… – Опрокидывает меня на спину и оказывается надо мной. – Вот как!

Сначала я визжу с перепугу, а потом хохочу. Легонько глажу его по лицу.

– Ты должен делать то, что сделал бы Гэбриел. Только этого я и хочу.

– Да ну? Правда?

Внимательно смотрю на него. Говорит он вроде шутливо, но, может, насчет ревности Джиника не ошибалась?

– Гэбриел, ты же с ним не соперничаешь, правда?

– Было дело, – признает он, – но призрака победить нельзя. Так что мы с ним это все перетерли, и я сказал ему, со всем моим уважением, что у нас с ним общая цель, а именно, чтобы ты была счастлива, и пусть он на шаг отступит и доверится мне. У семи нянек, и все такое.

– Звучит жутковато, но если по существу, то я рада.

Он со смехом меня целует.

– Хороши! – слышится голос Авы. Мы отрываемся друг от друга, поднимаем головы и видим, что она стоит в дверях с перекошенным от отвращения лицом. Ава закрывает дверь, и телевизор за стенкой принимается орать еще громче.

Гэбриел скатывается с меня и жалобно скулит, делая вид, что плачет.


Встреча с Марией Костас не прошла даром. Отправившись на нее в поисках новых членов для клуба «P. S. Я люблю тебя», я ушла с идеей получше, с более широким взглядом на то, как к проблеме следует подойти. Мария знает, о чем говорит. Я должна установить для себя границы, чтобы ни один человек с его жизненной историей не вселился в мое сердце, не влиял на мою жизнь. Незачем членам клуба трижды в неделю бывать у меня дома, и незачем целыми днями разъезжать по городу, организуя охоту за прощальными письмами. Незачем пропускать семейные обеды по воскресеньям. Год раздрая, как выразилась Киара, себя исчерпал.

Я стою в кладовке «Сороки». Одна стена от пола до потолка вся в полках, забитых донельзя, и на стойке полно одежды, которую нужно выстирать, отпарить и выгладить. На полу корзина с одеждой, которую уже не продать, ее мы отправим в благотворительность, и коробку со всякими штучками туда же. Еще у нас здесь стиральная машина, сушилка и паровой утюг. Помещение себя оправдывает, но… Я подтаскиваю стул к задней стене, сажусь лицом к двери и представляю, что передо мной письменный стол, а перед ним – кресло. Там, где стиральная машина, стоит кушетка. Закрываю глаза. Включаю воображение.

В дверь стучат. Я открываю глаза. Входит Фазиль с молитвенным ковриком под мышкой.

– Уже полдень, – с извиняющейся улыбкой говорит он.

Я ухмыляюсь и подскакиваю со стула.

– Волонтеры! Именно! – И, подойдя к Фазилю, с чувством обнимаю его.

– Ай-ай, ты сегодня счастливая! – смеется он и тоже меня обнимает.

– Киара! – воплю я и иду в торговый зал. – Киара! Где ты?

– Да-да-да, – бубнит она, лежа на спине. Головы не видно из-под юбки манекена.

Мэтью сидит рядом на стуле сложа руки и с интересом за ней наблюдает.

– Что ты делаешь? – изумляюсь я.

– У нее нога отвалилась, – невнятно слышится из-под юбки.

– А ничего, что меня это заводит? – любопытствует Мэтью.

Я смеюсь.

– Киара, вставай! У меня новости! У меня идея!


– В общем, – с азартом обращаюсь я ко всему семейству, собравшемуся за обеденным столом в родительском доме. Гэбриел с Авой на этот раз с нами, и Ава неустанно хохочет над выходками Деклана и Джека, которыми они ее развлекают. – В общем, я хочу кладовку «Сороки» преобразить в офис клуба «P. S. Я люблю тебя»!

– Да! – звонко возвещает Киара, взмахнув кулачком. – Хотя, пожалуй, все-таки, наверно, не всю, – с застывшей улыбкой добавляет она тем же торжественным тоном.

– Я буду принимать там людей. Клиентов.

– Да!

– Потом, потому что я одна, а клиенты, будем надеяться, начнут прибывать, я призову волонтеров помочь мне с физической работой, и так у нас расцветет обновленный клуб «P. S. Я люблю тебя»!

– Да! – хлопает Киара в ладоши, и Ава смеется.

– Минуточку, – вмешивается Мэтью, обращаясь к Киаре: – Ты на дух не принимала эту идею, и вот не прошло и года, все, ты говоришь только «да!» – пищит он, передразнивая ее голосок.

– Потому что, – отвечает сестра и с загадочным лицом обводит взглядом всех за столом, – потому что в последний раз никто ее не поддержал, а она все равно это сделала и пережила психологический кризис, так что давайте теперь подставим ей плечо!

– То есть ты считаешь, что идея стоящая сама по себе? – вскидываюсь я.

– Отличная идея, – говорит мама.

– И мне нравится, – с полным ртом картошки бухтит папа.

– А что, я пойду волонтером, – вызывается Ава и, видя, как вскинул бровь Гэбриел, объясняет: – Ну ты ж сам говорил, что мне нужно найти работу. А эта вроде бы самое то!

– Но я не смогу тебе платить, милая, – уныло говорю я, вообще-то очень польщенная ее порывом.

– Сможешь, если оформишь дело как надо, – отзывается Ричард. – Если зарегистрируешь клуб «P. S. Я люблю тебя» как фонд или благотворительную организацию, сможешь публично собирать средства на разные цели. А кроме того, нужно сформировать команду, например бухгалтера и бизнес-консультанта, для делопроизводства и юридической подоплеки. И нам всем тоже надо будет выделить какое-то время для волонтерства.

– Правда? Вы что, правда думаете, что это нужно? – оглядываю я свое семейство.

– Я могу вести за тебя счета, – предлагает Ричард, который, прежде чем заняться ландшафтным дизайном, работал бухгалтером.

– А я помогу со сбором средств, – говорит жена Джона, Эбби.

– Давайте проголосуем! – предлагает Киара.

Все поднимают руки. Все, кроме Гэбриела.

– Это серьезное начинание, – говорит он.

– Да она справится, пап! – Ава пихает его в бок.

– Да, пап, – передразнивает Джек Аву.

– Да, пап, – говорят все в унисон и разражаются хохотом.

И когда разговор превращается в обычный шумный треп, Гэбриел обнимает меня за плечи, наклоняется ко мне, шепчет: «Я знаю, что справишься» – и легонько целует.

Меня захлестывает волнение. Все время я думала о клубе как о какой-то местной инициативе, но он может стать чем-то… масштабным! При должной поддержке мы будем помогать многим! Я смогу больше времени уделять тем, кто во мне нуждается, чтобы вникнуть в их жизнь, а значит, написать и доставить письма! Клуб «P. S. Я люблю тебя» как благотворительный фонд может выйти на национальный уровень… И все благодаря Джерри.

У меня звонит телефон. Высвечивается незнакомый номер.

– Алло?

– Добрый день, это Холли Кеннеди? – молодой мужской тенорок.

– Да, это Холли.

– Э-э… ваш номер мне дала… э-э… Мария. Мария Костас, кажется. Она рассказала мне про ваш клуб.

– Да, это клуб «P. S. Я люблю тебя», – говорю я и встаю с места, в то время как все остальные затихают и смотрят на меня большими глазами.

– Ш-ш-ш, – начинает Джек, подначивая Деклана.

– Ш-ш-ш, – отвечает Деклан.

– Ш-ш-ш, – подхватывает Мэтью и подталкивает в бок Киару, которая их не поддерживает.

Заткнув ухо пальцем, выхожу из столовой.

Закончив разговор, вижу, что Гэбриел стоит у двери и ждет меня.

– У меня клиент! – торжествующе сообщаю я, но, опомнясь, стираю с лица улыбку: чему радоваться, звонил глубоко больной человек. – Только не говори им, ладно, ты же знаешь, какие они…

– Не скажу, – заговорщицким шепотом обещает он.

Но стоит нам вернуться к обеденному столу, хватает меня за руку и вскидывает ее вверх:

– У нее клиент!

И все шумно меня поздравляют.


– Здравствуйте, Холли, – приветствует меня Мария Костас у главного входа в хоспис Святой Марии. – Спасибо, что смогли так быстро приехать.

– Никаких проблем. Я рада, что Филипп позвонил.

– Он дал мне понять, что хотел бы оставить что-то для своих друзей, но не может придумать, что именно. На это я рассказала ему о вас и о клубе. Честно говоря, после нашего разговора я не была уверена, что вы соберетесь продолжать.

– Наш разговор стал толчком к тому, чтобы я хорошо все обдумала, но мысль всегда состояла только в том, чтобы расшириться, а никак не закрыться. Со времени нашей последней встречи я раздумываю, как выстроить структуру клуба, как собрать команду. Если у вас есть время, мы можем потом об этом поговорить?

– Да, конечно. – Мы подходим к двери. – Вот палата Филиппа.

– Расскажите мне о нем.

– Ему семнадцать, у него остеосаркома, разновидность рака кости. Он многое уже перенес, операцию по замене левой бедренной кости, чтобы сохранить конечность, и три курса химиотерапии, но рак у него агрессивный.

Мы входим в палату, и Филипп выглядит даже моложе, чем на семнадцать лет. Он высок, широк в плечах, но какой-то усохший, словно ему велико собственное тело, и кожа у него на лице тусклая, желтоватая. Неестественно большие карие глаза глубоко сидят во впалых глазницах.

– Привет, Филипп, – невозмутимо здоровается Мария и с поднятой ладонью подходит к нему дать петушка.

– Привет, Мария, греческая богиня.

– Вообще-то я киприотка, – смеется она, – и ни капли во мне божественного, если не считать дара богов, прадедушкиного оливкового масла. А я с подарком к тебе. Холли, это Филипп. Филипп, это Холли.

– Ну, я-то предпочитаю кулак о кулак, – смеюсь я, и именно так мы с Филиппом и здороваемся.

Усевшись рядом, вижу, что дверцы его шкафчика изнутри заклеены фотографиями друзей. Мальчишки его возраста возятся, смеются, позируют, все в форме для регби, порознь и целой командой, над которой высоко поднят спортивный трофей. Я сразу узнаю Филиппа, широкоплечего, мускулистого… до того, как за него принялся рак.

После часового мозгового штурма мы с Филиппом прощаемся.

– Ну как? – спрашиваю я Марию, понимая, что она присматривалась, как я работаю.

– Чтобы грамотно вести дело, вам потребуется психиатр, который сможет учитывать индивидуальные психологические особенности каждого из клиентов. Надо, чтобы он понимал причины болезни и особенности ее лечения и имел гибкий подход к пациенту в зависимости от состояния.

– Да где ж я такого найду? – сникаю я.

Она оглядывается на окно, у которого машет нам Филипп, и только потом отвечает:

– Я в игре.

Глава тридцать восьмая

Два месяца спустя я сижу на сцене в одном ряду с преподавателями колледжа Бельведер, это средняя школа в Дублине, в то время как директор ее произносит спич, обращенный к учащимся, которым летом предстоят выпускные экзамены. Призывает их заниматься, верить в себя, сделать еще один рывок – с полным осознанием того, что он значит. А значит он будущее. Я смотрю на юные, семнадцати- и восемнадцатилетние лица и вижу по лицам как надежду с решимостью, так и подавляемые зевки, шепотки, ехидные ухмылки. Весь спектр.

– Но есть еще одна причина, по которой мы здесь собрались.

Молчание. Интрига. Некоторые перешептываются, пытаются угадать, в чем дело.

– Сегодня день рождения Филиппа О’Доннелла. Ему исполнилось бы восемнадцать лет. Мы хотим вспомнить нашего ученика и товарища, которого, к великому сожалению, не так давно потеряли.

Оживление в зале, особенно по центру. Видно, там друзья.

– У нас сегодня особый гость, Холли Кеннеди, которая сама вам представится и расскажет, с какой целью она здесь. Прошу вас, поприветствуйте Холли Кеннеди.

Вежливые жидкие аплодисменты.

– Здравствуйте! Простите, что из-за меня вам пришлось оторваться от уроков. Я понимаю, что вам не терпится поскорей вернуться в классы, и постараюсь не отнять у вас много времени.

Они смеются, оторваться от уроков – милое дело.

– Как сказал мистер Хенли, ваш директор, меня зовут Холли, и я работаю в новой организации, которая называется «P. S. Я люблю тебя». Работа наша состоит в том, чтобы помочь неизлечимо больным написать письма, которые их родные и близкие получат после смерти этих людей. У меня есть личный опыт такого рода. И он заключается и в том, что на пороге между жизнью и смертью для человека важно, что его друзья и любимые не останутся одни в своем горе, им помогут… Ну, и еще то, конечно, важно, чтобы их самих не забыли. Я очень признательна директору Хенли за то, что он собрал вас сегодня и этим исполнил желание Филиппа. У меня тут письмо от него. Он хотел, чтобы я прочла его вслух его лучшим друзьям – Конору Комбинатору, Дэвиду Длинному и Майклу Проныре.

Несмотря на драматизм ситуации, заслышав прозвища, юная аудитория улюлюкает.

– Филипп хотел, чтобы я попросила вас троих встать.

Смотрю на зал: множество голов вертится, чтобы увидеть, о ком речь. Медленно, нехотя трое друзей Филиппа встают на ноги, и у одного щеки уже мокрые. Обнявшись за плечи, поддерживая друг друга, они стоят как на поле для регби, когда звучит гимн. Эти подростки помогали нести гроб на похоронах и по-прежнему держатся вместе. Я глубоко вздыхаю. Мне плакать нельзя.

– Дорогие Комбинатор, Длинный и Проныра! – читаю я. – Я совсем не собираюсь наводить на вас тоску. Думаю, вам и без того тошно стоять сейчас у всех на виду.

Кто-то свистит.

– Все в этом зале знают, что вы мои друганы. Мне будет вас не хватать. Не пожалею я только о том, что проскочу в этом году экзамены. Хотя бы на этот раз неуспеваемость сойдет мне с рук.

Опять свист и аплодисменты.

– Сегодня мой восемнадцатый день рождения. Я из вас самый младший, и вы никогда не позволяли мне об этом забыть. Уважай старших, так ты всегда говорил, Проныра. Ну, я и уважаю, а как же. Чертовски жаль, что меня с вами не будет, но вы можете завершить то, что я начал. Двадцать четвертого декабря, в канун Рождества, вы выйдете в обход по двенадцати пабам.

Взрыв криков и аплодисментов. Жду, когда бесчинство уляжется – не без помощи от директора.

– Двенадцать пивнушек. Двенадцать пинт. И все за мой счет, парни. Захватите с собой ведерко на тот случай, если Длинного вырвет.

Звуки, имитирующие рвоту, доносятся из разных концов зала, и того парня из тройки, что между двумя другими, несколько раз сзади хлопают по плечу. Вот кто из них, значит, Длинный.

– Начинайте в «О’Донахью», там вам от меня по пинте. Закончите – бармен отдаст вам конверт, в нем записка, куда идти дальше. И поскольку Хенли сейчас слышит это вместе со всеми, я добавляю условие, чтобы после каждой пинты вы выдули по стакану воды.

При упоминании директора снова раздаются свистки, и, обернувшись, я замечаю, что мистер Хенли вытирает глаза.

– Веселитесь, и еще пинту выпейте за меня. Если получится, я это увижу. P. S. Я люблю вас, парни.

Трое друзей, обнявшись, смыкаются в кружок, а все остальные уважительно хлопают, встают и устраивают овацию, скандируя имя Филиппа. Двое из друзей плачут, Длинный в центре, а третий, самый серьезный и взрослый на вид, кусает губы, но держится мужественно, он у них, видно, лидер.

Наверняка знать невозможно, но, думаю я, останься Филипп жив, пути их со временем вполне могли бы и разойтись. Но теперь, когда он умер, они спаяны навеки. Смерть не только прореживает ряды, но и заставляет оставшихся встать плечом к плечу.


Толкнув скрипучую садовую калитку, иду по дорожке, ведущей к коттеджу. Звоню в дверь и, заслышав шаги, киваю Мэтью, который стоит наготове у своего фургона. По моему кивку он открывает багажное отделение и достает оттуда красные воздушные шарики. Берет по полудюжине их в каждую руку и идет ко мне, а за ним, тем же манером, Киара и Ава. К тому времени, как дверь коттеджа открывается, он успевает передать мне свои шары и торопится за следующей порцией.

Женщина, открывшая дверь, ненамного старше меня.

– Здравствуйте. – Она улыбается, но явно недоумевает.

– Здравствуйте. Это от Питера, – говорю я и подаю ей открытку, на которой написано:


С днем рождения, Элис!

Красные шарики все летят.

Твой Питер.

P. S. Я люблю тебя.


Она потрясена.

Я нажимаю на кнопку в моем айфоне, и звучит песня Нены «99 красных шариков», под которую они впервые вместе танцевали. Элис отступает в сторону и смотрит, как под эту песню девяносто девять шариков заполняют весь ее дом.


Сижу за кухонным столом у вдовы, которая только что получила подарок, браслет с брелоками, держит его в руке и обливается слезами.

– У каждого брелока своя история, – говорю я и подаю ей восемь конвертов с письмами ее мужа. – Он каждый выбирал специально для вас.


В доме у вдовца с тремя детьми.

– Что ма сделала? – вытаращив глаза, переспрашивает отпрыск восьми лет.

– Она завела свой собственный канал на YouTube, – повторяю я. – Здорово?

– Здорово! – Он кулачком рубит воздух.

– Но ма терпеть не могла, когда мы смотрим YouTube, – удивляется другой, подросток.

– Теперь это не так, – улыбаюсь я. Открываю ноутбук их матери и поворачиваю экраном к ним. Они сходятся вокруг, пихаясь локтями в борьбе за лучшее место.

Звучит музыка, и мать приветствует их с интонацией, позаимствованной у видеоблогеров, которыми ее дети буквально бредят.

– Привет, парни, это я, Сандра, известная как «Ох, да это ма!». Добро пожаловать на мой канал! У меня есть что вам показать, парни, и я о-о-о-очень надеюсь, что вам понравится! P. S., я люблю вас… очень люблю, мои дорогие. Что ж, давайте начнем. Сегодня мы делаем слайм!

– Слайм! – вопят дети, а их отец откидывается в кресле, зажав рот рукой, чтобы не взорваться от нахлынувших чувств. Глаза у него странно блестят, но дети так поглощены затеей матери, что ничего этого не видят.


Вдруг просыпаюсь и сажусь столбиком. Я что-то должна сделать, срочно. Я думала об этом вчера вечером, но звонить было поздно. Хватаю с тумбочки телефон.

– Да? – отвечает Джой.

– Сегодня восьмое декабря.

Неофициальный старт Рождества. Святой день, праздник непорочного зачатия. В старые времена, до того как города разрослись, дороги стали лучше, а общество и культура переменились, со всей страны в этот день съезжались люди в Дублин за рождественскими покупками. Сейчас старым обычаям следуют далеко не все, но те, кто следует, украшать свой дом к Рождеству по традиции начинают восьмого декабря.

– Холли, это вы?

– Да, – смеюсь я. – Джой, сегодня восьмое декабря.

– Конечно, если вы так говорите, и что из этого?

– Джо собирается сегодня покупать елку? Собирается украшать дом?

– А! – соображает она и продолжает уже шепотом: – Да!

– Ему нельзя на чердак, – говорю я, а сама уже бегаю по спальне, ищу, что надеть.

– Ах, боже мой, что же мне делать? Я сама туда не взберусь…

– Конечно нет. Я потому и звоню. Я сама их туда втащила, сама и стащу вниз! – И, помолчав, добавляю: – Джой, а ведь у вас получилось!

– Да, – шепчет она, – я молодец!

Глава тридцать девятая

Наш семейный поверенный, который оформлял документы, когда мы десять лет назад покупали дом, ушел на пенсию. Дела он передал другой фирме, с которой я прежде не сталкивалась, и вот теперь прихожу в офис, чтобы оформить сделку окончательно.

– Рада видеть вас, Холли. Изучая документы по вашей собственности, я столкнулась кое с чем выходящим за рамки обычного. Мне даже пришлось проконсультироваться с Тони, вашим прежним поверенным. Он сказал, что все правильно, и так и должно быть.

– Не пугайте меня. Я так долго шла к завершению этой истории! Я надеялась, что подпишу бумаги, и все, – говорю я.

– Пугаться вам нечего. Всего лишь личное письмо, подколотое к делу. Оно попало к Тони с сопроводительной запиской, в которой сказано, что письмо следует вам вручить лишь «в том случае, если Холли Кеннеди продаст свой дом».

Пробегает дрожь. Вспыхивает надежда, хотя я знаю, что после стольких лет это глупо. Уже восемь лет, как нет Джерри, семь лет прошло с того дня, как я прочла последнее его письмо. Всего было десять писем. Я прочла все. Нечего зарываться и надеяться на большее.

Она открывает папку и вытаскивает конверт.

– О боже… – Я хватаюсь за рот. – Это почерк моего покойного мужа.

Она протягивает его мне, но я не беру. Только смотрю на конверт, на почерк. Не дождавшись, она кладет его передо мной на стол.

– Я оставлю вас ненадолго, – говорит она. – Может, воды?

Я не отвечаю.

– Я сейчас принесу.

Оставшись наедине с конвертом, читаю на нем:

Еще разок на дорожку.


То ли поздняя субботняя ночь, то ли раннее воскресное утро. Посетители покидают паб, их неласково выпроваживает вышибала. Все огни зажжены, разит хлоркой, персонал жаждет поскорей вытурить засидевшихся. Отсюда кто домой, кто дальше, в клуб. Шэрон и Джон практически поедают друг друга, никак не насытятся. Это длится всю ночь, но то, что в приглушенном свете, мягко говоря, неаппетитно, а при резком – просто уродливо.

– Еще разок на дорожку? – спрашивает меня Джерри, взор затуманен, на губах милая ухмылка. Глаза смеются, всегда смеются, в них бездна радости и бездна жизни.

– Да ведь не дадут…

– Дениз, – зовет Джерри. – Поработай волшебницей, а?

– Уже, – салютует ему Дениз и направляется к красавцу-вышибале.

– Приторговываешь моей подружкой? Нехорошо!

– Да ей в кайф! – ухмыляется он.

Дениз, обернувшись на нас, подмигивает. Значит, уже договорилась, чтобы нам выдали на посошок.

– Всегда еще разок, – говорю я, целуя его.

– Всегда, – шепчет он.


Звенит мой будильник. Семь утра. Перекатываюсь на свою сторону, вырубаю его. Нужно встать, поехать домой, принять душ, успеть на работу. Джерри ворочается. Его рука через всю кровать тянется ко мне, жаркая, как печка. Он перемещается ближе, вплотную, полный сил и желания. Целует меня в шею. Пальцы трогают именно там, где нужно, чтобы я сдалась и осталась. Прижимаюсь к нему.

– Еще разок на дорожку, – сонным голосом бормочет он.

Его дыхание щекочет мне кожу. Чувствую, что он улыбается. Никуда больше не хочу, только к нему.

– Всегда еще разок, – шепчу я.

– Всегда.


Потрясенная, смотрю на конверт. Как же я не подумала об этом, столько лет, год за годом, вспоминая и пересматривая каждую мелочь? «Еще разок на дорожку», – он всегда так говорил. Всегда еще разок. Всегда. Десять писем – разве мало? Семь лет назад я прочла последнее, и вот еще одно. На дорожку.


Холли, милая,

Еще разок. Но это – последнее.

Пять минут для меня, но кто знает, сколько времени пройдет для тебя. Может, ты никогда это не прочтешь. Может, никогда не продашь дом. Может, письмо потеряется. Может, его читает кто-то другой. Твоя красивая дочка. Или сынок. Кто знает. Но я пишу именно тебе.

Может, я умер вчера, а может, много десятилетий назад. Может, на ночь ты вынимаешь вставную челюсть и кладешь ее в стакан. Прости, что я не смог состариться рядом с тобой. Я не знаю, кто ты сейчас в твоем мире, но здесь, в моем мире, когда я пишу тебе, я – все еще я, ты – все еще ты, и мы – все еще мы.

Позволь мне вернуть тебя в это время.

Я уверен, что ты по-прежнему прекрасна. И наверняка все так же добра.

Тебя всегда будут любить, и вблизи, и издалека.

У меня был опыт любви издалека, помнишь? Целый год набирался духу признаться тебе.

Твердо знаю, что это никогда не изменится. Твердо знаю, что чем меньше во мне жизни, тем больше во мне любви, словно любовь заполняет собой все пустоты. Думаю, когда меня не станет, я буду весь, целиком, переполнен любовью. Только любовью, и это любовь к тебе.

Но если вдруг я на той стороне подцеплю кого-то, пожалуйста, не злись. Я брошу ее сразу, едва ты появишься. Конечно, если ты не будешь искать или ждать кого-то другого.

Удачи тебе во всех твоих приключениях, каких угодно.

Я люблю тебя, моя красавица, и все еще радуюсь, что ты сказала мне «да».

Джерри

P. S. Увидимся?


В конверте еще одна бумажка, которая, даром что восемь лет пролежала в конверте, вся измята и сильно потерта. Я разглаживаю ее и, разглядев хорошенько, понимаю, что это самое первое письмо, которое Джерри написал мне, когда нам было по четырнадцать лет.

Слова его возвращают меня в прошлое и ведут вперед, наполнив новой надеждой на будущее. Они заземляют меня, связывают с реальностью, приподнимают над землей – и я словно лечу.

Его письмо дает мне корни и крылья.


Вторник, утро. Ненавижу вторники, они даже хуже понедельников. Через понедельник я уже перевалила, а до середины недели еще жить и жить. Школьный день начинается со сдвоенного урока математики. Математику ведет мистер Мёрфи, который ненавидит меня так же сильно, как я – его предмет, так что по вторникам концентрация ненависти в классе зашкаливает. Меня посадили на первую парту, перед столом мистера Мёрфи, чтобы я была у него на глазах. Я сижу тихо, как мышь, но в его бубнеж не вникаю.

На улице проливной дождь, и пока я шла от остановки автобуса к школе, носки у меня промокли. И без того зябко и гадко, а мистер Мёрфи к тому же пооткрывал в классе окна, потому что кто-то зевнул, и он теперь хочет, чтоб мы проснулись. Мальчишкам хорошо, они в брюках, а у меня все ноги в мурашках и, чувствую, волоски дыбом. Я побрила ноги до колен и, когда брила, порезала лодыжку. Царапина противно саднит под шерстяным серым школьным носком. Наверно, не надо было брать бритву Ричарда, но мама, когда я в последний раз попросила ее купить мне свою, сказала, что рано мне еще брить ноги, а унижаться и выпрашивать еще раз я не стану.

Ненавижу вторники. Ненавижу школу. Ненавижу волосатые ноги.

Звонит звонок на перемену, и, казалось бы, надо радоваться, но я же знаю, что впереди еще целых сорок минут этой бодяги. Шэрон отсутствует по болезни, место рядом со мной пустует. Это плохо, что ее нет, потому что списать мне не у кого. Ее посадили со мной, потому что она все время хихикает, но в математике она соображает, и для меня это спасение. Через стеклянную вставку рядом с дверью мне виден коридор, где снуют школьники. Дениз, дождавшись, когда мистер Мёрфи отвернется, прижимает лицо к стеклу, открывает рот и сплющивает нос, как хрюшка. Ухмыльнувшись, я отвожу взгляд. Некоторые в классе смеются, но пока мистер Мёрфи сообразит посмотреть, в чем дело, Дениз уже след простыл.

Мистер Мёрфи выходит из класса на десять минут. Пока его нет, мы должны решить оставленную им задачу. Я знаю, что ничего не решу, потому что даже вопроса не понимаю. Икс и Игрек, поцелуй меня в зад. Когда он вернется, от него, как всегда, будет разить табаком, он усядется передо мной с ножом и бананом и уставится на нас зверским взглядом, прямо разбойник с большой дороги. И в тот момент, как я уныло думаю об этом, кто-то подсаживается ко мне на пустое место. Джон. Физиономия у меня сразу начинает гореть. Чуть повернув голову, кошусь через правое плечо на ту стену, у которой он обычно сидит с Джерри. Джерри отводит взгляд, втыкается им в тетрадку.

– Чего тебе? – шепчу я, хотя все остальные болтают в голос, наверное, решили уже все. Да хоть бы и не решили, это без разницы, мистер Мёрфи все равно вызовет меня.

– Тут один мой кореш интересуется, не прочь ли ты с ним встречаться, – говорит Джон.

Сердце у меня бухает, а во рту пересыхает.

– Какой еще кореш?

– Джерри. А ты думала, кто?

Бух, бух.

– Это что, шутка? – Я и удивлена, и обижена, все сразу.

– Ничего не шутка. Да или нет?

Я закатываю глаза. Джерри – самый суперский парень в классе, нет, на всей параллели. Он может выбрать любую девчонку, какую захочет, и никто ему не откажет, так что, как пить дать, они надо мной смеются.

– Джон, это не смешно.

– Да не смеюсь я!

Очень хочется обернуться и поглядеть на Джерри еще разок, но я боюсь. Лицо у меня пылает. Куда лучше было сидеть в последнем ряду и пялиться оттуда на Джерри сколько угодно. Его все любят, он классный, даже с этими его новыми брекетами, и он всегда хорошо пахнет. Конечно, он мне нравится, еще бы, как и всем девчонкам. Но чтобы Джерри и я?! Я думала, он даже не знает, что я существую…

– Холли, я серьезно, – пристает Джон. – Смурф сейчас вернется. Ну? Да или нет?

Я сглатываю комок. Если сказать сейчас «да», а окажется, что это шутка, тогда мне конец. Но если это не шутка, а я скажу «нет», я этого себе никогда не прощу.

– Д-да, – выдавливаю я ответ каким-то дурацким голосом.

– Супер! – ухмыляется Джон и торопится назад, к Джерри.

Жду, что поднимется улюлюканье, хохот, что весь класс завопит: «А, купилась?!» Готовая ко всему, сижу столбиком, голову боюсь повернуть, думаю, что раз тишина, то, значит, за спиной все смеются, помирают со смеху, но молча. И когда стукает дверь, подскакиваю от неожиданности. Но нет, это мистер Мёрфи вернулся, с ножом и бананом, как обычно воняя табачным дымом.

Все стихают.

– Все решили?

– Да, да! – прямо хор голосов.

Он смотрит на меня:

– Холли?

– Нет.

– Хорошо, давай вместе. – Я до того уверена, что все уставились на меня, что вообще не соображаю. И Джерри! – Он небось думает, что я полная дура. – Ну, начнем. – Очистив банан, мистер Мёрфи срезает его верхушку. Он верхушку никогда не ест, ненавидит эту черную точку. Отрезает тонкий ломтик и берет его губами с ножа. – У Джона тридцать две шоколадных конфеты, – произносит он медленно, наставительно, так что кто-то хихикает. – Двадцать восемь из них он съел. Что у него осталось?

– Диабет, сэр! – выкрикивает Джерри, и класс покатывается со смеху. Даже мистер Мёрфи не выдерживает, тоже смеется.

– Спасибо, Джерри, повеселил.

– Не за что, сэр.

– И раз ты такой умный, давай-ка реши это за нас.

И Джерри решает. Легко. И я спасена, ура. Я ужасно ему благодарна, но обернуться стесняюсь. И тут что-то легонько стукает меня по ноге и отскакивает на пол. Смотрю вниз – там бумажный шарик. Делаю вид, что мне нужно достать что-то из сумки, и пока мистер Мёрфи спиной к классу пишет на доске, поднимаю бумажку и разглаживаю ее на коленке.


Это не шутка. Честно. Сто лет хотел у тебя спросить.

Рад, что ты сказала «да».

Джерри.

P. S. Увидимся?


Я расплываюсь в улыбке, сердце заходится, в животе порхают бабочки. Сую письмо в сумку и, пока голова опущена, украдкой смотрю назад. И наталкиваюсь на взгляд Джерри. Следит за мной огромными голубыми глазищами. Похоже, ему тоже не по себе. Я улыбаюсь ему. Он улыбается мне. Как будто это шутка, понятная только нам двоим.

Эпилог

Я в «Сороке», в самом любимом моем месте, у комодика с побрякушками, сортирую, оттираю и полирую, в общем, занимаюсь ерундой. Киара стоит на подиуме, у большого окна, наряжает там манекен.

– Знаешь, – вдруг говорит она, – я подумываю о том, чтобы дать им имена. Чем дольше я живу рядом с ними, тем больше уверена в том, что каждый из них – индивидуальность.

Я смеюсь.

– Если прислушиваться к ним, то каждого можно использовать более оптимально. И тогда продажи, может, пойдут вверх. Вот эта красотка, к примеру, – Наоми. – Она разворачивает манекен лицом ко мне и машет ему рукой. – Прирожденная девушка из витрины. Ей нравится быть в центре внимания. Стоять на сцене. В отличие от… от вот этой, Мэгс. Она терпеть не может, когда на нее пялятся.

Киара спрыгивает с подиума и идет к манекену, который стоит в отделе аксессуаров.

– Мэгс любит маскироваться. Парики, солнечные очки, шляпы, перчатки, шарфы – все это она обожает.

– Это потому, что она сбежала и прячется, – подхватываю я.

– Верно! – Киара пристально всматривается в манекен. – Ты вовсе не робкая, правда, Мэгс? Ты не стесняешься. Ты просто в бегах.

Звякает колокольчик, впуская кого-то в дверь.

– От кого ты скрываешься, Мэгс? Что стряслось? Ты что-то увидела? Или наделала? Дай-ка я взгляну тебе в глаза. – Спускает очки на нос, смотрит и ахает: – Да что же ты натворила, дрянная девчонка?!

Посетитель покашливает, чтобы привлечь наше внимание. Мы поворачиваемся к двери. Там молодой человек, в руке у него наполовину пустой черный мешок для мусора. С бьющимся сердцем опираюсь на комод. Киара, открыв рот, переводит взгляд с меня на юношу и снова на меня. По ее реакции ясно, что она тоже это видит: он – вылитый Джерри.

– Здравствуйте, – говорит Киара. – Простите, вы застали нас за разговором с… Господи, вы ужасно похожи на одного человека, которого мы знаем. То есть знали. – И, склонив голову набок, изучающе на него смотрит. – Я могу вам помочь?

– Мне нужна Холли Кеннеди, – говорит он. – Из клуба «P. S. Я люблю тебя».

– Меня зовут Киара. А это Мэгс. Если, конечно, это ее настоящее имя, – улыбается Киара. – Она, знаете ли, темнит. Да, а вот это – Холли.

Я изо всех сил стараюсь выйти из ступора. Это не Джерри. Это совершенно точно не он. Просто молодой, удивительно похожий на него парень, до того похожий, что у нас с Киарой у обеих перехватило дыхание. Темные волосы, голубые глаза, обычный ирландец, таких пруд пруди, но, господи боже мой, видно, что он из того же теста.

– Здравствуйте. Холли – это я.

– Здравствуйте. Меня зовут Джек.

– Рада вас видеть, Джек. – Я пожимаю ему руку. Он так молод! Лет на десять, наверно, моложе меня нынешней, как раз возраста Джерри перед его уходом. – Пройдемте.

Я веду его в кладовую, которую переоборудовала для приема посетителей клуба, и приглашаю присесть на диван. Он оглядывается. На стену я повесила снимки основателей клуба «P. S. Я люблю тебя»: Энджелы, Джой, Берта, Пола и Джиники – и еще добавила туда Джерри, потому что без него ничего бы не было. Джек останавливается взглядом на Джерри. Не знаю, видно ли сходство ему самому. Протягиваю бутылку воды, и он разом выпивает половину.

– Я могу вам помочь?

– Да. Я прочитал про клуб «P. S. Я люблю тебя» в журнале, когда сидел в очереди в больнице. Ну, по воле судьбы.

Я знаю, о каком журнале он говорит. Наш фонд совсем новый, и пишут о нас нечасто, так что не перепутаешь. Это популярный журнал о здоровье, и статья была с фотографиями, моей и Джерри. Возможно, именно лицо Джерри навело его на мысль к нам прийти.

– У меня рак, – говорит он, и в глазах у него стоят слезы. Он откашливается, смотрит вниз. – Я хочу сделать что-нибудь для жены. Мы поженились всего год назад. Я прочитал вашу историю. Я хочу сделать для нее что-то забавное, милое – каждый месяц, и так целый год. Как ваш муж сделал для вас.

– Буду рада помочь, – улыбаюсь я.

– А вы… А он… Как это… – не сладив с вопросом, он вздыхает. – Понятно, что вы находите это хорошей идеей, иначе бы не взялись за нее… Но как она это воспримет? – наконец формулирует он.

У этой истории, этого опыта столько слоев, столько смыслов – сразу не объяснишь. Его жене предстоит столько всего пережить из-за писем и сюрпризов, которыми муж собирается ее удивлять… Мне трудно выразить это словами. Она ощутит утрату и горе, но в то же время – родство и любовь, пройдет через воодушевление и мглу, тьму и обиду, свет и надежду, смех и страх. Все вместе, калейдоскоп эмоций, которые мерцают и переливаются одна в другую.

– Джек, очень многое из того, что произойдет, навсегда изменит ее жизнь, – наконец говорю я. – Эти письма, если их тщательно продумать, сработают так, что вы будете рядом с ней на каждом ее шагу. Как вам кажется, она этого захочет?

– Да. Определенно да, – убежденно говорит он. – Отлично. Давайте попробуем. Только понимаете, она меня сейчас ждет. Я сказал ей, что сюда на минутку, занести кое-какие мамины вещи. – Он взглядом указывает на мешок для мусора, который лежит у него в ногах. – Извините, там всего лишь старые газеты.

– Ну, не будем заставлять ее ждать, – встаю и вывожу его в магазин. – Мы увидимся вскоре, и вы побольше расскажете о жене. Как ее зовут?

– Молли, – широко улыбается он.

– Молли.

– Пока, Джек! – прощается с ним Киара.

– Пока, Киара! Пока, Мэгс! – машет он рукой.

Дверь закрывается, и Киара смотрит на меня так, словно с нами был призрак. Бегу к окну. Смотрю, как он усаживается в машину рядом с симпатичной молодой женщиной. Молли. Пока он возится с ключами, они о чем-то болтают.

Молли замечает меня – и улыбается. Это пересечение взглядов, это краткое знакомство переносит меня в прошлое, такое далекое, такое невыразимо далекое, что я несусь, падаю в черную дыру, и мое сердце за мной не поспевает. Я чувствую, что хочу ее защитить, как мать, как друг. Хочу заботиться о ней, дотянуться до нее, обнять. Хочу сказать ей, чтобы она обняла его, прижала к себе, слушала его дыхание, берегла каждую секунду. Хочу оставить ее в покое и дать ей жить, как она хочет. Пусть сложит вокруг себя стену и все-таки прислушивается, что там, с другой стороны. Хочу помочь ей выстроить эту стену – и потом разрушить. Хочу предостеречь ее и внушить ей надежду. Хочу сказать ей, чтобы она не останавливалась, двигалась вперед – а еще чтобы она развернулась и шла обратно. Я чувствую, что очень, очень хорошо ее знаю. Кто она и где она сейчас, на какую дорогу ступает и сколько ей осталось идти. И еще знаю, что должна отступить и дать ей добраться туда самой.

Наверно, я немного завидую им в этот момент, когда они вместе, но ничуть не завидую тому, что ей предстоит. Я проделала этот путь. Я справилась. Я буду болеть за нее – и дождусь ее на той стороне.

Я улыбаюсь ей в ответ.

И они уезжают.

Благодарности

Спасибо вам, Линн Дрю, Марта Эшби, Карен Костолиник, Кейт Элтон, Чарли Редмейн, Элизабет Доусон, Анна Деркач, Ханна О’Брайен, Эбби Солтер, Дэймон Грини, Клер Уорд, Холли Макдональд, Эойн Макхью, Мэри Бирн, Тони Пердью, Киара Свифт, Жак Мерфи и потрясающие творческие команды издательств HarperCollins (Великобритания) и Grand Central Publishing (США). Спасибо, Энди Доддс, Крис Маэр, Ди Деланей, Хоуи Сандерс, Вилли Райан, Сара Келли. Спасибо всем в литературном агентстве Park and Fine, особенно Терезе Парк, Абигайл Кунс, Эмили Свит, Андреа Маи, Эме Барнс, Мари Мишель. Спасибо книготорговцам по всему миру. Спасибо работникам типографий. Спасибо читателям. Спасибо источникам моего вдохновения – божественным и будничным.

Моим родителям, моей сестре, моей семье, моим друзьям, моему Дэвиду, моей Робин, моему Сонни.

Эксклюзивное интервью Сесилии Ахерн. «Чуть ли не каждое слово я писала со слезами на глазах»

«P. S. Я люблю тебя» – ваш первый опубликованный роман. Вы рассчитывали, что он будет иметь такой успех?

Я и представить себе такого не могла. Понимала только, что эта история далеко выходит за рамки всего, что я писала прежде, и относилась к ней гораздо серьезнее, чем к другим своим опытам. На три месяца я превратилась в настоящую затворницу, работала днями и ночами, погружаясь в нее все глубже. Я очень рада, что мне хватило храбрости поделиться этой историей, и благодарна всем, кого она тронула.


Что заставило вас вернуться к героям этого романа? Покидали ли они вас вообще?

Покидали, и еще как! Я писала «P. S. Я люблю тебя» с октября по декабрь 2002 года, и с тех пор у меня выходило по роману, а то и по два в год. В процессе работы над каждой книгой ее герои захватывают меня полностью, но, как только роман дописан, я быстро перехожу к следующему сюжету и дальше погружаюсь уже в него. Понятно, что из-за мирового успеха «P. S. Я люблю тебя», а потом и экранизации этого романа со мной часто говорят о нем, но я редко задумывалась о том, как устроена эта история с точки зрения механики, построения сюжета… Я не планировала продолжение и даже злилась, когда меня всерьез спрашивали об этом. На то у меня было несколько причин. Во-первых, я привела героев к конечной, по моему мнению, точке, так что у меня не было ощущения, что этой истории есть куда продолжаться. Во-вторых, я хотела писать другие книги про других персонажей, экспериментировать с новыми темами и интонациями, и вообще я считаю, что не стоит входить в одну реку дважды. И в-третьих, «P. S. я люблю тебя» так популярен и его любят столько людей, что не хотелось испортить его продолжением.

И вот в 2012 году на «Postscript» меня вдохновил личный опыт. После рождения второго ребенка я пересматривала свое завещание – и снова задумалась о том, что делают люди для своих близких, если приходится их оставить. Первую историю я создала полностью вокруг писем Джерри, но, покидая этот мир, люди делают гораздо больше, принимают и другие решения. Мне захотелось развить эту мысль – и так, чтобы в центре событий оказалась Холли. Это сразу показалось правильной идеей – естественное продолжение «P. S. Я люблю тебя». Я поняла, что если когда-нибудь возьмусь за вторую книгу, то история будет именной такой. Я почувствовала, что эту историю стоило бы рассказать, даже если бы книга «P. S. Я люблю тебя» никогда не была написана, – новая история про Холли была сильна сама по себе. Это было очень важно для меня. Несколько лет назад, ничего не заявляя ни издателям, ни читателям, я принялась за наброски – просто чтобы посмотреть, получится ли. Подозреваю, я продумывала и взвешивала этот роман больше, чем любую другую свою книгу, и очень рада, что бросила себе такой вызов.


И каково это было – вновь оживить на страницах персонажей, которых вы создали пятнадцать лет назад?

В каждом романе я ищу для себя новый вызов и думаю, что этот сиквел стал для меня самой сложной задачей. Я перечитала «P. S. Я люблю тебя», чтобы заново познакомиться с героями. Я напоминала себе, что пишу продолжение книги, а не фильма. Мне практически пришлось искать в этой истории бреши – белые пятна, свободное пространство для развития сюжета. Я пыталась найти семена, посеянные в первой истории, чтобы прорастить их в новой книге. В общем, словно провела научное исследование собственного произведения. Героиню, которую я придумала семнадцать лет назад, когда мне был двадцать один год, я вернула к жизни уже с поправкой на свой нынешний писательский опыт. Надо было решить, какие персонажи останутся, а с кем придется расстаться. Конечно, Холли, ее подруги и семья должны были измениться за семь лет, и я обдумывала, какими они стали, что произошло в их жизни. Важно было ухватить интонацию «P. S. Я люблю тебя», чтобы она осталась узнаваемой и органичной, и в то же время слить ее с моим нынешним писательским голосом.

Это был и огромный эмоциональный опыт, ведь первая книга полностью изменила мою жизнь и отражает очень важный этап моего развития. Чуть ли не каждое слово я писала со слезами на глазах и с комом в горле. Продолжение оказалось необычным испытанием для моих чувств. Надеюсь, что читатели почувствуют то же, что и я.


С какими идеями вы подходили к созданию «Postscript»?

Мне хотелось перевернуть опыт Холли, чтобы теперь уже она оказалась в положении Джерри, помогая другим писать письма. Чтобы привнести в жизнь клуба «P. S. Я люблю тебя» позитивное начало, ей нужно проанализировать собственный опыт. А был ли он полностью положительным? Хотелось бы ей что-нибудь изменить? Она вынуждена по-новому взглянуть на письма Джерри: что именно заставило его писать их, что он на самом деле имел в виду. Она размышляет, были ли эти письма для нее благотворными – помогали ли они ей двигаться вперед или удерживали на месте. Ее вновь затягивает прошлое, воспоминания о Джерри и о первом годе после его смерти, ей трудно управиться со своим прошлым и настоящим. Мне хотелось вернуть Джерри, добавив новых воспоминаний об их отношениях, и объяснить, почему он оставил ей именно такие послания. А еще побольше показать, какой парой они были. Но самое главное – показать, какова Холли сейчас. Надеюсь, эта история принесет еще больше слез и еще больше улыбок.


Как вам кажется, будете ли вы еще писать о Холли и других героях этой книги?

Жизнь научила меня никогда не говорить «никогда»! Как только я закончила «Postscript» и отправила его своим редакторам, я с воодушевлением воскликнула: «Это могла бы быть трилогия!» Хотя я не знаю, сколько здесь эйфории от завершения романа, а сколько – потребности не расставаться с героями. Но было бы желание, а способ найдется. Если история придет, останется только следовать за ней.


Какого отклика вы ждете от читателей «Postscript»?

Хотелось бы, чтобы роман тронул читателей. Чтобы он их увлек. Хотелось бы, чтобы они на мгновение сбежали в иной мир и почувствовали себя частью новой истории – как это бывает, когда мы сбегаем в другую реальность в хорошем смысле этого слова.


Над чем вы работаете сейчас? Можете рассказать, что ждет нас дальше?

Сейчас я с огромным удовольствием пишу следующий роман. Мне не терпится о нем рассказать, но пусть все идет своим чередом… Сначала «Postscript».

Примечания

1

Бриан Бору (926 или 941 – 23 апреля 1014) – верховный король Ирландии, в 1014 г. разбил датчан при Клонтарфе и в этой битве погиб. После его смерти Ирландия вновь распалась. – Прим. перев.

2

В оригинале – hangry (англ. hungry + angry – «голодный» + «злой»). – Прим. ред.


home | my bookshelf | | Postscript |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 1
Средний рейтинг 5.0 из 5



Оцените эту книгу