Book: Власть мертвых



Власть мертвых

Ольга Погодина-Кузмина

Власть мертвых

www.limbuspress.ru

© ООО «Издательство К. Тублина», 2013

©А. Веселов, оформление, 2013

Часть первая

Ultima Thule

Золотистого меда струя из бутылки текла

Так тягуче и долго, что молвить хозяйка успела:

Здесь, в печальной Тавриде, куда нас судьба занесла,

Мы совсем не скучаем, – и через плечо поглядела.

Осип Мандельштам

Майкл возвращался из Лондона в среду, Игорь вызвался встретить его в аэропорту – это был законный повод съездить в Палермо, а он скучал по большому городу.

На Сицилии они жили уже девять месяцев, с тех пор, как Коваль купил виллу в окрестностях старинного городка Эриче. Викторианский особняк, построенный для английского генерала, долго пустовал из-за тяжбы наследников, сад зарос колючей ежевикой. Но им обоим понравились здешние места, дымчатый вид на море с террасы и сам дом в колониальном стиле с большими холлом, ротондой, деревянными лестницами, ведущими с этажа на этаж. Лето в этих широтах обещало быть не таким знойным, как в Аргентине, а зимой в горах лежал снег, напоминая о доме и уже чужой, несостоявшейся судьбе, которую Игорь переменил два года назад.

На Сицилии он чувствовал себя совсем здоровым и с разрешения Майкла занимался обустройством дома. Под его присмотром мастера из местной подрядной компании меняли трубы и электропроводку, обновляли отделку комнат и оборудовали подвал. Игорь смотрел, как реставраторы приводят в порядок полы и потолочные балки в библиотеке, полируют старинную ореховую мебель, чистят тканую обивку стен, и даже сам учился клеить обои и укладывать кафель. Денег Коваль не жалел; только переделка бассейна на террасе обошлась раза в два дороже сметы. Комнаты Игоря на втором этаже тоже были полностью перестроены и разгорожены раздвижными дверями из матового стекла, за которыми тот жил теперь словно экспонат в лабораторной колбе.

Вместе с ними в Эриче переехал водитель, кореец Ван, ростом и сложением с тринадцатилетнего мальчика, и его жена Роза, приземистая полная филиппинка с лицом снеговика. Слуги уже лет десять работали на Коваля, были преданы ему и докладывали обо всем, происходящем в доме. Игорь с трудом выносил их неотлучное присутствие, но недели, проведенные в клиниках, операция на коленном суставе и длительный прием обезболивающих научили его терпению. Действие душевной анестезии, вытеснившей из памяти прошлое, он ощущал и по сей день.


Своей потертой элегантностью Палермо, главный город Сицилии, напоминал о Петербурге. Здесь так же величаво осыпались штукатуркой фасады пышных палаццо, потел слепой гранит банковских цитаделей, пустыми глазницами смотрела конная статуя на площади. Лишь цветущие азалии и пальмы перед Кафедральным собором не давали забыть, что судьба забросила их далеко от дома – туда, где Европа встречается с Африкой.

Майкл жаловался на усталость с дороги, но все же согласился проехаться по городу и пообедать в ресторане, который недавно рекомендовали им Чистяковы, русские знакомые, живущие на острове уже пять лет. Еще в аэропорту Игорь заметил, что Майкл как-то особенно озабочен – в Лондоне тот проходил ежегодное медицинское обследование. Но во время обеда в открытом патио княжеского дворца с каменным фонтаном и лепными атлантами под портиком Коваль сообщил, что врачи не выявили ухудшения, результаты анализов удовлетворительны и новое противовирусное средство, которое он начал принимать, оказалось эффективным.

Игорь, в свою очередь, рассказал о том, что удалось сделать за две недели. Мастера закончили работы по ограждению участка и обещали в ближайшие дни решить проблемы с охранной сигнализацией. Видеонаблюдение подключить не успели, но зато была выложена камнем терраса перед домом, откуда открывался вид на море и прибрежный поселок внизу. Наконец заработала система очистки воды бассейна.

– Ты уже пользовался? – спросил Майкл, и глаза его словно запотели за стеклами очков. – Ты же не можешь жить без купания.

– Как рыба, – ответил Игорь, разрезая бифштекс на тарелке. – Наверное, был рыбой в позапрошлой жизни.

– Ты прекрасный юный бог морских глубин. – По лицу Майкла, как рябь по воде, скользнула улыбка предвкушения. – Я подумал, как приятно будет окунуться после сегодняшней жары.

По дороге домой, откинувшись на кожаном сиденье машины, Майкл почему-то начал говорить о Чистяковых, которые жили в городке Партинико, как раз на полпути из Палермо в Эриче; их компанией был ограничен круг общения Игоря на Сицилии. Главу семейства, Илью Ефимовича, Игорь видел всего пару раз – тот, как и Майкл, делал какой-то бизнес в Лондоне. Оксана Вениаминовна, мужиковатая тетка лет пятидесяти, занималась устройством фестиваля «Русские сезоны в Палермо», и в последние месяцы Майкл принимал активное участие в этом деле: вел переговоры со спонсорами, устраивал встречи в российском консульстве. Еще Чистяковы разводили лошадей – это было увлечение их старшей дочери Лиды. Младший сын Виталик учился в университете в Палермо, но часто приезжал домой на выходные.

– Сейчас не представить, как хороша была Оксана двадцать лет назад, – Майкл завел глаза, изображая восхищение. – Статная фигура, соболиные брови. Думаю, для красивого человека старение становится настоящей трагедией. В отличие от нас, обыкновенных смертных. – Мельком взглянув на шофера, он осторожно притянул к себе руку Игоря. – Сам я в молодости был еще менее привлекательным субъектом, чем сейчас. Я даже сделал определенные успехи. По крайней мере, научился философски принимать неизбежность перемен. А вот тебе, дорогой мой мальчик, предстоит пережить свою драму Дориана Грея. Но пока что я весь покрываюсь потом, когда на тебя смотрят чужие… Ты заметил этих женщин в ресторане?

– Не родись красивым, вдруг в тюрьму посадят, – вспомнил Игорь чью-то шутку. – Ничего, я умру молодым.

Он хотел высвободить вспотевшую ладонь, но Майкл только сильнее стиснул его пальцы.

– Глупости, ты должен жить долго и счастливо. В каждом возрасте есть свои преимущества… Главное, быть объективным к себе.

Слушая его, Игорь смотрел в окно на горы, на зеленеющие поля, усаженные копьями ветряных генераторов, словно это вырастали из земли богатыри в железных доспехах.

Почему-то после переезда на Сицилию он ожидал, что Майкл постепенно успокоится и охладеет к нему, но эти ожидания не сбылись. Выбирая плитку для бассейна или выключатели, Майкл всякий раз повторял, что в обустройстве дома они оба должны проявить личный вкус и достичь согласия. Только недавно Игорь осознал подлинный смысл этих слов: у Коваля не было сомнений, что они останутся жить на Сицилии вместе навсегда, до самого конца.

– У Чистяковых отличные молодые лимоны. – Заметив перемену в его настроении, Майкл сменил тему. – Попросим у них несколько веточек для прививки, оживить наших старичков. Как успехи в саду?

– Надо делать автоматическую систему орошения, – проговорил Игорь, высвобождая наконец руку. – Так и не было нормального дождя.

– А я соскучился по теплу. Ты не хочешь немного выпить сегодня вечером? – предложил Коваль, который обычно не приветствовал употребление спиртного. – Купим по дороге вина? Или чего-нибудь покрепче?

– Да, я бы выпил, – ответил Игорь и снова поймал в его глазах выражение смутной тревоги.


В саду трещали цикады, резко и сладко пахло перезрелой мушмулой. Внизу, под обрывом, шумело море. Камни террасы, за день нагретые солнцем, еще сохраняли жар. Настроив радио, Коваль слушал российские новости, репортаж о покушении на владельца крупной нефтедобывающей компании, за жизнь которого вторые сутки боролись врачи.

Кореец, скользя бесшумной тенью, расставлял у бассейна кресла, накрывал салфеткой столик. Равнодушно наблюдая за этими приготовлениями, Игорь курил у ограждения, на границе между светом подводных фонарей и темнотой душистой ночи. Наконец Ван принес вазу с фруктами, и Майкл отпустил его отдыхать, что означало отправляться во флигель для прислуги и не показываться в хозяйской части дома.

– Безумно по тебе скучал, мой дорогой. Подойди, пожалуйста, хочу тебе сделать подарок. – Коваль что-то вытряхнул на ладонь, протянул Игорю. Это была монета, оправленная в медальон. – Можешь себе представить, этому кусочку золота две тысячи лет. Ауреус императора Адриана… Большая редкость. Сейчас в самолете я все время думал, как устроить жизнь, чтобы нам с тобой расставаться как можно реже.

Воображение Игоря тут же нарисовало картину круглосуточного присутствия Майкла рядом: за столом, в постели, в ванной. Чтобы отогнать злые мысли, он глотнул коньяку. Пришлось нагнуться, чтобы Майкл надел на него цепочку с медальоном.

– Ты, кажется, хотел искупаться? Да, совсем забыл! Летом Азарий Маркович и Джудит – его подруга, художница, ты должен помнить ее, она ходит в мужском костюме и в галстуке – собираются поехать в Танзанию. Должно быть любопытно. Жирафы, антилопы, великолепные горные виды. В июне заканчивается сезон дождей, уже не слишком жарко. Они приглашают нас присоединиться. Прекрасная идея, как тебе кажется?

Пожав плечами, Игорь кивнул, хотя его совсем не радовала перспектива таскаться по африканским заповедникам в компании крикливой толстой Джудит и похожего на богомола Азария, любителя балета, с липким взглядом и ладонями. Но возражать он не стал, хорошо зная, что услышит в ответ.

Майкл улыбнулся, показывая искусственные зубы.

– Ты самое чудесное, что случилось в моей жизни. Катастрофа лишь в том, что ты, кажется, продолжаешь расти и становишься красив уже невыносимо. На тебя оборачиваются. Я умирал от ревности сегодня в ресторане. – Затем он выбрал диск, включил симфонию Малера и с мягкой настойчивостью напомнил: – Ты хотел искупаться.

У фонарей вились ночные мотыльки. Игорь отставил бокал и начал снимать одежду, всей душой ощущая тоскливую скуку. Малер и Пуччини, приспособления для связывания, агрегаты на батарейках, видео сцен изнасилования – все, что когда-то мучило его, вызывая отвращение и чувство неловкости, теперь вошло в привычку по прихоти человека, с которым он был связан цепью непреодолимых обязательств.

– Разденься совсем, – пробормотал Майкл, и, помедлив, Игорь подчинился.

Озябнув кожей, не от прохлады светящейся воды, а под взглядом Коваля, он вошел в бассейн, проплыл несколько раз от бортика к бортику. Лег на спину, глядя в небо, полное звезд. И в который раз повторил себе, что цена, которую он платит за покой и благополучие, не так высока, как могла бы быть.

– Легче посадить новые лимоны, – произнес он, почти равнодушно позволяя Майклу касаться щекой своего живота и бедер, когда тот, нагнувшись, вытирал махровой простыней его ступни. – Эти даже не цветут.

– Радикальные меры следует применять лишь в крайнем случае, – проговорил совсем по-стариковски Коваль. – Это правило часто помогало мне в жизни. – Он накинул простыню Игорю на плечи. – Как твоя ножка? Не болит? Уже почти не видно шрамов… Сегодня мы долго, долго не будем спать.

– Нет, я устал, пойду наверх, – заявил Игорь с неожиданным для самого себя упрямством.

– Я сделаю тебе расслабляющий массаж. Или ты уже устал от меня?..

На лице Коваля, таком незначительном без очков, выступило страдальческое выражение. Игорь хотел взять сигарету, но почему-то передумал. Ему хотелось выключить нескончаемого Малера, но он не решился и на это.

– Просто мотался по жаре… и коньяк. Просто хочу спать.

– Но у тебя, кажется, было время выспаться, – возразил Майкл. – Мы не виделись две недели, я безумно скучал. И кажется, меня нельзя упрекнуть, что я требую слишком много…

Игорь закусил щеку изнутри, чтобы удержать нервное подергивание мускула возле рта. Врачи говорили, что со временем тик пройдет, но пока с этим ничего нельзя сделать. Малер нарастал ритмично, как зубная боль, как известия о покушениях, смертях, арестах.

Только классическая музыка, новости и криминальная хроника, дома или в машине; всякий раз, когда он приезжал, кого-то убивали. Игорю не пришло бы в голову сопоставлять эти факты, если б не услышанный случайно обрывок телефонного разговора. Сам не зная зачем, он спросил:

– А когда ты снова полетишь в Нефтеюганск?

На секунду лицо Майкла окаменело, затем брови поползли вверх.

– Дорогой мой мальчик, ты, кажется, сегодня лично встречал меня с рейсом из Лондона.

– У тебя наклейка на чемодане.

– Видимо, тебя нужно похвалить за наблюдательность, но я просто взял из шкафа старый чемодан, – проговорил Майкл вкрадчиво. – Ты прекрасно знаешь, мой милый, что я давно не был в России. Нас с тобой там никто не ждет, вернее, ждут серьезные проблемы… Которые я пока что не могу решить.

– Ты поэтому такой нервный?

Несколько секунд Майкл смотрел на него немигающим взглядом, затем ответил:

– Все же рано или поздно придется сказать тебе… У меня есть новости. Георгий Измайлов, видимо, скоро выйдет из тюрьмы, хотя и не должен был. Видимо, он смог откупиться от предъявленных обвинений, в России это происходит на каждом шагу.

Игорь почувствовал себя как обездвиженный больной, который вдруг смог дотянуться до стакана на тумбочке. Но стакан уже падал, расплескивая воду.

– Не думаю, что он будет интересоваться нашими с тобой обстоятельствами, но все же нельзя исключать, например, что он попробует с тобой связаться, – продолжал Майкл, не сводя с Игоря пристального взгляда. – Впрочем, исходя из того, что за два года он ни разу не пытался навести справки, а в тюрьме его посещал родственник очень молодого возраста… двоюродный племянник или что-то в этом роде… Я вижу, ты огорчен?

– Мне все равно, – перебил Игорь. – Мне холодно, я иду в дом.

Он поднялся в свою спальню, накинул на плечи одеяло, встал к окну, слушая море, всей душой чувствуя растерянность. Думая о том, что нефтедобытчик, может быть, по вине Коваля умирающий сейчас в московской больнице, ощущает тот же холод и страх.

Майкл, уже надев пижаму и возвратив на лицо очки, вошел и негромко упрекнул:

– Ты снова куришь. Я думал, мы не будем возвращаться к этой неполезной привычке.

– Просто пара сигарет сегодня.

– Уже гораздо больше.

– Все сосчитал?..

– Я ничего не считаю, мой дорогой. Ты прекрасно знаешь, я готов исполнить любой твой каприз. – Майкл опустился на колени, обнял Игоря и прижался головой к его животу. – Потому что я счастлив с тобой, как чудище из сказки «Аленький цветочек». Если ты меня покинешь, я умру на этом острове от тоски.

Отвыкший от спиртного, Игорь чувствовал странное искажение мира. Голова с рыжеватыми волосами вдруг представилась ему большим шерстистым насекомым, которое вцепилось в пах. Он оттолкнул Коваля и зашел в ванную, хотел задвинуть стеклянную дверь. Но Майкл последовал за ним, с виноватой улыбкой на лице, спрятав руки в карманы пижамной куртки.

Закрыв глаза, Игорь встал у стены, позволив ему приблизиться, прижаться тщедушным телом. Как всегда немного влажные, сначала нерешительные пальцы начали ощупывать плечи, шею и грудь, потом спустились ниже, действуя все настойчивее.

Зная, что услышит в ответ, Игорь все же попросил:

– Не надо.

– Почему?

– Я правда устал.

– Ты такой красивый. Я все сделаю сам…

Еще на террасе, у бассейна, Игорь почувствовал, что больше не может выносить звук его вкрадчивого голоса, что вот-вот сорвется и что Майкл ждет этого с болезненным любопытством. Все эти два года Игорь старался перебороть физическое отвращение к человеку, который так много для него сделал, и часто ему казалось, что Коваль насмешливо наблюдает за его внутренней борьбой. Но в эту секунду привычная неприязнь, перелившись через край, вдруг обратилась в кипящую ненависть.

– Ты можешь хоть раз оставить меня в покое, если я прошу?! – воскликнул он, отталкивая настойчивые руки. – Да, ты меня вылечил, спас, потратил кучу денег! И сейчас я живу за твой счет! Только ты меня не предупредил, что я за это должен отрабатывать по графику, под Малера, как взносы по кредиту! Всю оставшуюся жизнь! Потому что ты-то никогда не умрешь!..

– Ты очень несправедлив. – Лицо Коваля снова изображало страдальческую маску. – Я много работаю, прохожу неприятные медицинские процедуры и поддерживаю себя только тем, что дорогой мне человек ждет меня в нашем доме… Да, я люблю тебя, и я хочу заниматься с тобой любовью, пока еще не начал умирать фактически…

– Мы не занимаемся любовью! Это даже не секс! – В пьяном отчаянии Игорь ударил кулаком по стеклянной полке с шампунями, флаконы с грохотом обрушились на пол. – Пуччини, блядь, Доницетти и Перголезе!.. «Дорогой мой мальчик»! Ты же видишь, как я все это ненавижу!.. А тебе надо, чтоб еще хуже, надо совать по больному… У тебя, наверное, будет праздник, когда я повешусь в подвале на латексной веревке. Засунешь мне в желудок побольше льда и можешь пользоваться еще двое суток!

– Возьми себя в руки, пожалуйста. Если бы я знал, что на тебя так подействует одно упоминание Измайлова…



Игорь внезапно почувствовал желание его ударить, впервые за все это время. Перед глазами даже мелькнула сцена, словно увиденная в кино, – слева в челюсть, круглая голова на тонкой шее запрокидывается, очки слетают и скользят по полу. Сдерживая дыхание, он медленно проговорил:

– Измайлов тут ни при чем. Просто я не могу так больше… Я ненавижу тебя. И боюсь. Я очень устал!

Чувствуя подступающие слезы, Игорь выскочил из ванной. Как был босиком, в одних пижамных брюках, сбежал по ступенькам в холл, перемахнул через перила на террасу. Тело принимало решения быстрее, чем рассудок, поэтому, только добежав по садовой дорожке до ворот, он сообразил, что сейчас ночь, что он пьян и не может идти босиком по шоссе; и даже если пойдет, его уже через несколько минут догонят и вернут.

Затем он почувствовал резкую боль в колене и заметил, что где-то поранил руку. Слизывая кровь, сел на землю, спрятался в тень декоративной карликовой пальмы. Его плечи сотрясала дрожь.

Спустя несколько минут на дорожке появился Майкл. Негромко окликнул, повернул сначала в сторону зарослей ежевики, но тут же уверенно направился к воротам.

– Напрасно я разрешил тебе пить… Вот, прими, это успокоительное. И встань, пожалуйста, нельзя сидеть на холодных камнях.

Не поднимаясь, Игорь взял у него стакан, запил таблетку. Майкл стоял и ждал. Где-то в кустах, совсем рядом, поскрипывала крыльями цикада, шуршала трава. Игорь подумал, что, куда бы ни сбежал с этого острова, он не перестанет слышать отдаленный, едва различимый ропот моря.

Таблетка подействовала, на смену возбуждению пришла апатия.

– Ты ребенок и, как всякий ребенок, бываешь очень жесток, – укорил его Майкл. – Но что же нам делать? Ты за что-то ненавидишь меня, ждешь моей смерти, а я не могу без тебя жить… Я немолод, очень болен, некрасив, у меня множество недостатков. Но ни один человек в мире не будет заботиться о тебе так, как я…

В его словах звучала искренняя боль, и сейчас Игорю казалось, что ему приснился тот телефонный разговор и Майкл не имеет отношения к заказным смертям, а нефтяник, расстрелянный из проезжающей машины, получил то, что заслуживал.

– Извини, я просто сорвался, – проговорил он, и в самом деле испытывая раскаяние.

– Конечно, я готов простить тебе все, что угодно. Я ничего не могу требовать. Все, чего я хочу, – немного тепла и доброго отношения. Немного терпения с твоей стороны. – Майкл подал ему руку. – Ну пойдем, ты простудишься. Что это, кровь?

– Может, наконец заразишь меня своим вирусом и отправишь умирать в госпиталь для бедных.

Майкл нервно поморщился.

– Сегодня от твоих шуток меня бросает в дрожь.

Они направились к дому, Игорь впереди, Майкл следом. Лунный свет инеем ложился на сухую траву.

В эту минуту Игорю вспомнился фильм про песчаных варанов, который он недавно смотрел по спутниковому каналу. Укусив животное, с которым не способен справиться сразу, варан шел за жертвой, ожидая, пока она обессилеет от инфекции, занесенной в рану из его пасти.

На ступеньках террасы Коваль остановил его.

– Игорь, скажи мне только одно. Когда мы наконец избавимся от этого человека? Или он принес тебе мало неприятностей? Я не понимаю, почему мы должны ссориться из-за него… Говорить друг дружке ужасные вещи, в то время как он и думать о тебе забыл.

Игорь понимал, что Майкл прав. Измайлов, виновник множества проблем, снова вмешивался в его жизнь, нарушая ее спокойное течение.

– Я тоже забыл. Я не хочу об этом говорить.

– Хорошо. Давай считать, что это нервное, виноват алкоголь. Важно только, чтобы ты понимал: я никогда не причиню тебе вреда. Но если кто-то попытается тебя отнять… Мне больно даже думать об этом. Все потеряет смысл… Я пойду на любые меры.

В его тоне звучала жалоба, подбородок подрагивал, но взгляд за мерцающими стеклами был холодным и отчетливо говорил: «Только попробуй, увидишь, что будет».

Сон, который часто мучил Игоря – выстрел, красные хлопья, летящие по воздуху, теплые брызги на руках и лице – в какую-то долю секунды он увидел словно наяву. Но в этом сне была другая смерть, здесь автоматная очередь вспарывала сукно и полотняную ткань сорочки, орошая теплой кровью капот машины, дорогие туфли, асфальт.

В спальне он лег на кровать. Майкл принес ящичек с лекарствами, чтобы промыть ссадину на его ладони. Сел рядом, смочил вату дезинфицирующим раствором.

– Потерпи, сейчас будет немного больно.

– Куда я денусь, – усмехнулся Игорь, закрыв глаза.

После таблетки он и в самом деле чувствовал непривычный внутренний покой, вернее, вялое презрение к своему недавнему беспокойству. Выбора не было. Он больше не противился, когда Майкл прикоснулся сухими губами к его губам и скользнул по спине холодной рукой.

Список благодеяний

…Мне хлебом был,

И снегом был.

И снег не бел,

И хлеб не мил.

Марина Цветаева

Судьба Марьяны далеко уклонилась от намеченного когда-то пути, и в последнее время она все чаще возвращалась мыслями в прошлое, пытаясь понять, где и когда допустила ошибку. Принимая решение уйти из бизнеса и переехать в Москву, она, конечно, не могла предполагать, что станет любовницей и доверенным лицом пожилого аппаратчика Салова, что будет заниматься неблаговидным и опасным посредничеством в его махинациях с госбюджетом, не получая от этого ни особой прибыли, ни удовольствия, и что ей самой придется принять бытующую в этой среде извращенную мораль. Но все произошло именно так, и не было внятного ответа на вопрос, почему сейчас она позволяла использовать себя мужчине, годящемуся ей в отцы, не любимому и не заслуживающему уважения, а всего два года назад не смогла закрыть глаза на слабости Георгия Измайлова, в любви к которому состояло оправдание всей ее жизни.

Поначалу она рассчитывала с помощью Салова обзавестись полезными знакомствами и попытаться начать бизнес в Москве, используя свой опыт и практицизм. Но чиновничий круг общения был слишком однообразен, хотя и представлялся широким. И она быстро почувствовала себя чужой в этой гонке за «счастьем по-московски» – хватать все больше, чтобы все больше тратить, каждый год обзаводиться новой машиной, новой женой и новым ребенком, рожденным по всем медицинским правилам в западной клинике, судиться с брошенной женой и «старыми» детьми, снова хапать, чтобы пустить пыль в глаза соседу, чтобы с шиком заплатить за ужин на двоих столько, сколько должен стоить недельный отдых на европейском курорте.

Невольно сравнивая людей из своего нового окружения с Георгием, который в любой ситуации умел сохранять достоинство, Марьяна испытывала боль сожаления и в какой-то момент даже перестала это скрывать. Душевное равновесие, которое она на время обрела, посетив отдаленный монастырь, теперь казалось самообманом. Она больше не ездила к старцам и почти не бывала в церкви, чтобы не вспоминать об обещаниях, которые давала себе когда-то. Примерив чужую, лишенную внятного смысла жизнь, она чувствовала, что несчастлива. Но даже несчастье это не было глубоким, а текло жидким ручейком, не обещая обновления, в которое она так верила когда-то.

В поисках ответов на все еще мучавшие ее вопросы она набрела в Сети на женский форум, где обсуждалась тема «Мой муж – гей». Поначалу ее поразило то, насколько чувства других обманутых жен схожи с ее собственными. Узнавать в чужой ревнивой обиде свою было так же неприятно, как встретить на улице женщину в таком же, как у тебя, пальто. Неприятно удивляла и однотипность сценариев – благополучная внешне семейная жизнь, вечная занятость мужа, сексуальное охлаждение, которое жена поначалу старается понять и принять. Затем – случайное открытие, боль, паника. Призыв о помощи: «Научите, как пережить этот кошмар?»

Модераторы форума, тоже обманутые, но уже преодолевшие кризис жены, призывали успокоиться, принимать решения взвешенно. Предлагали консультации компетентных психологов и юристов, приглашали на встречи клуба.

Решившись прийти на одну из таких встреч, Марьяна стала посещать их довольно регулярно. Не потому, что ей нравилось в этой компании, но с целью извлечь урок из собственных ошибок, выпуклые формы которых она теперь могла наблюдать со стороны. Так она сошлась с Лилией, Юлией и Людмилой, администраторами форума и основательницами клуба. Ее стали приглашать на воскресные загородные встречи «для своих», а также в фитнес-центр, который женщины посещали вместе. Раз в две-три недели они собрались в сауне, обмазывали лица сметаной и медом, окунались в прохладный бассейн, а затем неспешно беседовали за деревянным столом, прихлебывая травяной чай и подливая кипяток из самовара.

Они почти не обсуждали работу и личную жизнь друг друга – хотя Юлия и Людмила, практикующие юристы, уже нашли новых мужей после расставания с партнерами-геями, а Лилия, известная писательница, автор дамских романов и книг по нейролингвистическому программированию, имела молодого любовника. Но о себе они чаще говорили в прошедшем времени, приводя примеры успешного преодоления проблемы. Зато охотно расспрашивали и обсуждали новеньких, побуждая их к решительным действиям.

– Если муж изменил вам с другой женщиной, – говорила Лилия, – вы можете еще найти какое-то оружие против соперницы. Пускай она моложе и красивее, за вами остается много преимуществ: дети, человеческая привязанность, прошлые моменты счастья. Но если выясняется, что ваш партнер – гомосексуалист, вам не на что рассчитывать. Конечно, священник вам посоветует сохранить такой брак, постараться понять и простить мужа… Но ведь он не захотел простить и понять вас? Когда он ложился в постель с мужчиной, он знал, что причинит вам боль. И это его не остановило. Почему же вы должны его жалеть?

Новые подруги настаивали, что в таких случаях нужно рвать отношения раз и навсегда, не соглашаясь на продолжение совместной жизни или на временный разъезд.

– Пускай вы смогли пережить и принять предательство мужа, пускай он был хорошим отцом вашим детям, даже если он просит вас не афишировать причину разрыва, опасаясь за свою карьеру или положение в обществе, – не соглашайтесь! – убеждала Юлия. – Вы не должны приносить себя в жертву. Ведь ваш муж не пошел на жертвы ради вас. Помните: его желание сохранить семью продиктовано только эгоизмом. Теперь он уже с вашего одобрения начнет вести распущенную жизнь, которая ему нравится. Он будет иметь связи с мужчинами и одновременно считаться добропорядочным членом общества, а вы останетесь при нем ширмой, вывеской, приклеенной бородой. Вы будете обслуживать его интересы и не сможете построить новых отношений. Ведь появление нового мужчины в вашей жизни будет невозможно объяснить знакомым, соседям, вашим детям, наконец. Вы станете заложницей своего благородства и рано или поздно пожалеете об этом.

Людмила подхватывала:

– Главное, что нужно понимать, – российское законодательство в этом случае целиком на стороне женщины. Если причиной развода является гомосексуальная связь мужа, в суде большинство спорных вопросов по имуществу и воспитанию детей будет трактоваться в пользу жены.

Марьяна каждый раз внимательно выслушивала и аргументы противоположной стороны. Молодые женщины, как правило, пытались примириться с обстоятельствами, хотели верить, что измена была случайной и больше не повторится. Но те, что прожили в браке много лет, прозрев внезапно и слишком поздно, были так подавлены, что охотно принимали советы опытных подруг. Особенно поразила Марьяну история Анны Сергеевны, одной из активисток клуба, которая прожила с мужем бок о бок двадцать лет, не подозревая о его пристрастиях, имела с ним общий бизнес и двоих детей. Внезапно выяснив, что супруг втайне встречается с молодыми юношами, она пыталась наложить на себя руки. И сейчас, уже после развода и длительного судебного процесса по разделу имущества, она не могла успокоиться и отчаянно бросалась на каждого, кто только заикался о правах и свободах гомосексуалов.

– Да вы рехнулись? – перебивала она очередную защитницу геев. – Сегодня вы примете обратно мужа-извращенца, а завтра он или его дружок развратят вашего сына! Вы хотите, чтобы ваш ребенок повторил судьбу отца? Как только мы признаем право геев навязывать обществу свои стандарты, к ним подтянутся и другие психопаты – педофилы, некрофилы, садисты! И тоже потребуют одобрения! Тоже будут рассуждать про биологию, хромосомы и ДНК!

– Это не одно и то же. Есть вполне нормальные геи, я со многими дружу, – как-то возразила ей девушка, пришедшая на встречу, чтобы поддержать подругу.

Анна Сергеевна тут же парировала:

– Милая моя, вам легко говорить, пока это не коснулось лично вас. И не дай вам бог пережить такое! Вот я перед вами, сильная женщина, доктор наук. Но когда я это увидела, у меня земля ушла из-под ног. Я не знала, куда бежать от этого позора! А ведь я хранила невинность до брака, ни разу ему не изменила, никогда ничего не скрывала от него! Думала, что все знаю об этом человеке… Как после этого жить? Спокойно смотреть, как извращенец целует твоих детей? Не питайте иллюзий, это невозможно!

«Или возможно?» – каждый раз спрашивала себя Марьяна, возвращаясь с этих встреч.

Заочные аутодафе, которое устраивали обманутые жены грешным мужьям, снова и снова наводили ее на мысль, что она совершила ужасную ошибку, когда не захотела простить Георгия. Все эти разговоры о новой жизни с новым партнером казались ей фарисейством.

Возможно, женщине, способной разлюбить одного и полюбить другого по собственному выбору, были бы полезны советы Лилии, Юлии и Людмилы. Но ее чувства были слишком глубоки. Ей не хотелось даже представлять ситуацию, при которой пришлось бы пустить в свою жизнь чужого «нового мужчину». Был Салов, был еще один человек – сослуживец, скорее даже подчиненный, с которым она пыталась сойтись, чтобы забыть прошлое. Но эта попытка только укрепила ее в сознании, что она никогда не сможет полюбить никого, кроме Георгия, о котором все чаще думала с чувством сожаления и вины.


В первую пятницу мая, во время очередного посещения оздоровительного центра, Марьяна, сама не зная зачем, сообщила подругам о том, что адвокаты ее мужа наконец подготовили документы на развод.

– Поздравляю, – улыбнулась Юлия, втирая в живот и бока крем для похудания. – Только почему не предупредила? Мы бы тоже готовились.

– Хочу дождаться суда и решения по делу, – ответила Марьяна.

– И напрасно, – возразила Людмила, лицо которой без косметики всякий раз становилось почти неузнаваемым. – Сейчас у тебя на руках все преимущества, надо их использовать, пока он не вышел из тюрьмы и не может воздействовать на тебя личным обаянием, спекулируя на прошлом.

– Ты и так много сделала: отказалась давать показания против него, не стала подавать свои иски, – поддакнула Лилия. – Хватит играть в благородство! Он-то тебя не пожалел. Помни, чем скорее ты освободишься, тем быстрее откроются новые возможности.

– Не знаю, – проговорила Марьяна, думая про себя, что открыла все возможности, кроме совсем уж неприемлемых.

– Давай назначим время, подъедешь в офис, обсудим? – предложила Лилия. – Я поняла, у вас там большой комплекс проблем по собственности: банкротство, судебные дела… Конечно, придется привлекать консультантов, но в нашей компетенции мы разъясним и подхватим тебя везде.

Марьяна поблагодарила и хотела перевести разговор на другую тему, но в этот раз Лилия и Юлия действовали настойчивее, чем обычно.

– Мы лучшие в этой сфере. У нас большой опыт по самым спорным делам, можешь поговорить с бывшими клиентками.

– Если надеешься на своих юристов, учти, мужик никогда не будет защищать интересы женщины с полной отдачей. У них правило – прикрыть своего. А мы женщины и знаем ситуацию, мы сами через это прошли.

– Не пускай на самотек, – предостерегла Людмила. – Чтобы выйти из развода с чувством победы, надо выжать максимум.

«Засунь свои советы сама знаешь куда», – подумала Марьяна, а вслух сказала:

– Если мы не договоримся, я обращусь именно к вам.

– О чем ты собираешься с ним договариваться? – с улыбкой спросила Юлия.

– О том, чтобы сохранить наш брак.

Марьяна предвидела, что подруги будут удивлены и возмущены переменой в ее намерениях, но те только молча переглянулись. Незаметно беседа перетекла в безопасное русло – на обсуждение клиник эстетической хирургии, в одну из которых собиралась обратиться Лилия. Через час они попрощались в холле оздоровительного центра, и Марьяна поехала в свою небольшую квартиру у Никитских ворот, купленную в спешке, наскоро отремонтированную, так и не ставшую домом.

В машине она начала было слушать курс английского языка, которым занималась в последнее время, но сосредоточиться не получалось. Вспоминались и предостережения подруг, и совет, вычитанный в книжке афоризмов: «Как бы далеко ты ни зашел по ложному пути – возвращайся». Она только выезжала на Садовое кольцо, когда на дисплее телефона отразился звонок старшего Сирожа. Бывшие партнеры и виновники ее разорения не давали о себе знать уже много месяцев, и Марьяна подняла трубку после секундного замешательства, чувствуя, что и эта рана так и не зажила.



– Ну что ты, как? – сразу насел на нее Сергей Сергеевич. – Говорят, в госимущество устроилась, опыт получаешь. Не отвлекаю? Хотел спросить, как поживает наш бедолага? Бываешь у него, передачки носишь? Жене положено…

– Не понимаю, почему вас это интересует. Вернее, слишком хорошо понимаю, – резко ответила она.

– Ну, не обостряй, я же по-родственному. Или вы как, уже не родственники? Развелись?

– Вам нужно выяснить, когда Георгий выйдет на свободу? – прямо спросила Марьяна. – Вероятно, очень скоро. Я не знаю его планов, но не думаю, что его характер изменился. Надеюсь, тем, кто отправил его в тюрьму, придется за все ответить.

– Он сам себя отправил, – заявил Сергей Сергеевич. – Наворотил дел, а теперь кто-то виноват!

Марьяна давно подготовила возражение на этот случай:

– Да, он оступился, а вы подтолкнули. А потом воспользовались ситуацией. Вы все спланировали заранее и подставили меня.

Сергей Сергеевич не утратил благодушия.

– На то и бизнес, тут обижаться нечего. А по-человечески я всегда Георгия ценил. И тебя люблю как родную дочку. Вот, в Москву собираюсь. Думаю, встретиться нам надо, посидеть в хорошем ресторане… Обмозговать текущие вопросики.

– Все вопросы я решаю через управляющих, – отрезала Марьяна. – И лучше в письменном виде.

– Строга, матушка, строга! – усмехнулся Сирож. – Ну хорошо, напишу. А ты передавай горемычному привет. Дай-то бог, скоро отпустят… Подняться я помогу по мере сил, я же не отказываюсь. Свои люди, сочтемся. Только ты уж ему объясни, чтоб он там Монте-Кристо не изображал. Жизнь не покер, не отыграешься.

Машина медленно продвигалась в пробке. Чувствуя, как кровь прилила к лицу, как всегда в минуты волнения, Марьяна достала из сумки косметичку и заглянула в зеркальце. Разговор с Сирожем одновременно и разозлил ее, и вновь заставил с болью и нежностью думать о Георгии. Ей вдруг стало абсолютно ясно, что избавиться от чувства напряженной бессмысленности жизни она сможет только рядом с ним. Собравшись с мыслями, она набрала номер Эрнеста Карпцова, поверенного, который вел дело Измайлова и защищал его в суде.

– Хорошо, что позвонила, – ободрил ее Эрнест. – Заседание назначено на девятнадцатое. Тебе не нужно присутствовать, вызывают только Маркова и Казимира. Есть все намеки на ожидаемое решение.

– То есть оправдательный приговор? – уточнила Марьяна.

Эрнест ушел от ответа.

– Он просил передать, что будет рад с тобой увидеться, если все пройдет нормально. По разводу мы пока приостановили. Ты же не против?

– Нет. Лично мне не нужен развод.

– Я всегда считал, что такие темы лучше обсуждать без посредников. И не на тюремном свидании, – согласился Эрнест.

– Да-да, – ответила она. – Я не возражаю. Я готова встретиться с ним в любое время.

Эрнест попрощался.

Миновав наконец плотное движение на транспортном кольце, Марьяна думала о том, как странно, что Сирож позвонил именно сегодня, когда она объявила подругам, что не хочет разводиться с мужем. Это совпадение казалось ей неслучайным. Она уже обдумывала, какими словами рассказать Георгию о том, как много она прочувствовала и поняла за это время и как сильно ее желание помочь ему вернуться к прежней жизни. Она была готова забыть гордость, в один день бросить все и вернуться в Петербург. Если, конечно, Измайлов примет протянутую руку и тоже захочет понять ее и простить.

Отыскивая парковочное место возле дома, она была так занята этими мыслями, что не почувствовала обычной усталой досады. И, шагая по асфальтовой дорожке к подъезду, невольно заметила, что исчезли последние неопрятные клочья слежавшегося снега на газоне. Зеленые ростки, пробившиеся сквозь еще холодную сырую землю, на секунду задержали ее взгляд.

Марьяна вдохнула пропитанный влагой воздух, и ей изо всех сил захотелось поверить, что в скором времени в ее жизнь вернется если не радость, то хотя бы надежда и смысл.

Хозяйка Медной горы

Девичьи чары однообразны, и девушка воображает, что все будет сказано, лишь только она сбросит одежды, а у женщины бесчисленное множество чар, и она таит их за тысячью покрывал; словом, любовь ее льстит нашему самолюбию во всех его проявлениях, а наивная девушка затрагивает одну лишь сторону нашего самолюбия.

Оноре де Бальзак

Максим встретился с бывшими одноклассниками в недавно открывшемся ресторане на площади Труда. Заказали все дорогое – крабов, оленину, десятилетнее вино. Выпили символически, по полбокала – каждый за рулем.

Они виделись все реже, в этом году с перерывами в два-три месяца. Добрынина держала работа, Радика – жена и ребенок, Максима – тоже работа и хронические проблемы, доставшиеся вместе с развалинами семейного бизнеса, как передается от отца к сыну наследственная болезнь. Но главное – они, повзрослевшие, постепенно обросшие собственными, уже серьезными проблемами и связями, находили все меньше поводов для встреч и разговоров. По крайней мере, так чувствовал Максим, задавая предсказуемые вопросы, получая предсказуемые ответы и с неотвязным сожалением думая об уходящем впустую времени, как ощущают неудобство тесных ботинок.

– А что, живем нормально, – хвастался домашним счастьем Радик. – Понятно, бывают напряги… Но я знаю волшебное слово. Не нравится – свободна. Собрала манатки и обратно к теще, в Крыжополь. А малой по-любому остается со мной… Пацан растет нормальный, копия меня. Надо бы второго заделать.

– Я точно не женюсь до тридцати пяти, – заявлял на это модник и метросексуал Андрей Добрынин. – Тогда уже буду искать кандидатуру. В любом случае надо брать человека своего круга. Достали шлюхи из провинции, тупое мясо.

– А нашего круга не шлюхи? – лениво хорохорился Радик. – Что Юлдашева твоя, что Немчикова, эта еще овца – ну, рыжая… забыл уже, как звать, таскалась за мной, из параллельного потока. Пробы негде ставить. При этом говна вагон. Папа, мама, разборки на пустом месте. А у моей теща всегда на моей стороне, вправляет ей мозги… Чувствует авторитет.

– Кстати, слышали, Юлдашева в Лондоне замуж вышла? – вспомнил Добрыня. – Вроде за члена королевской семьи. Герцог какой-то или что. Впускает ей веселого дельфина в те же дырки.

– Ага, Кожухова говорила, ее подруга, – подтвердил Радик. – В Таиланде встретили. Идет такая, тряпка на башке, браслеты на ногах. Живет в Шри-Ланке, таскается по монастырям. Впаривала нам буддизм. По мне, так нормальный человек не поведется на всю эту хератищу.

– Конечно, буддизм – это тебе не дуговая сварка, – пожал плечами теперь всегда насмешливый Добрынин.

– А что слышно про Котова? – вспомнил Максим, взглянув на пустой стул.

– Звонил тут намедни, – оживился Андрей. – Типа встретиться-поговорить… Я так понял, человек работу ищет.

– Чего там, последний край? – поинтересовался Радик, щедро приправляя кетчупом марсельскую уху.

– Да, говорят, прокинули их на большие бабки, мать чуть ли не квартиру продает, – подтвердил Добрыня. – А Котов сам же ни рубля не заработал за всю жизнь. Только книжки читал. Один голимый пафос.

– И что, возьмешь его? – спросил Максим.

– Ну нет. Тебе, может, нужны кадры? Пристрой старого друга. Манагером каким-нибудь. Доброе дело сделаешь.

– Это полная засада, что друзья, что родственники, – заявил Радик с набитым ртом. – У отца моего принцип, и я тоже поддерживаю. Хоть сколько им плати, насрут и тебе же предъяв накидают. Еще и бабки крысить будут себе на карман, страха-то нету.

Добрыня глубокомысленно кивнул.

– Истину глаголешь, сын мой. А ты-то как, Максимен, жениться еще не надумал?

– Надумал, – зачем-то признался Максим.

– На этой своей, из Ярославля? – сощурился Добрынин. – У нее вроде ребенок от тебя?

– Это не мой ребенок, – оборвал его Максим, жалея, что поддержал неприятную тему. – Нет, я женюсь на другой.

– Тоже с уклоном в модельный бизнес?

– Даже близко нет.

Жующий Радик задал еще один бестактный вопрос:

– Папон-то твой с зоны откинулся? Или срок намотали?

– Отец не в зоне, а в изоляторе, – проговорил Максим. – Уже прошли слушания… заседание на будущей неделе. Его, скорее всего, оправдают.

– И как ты с ним делиться будешь? Два медведя в одной берлоге не живут.

– Почему тебя это волнует? – Максим, уже не скрывая брезгливости, смотрел на чавкающего приятеля.

– Да просто. Ты ж вроде как приподнялся, прибыль какую-то говнячишь. А он придет и возглавит, а тебя снова задвинет рекламой рулить… Кстати, как ему там, в Крестах, не сменили тариф «активный» на «пассивный»? Просто интересно знать.

– Не обольщайся, свинину мой отец употребляет только в жареном виде, – ответил Максим уже довольно грубо.

Добрыня неожиданно поддержал Максима.

– Да, чего это тебя в зайчики потянуло, Жирный? Ты ж вроде говоришь, нормально все с женой… Дать тебе контакт хорошего сексолога?

– Дать тебе хорошего пинка? – огрызнулся Радик.

Еще какое-то время они обменивались неумными остротами и ели, запивая пряные блюда негазированной водой. Максим поднялся, не дожидаясь десерта, сославшись на дела.

Он и в самом деле решил ненадолго заехать в офис, чтоб подписать повестку общего собрания и закрыть договор с подрядчиком. Прощаясь с приятелями, понял, что они приготовились уже вдвоем обсудить его персону, как только что обсуждали Котова. Но не это было причиной кислой послеобеденной отрыжки на душе. «Два медведя в одной берлоге». Странно, что именно Радику удалось сформулировать мысль, смутно беспокоившую Максима последние месяцы, когда в судебном процессе отца наметился благоприятный перелом.

Максим часто думал о тех качествах, которые помогали отцу хладнокровно принять испытание, сломившее бы многих. Во время нечастых тюремных свиданий он пытался уловить в голосе, во взгляде, в резком очерке похудевших скул признаки неизбежной слабости – жалобу, тоску, упрек судьбе. Но отец держался стоически, описывал свой быт и отношения с сокамерниками в юмористическом ключе, посмеиваясь над собой, и за этим смехом стояло не юродство отчаяния, но трезвость и воля к жизни. Эрнест Карпцов, который виделся с ним на правах адвоката почти каждую неделю, рассказывал, что тот много читает, в том числе литературу по экономике и финансовому анализу, качает мускулы и даже начал осваивать йогу. В свои дальнейшие планы отец Максима не посвящал, но можно было предположить, что по выходе на свободу тот захочет получить возвраты по счетам от бывших партнеров, семьи Сирожей, хорошо нагревших руки на разорении чужого бизнеса.

Оставались невыясненные вопросы и в деле с тройным убийством, организацию которого отцу пытались вменить в начале расследования. За отсутствием прямых улик следствие не смогло доказать его причастность к загадочной казни криминального авторитета Лени Свояка и его подручных. Но Максим почему-то был уверен, что по выходе на свободу тот захочет сам разобраться в подробностях этого дела, до сих пор не раскрытого. Так или иначе, Максим не мог избавиться от тревожных ощущений, думая о том, какие перемены принесет в его налаженную жизнь возвращение отца.


Голос Лары пробивался сквозь какой-то технический шум и от этого звучал сипло и грубовато.

– Я в аэропорту, еду в город! У меня две встречи, потом в гостиницу, часов в десять – у тебя.

– Заехать? – предложил он.

– Не надо, дорогой. Просто будь дома.

Их связь с Ларисой началась больше года назад, как-то стремительно, без романтических прелюдий. Помогая Максиму разбираться в налаженных отцом финансовых схемах, посвящая в тайны оффшорной каббалистики, Лара с самого начала дала понять, что интересуется им не только как деловым партнером. Максим без раздумий взялся завершить начатую отцом операцию по перемещению активов фонда в «незасвеченные» банки и отчитался за каждый доллар. По закрытии этой многоступенчатой сделки Лариса приехала в Петербург и отдалась ему в гостиничном номере с той же спокойной доброжелательностью, с какой обсуждала детали сотрудничества. Предупредила, когда приедет в следующий раз.

Они стали встречаться – в гостиничных номерах, в квартире Максима, всегда на короткое время, что придавало этим свиданиям особую цену, от раза к разу повышая градус чувств. За передвижениями Ларисы часто следили журналисты, к тому же она не хотела выставлять в смешном свете своего постоянного партнера, вице-президента компании, с которым продолжала многолетние почти семейные отношения. Про высокопоставленного мужа они почти не говорили, но Максим не мог представить, чтобы Лара стала говорить о нем неуважительно. Только иногда она шутила: «Когда в семье всего один муж, он вырастает эгоистом».

Максим сам не до конца понимал, что его так зацепило в Ларисе. Конечно, ему льстил интерес известной и очень состоятельной женщины, нравилось обладать ею, хотя в сексе она была консервативна и предпочитала самые безыскусные способы. Загадку ее притягательности нужно было искать не в области нежных чувств. Миниатюрная, моложавая, усредненно-миловидная благодаря усилиям косметологов и врачей, она была словно железной изнутри, неспособной на слабость. И странным образом Максима привлекала эта жесткость – упругая, звенящая, непохожая на деревянную твердость деда, негибкость Марьяны или благородный металл внутренних доспехов отца. Ее булат закалялся в кузницах бажовских сказов, в избах-кострах староверов, в доменных печах советских пятилеток, в пламенной крови ее родителей-комсомольцев, с изобильной Украины уехавших по зову партии «осваивать севера».

Ко всему прочему, Максима завораживала способность Ларисы стратегически просчитывать каждый свой шаг и его последствия. На Рождество, когда она с дочерьми и семьей брата отправилась на горнолыжный курорт в Сьерра-Невада, а Максим поехал за ними и поселился в отеле неподалеку, она, видимо, уже предполагала, чем закончится это путешествие. Максим заметил, что становится предметом ссор между «девочками», и только тогда Лариса открыла свой план – женить его на старшей дочери. Когда он изумленно рассмеялся, она спокойно возразила:

– Что здесь смешного? Я с самого начала думала об этом. Мне нужен зять, который мог бы войти в бизнес и много работать. Мне нравится твоя семья, я не вижу катастрофы в истории с твоим отцом, он повел себя как порядочный человек, хотя и наделал ошибок. Они друзья с Владимиром Львовичем, так что этот брак никого не удивит. К тому же, что немаловажно, ты здоров, красив и вполне боеспособен. Поверь мне, я насмотрелась на балбесов из наследников нашего круга. А тебе я могу доверять.

В тот момент Максим почувствовал себя уязвленным, но позже понял, что план Ларисы отвечает интересам всех сторон, включая его самого. Позволив событиям развиваться по предначертанному сценарию, он вскоре убедился, как легко завоевать сердце девушки, к которой равнодушен сам. Несколько месяцев спустя он стал официальным женихом Кристины и тут же словно взлетел к порогу чиновничьего Олимпа, вознесенный покровительствующей ему богиней.


Обе девочки пошли, что называется, ни в мать, ни в отца. Кристине было двадцать два года, когда-то ей улучшили форму носа, подбородка и скул, она занималась теннисом и в семье считалась красавицей. Двадцатилетняя Аглая, приземистая и крепко сбитая, не любила спорт, из принципа отказалась от пластики, носила очки и довольствовалась титулом умницы. Лара называла их своими оранжерейными орхидеями. Выращенные на почве, обильно унавоженной деньгами, привыкшие получать все самое лучшее, сестры имели лишь отдаленное представление о реальной жизни. Обе были воспитаны по-европейски, держались корректно с прислугой, уважали чужую независимость, свободно объяснялись на иностранных языках, могли поддержать разговор о поэзии и музыке, об устройстве космоса и мобильного телефона. Обе хранили нетронутость, без стеснения говорили об этом и не одобряли сверстниц, бестолково отдающих свою девственность случайным мужчинам на случайных вечеринках, под действием алкоголя или одурманивающих веществ.

В качестве жениха Максим был предъявлен Владимиру Львовичу и крестному невесты – действующему министру. Затем его познакомили с узким кругом «статусных» людей, мнение которых по тем или иным причинам заботило Ларису. Было решено, что до завершения главной части крупного строительного проекта, в котором участвовала и компания Максима, молодые будут жить попеременно в Питере и Москве, затем окончательно переберутся в столицу. За это время для них должен был быть построен и отделан загородный дом в престижном Подмосковье. Также по окончании «испытательного срока» Максиму была обещана доля в громоздком семейном бизнесе и полноправное членство в совете директоров.

Только после помолвки Максим окончательно осознал, что из двух сестер ему больше нравится младшая, Аглая, но было уже поздно менять решение, и он уверил себя в том, что бесхарактерная Кристина лучше справится с ролью его жены и матери будущих детей. Тщеславие не давало забыть, что о такой блестящей женитьбе не мог и мечтать никто из его друзей.

В этой истории лишь одно обстоятельство смущало по-настоящему – то, что рано или поздно Кристина может узнать о связи Максима с Ларисой. Та часто напоминала, что им пора бы прекратить встречаться, но Максим все откладывал окончательный разрыв. Он чувствовал, что ему нелегко будет заглушить в себе нежность к маленькой женщине, владеющей большими тайнами.


Лара подъехала без четверти одиннадцать, на такси. Максим видел в окно, как она под дождем пробежала от машины к подъезду, прикрывая голову сумочкой. Он помог ей снять плащ, хотел поцеловать, но она с улыбкой отстранилась.

– Подожди, дай мне опомниться.

– Что ты выпьешь? Вина? Коньяка?

– Нет. Хочу горячего чая… Погодка у вас! – увидев букет в гостиной, кивнула. – Мне? Спасибо, оценила.

Пока Максим делал чай, она достала сигарету.

– У меня есть новости. Твой отец скоро выйдет на свободу, будет оправдательный приговор, это уже решенное дело. Володя хочет пригласить его в команду, еще успеем обсудить. Думаю, тебе нужно устроить вечеринку, что-нибудь в петербургском стиле. С костюмами, с оформлением, с хорошими фотографиями. Ты же должен представить невесту своей семье и друзьям. Выбери тему, мы сошьем девочкам платья. Что-нибудь элегантное. Например, Серебряный век.

– Хорошо, – ответил Максим. – У нас есть люди, которые этим занимаются.

– Не будем откладывать в долгий ящик. Вы ведь уже переспали? – Она взглянула быстро и внимательно. – Ну хорошо, не так важно, я тебе доверяю. И еще. Не обижайся, что вмешиваюсь в личные дела, но я должна знать… У тебя есть какие-то отношения на стороне? Пойми правильно, Кристинка еще не повзрослела, да и глуповата в житейских вопросах. Вещи, которые мы воспринимаем спокойно, могут ее больно ранить. Одним словом, все твои прошлые связи нужно прекратить.

Максим попробовал неловко отшутиться.

– Жаль, конечно, что придется распустить мой гарем, но раз ты настаиваешь…

Лариса шумно отхлебнула чаю.

– Скажи мне, только откровенно… это твой ребенок?

– Nescio quid sit. He понимаю, о чем ты, – сразу закрылся Максим, чувствуя досаду за то, что его личная жизнь, очевидно, стала предметом изучения корпоративной службы безопасности.

– Ты прекрасно знаешь о чем. У той женщины, с которой ты встречался… Кажется, она певица, ее зовут Татьяна, сейчас она живет в Твери. У нее растет ребенок. Ты имеешь к этому отношение?

Максим смотрел на нее, раздумывая, что ответить. Ему до сих пор было тяжело вспоминать эту историю.

Полтора года назад, по возвращении из Швейцарии, когда их с Таней отношения разрушились уже окончательно, та заявила, что ждет ребенка. Всегда предусмотрительный в таких вопросах, Максим был удивлен, решил перепроверить факты и сделал неприятное открытие. Выяснилось, что Татьяна отправилась с ним в Петербург, а затем в Швейцарию, уже беременная от другого мужчины. На таком фоне всплески нежности, признания в любви, разговоры о совместном будущем смотрелись довольно неприглядно. Максим думал, что смог бы, наверное, отнестись к этому факту иначе, если бы она честно призналась во всем. Возможно, он принял бы ее ребенка или, по крайней мере, стал помогать в его воспитании. Но то, что Таня изменяла ему и лгала без всякого смущения и без смягчающих обстоятельств, он воспринял как удар одновременно и в спину, и ниже пояса.

– Я, кажется, говорил тебе, что свободен от личных обязательств, – ответил он, выдерживая прямой спокойный взгляд Ларисы. – Я думал, этого будет достаточно.

– Ну-ну. – Она сжала его руку маленькой ладонью. – Не обижайся, дорогой. Раз ты говоришь, значит, так и есть. Я тебе верю. Но все же нужно уладить формальности.

– Какие формальности?

– Нужно сделать экспертизу. – Она остановила его жестом, показывая, что возражения не принимаются. – Мы должны обезопасить семью от возможных претензий этой женщины.

– Я не собираюсь этим заниматься! – заявил Максим. – Это глупо и унизительно.

– Тебе и не нужно, – кивнула она, словно ожидала именно такого ответа. – Специалист возьмет у ребенка образец крови или слюны – не знаю, что там нужно… И мы получим официальное подтверждение. Я могла бы это поручить своим, но не хочу огласки. Будет лучше, чтобы за это взялся кто-нибудь из ваших людей. Например, Эрнест Карпцов. Он внушает доверие – грамотный и не болтливый.

Не дожидаясь ответа, она встала и подошла к зеркалу, начала расчесывать волосы.

– Знаешь, – сказал Максим, наблюдая за ее размеренными движениями, – с тех пор, как я стал заниматься семейным бизнесом, я вполне окуклился из богемной бабочки в представителя своего класса хищников. Но с тобой я чувствую себя травоядным и пушистым, как кролик, который подружился с удавом.

– Конечно, так и есть, – пожала плечиками Лара. – Вы кролики по сравнению с нами. Вы учитесь в престижных гимназиях, в европейских университетах, а я выросла в бараке под Норильском. Туалет во дворе, колонка на улице. По будням ругань на общей кухне, по праздникам – драка с поножовщиной. Нас, девчонок, вечером никуда не пускали. Если выйдешь после девяти, нарвешься на шпану из соседнего поселка, затащат в лесополосу и изнасилуют все по очереди.

Максим мгновенно представил эту сцену и почувствовал возбуждение.

– С тобой такое было?

– Нет, я была осторожная. Потом, все боялись моих братьев-спортсменов. А подружки многие через это прошли.

– Это тот брат, который живет в Испании? – полюбопытствовал Максим, глядя, как она снимает жакет и расстегивает пуговицы блузки.

– Да. Второго убили в девяностые. – Она подошла, потрепала его по волосам. – Стрижку новую сделал. Тебе идет. Ты вообще у нас красавчик.

– У вас? – переспросил он с улыбкой.

– Ну, ты же теперь наш. – На секунду отстранившись, она добавила: – Да, чтобы закончить тему – не беспокойся за свои проекты. Владимир Львович хочет, чтобы твой отец занялся кое-какими нашими делами, на другом уровне. А твоя структура закрепится полностью за тобой… Все это, конечно, нужно будет обсуждать.

– Но не сейчас? – проговорил Максим.

– Не сейчас, – улыбнулась Лариса и по-кошачьи запрокинула голову.

Солнце и плоть

Ох, уж эти мне ребята!

Будет вам ужо мертвец.

Александр Пушкин

Еще полтора года назад, в Аргентине, во время долгого лежания в больничных палатах, Игорь смог убедить себя, что должен принять новые обстоятельства жизни как выигрыш и второй шанс. Он чувствовал, что иначе погрузится в черную дыру отчаяния, а молодое, сильное, быстро выздоравливающее тело требовало любого будущего, кроме небытия. Примириться с настоящим и преодолеть притяжение прошлого он заставил себя не благодаря, а скорее вопреки настойчивости Майкла, который целыми днями не отходил от его постели, заменяя сиделку и медсестру, заботливо растравляя душевные раны.

В те дни Коваль то обещал ему скорый приезд Измайлова и перебирал всевозможные обстоятельства, которые этому мешали, то убеждал, что тюремное заключение и конфликт с партнерами лишают Георгия возможности связаться с ним, то «подбадривал» новостями о ходе уголовного расследования. В конце концов Игорь сам попросил больше не напоминать о том, что должно быть похоронено и забыто. Он знал, что никто не приедет за ним в Буэнос-Айрес. Еще в подвальной комнате без окон, где провел несколько страшных часов, он догадался, что Измайлов не намеревался спасать его, а предпочел, так же как и перед своей женитьбой, отречься и уйти.

Когда улеглась первая боль, Игорь смог думать об этом без обиды. Он понимал, что Георгию тоже непросто было вычеркнуть его из своей жизни; что, вероятно, тот не мог поступить иначе и, видимо, тоже страдал. Но отменить случившееся было невозможно, и Майкл Коваль, который оплачивал лечение, искренне заботился о нем, дипломатическими правдами или неправдами оформил ему аргентинский паспорт, а затем вид на жительство в Италии, заслуживал по меньшей мере благодарности.

Позволив Майклу любить себя, Игорь не мог и не обещал полюбить в ответ, но Коваль принял эти условия, и постепенно между ними установилось подобие близких отношений, хотя настоящей близости не было никогда. Новость об освобождении Измайлова нарушала эту шаткую гармонию, заставляя Игоря бороться с неутолимым нервным беспокойством. Он убеждал себя, что его место – рядом с Майклом, которому он должен быть благодарен на всю жизнь, что Георгий забыл его, и больше нет причин возвращаться в Россию. И все же на душе его было смутно, и эта тревога выливалась в желание хоть каких-то перемен.

С присущей ему чуткостью Майкл ловил изменения в его душевном настрое и все эти дни ни на минуту не отпускал от себя. Они ездили в Марсалу за покупками и почтой, которую Коваль получал в туристической фирме, обсуждали в офисе подрядчиков план работ по ремонту дома, купались в море и обедали в рыбной траттории на побережье. Дома вместе разбирали багаж – вещи, которые Коваль привез для Игоря, и новые приобретения в свою коллекцию фарфора. Майкл мог часами протирать и разглядывать свои статуэтки, рассказывая историю каждой. Он рассказал и о римской золотой монете, которую купил по случаю гораздо дешевле ее настоящей цены.

Гиена и Павиан, как Игорь называл про себя филиппинских слуг, всегда вертелись где-то поблизости, готовые подсматривать, подслушивать и угождать хозяину. Сам Игорь был на положении лошади или собаки – дорогостоящей хозяйской собственности, требующей особого ухода и присмотра. Они следили за его питанием, убирали в его комнате, сторожили его днем и ночью, но вели себя так, что ему ни разу не пришло в голову попытаться наладить с ними человеческий контакт.

– Филиппинцы – лучшая прислуга, о которой только можно мечтать, – хвастался Майкл за завтраком у Чистяковых, к которым они поехали в воскресенье, чтобы провести весь день. – У них в крови жесткая социальная иерархия, это впитывается с младенчества. Поэтому не может быть ни тени фамильярности или неподчинения хозяину. В особенности белому человеку.

– Нет, я брезгую, – возражала Оксана Вениаминовна, от которой даже сейчас, с утра, пахло конюшней. – Я не расистка, но мне не нравится, когда мою еду готовят негры или азиаты. Понимаю, когда нужна просто дешевая рабочая сила, в этом Восток не знает себе равных. Но подпустить близко я могу только европейскую прислугу. Наша Настя нас вполне устраивает, даже без поклонов и вставаний на колени…

– Ваша Настя долго в семье и знает свое место, – соглашался Майкл. – Но мне всегда не везло с русскими людьми. Я говорю обобщенно – включая Украину и так далее… Они слишком любят совать нос в чужие дела. Мне нечего скрывать, но в бизнесе и в домашней жизни есть области, в которые не хочется пускать посторонних.

Игорь, который редко участвовал в разговорах за столом, молчал и сейчас. Но Оксана вдруг обратилась к нему:

– А ты что скажешь, Игорь? Ты же, наверное, общаешься с прислугой даже больше, чем Майкл?

Он ответил:

– Роза хорошо готовит разную еду.

– Это очень усердные люди, обученные специально по уходу за домом, а не бывшие бухгалтеры или библиотекари, как в России, – торопливо добавил Майкл, словно боялся, что Игорь сболтнет что-то лишнее. – Они вполне устраивают нас обоих.

Чистяковым Игорь был представлен как приемный сын Майкла, что подразумевало приемлемую легитимность, хотя все они, включая главу семейства, очевидно, знали об истинном положении вещей. Похоже, никого из них это не смущало, только младший Чистяков, тощий, жухло-рыжий, безнадежно некрасивый юноша двадцати с чем-то лет, проявлял нервное внимание к Игорю и держался с ним настороже.

– По-моему, филиппинцы – просто говорящие обезьяны, – пробормотал он себе под нос.

Мать расслышала и одернула.

– Виталик, такие вещи не озвучивают. Конечно, я бы тоже не посадила их с нами за стол, но не вслух…

Меняя тему, старшая дочь, смешливая полненькая Лида, стала пересказывать анекдот о русской туристке в Италии, которая сообщает по телефону матери, что без ума от кьянти. Соль анекдота заключалась в том, что мать решила, что Кьянти – фамилия жениха, которого дочь наконец-то себе нашла. Сама Лида, кажется, встречалась с каким-то местным парнем, но родители не принимали их отношения всерьез, все поджидая «подходящего человека».

– Неприязнь к людям другой расы – естественный биологический механизм. На этом зиждется структура общества, – заметил Майкл, возвращаясь к своей первоначальной мысли. – Мы, представители «золотого миллиарда», меньше всего заинтересованы в социальном и национальном равенстве – кто тогда будет убирать наши дворы, чинить канализацию? Голод и подчиненная психология азиатских народов – основа мировой экономики, не будем об этом забывать.

– Да, – согласилась Оксана Вениаминовна. – И вообще, если не все люди одинаково умны и талантливы, то же можно сказать и про народы. Европейцы создали великую культуру и заслуживают привилегированного положения.

Лида снова свела разговор к шутке:

– А вот мне кажется, самое привилегированное положение должны занимать лошадки. Они ведь умнее, благороднее и справедливее большинства людей.

– Вы смотрите на вещи, как император Калигула, – проговорил, возвышая голос, Майкл, – он даже привел лошадь в Сенат, чтобы она управляла Римом.

«Вечно надо умничать», – с неприязнью подумал Игорь и тут же мысленно осекся. В последние дни он постоянно винил себя, что не может принять и полюбить Майкла, как любил когда-то Георгия – со всеми недостатками, дурными привычками, телесным и душевным несовершенством.

После завтрака осматривали конюшню, купались на ближнем пляже; под вечер пили чай в саду, где летали бесшумные нетопыри.

– Значительная часть из того, что мы называем «личностью», объясняется структурой и химическими реакциями мозга, – говорил Майкл. – Не нужно обольщаться, мы – не загадка вселенной. Просто биологические структуры, перерабатывающие органику, чтобы рано или поздно также стать объектом переработки. Вирус – не менее сложная и даже более приспособленная к жизни система, чем человеческий организм…

– Нет, я не верю в теорию эволюции, – возражала Оксана Вениаминовна. – Я не могу принять мысль, что человек произошел от обезьяны. Все-таки есть какая-то высшая сила, называй как угодно… Иначе непонятно, где конечная цель? Каков смысл?

– Смысл в том, чтобы получить от жизни максимум удовольствия, – улыбался вставными зубами Коваль.

– И все? Только физиология? Нет, я не могу это принять…

В седьмом часу, когда уже спустились ранние здесь сумерки, Игорь ушел в сад. Пробрался через заросли алоэ и сел на еще теплое каменное ограждение, слушая однообразную перекличку цикад и шорох ящериц в сухой траве.

Майкл нашел его минут через десять. Мягко упрекнул:

– Опять куришь… Тебя что-то беспокоит?

– Просто хотел побыть один.

– Извини, если помешал.

– Все нормально, – проговорил Игорь, отворачиваясь. – Просто одна сигарета.

Майкл помолчал с минуту, потом присел рядом на камни, осторожно коснулся его колена.

– Ты скучаешь. Может, нам поехать куда-нибудь на пару недель – в Рим, в Париж? Повторить наш чудесный рождественский вояж? Сходим в клуб. Тебе, наверное, хочется общаться со сверстниками. В тот раз ведь все было неплохо?

Игорь плюнул на окурок, вспомнив «тот раз» в Риме, когда для «общения со сверстниками» Майкл заказал двух украинских парней-проституток. Сначала они вместе гуляли по городу, осматривали Колизей и какие-то церкви, а потом Майкл повез их в гей-сауну. Игорю весь тот день было неловко и скучно. В сауне он не мог отделаться от воспоминаний о своем питерском приятеле Бяшке, от его фирменных присказок, вроде того, что любовь к спортсменам – это форма зоофилии и что в групповухе всегда можно захалявить, главное – оставить ноги в кадре.

– Нет, я не хочу как в тот раз, – проговорил он довольно резко.

– Твоя голова набита какими-то несусветными вещами. – Воровато оглянувшись, Коваль погладил его по бедру, залез рукой под ткань футболки.

– А твоя? – спросил Игорь.

Он прочитал в Интернете, что владелец нефтяного бизнеса, в которого выпустили шесть автоматных пуль, выжил и дал показания. В деле были замешаны интересы международного фонда, название которого Игорь не раз слышал от Майкла. Всю последнюю неделю Коваль только и делал, что отвечал на срочные телефонные звонки.

– Моя голова не представляет большого интереса, а вот в твою я бы с удовольствием заглянул.

– Вместе с патологоанатомом?

Майкл издал протестующий звук, одновременно пытаясь просунуть ладонь за ремень его джинсов.

– Дорогой мой, на самом деле это не смешно.

Сумерки сгущались, по периметру сада зажглись фонари. Воздух, тоже густой и плотный, отдавал полынной горечью. Игорь откинулся назад, позволяя Ковалю расстегнуть ремень.

Это была подходящая минута, чтобы высказать то, над чем он размышлял уже несколько недель. Он давно уже хотел признаться Майклу, что не может больше жить с ним на правах домашнего животного. Он чувствовал в себе избыток сил и желание перемен. Отделка дома была почти закончена, и теперь он мог пойти на курсы итальянского, найти работу. Может быть, попробовать поступить в архитектурный колледж в Палермо, чтобы снова начать заниматься дизайном.

В обмен на эту свободу он был готов дать слово, что не оставит Майкла. Что будет по-прежнему проводить с ним все свободное время, позволять пользоваться своим телом, а если понадобится, станет сиделкой и санитаром. Он был готов пообещать, что рядом с ним не появится никто другой, ни мужчина ни женщина. По крайней мере, Майкл никогда не узнает об этом. Он был бы рад жить по прежним правилам, только на свободе – самостоятельно зарабатывать, общаться с разными людьми, а не только с теми, кого выберет Коваль, чего-то добиваться собственным умом и стараниями…

Он мог сказать еще многое, но рядом послышались шаги, Майкл отдернул руку.

– Я вижу, ты устал, а я сегодня должен принять довольно скучных неожиданных гостей. Так что тебе не обязательно возвращаться со мной. Я уже предупредил Оксану Вениаминовну, она, как всегда, гостеприимна. Завтра Ван заедет за тобой после обеда.

Коваль очень редко приглашал к себе посторонних, и можно было предположить, что странные ночные переговоры как-то связаны с делом выжившего нефтедобытчика. Но Игорь был рад хотя бы на эту ночь избавиться от Малера и Верди.

– Хорошо, – кивнул он.

Оглянувшись, Майкл взял в ладони его лицо, поцеловал на прощание.

– Всегда тяжело оставлять тебя, даже всего на несколько часов. Но я надеюсь, скоро мне придется уезжать гораздо реже. Пора нам пожить для себя, как ты считаешь? Надо больше развлекаться, путешествовать… В конце концов, деньги нужно не только зарабатывать, но и тратить, ведь так?

– Наверное, – ответил Игорь, отчетливо понимая, как несбыточны его мечты о свободе.

Когда Коваль уехал, Оксана и Лида взялись наперебой развлекать гостя. На экране проектора показывали фотографии своих путешествий, по большей части связанных с конными выставками и соревнованиями. Лида снова повторяла где-то вычитанные шутки: «Что такое психоз? Вы разговариваете с лошадкой. Что такое паранойя? Вы боитесь сболтнуть лишнего при лошадях. Что такое шизофрения – вам кажется, что лошадка говорит за вас». И все время Игоря не отпускало странное чувство, что он напрасно остался в чужом доме. Это был повод в очередной раз задуматься, почему Ковалю так легко удается заставить других делать то, чего хочется только ему.

Около полуночи, когда его наконец проводили в гостевую спальню, он решил позвонить по скайпу Бяшке, товарищу по петербургской разгульной жизни, с которым, тайком от Майкла, снова стал общаться в последнее время. Но приятель зависал где-то в клубе, в большой пьяной компании, и толком поговорить с ним не удалось.


Наутро, как всегда в чужом доме, Игорь чувствовал, что своим присутствием нарушает привычный ход жизни хозяев. За завтраком Лида и Оксана Вениаминовна по-прежнему опекали его весело и доброжелательно, но он тяготился их заботой и необязательными вопросами, на которые нужно было отвечать. Он ловил на себе хмурый взгляд Виталика и смотрел на часы.

Почему-то Павиан не появился в назначенное время, а телефон Майкла был выключен, и домашний номер тоже не отвечал – вероятно, из-за неполадок с электричеством. Обеспокоенный, Игорь ждал машину еще около часа, потом решил ехать в Эриче на автобусе. Оксана Вениаминовна предложила, чтобы Виталик, который как раз собирался возвращаться в Палермо, захватил Игоря с собой и, сделав крюк, завез на виллу. Младший Чистяков не стал возражать матери, хотя по его кислому лицу было понятно, что он не слишком обрадован поручением.

Говорить им было не о чем, ехали молча. Только во время подъема по серпантину Виталик спросил, как попасть на дикий пляж с пещерами в скале, про который Майкл рассказывал вчера. Игорь коротко объяснил дорогу.

Они заехали во двор через открытые ворота. Игорь мельком удивился, что ни корейца, ни его жены не было видно в саду. Виталик отказался выходить из машины, но просил принести ему воды или холодной кока-колы.

Странная, призрачная тишина словно застоялась в доме. В кухонной раковине Игорь заметил три невымытых стакана. Он прошел через холл на террасу, но и здесь не застал ни слуг, ни Майкла. Птицы расчирикались в кустах, но почему-то эти звуки не нарушали ощущения гнетущей тишины, наполнявшей комнаты жарким полуденным маревом.

На полотне безмятежного итальянского полдня проступили зловещие детали: оставленная на солнцепеке тарелка с кусками дыни, по рыхлой мякоти которой лениво карабкались осы; продолговатая линза, драгоценностью сверкнувшая под ножкой шезлонга; странный крупный предмет, светлеющий под водой в углу бассейна. Подойдя ближе, Игорь понял, что это не мяч и не подушка, а бледная спина утопленника.

Он не почувствовал страха – только дыхание неизведанного, холодным потом прилепившее рубашку к спине. Затылок Майкла стягивал ремень от каучукового кляпа, ноги были спутаны приспособлением для связывания. Раскинутые по сторонам руки, как синеватые водоросли, колыхались в воде. Игорь вспомнил свою беспомощную угрозу во время их недавней ссоры – латексная веревка, подвал…

На несколько секунд он оцепенел, и вместе с ним застыло время. Как на киноэкране плыли медленные планы: дом, терраса, труп в воде, он сам, стоящий у бассейна… Стряхнув наваждение, он вспомнил про Виталика, бегом поднялся по лестнице в свою комнату. Схватил рюкзак, побросал в него попавшие под руку вещи, выудил из-под подушки планшетник, а из щели под подоконником все свои тайные сбережения, около трех сотен. Слетел по лестнице вниз и в последний момент все же решился заглянуть в кабинет Коваля.

Картина разгрома предстала перед ним еще одним эффектным кадром. Ящики стола были выломаны, сейф за стенной панелью открыт и опустошен. На полу рядом с сейфом, в ворохе разбросанных бумаг, Игорь заметил обложку своего аргентинского паспорта. Проверил карманы пиджака Майкла в поисках бумажника, но обнаружил только тюбик гигиенической губной помады. Вспомнил, что наличные для покупок на рынке и чеки Роза хранила в кухне, в чайной коробке; там было пусто.

В холле он столкнулся с Виталиком. По веснушчатым щекам младшего Чистякова разлилась бледность – очевидно, тот успел заглянуть в бассейн.

Не говоря друг другу ни слова, они запрыгнули в машину. Когда отъехали от дома на порядочное расстояние, Игорь спросил:

– Можешь отвезти меня в Мессину? Мне нужно сесть на паром.

– У меня вообще-то свои планы, – хмуро заявил Виталик. – До Мессины ехать четыре часа. А потом обратно тащиться.

Игорь подумал.

– Ладно. Тогда до Палермо. Там что-нибудь придумаю.

Виталик посмотрел на него с неприязненным любопытством.

– Ты прямо железобетонный.

– Ты тоже, – заметил Игорь, имея в виду его неожиданное хладнокровие.

– Мне все равно. Отец предупреждал, что Коваль плохо кончит. А ты все-таки… Не проникся?

– Проникся, – проговорил Игорь, который на самом деле не чувствовал ничего, кроме тревожного возбуждения.

– А зачем бежишь? У тебя же алиби, – спросил через какое-то время Виталик. – Потом, он, наверное, тебе что-то оставил – деньги, дом?

– Не знаю, – ответил Игорь. – Он не собирался умирать.

На некрасивом лице Виталика мелькнуло новое выражение – задумчивое и нервное.

– Ладно, поехали, – сказал он вдруг. – Даже круто – спасать кого-то от полиции.


В Мессине, куда они попали как раз к отплытию вечернего парома, Виталик вдруг доказал, что тоже не чужд авантюризма. Он позвонил матери, а потом предложил Игорю сопровождать его и дальше, через Калабрию в Неаполь. Они купили билеты на паром, погрузили машину и поднялись на палубу. Глядя, как медленно удаляется берег, как тонут в голубой дымке очертания города и совсем прозрачным становится силуэт Этны, укрытой легкими облаками, Игорь мысленно прощался с Сицилией – волшебным островом, где он жил как будто во сне. Даже теперь он не до конца еще осознавал, что должен пробудиться.

На пароме они с Виталиком взяли пива и по куску пиццы. За едой Виталик спросил, что он собирается делать дальше, но Игорю нечего было ответить. Для себя он решил, что будет продвигаться на север, в сторону Женевы, где жил компаньон Георгия Вальтер. Так и этак обдумывая ситуацию, он склонялся к мысли, что Вальтер единственный, к кому он может обратиться за помощью.

– Как думаешь, за что его убили? – полюбопытствовал Виталик, глядя с палубы вниз, на мутную воду пролива.

Игорь решил прекратить дальнейшие расспросы.

– Не знаю, он мне ничего не рассказывал. А я ничего не спрашивал. Просто спал с ним, и все.

На губах младшего Чистякова выступила желчная усмешка. В эту минуту выражение некрасивого рябоватого лица удивительно напомнило застывшие черты Максима Измайлова.

– Тебе, похоже, тупо по барабану. Главное, чтобы платили, да? А потом в сторону отскочить.

Игорь хотел сказать, что, если бы его, Виталика, жизнь делала такие повороты, он бы тоже научился отскакивать в сторону быстрее, чем сверху упадет очередной обломок. Но продолжать эту тему не хотелось. Он спросил:

– Что сказала мать?

– Так, ничего, они еще не знают. Я позвонил, что я уже в Палермо.

– А как тебе вообще тут живется? Не скучно?

– Я же не всю жизнь буду сидеть на Сицилии, – возразил тот, почему-то краснея. – Закончу универ и займусь бизнесом вместе с отцом. – Через какое-то время он задумчиво предположил: – А может, это ваши филиппинцы? Отец говорит, прислуге никогда нельзя доверять.

Игорь, который почему-то был уверен, что Гиена и Павиан лежат в кровавой луже на кафельном полу пристройки для слуг, мотнул головой.

– Нет, они бы не смогли.

– Да ладно, из-за денег можно все, – пожал плечами Чистяков.

Когда они забрали машину с парома, было уже поздно продолжать путь, и Виталик предложил заночевать в рыбацком городке с говорящим названием Сцилла. Немного поблуждав по центру, они нашли студенческий хостел и сняли номер с двумя кроватями, с общей ванной в коридоре. Пока Виталик умывался, Игорь вышел в холл, приткнулся спиной к кофейному автомату, включил планшетник. Он поймал вай-фай и, прихлебывая кофе, отдающий водорослями, набрал по скайпу Бяшку.

– Не, я бодрый, как электрический скат, – отозвался приятель на вопрос о самочувствии. – А ты чего там? Все изображаешь жертву?

– Кто-то утопил в бассейне Коваля, – сообщил Игорь. – Вскрыли сейф… В общем, я теперь в бегах.

Бяшка присвистнул.

– А Минздрав предупреждал.

– Наверное, поеду к Вальтеру. Ну, это компаньон Измайлова, он в Женеве… Вообще, не знаю, что делать. Можно, конечно, в полицию пойти – у меня вроде алиби. Но все равно как-то стремно.

– Чего, реально Ковалю карачун? – потягиваясь перед камерой, удивился Бяшка.

– Ну да. В бассейне, с кляпом во рту.

– И что теперь? – спросил Бяшка, видимо, туго соображавший с похмелья.

– У меня есть аргентинский паспорт, денег немного. Но в Россию мне нельзя. В общем, надо с кем-то обсудить, кто может дать совет.

Бяшка хмыкнул.

– Ну, Вальтер тебе даст и совет, и минет… А сейф чего? Много бабла-то было?

– Откуда я знаю? Коваль вроде гостей каких-то ждал… По ходу, они его заставили сейф вскрыть. У нас сигнализацию должны были подключить на будущей неделе.

– Ясно… Китаец сказал, твой Измайлов с зоны откинулся. Знаешь уже?

– Знаю, только он не мой, – сказал Игорь.

– Ну понятно… И что теперь делать будешь?

Бяшка тормозил, связь тоже. Игорь пообещал завтра перезвонить и отключился.

– Это у тебя Коваля айпад? – спросил Виталик, который тоже вышел в холл.

– Нет, это мой, – сказал Игорь и увидел, что Чистяков ему не поверил.

В тесном номере они разделись в темноте, улеглись в узкие кровати, разделенные тумбочкой. Игорь слышал прерывистое дыхание Виталика и ждал, что тот заговорит, протянет руку или просто переберется к нему в постель. Все эти несколько часов он видел, что в душе младшего Чистякова происходит непростая борьба. Ему совсем не нравился Виталик, но сейчас он был готов ответить на чужое чувство, только чтобы не оставаться одному. Но сосед так и не решился что-то предпринять; немного поворочавшись на скрипучей кровати, он затих. Игорь тоже начал засыпать.

События прошедшего мешались в его сознании. Как наяву он видел спину утопленника, белеющую в воде, и все же не мог по-настоящему поверить в смерть Майкла и не чувствовал скорби. Он испытывал только страх перед будущим, как человек, спасшийся после кораблекрушения на надувном плоту и затерянный в океане. Никто не спешил ему на помощь, некому было послать сигнал SOS. Оставалось только надеяться, что его прибьет течением к дружелюбному берегу, а не к острову людоедов.


Пробудился он оттого, что почувствовал рядом чье-то присутствие. На мгновение мелькнул давнишний повторяющийся кошмар – сухопарый старик без половины лица склоняется над ним и смотрит пустой глазницей; но человек, присевший на тумбочку у его постели, принадлежал к миру живых. Это был Илья Ефимович, отец Виталика, рано полысевший мужчина в дорогом костюме и щегольском галстуке.

Самого Виталика уже не было в номере. В тесной комнатке находился еще один посторонний, водитель Чистякова. Он вытряхивал вещи Игоря из рюкзака.

– Вставай, одевайся, – в приказном тоне потребовал Илья Ефимович. – Где планшетник Коваля?

Игорь достал компьютер из-под подушки.

– Что здесь?

– Музыка, игры, – проговорил Игорь, поднимаясь и натягивая джинсы. – Это мой планшет.

– Проверим, – пообещал Илья Ефимович. – Ну, рассказывай, что знаешь.

– Ничего, – ответил Игорь, в эту минуту испытывая острую неприязнь к Виталику, его папаше и ко всей их несимпатичной семье.

Старший Чистяков наклонил низко висящий пластиковый плафон и направил свет лампы в лицо Игоря, как делают следователи в фильмах про контрразведку.

– Я, конечно, не думаю, что ты причастен, у тебя кишка тонка для таких дел. Но вот моего сына ты зря в это втянул… В общем, отвезем тебя в полицию.

Игорь натянул футболку и начал запихивать свои вещи обратно в рюкзак. Он чувствовал злость.

– Да без проблем, поедем. Только я расскажу там про вашего Виталика.

– Что ты расскажешь?

– Ну, например, про незабываемый секс на диком пляже. И в вашей конюшне. И в нашем бассейне. Может, это он Коваля утопил? От ревности. Он не первый, кто сходит по мне с ума.

Илья Ефимович брезгливо скривился.

– Ну ты, наглая зверюшка… Только посмей впутать моего сына, я тебе доставлю!

– Он уже впутался, – возразил Игорь. – Поехал же со мной… И еще я скажу, что вы забрали планшет, чтобы украсть пин-коды и номера счетов.

Хрустя пальцами, Чистяков какое-то время молча разглядывал его, потом схватил за ворот футболки.

– Ты хоть понимаешь, на кого наехал? Да я тебя как муху раздавлю. Мокрого места не останется!

– И что вы сделаете? Мне-то нечего терять, а вот ваш Виталик…

– У вас правда что-то было?

Игорь оттолкнул лезущий в лицо белый, словно парафиновый кулак.

– Спросите у него.

Илья Ефимович подумал с полминуты.

– Ладно, можешь катиться на все четыре стороны. Но учти – если попадешься, мою семью не впутывай. Мы тебя не знаем. Коваль, может, различал, а для меня вы все на одно лицо… И про Витальку лучше забудь, что ты с ним вообще знаком.

Илья Ефимович сунул планшетник под пиджак, еще раз оглядел комнату и вышел вместе с водителем.

Игорь хотел крикнуть им вслед что-нибудь обидное – про Виталика, про его мамашу, которой нужно разводить не лошадей, а коров, таких же, как она сама, – но сдержал этот порыв. Он понимал, что злить Чистякова опасно и глупо и что нужно убираться из города как можно скорее. Побросав вещи в рюкзак, он вернул сонному портье ключ от номера и отправился на автовокзал.

Vita Nova

– Вот-с, – указал он кругом, – живу Зосимой. Трезвость, уединение и нищета – обет древних рыцарей.

– Вы полагаете, что древние рыцари давали такие обеты?

Федор Достоевский

Когда явилась уверенность, что приговор не грозит реальным сроком, Фридман начал бодро фантазировать на тему встречи Георгия Максимовича с волей. Адвокат советовал отметить это событие непременно в бане, с девочками и рекой спиртного, в кругу преданных друзей. Георгий нехотя отшучивался, но баня и прочие соблазны вольной жизни все чаще беспокоили его ночами. Он чувствовал, что вновь слишком близко подошел к пределу, за чертой которого человек перестает быть самим собой, превращаясь в амебу со сломанным внутренним хребтом.

Поначалу тюрьма словно взялась опровергнуть весь опыт его предыдущей жизни. Но, пережив первое потрясение ареста, пройдя через отчаяние, панику, сквозь липкий, изнурительный, комком сжимающий мошонку страх, он вдруг обнаружил в себе огромный запас сопротивления. Привычка довольно скоро укрыла налетом обыденности вещи, которые поначалу представлялись невозможной дикостью, внушали брезгливость и бессильный протест. Поддержали близкие – Казимир, Эрнест, Максим и Саша Марков, который тоже был заключен под стражу, но смог выйти под подписку около полугода назад. Связи с привычным человеческим миром, с волей, внушали спасительные надежды и затуманивали оптику реальности.

Примиряло с действительностью и то, что в заключении, как и на свободе, большинство экзистенциальных вопросов решалось при помощи денег. Здесь даже весомее статус человека определялся финансовым благополучием, и тот, кто мог похвастать излишками продуктов в передачах, запасами чая, сигарет, средств на личном счете и скомканных бумажек в потайных местах, мог рассчитывать хотя бы на видимость уважения.

Благодаря помощи друзей и расставанию со значительными суммами Георгий избежал тех душевных и физических травм, которые объективно угрожали ему в противном случае, и даже смог сносно организовать свой быт. Его довольно быстро перевели в «белую» камеру на «белом» этаже, где пришлось уживаться всего с пятеркой соседей, ожидавших суда по тем же экономическим статьям – уход от налогов, мошенничество, легализация. Он взял за правило особенно не сближаться ни с кем из товарищей по несчастью, но оказывал помощь скудно обеспеченному и неустроенному уголовному сообществу, тем самым обеспечивая себе хотя бы призрачные гарантии безопасности.

Постигая шавасану – позу трупа, дающую покой сознанию и отдых телу, – он учился принимать уязвимость и несовершенство плоти, чьим вечным заложником является дух. Он часто думал о том, каким закономерно значимым в тюрьме становится Слово – именно потому, что здесь обрывался предел его власти, заканчивалась территория «разумного эгоизма», «общественного договора» и прочих достижений цивилизации. Но самым важным, пожалуй, мировоззренческим итогом явилась убежденность в том, что вся государственная система наказаний существует лишь с одной целью – показать человеку, как просто и быстро он может быть превращен в животное, вместо слов издающее вопли, мычание, вой или молча блюющее и харкающее кровью.

Он подспудно готовил себя к тому, чтобы выжить и в колонии, но с приближением назначенной даты суда внезапно почувствовал острое, уже физическое отвращение к вкусу и запаху тюрьмы, к застоявшейся в коридорах и камерах спертой вони отчаяния. Жажда свободы была так сильна, что минутами он понимал людей, которые сводили счеты с жизнью, лишь бы не возвращаться в камеру или в зону.

Во время разбирательства он еще мог сохранять видимость спокойствия, но в день оглашения приговора почти потерял самоконтроль. Он чувствовал скачки давления, жалел, что постыдился попросить у дежурной таблетку валидола, из последних сил боролся с приступами тошноты. Стоило огромного труда остаться на месте, когда он услышал среди прочих ничего уже не значащих слов «с освобождением в зале суда».


Радостные возгласы, суматошные объятия оглушили, опьянили, как неразбавленный спирт, и стихли в коридорах у поста охраны, где нужно было дожидаться решения, ставить свою подпись на бумагах и выполнять какие-то еще механические движения, слишком напоминающие ритуалы запутанных сновидений, обрывки чужого кошмара. Марков и Казимир, как и обещал Фридман, приговоренные к штрафам, уехали сразу после оглашения. Карпцов остался – договаривался о чем-то с прокурорскими, читал решение, объяснял Георгию порядок действий, сопровождал на пост и к выходу из здания. Потом, у дверей, протянул руку и улыбнулся.

– Иди, я тут закончу. Сын тебя ждет.

Солнце заливало весенним светом двор, заставленный машинами, закатанный асфальтом вплоть до узких газонов, где не росло ни деревца, ни куста. Максим, спокойный и неулыбчивый, стоял возле джипа. Они обнялись. Бывший сменный водитель Георгия Марат, когда-то тоже отсидевший год или полтора за драку с поножовщиной, двумя руками пожал протянутую ладонь.

– Хорошо выглядите, Георгий Максимович, как с курорта.

– Только что без сувениров.

– Ага! – кивнул водитель, улыбаясь во весь рот. – Известно, какие оттуда сувениры.

Георгий все еще чувствовал слабость, но голова удивительным образом вдруг стала ясной, как после обморочного сна.

Они поехали мимо Таврического сада, по Литейному, по Невскому, и он с чувством радостного узнавания смотрел из окна машины на освещенный ясным предзакатным светом город. Проспект словно приветствовал его, обнимая по-дружески. Это было хорошо и странно, как вернуться в прежнюю жизнь, словно и не было двух лет в тюрьме, а только привиделось неприятное. Он испытывал давно забытое ощущение телесного счастья. И даже ноющее чувство голода – он ничего не ел весь день – лишь добавляло к эйфории яркие ноты. Теперь он мог забыть о распорядке еды и сна, предопределенном чужой, равнодушной силой.

Максим повез его в ресторан. Ужинать вдвоем с сыном было тоже странно и хорошо. Георгию хотелось шутить, усмехаться чужим шуткам; он говорил:

– Тюрьма учит только одному. Понимаешь, что без хорошего стейка и рюмки коньяка существование человека теряет смысл… Твоя тетка и моя жена изобрела универсальный способ, как сделать из мужчины монаха, заставить гулять и питаться по часам, заниматься спортом и самосозерцанием. Надо засадить его в тюрьму.

Сын вглядывался в его лицо, как смотрел когда-то в детстве, словно пытаясь ответить на какие-то важные для себя вопросы.

– Я уже давно совсем не пью алкоголь. Извини. Наверное, нужно придумать какие-то ободряющие слова, но я не уверен, что ты хочешь это слышать.

– Расскажи, как ты живешь, – попросил Георгий с искренним интересом.

Максим откинулся на стуле.

– В последнее время у нас много нового. Преодолеваем репутационные потери, как говорят маркетологи. Хорошо пошли смежные направления – демонтаж, переработка строительных отходов…

– Наверное, это не самое важное. Мне хочется знать, как вообще твоя жизнь? Что за история с Таней? Что у тебя происходит?

Максим опустил глаза.

– Собирался сообщить тебе, не было случая. Я, по-видимому, скоро женюсь. Она студентка, москвичка. На следующей неделе должна приехать в Петербург, я вас познакомлю.

– Что ж, отлично, – улыбнулся Георгий, про себя отмечая внезапную напряженность всей его позы. – Хорошая девушка? Ты давно с ней знаком?

– Да, мы встречаемся больше полугода. Это Кристина, старшая дочь Владимира Львовича.

Георгий испытал неприятное удивление. Он знал от Маркова и Карпцова, что Максим ведет проекты для компании Володи, но ему не приходило в голову, что сотрудничество зашло так далеко. Мысленно он перескочил препятствие: «Пусть сам решает, взрослый человек».

Совсем не хотелось думать о сложном. Важнее было простое и главное – свободен, здоров, снова пьян давно забытой ресторанной сытостью, готов к свершениям, какой бы призрачной ни казалась ему эта перспектива еще несколько часов назад.

– Что ж, любопытные новости. Мы еще поговорим… Конечно, это твой выбор.

Улыбчивая молоденькая миловидная официантка, по виду студентка на вечерней подработке, предложила выбрать десерт. Георгий с удовольствием задержал взгляд на свежем, ясноглазом лице.

– Пожалуй, можно попробовать вот это, с клубникой.

– Изменяешь своим пристрастиям? – не удержался от иронии Максим.

– Скорее, очистился от страстей постом и молитвами, – усмехнулся Георгий и тут же почувствовал желудком всю огромную усталость этого дня.

В машине, откинув голову и прикрыв глаза, он даже задремал на несколько секунд. Но когда издалека, с моста, открылся подновленный, окрашенный в цвет топленых сливок фасад дома на Мытнинской набережной, вновь ощутил нарастающее волнение. Он возвращался в «свою крепость», словно разоренный барон, потерявший власть, богатство и войско – все, кроме чести и родового замка. Соседнее здание, которое перед самым его арестом разобрали под реконструкцию, теперь было полностью отстроено. На секунду Георгию показалось, что в окнах квартиры блеснул свет, но затем он понял, что ошибся, принял желаемое за действительное. Его никто не мог ждать.

– За квартирой мы следили, – сообщил Максим. – Я вызвал Нину Ивановну, она прибралась к твоему приезду, в холодильнике есть продукты. Она сейчас работает в другой семье, но готова в любой момент вернуться. Я зайду с тобой, потом поеду. У меня еще дела сегодня.

Вместе они поднялись по лестнице, Максим передал ему ключи. Георгий вошел и чутко замер на пороге – ему снова показалось, что из-под двери гостиной мелькнул свет. Затем явственно раздался какой-то шорох, и следующую секунду он услышал голос Маркова:

– Лицом к стене, руки за голову!

Саша вынырнул из темноты коридора. Они крепко обнялись.

– Ну что, бродяга? А похудел – аж приятно щупать. Вот что значит под заботой государства…

– Еще раз услышу «лицом к стене» – ударю больно, – предупредил Георгий.

Марков разомкнул объятия.

– Ух, Измайлов, душа моя! Уж теперь мы наворотим. Бог не фраер… Покажем сукам, кто в хате хозяин, а кто – хавир для отмазы.

– Хорошо, что заехал. Выпьем сейчас… А то я уже приготовился с зеркалом чокаться.

– Понятно, выпьем! Только пойдем, кое-что покажу.

Он повел Георгия по коридору, распахнул дверь.

Свет в гостиной вспыхнул внезапно и ярко, дружный радостный вопль десятка молодых голосов заставил Георгия отпрянуть. Обнимаясь по очереди с Казимиром, Эрнестом, Фредом Дорошевским и снова с Марковым, Георгий с изумлением оглядывал комнату, украшенную воздушными шарами, гирляндами и даже баннером с приветственной надписью. Голенастые девочки-модели сначала переминались поодаль, но когда Марков сделал им знак, тоже с визгом кинулись обниматься.

– Ну-ну, свистульки, задушите человека! – ворчливо прикрикнул на девиц Казимир. – Давай-ка штрафную.

– С воз-вра-щением! – Гости дружным хором сопроводили налитую рюмку. Георгий вспомнил про баню с девочками и тут же подумал: «Пусть идет, как идет».

– Ну что, мин херц? Нашу, родную? – крикнул из угла вездесущий Марков, включая на полную громкость «Владимирский централ».

К Георгию потянулись руки с бокалами; зазвенел, соприкасаясь, хрусталь. Только после третьего тоста он смог остановиться и отдышаться.

Блюда с закусками на обеденном столе быстро пустели. У бара хлопотал Эрнест. Модели передавали друг другу тарелки и коктейли. Здесь была девушка, с которой какое-то время назад встречался Максим, – брюнетка с нежным фарфоровым румянцем. Георгий узнал и кое-кого из юношей, одно время в охотку сопровождавших начальство в сауну после корпоративных вечеринок. Как и раньше, вечность назад, его взгляд выхватывал то одно, то другое лицо из группки долговязых хохочущих вакханок и дионисов, скользил по нежному очерку шеи, по мускулистой гладкости плеча. Он уже не мог избавиться от ощущения нереальности происходящего.

В тюрьме, помимо прочих открытий, Георгий осознал, насколько счастливо складывалась вся его прежняя жизнь, в которой были и беспечные, и тягостные связи, и настоящая страсть, и покупной секс, но не потный, изматывающий, разъедающий душу страх перед разоблачением. Все методы давления и шантажа, которым он подвергался, так или иначе затрагивали его сексуальные пристрастия, и впервые в жизни он доподлинно ощутил, какое мощное оружие сам вложил в руки своих врагов. Заключенные в тесноту вынужденного общежития мужчины были снисходительны к любым грехам стоящего на высших или равных с ними ступенях тюремной иерархии, но сладострастно зверствовали, когда предоставлялся случай унизить другого. Тюремное начальство манипулировало неустойчивостью этой структуры, и любой случайно брошенный взгляд или пущенный слух в одну ночь мог превратить какого-нибудь жизнерадостного парня в «проколотого петуха», сгорбленную тень с затравленным взглядом.

Странным образом перемена в судьбе Георгия совпала и с переменами в общественном климате. Телевизор, который целыми днями не выключался в их зажиточной камере, транслировал потоки все густеющего, жирного, самодовольного кликушества. Государственными указами утверждались чудотворные свойства икон и мощей, митинги политических оппозиционеров представали то шабашем, то избиением младенцев, тонули в оффшорах гигантские прибыли, при этом народ нищал, отчаивался, целые города и районы оставались зимой без света и тепла. Тут же по произволу власти светской и духовной, под аплодисменты новообращенных эстрадных клоунов, потомственных колдунов, гадалок и казнокрадов принимались законы, обличающие содомию, защищающие церковь невесть от каких врагов, урезающие и без того невеликую долю бесплатного образования.

Всеобщее помрачение умов получало широкую поддержку и соседей по камере, и уголовных авторитетов, и тюремной охраны, и следователей – почти всех, с кем Георгию приходилось общаться. В минуты приступов мизантропии, все чаще повторяющихся в последние месяцы, ему казалось, что по выходе из тюрьмы он вернется в другую страну, в глухое средневековье, к сажанию на кол и клеймению лбов. И теперь посреди собственной гостиной, оклеенной шелковыми обоями, обставленной не выходящей из моды антикварной мебелью, сжимая в руке прохладный стакан с дорогим напитком, он чувствовал себя гостем в чужом доме. Настолько очевидным был разлад между ним сегодняшним и вчерашним – чужим, посторонним человеком, удивляющим странностью поступков и циничной наивностью взглядов.

В эту минуту рядом с ним оказался Юра Кошелюк, белобрысый фавн с белесыми наглыми глазами, с острым кадыком и выпирающей, агрессивной сексуальностью в каждом движении. Когда-то, в прошлой жизни, они познакомились довольно близко. Георгию нравилось, как тот разыгрывал «пацана» с промышленных окраин, владельца подержанной иномарки с непременной бейсбольной битой в багажнике. Но Юра как-то слишком быстро озаботился получением ссуды на открытие своего бизнеса, и, хотя сумма была не слишком значительной, денежная просьба тогда так расхолодила, что Георгий утратил к нему всякий интерес. Повзрослевший, лощеный, в сутенерских кожаных штанах, тот вдруг зачем-то снова обнаружился среди сатиров и нимф.

– Присматриваю за своей женой, – пояснил он, не дожидаясь вопроса, и указал на девушку с волосами цвета чернослива и раскосыми глазами бурятской шаманки. – Работает у Дорошевского.

Георгий невольно отметил, что фигура у него по-прежнему отличная – ни капли жира, только мускулы, облегающие по-кошачьи гибкий костяк.

Эрнест подошел и отвлек его. Сказал что-то ободряющее, снова крепко пожал руку, поблескивая очками. Максим попрощался и уехал.

Дальнейшие события развивались спонтанно и стремительно. Георгий все время с кем-то чокался и пил за свое возвращение, и ему снова было странно и хорошо. Затем он как-то внезапно обнаружил себя сидящим в кухне на диване в обнимку с Казимиром; Эрнест разливал по рюмкам водку, а Марков, очень трезвый с виду, говорил:

– Дела семейные ты знаешь… У Эрика еще один пацан родился, почти четыре кило. Моя старшая замуж выскочила, тоже ждем прибавления. Марьяна в Москве, в Управлении госимуществом, пошла по административной линии, но кусок бизнеса за ней. А Максим твой – молодец, правильный парень. Вырос крепкий хозяйственник. Никто не ожидал, что потянет, а он, видишь, взялся и пошел.

– Можно сказать, полетел, – добавил Казимир.

– И ты, Измайлов, знай, что всегда можешь на него положиться, как на самого себя, а на тебя положиться можно, потому что ты мужик. У тебя же все впереди! Плевать на потери, как будто мы не заработаем! Главное – здоровье. Все же при тебе – и красавец, и герой, и сидел…

– Понюхал жизни, – улыбнулся Эрик.

Георгий согласно кивнул.

– Это да. Нанюхался до тошноты.

– Ничего, теперь мы снова вместе. Мушкетеры! Но пасаран! – Марков погрозил кулаком невидимым врагам. – На днях к Василевскому поедем.

– К маршалу? – спросил Георгий, сквозь туман припоминая, что уже не впервые за последний месяц слышит это имя.

– Точно, к маршалу! – чему-то обрадовался Марков.

– Это наш партнер новый. Знакомить будем, – пояснил Казимир.

– Он тебя ждет с распростертыми объятиями. Там такие контакты наверху, посмотришь – шапка упадет! А дом какой на Вуоксе! Красотища, места, рыбалка, шашлыки… Контингент нам обеспечат, отдохнешь, отоспишься. Там и обсудим, каким щенкам хвосты купировать, а кого в парашу с головой.

– Да у меня-то список готов, – заявил Георгий, сосредоточенно пытаясь не промахнуться сигаретой мимо пепельницы.

– И как же я люблю тебя, Измайлов, душа моя! – воскликнул Саша. – И как же я рад…

Они снова обнялись, и Марков поцеловал его – даже, кажется, взасос. Это было последним сколько-нибудь связным воспоминанием.


Георгий вынырнул из сновидения в семь утра, как просыпался изо дня в день в течение двух последних лет, и еще в полусне ощутил присутствие рядом чужого горячего тела. Чуткий зверь, живущий теперь внутри него, быстро и бесшумно соскочил с постели. Но тут же затылок сдавила похмельная боль, и ясно вспомнилось вчерашнее: тюремные коридоры, душный зал, стеклянная загородка, шевелящиеся губы судьи, свобода.

На его кровати, в скомканных простынях, застывшим кадром из артхаусного фильма светились в полутьме обнаженные плечи, сплетенные руки. Похмельное сознание постепенно восстанавливало сцены вечеринки, закончившейся в обнимку с компаньонами. Каким образом в его спальню попал Юра Кошелюк со своей красивой женой, Георгий так и не вспомнил.

Он вышел в кухню, жадно выпил воды, взял из гардеробной одеяло и подушку, постелил себе на диване в кабинете. Лег и уснул так быстро и крепко, как не засыпал уже много недель.

Разбудил его Юра. Парень стоял посреди комнаты голый по пояс и босой, в облегающих кожаных штанах, с массивным золотым крестом на шее. Глядя на него, Георгий подумал о мускулистом теле выдры с удлиненным туловищем и крепкими лапами.

– Тебе тут телефоны оборвали – и Марков, и Макс. Дорошевский спрашивал, как мы… Как мы?

– Отлично, – бодро отозвался Георгий, смаргивая сон, отлично представляя, какой помятой и несвежей выглядит с похмелья его небритая физиономия.

– Тогда почему ушел? – спросил Юра с полуулыбкой, сощурив свои пустые наглые глаза.

– Наверное, отвык от дамского общества.

Юра коротко хохотнул.

– Она как раз в ванной. Плещется как утка. Это на полчаса, минимум…

– Вот как?

Георгию не хотелось вставать перед ним нагишом, и он сперва накинул халат, а потом уже выпутался из простыни.

– Ну да. – Юра взялся обеими руками за косяк двери, показывая, что не намерен выпускать его из комнаты.

– Вы уже позавтракали? – спросил Георгий в меру дружелюбно.

– Нет, ждали тебя. Аля все приготовила. А ты вчера заснул на самом интересном месте… Нет желания закончить начатое? – спросил парень уже без обиняков.

– Есть желание выпить холодного пива, – ответил Георгий Максимович. – Если, конечно, мой трезвенник сын догадался позаботиться об этом.

В кухне он оглядел накрытый к завтраку стол – три тарелки, три прибора, кувшин сока, бутерброды, салат. Часть грязной посуды, оставшейся после вечеринки, была вымыта, часть – аккуратно уложена в посудомоечную машину. Два черных мусорных мешка, плотно завязанные, стояли на полу у раковины.

– Спасибо, но это напрасно, – поморщился Георгий. – Должна прийти домработница… Ты, кстати, давай-ка, оденься. Не будем нарушать душевного спокойствия пожилой женщины.

– Мы подумали – ты встанешь, а тут бардак… Хочется же, чтобы все было чисто.

«Да, хочется», – подумал Георгий с похмельной скукой. Достал из холодильника бутылку пива, которым все же догадались запастись организаторы вечеринки.

Юра не оставлял попыток соединить провода так и не наладившегося контакта.

– Алька вообще хозяйственный товарищ, готовит как ни в одном ресторане, надо тебя к нам на манты-хинкали. Посмотришь квартиру, недавно купили по ипотеке, еще не обставили, зато спальное место – круче не бывает. Знаешь, что можно устроить на круглой кровати?..

– Что, например?

Хлопнула дверь ванной, раскосая красавица явилась на пороге, и Георгий будто с размаху наступил пяткой на торчащий гвоздь: девушка накинула вместо халатика чужую пижамную куртку с корабликами и якорями. Всплывая гондолой недопроявленного фотоснимка, в памяти Георгия рассвело давнишнее утро: выходной, он встал, открыл шторы и впустил нежданное зимнее солнце. Игорь еще спит, раскинувшись, и край пижамы сбился, обнажая загорелый живот и светлую полоску над резинкой.

Девушка улыбнулась, откидывая назад тяжелые длинные волосы.

– Доброе утро. Я не очень долго? Можно мне тоже пива?

– Конечно, – ответил Георгий не сразу. – Завтракайте, мне нужно сделать пару важных звонков… Я прощаюсь, дверь можно просто захлопнуть.

Он прошел через прихожую, через гостиную, еще украшенную обвисшими гирляндами, оказался в спальне. Выйдя на балкон, окинул взглядом перспективу фасадов и мостов, разлив реки, сияющие на солнце шпили. Вспомнил, как много лет назад впервые поднялся на эту высоту, чувствуя себя полководцем, у ног которого распростерт покоренный город.

В тот год он окончательно разошелся с первой женой, купил эту квартиру, сделал кое-какие вложения за границей и ощущал себя победителем, хозяином жизни, умником и ловчилой. Теперь он совсем не ощущал родства с тем молодым глуповатым волком, который был удачлив в охоте, но мало что понимал в законе хищной стаи. Сегодня жизнь представлялась Георгию совсем иным, куда менее приятным и предсказуемым процессом. К тому же он знал, что во второй раз вряд ли получит полную руку козырей, и нужно будет учиться выигрывать со слабой картой.

Юра постучал в стекло балконной двери.

– Я попрощаться… Ты ничего не скажешь?

– Оставь свой телефон, – предложил Георгий. – Как-нибудь позвоню.

Тот достал визитную карточку.

– Вот, все мои контакты. Это моя компания… Сейчас занимаюсь компьютерным обслуживанием, вообще наладкой оборудования. Так что, если сломается техника, – это к нам.

На визитке значилось название фирмы, аббревиатура латинскими буквами, имя и должность владельца – Юрий Иванович Кошелюк, генеральный директор.

– Отлично, – кивнул Георгий, хмыкнув про себя: «Вот и я переспал с генеральным директором».

Через минуту он услышал, как за гостями захлопнулась дверь. Тогда он вернулся в кухню и позвонил Эрнесту.

– Эрик, как ты чувствуешь, я могу в ближайшие дни поехать в Москву? А потом, может быть, отдохну пару недель на курортах Краснодарского края.

– В Москву можно. И в Краснодарский край тоже, – ответил Карпцов. – Организуем. Как ты вообще?

– Вообще роскошно, спасибо вам, – поблагодарил Георгий. – Только не помню, чем все закончилось. Надеюсь, не производил особых нарушений общественного порядка?

– Нет-нет, все отлично, – успокоил его Эрнест, но отчего-то засмеялся. – К тебе Саша собрался подъехать, он расскажет.

Георгий Максимович попрощался и набрал сына.

– Отвезешь меня завтра на кладбище, к могиле бабушки? Я тут определяюсь с ближайшими планами… Хочу съездить на курорт. Но сначала в Москву. Ты говорил, собираешься познакомить с невестой?

– Когда ты хочешь собраться по текущим делам? – спросил Максим подчеркнуто равнодушно.

– Не знаю, посмотрим. Делай пока, что считаешь нужным, я не хочу мешать. Обнимаю тебя.

Положив трубку, Георгий снова прошелся по квартире, остановился посреди кухни. Он знал, что окружающие ждут от него решений: в первую очередь, плана мести Сирожам и Марьяне, засадившим его в тюрьму. Эти люди заставили страдать его самого и его близких, по их вине он не смог попрощаться с умирающей матерью, пережил часы отчаянной боли и унижения, слышал шаги подступающей смерти, позволял вертухаям рыться в исподнем и заглядывать к себе в зад, навсегда потерял Игоря, которого любил больше собственной плоти. Но он давно уже чувствовал, что пламень мести перегорел в его сердце, обратившись золой.

То, что происходило с ним сейчас, казалось или преждевременным, или чудовищно запоздалым. Слишком рано, в сорок семь лет, его жизнь уже лежала в руинах, слишком поздно он начал открывать новые цели и смыслы.

И все же вокруг стоял июнь, мир был залит чудесным ясным светом, и впереди было еще десять, двадцать, может, и тридцать вменяемых лет, прожить которые он намеревался с большим толком, чем предыдущие. Он налил шипящего пива в стакан и перед зеркалом пожелал сам себе: «Будь здоров. И новая жизнь».

Веселый нрав

Что ни толкуй Вольтер или Декарт,

Мир для меня – колода карт,

Жизнь – банк; рок мечет, я играю,

И правила игры я к людям применяю.

Михаил Лермонтов

В Женеву Игорь добрался за сутки. Из Неаполя на электричке до Рима, оттуда ночным поездом через Альпы. В вагоне, задремав под утро, он увидел во сне мертвеца. Майкл лежал в могильной яме, в ржавой болотной воде, на его груди колыхались водоросли. Он что-то силился сказать, раскрывая черный круглый рот, но Игорь не понимал слов. Только в миг пробуждения он осознал, что Коваль повторяет одну и ту же фразу, в такт стуку колес: «Скорее, беги; скорее, беги».

На перроне полицейские проверяли паспорта у студентов с рюкзаками и досками для серфинга. Игорь прошел мимо, ощущая холод в животе; один из полицейских рассеянно заглянул ему в лицо, но не остановил.

Три года назад, когда они с Измайловым заезжали в офис к Вальтеру, Игорь хорошо запомнил современное здание рядом с колледжем, неподалеку от моста, где река Рона поворачивала, чтобы влиться в воды Женевского озера. В туристическом бюро на вокзале он взял карту и нашел это место – пересечение рю де Лион с улицей Гуттенберга. К тревожным мыслям прибавилось беспокойство, внушенное мрачным сновидением, и он почти не думал о том, что и как должен сказать Вальтеру, что услышит в ответ. Пытаясь вспомнить, не проговорился ли он Виталику Чистякову о своем намерении ехать в Женеву, Игорь минутами даже жалел, что на вокзале его не задержали полицейские. По крайней мере, в тюремной камере он мог не заботиться о будущем и не опасаться за свою жизнь.

День выдался ясный и свежий. Туристы бродили по улицам, менеджеры в строгих костюмах спешили в офисы, крутя педали велосипедов. Румяные, довольные собой, равнодушные лица внушали серьезные опасения – в этом образцовом городке невозможно было спрятаться ни от полиции, ни от наемного убийцы.

В кофейне на набережной Игорь съел сэндвич, выпил мутного кофе из пластикового стакана. И вместе с последним глотком заставил себя принять как неизбежность: Майкла убили, его, Игоря, жизнь тоже в опасности, а он недолго продержится без денег и без помощи в чужой стране.

Нужный дом он отыскал довольно быстро. Вошел в прохладное чрево офисного вестибюля; не решившись идти к лифтам мимо стойки ресепшен, поднялся на второй этаж по лестнице. Столкнулся в коридоре с толстяком в пиджаке лимонного цвета, услышал кошачье-урчащее «пардон».

Обращаясь к секретарше за стеклянным столом в приемной, Игорь успел пожалеть, что плохо подготовился к разговору со швейцарским компаньоном Измайлова. Но еще меньше он был готов к тому, что не застанет Вальтера в Женеве.

Немолодая секретарша в блузке с национальной вышивкой немного говорила по-русски. Она проявила больше доброжелательности, чем можно было ожидать, по телефону отыскав своего босса где-то в Казани или в Казахстане.

– Не понимаю, – бормотал озабоченный голос. – Это ты, Игорь, точно? Ты в Швейцарии? Что ты делаешь? Почему ко мне?

– Приехал город посмотреть, – ответил Игорь, чтобы не объясняться по телефону. – Просто хотел встретиться.

Вальтер помолчал две-три секунды.

– С кем ты?

– Ни с кем. Один.

– Ты долго остался? – оживился швейцарец на том конце провода. – Я вернусь в четыре дня. Я сейчас в другой стране. Вернусь пятница. Жди меня непременно.

– Да, – ответил Игорь, уже понимая, что совершил ошибку, обратившись за помощью к человеку, которого слишком плохо знал.

– Только не исчезни, маленький зайчик. Оставь свой адрес и телефон. Запиши моей помощнице.

– Я сам приду через четыре дня, – пообещал Игорь и отдал трубку секретарше.

Выйдя на улицу, он закурил сигарету и почувствовал, что близок к отчаянию. Вспоминать оживление Вальтера, игривые ноты в его голосе было неловко и стыдно. Мысль о внешнем сходстве Вальтера с Майклом была неприятна, как прогорклый вкус во рту.

Шагая вверх по переулку, Игорь начал убеждать себя, что проживет и без чужой помощи. Денег у него оставалось совсем немного, около трех сотен евро, но можно было попробовать заработать – мыть посуду или автомобили, разгружать овощи на рынке. Он вспомнил, как сразу после школы почти два месяца разносил кофе в сетевой закусочной; теперь этот навык мог ему пригодиться. Проблема заключалась в том, что он едва объяснялся на своем плохом английском и совсем не понимал немецкого. На его груди висел медальон с античной монетой, которая, по словам Майкла, стоила несколько тысяч фунтов, но Игорь не представлял, как и где можно продать такую вещь. «Не важно, всегда есть выход», – повторял он, с каждым шагом теряя в этом уверенность.

– Эй, подвезти? – окликнул человек за рулем пижонского спортивного кабриолета. Это был тот самый толстяк в желтом костюме и канареечном галстуке, с которым они столкнулись в офисном центре.

Игорь застыл на месте, готовый при первой опасности броситься в переулок. Но незнакомец мирно улыбался, и трудно было заподозрить, что он собирается напасть на человека посреди людной улицы. Сдвинув на лоб каплевидные очки-хамелеоны, он заговорил на певучей украинской «мове»:

– Та сидай, хлопче, не вкушу! Я ж с Вальтером партнер по бизнесу. А ты что? Може, треба допомогти?

– Спасибо, мне тут недалеко, – отказался Игорь, но в нотах собственного голоса ему послышалась неуверенность, и незнакомец ее чутко уловил.

– Борис. – Он вышел из машины, протянул большую белую руку и легко перескочил с украинского на русский. – Ты здешний? Я сам с России, с Питера, торчу тут неделю, не знаю никого, скучаю за людьми…

– Вы из Петербурга?

– Ну да, жил там много лет. Пекло сегодня, а? Тридцать градусов! Хожу весь спытнилый, як бацилла в физрастворе…

Высокий и крупный, он говорил и наступал на Игоря, забавно перетаптываясь с ноги на ногу, покачиваясь, словно заводная юла. Лицо его с небольшими умными глазами, крупным носом и мягкими складками у рта напоминало морду белого медведя. Игорь спросил:

– Вы правда друг Вальтера? Борис обиделся.

– Ты что, не веришь? Ну хочешь, прямо зараз ему позвоним? Хиба ни, – он окинул Игоря веселым откровенным взглядом, – краще без посредников. Ты ж сам чего тут забыл? С какого района?

– Я тоже из Питера.

Закинув голову, Борис ударил себя по лбу картинным актерским жестом.

– Мне ж треба было догадаться! – Он качнулся с носка на пятку и заговорщицки прошептал: – Потому что у тебя глаза, как у невской русалки.

За столиком в ресторане, где они оказались через несколько минут, Борис болтал без умолку, пересыпая речь украинскими словечками, не прекращая при этом хищно оглядывать Игоря.

– А я в Питере учился, по музыке. Трошки в ансамбле лабал… Да ты заказывай, не стесняйся, я угощаю, без вопросов. Может, слыхал – джазовое трио Карена Ганчева? Сам уже семь лет здесь, под Цюрихом. Местечко Дубендорф, дыра навроде нашего Крыжополя, немае с кем поразмовлять. А ты ж хиба забыл в Женеве? На каникулы?

– Да, на каникулы, – ответил Игорь. Он хотел спросить, знает ли Борис Измайлова, но осторожность подсказывала молчать. – А вы чем занимаетесь?

– Я, к твоему сведению, свободный художник. Шпильман, или, по-вашему, катала. – Он поправил галстук небрежным жестом, подражая какому-то киногерою. – Картыкаю бабки на катране. Играю в покер.

– И много накартыкали?

– Это как повезет. Было в Америке чуть два миллиона не хапнул. Вот пёр азарт, мылся даже в туалете, в раковине… Атак по мелочи – тысяч по сто, по двести.

– А говорили, что музыкант, – заметил Игорь, чувствуя, что невольно подпадает под власть его хамоватого обаяния.

– Не веришь? Ну сейчас поедем, возьмем сакс, и я тебе персонально исполню «My melancholy baby». И дальше под заказ, весь репертуар… Я может, обиделся. Двадцать лет этой дудке отдал… Ты сам-то кто, студент-заочник?

– Никто, – ответил Игорь, запивая вином очень вкусный горячий рыбный стейк.

– Без занятий? Невже мени так подфартило? Может, и без места жительства? Было б уж совсем шикарно. У меня как раз громадный номер, две комнаты, брожу по нем как тигра в клетке. И запасной диванчик есть. Только, чур, не приставать, у меня принцип – когда играю, голова должна быть ясной, как у шахматиста… ну, ты понял.

Игорь вспомнил недавний телефонный разговор.

– Странно, что Вальтер ваш друг, у него совсем другие принципы.

– Да какой там друг, я его трошки знаю! – Борис махнул рукой. – Сандуны, шашлык, вокзал! А тут привез ему… Отчеты какие, чи шо… Просили передать.

– Вы же сказали, что партнер по бизнесу.

– А как еще с тобой познакомишься? – Он глянул на Игоря смеющимися глазами. – Та нема ж на базаре таких курей… Только давай уже без этих политесов, разом на «ты». У меня есть правило алмазное: человека мерить по первым впечатлениям. А ты меня как впечатлил, так до сих пор глаза на лоб.

– Это ваши правила, я по своим играю, – ответил Игорь.

Борис глянул на него с новым интересом.

– Кстати, а что таки ты скажешь за покер? Как насчет поддержать процесс? А то за всех подружки болеют, а я как бобыль на хуторе. Это, между прочим, толстый намек, что Боря Калтаков холост, свободен и готов отдаться в хорошие руки. Учти, я полезное животное. Меня можно использовать как батут.

Игорь невольно усмехнулся, и Борис тоже издал хрюкающий смешок, как бы случайно опуская пятерню ему на колено. Первым движением было отстраниться, сбросить розовую пухлую руку, но Игорь почему-то не сделал этого. Ему вдруг показалось, что Майкл наблюдает за ними, присев за соседний стол. И, назло невидимому соглядатаю, он позволил Борису как бы случайно скользнуть ладонью по своему бедру и выше, по застежке джинсов, а потом заплатить по счету и приобнять себя в дверях.


Покерный турнир проходил в казино на окраине Женевы; когда они проезжали через деловую часть города, Борис показал Игорю местные достопримечательности – Дворец наций, штаб-квартиру ООН, офисное здание Красного Креста.

– А вон там пункт управления Большим адронным коллайдером. Я, меж делом, видал ту херовину, водили в тайные подвалы. Сам трошки занимаюсь, играем во взрослые игрушки человечества. Самолет кумекаем. Без топлива, на энергии солнца.

– Уже третья ваша профессия, – заметил Игорь.

– То не профессия, то бизнес. Вложился малость, пришлось вникать. Будущее планеты! Радиоуправляемые модели обкатали, теперь пилотник испытываем.

– Значит, вы еще секретный летчик.

– Мне вот лично не смешно. У меня эта леталка семь лет жизни съела. Бюрократия, сто три тома документации. Инвесторы повязаны, гранты Евросоюза. А там жидюки, каждый грош считают, чуть не в зад тебе глядят.

– Тогда зачем?

– Так азарт! Потом, перспектива. Как выйдет, буду жить на проценты. Хватит на хлеб с маслом и черной икрой. Кто понял жизнь, работу бросил. Буду по миру путешествовать, в картишки баловаться… Главное, партнера подходящего найти, чтобы помогал наличность тратить. Ты как, умеешь?

Игорь пожал плечами.

– Этому учиться не надо.

– Не скажи! По-дурному любой может. А чтоб со смаком, да с расстановочкой, до сэбя… А ще краше – потратил гривну, а счастья на десятку?

– Один мой знакомый умел, – проговорил Игорь, снова вспомнив Майкла.

– Это не Вальтер, случаем?

– Вальтер, наверное, тоже.

Борис вытер шею скомканным платком.

– Вот ты мне и скажи – на кой тебе потребный тот левый пассажир? Я так чую, набрехал про кисельные реки и молочные берега, а ты уши развесил… Я их насквозь знаю, местных волынщиков. Он же погадит и зараз придумает, как продукт использовать!

Глядя на город, взбирающийся вверх по холму, Игорь подумал, что он прав.

– Давай на откровенность, я привык по-простому, и ты не девочка в песочнице, – продолжал Борис. – Ну что тебя с ним ждет? Шикарный дом с окном на озеро? Вид на жительство, работа-учеба? Наобещать-то как два пальца… Ужин, свечи, грошовое винцо, комплименты всякие, за треп платить не надо. А назавтра уже лары-наны, романтика закончилась. Мюсли, круассаны, пицца на обед, кефир на ужин, счета, кредит, налоги, кризис. Недельки три, понятно, ты эту жеванину стерпишь, за женевскую прописку. Потом стоскуешься, оголодаешь, начнешь высказываться. А ему того и надо. Он-то получил, чего хотел. Еще обиду скрючит, мол, характер у тебя, да привычки дорогие, да воды ему истратил как за год. Ты, понятно, на амбразуру, мол, другого ожидал… Тут и вся любовь. Покряхтит для порядка и отправит тебя домой эконом-рейсом с пересадкой в Берлин-ТВЖ. А сам ручки потирает от радости – приемный, гарный, славянский хлопчик, считай, задаром. Тю, ты еще не в курсах, какие у этих гиббонов фантазии. Фрейда читал?

Игорю нечего было возразить; он достал из пачки последнюю сигарету.

– Я, понятно, не долларовый миллиардер, зато душа нараспашку, – заявил Борис, поднося ему огонь. – Кого полюблю, так я последнюю рубашку отдам… Мне главное – найти баланс формы и содержания. Нравятся формы – беру на содержание. Серьезно говорю. Ты схватывай.

Игорь спросил:

– А у вас какие тайные фантазии? Кстати, на красный свет едете. Оштрафуют.

Борис ударил по тормозам так резко, что ремень безопасности больно впился Игорю под мышку, а медальон с римской монетой выскочил из-под футболки. Борис протянул руку, сощурился на профиль императора.

– Занятная вещица. А давай на спор, если буду сегодня в выигрыше, поедем с тобой в Париж, а? Целоваться на Эйфелевой башне. Принесешь мне удачу, русалочка?..

Игорь покачал головой.

– Это вряд ли. Я невезучий.

– Та не хвилюйся, у меня везения хватит на двоих.

В казино Бориса уже ждали. Он провел Игоря в служебное помещение, к выходу в зону для болельщиков. Игорь убеждал себя, что, согласившись поехать с незнакомцем, он ничем не рискует и может уйти в любой момент. Легким нравом и балагурством Борис напоминал Бяшку, а внимание, которым он окружил Игоря, невольно льстило. Но главное, эта встреча давала ему временную передышку и могла сбить со следа тех, кто, возможно, его искал.

– Сказал распорядителям, посадят тебя в первый ряд. Можешь кофе попить, пока там все готовится. На, возьми десятку. Да не ломайся, бери. – Он насильно всунул в руку Игоря смятую купюру. – Это примета хорошая, когда перед игрой деньги отдаешь.

Он ушел, а Игорь остался в комнате, через которую проходили поджарые менеджеры и темнокожие уборщики с ведрами, в фирменных бейсболках с логотипом турнира. Девушки из группы поддержки в джинсовых куртках и ковбойских шляпах курили и болтали у выхода на трибуну. За стеклянной перегородкой Игорь увидел несколько компьютеров – видимо, поставленных здесь, чтобы удаленно следить за игрой.

Никто не обращал на него внимания, и он зашел за перегородку, сел за монитор. Набрал в поисковике сайт новостей Сицилии и открыл раздел криминальной хроники. Там он сразу увидел большой заголовок «Russo traccia», «Русский след». К статье прилагалась фотография с какого-то светского мероприятия, где Коваль в черном фраке улыбался белыми зубами. Тут же шли снимки дома, бассейна, комнат прислуги, паспортные фотографии Розы и Вана, под которыми значилось: ha voluto, ricerca di attenzione – разыскиваются. В тексте Игорь разбирал лишь отдельные слова: русская мафия, тройное убийство, импорт криминала. Имя Майкла несколько раз повторялось в первых абзацах статьи, под подозрением были филиппинские слуги, но об Игоре, кажется, нигде не упоминалось.

Трудно было представить, что в гибели Майкла виноваты Гиена и Павиан, но их исчезновение могло быть доказательством вины. Уже в который раз за прошедшие сутки Игорь подумал, что, может быть, нужно просто позвонить Измайлову. Найти его по городскому номеру или оставить сообщение на автоответчике, попросить помощи, хотя бы совета. Но доводы Коваля были сильнее: если за эти два года Георгий не пытался о нем ничего узнать, значит, они стали чужими, а просить о чем-то постороннего человека было унизительно и бесполезно.

Он по-прежнему не находил в своем сердце ни скорби, ни сожаления о смерти Майкла. Было немного совестно за это, ведь Коваль заботился о нем в радости и в болезни и по-своему любил – возможно, даже сильнее, чем думал сам. Почти с тем же безразличием Игорь вспоминал теперь тетку, о смерти которой узнал несколько месяцев назад. Он чувствовал, что душа его очерствела, ссохлась, разучилась искренне откликаться на горе и радость жизни, как будто скорчилась в углу забитая, голодная девочка, беременная страхом и тягостным ожиданием неладного. И он пока не знал, что делать с собой, кроме как довериться случайному попутчику, который мог оказаться посланником того же ада, в котором Игорю уже случилось побывать.

Болельщиков пригласили на трибуну. Раньше Игорь видел игру в покер только по телевизору и теперь с любопытством оглядывал зал, наблюдал, как рассаживаются игроки, как зажигаются по всему залу электронные табло. В своих темных очках и дурацком галстуке Борис смотрелся нелепо, как чудаковатый персонаж из советской комедии. Сразу было видно, что он здесь единственный русский.

Высмотрев Игоря в толпе, он помахал рукой. Игорь ответил.

Дилер раздал карты, и партия началась.

Стеклянный зверинец

Жить в эпоху свершений, имея возвышенный нрав,

К сожалению, трудно. Красавице платье задрав,

Видишь то, что искал, а не новые дивные дивы.

Иосиф Бродский

Как советовала Лариса, темой вечеринки по случаю объявления дня свадьбы выбрали «Серебряный век». Организацией занималась команда Дорошевского. Был арендован старинный особняк с бальными комнатами, театральным залом, мавританской курительной гостиной; составлена развлекательная программа: выступления артистов пантомимы, мелодекламация, песни Вертинского, танцы под патефон. Гостей загодя оповестили о требованиях дресс-кода.

По рассказам Ларисы, девочки отнеслись к задаче ответственно – платья и антикварные драгоценности для вечеринки выбирались в Лондоне, прически изобретал в Москве модный стилист.

Владимира Львовича задержали дела и курс лечения, но вместо него должен был приехать Аркадий Борисович Струпов, вице-президент группы компаний. Когда-то перспективный физик-ядерщик, теперь шестидесятилетний кандидат в список Форбса был третьим лицом семейного бизнеса и крестным обеих девочек. Со своей стороны Максим пригласил отца, его компаньонов с семьями, Радика с женой, Добрынина и Котова.

Отца позабавил витиеватый текст приглашения, где гостей обещали «окунуть в атмосферу Серебряного века» и «напитать ароматами эпохи». Чувствовалось, что к происходящему он относится скептически, хотя и обещал Максиму сыграть свою роль в соответствии с программой. Марьяна приехать не смогла или же не захотела. Максим знал, что отец собирается встретиться с ней в Москве, но к каким решениям они успели прийти за это время, собираются ли разводиться или снова будут жить вместе – эти вопросы пока оставались на повестке.

В Петербург Лариса, девочки, охранник и помощница с коробками прибыли утром на поезде. Аркадий Борисович летел «Аэрофлотом», чтобы быть к началу вечеринки.

Встретив будущих родственников на вокзале, Максим снова вдруг ощутил неуверенность в своем выборе. Он чувствовал, что подогнанная под расхожий стандарт красота Кристины оставляет его равнодушным, даже как-то холодит душу. Он не любил зооморфные женские типы, а лицо его будущей жены как раз напоминало кошачью или беличью мордочку. Тогда как грубоватые черты Аглаи выражали силу характера и живость ума. На этот раз она сняла очки, высоко заколола свои русые, с рыжим отливом, волосы и сделалась похожа на самобытных женщин кисти малых голландцев, для полного сходства с которыми ей не хватало крахмального передника и чепца.

– Максим, надеюсь, ты подумал, кто из твоих друзей будет сопровождать Аглаю, чтобы она не осталась без кавалера, – напомнила педантичная Кристина.

– Я попросила Аркадия Борисовича, чтобы он сопровождал Глашу, – заявила Лариса. – А сама рассчитываю на твоего отца, Максим.

– Почему это я должна остаться без кавалера? Я всегда в центре внимания, – тут же возразила Аглая.

– Просто мама боится смурфиков, – простодушно пояснила старшая сестра. – Ну, молодых людей, которые изображают любовь, а на самом деле хотят захапать наши денежки.

– Не обязательно говорить об этом вслух, дорогая.

– Я говорю, чтобы Максим тоже следил. – Кристина сдвинула тонко выщипанные бровки. – На твоих друзей можно положиться в этом плане?

Вопрос звучал глупо, но он настроился быть снисходительным к особенностям женского взгляда на мир.

– Нет, лучше с ними не расслабляться. У них неважно с моральными принципами.

Лариса едва заметно усмехнулась, окинув его быстрым взглядом, и он почувствовал досаду, оттого что не может сейчас вместо дурацкой гостиницы повезти ее к себе на Конногвардейский, раздеть прямо в прихожей. Помимо воли воображение нарисовало эту картину, и он почувствовал прилив неуместного возбуждения.

– Мне нравятся мужчины без моральных принципов, – поддразнивая мать, заявила Аглая. – Потому что в нашем доме даже охранники такие правильные, что, если им начнешь просто улыбаться, они бегут начальнику докладывать.

Кристина строго осадила сестру.

– Мы говорим не про наемных работников, а про людей, с которыми общаемся в нашем кругу. А среди них многие являются нечестными или пустышками. Такие ни на что не способны, даже просто на чувство благодарности к женщине, которая их возвышает.

– Как грустно жить, не правда ли? – Глаша забавно и очень похоже повторила мимику сестры, и Максим снова подумал о вечном выборе между женщиной красивой и женщиной умной и об экзистенциальной невозможности совместить эти два полюса в одном существе.

– Ну хватит ерунду болтать, у вас еще весь вечер впереди, – завершила дискуссию Лариса. – Теперь по номерам – чистить перышки. Времени в обрез.

Они условились, к которому часу заедет Максим, и простились до вечера. Он тоже поехал готовиться к вечеринке и позвонил отцу, чтобы попросить его подъехать к отелю и встретить Ларису.


Цветочные аранжировки, бар с напитками и фуршетные столы преобразили интерьеры особняка, наполнив музейные комнаты жизнью. Максим забрал Кристину из гостиницы за два часа до начала вечеринки – им пришлось отвечать на вопросы журналистов и позировать для фотосессии, заказанной глянцевому журналу. В голубом кисейном платье, с бриллиантовой диадемой в волосах, Кристина не переставала улыбаться, весьма убедительно изображая невесту в облаке счастья. Глядя на себя и на нее, отраженных в больших, от потолка до пола, зеркалах парадного зала, среди цветов и золоченой резьбы, Максим забыл об утренних сомнениях.

Оттенки зависти читались даже на лицах сдержанных распорядителей из кетеринговой службы, готовивших столы для фуршета. Когда же начали прибывать гости, завистливые взгляды и замечания полетели от одной стены к другой, как теннисные мячи.

Радик приехал с женой, располневшей, одетой крикливо и не к лицу. Добрынин сразу вклинился в кружок щебечущих подружек Кристины, а Котов попросил особо познакомить его с сестрой невесты.

Максим сказал:

– Мой школьный товарищ Андрей Котов, или просто Кот.

– Конфуцианский кот, – поправил приятель.

– И что это значит? – спросила Аглая.

– Что я обрел сансару в глубине ваших глаз.

Та только пожала плечами.

– Все хвалят мои глаза, потому что я толстая. Зато не употребляю героин.

Кристина, изящно сжимая ножку бокала, другой рукой подхватила Максима под локоть.

– Не обижайтесь на сестру, на самом деле она очень умная. Мы обе учились в Московской экономической школе, потом в Англии. Я тоже круглая отличница, но ей все предметы давались очень легко.

Кот сделал масляные глаза.

– Я и не думал обижаться. Мне нравятся девушки с юмором. А вам?

– Мне девушки не нравятся, – заявила младшая сестра.

– А мне очень нравится Петербург, особенно такие места, как это, – снова попыталась всех примирить Кристина. – Конечно, в Москве лучше ночная жизнь, там весело, сплошной водоворот событий. Зато у вас богатая культура.

– Водоворот событий можно организовать и здесь, – пообещал Котов.

– Конечно, если у тебя есть деньги, – беспощадно заметила Аглая.

Максим не хотел ни слушать, ни говорить никаких официальных речей, но Лариса настояла на короткой церемонии. Она сама произнесла несколько напутственных слов у микрофона, перед зеркалом, Максим надел на пальчик Кристины кольцо, Аркадий Борисович провозгласил тост. После поздравлений на сцену вышли актеры, обещавшие под фортепьянную музыку «погрузить гостей в неповторимую атмосферу Серебряного века».

Добрынин подошел к Максиму и сказал:

– Радик уходит. Там кто-то обидел его жену. Я ему сказал, что тут люди «на понтах», если хочешь, чтобы тебя приняли, надо соблюдать жесткие правила. Но он выпил и бычит.

– Его дело, – пожал плечами Максим.

– Ну а ты как? Чувствуешь турбулентность?

– Пока нет, – искренне признался Максим.

– А мне тут одна сказала, что, когда встречается со своим парнем, он выкупает для них двоих весь кинотеатр. Не любит, когда рядом находятся чужие люди.

– У богатых свои причуды. Хотя учти, они тут все с перспективой.

Приятель подмигнул:

– Стараемся, угождаем как можем.

Бледненькая, посерьезневшая Кристина возражала одной из подруг:

– Лично я не вижу ничего плохого в золотой молодежи. Я включаю в это понятие другое определение. Да, кто-то просто прожигает миллионы и ни к чему не стремится в жизни, а кто-то получает на эти деньги прекрасное образование, чтобы потом править этой страной.

– Представляю, что будет, когда за страну возьмутся эти тупые инфантильные снобы, – хмыкнула Аглая.

– Обладающих умом тоже очень много, – обиделась Кристина. – Хотя, конечно, есть неприятные люди и в нашем кругу. Просто вокруг богатых всегда много зависти… кто-то от природы не умеет искренне радоваться эмоциям и чувствам за других. Нас не любят просто за то, что мы есть.

– У меня в телефоне имеется список бедных людей, которые очень любят богатых, – встрял в разговор Добрыня. – Кому бы они кокс бодяжный барыжили?

В рифму его замечанию актриса в клоунском гриме, бренча по клавишам расстроенного инструмента, запела Вертинского: «Что вы плачете здесь, одинокая, глупая деточка…»

Отец, который появился в зале перед самой церемонией, о чем-то разговаривал со Струповым и Ларисой. Холодным взглядом он обводил зал и время от времени улыбался какой-то волчьей улыбкой, не предвещающей ничего хорошего. Но Лара слушала его с таким вниманием, что Максим невольно почувствовал ревность.

– Я не вижу катастрофы. К тому же тирания – не причина, а, как правило, следствие оптимального для России общественного устройства. Мы просто вернулись к старым добрым принципам управления времен Золотой Орды. Видимо, нам это ближе, чем Древний Рим.

– Какие же это добрые принципы?

– Русский человек не рационален, он мыслит метафизически. Духовные абстракции для нас всегда будут выше всего материального. Например, для нас власть выше собственности. Теряя власть, человек, как правило, теряет и все, что ему принадлежит. Так было при царях, при советском строе, и мы к этому снова вернулись, с одной поправкой – теперь можно что-то спрятать за границей, на территории легальной экономики. Собственно, ради этой поправки, видимо, инициировались все наши так называемые демократические реформы. Как уступка Западу, который милостиво позволил нам влить в свою экономику наши миллиарды.

– Как так духовное выше материального? – удивился Струпов. – Народ только и делает, что хапает. Найди хоть одного, кто не ворует в карман.

– Деньги – чистая абстракция, для нас это не рациональная вещь. Легальные, оприходованные, протестантские деньги служат прагматичным целям. Их можно инвестировать в развитие и улучшение жизни: в строительство дорог, прокладку инженерных сетей, в работу школ и больниц. А у нас сплошная метафизика. Мы строим дороги, школы и больницы только затем, чтобы на этом кто-то мог нажиться.

– Вы остроумный человек, Георгий Максимович, – сказала Лариса. – Но все же вы меня не убедили. Для меня очевидно, что повсеместное воровство и коррупция связаны с расшатыванием духовных основ общества.

Отец посмотрел на нее с веселым интересом.

– Какое же расшатывание? На мой взгляд, мы никогда не были настолько сплоченными, как сейчас. Все решения принимаются единогласно. Можно называть это круговой порукой, а можно – взаимопомощью и коллективной ответственностью. Это значит, люди у власти ставят общие интересы выше личных. Другое дело, что это сословные интересы, и представителям других сословий ваши решения не всегда понятны. Но справедливость выше закона. Справедливость не регламентируется, это нечто метафизическое, мне отмщение и аз воздам. Русскому человеку, даже если он находится на самой низкой ступени социальной лестницы, приятно сознавать, что он особенный, сложный, нерациональный. Что для него закон не писан.

Струпов неожиданно согласился.

– Тут ты прав, народишко избаловался. Пора гайки прикрутить, и наверху это уже поняли. Вон сколько громких дел коррупционных. И сажают, дают реальные сроки… Я не о присутствующих говорю.

– Почему не о присутствующих? – Отец усмехнулся так, что даже Максим ощутил исходящую от него агрессивную силу. – Сто семьдесят четвертая, легализация и отмывание доходов, нажитых преступным путем, идет прицепом почти ко всем экономическим статьям. А срок по ней от десяти до пятнадцати, относится к особо тяжким. Ты скажешь, у нас пока несовершенное законодательство, а я скажу, что так проще держать элиту в кулаке. Монгольский каганат знал одно главное преступление перед властью – предательство общих интересов.

– Меня, конечно, тоже беспокоит будущее нашей страны, – как всегда спокойная, Лариса взяла отца под руку и повела к столам с закусками, – но еще больше – будущее наших детей в этой стране. Когда я смотрю на своих девочек, все время задаюсь вопросом, не превращаем ли мы их в беспозвоночных, неприспособленных к реальной жизни. По крайней мере, к жизни в российской реальности, за заборами рублевских усадеб. Как научить их бороться за свое место в жизни, когда им некуда стремиться и нечего желать?

Струпов похлопал Максима по плечу.

– Нет, наши не такие. Они стремятся и желают. Так точно?

Кристина, которая подошла зачем-то к матери, взяла Максима за руку.

– Максим очень целеустремленный. Он не такой, которым все подают на золотом блюдечке. Я их называю «дети-овощи».

– Аристократия никогда не бывает особенно жизнеспособной, – проговорил отец. – А мы по привычке и ради тщеславия делаем из них аристократов. Стеклянный зверинец… И, по законам жанра, они чужды демократических идей и презирают простой народ. Ты не согласен, Максим?

– Ты хочешь, чтобы я сожалел о том, что мне не пришлось выбирать между ужасом нищеты и блестящей судьбой?

– Ну и что, что мы аристократия? – вмешалась в разговор Кристина. – Люди очень разные, не всех интересуют только марки машин, модные шмотки и все такое прочее. А бедные люди часто еще более тщеславны, даже становится жаль тех, кто пытается примкнуть к нашему кругу во что бы то ни стало. Я готова хорошо относиться ко всем, даже к детям уборщицы, если они хотят дружить с нами по-человечески, как в Англии. Но у нас в России бедные люди другие, в них всегда встречаешь эту зависть к богатым, и становится очень неприятно.

Максиму вдруг впервые стало неловко перед отцом за Кристину, за ее звонкий птичий голосок, изрекающий одну банальность за другой.

– Зависть – неприятное чувство, – согласилась с дочерью Лариса, – но вот что нам с вами нужно обсудить, пока все в сборе. Вы же не против венчания в хорошем московском соборе? Есть красивый старинный храм, его закроют на время церемонии, только для своих. Просто нужно уже сейчас договариваться, чтобы попасть в удобное время.

– Я не против, – ответил Максим и обнял Кристину.

Та сразу доверчиво прильнула к нему, положила маленькую убранную цветами головку на плечо. Сверкнула вспышка – фотограф, молодой парень, которого вполне можно было принять за гостя вечеринки, поймал удачный кадр. И Максим вдруг с недобрым удовольствием подумал, что никогда не окажется на его месте, также как и на месте официанта, повара, безработного артиста, который как раз вышел на сцену и начал бойко декламировать стихи под аккомпанемент расстроенного фортепьяно.

Лицо актера показалось знакомым – возможно, мелькало где-то в рекламе. Максим почувствовал, что вот-вот готов вспомнить, но Добрынин отвлек его. Подошел сзади и наклонился к уху.

– Не отведать ли нам дыма прерий?

Вдвоем они прошли через зал. Добрыня толкнул дверцу пожарного выхода. На черной лестнице их поджидали Котов и Аглая. Добрынин вынул из кармана косяк с травой.

– Надеюсь, ты понимаешь, что делаешь? – спросил Максим сестру невесты, которая была уже слегка навеселе.

– Не волнуйся, я уже не принесу в подоле в пятнадцать лет, как предсказывала бабушка, – заявила та с блудливой улыбкой. – А вообще, я влюбилась в твоего отца. Он меня просто покорил. Умный, привлекательный, сексуальный, с чувством юмора… Этот список можно продолжать.

– Жизнь прекрасна, – проговорил Добрынин, раскуривая папиросу. – Сначала даме?

– Вдохни и держи в себе, – проинструктировал Котов.

– Одна затяжка, не больше, – предупредил Максим.

С прилежанием школьницы Аглая втянула дым. Попыталась сдержаться, но все же закашлялась.

– Вы там о чем-то интересном говорили, – заметил Котов. – Я слышал краем уха. Аристократия, золотая молодежь…

– К тебе не относится, ты же у нас разночинец, – поддел приятеля Добрыня.

– Охотно предоставляю вам страдать мигренями от потомственного сифилиса.

Аглая хохотнула.

– Это Кристинка у нас аристократка, а я простушка, дочка фабричной служащей. Ты же знаешь, Макс, что мама работала на заводе? Кристинка у нее вместо куклы. С тринадцати лет водит ее с собой по салонам красоты, в шестнадцать, что ли, пластику ей сделали. А я все это терпеть не могу: маски, обертывание, кератиновое выпрямление…

– Ты и так красивая, – подмигнул ей Добрынин.

Аглая расхохоталась ему в лицо, то ли чувствуя, то ли изображая эффект веселящей травы. Новый приступ смеха заставил ее уткнуться в плечо Максима.

– Ой, я просто вспомнила, как ты там вещал!.. Чувства, обещания… Всю жизнь прожить с человеком, который достоин!.. Ха-ха-ха!.. Ты же Кристинку больше часа не вытерпишь, она же дура набитая!..

– А это ничему не мешает, даже наоборот, – тоже засмеялся Добрыня.

– Кристина очень подходит Максиму, – сказал совершенно серьезно Котов. – Она как раз его любимый тип.

– Даже интересно, какой это мой тип?

– Максим у нас идеалист, для него женщина должна быть немного неземным созданием, не от мира сего. Вернее, ему нравится так на них смотреть. Поэтому он не замечает, что все его девушки спят с его друзьями.

– Ну, значит, такие попадались девушки, – сразу пришла на выручку Аглая.

Но удар уже достиг цели, Максим почувствовал, как в нем вскипает бешенство.

– Что ты сказал, смурфик? Повтори, и полетишь с этой лестницы, – проговорил он, делая шаг вперед, осознавая, что уже должен был выполнить свою угрозу, что на его месте отец не стал бы тратить время на разговоры.

– У тебя проблемы со слухом? – оскалился мелкими зубами Котов.

– Ну все, все, горячие эстонские парни! – Добрыня, вклинившись между ними, развел ладони. – Все, закончили! Надо вернуться, жениха там уже потеряли…

Через пару минут, уже в парадном зале, как всегда с запозданием, в голове Максима составилась ответная фраза про друзей, которые подбирают за ним объедки. Впрочем, тут же он подумал, что случай блеснуть остроумием перед Котовым представится не скоро, если представится вообще – Добрынин увел приятеля, и больше не было поводов для новых встреч.

Отец прощался, целовал руку Ларисе, и Максим снова чувствовал ревность, глядя в ее затуманившееся, совсем кошачье лицо.

Почему-то сейчас он вспомнил, где видел раньше актера, читавшего стихи со сцены. Чтобы проверить себя, он направился за бархатную занавеску позади маленькой сцены.

Здесь было очень накурено, тесно; стойка с костюмами перегораживала комнатку, тут же на двух колченогих гримировочных столиках громоздились грязные тарелки и подносы с бутербродами. К Максиму обратились встревоженные бледные лица, и он понял, что не ошибся. Бородатый Гриша, незадачливый режиссер, у которого в студии три года назад подвизалась Татьяна, тоже узнал его. И, как ни странно, обрадовался, потянулся с рукопожатием, даже с некоторой гордостью перед товарищами.

Они вышли в еще более тесный коридорчик, служивший курилкой, и, затягиваясь крепкой сигаретой, Гриша сам начал рассказывать.

– Звонит мне, когда не очень трезвая, то жалуется, то хвастается. Поет по ресторанам, по дням рождения. Но мы тут нормально зарабатываем, все же Питер, а в Твери другие расценки.

– Ты знаешь, от кого у нее ребенок? Твой?

– Да нет. – Гриша простовато рассмеялся. – У нас было, но недолго, буквально пару месяцев… Еще какой-то богатый папик у нее в Москве, старый, продюсер. Еще в тот раз наобещал всего, сорвал с места, и ничего не вышло… Но она с ним вроде поддерживает отношения. – Гриша сделал паузу. – Еще она говорила, вроде была влюблена в какого-то твоего друга.

– Вот как? – Максим сжал челюсти.

– Ну да. Говорила, он такой классный, у них такая любовь, но они боялись тебя обидеть. Потом он ее бросил, потом вроде снова что-то закрутилось. Но чей ребенок, я не знаю. Может, этого, с которым она сейчас живет. Какой-то вроде охранник в ресторане. Говорит, пожениться собираются.

– Спасибо за концерт, – сказал Максим и по лицу Гриши понял, что сейчас нужно дать ему и другим артистам денег. – Вот, это бонусом к оплате.

Он видел, что Гриша уже готов рассказать ему и о своих творческих планах, и о гениальных идеях, для реализации которых наверняка был нужен спонсор. Но Максим уже взялся за ручку двери.

– Да, меня просили еще раз Вертинского, как там, «одинокая бедная деточка»? И можете заканчивать.

Он вышел в зал. Сразу подошла Кристина.

– Ну где ты пропал? Тут девочки хотят ехать в клуб. Какой у вас хороший клуб, чтобы нам было безопасно? И надо всем переодеться.

– А мы с тобой еще не танцевали вальс.

– Ой, точно! – обрадовалась она и крикнула через зал своим подружкам: – Мы с Максимом танцуем вальс!

Инициативу встретили одобрительными возгласами.

«Ну не все же они бляди и стервы, – сказал себе Максим, обнимая невесту за тоненькую талию. – Эта, по крайней мере, не сделает больно. Потому что всегда останется чужой».

Секс и страх

Довольно сказать, что он был живой весельчак, кругл и толст – словом, и душа и тело его были в разладе с его должностью.

Ханс Кристиан Андерсен

Борис выиграл за покерным столом пять тысяч евро и предложил отметить победу. После ужина в дорогом ресторане они с бутылкой коньяка переместились в гостиничный номер. Пили, закусывая гусиным паштетом и сыром с трюфелями, играли в карты на раздевание. В длинных трусах, в панаме и в галстуке на голой груди, Борис танцевал канкан, потешно вскидывая полные розовые ноги. Соорудив из полотенца чалму, он пел тоненьким голосом какую-то восточную околесицу, изображая танец живота. Было весело, легко, бестолково, и в тот же вечер Игорь сдал оборонительные позиции, хотя и при неполной боевой готовности сторон.

Наутро, страдая похмельем, пытаясь собрать разбросанные в беспорядке воспоминания прошлой ночи, наблюдая, как Борис жадно поглощает в постели завтрак, Игорь подумал, что сойдет с ума, если будет подозревать дурные намерения в каждом, кого повстречает на пути. Он решил поверить незнакомцу, хотя и не торопился открывать свои карты.

Вместо Парижа решено было ехать на Лазурный Берег, по Интернету они забронировали отель в Ницце. Путь на машине из Женевы занял целый день, и Борис снова без умолку болтал, много ел в придорожных ресторанчиках, за рулем жевал орехи и сладости, не упуская случая облапить Игоря, шлепнуть, чмокнуть липкими губами. Он с удовольствием острил по поводу рогов, которых они наставили швейцарской обезьяне Вальтеру, и заодно расспрашивал Игоря о прошлом, об отношениях с другими мужчинами, о первом сексе и шрамах на его теле. Этому Майкл уже давно придумал объяснение: спортивные травмы, футбол-хоккей.

Вместе с нелепой рассеянностью Борис нередко обнаруживал редкую наблюдательность. Так, он заметил, что у Игоря не растет щетина на подбородке, а узнав о возможностях лазерной эпиляции, взялся дотошно расспрашивать об этой процедуре, усмехаясь, словно видел в ней что-то непристойное.

Лазурный Берег немного разочаровал Игоря урбанистической сутолокой железнодорожных узлов и автострад, заурядной провинциальностью курортных городков, редкостью живописных природных видов. Ему понравилась Ницца с ее широкими проспектами, нарядными витринами, по-столичному элегантным центром, но ни переполненные туристами Канны с грязноватой, ничем не примечательной набережной Круазетт, ни бестолковый Довиль, ни застроенный типовыми отелями Жуан-ле-Пенн не произвели особого впечатления. Правда, рулеточные залы здесь работали круглые сутки, в первый же день Борис просадил половину своего выигрыша и решил на время сделать перерыв в игре.

Он немного путался в деталях – то хвастал, что сам себе хозяин и живет на доходы от игры, тут же проговаривался, что служит на босса, какую-то важную шишку в крупной корпорации, где без него, Бориса, не решается ни одно дело. Игорь с некоторым удивлением узнал, что ему не сорок пять, как он думал, а тридцать шесть лет, что у него растет сын в Челябинске и дочь в Алабаме, но он никогда не был женат и недавно бросил роскошную любовницу, дочь нефтяного олигарха, потому что не хотел связывать себя семейными узами. В своих рассказах Борис всегда представал смелым, щедрым, великодушным, но на самом деле был осторожен и жадноват. Он держался снобом, отчаянно бахвалился перед окружающими красивым любовником, спортивным кабриолетом, золотыми часами, мог спустить пару сотен на обед в дорогом ресторане, но нижнее белье покупал в супермаркете, в отделе дешевого китайского трикотажа, и всякий раз болезненно кривился, когда Игорь брал с полки солнцезащитный крем за сорок евро или шампунь за двадцать. Ел он много и жадно, не делая особой разницы между уткой по-пекински и купленной с лотка сосиской, сдобренной ярко-алым химическим кетчупом. Чуть позже Игорь понял, что и весь свой экстравагантный гардероб тот собрал на распродажах. Это были вещи известных брендов и хорошего качества, но имеющие изъяны – неподходящий размер, странный цвет или безнадежно вышедший из моды фасон.

Любимым занятием Бориса было строить планы на будущее, в которых Игорю тоже находилось место. Пока же они бездельничали, как заправские миллионеры, – гоняли на кабриолете по горным дорогам, валялись на пляже, гуляли по вечерней оживленной Ницце, заглядывая в дорогие отели, прицениваясь к номерам. Много пили и занимались сексом на двух сдвинутых вместе и постоянно разъезжающихся кроватях в номере привокзального отеля, выходящего балконом на угол, где по ночам дежурили парни-проститутки. Борис принес из машины армейский бинокль и потихоньку разглядывал их, отпуская критические и насмешливые замечания.

Игорь находил немало приятного в этом времяпровождении и старался убедить себя, что странности Бориса объясняются любопытством прирожденного сплетника, легкомыслием и склонностью к вранью, а не стремлением выведать чужие тайны.

Впрочем, довольно быстро стало ясно, что слишком многое в манерах нового любовника ему не по душе. Раздражал налет провинциальности на всем, что тот говорил и делал, его надменный тон с ресторанной обслугой, бесконечная болтовня; не нравилась дурацкая татуировка в виде факела под небритой подмышкой, неряшливость в быту и некоторые сексуальные привычки. Нередко в момент оргазма Борис оглашал комнату утробными обезьяньими воплями, а потом отрекался от этой слабости: «Да ну, ты сочиняешь! Я всегда себя контролирую. Я же шпильман, у меня нервы, как у русской радистки».

Так и не решившись рассказать правду о своем прошлом, Игорь сочинил запутанную историю про знакомство с Вальтером в ночном клубе. Сложнее было объяснить аргентинский паспорт, который Борис на второй же день нашел в его вещах. Вспомнив уроки Бяшки, Игорь выдумал больного раком дипломата, который сделал ему международный документ, чтобы увезти с собой в Латинскую Америку, но не осуществил этот план по состоянию здоровья. Выяснилось, что Борис уже сталкивался с подобными случаями. Он сказал:

– Поедем обратно – заглянем к шиберу знакомому. Пробьем твой шварц-вайс по базе – может, это липа голимая. Лучше такие корки особо не светить. А русский паспорт твой где, по которому ты в Шенген приехал?

– В сейфе, в гостинице в Женеве, – соврал Игорь, понимая, что Борис тоже слышит неуверенность в его голосе.

В этот день они выбрались в местный зоопарк посмотреть шоу дрессированных дельфинов. Вокруг было много детей с родителями, и Борис тоже взялся сюсюкать с Игорем, изображая хлопотливую мамашу. Он устроил целое представление, покупая мороженое и лимонад, подвязывая Игорю салфетку, заботливо вытирая его рот платком, не забывая выпытывать подробности отношений с выдуманным дипломатом, которого уже окрестил «бабусей».

Как они познакомились? Сколько раз он расплачивался за паспорт и что чувствовал, когда его слюнявила и щупала «больная старушка»? Что «бабуся» от него хотела, отдаться по-женски или взять по-мужски?

Морской парк был устроен почти как тот, где Игорь когда-то побывал с Георгием в разгар зимы, на острове Тенерифе. Воспоминания еще отзывались болью, и в какой-то момент Игорь перестал скрывать досаду, односложно отвечая на бесцеремонные расспросы и отказываясь поддерживать глупую игру Бориса в дочки-матери. Но тот не унимался, и все закончилось ссорой. Они разошлись по разным дорожкам парка, Игорь забрел к вольерам, где свистели, скрипели, кричали, заливисто чирикали попугаи. Он не сомневался, что Борис скоро отыщет его, и, пользуясь минутой, позвонил Бяшке.

Приятель выслушал новости без всякого интереса, в ответ только сообщил, что Китаец спрашивал о нем, выведывал подробности смерти Майкла. Про Измайлова Бяшка ничего не знал.

Борис поджидал у выхода из парка, у пруда с декоративными рыбами. Он все еще изображал обиду, всю дорогу в Ниццу они молчали, но за ужином помирились, выпили на двоих больше литра одурманивающего местного вина и вернулись номер, разморенные жарой и усталостью. Борис, не раздеваясь, повалился на постель. Игорь тоже лег и почти сразу переместился в реальность еще одного химерического сна. Маленький белый человек-личинка Майкл плавал за стеной аквариума среди гигантских медлительных акул. Он размахивал крошечными руками, открывал рот, но толща воды поглощала звуки. Игорь чувствовал, что должен позвать на помощь, найти служителей, разбить стекло, чтобы вызволить пленника, но не мог двинуться с места. Наконец, перед самым пробуждением, он отчетливо расслышал стишок, который прошептал ему на ухо Коваль: «В детстве каждого ребенка на столе должна быть рыба, если ты ее не видишь, значит, рыба – это ты».

Борис спал рядом, привалившись животом, его дыхание было горячим и несвежим. Осторожно, чтобы не разбудить его, Игорь выбрался из кровати. Как был, в одних шортах, вышел на балкон.

Ночь снова была безветренной и душной. Пять или шесть «дежурных» собрались вокруг припаркованной машины, трое залезли в салон, двое пританцовывали на месте, по очереди прихлебывая пиво из одной жестяной банки. Еще один подошел, сразу расстегнул джинсы и облил высокой струей колеса и дверь, не обращая внимания на возмущенные и насмешливые возгласы.

Звезды мерцали ярко, полная луна поднималась на свой престол; ее диск был прозрачно-бледным, как цветок под названием «наркотический нарцисс», который здесь выращивали целыми полями для парфюмерного производства. «Гармония сфер», – вспомнил Игорь. Кому сейчас Измайлов рассказывает про древних астрономов?..

Борис шагнул из темноты, обхватил сзади за шею, шутливо сдавил.

– Чего ты, куды втик?

– Курить, – ответил Игорь, высвобождаясь из его потных объятий.

– А мы заскучили. Я и мистер Вкусняшка. Мистер Биг Тейсти грустит.

Борис распахнул полы халата. Его мужской орган и в самом деле напоминал грустно повисший нос какого-то одинокого существа.

– Повитайся с ним. – Борис притянул к себе руку Игоря, заставил коснуться гениталий, теплых и неприятно липких. – Полоскотай своими пальчиками.

В ответ на пожатие член шевельнулся, ободрился, начал кивать, покачиваясь, словно приветствовал в ответ. Тогда Борис придвинулся совсем близко и утробно проурчал, обдавая перегаром:

– Вин закоханый, як Ромео. Хоче поцелунок на балконе.

Игорь вдруг почувствовал неприязнь к этому некрасивому, нечистоплотному, а главное, чужому и фальшивому человеку.

– Что-то он слишком много хочет, твой приятель.

– Це не богато. Вставай на коленки и пососи.

Чувствуя, как щеки мгновенно заливаются краской, Игорь отпрянул. Но Борис преградил ему дорогу в комнату. Оттесняя к стене, он по-собачьи вытягивал губы и бормотал:

– Давай, серденько, в гланды, как хорошая шлюха. Ты ж умеешь. Я ж все про тебя знаю, куренок ты дурной…

Игорь почувствовал, как во рту пересохло, а по спине холодным слизнем скользнула струйка пота.

– Что ты знаешь?

Взгляд Бориса на секунду сделался брезгливым, незнакомым – настоящим. Но тут же он спохватился, собрал лицо в щенячьи складки.

– Знаю, что надо слушать мамочку, и будет добре…

Игорь с силой оттолкнул его. Заперся в ванной, включил воду.

Сердце билось тяжело и быстро. Он чувствовал себя словно путник, который в темноте сбился с дороги, остановился закурить и вдруг, чиркнув спичкой, обнаружил, что стоит на краю обрыва. Теперь он был почти уверен, что Борис не случайно появился в его жизни. Закрыв глаза, он вспомнил слова Майкла, которые слышал во сне.

Борис крикнул через дверь своим прежним, веселым тоном, немного виновато:

– Эй, заяц, выходи! Ну чего ты, русалочка? Дурак ляпнул спьяну, а он уж обиделся. Ну прости засранца! Эй, мама хочет пи-пи…

«Нужно сделать вид, что все нормально, – сообразил Игорь. – Не давать ему повода… не показывать, что боюсь». Умывшись, выждав какое-то время, он скинул с двери задвижку.

– Ну, ты чего? Плакал? – пробормотал Борис с фальшиво-растроганным видом. – Хиба ж я тебя обижу? Я ж по тоби збожеволив…

Он сделал движение, чтобы обнять, но Игорь отстранился. Спросил:

– Что ты распинаешься, раз я такая шлюха?

– Тю, ну сболтнул лишнего. – Борис шлепнул себя по губам. – То не я, то мистер Биг…

Стараясь казаться обиженным, чтобы не выдать своего страха, Игорь натянул футболку и раздвинул кровати к противоположным стенкам, поставил между ними тумбочки.

– Я ложусь спать.

– Як кажешь, – пробормотал Борис примирительно. – Да ляжь хоть рядом, я к тебе не дотронусь.

Игорь лег в постель, накрылся с головой, пытаясь заставить себя успокоиться и трезво оценить ситуацию.

Что было нужно от него Борису или тем, кто его послал? Как это связано с убийством Майкла? Зачем Калтаков повез его к морю, разыгрывая влюбленного, и чем должен был закончиться этот спектакль? В который раз он пытался убедить себя, что все в порядке, что он просто выдумал страхи, для которых нет основания. Но, вспоминая сцену на балконе, он чувствовал, что оснований вполне достаточно.

Он знал, что Борис тоже не спит, обдумывая происходящее. И в самом деле через какое-то время он услышал скрип кровати и шлепанье босых ног.

Сумрачная тень нависла, сдерживая дыхание, но распространяя запах пота, и в эту минуту Игорь ощутил, что возвращается в прошлое, в свою детскую комнату, и к нему приближается страшный, ночной дядя Витя, оборотень в теле человека. Поджимая колени к животу, Игорь натягивал на голову одеяло, застывал всем телом, останавливал сознание, превращаясь в спящую подо льдом лягушку. Чтобы наутро все забыть, ждать своей очереди в ванную, сонно завтракать за кухонным столом с матерью и отчимом, привычно выпрямляя спину на окрики «не сутулься», «убери локти со стола»…

Всё то же он испытывал с Майклом – отвращение к нему и к себе, стыд, терпеливую покорность. В последний год он научился представлять на месте Коваля кого-то другого и позволял себе несколько минут больного наслаждения. Но сейчас почему-то он знал, что, если разрешит Борису коснуться себя, линии его судьбы сомкнутся где-то в небесных сферах, навечно заключив его в круг прошлого. «Попробуй тронь увидишь, что будет», – мысленно обратился он к сумрачной тени, готовый вскочить и ударить. Страха больше не было, только злость и обида, и Борис словно почувствовал его решимость.

– В душ пойду, чего-то я весь спытнилый, – сказал он, кашлянув. – Слыхал присловицу: краще семь раз вспотеть, чем раз покрыться инеем…

Он ушел в ванную, насвистывая.

Игорь сел на постели, обдумывая, не лучше ли ему прямо сейчас натянуть джинсы и, покидав свои вещи в рюкзак, бежать. Но здравый смысл подсказывал, что, только оставшись с Борисом, он сможет узнать, чего именно хочет этот человек. И даже если Калтаков окажется именно тем, за кого себя выдавал, сбегать от него сейчас было недальновидно. Нужно было уехать с побережья, добраться до Парижа или другого большого города и уже там устраивать жизнь как-то по-новому.

В сумке Бориса Игорь нашел свой паспорт и спрятал в щель между спинкой и диванной подушкой. Потом закурил сигарету и вышел на балкон, прислушиваясь к новым ощущениям внутри себя и к нежным звукам ночи, воцарившейся над городом.

Меланхолия

Как мне кажется, заслуживает упоминания все, что делают люди высокой нравственности – не только при занятиях серьезных, но и во время забав.

Ксенофонт Афинский

Владлен Василевский, приходившийся племянником высокому чину в структурах госбезопасности, сам лет десять прослужил в органах. По слухам, он входил соучредителем в фонды-бенефициары нефтяных и газовых концернов, представляя интересы высокопоставленной семьи. Его собственная фирма специализировалась на лесозаготовках, но попутно он занимался строительными и дорожными делами, торговал щебнем и металлопрокатом, держал сеть спортивных магазинов. Деловая активность и разнообразие интересов нового партнера восхищали Маркова – в разговорах Саша представлял Владлена этаким Юлием Цезарем, помнившим в лицо и по именам всех своих солдат. Георгия же то, что он слышал об этом человеке, пока лишь настораживало. При личном знакомстве это чувство не исчезло, но словно бы изменило тональность от минора к мажору.

Владлен Иосифович, плотный, коренастый, круглоголовый, с бодрым ежиком некогда рыжих, теперь же бурых с проседью волос, с первого взгляда располагал к себе улыбкой, крепким рукопожатием, густым зычным голосом. Георгий почувствовал, что тоже понравился ему с первого взгляда, и оба вспомнили, как уже не раз встречались – на форуме, на комитетских мероприятиях, в Москве, куда Василевский в свое время переехал из Мурманска. В Петербурге он жил и работал всего три года, но успел уже обрасти нужными связями, обустроить вторую семью и отстроить загородный дом на живописном берегу реки Вуоксы.

Несмотря на возникшую с первого взгляда симпатию, Георгий неохотно принял приглашение провести выходные в его усадьбе. Причин тому было несколько: незнакомая компания, дальность расстояния, предполагавшая ночевку в гостях, а также повод – собирались отмечать день рождения годовалого сына Василевского от любовницы, бывшей актрисы и модели из агентства Фреда. Марков, жертва обаяния Владлена, потратил немало красноречивых слов на то, чтобы уговорить старого друга поверить в искренность нового.

– Ты же сам решил, что не хочешь влезать в бизнес Макса! И тут я согласен – парень взялся, только пошли результаты… А мы, взрослые дяди, игрушку отнимем. Нам нужна новая сверхзадача, чтобы начать с нуля, как в чистом поле. Это ж твои слова, что любую проблему можно использовать как драйвер роста… А Василевский готов инвестировать, у него масса идей, за ним админресурс. И нам, и ему только польза – мы хотим подняться, он хочет людей, которые могут нормально работать и честно делиться.

Георгий не отказывался, но и не торопился обсуждать конкретику, а Маркову казалось, что недостаток энтузиазма с их стороны может обидеть новоиспеченного партнера. Поворачивать и шлифовать грани этой мысли Саша продолжал и по дороге в поместье Василевского, на поворотах пальцем выкручивая руль японского джипа с мощным гидроусилителем.

– Понимаешь, народ массово хочет пузырями мыльными торговать. Ноутбук, два стола, три стула, все на аутсорсинге. А Влад идет в реальный сектор. Во-первых, потому что промышленность меньше проседает в кризис, во-вторых – у него такой патриотический настрой, ты послушаешь. И все по делу говорит, без лишнего пафоса.

– Да он деловой парень, кто против, – вяло соглашался Георгий.

– А как он своих в офисе гоняет, это же песня! Он только зашел – все навытяжку. Приказы вообще не обсуждаются, сразу бегут выполнять. И отмазки не канают, типа как у нас: «Я не я, это Вася налажал». Виноват – ответишь по полной! Не можешь заставить людей пахать – иди копай траншею сам.

– Слушай, – сказал Георгий, – если все так позитивно, что вы без меня не замутили? У тебя свои ресурсы… Все возможности.

Марков цыкнул зубом.

– Нормальное мнение о лучшем друге… Значит, я должен втихую от тебя крутить свои дела?

– Зачем, крути в открытую.

– Странно ты стал мыслить. То есть я вижу возможность снова подняться, сам хватаюсь, а тебя с Казькой – по борту?

– Ну, начал бы, а мы бы подключились по обстановке.

Не сбрасывая скорости, Саша круто повернул с шоссе на проселок.

– Егор, я чего-то не понимаю. Мы вместе или у тебя другие планы?

– Никаких планов, – ответил Георгий. Он хотел добавить еще, что просто отвык доверять людям в погонах, но вместо этого протянул Маркову сигарету.

Каменный дом в два этажа, вместительный, простой по планировке, стоял на высоком месте, но видеть реку можно было, наверное, только из окон чердака – усадьбу окружал глухой забор. К дому примыкал гостевой флигель. Метрах в ста, на берегу пожарного пруда, вился дымок над срубом. По дороге Марков, предвкушая услады плоти, успел рассказать, что баня обустроена по всем правилам старинной русской парной.

Хозяин вышел встретить их на крыльцо в домашнем спортивном костюме. Его крепкую шею обхватывали дужки наушников для стрельбы.

– Тут у меня в подвале спортзал и тир, – пояснил он с улыбкой. – Держим форму, как говорится. А то думают: купил ствол, и все, защищен. Ты купил себе проблему, которую нужно осваивать. Примешь неверное решение, и твой же ствол будет направлен тебе в живот… Вот у меня хорошая подготовка, но все равно раз в месяц стараюсь пострелять. Новичку надо и с психологом поработать…

Он пригласил их в дом, усадил на диван в просторной гостиной. Георгий успел заметить на столике возле дивана очки в стариковской пластиковой оправе, растрепанную книгу – карманный детектив, с обложки которого смотрело искаженное ужасом женское лицо.

– Ну что, сейчас по одной за встречу, и погреем косточки? – подмигнул хозяин, вынимая из бара рюмки. – Первый парок самый забористый. А молодежь вторым эшелоном, от них шума больше, чем толку… Да и вообще, предлагаю посидеть своей компанией, а то с ихним детским садом ни поговорить нормально, ни поесть.

Живым подтверждением его слов через комнату, смеясь, пронеслись две легконогие модели, одной из которых Владлен успел дать шлепка под зад. Георгий решил было, что это и есть его подруга, но тут в комнату заглянула русоволосая красавица с младенцем на руках. Представилась: «Марина».

– А вот и виновник торжества. – Владлен подхватил ребенка, осторожно подбросил в воздух, пощекотал. Мальчик залился пронзительным смехом.

– Перестань, Владик, он только что поел, – остановила папашу озабоченная мать.

Марков вручил подарки – две монеты царской чеканки младенцу «на зубок».

– Кто что пьет? – спросил хозяин, когда мать унесла ребенка. – Я беленькой, по-русски.

– Да раз уж баня, надо по-русски, – поддакнул Саша.

Василевский ушел на кухню и вернулся с запотевшей бутылкой, с нехитрой закуской на тарелке.

– Но если охота пострелять, так на трезвую голову…

– Мы люди мирные! – Оглянувшись на Георгия, Саша шутливо поднял вверх ладони. – Как-то привыкли решать без этого.

– Ну, вообще правильно, – одобрил Василевский. – Не готов применять, лучше за оружие не браться. С другой стороны, столько отморозков вокруг, по городу противно стало ездить… Дети гор, дикий народ. Подрезал кто-то или гаишник остановил, так он же это как смертельное оскорбление принимает. В багажнике у него труба, в кобуре – травматика. А ты против него с голыми руками. Вот в Америке, особенно в западных штатах, разрешено ношение короткоствола. Берешь справку, что ты не псих и не алкоголик, покупаешь официально. Но у них традиции, уважение к оружию. У нас, конечно, нельзя. Шпана устроит беспредел…

Георгию не нравился этот разговор. Он поднялся с места и подошел к окну, за которым росли молодые сосны, виднелась просторная беседка с дощатым полом, с мангалом для шашлыков.

– Живописное место. И река близко.

– Участок лично выбирал! – похвастался хозяин, разливая водку. – Обосновался, как видишь… Мы же на «ты»? Мне в Питере нравится, возможностей много, и жизнь спокойная относительно. Москвичи хоть и воротят нос – мол, климат, болото, нам-то, мурманским, не привыкать. Считай, в Заполярье вырос… Я человек простой, как на ладони. Из рабочей семьи. Отец по горячей сетке на пенсию ушел. Тридцать лет на верфи. Мать там же, экономистом. Женат, дети, уже самостоятельные оба. Дочка в Японии, преподает, а сын на Северном флоте. Недавно третьего внука мне родил. Ну и здесь тоже наследник… За встречу?

– За встречу. – Саша крякнул, опрокидывая в рот рюмку, расправил усы, как опереточный гусар. – Эх, хороша!

Василевский, нагнув голову, снял с шеи золотой крест на цепочке.

– Ну, пошли? Там девчонки приготовили – халаты, полотенца, закусить. Как говорил мой бывший шеф, Россию можно спасать и в бане.

– Это точно! – хохотнул Марков, нервно оглядываясь на Георгия, словно сваха на смотринах невесты. – Нам, кстати, багажник надо разгрузить, привезли тоже кое-чего к столу.

– А это напрасно, – хозяин укоризненно качнул головой, – ко мне в гости со своим не ездят.

– Мы с пустыми руками не привыкли, – возразил Марков. – Давай организуй, кто там на хозяйстве, пускай несут на кухню.

– Ну, это недолго, – тут же согласился Владлен.

Разгружать багажник вышли два долговязых паренька, сопровождаемые смешливой девичьей компанией. Один бойко поздоровался, стрельнув глазами, и Георгий вдруг поймал в очертании скул, в разлете бровей сходство с лицом, которое давно пора было забыть. Парень, кажется, хотел продолжить разговор, но его приятель, брюнет цыганского типа с толстыми черными бровями, красный от смущения, сразу подхватил сумки и повернул обратно в сторону крыльца. Георгий вспомнил, как Василевский назвал компанию своей подруги детским садом, и теперь в словах хозяина послышалась провокация: «детский Содом».


В бане, устроенной с разумной простотой, оборудованной финской каменной печкой, которой никак не мог нахвалиться Марков, к ним присоединился Константин – водитель, повар, охранник и «фактически брат», как представил его Василевский. Это был молчаливый мужчина с крепкими кулаками, с простоватым чухонским лицом. Позже выяснилось, что они с Владленом школьные товарищи, после окончания учебы разошлись и снова встретились лет пятнадцать назад. С тех пор Константин так и переезжал за хозяином с места на место, выполнял функции сторожа, курьера, помощника и, очевидно, числился номинальным собственником какой-то части семейных активов.

– Знаете, за что я не люблю Петра Великого? – разговорился Василевский, когда они вчетвером уселись за накрытый стол после второго захода в парную.

– Построил город на болоте, а нам тут жить, – сразу поддержал тему Марков.

– И это тоже… Но, главное, все его реформы – на костях, на кровушке народной. Хотя бы Петербург. Согнали мужичков со всей России; силой гнали, как на казнь, потому что за год-два сгорал человек на этой работе, один из тысячи выживал. Зато тебе и гранитные набережные, и каменные площади, и дворцы. А под каждый камень жизнь человеческая положена… Знаешь, что мне это напоминает? Да наши реформы девяностых. Тоже не жалели жизней, бросили народ под колеса истории, как солому. А теперь жалуемся – обезлюдела Россия, обнищала, спилась…

Марков, налегая на квашеную капусту, всем потным лицом изображал согласие.

– Ну а когда у нас по-другому было? И в революцию, и в войну. Народ несчитанный, кидали, как в топку.

– Нет, был период, когда мы шли правильным путем, – возражал Владлен. – Это столыпинские реформы. Начали возводить богатое трудовое государство, на православных нравственных основах. Как бы мы сейчас жили, если б не сотня бомбистов, студенты-народовольцы! Которыми, по сути, манипулировали евреи, чтобы отменить свою черту оседлости. Из-за этой ерунды и разрушили великую империю… И сейчас мы в исходной точке, опять противоборствуют две силы. Одни стоят за созидание, за русского мужика, за постепенное возрождение духа и тела страны через каждодневную пахоту. А другие снова хотят все взорвать и перевернуть в целях личных амбиций и наживы… Как будто мы не проходили в школе, к чему ведет их гуманизм! Нет, господа с двойным израильским гражданством, России нужна стабильность, трудовые честные руки, а не ваш интеллигентский треп о демократии. Дело надо делать, а эти могут только лить говно на митингах и в Интернете. Работать надо! Крутить планету в другую сторону…

– Если б каждому дали возможность просто работать и отдавать не в чужой карман, а на общее благо с учетом приемлемых социальных обязательств, у нас давно была бы не страна, а город-сад, – не удержался от замечания Георгий.

– О чем и речь! – поддержал Василевский. – Богатые ресурсы, талантливый народ, а уровень жизни, как в Нигерии… Бороться надо с этим ненормальным положением. Чтоб элита, чиновники, все это падло батистовое, не только свое брюхо набивали, а дали и людям вздохнуть. Но действовать надо в рамках системы, а не извне. Надо мусор прибрать в головах, отличить здоровую фауну от плесени. Потому что кто-то взял на хапок, отнял у соседа, кинул партнера и загорает в Куршавеле, а кто-то пашет с утра до вечера, поднимает страну… А это такие, как мы, простые русские парни, соль земли, а не московская дешевая школота.

– Извини, – прервал его наконец Георгий, – все это правильно и важно, но из области абстрактных идей. Саша мне сказал, будет конкретный разговор… Возможно, повод для сотрудничества.

Василевский поднял брови, словно удивляясь смелости собеседника, но тут же сощурился лукаво и снисходительно.

– Что ж, повод всегда найдется. Есть один проект, в сфере социального строительства, государственно-частное партнерство. Пока объемы небольшие, но есть шанс со временем выйти на результат. Хотел предложить вам взяться. То есть нужны люди, которые могли бы наладить схему, курировать контакт с администрацией. Проект федеральный, но реализуется здесь у нас, в области…

– Строительство наша тема, – проговорил Георгий. – Но проекты надо обсуждать с цифрами в руках.

– Обсудим, цифры есть. Хотя это так, для начала. – Владлен достал из холодильника новую запотевшую бутылку, раскупорил, скрипнув пробкой о стекло. – А для дальнейшего мне нужна своя команда, хочу построить по-новому всю финансовую политику. Вязну я в этих вопросах, если честно. Надо переструктурировать компанию, крупным взглядом. Учредить фонд, чтобы управлять стратегическими активами… Я этим не занимался никогда. А вам вроде по силам задача.

– То есть хочешь нас в свою команду?

– Я такой человек, что привык доверять интуиции. А интуиция подсказывает, что мы сработаемся. Мы одной крови, ребята, во всех смыслах этого слова.

Марков поднял рюмку.

– За это грех не выпить.

– Согласовано, – кивнул Василевский и перекинул через плечо простыню, словно древнеримский патриций свою тогу.

Часа через два, распаренные, подобревшие от водки и сытости, они вернулись в дом, а молодая компания отправилась на смену. В молочных сумерках казалось, что группка шумных голенастых мальчиков-девочек вот-вот поднимется в воздух и полетит, оседлав наломанные у забора веники. Константин был отправлен присматривать за ребенком, чмокнув Владлена, Марина побежала догонять подруг. Георгия и Маркова Василевский провел по дому, показал гостевые комнаты на втором этаже. Затем принес ноутбук и уже подробно, с договорами и разрешениями, рассказал о проекте развития агропромышленного кластера. Как почти всегда в подобных случаях, «новое дело», о котором он говорил, оказалось старой схемой увода бюджетных средств под «левые» отчеты.

Наблюдая за Василевским, Георгий все яснее понимал, как мало его интересует этот проект. Он договорился до того, что готов полностью передоверить ответственность партнерам, полагаясь на их честность и профессионализм. Вероятно, он не рассчитывал на хороший «подъем» или видел препятствия, о которых предпочитал пока умалчивать. Но внутренний слух Георгия, который после тюрьмы стал особенно чутким на человеческую фальшь, ловил особые ноты в его голосе, холодок в остром взгляде. Правда, сложить эти смутные ощущения в цельную картину было не так просто.

Они снова перешли на разговор о судьбах страны и православии, когда Владлену позвонили по какому-то рабочему вопросу. Он извинился, попросил Маркова принести из кухни еще одну бутылку и вышел. Георгий же вспомнил, что оставил свой телефон в пиджаке, в гостевых комнатах, куда их с Марковым определили на ночь, и поднялся на второй этаж.

Там в проходной гостиной обнаружился тот парнишка, что помогал разгружать багажник. Он полулежал в кресле в неестественной позе, свесив длинные ноги с подлокотника, и с надменным видом листал глянцевый журнал. Следовало бы молча пройти мимо, но взгляд Георгия помимо воли зацепился за тощие бедра, обтянутые узкими джинсами, и он спросил:

– А ты почему не в бане?

– Во-первых, мне не нравится быть обнаженным в присутствии посторонних людей, – ответил тот, очевидно, заранее заготовленной фразой. – К тому же я не люблю пот как таковой. Мне все это чуждо. А вам?

– Мне не чуждо, – ответил Георгий, невольно усмехаясь.

Расценив ответ как поощрение, парнишка скинул ноги с подлокотника и ринулся в атаку.

– Хотите пройти психологический тест?

– Не хочу.

– А если это тест на совместимость? Потом подсчитаем баллы. – Он послал Георгию жгучий взгляд, видимо, тоже отрепетированный перед зеркалом, развернул журнал на нужном месте. – Это же совсем не трудно. Цвет глаз? У меня серо-зеленый… у вас тоже серый, почти голубой. Цвет волос – у меня русый, у вас темный, с сединой. Пирсинг, тату – у вас есть?

– Нет, – ответил Георгий, глядя на него сверху вниз. – А у тебя?

– Это слишком интимно, нужно сначала узнать человека… А любимое блюдо? У меня – фуа-гра и мороженое.

Дрищ, полупидор в полукедах, как окрестили бы его в камере, он напоминал Игоря не столько внешностью, сколько щенячьей молодостью, неисключительные права на которую переходят к другим собственникам слишком быстро. Всматриваясь в его черты, в которых мгновениями проявлялось, но тут же исчезало призрачное сходство, Георгий Максимович ответил:

– Я ем все.

– А я нет, – сказал парнишка, явно окрыленный успехом своей бесхитростной уловки. – Я очень разборчивый, просто ухожу.

– Ухожуй? – поддразнил его Георгий.

– Да нет, просто ухожу, когда мне что-то не нравится! А какое у вас любимое животное? Я обожаю аллигатора.

– Я тоже неравнодушен к крокодилам.

– У нас много общего, это обнадеживает. Любимый напиток? Я обожаю абсент, а вы? Собака или кошка? Однозначно кошка. Лето или зима? Нашли, что спросить… Считаешь ли себя привлекательным?

Он взглянул вопросительно. Георгий сощурился оценивающе.

– Что-то есть.

– Всего-навсего? А что мешает сказать правду?.. Курите ли вы? Нет, и считаю, что все остальные тоже должны бросить. Употребляете алкоголь? Приходится признать. Влюблены ли вы? Разве что совсем немного… Пока. Ненавидите ли кого-нибудь? Конечно, да.

– Кого же ты ненавидишь? – спросил Георгий, чувствуя, что говорит с ним и смотрит ему в лицо только для того, чтобы вновь и вновь ловить следы мимолетного сходства.

– Я ненавижу полицию и вообще военных. Не только как плебеев, но еще как проявление социума, от которого я бесконечно далек. Еще я ненавижу вокзалы, поезда, электрички и метро. Там ко мне все время прижимается кто-нибудь в грязном пальто. Или прыщавые девицы с неизжитыми сексуальными фантазиями. Вообще, не люблю скопища людей, ничего не могу поделать, меня так воспитали. А вот интересный вопрос: что бы ты выбрал, любовь или деньги?

– И как ты ответишь?

Парнишка улыбнулся, надломив бровь над томным глазом, копируя манеру кинозвезд золотого века Голливуда.

– Конечно, и любовь, и деньги. От этой жизни нужно брать все самое лучшее.

Георгий взглянул в окно и увидел, как хозяин дома выходит с телефоном на заднее крыльцо. Василевский кого-то отчитывал, разрубая воздух ладонью, и Георгию вдруг захотелось познакомиться с его манерой «решать рабочие вопросы». Сообразив, как услышать разговор, оставаясь незамеченным, он подмигнул парнишке.

– Ну-ка, пошли.

Тот охотно повиновался. Они спустились по запасной лестнице к веранде, Георгий просунул руку сквозь жалюзи и осторожно приоткрыл форточку. Василевский говорил негромко, но доходчиво:

– Член на рыло ты умеешь, блядь, колбасу на рыло! Ты половины не стоишь того, что я тебе плачу. Дали тебе шанс, так используй его, тебя в рот! А ты мне рисуешь картину Репина «Нагнули»! Мне вот никто шанса не давал, никто, сука, в жизни не давал шанса! Я сам шел напролом, и я тебе скажу – со мной этот покер не канает…

Столь предсказуемый поворот заставил Георгия Максимовича испытать разочарование. Он попытался заглянуть в карты противника, предполагая блеф, но увидел честную пару десяток. А вот парнишка застыл, открыв рот, словно захлебнулся потоком чужой брани.

Георгий пальцем прихлопнул снизу его челюсть.

Уже поднимаясь по лестнице, парень не удержался от комментария:

– По-моему, это неприемлемо, когда люди так ругаются. А от Владлена Иосифовича я вообще не ожидал!

– Ты ему это скажи, – предложил Георгий.

– Вы слишком плохо обо мне думаете. А вот я, наоборот, расцениваю вас достаточно высоко. Если честно, вы на меня сразу произвели впечатление. По крайней мере, не буду говорить, что у вас нет шансов.

Георгий хмыкнул.

– Да ну?

– Просто я с детства создал некий идеал, способный отвечать моим завышенным амбициям. Это должен быть умный, развитый во всех отношениях мужчина, при этом не урод, а также состоятельный в материальном плане… По причине, что человек, который ничего не добился в этой жизни, не заслуживает моего внимания. Я, кстати, Алекс. Вы так и не спросили, как меня зовут.

Георгий пожал церемонно протянутую руку.

– Георгий Максимович. Извини, меня там ждут.

– Между прочим, все это не значит, что я рассматриваю вас как серьезный вариант, – обиделся Алекс тут же. – Это раньше я идеализировал людей, но теперь я никого так просто не пускаю в свою жизнь…

В гостиной Георгий застал компанию возвратившихся из бани девушек. Румяные, оживленные, они помогали Маркову разбирать музыкальный центр. Василевский со своим подручным несли на веранду обеденный стол.

– Решили в беседке, всем кагалом! – крикнул Владлен. – Присоединяйся, руководи процессом…

Хозяйка, гладковолосая Марина, несла из кухни стопку тарелок, Марков нагружал на чернобрового парнишку колонки и еще какие-то части акустической системы. Георгий же вышел через главный вход на веранду и закурил, вглядываясь в темноту, слушая звуки леса, обступившего усадьбу.

Он почти не опьянел от водки, но чувствовал в себе непривычную мягкость. Покой черемуховой летней ночи проникал в душу, словно очищая ее от тюремной плесени. Он уже несколько дней откладывал важный разговор, требующий особого настроя, но сейчас почувствовал, что время пришло. Достал телефон и набрал московский номер Марьяны.

По голосу понял, как значим для нее этот звонок.

– На днях собираюсь к вам в столицу, – сказал он после обоюдных сдержанных приветствий. – Буду рад увидеться.

– Я тоже буду рада, – ответила она, помолчав. – У тебя все в порядке?

– Да, все отлично. Прихожу в себя… Получил уже первые предложения сотрудничества. Как ты?

– Много работы… Жду отпуска только в сентябре.

– Я позвоню, когда буду в Москве.

Он чувствовал, что не может заставить себя произнести слова, которых она ждет. Но Марьяна первая сделала шаг навстречу.

– Нам нужно многое обсудить, Георгий. Позвони, когда определишься с датой, я могу встретить на вокзале или в аэропорту… Я считаю, что нам не нужно разводиться. Если, конечно, ты не настаиваешь…

– Нет, я тоже этого не хочу, – проговорил он. – Обнимаю тебя, Маша. Доброй ночи.


Из беседки доносилась песня Аллы Пугачевой, которой подпевали раздражающе нестройные голоса. Алекс поджидал его на заднем крыльце, глядя в звездное небо, пьяно пошатываясь.

– Смотрите, самолет! А вот вы куда хотите полететь? Лично я мечтаю о Японии. Там дизайн и красота возведены в философию жизни… Я вообще хотел бы умереть от меча самурая, как в фильме «Табу». А вы?

– Я не хочу умирать, – заявил Георгий и взял его за подбородок. Тот покачнулся, отстраняясь.

– Вообще-то у меня своя система ценностей. Даже если бы я от вас сходил с ума, я так воспитан, что не могу целоваться со всеми подряд. Для меня это более интимно, чем оральный секс.

Провинциальный выговор придавал его речи комический оттенок, но смеяться над искренностью было грешно и глупо.

– Ты, Леха, завязывай-ка на сегодня пить.

Георгий повернулся, чтобы уйти, но парень поймал его за рукав и внезапно прижался ртом к его губам, настойчиво, хотя и довольно неумело. Одновременно неловкие пальцы взялись за его брючный ремень.

– И что ты собираешься делать? Раздеть меня и позвать на помощь?

– Просто у меня никогда не было любимого человека, – ответил парнишка невпопад.

– Иди-ка за стол, поешь салата. А то придется заниматься оральным сексом с унитазом. – Георгий взял его за плечи, развернул и подтолкнул к двери, ощущая ладонью хрупкость его тощих лопаток и выступающих позвонков.

Почему-то он подумал что, наверное, в дальних теплых странах Игорь теперь неузнаваемо изменился. Вероятно, возмужал, раздался вширь… Или же мышцы его бедер и плеч иссохли до прозрачной, угловатой худобы? Смог ли он уберечься от смертельной болезни? Каким стало лицо – ожесточенным, равнодушным? Покажется ли знакомым новый голос – возможно, огрубевший, утративший нежность? Георгий на секунду закрыл глаза и явственно различил в воздухе запах августовских яблок.

За столом в беседке пили и закусывали. Марина, подруга хозяина, выводила протяжно украинскую песню, Василевский бережно подтягивал. Саша, обняв двух девиц, покачивал в такт головой – Георгий со щемящим чувством вдруг увидел мешочки под его глазами, глубокие залысины на лбу.

Леша сел за дальний край стола, и девушки тотчас засуетились, нагружая его тарелку картошкой, солеными помидорами, кусками подтаявшего холодца.

Марина закончила песню дрожащим в воздухе долгим звуком, наступила тишина. И тут же Владлен продолжил начатый в отсутствие Георгия разговор.

– Вот бриться теперь совсем не умеют. Вы ребята тоже, наверное, застали, когда еще в парикмахерских брили опасной бритвой. Помню, сначала массаж щек, горячее полотенце налицо, помазок из колонка, одеколон с резиновой грушей… целый ритуал! Такое правильное мужское занятие, элегантное. А сейчас пшикнул пеной из баллона, счистил станком… все второпях. А в армии как брились! На два раза, потом салфетку на щеки… Жизнь имела совершенно иной смысл.

– А ты где служил, Владлен? – спросил Георгий, уже зная ответ на свой вопрос.

– В охране, в ИТК. Я не скрываю, чего тут стесняться? Там жизнь по-новому учишься видеть. Разные были люди – и ОПГ, и убийства с отягчающими. И что подметил: чем серьезнее статья, тем интереснее собеседник…

– Точно, такие есть Шахерезады, заслушаешься, – согласился Марков. – Но лучше уж я со скучными побеседую, только на воле.

– А я любил с людьми поговорить. Когда беседуешь душевно, без давления, человек иногда такое сболтнет, чего и сам не ожидал…

– Плавали, знаем ваши методы, – хмыкнул Саша, снимая с усов размокший в рассоле укроп.

– А я читал одну статью про сталинские репрессии в НКВД, – заявил вдруг пунцовый от водки и смущения Леша. – Там было написано, что геев сажали на железный бак с крысами, а под бак ставили электроплитку… и держали человека, пока крысы его ели.

– Фу! Ужасно! Приятного аппетита! – всполошились девушки, как спугнутые птицы.

Хозяин дома усмехался. Их взгляды встретились, и в эту минуту Георгий Максимович отчетливо понял, что Василевскому нужны не их с Марковым умения и навыки, не совместные проекты и не помощь в финансовых аферах, а только он, Георгий Измайлов, который почему-то интересовал Владлена или его хозяев.

Нарушая паузу, Марина снова негромко запела. Ее чувственный голос, на низких нотах чуть надтреснутый, словно искаженный граммофонной пластинкой, звучал тепло и страстно: «Не говорите мне о нем, не говорите мне о нем…»

– Хорошо, – то ли спросил, что ли доверительно признался Василевский и потянулся к Георгию наполненной рюмкой.

– Хорошо! – присоединился Марков. – За гостеприимного хозяина! И за хозяйку…

Георгий увидел, как Леша тоже наливает себе водки прямо в стакан из-под сока, и нахмурился, показав ему глазами: «Больше не пей». Тот послушно отставил бутылку в сторону.

– Ребята, мы ведь живем не для того, чтоб просто деньги зарабатывать, – откровенничал Василевский. – Конечно, это нужно для семьи, для близких. Для Маринки, для карапуза этого… Но живем-то мы, по большому счету, чтоб разобраться в устройстве мира. А в этой сфере рациональные решения не являются понятийно верными. За что я оценил тебя, Саша, и тебя, Георгий, дорогой. Вы, ребята, что-то знаете про жизнь. Не мозгами знаете, а сердцем…

– Выпьем за сердечные дела, – предложил Марков.

Георгий тоже поднял рюмку и подумал, что не верит ни одному слову Василевского, хотя почти во всем соглашается с ним.

Далеко за полночь, когда гладковолосая Марина и верный Константин повели в пристройку подвыпивших подружек, а Марков отправился куда-то за баню с одной из девиц, Владлен с Георгием оказались на террасе.

– Вербовать будешь? – спросил Георгий.

– Будем, – кивнул с улыбкой Василевский.

– Маузер просить? Или наган?

– А это по выбору, – хохотнул Владлен. – Можно и наган… можно и что-нибудь поважнее.

– Например?

– А ты сам подумай, что для тебя главнее в жизни? Вот это и проси.

– Этого ты мне не можешь дать.

– А чем черт не шутит?

Похлопав Георгия по плечу, он сбежал по ступенькам крыльца и направился в сторону пристройки, откуда его звала Марина.

Леша поджидал его у лестницы, ведущей на второй этаж.

– А у тебя что, маузер или наган? – спросил Георгий.

– Я оружием не очень интересуюсь, – проговорил тот. – Только в переносном смысле, как фигура речи.

– Так чего ты хочешь?

– Ничего, – ответил Леша и принял картинную позу, опершись худыми руками о перила, снова изображая кинозвезду, порочное дитя с невинным взглядом. – Я думал, это вы чего-то хотите от меня. Например, найти формы взаимодействия.

– Ты как на приеме у венеролога изъясняешься.

Леша рассмеялся, и Георгий поймал себя на том, что вновь жадно ловит в его чертах сходство с тем, кого давно пора было забыть.

Царица эльфов

Анитра, всей плотью ты Евина дочка!

И раз я мужчина, магнит тебе дан.

Генрих Ибсен

Наутро после их с Борисом ссоры погода на побережье испортилась – со стороны океана надвинулись тучи, ветер захлопал парусиной торговых палаток, растрепал озябшие пальмы у входа в соседний отель. За завтраком Борис, тоже хмурый и неприветливый, отсылал кому-то сообщения, два раза выходил из-за стола, чтобы ответить на телефонный звонок. Разговаривая, он расхаживал по гостиничному холлу, поглядывая на Игоря сквозь стеклянную дверь ресторана, а когда они поднялись в номер, вдруг сел на постель, обхватил руками голову.

– Чего не спросишь, кто мне звонил?

– Это твои дела.

– Хочешь сказать, тебе мои проблемы до лампочки? – Борис тяжело, укоризненно вздохнул. – А новости-то дюже поганые. Похоже, влип я по полной, и взад по своей доброте.

Он закурил сигарету, сел напротив Игоря и начал рассказывать про финансовую сделку, которая обещает принести «верную прибыть» в двести, а то и триста процентов. Ему предлагали акции голландской компании, производящей композитные материалы для самолетов; Борис знал владельцев, которые продавали свой бизнес по баснословно низкой цене. Сам он выкупил семьдесят процентов и нашел партнера, который согласился дать недостающие четыреста тысяч долларов, но сегодня компаньон сообщил, что выходит из игры. От верных людей Борис знал, что «Дженерал моторс» проектирует новый тип двигателя, где можно в промышленных масштабах использовать именно тот редкий сплав, который производят голландцы.

– Кратче, если тот бизнес выкупить, через три месяца сольем его американцам в пять подъемов. Там же ж и технологии, и лицензии, и мощности! Отвечаю за базар, все просчитано юристами, я ж свои кровные куда попало влаживать не стану. Но если зараз срочно не заткну дыру, будет мне компрачикос… Владельцы-то русские. Решат, что кидалово, что фраер попутал рамсы… кликнут смотрящих, и все.

Борис явно не впервые рассказывал эту историю. Видимо, в зависимости от обстоятельств он менял детали, импровизировал на ходу, но привычно напирал на два главных рычага – алчность и сочувствие. Игорь слушал его с облегчением – он был рад, что Калтаков оказался обычным жуликом, а не наемным убийцей или посланцем мстительного прошлого.

– У блатных свои понятия, лекций не слушают. Выпасут меня как сазана и оформят горячий тур в один конец. – Борис взял Игоря за руки, уставился в глаза. – Штырь продернут, и поминай как звали Борю Калтакова… Ты хучь по мене заплачешь, русалочка?

Чтобы не помогать ему вопросами, Игорь молчал. Борис нервно почесал переносицу.

– Так розумию, у тебя грошей немае. Но ты, може, знаешь, где взять? Хоть в долг под проценты, хоть под долю в акциях – все через юристов, с полной гарантией… Или вексель можно оформить, через банк. Мне выбирать не доводится, я тут сам виновный, понадеялся на человека… Поможешь, серденько? Я ж для тебя в лепешку расшибусь, а три мильона сделаю!

– У меня нет денег, – ответил Игорь.

Борис резко поднялся, заходил по комнате.

– А я для тебя ничего не жалел! Знаешь, сколько я тут бабла высадил? Ты бы хоть спросил, могу я себе дозволить таких затрат?

Игорь пожал плечами.

– Мне сейчас вещи собрать?

Тот подошел, сгреб Игоря в охапку, влажно поцеловал возле шеи.

– Ну что ты, дурень… Ты ж у меня один на всем свете, я ж без тебя засохну, как стручок!

Его руки шарили по телу. Игорь сообразил, что Борис вполне серьезно рассчитывает подкупить его сексом. Поймав губами мочку уха, тот шептал:

– Думай, думай, коханый… Спасай! Все на себя возьму, будь-який криминал, хучь шантаж, хучь сейф подломить… подпись пидроблювати. Мне терять нечего, землю рыть буду… Верь мне, серденько. Разве ж я тебя обману, поделим честно, мое слово кремень. А вложимся, свое получим, я ж тебе остров куплю на Багамах. Был на Багамах, русалка? Я ж тебе дворец построю…

Борис шел ва-банк, а может, и правда так невысоко оценивал способность Игоря отличать вранье от правды. Его не смущало то, что обещание все честно поделить и готовность подделывать подписи вступали между собой в логическое противоречие.

– А что ты к Вальтеру не обратишься? – спросил Игорь, отстраняя его руки.

Тот, видно, заранее подготовил ответ.

– Тю, да ты не знаешь этого шакала! Он как поймет, что тут пожива, нас сольет, как жир со шпротов. Я ж для тебя бабла поднять хочу, а не Вальтера благоденствовать…

– Я не знаю, где взять денег, – повторил Игорь, и Борис обиженно замолчал.

День они провели странно. Поднялись в верхнюю часть города, где сохранились руины древнеримской арены и старинный монастырь, окруженный фруктовым садом. Пока Игорь рассматривал убранство церкви, Борис молился, шептал что-то мокрыми губами, даже встал на колени у алтаря. Музей Матисса и музей Шагала, расположенные неподалеку, оказались не особенно интересными, но Калтаков бродил по залам с видом знатока, морщил щеки и лоб. После обеда они спустились на набережную, чтобы посмотреть на потемневшее, вскипающее штормом море. И все это время Борис разными способами пытался воздействовать на Игоря, «лез под кожу» с доверительными разговорами, принимал оскорбленный вид, показательно страдал.

Размер необходимой суммы постепенно снизился до ста тысяч долларов, но Игорь твердо держал оборону, хотя к вечеру этот спектакль ему порядочно надоел. Наконец, когда дождь упал в пыль первыми тяжелыми каплями, они вернулись в гостиницу. Решено было завтра уезжать.

Ничего не добившись, Борис замкнулся в молчании. Было странно не слышать его болтовни, рассказов про былую жизнь, про покер и солнечный самолет. Несколько раз тот выходил из номера, чтобы поговорить по телефону, и возвращался еще более раздраженным. Комкая белье, как попало бросая в чемодан, он исподлобья поглядывал на Игоря, словно готовился сообщить неприятные новости.

После ужина в соседней дешевой пиццерии, как бы между прочим, спросил:

– А где твой паспорт? Надо из отеля выписываться.

– Для этого паспорт не нужен, – возразил Игорь, не глядя ему в лицо.

– Ну все равно, дай сюда, чтоб все документы в одном месте. Еще потеряешь.

– Не потеряю, – ответил Игорь, в который раз за этот день ощущая ноющий нервный тик в надкостнице, там, где в челюсть были вставлены титановые штифты.

Борис досадливо сплюнул, но промолчал.

После дождя воздух снова был душным и влажным. Лежа в кровати, Борис смотрел по спутниковому каналу передачу про церковь Сатаны, жевал прихваченный с собой сэндвич и шумно прихлебывал пиво прямо из банки. Игорь играл на айфоне в «Стратегию» и всякий раз, рассеянно натыкаясь взглядом на обнаженный, по-женски сдобный, розовый, бесстыдно свисающий набок живот, ощущал брезгливую неловкость.

– Испортили тебя мужички, – заявил Борис, когда Игорь снова подвинул свою кровать к стене. – Избаловали.

– А у тебя татуировка что значит? – решил вдруг спросить Игорь. Он уже знал, что факел накалывают в тюрьме в знак воровского товарищества, которому присягают в зоне, но хотел услышать, что скажет Борис.

– А у тебя вот это что значит? – Тот изобразил нервный тик щекой и глазом. – Чего ты дергаешься как паралитик?

Игорь сжал губы.

– Я ничего не знаю. От меня никакой пользы. Давай расстанемся, я просто завтра куплю себе билет на поезд, и все.

Борис неожиданно разволновался.

– Чего ты, русалочка? Куда еще поезд? Куда ж я тебя пущу, ты ж мой единый коханый…

Он вскочил и снова полез с потными объятиями, и тогда Игорь произнес:

– Знаешь, я тебе не рассказывал… Я спал с одним человеком, его убили. У него был вирус иммунодефицита.

Борис отвалил челюсть, его брови полезли на лоб, щеки пошли багровыми пятнами – он, видимо, вспомнил, как сам пару раз добился от Игоря секса без презерватива.

– Так ты проверялся?

– Месяца три назад. Каждый день же не будешь кровь сдавать.

Борис длинно выругался, сплюнул на пол. Посидел молча, ушел с телефоном в коридор.

По телевизору рассказывали, что основным догматом церкви Сатаны является не поклонение дьяволу, а безверие. «Нет ни Бога, ни дьявола, и каждый сатанист является богом для себя самого». Игорь вышел с сигаретой на балкон и, глядя на омытую дождем, опустевшую улицу, подумал, что людей давно не интересует ни Бог, ни дьявол, а только деньги и секс. Затем ему пришло в голову, что если бы он стал богом, то смог бы обрести веру в будущее, не расплачиваясь за это отверстиями собственного тела, в которые многие тянулись вложить не только персты.


Утреннее солнце выглянуло невыспавшимся лицом, словно раздумывая, стоит ли выбираться из постели облаков. Оплатив счет в гостинице, Борис помрачнел еще сильнее, как надоевшую одежду сбросив роль балагура-весельчака. Спускаясь вместе с ним по лестнице и садясь в машину, Игорь чувствовал себя как под конвоем – Борис даже дернул его за рукав, когда тот хотел сесть на заднее сиденье.

– Нет уж, голуба, поедешь впереди, со мной, – сказал он, и это была едва ли не первая за утро фраза, обращенная к Игорю. – Будешь радио вертеть.

Впрочем, «вертеть радио» не пришлось. Как только они выехали на трассу, Борис поставил в проигрыватель диск и включил звук на полную громкость.

Торговые склады по сторонам дороги сменили километры виноградников. Мелькали игрушечные домики под черепичными крышами, из динамиков звучал «Владимирский централ», и минутами Игорь чувствовал, что проваливается в воронку времени – ему казалось, что он дома, в Петербурге, что глаза ему слепит холодное октябрьское солнце и что он снова едет с дядей Витей на кладбище, где похоронена его мать.

Они ехали без остановки несколько часов. Игорь молчал, и Борис лишь изредка издавал возгласы, обращенные в основном к другим водителям. В придорожной закусочной он прямо из окна машины заказал для них гамбургеры и кофе, а через час остановился на обочине, чтобы справить малую нужду и позвонить по телефону.

Игорь уже не сомневался, что Борис везет его куда-то, где их обоих ждут. Почему-то он был уверен, что, если предпримет открытую попытку побега, Борис больше не будет церемониться – ударит его по затылку, свяжет и засунет в багажник или как-то еще заставит ехать с ним. Спастись можно было, только усыпив бдительность сторожа, поэтому Игорь старательно делал вид, что не находит в поведении своего спутника ничего необычного. Впрочем, это было почти правдой – просто теперь Борис стал самим собой, а необычным все было там, в женевской гостинице и на побережье, когда Игорь почти поверил в его искренность.

Ближе к вечеру вдоль дороги вновь потянулись складские ангары. Поднявшись на виадук, они присоединились к плотному потоку машин на шоссе; по указателям Игорь прочел направление, а потом с высокого моста увидел вдалеке белый город и даже, как ему показалось, разглядел блеск реки и силуэт Эйфелевой башни.

– Там – Париж? – спросил он Бориса.

– Ну да, – кивнул тот неохотно и предупредил следующий вопрос. – У нас времени нет заезжать. Сейчас где-нибудь перехватим горячего – и дальше.

– Куда дальше?

– Узнаешь, – пообещал Борис, скосив налитый кровью глаз, словно собирался влепить оплеуху.

На бензиновой заправке в кафе самообслуживания, напоминавшем школьную столовую, обедали туристы – целый автобус азиатов, пожилые немцы, американцы в бейсболках и шортах. Стоя в очереди за едой, Игорь понял, что, если хочет сбежать, должен сделать это сейчас.

Они сели за стол, и Борис начал жадно поглощать суп, пюре и тефтели. Глотая невкусную еду, Игорь украдкой оглядывался. Он вдруг заметил, что за ним тоже наблюдают. У окна сидела девушка с рыжеватыми волосами и улыбалась ему как знакомому, словно подавая знак. Глазами Игорь задал вопрос. Она достала из сумки черный фломастер и начала что-то писать на подносе.

Изо всех сил делая вид, что поглощен едой, Игорь с волнением следил за ней. На секунду он почти уверился, что незнакомка – посланница друзей и призвана каким-то образом принять участие в его судьбе. Разумом понимал всю фантастичность такого предположения, но тут девушка подняла поднос, на котором печатными русскими буквами было написано: «Хочешь убежать? У меня машина».

От изумления он едва не выплюнул обратно в тарелку жесткий кусок говядины. Незнакомка с улыбкой ждала ответа, и он дал волшебству свершиться. Отвлекая Бориса, потянулся за кетчупом и одновременно произнес беззвучно: «Да».

Девушка взяла свой бутерброд, завернула в салфетку, сунула в рюкзак.

Словно что-то заподозрив, Борис обернулся, скользнул невнимательным взглядом поверх маленькой рыжей головы, уставился на жующих немцев, затем остро и быстро оглядел Игоря. Сказал:

– Надо отлить, пошли.

– Я не хочу.

– Ладно, жди меня здесь.

Калтаков встал из-за стола, утирая губы ладонью; девушка тоже поднялась и неторопливо направилась к выходу.

Через минуту, лежа на заднем сиденье спортивного «фольксвагена», Игорь представлял, как Борис, наскоро сполоснув под краном руки, возвращается в зал, ищет его глазами, бросается к двери, отталкивая входящих… Жалко было только медальона с римской монетой, который Калатаков выпросил «поносить» еще в первый день на пляже да так и оставил себе, видимо, в качестве компенсации.

«Мне приснилось небо Лондона», – звучали слова знакомой песни, и машина на хорошей скорости неслась по гладкому шоссе, а сердце Игоря колотилось быстро и счастливо, как от любовного волнения. Он не мог найти объяснение тому, что происходит, но почему-то чувствовал, что происходит что-то веселое и хорошее, хотя и непонятное, как детская игра в казаки-разбойники, в правилах которой он так и не разобрался.

Наконец машина остановилась, и незнакомка повернулась к Игорю, издав победный клич:

– Йохо! Супер! Мы сделали это! Обожаю!

Они заехали в пыльную тутовую рощицу. Девушка заглушила мотор, вышла из машины и села на поросший мхом камень.

– Здесь он нас не найдет, – заверила она. – Там, в поселке, есть магазин, надо купить вина. Ты какое любишь, красное или белое? А потом в Париж. Я знаю объездную дорогу. Обожаю надувать охранников! Такой павлин-мавлин, как будто их на одной фабрике делают. Представь, как он сейчас мечется по заправке и матерится! Даже жалко, что нельзя на это посмотреть.

– Ты кто? Я тебя видел раньше? – спросил Игорь, вглядываясь в черты ее матово-смуглого лица с широко поставленными глазами и маленьким острым носом.

– Можешь звать меня Принцесса Фиона. Или просто Фиона. Вообще меня зовут Фаина, но это дурацкое имя, согласись. Особенно Фанни, ненавижу. А твой охранник похож на Шрека. Только не добрый, а злой. Он мне сразу не понравился. А потом я услышала, как вы говорите по-русски, и я все сразу поняла.

– Что поняла? – спросил Игорь.

– Что ты из клиники Линд. Тут же недалеко. Я тоже там лежала. Моего друга Каспера – я с ним там познакомилась – тоже так возили, как тебя, под охраной, из-за наркотиков. Вот я и догадалась. У тебя же ничего серьезного? Родители вечно выдумывают из мухи слона. Подумаешь, кокос ну или там таблетки, я не говорю про травку – она вообще полезна для здоровья. Ты же не героинщик, я надеюсь?

– Нет, – честно ответил Игорь. – Пробовал один раз, давно еще.

– И как тебе?

– Не помню. У меня такой период был, сложный.

Она кивнула.

– У меня тоже. Я таблетки принимаю, от депрессии. Но сейчас у меня все просто супер! Я очень-очень счастлива, это правда. Можешь поверить.

Она была довольно высокая и худенькая. Голубые глаза смотрели ясно, и улыбка блуждала в них, как тени на воде.

– Дело в том, что я очень люблю одного человека. И он любит меня, – пояснила она после паузы. – Ты ведь тоже кого-нибудь любишь?

– Сейчас уже не знаю.

Фиона достала из рюкзака сигареты, протянула одну Игорю и закурила сама.

– Ладно, ничего не рассказывай. Я тебя узнаю ближе и все сама пойму. Нет, ты не бойся, я не чокнутый экстрасенс! Просто я чувствую хороших людей, у меня это от мамы. И плохих тоже сразу вижу. У них внутри как будто черный клубок. Как у твоего охранника – он хитрый, но глупый. Может быть, он даже убил кого-то своими руками.

Игорь почувствовал нервный озноб, представив на секунду, что незнакомка и в самом деле может прочесть мысли.

– А если я тоже кого-то убил своими руками?

– Нет. – Фиона закрыла глаза, подставив лицо лучам заходящего солнца, и снова улыбнулась. – Ты светлый. Даже если это было, тебя простили. Значит, ты не был виноват. – Она словно решила спокойно позагорать и надолго замолчала. Игорю даже показалось, что она уже забыла о его присутствии. Но внезапно она открыла глаза. – Знаешь, мне кажется, что ты скоро будешь очень счастлив. Можешь верить или нет, но скоро жизнь на земле изменится. Я не знаю, как именно это произойдет, но это точно будет. Все плохие и злые люди исчезнут, останутся только хорошие. И очень много любви.

– Если все плохие люди исчезнут, кого тогда будут любить хорошие?

Девушка засмеялась, смахнув с лица мечтательно-отсутствующее выражение.

– А ты молодец, ты смелый! Как настоящий эльф. В Париже нам нужно сразу найти кафе, где есть вай-фай, потому что я уже со вчерашнего дня ничего не писала Хорхе. Он, наверное, с ума сходит от беспокойства, потому что не знает, где я нахожусь. И еще нам нужно купить сачок для бабочек. У тебя есть деньги?

– Триста евро, – зачем-то признался Игорь.

Она кивнула.

– У меня тоже, хватит на первое время.

Она снова замолчала, а затем вдруг быстро поднялась и пошла к машине.

– Да, я вот что подумала! Ты сам должен решить, что тебе делать… Может, ты не хочешь дальше ехать со мной, тогда я тебя здесь оставлю. Или просто отвезу в Париж. Я никого не спасаю насильно, только если человек хочет сам. Это принцип добрых волшебниц. Значит, спрашиваю – ты хочешь ехать со мной?

– Хочу, – ответил Игорь, подумав, что Фиона, хотя и ведет себя странно, вовсе не сумасшедшая, а разумнее многих людей, которых ему приходилось встречать в последнее время.

– Следуй за своей судьбой, – кивнула она. – Я прошлую зиму прожила на Индийском океане, в Шри-Ланке. Я планирую всю жизнь проводить в путешествиях. Мне кажется, нам с тобой будет очень весело. Только я не буду про тебя рассказывать Хорхе – он меня жутко ревнует ко всем, даже к женщинам… Хотя он обалденно красивый, но его, конечно, жутко напрягает, что в меня влюбляются все подряд. Только ты, пожалуйста, не волнуйся, – добавила она, когда они уже шли по полю в сторону фермы, – ты мне совсем не нравишься. Тебе нужно срочно изменить стиль в одежде. Я тебя вижу в армейских ботинках, в жилете с клапанами и в черных штанах. Мы с тобой будем как Зак Фейр и Клауд Страйф. Можно еще побриться наголо.

– У меня шрамы на голове, – возразил Игорь.

– Обожаю! Так сексуально.

Она взяла его под руку, и ему не было неприятно это прикосновение.

– Ты знаешь «Эльфийскую рукопись?». Я буду звать тебя Дезмонд.

– Вообще-то я Игорь.

– Нет, Игорь – это не имя для полуэльфа, – решительно возразила Фиона и, приглашая его, открыла дверь машины.

Человек без свойств

Проснись, любовь! Твое ли острие

Тупей, чем жало голода и жажды?

Уильям Шекспир

Марьяна предполагала, что на обед, который устраивали шведские партнеры, будут приглашены только самые приближенные, но уже в ресторане выяснилось, что ожидается больше двадцати человек и подготовлены два стола – первый для руководства и делегации, второй для сотрудников. Рассадкой занималась новая секретарша Салова, которая намеренно отправила Марьяну на самый дальний край, к женщинам из бухгалтерии и планового отдела. Салов и два его заместителя явились с женами, и это давало лишний повод для досады.

Беспрерывно сожалея, что потратила полтора часа на прическу и надела драгоценности, абсолютно неуместные в ее положении рядового экономиста, Марьяна промучилась весь вечер. Кое-как поддерживая разговор с соседками, принужденная вникать в скучнейшие подробности чужой семейной жизни, детских болезней и кулинарных хитростей, она все же заставила себя досидеть до конца ужина. Уже на улице, при разъезде гостей, Салов в очередной раз нарушил обещание, представив ее шведам не как главного куратора проекта, а как рядовую сотрудницу. Завтра он скажет, что просто запутался в служебной субординации, но эта путаница постепенно становилась системой: проекты, которые она разрабатывала с нуля и доводила до подписания, в последний момент переходили под личный контроль самого Евгения Марковича или кого-то из его замов. В искусстве таскать каштаны из огня чужими руками Салов достигал все новых впечатляющих побед.

Проглотив обиду, Марьяна почти грубо отделалась от соседок по застолью, но еще долго не могла избавиться от мыслей об этих женщинах. Полноватые, некрасивые, в дурно сидящих платьях, с плохо прокрашенными волосами и безвкусным макияжем, они уступали ей во всем, но побеждали в главном. Сейчас каждая из них возвращалась туда, где ее ждали любящие близкие – родители, дети, мужья. И только она, Марьяна, должна была провести остаток трудного вечера в пустой квартире, в одиночестве и с невеселыми мыслями. Ее не встречала на пороге даже кошка, потому что с таким рабочим графиком невозможно как следует заботиться о животном и, значит, непорядочно заводить.

Скинув туфли, не зажигая света в комнате, она без сил опустилась в кресло и почувствовала, что больше не может удерживать подступающий к горлу ком рыданий. Ее руки и спина обмякли, как у тряпичной куклы, она уронила лицо на холодный кожаный подлокотник и расплакалась, вздрагивая плечами, словно выталкивая из груди накопившуюся обиду. Рассудком она осознавала, что должна выпить успокоительного и лечь в постель, но плакать вдруг стало мучительно сладко, и во рту почему-то был вкус горького шоколада, и причина для слез вдруг сформировалась со всей очевидностью – она рыдала от нерастраченной любви к тому, кто все еще оставался ее мужем.

Намерение, которое подспудно зрело в ее душе, в эту минуту казалось единственным выходом из жизненного тупика. Ей нужно было примириться с Георгием, вернуться в Петербург и попробовать начать все сначала. Поэтому спустя несколько дней, когда Измайлов приехал в Москву, она уже была готова к встрече с ним и к решительному разговору.


Они договорились поужинать в ресторане на Большой Никитской, неподалеку от ее дома. Марьяна пришла первой, но не стала возвращаться, чтобы ждать в машине за углом, как поступила бы раньше. Ей хотелось быть искренней с собой и с ним, даже в мелочах. Накануне она выслушала воодушевляющий совет астролога: «Если вы хотите получить то, чего не имели раньше, придется заняться тем, чего вы никогда еще не делали». Проходя мимо зеркала, она убедилась, что выглядит достаточно хорошо, чтобы чувствовать себя уверенно. Но когда Георгий вошел в зал, все заготовленные фразы вылетели из головы.

Он казался выше и стройнее, чем она помнила, прямо держал спину и выглядел усталым, но странно помолодевшим. Окинув быстрым взглядом ресторанный зал, он направился к ее столику. Не решаясь на большее, Марьяна подала руку, и он пожал ее своей теплой сухой ладонью, а затем быстрым движением обнял ее за плечи, привлек к себе и поцеловал.

– Ты уже что-то заказала? – спросил, усаживаясь напротив. – Я, честно сказать, голодный. Утром только выпил отвратительного кофе… Что посоветуешь?

– Я здесь тоже в первый раз, но мне рекомендовали это место, – пробормотала она, пытаясь скрыть смущение. – Сказали, неплохая кухня. По крайней мере, рыбные блюда.

– Выпьем вина?

– Я за рулем.

– Тогда и я не буду… Ну, как ты здесь живешь? Рад тебя видеть. Хорошо выглядишь.

Георгий прямо разглядывал ее лицо, грудь, руки, и это снова заставило ее покраснеть.

– Живу по-разному, долго рассказывать…

– Мы разве куда-то спешим?

– Нет, но… Давай посмотрим, что здесь предлагают.

Марьяна торопливо развернула меню и, вглядываясь в мелкие строчки, заметила, как сумеречно стало в зале. Дождь, еще вчера обещанный метеослужбами, вовсю шумел за окнами, успев уже на треть затопить проезжую часть. Машины неслись в потоках воды, как морские кони из сказки.

– Смотри-ка, дождь! – воскликнула она и тут же спохватилась, что Измайлов истолкует ее слова слишком лестным для себя образом. Почему-то больше всего она боялась снова увидеть самоуверенную усмешку на его лице. Но он только мельком взглянул в окно и тоже раскрыл ресторанную карту.

После недолгого обсуждения сделали заказ – суп из морепродуктов, овощной салат, стейк. Георгий все же заказал вина.

Почему-то при его появлении Марьяна уверилась, что он сразу заговорит о Сирожах и управлении оставшейся собственностью, детали которого они обсуждали с Эрнестом Карпцовым. Но вместо этого он спросил:

– Ты уже знаешь, что Максим собрался жениться?

– Знаю и не одобряю его выбор. Понятно, что девушка – избалованная пустышка, но не это самое страшное. Мне рассказывали очень неприглядные истории про эту семью. Через наш отдел проходили отчеты по ревизиям двух бюджетных проектов… Там огромные средства уведены. И ответили за это подставные люди. Кстати, я только недавно узнала, какие впечатляющие доходы у партий с представительством в Госдуме. Норма прибыли выше, чем заниматься торговлей оружием…

Георгий пожал плечами.

– Жизнь – не торт. Ты, кажется, тоже зарабатываешь на управлении госимуществом.

Марьяна смешалась.

– Зарабатываю, да, но не краду в открытую…

– Просто у тебя нет тех возможностей.

Ей хотелось возразить, но затевать необязательные споры значило уходить от главной темы.

– В любом случае, если Максим что-то решил, наше мнение ничего не изменит. Он уже давно не прислушивается к советам.

– Тут ты права.

Все прежние достоинства остались с ним – уверенность, достоинство, обаяние интеллекта. Но линии скул приобрели хищную резкость, а взгляд стал холодным, отстраняющим. Ощущая воздействие этого магнетического холода, Марьяна чувствовала, как сильно взволнована его присутствием и как много могла бы ему сказать, если б решилась на откровенность.

Когда принесли суп, она была почти готова начать разговор о своих новых взглядах на определенные вещи, в том числе на семейные отношения, но вместо этого зачем-то упомянула о встрече с Сергеем Сергеевичем. Судя по всему, дела семейства Сирожей шли неважно. Антон впутался в аферу с банковским кредитом, при обыске у него в квартире нашли кокаин. Имущественный спор по торговому центру и другим объектам так и не был завершен и связывал руки всем участникам. Георгий слушал внимательно, уточнял подробности, но не спешил открывать свой план мести. У нее даже сложилось впечатление, что он не намерен что-либо предпринимать для наказания Сирожей, предоставляя эту миссию судьбе.

Она заранее решила не спрашивать его ни о тюремном заключении, ни о разводе, и он, кажется, был этому рад. В его манере молчать она узнавала прежнего Георгия, доброжелательного и замкнутого, каким тот был в ранней молодости и вплоть до смерти сестры, в то время, когда сближение с ним казалось ей столь же невероятным, как встреча с летающей тарелкой.

Марьяна не заметила, как начала делиться мыслями, которые следовало бы держать при себе. Невеселые наблюдения, которые она сделала на службе у Салова, вблизи наблюдая крысиную грызню за доступ к потокам «обнала и транзита», копились в ее душе слишком долго и теперь сами собой выплескивались наружу. Она уже не могла сдерживать возмущения преступной смычкой высокопоставленных чиновников, откровенно криминальных структур и силовиков, которые тоже получали с дела свой навар. Когда она наконец замолчала, поняв, что заходит в своих откровениях слишком далеко, Георгий сказал только:

– Завтра я лечу в Сочи. По приглашению наших потенциальных будущих родственников.

– Что им нужно от тебя?

Пару секунд он разглядывал стейк на свой тарелке, красиво аранжированный зеленью и овощами, затем взялся за вилку и нож.

– Расскажу анекдот из древнеримской истории. Один персидский царь разбил римлян, взял в плен их полководца и завел привычку садиться на коня с его спины. Использовал его как табурет. А потом содрал с него кожу и велел сделать барабан. Или зурну, уже не помню, что там было в ходу у его придворных музыкантов.

Марьяне не понравилась шутка. Еще меньше – его взгляд.

– Ты знаешь, я не люблю иносказаний… Я понимаю, ты хотел со мной встретиться, чтобы обсудить наше будущее и все, что произошло. Может быть, тебе кажется, что я ухожу от разговора. Но это неправда. За эти два года я достаточно много осознала и поняла, что на мне тоже лежит часть ответственности, что ты оказался под следствием… Поверь, я до сих пор виню себя, что не вмешалась, когда могла что-то изменить, и тем самым косвенно стала причиной… Хотя я не осознавала последствий… Я не думала, что все будет так, поверь. Я никому не хотела зла.

Он прервал ее:

– Оставим прошлое в покое. Я не собираюсь тебя ни в чем винить и не хотел бы к этому возвращаться.

– Тогда давай разберемся, что нам делать сейчас. Я много думала… Особенно один случай. Помнишь, когда ты опоздал на поезд. Ты приехал в Озерное… Мы оба были на грани. И ты хотел, чтобы я постаралась понять… то, что с тобой происходит. – Георгий поморщился, но она жестом показала, что хочет договорить. – Потом, когда уже все покатилось в пропасть, я часто вспоминала тот момент. Это была как поворотная точка. Я думала, что, если бы я тогда постаралась услышать тебя… просто преодолеть свою злость… тогда, может быть, все пошло бы иначе.

«Может быть, вся причина в сексе, – хотела еще добавить она, вспомнив совет одной из женщин с форума. – Если бы ты говорил о своих желаниях, а я бы стала свободнее, ты не искал бы кого-то на стороне…»

– Но все пошло именно так, – сказал он, глядя в окно, по которому струились серые капли. – Впрочем, сейчас это уже не имеет значения.

– Для меня имеет. Я много думала, Георгий, и поняла, в чем моя главная ошибка. Я все примеряю на себя… Но женщины отличаются от мужчин. На нас больше влияет воспитание и социальные роли, а на вас – биологические особенности… Видимо, мужчины просто по-другому воспринимают все, связанное с телом, и это просто научный факт. Вы действуете под влиянием своей физиологии, а мы требуем, чтобы вы контролировали себя, нам кажется, что вы просто не хотите сделать усилие, потому что женщинам гораздо проще регулировать свои физические желания, мы это делаем почти легко… Но если это чисто животное влечение, которому нельзя сопротивляться, как голод или болезнь, я, наверное, смогу понять… Я хочу разобраться, изучить природу этих отношений.

Георгий молчал, и она замолчала. На нее словно надвигалась стена его отстраняющего взгляда; она испугалась, что сейчас он поднимется и уйдет. Но в следующую секунду лицо его смягчилось, сделалось усталым, снисходительным.

– К чему этот разговор?

– Если тебе неприятно, я не буду продолжать, – проговорила она, справляясь с дрожью в голосе.

– Думаю, пробуду в Сочи два-три дня, не больше недели, – сообщил он прежним ровным тоном. – Затем вернусь в Петербург. Ты не планируешь приехать?

– Да, я хочу, – кивнула Марьяна и, помолчав, сказала: – Сирож предложил мне подписать мировое соглашение по тому спору с дополнительной эмиссией… Я отказалась. Считаю, что эти люди поступили непорядочно и беспринципно. Они не просто воспользовались ситуацией, нет, они заранее спланировали тебя утопить с моей помощью. Ты был прав, когда не верил в их честность. Если бы я могла вернуть время назад, я бы действовала против них сообща с тобой.

Он оторвался от разглядывания пустой рюмки, которую двигал по скатерти, и взглянул на нее тем новым взглядом, который одновременно подавлял и обнадеживал.

– А сейчас?

– И сейчас, – решительно ответила она. – Если тебе нужна моя помощь, я готова на все.

Через минуту он подозвал официантку, чтобы попросить счет.

Еще за несколько дней до их встречи Марьяна представляла, как пройдет этот разговор, и даже про себя разыгрывала его в лицах. Но действительность сильно расходилась с ее фантазиями, даже в том, что еще час назад она намеревалась непременно оплатить свою часть счета, а сейчас не решилась даже заикнуться об этом.

– Ты остановился в гостинице? – спросила она и тут же осеклась. – Извини, я не собираюсь вмешиваться в твои личные дела…

– Почему бы тебе и не спросить про мои личные дела? Жена имеет на это право. Мы ведь, кажется, оба не хотим развода.

Марьяна замерла, ощущая напряжение всех мышц спины и шеи, как будто тело готовилось принять непосильный груз. У нее хватило духу только кивнуть:

– Да, конечно.

– Собственно, я даже не буду против, если ты пригласишь меня на чашку кофе, – проговорил он и улыбнулся едва ли не в первый раз за этот вечер.

– С удовольствием, – кивнула Марьяна, холодея от волнения. – Я сама хотела предложить.

Не дав ей опомниться, он поднялся из-за стола.

– Дождь, кажется, кончился. Идем.

Тихие дни в Клиши

– Клянусь, я люблю вас обоих!

– Есть ли у тебя деньги? – спросил один.

Я сказал:

– И щедрая рука.

– Это именно то, что нам нужно!

Абу Нувас

В Париже цвели каштаны. Фиона слушала в наушниках африканскую музыку и на ходу пританцовывала под звуки тамтамов, которые то отбивали сердечный ритм, то гулко сыпали песчаные лавины.

В первый же вечер, когда они бросили машину на набережной канала Сен-Мартен и отправились по бульварам в сторону Сены, она успела познакомиться с веселой компанией соотечественников, путешествующих по Европе автостопом, назначить свидание темнокожему официанту и двум бледным ирландским студентам, которых, впрочем, позже забраковала как бесперспективных. Она поспорила с Игорем, что найдет для них бесплатный ночлег, и выиграла спор. Кемаль, довольно симпатичный араб лет тридцати, фотохудожник и дизайнер, угостил их мороженым в открытом кафе, расспросил о России, рассказал о своем одиночестве и пригласил продолжить вечер у него. Так они оказались в квартале Берси, в просторном лофте, обустроенном на пятом этаже здания бывшего канатного завода. Из больших, во всю стену, окон квартиры открывался вид на автостраду, а на балконе, выходящем во двор, можно было курить кальян, развалившись в плетеных креслах, и рассматривать искусственные пальмы и гипсовые статуи перед входом в магазин садового инвентаря.

Они помогли хозяину квартиры приготовить ужин – овощи, сыр, баранина. Выпили вина и выкурили на троих папиросу с анашой. Потом Кемаль фотографировал их, вместе и порознь, на профессиональную камеру, меняя объективы. Фионе нравилось позировать, она танцевала и раздевалась под заунывные арабские напевы. Смотреть на ее худые плечи и обнаженные маленькие груди было немного стыдно, но Игорю хотелось, чтобы она продолжала. Он чувствовал к ней влечение, которое редко испытывал к девушкам. Вероятно, потому что она и в самом деле была безумной феей, залетевшей на эту планету вместе с космической пылью.

Ночь Фиона провела с Кемалем, Игорь спал на диване в гостиной. Она довольно бегло говорила по-французски, Игорь же не понимал ни слова. Только наутро он узнал, что Кемаль считает их братом и сестрой. Фиона утверждала, что теперь они могут жить в лофте сколько захотят, что Кемаль в восторге от их компании, но Игорь видел, что девушка принимает желаемое за действительное. И все же он воспользовался ситуацией, продолжая плыть по течению судьбы.

Днем, пока Кемаль занимался своими делами, они с Фионой гуляли по городу, осматривали музеи, до которых она была большая охотница, хотя и не задерживалась надолго ни в одном зале. Попутно она рассказывала о себе: родилась в Мурманске, переехала с родителями в Москву. Там отец бросил мать и женился на красивой и злой колдунье, которую она называла Фата-Моргана. Еще в перестройку ее дед по матери эмигрировал в Германию, и после школы Фиону отправили к нему. Уже пять лет она числилась студенткой университета в Эссене, но так и застряла на втором курсе из-за частых болезней и академических отпусков. При этом она успела выучить три языка и охотно брала на себя роль толмача. Она читала вывески, помогала Игорю объясняться с официантами и переводила то, что говорил Кемаль. Каждый день она писала длинные, полные нежности электронные письма, которые отправлялись в далекий Эквадор к ее возлюбленному Хорхе, в существование которого Игорь, впрочем, скоро перестал верить. Однако Фиона говорила о нем постоянно, словно пытаясь примирить влечения души и тела.

– Понимаешь, Дезмонд, те чувства, которые в сердце, – они совсем другие, чем вот здесь, – убеждала она, касаясь груди Игоря и ремня на его джинсах. – Я не считаю, что это измена. Хорхе всегда будет главным мужчиной в моей жизни. А с Кемалем мне просто нравится этим заниматься. Знаешь, какой у него огромный пенис? Просто как не знаю что! Я даже испугалась, когда увидела в первый раз… Но он все делает очень нежно, мне почти не больно. Может быть, если бы я была свободна, я бы осталась с ним жить. Но это невозможно, потому что я люблю Хорхе. Хотя мне очень жаль Кемаля. Я вижу, как он страдает, что я не могу его полюбить.

Слушать ее откровения было немного неловко, Игоря беспокоило положение «брата», который пользуется так оплаченным гостеприимством. Он мирился с ситуацией только потому, что видел – Фионе нравится Кемаль. Всегда улыбчивый, спокойный, с бархатистым взглядом из-под мохнатых ресниц, с рыжим отливом темных, жестких, плотно вьющихся волос, тот напоминал породистого верблюда. Было трудно поверить, что он может испытывать возвышенные чувства, особенно когда по вечерам они пили вино на балконе и Кемаль, развалившись в кресле, широко расставив ноги в облегающих джинсах, усадив на колено Фиону, тискал ее маленькую грудь и обжигал Игоря томными взглядами из-за ее плеча.

Восточная нега этих вечеров, журчащие речи, воздух Парижа навевали какой-то праздный полусон, который хотелось длить бесконечно, забыв о тревогах и бедах. Еще в первый день Игорь поменял сим-карту в телефоне и решил пока не звонить даже Бяшке, чтоб колебания нитей, связывающих его с прошлым, не потревожили паука в гнезде. Что это был за паук и почему его нужно было опасаться, Игорь не смог бы объяснить. Но зловещий образ почему-то приходил на ум, когда он вспоминал белую спину Коваля или лицо Бориса, освещенное луной, – обманчиво добродушное лицо медведя-оборотня.

Он знал, что жизнь скоро выудит его из потока сказочной дремы, но пока что доверил Фионе колдовать над своей судьбой. В магазине подержанной одежды для него были куплены армейские штаны и майка цвета хаки. Кемаль где-то раздобыл почти новые «мартенсы» и умело обрил его череп. Фиона говорила, что так он похож на молодого Маяковского и что ему пора начать писать стихи. Сам он чувствовал, что смотрится заправским гопником, но был не прочь примерить эту роль. Хотя бы для того, чтоб видеть тень опаски на лицах мужчин, которые раньше обсасывали его глазами, словно кусок ветчины.


Ужин обычно готовил Кемаль, но на пятый или шестой день их парижской одиссеи Фиона решила сама устроить романтический ужин. Они с Игорем купили вина, овощей и фруктов, она приготовила вполне съедобный борщ и спагетти с мясным соусом. Стол перетащили прямо к балкону, зажгли высокие свечи. Когда еда улеглась в желудках, Кемаль включил восточную музыку, уже привычный фон для послеобеденной медитации, принес кальян и достал из кармана шарик гашиша.

Разложив на ковре диванные подушки, они курили сначала молча, священнодействуя. Потом Кемаль стал что-то говорить Фионе. Она кивала, поглядывая на Игоря, и он понял, что речь идет о нем.

– Кемаль спрашивает, чем ты собираешься заниматься.

– Не знаю, – честно ответил Игорь. – Найду какую-нибудь работу. В кафе или на автомойке… Могу еще старых педиков грабить у гей-клуба. Они теперь меня боятся.

Играя пальцами, словно перебирал невидимые воздушные струны, Кемаль что-то объяснял, не сводя с Игоря потемневших глаз.

– Кемаль говорит, что у него десять братьев и сестер, – перевела Фиона. – Они жили в Марселе, очень бедно, его отец работал в порту. Теперь там работают его братья, у них тоже жены и дети… денег едва хватает на еду и жилье. Он один уехал в Париж, когда ему исполнилось восемнадцать. Ему пришлось работать в стриптиз-баре, и семья отвернулась от него. Но женщины, которые любили его, помогли ему выбраться из бедности и получить образование. Он попал в высшее общество. Он говорит, что в этом нет ничего плохого. Люди покупают красивые вещи и украшения, это нормально. Красота стоит денег. Хороший секс стоит денег. Он говорит, что может познакомить тебя с людьми.

– Why? – спросил Игорь по-английски. – Зачем?

– То help you, – ответил Кемаль, окутанный облаком дыма. – То make you life sweet and honey.

– Я уже наелся этого меда, – произнес Игорь, помолчав.

Фиона смотрела на него, словно осваивая смысл сказанного, а потом вдруг спросила:

– Тебе совсем не нравятся девочки, Дезмонд? Просто, знаешь, я могу соблазнить любого мужчину, если захочу… Потому что в прошлой жизни я была венецианской куртизанкой.

Словно в подтверждение этого она погладила себя по груди и по бедрам худыми руками с черным лаком на ногтях, флакончик которого вчера стащила в супермаркете.

– Я тоже был шлюхой в прошлой жизни, – ответил Игорь, подливая себе вина. – И больше не хочу. Я должен сам чего-то добиться… Жить как обычный человек.

Фиона покачала головой.

– Нет, как обычный человеку тебя не получится. Потому что ты все равно наполовину эльф. У нас, эльфов, другие приоритеты.

Кемаль, с усмешкой наблюдавший за ними, что-то пробормотал. Фиона засмеялась, а потом спросила:

– Ты можешь снять нас на видео, Дезмонд? Мы будем заниматься сексом, очень красиво, а ты просто держи камеру. Заодно посмотришь, что умеют добрые волшебницы… Или ты боишься?

– Ничего я не боюсь, – ответил Игорь и, чтобы не выдавать своего смущения, спросил: – Даже интересно, какие приоритеты у эльфов?

– Мы посланы в этот мир, чтоб заново изобрести любовь.


Утром, лежа в широкой кровати с ажурной кованой спинкой – почти в такой же, какую купил для их дома в Эриче Майкл, – Игорь испытывал чувство вины и сожаления, словно разбил дорогую вещь, подаренную близким человеком. Ему не хотелось вспоминать о том, что происходило ночью, но сцены эти, как всплывающие окна интернет-рекламы, заслоняли картину мира, и он закрыл голову подушкой, чтобы не видеть, как рядом просыпаются Фиона и Кемаль.

Они долго шептались и, кажется, целовались, потом чья-то рука коснулась его плеча.

– Мне бесконечная любовь наполнит грудь, но буду я молчать и все слова забуду, – прошептала ему на ухо Фиона, приподняв подушку. – Обожаю Рембо. А ты, Дезмонд?

Голый Кемаль уже ходил по комнате. Член у него и в самом деле был внушительных размеров. Вчера он рассказал, что снимался в порнофильмах, а теперь сам снимает такое кино дома и на студии, и предлагал Игорю работу в этой перспективной сфере. Переносные прожекторы и камера, установленная посреди комнаты, со всей очевидностью свидетельствовали о том, что в своих европейских скитаниях Игорь освоил еще одно малопочтенное занятие помимо проституции. Хотя взглянуть на события можно было и с другой стороны – он лишь исполнил обряд приобщения к свободной любви в цветущем Париже, где это и должно происходить.

Тем же вечером Игорь позвонил по скайпу Бяшке. Приятель не заметил или сделал вид, что не замечает перемен в его внешности. Не выпуская сигареты из угла рта, тот долго рассказывал о своих похождениях в общежитии института, куда зашел навестить бывших однокурсников.

– Главное, встал, а трусов нету. Все обыскал… Еще оставил себе на такси – тоже вынули из кармана. Спрашиваю – где мои бабки? Оказывается, когда я вырубился, они на мой счет взяли еще водки, ящик пива, копченые колбаски и гуляли всем этажом. Ну хорошо, говорю, а где мои подштанники? Выясняется, что какой-то Вася из Житомира в них пошел на свидание к бабе. Я говорю, он чего, говна въебал? Это ж моя рабочая униформа, Кельвин Кляйн, мне за них еще лечить воспаление миндалин…

– А я тут с девчонкой познакомился. Живем у одного фотографа, он ничего такой, симпатичный, молодой, и зарабатывает хорошо, – сообщил зачем-то Игорь.

– И чего, трахают они тебя на пару? – полюбопытствовал Бяшка.

– Вообще-то это мы ее на пару, – пожал плечами Игорь, жалея, что был откровенен с приятелем. – Вот, голову побрил, а то тут жара.

– Да, тебя тут Китаец разыскивает, – вспомнил Бяшка. – Говорят, тобой один юрист интересуется, по делам Коваля. Вроде срочно. А прикинь, он тебе кучу бабок оставил? В гости тогда зови. Фамилия как у фокусника, вроде Акопян.

– Меликян? – догадался Игорь.

Он помнил этого человека – лысого и низкорослого, почти карлика, с кислым запахом изо рта.

– Тебе виднее, – согласился Бяшка. – В общем, набери Равиля, у тебя же номер есть?

– А если он меня ищет, чтобы в полицию сдать?

Приятель зевнул.

– Честно, Манекенщица, я бы на твоем месте закрыл эти вопросы. А то еще расчленят там тебя… на мясо тиграм в зоопарке. Да и вообще, всю жизнь не будешь от полиции ныкаться. Давай уже, поворачивай к дому… Китаец вроде тему слил, что твой Измайлов освободился из Крестов. Позвонил бы ему, чего му-му доить?

– Я сам разберусь, что мне делать, о'кей?

Приятель насмешливо чмокнул губами.

– Думаешь, репу выскреб – все теперь, крутой нацик? Бритый пудель – еще не бультерьер. В общем, советую, займись насчет юриста. А то болтаешься, как лошадь в океане.

– А что лошадь в океане? – поинтересовался Игорь.

– Примерно так же, как ежик в океане, только красиво и акулам больше нравится.

Вечером, после разговора с Бяшкой, Игорь получил электронное письмо от Китти. Она писала: «Здравствуй, солнышко! Прости, что пропала – просто совсем не было настроения ни на что. Если честно, даже просто не хотелось жить». Причиной ее депрессии была предстоящая женитьба Максима Измайлова на дочке какого-то депутата. Катя жаловалась, что потратила на Макса четыре года жизни, помогла ему бросить наркотики и добиться успехов в бизнесе, а теперь над ней смеется все модельное агентство. Дальше она писала про Георгия, про вечеринку, которую он устроил у себя дома после выхода на свободу. По ее словам, внешне Георгий Максимович почти не изменился и не изменил своим привычкам. Он в первый же день переспал с парнем, с которым встречался еще до Игоря. «Кошелюк снова не растерялся, еще и жену свою ему подсунул. Эта Аля змею оближет за сто рублей. Я сейчас убеждаюсь, что такие люди всего добиваются в жизни в отличие от нас с тобой. Просто обидно, когда за свои чувства получаешь в душу плевок».

Игорь закрыл глаза, осваивая главный смысл ее сообщения: Измайлов весел, счастлив, любим и забыл о его существовании. Горечь, которую он испытал при этой мысли, почему-то подталкивала к необходимости встретиться с Меликяном. В конце концов, он и в самом деле не мог вечно бегать от полиции и должен был что-то узнать о завещании Майкла.

Кемаль, проходя через комнату, потрепал его по бритой голове. Фиона позвала их ужинать.

– Сейчас! – крикнул Игорь и вышел на балкон, чтобы позвонить Китайцу.

Зияющие высоты

Нет попутного ветра для того, кто не знает, в какую гавань он хочет приплыть.

Мишель Монтень

В Сочи Георгий Максимович полетел один, без Саши Маркова, который и так чрезмерно опекал его после выхода на свободу, и без Лехи, хотя тот и набивался в спутники с простодушным нахальством. Поселился в гостинице и большую часть дня проводил на террасе у бассейна, разбирая запутанные отчеты Вальтера, листая переводной детектив. Вечером гулял по набережной, вегетарианским взглядом наблюдал турнир по пляжному волейболу, обедал в грузинском ресторане неподалеку. Он и раньше никогда почти не тяготился одиночеством, а теперь охотнее прежнего довольствовался собственной компанией и не торопился сообщать о своем приезде Владимиру Львовичу, решив, что при необходимости его найдут.

Можно было только догадываться, с какой целью его так настойчиво приглашали в сочинскую резиденцию. Два года назад, после ареста, высокий покровитель передал ему через адвоката: «Держись и выкручивайся сам». Теперь же с ним говорили так, словно не было ни этих слов, ни шакальства бывших компаньонов, ни поддержки Сирожей по всей вертикали следствия. Владимир Львович хотел лично поздравить его с благополучным возвращением и обсудить перспективы. Решив, что в таком случае гора вполне может сама пойти к Магомету, Георгий ждал.

Телефон в гостиничном номере зазвонил утром третьего дня. Обострившееся чутье подсказало Георгию, что на этот раз ему не будут предлагать массаж и отдых с девушкой.

– Вызываю капитана Африка! Спускайтесь, мы на стоянке, в лимузине, – сообщил смутно знакомый голос.

Затем трубку перехватила женщина, и Георгий узнал Алену, сестру Володи.

– Штирлиц, ваша явка провалена! Пароль – цветочный горшок! Плавки чистые надень. И смокинг, если есть, у нас по серьезке дела.

Через четверть часа они уже ехали куда-то в лимузине цвета слоновой кости, и Алена, деловито разливая шампанское, трубным голосом отчитывала Георгия:

– И какие отмазы? Поселился в этом гадюжнике, хоть бы позвонил. Будто мы чужие люди, или жадные, или места нет… Всыпать бы по самое «не балуй», да тебе и так досталось.

Словно прискучив ролью земной женщины, она постепенно обращалась в грубо вытесанную галеонную фигуру пиратского парусника, с обветренным лицом, с дубовыми боками и грудью. Ее муж, нарядный, как звезда итальянской эстрады, в пиджаке из шкуры питона и ковбойских сапогах, полулежал на сиденье в вальяжной позе и отвечал на незаданные вопросы:

– Хотим выйти на пару дней, Вольдемар ждет на яхте. Будут еще люди. Можно порыбачить. Барбекю. Повар-македонец. Картопляники делает почти как у мамы моей. Яхта президентская, три палубы. Сауна, джакузи, площадка для купания.

Он по-прежнему с детским удовольствием перечислял земные и морские блага, которыми пользовался наравне с небожителями. Алена бесцеремонно перебивала.

– Тю, старое корыто! Вовке подарили, когда в Иордании был. Может, врет, что подарили, а сам купил. Да что, Измайлов яхт, что ли, не видел?

– Не старая, всего шесть лет, – возражал Феликс.

Алена ловила Георгия за рукав.

– Ты-то как, человечище? Как отсидел? Мы ж тебя вспоминали незлым тихим словом! Сын твой – красавец, пацанский пацан, была б я двадцать лет назад!.. Все рады, что они с Кристинкой. Найди сегодня молодежь, которые хотят и могут, а не просто чтоб не вылезать из Монте-Карло. В общем, давай за наших ребят. Пускай внуков понарожают нам штук пять.

Георгий, почему-то не слишком уверенный в серьезности намерений сына, промолчал. Перспектива породниться с Володей казалась ему даже не сказочной, а скорее мифической. Семья и окружение политика давно представлялись ему обитателями андерсеновской «Волшебной горы». Тролли, гномы, великаны, лошадиный череп и кладбищенская свинья то ссорились, то снова сходились, обрастали приятелями и родственниками, вместе праздновали свадьбы, похороны и крестины в ожидании Рагнарека, предреченного мертвой провидицей.

Алена продолжала:

– В общем, гости будут только свои – горе, ты же знаешь, завтра Масе сорок дней. Такой был человечек золотой, столько делал, весь компьютер в голове держал! Правду говорят, лучшие уходят, а мы, суки, живем.

Яша Майст, Мася, как его называли в ближнем кругу, управделами и помощник Володи, недавно умер от рака мочевого пузыря после неудачной операции. Георгий хорошо помнил его приземистую фигуру с круглым брюшком, лысину с клочками рыжеватых волос, девичий румянец на дряблых щечках. Недальний сосед по участкам в Аликанте, завсегдатай немецких гей-парадов и драг-вечеринок, любитель наряжаться в дамские платья и боа из страусиных перьев, Яша и в самом деле держал в голове огромный объем финансовой информации, за всем следил сам и помнил каждую проводку. Георгий не раз убеждался в этом с невольным уважением.

– Примите соболезнования, – кивнул он. – Это большая потеря.

– Почти невосполнимая, – согласился Феликс.

– А как переговоры вел! Это же русская народная песня! – всплеснула руками Алена. – Только мучился очень. Знаешь, какая была его последняя фраза, перед концом? Нам врачиха рассказала. «В человеке живут только глисты».

– Соболезную, – повторил Георгий, ничуть не удивленный, что предсмертной фразой Маси стал еврейский анекдот.

– Володька близко к сердцу принимает, тоже слег, пришлось в Швейцарии обследовать, – вздохнула Алена. – Кровь плохая, сосуды, отеки… Было подозрение на диабет, но вроде обошлось. – Она сплюнула через плечо. – Нервничает сильно, много у нас проблем, что скрывать… Ты-то как, сиделец? Не подцепил там тубик или чего похуже?

– Со мной все в порядке, – заверил Георгий и взял из ее рук бутылку шампанского, чтобы разлить.


Лимузин оставили на причале и прошли до яхты в сопровождении шофера и охранника. Элегантного абриса судно, с фальшбортами, переходящими в открытые веранды, впечатляло роскошью отделки. Алена осталась в баре, а Феликс повел Георгия на экскурсию – показал стеклянный лифт, лестницу со светящимися ступенями из ониксового камня, столовую с мебелью из африканской вишни, верхнюю палубу с бассейном, жилые каюты. Каждая была обставлена в восточном вкусе. Георгию досталась «турецкая» – с ковровыми диванами и золотой мозаикой в ванной.

Через полчаса он смог сравнить свой «стандарт-класс» и роскошный «сьют» Володи. По рекомендации врачей тот отдыхал днем, только проснулся – еще лежал в постели на высоко взбитых подушках. Неживая упругость парафиновых щек, цинковая бледность лба подтверждали его нездоровье красноречивее любых анализов. У постели сидела медсестра с азиатскими чертами, сусиками над пухленькой верхней губой, на вид не старше шестнадцати лет. В тугие черные косы под медицинской шапочкой вплетены были банты, белые гольфы обрисовывали стройность голеней. Георгий подумал, что для полноты картины ей недостает красного галстука и повязки дежурной санитарки на рукаве.

– Рад тебя видеть. – Володя протянул свободную левую руку; с его правой девушка снимала манжету электронного тонометра. – Что тебе предложить? Кофе?

Георгий отказался.

– Врачи говорят, нет тонуса, потерял вкус к жизни, – пожаловался Владимир Львович, подставляя медсестре вторую руку, чтобы повторно закрепить прибор. – Думаю снова заняться научной работой, докторскую дописать. Не для статуса, сам. Я же тогда и тему утвердил. «Процессы горения в жидкостных ракетных двигателях»… Потом все это свалилось.

Георгий предпочел промолчать. Ковры, золоченые кресла, резьба отделки дверей, повторенная на спинках кровати, – в этой каюте любой должен был чувствовать себя лакеем у ложа короля, а эта роль никогда не была ему по душе. Володя истолковал молчание по-своему.

– Обижаешься? Ты рассчитывал, вероятно, на поддержку с нашей стороны в более открытой форме. Но есть обстоятельства непреодолимой силы… Впрочем, ты не все знаешь. Например, почему тебя не утопили окончательно.

«Не утопили, зато ошкурили, как полено», – подумал Георгий, но вслух сказал:

– Тебе не нужно оправдываться. Со мной все в порядке.

– Вижу, хорошо выглядишь, – заметил Володя. – Расскажи секрет, чем ты себя подогреваешь? Где волшебный эликсир? Я сдулся. Деньги не люблю, это Лариса… На удовольствия уже нет здоровья. Ходит ко мне местный священник, говорит: надо делать добро. А что есть добро? Неуловимо и относительно. Например, Махатма Ганди, святой человек, противник насилия, запрещал строить больницы. Считал, что продление жизни не угодно богам.

Медсестра осторожно вынула из-за ворота его пижамы градусник, аккуратно записала показания в блокнот. Георгий наконец разозлился.

– Я, очевидно, помешал твоим процедурам. Лучше я зайду, когда освободишься…

– Нет, останься, уже все, – возразил тот. – Еще минута, и я весь твой.

На что потребовалась эта минута, Георгий понял, когда медсестра распечатала пачку гигиенических салфеток и достала из-под кровати ночной горшок.

Поняв, что должен подчиниться обстоятельствам, Георгий отошел в другую часть каюты и уставился в иллюминатор. Море спокойно катило свои серо-зеленые волны, напоминая о краткосрочности любых человеческих начинаний. «В конце концов, если ему наплевать, мне тем более», – подумал Георгий, стараясь не слушать прерывистого журчания за спиной. В отражении пыльного стекла увидел, как девочка привычно вытирает промежность больного салфеткой.

Наконец, подхватив горшок, согнувшись в полупоклоне, она вышла из комнаты, и Георгий смог повернуться к кровати лицом.

– Давай похороним прошлое. Мы всегда тебе доверяли, а скоро будем одна семья. – Володя запахнул пижаму и неторопливо поднялся с постели. – Это открывает новые просторы, если можно так выразиться.

– Например?

Политик встал рядом, глядя в окно, заложив руки в карманы пижамных брюк.

– Хотим, чтобы ты присоединился к команде. Стимулы хорошие, и по деньгам пока есть возможность заработать. Транспорт, безопасность, квартира из резервного фонда, дом под Москвой… Ну и перспективы. Будет возможность расплатиться с теми, кто тебе остался должен.

– И?.. – уточнил Георгий, предполагая, что именно услышит.

– Мой советник. Займешь место Яши. Нам нужен надежный человек с амбициями… Сегодня поужинаем, завтра отдых – сауна, бассейн. Вечером вернемся в порт. Ожидается, что ты уже примешь решение.

Медсестра снова вошла, на этот раз с отглаженной сорочкой на плечиках. Володя сел на кровать.

– Увидимся за ужином. Лариса должна приехать, поговорим по-семейному. К слову сказать, сына ты вырастил отборной категории, есть повод поднять бокал.

«Кого же я вырастил, раз он так нравится вашей семейке?» – хотел ответить Георгий, но сдержался. Он вышел из каюты и направился в бар.


Новоприбывшие пили коктейли, закусывая деликатесными канапе с маленьких тарелок. Тут был и президент семейной группы компаний Струпов (по слухам, настоящий отец дочерей Володи), и Семенков, и Глеб Наумов, теневой политтехнолог, глава избирательного штаба, который сочинял за Владимира Львовича речи и разрабатывал позиции по всем сколько-нибудь важным вопросам, – всего человек десять приближенных, мужская компания. Почти в том же составе три года назад они отмечали в Аликанте день рождения политика. Игорь тогда по глупости разбил козыревский кадиллак, а Яша Майст предлагал устроить аукцион, чтобы купить у Георгия мальчишку, «каких не производят уже сто лет».

Алена, пока единственная женщина в компании, настояла на том, чтобы Георгий посмотрел видеозапись с похорон. Остальным тоже пришлось нести эту повинность, хотя все они присутствовали на церемонии.

Масю хоронили на родине, в типичном южном городке. Любопытствующих в церковь не пустили, тетки в цветастых платках и тощие пьяницы в пляжных шлепанцах дежурили у входа. Священник на отпевании робел перед стечением столь значимых гостей. Странно было видеть рядом с солидными господами и нарядными женщинами мальчишек из местного детского дома, которому попечительствовал покойный. Во время церковной службы те жались в углу, поглядывая исподлобья, сжимая свечки в испачканных зеленкой пальцах. Через равные промежутки времени группка детей начинала расползаться, их вновь и вновь собирала в стайку толстая директорша с вавилоном на голове.

Шествие от церкви до кладбища напомнило сцену из фильма Балабанова. Охранники и подручные авторитетных людей шли впереди с венками, переступая неловко, боком, словно несли снятые с петель двери. Лакированный роскошный гроб подняли на руках, погрузили в украшенный цветами катафалк. «Чистая» публика следовала до кладбища в своих машинах. Местные жители провожали величественный кортеж любопытными и недобрыми взглядами.

– Мася, Мася, – причитала Алена, вытирая глаза, – родное сердце потеряли…

– Светлая память, – откликались гости и, не чокаясь, потягивали разноцветные жидкости из разнокалиберных бокалов, в которых нежно позвякивал лед.

Когда фильм закончился, яхта была уже довольно далеко от берега, за окнами стемнело. Володя наконец вышел к гостям в сопровождении жены.

Маленькая женщина, одетая и причесанная под Грейс Келли, расточала благосклонные улыбки, пожимала руки со скромным достоинством. В ее присутствии даже Алена втянула живот и на время притихла. Володя в отлично сшитом костюме, свежеумытый и гладковыбритый, казался бодрым и деятельным манекеном, каким представал обычно в теленовостях. Оживленные переменой действия гости вслед за хозяевами потянулись в обеденный зал. Официанты в белых кителях под предводительством бравого метрдотеля указывали места и подвигали стулья. Георгий был посажен напротив Алены, рядом с Феликсом, уже как особо приближенный к семье.

Икра и устрицы на серебряных блюдах, тяжелый фарфор тарелок и крахмальный хруст столового белья, сиреневые цветы в тон платья хозяйки, Дебюсси – Георгий должен был признать, что впечатлен висконтиевской роскошью быта небожителей. Пока он в следственном изоляторе хлебал перловый суп, здесь завершался переход от обычаев советской элиты к английскому светскому тону, правила которого составляли для нуворишей главную цель и ценность европейской культуры. Он заметил, что все мужчины за столом, даже Семенков, одеты black suite, и пожалел, что не принял всерьез совет Алены и не сменил летний льняной костюм на подходящий к случаю.

Перед началом ужина Володя произнес краткую речь, в которой говорилось о верности, дружбе и непростых временах, но никак не упоминался Мася, – очевидно, и этот текст составлял Глеб Наумов, который недолюбливал покойного. Затем слово взял управделами Струпов. Аркадий Борисович долго и в подробностях рассказывал о чудодейственных свойствах иконы Блаженной Матроны Московской, которую преподнес Володе высокий церковный чин. Специально для этой святыни в сочинской резиденции выстроили часовню.

– Служит у нас отец Алексий, митрофорный протоиерей, настоятель местного храма, – доверительно сообщила Георгию Алена. – Хороший батюшка, добрый и не строгий, на Троицу исповедовал нас всех и причастил. Ты тоже к нему сходи, голубчик, такое облегчение душе. Я записочку напишу, а то к нему много желающих. Он тебя без очереди примет и все грехи отпустит…

Речи закончились, и разговор за столом стал свободнее, перескочил на прежние времена, когда южная резиденция еще принадлежала кому-то из советских министров. При реконструкции в первоначальном виде сохранили секретную комнату, где до сих пор стояли на полках девять телефонов с гербами СССР и надписями «ВЧ» – прямая связь с ЦК партии, Совмином и министерствами.

– Поедем, посмотришь сам, – соблазняла Алена. – Такая красотища, сад японский, беседки, выход прямо к морю, поле для гольфа. Скучать тебе не дадим.

Ощущая удовольствие легкой сытости и приятного опьянения, Георгий поймал взгляд белокурого охранника, стоявшего в дверях, и вспомнил его. Это был Гера, юный звеньевой, с которым Володя приезжал когда-то в Аликанте. Тот вытянулся вверх, как стебель рассады из ящика, превратившись в довольно привлекательного молодого мужчину, излишне худощавого, но изящных пропорций. Увидев, что Георгий заметил его и узнал, тот попытался улыбнуться. Но румяные губы помимо воли сложились в неискреннюю и кислую усмешку, отвечающую общему настроению поминальных посиделок.

После второй перемены блюд стало уже очевидно, что присутствующие привычно тяготятся компанией друг друга. Только подвыпивший Семенков бойко сыпал сальными остротами, заставляя Наумова морщиться. Мася был забыт, Алена то и дело всхрапывала пьяным хохотом, и даже Феликс рассказал анекдот про школьника, который раньше любил лето, но, поняв, что за деньги можно устроить лето в любое время года, стал любить деньги.

Лариса наклонилась к Георгию за шумом общего разговора.

– Я очень рада, что вы смогли приехать к нам. Если вам что-то понадобится – просто скажите персоналу… Пожалуйста, попробуйте десерт.

Он поблагодарил наклоном головы. Эта женщина скорее нравилась ему, хотя и заставляла постоянно быть настороже. Георгий чувствовал, что она слеплена из того же теста, что и его бывший тесть, и Василевский, и в какой-то мере он сам, если можно было назвать тестом это затвердевшее в процессе взаимодействия с жизнью вещество.

Теплая южная ночь сгущалась за иллюминаторами; Володе снова требовался отдых, хозяева и гости поднялись из-за стола. Алена с мужем и кое-кто из мужчин перешли в бар, чтобы петь под караоке; Струпов звал окунуться в бассейн.

Воспользовавшись суетой у барной стойки, Георгий вышел на пустую нижнюю палубу, закурил, глядя на портовые огни и женственный изгиб береговой линии. Но поразмыслить в одиночестве ему не дал Семенков, явившийся с бутылкой виски, двумя бокалами и готовностью вывалить на свежего человека ушат семейных сплетен.

– Георгий Максимыч… Радостно вновь лицезреть. Говорят, вас на место Маси пророчат? Понятно, для них самый удобный вариант…

– Почему?

– Ну, вы теперь вроде евнуха в гареме. После судимости путь закрыт и в Думу, и на госдолжности. И по рецидиву будет реальный срок. А схемы, я слыхал, рисуете не хуже Моисеича… У нас-то оценили – какая идиллия? Нежные супруги! Три месяца не разговаривали, даже по телефону через секретарей. Это после той истории с журналистом, который копал под Вовку, а потом повесился в лесу на Киевском шоссе. А что, политику белыми ручками не делают… Выпьем за помин души?

Георгий взял протянутый стакан, но пить не стал. Семенков весело и торопливо продолжал, отводя в сторону поросячьи глазки:

– Так и бывает, человек вроде как сыр в масле, а на деле это – вазелин… Про Майкла Коваля слыхали? Говорят, работал сразу на три разведки. Про всю верхушку, включая наших, собирал досье по вкладам, по недвижимости…

– И что? – спросил Георгий, стараясь не выдать пристального интереса.

– Так вы не в курсе? Утопили в собственном бассейне на роскошной вилле, в Италии. Недавно, недели не прошло. На Сицилии все газеты про это пишут. Вот бы знал, что его голый зад, торчащий из бассейна, будет сенсацией на первой полосе.

– Кто его убил?

Семенков сытно причмокнул маленьким мокрым ртом.

– Ну, нам не докладывают… А по почерку – хорошие повара, знают рецепты. Говорят, прислуга замешана и парнишка, с которым он жил…

«Игорь? Утопил Коваля?» – изумился про себя Георгий, лихорадочно перебирая знакомых, которым могли быть известны подробности дела.

Алена грузно прогремела по лестнице, остановилась, держась за перила, пошатываясь на крепких каблуках.

– Измайлов, вот ты где! Давай уже, кончайте базары тереть… Айда купаться! Голышом, у нас так! Персонал готов…

Он взял ее за локоть.

– Хорошо. Я только спущусь в каюту…

– Ты что, спать сюда приехал? – вскинулась она, но позволила проводить себя к бару, где ее подхватил под руки официант.

Георгий думал – почему Василевский, с которым он виделся за день до отъезда, ничего ему не сказал? Конечно, тот давно уже был в курсе всех деталей и не мог не знать, что Георгия живо заинтересует эта информация. Впрочем, команда, за которую играл Владлен, всегда работала в обход спортивных правил. И то, что Коваль был приписан к той же лиге, не вызывало удивления.

Георгий спустился в свою каюту. Еще на палубе он сообразил, что должен позвонить Вальтеру, который общался с Ковалем в Европе и с мазохистским ужасом исследовал все случаи насильственной смерти в кругу знакомых. Швейцарский партнер не сразу взял трубку; голос его звучал настороженно. Извинившись за поздний звонок, Георгий спросил, что ему известно. Неожиданно тот начал оправдываться.

– Я ничего не мог понять… Я был в Казахстане, только потом мне сказали. Я не могу быть замешан в такие вещи. Если б я знал, я бы сразу посоветовал ему обратиться в полицию. Но он исчез, так и не появился. Я хотел тебе сообщить на днях…

– Ты видел Игоря? – догадался Георгий.

Вальтер понизил голос.

– Я боюсь, это сделал он, твой Игорек. Звонил мне несколько дней назад, он был в Женеве. Я сразу понял, что у него серьезные проблемы.

– Почему он позвонил тебе?

– Не имею понятия. Наверное, хотел, чтобы я ему помог. Слава богу, я был в отъезде, а то меня бы обвинили в…

Он добавил немецкое выражение, которого Георгий не знал, но сразу догадался о значении – укрывательство преступника. Расспрашивать дальше не имело смысла, Вальтер трусил и юлил; Георгий попрощался.

– Держи меня в курсе, если он снова появится.

– Конечно, – горячо пообещал Вальтер, – сразу непременно…

После ареста, когда на него пытались повесить обвинение в организации убийства двух бандитов и криминального авторитета, Георгий много размышлял на эту тему. На пистолете, из которого застрелили Леню Свояка, были только отпечатки Игоря; выходило, что кто-то хорошенько вытер ствол перед тем, как тот взял его в руки. Отличный повод для шантажа, поступок в духе Коваля. И сейчас, задавая себе вопрос: могли Игорь утопить опостылевшего любовника в бассейне? – Георгий готов был ответить утвердительно.

Он нашел в Сети сицилийские новости, не без труда разбирая на экране телефона подзабытый итальянский, но не обнаружил в газетах ничего, кроме подтверждения слов Семенкова – русская мафия, криминальный след, исчезнувшие корейские слуги. Снимая одежду, чтобы встать под душ, он продолжал напряженно думать об этом. Где искать сбежавшего от полиции Игоря и следует ли его искать? Какую пользу сможет извлечь из этой ситуации Василевский? Знают ли что-то важное о смерти Коваля Володя и его жена?..

Из крана вяло струилась чуть теплая вода, отдающая металлическим привкусом. Уже не было слышно равномерного гула двигателей – видимо, судно встало на ночь на внешний рейд, – только вода плескалась у борта, и где-то на верхней палубе звучала отдаленная музыка. Георгий зажмурился и представил, что сейчас где-то в номере дешевого отеля посреди Европы Игорь вот так же стоит под душем, зябко потирая плечи, и думает о нем.

Утро началось с позднего завтрака в компании сонных, похмельных придворных; к часу Георгий был приглашен в каюту суперлюкс. Половину ночи он играл в преферанс с Наумовым и двумя адморганами, как здесь по-свойски называли прикормленных силовиков, но выпил немного и чувствовал в себе достаточно бодрости и злости. Яхта тихим ходом возвращалась в порт, участники прогулки разбрелись по каютам и шезлонгам, только Семенков, которому Феликс запретил наливать спиртное, слонялся тенью вокруг бара в надежде раздобыть живительный эликсир.

В тесном тамбуре перед дверью каюты политика Георгий застал звеньевого Геру с маленькой медсестрой. Девочка сидела на подоконнике, болтая ногами, и с улыбкой слушала негромкую, но, очевидно, пылкую речь своего поклонника. Они служили живой иллюстрацией к вечной сказке о двух юных влюбленных – чтоб понять это, было достаточно беглого взгляда. Захваченные врасплох, они сорвались с мест, словно вспугнутые птички. Гера схватил поднос с остатками завтрака, медсестра шмыгнула в дверь, чтобы доложить о посетителе.

Володя в пижаме полулежал в постели, перебирая бумаги, которые подавала ему жена. Лариса была одета и причесана с неизменной тщательностью. В кресле у окна тучный, вислощекий Струпов методично обкусывал ногти.

– Доброе утро, Георгий Максимович. – Лариса шагнула навстречу, подала ему руку. – Мы сейчас так смеялись… Владимир Львович рассказал, что в студенческие годы вы собирались организовать совместную политическую партию под названием «Элвис Франкенштейн». Вы даже, кажется, написали программу и воззвание к народу… Забавная история. Но не слишком лестная для моего мужа, ведь Элвис – это, конечно, вы.

Георгий за давностью лет забыл эту довольно бессмысленную шутку, но не удивился тому, что друг юности помнил все.

– Мы верили, что изменим мир, – проговорил Володя.

Лариса положила руку ему на плечо.

– Вы и сделали это. Сегодня мы живем в другой стране. И можем по праву гордиться переменами.

Володя не спешил прерывать паузу, повисшую в воздухе, Георгий тоже молчал. Постучав, в каюту вошел еще один молодой стюард с сервировочной тележкой. Передавая Георгию чашку с дымящимся чаем, Лариса спросила тоном озабоченной хозяйки:

– Надеюсь, вам было удобно в каюте? К сожалению, помещения тесноваты, но перестроить здесь ничего уже нельзя.

– Прекрасная яхта, – сказал Георгий. – Примите мои восторги.

– Мне хочется, чтобы наши гости получали все самое лучшее: кухня, развлечения, обслуживание. Поэтому во всех поездках Владимир Львович возит с собой ближний персонал. Сейчас мы вместе вернемся в резиденцию. Вы, конечно, погостите у нас?

Георгий слышал, что Володя был вынужден прикрыть свой беззаконный мальчишеский гарем, который манил магнитом многих его приближенных, в том числе Яшу Майста. Теперь участники тех закрытых вечеринок пошли в церковные старосты, рьяно выступали против гей-парадов и однополых браков, единодушно голосовали за патриархальные ценности и ездили отдыхать на Филиппины.

Впрочем, полностью лишать себя десерта было здесь не в обычае, и, видимо, Лариса имела в виду именно это.

– К сожалению, завтра у меня в Москве встреча, которую я не смогу отменить.

– Уже завербовали? – Политик смотрел на Георгия с интересом.

– И хорошо, – басовито одобрил Струпов, внезапно включаясь в разговор. – Умный человек везде договорится. Главное, чтобы было понимание приоритетов…

Разворачивая какое-то письмо, Володя внезапно перебил его:

– Осипанов – это кто?

– «Конгресс русских общин», – ответила Лариса. – Георгий Максимович, мы с вами давно знакомы, мы очень ценим ваши профессиональные качества. Думаю, именно сейчас вы нуждаетесь в нашей поддержке, и мы готовы ее оказать. Для нас также важно, что вы русский, православный человек. Яков Моисеевич был нужен на своем месте в свое время, но сейчас мы переходим в новую ситуацию…

Георгий цепко смотрел и слушал, пытаясь поймать главный смысл этого разговора. За последние полгода до него не раз доходили слухи о начале нового передела собственности «на самом верху», о противостоянии национальных кланов и существовании тайного православного ордена, организованного по принципу масонской ложи. Этот орден имел активное влияние на решения первых лиц государства и добивался новой расстановки сил на мировой политической арене.

– Девяностые поднимали наверх неординарных людей, уж по крайней мере умных и ловких, – заметил ворчливо Струпов. – А теперь полезли приспособленцы и бездари. Отсюда все наши беды. Разучились думать вперед, только хапать хотят. Вон у тебя отжали бизнес, растащили по кускам… Нельзя такие вещи прощать.

– Мне, конечно, следует поблагодарить за оказанное доверие, – проговорил наконец Георгий. – Но я трезво оцениваю свои масштабы. После определенного опыта… смешно убеждать себя, что шестерка – это перевернутая девятка.

Володя выдвинул нижнюю губу, отчего лицо его сделалось неприятно-брезгливым, но Лариса продолжала мило улыбаться.

– Понимаем ваши опасения, и поводы для взаимного недоверия есть. Но мы прекрасно сотрудничаем с Максимом. Надеюсь, когда мы станем одной семьей, это взаимодействие только укрепится… Думаю, женитьба наших детей – это лучшие гарантии, которые мы можем друг другу предоставить.

Володя потянулся, сцепив руки, хрустнул суставами пальцев.

– А почему ты не спросишь про Коваля?

– Что именно?

– Ты же заинтересован в этом деле? Мы тоже.

– Я только вчера узнал, – возразил Георгий.

– Будет очень символично, если мы начнем сотрудничество именно с этого проекта. – Лариса деликатно прикоснулась к его рукаву. – Майкл выполнял для нас некоторые финансовые поручения и в последнее время… вел себя не слишком добросовестно.

– Да говори ты прямо, – снова вмешался Струпов. – Увел мешок лимонов и на Яшку повесил, когда тот уже с нефростомой в банку писался. Я Масю с техникума знаю, он таких вещей не позволял, ему и так на жизнь хватало.

– Нам бы, конечно, хотелось найти и вернуть эти деньги. По крайней мере, понять, где они могут быть… Документы мы предоставим. Не надо говорить, что, если информация попадет в открытый доступ, она может быть неверно истолкована, и это негативно отразится на репутации Владимира Львовича.

– Говорят, Коваль специальную тетрадку вел с компроматом на всех своих клиентов, показывал кое-кому. Там проводки, схемы, номера счетов, вся кухня. Похоже, из-за этой бухгалтерии его и завалили, – добавил Струпов. – Он же, ты знаешь, и на воров-законников работал. Это явно их дела.

Георгий понимал, что последует дальше, но все же произнес:

– Не очень понимаю, чем я тут могу быть полезен.

– Здесь замешан человек, который когда-то был вам дорог. – Лариса смотрела ему в лицо. – Может быть, от исхода дела зависит его дальнейшая судьба.

– Мальчишка, с которым жил Коваль, наверняка что-то знает, – прямо пояснил Струпов.

«Меня это больше не интересует», – собирался сказать Георгий, но понял, что ему не поверят. Лариса ждала ответа с застывшей улыбкой, Струпов снова начал обкусывать ногти.

– И что я могу сделать?

– Мы организуем вам выезд в Италию, дипломатическую поддержку. Если будет нужно, предоставим всю информацию по сделкам и банковским счетам. Мы полностью доверяем вашему профессионализму.

Володя рассеянно скользнул взглядом по комнате и нажал кнопку вызова прислуги. Медсестра тут же вошла в каюту с отглаженным белым костюмом и обувной щеткой в маленькой смуглой руке.

– Так, значит, остаешься?

– Да, – проговорил Георгий.

– Ну и отлично, Жора. Ты же играешь в гольф?

Оказавшись на палубе, Георгий почувствовал желание немедленно выпить. Жора, Гога, Гоша – называть его так не позволялось даже близким друзьям. Но занять место Маси, придворного счетовода, двадцать лет умножавшего чужие деньги, к шестидесяти годам не имевшего ни семьи, ни личной жизни, ни даже отчества, должен был не Георгий Максимович, а непременно Жора. Дьяк челобитного приказа, лакей у сытного барского стола. Тот, кто будет рад женить сына на дочке ведьмы и ходячего мертвеца, кому журчание мочи хозяина в ночном горшке покажется музыкой. И кто при первой же опасности возьмет на себя штрафы, судебные дела, новый срок.

Вездесущий Семенков уже где-то раздобыл и заправился виски. Подошел, распространяя односолодовый запах, вальяжно облокотился о лакированные перила.

– Что, Георгий Максимович, с нами на берег? Не пожалеете, ей-богу… А как вам урод?

– Кто урод?

– Ну, эта медсестра, сувенир из Средней Азии. По-нашему почти не говорит, но смышленый, даже уколы делать научился! Я б и сам к нему лег под укол, только разве нам достанется… Говорят, жил в юрте, с полоумной бабкой, та ничего не смыслила, воспитывала как внука. В девять лет хотели делать обрезание, родственники заметили неладное, повезли куда-то в райцентр, показали врачу. Тот предложил все отрезать и выдать замуж. Привезли мулле, мулла купил и жил с ним как с женой, потом перепродал какому-то хлопковому торгашу, а тот по цепочке… Оказывается, много любителей! Володька, говорят, обменял на таун-хаус в Подмосковье. Я два раза видел в бане, волосы до попы, кожа чистая, никаких прыщей. Членик толстый и встает как надо, а яйцо одно, только справа, а между ножек женская писечка. – Дернув щекой, Семенков икнул. – Говорят, счастье приносит, вроде как талисман…

Спускаясь в каюту по ониксовой лестнице, Георгий все еще слышал пьяный пришепетывающий голос. В кармане у него вибрировал телефон – звонил Владлен Василевский. Но перед тем как ответить, он длинно выругался, обращаясь к мойрам, плетущим нить его судьбы: «Мне бы кто отрезал здравый смысл, пока я сам кого-нибудь не расчленил».

Парижские тайны

Гуляя вдоль реки или пруда, можно ощутить, как рождаются призраки.

Кодзи Судзуки

До горизонта, насколько мог видеть глаз, простиралась волнистая поверхность бесплодных песков. Белая луна освещала пустынный мир и дерево, в ветвях которого сидел голый демон с лицом Георгия Максимовича.

– Почему мы здесь? Как мы отсюда выберемся?

– Улетим, – ответил демон.

Игорь не успел удивиться. Получеловек мгновенно спрыгнул с дерева, схватил его в объятия и, расправив за спиной перепончатые крылья, поднялся в небо. Они преодолели атмосферные слои и направились в открытый космос, оставив позади Землю, Луну, Солнце.

Прижатый к горячей груди, Игорь чувствовал на своих ребрах прикосновение свинцовых когтей. Наконец, приблизившись к небольшой пустынной планете, они спустились вниз. Крылатый демон положил Игоря на пористый камень, венчавший вершину горы.

– Ты знаешь, кто я?

– Нет, – ответил Игорь, заметив, что лицо существа уже ничем не напоминает знакомые черты.

– Если ты не подчинишься моей воле, я разбужу вулкан, и вся Япония будет погребена под потоками раскаленной лавы.

«Почему Япония?» – нерешительно подумал Игорь.

– А если подчинишься, осыплю тебя золотом.

С неба и в самом деле начали сыпаться золотые монеты, покрывая землю.

– Выпьем эликсира блаженства! – воскликнул крылатый человек и зачерпнул золото руками.

Металл расплавился в его ладонях, он поднес сверкающую жидкость к губам Игоря. Тот успел подумать, что жидкое золото может повредить штифты в его челюсти, но все равно сделал глоток и задохнулся от прикосновения вечности к обнаженному горлу. Сел в постели и сообразил, что он в Париже, в гостиной Кемаля. Вспомнил, что сегодня должен приехать Меликян.

Стрелки стеклянных часов на стене показывали девять, хозяин квартиры и Фиона еще не вставали. Он решил не будить их, наскоро принял душ, оделся и написал фломастером на обратной стороне какого-то рекламного буклета: «У меня дела. Может, достану денег. Позвоню».

Он поехал на метро, немного поломав голову над запутанной схемой. Заблудился на выходе, попал в анфиладу подземной торговой галереи, к ювелирным магазинам, где россыпью болотных огоньков переливались драгоценности. Уже подходя к гостинице, подумал, что здесь вместо Меликяна его могут поджидать и полицейские, и посланцы тех недружественных сил, что направили по его следу Бориса.

За стеклянной дверью отеля, словно в витрине, выставляли богатую и красивую жизнь. К Игорю направился было служащий в форме, но из кресла поднялся низенький человек с плотным животом и короткими ручками – Сергей Атанесович Меликян, лондонский поверенный Майкла. Глянув на бритую голову Игоря, он невозмутимо кивнул.

– Уже к отсидке подготовился? Ну пошли, здесь забегаловка через дорогу, надо позавтракать.

В кафе самообслуживания Игорь взял себе кофе и кусок пирога, а Сергей Атанесович до краев наполнил тарелку беконом и жареными яйцами, добавил к этому порцию сосисок, овощной салат, поджаренный хлеб. Усаживаясь за стол, спросил:

– Как ты вообще в Париже-то оказался? Кто у тебя здесь?

– Никто, – ответил Игорь. – Просто так вышло.

– Давай по порядку. – Меликян смотрел на него, энергично двигая челюстями. – Запомни, с адвокатом и врачом стесняться нечего. Кто, говоришь, там Коваля к архангелам отправил?

– Не знаю. Когда я приехал, он уже был в бассейне.

– Учти, чистосердечное признание в твоих же интересах. Что-то скроешь, а потом всплывет – будет хуже и тебе и мне.

Подумав, что адвокат все равно уже знает главное, Игорь вкратце рассказал, как остался ночевать у Чистяковых, как нашел тело Майкла и уехал с острова. Меликян кивал, смотрел печальными красивыми глазами, словно переставленными на его лицо с чужого портрета.

– Ну да, да, я тебе верю. Типично русская психология – ждем от полиции только неприятностей. А что за люди должны были приехать? Кто, откуда?

– Он мне не докладывал вообще-то.

– А что ты видел? Слышал? Разговоры какие-то? Документы? Необычное поведение? Может, кто-то ему звонил при тебе?

– Вы бы сразу спросили номера счетов в швейцарском банке.

Меликян подскочил на стуле, не донеся вилку до рта, но тут же скис, скривился.

– Шутка юмора? А знаешь сказку про воробья? Сидишь в дерьме, так не чирикай… Короче, договоримся по-хорошему. Ты от меня ничего не скрываешь, а я думаю, как тебе помогать.

– Он мне что-то оставил? – решил наконец спросить Игорь.

Меликян тщательно намазал хлеб горчицей, уложил сверху два кружка жареной колбасы.

– Ну, в общем-то, позаботился по-своему. Рента смешная, часть дома в Аргентине без права продажи. В перспективе, раз ты с ним вел хозяйство, можно заявить претензии на часть совместно нажитого… Только для начала надо доказать, что не ты ему помог стать рыбой. Кстати, а сейф? Там был ключ или цифровой замок?

Игорь описал разгром, который застал в доме. Он предположил, что Майкла заставили открыть сейф, который был защищен сложной системой кодов. «Тревожную кнопку» должны были подключить как раз на днях.

– М-да. – Меликян почесал лысый затылок. – А ведь сколько раз предупреждал – куда ты хапаешь? Два века себе намерял, с твоим-то диагнозом? Ну, вот и хапнул… Господи, прости, что о мертвом. – Он перекрестился и салфеткой вытер с губ яичный желток.

Игорь подумал, что Серегей Атанесович никогда этого не говорил Майклу, не мог говорить ничего подобного. Сам он понимал, что должен быть очень осторожен в словах. Он и в самом деле не интересовался делами Майкла, его поездками и встречами, но по случайности знал, что в доме есть еще один сейф, оставшийся от прежнего хозяина, надежно замаскированный за полками и дубовой панелью в библиотеке. И похоже, этот сейф убийцы не нашли.

– Что, рассказывай дальше, – потребовал Меликян. – Куда ехал, с кем встречался? Где болтался три недели?

– Просто у знакомых. Вы все равно их не знаете, они тут не участвуют.

Сергей Атанесович откинулся на стуле, перекатывая во рту зубочистку, изображая гангстера из голливудского кино.

– Сейчас все везде участвуют, голубь мой сизокрылый. Богата Россия талантами… Кстати, зачем ты ноутбук Коваля прихватил? И отдал Чистякову? Что у тебя с этими соседями?

– Не ноутбук, планшетник, это мой, а не Коваля. Продать хотел, у меня денег нет… А Чистяков забрал, и все.

– Что там было? Файлы? Документы?

– Я на нем играл и кино смотрел, – пожал плечами Игорь. – Ничего там не было важного.

– А где было? Учти, я тебе сейчас по-дружески эти вопросы задаю, а есть круг лиц, которые будут спрашивать другими методами.

– Я ничего не знаю про его дела, – повторил Игорь, чувствуя, как на лице выступает испарина. – Правда.

– Да я-то тебе верю, – поднял брови Меликян. – Но кое-кого еще надо в этом убедить… Иначе в перспективе у нас глобальные неприятности. А у меня, чтоб ты знал, трое детей, и еще один великовозрастный оболтус от первой жены, и девочка твоих лет, актриса начинающая. И что они будут кушать, если папа не вернется?

Извинившись перед Меликяном, Игорь ответил на телефонный звонок.

– Мы расстались с Кемалем, – сразу деловито сообщила Фиона. – Я, конечно, знала, что так будет, потому что он случайный человек в моей судьбе. Но все равно мне немного грустно. Давай встретимся в баре на улице Архивов. Ну, ты помнишь, где мы сидели в прошлый раз.

– Кто это? – встревоженно спросил Меликян.

– Просто знакомая. Мне с ней нужно встретиться.

– Тебе сейчас не девицами интересоваться надо, а своим ближайшим будущим. Итальянцы еще хуже бюрократы, чем наши, будут проверять каждый чих… В общем, главная версия – бытовой криминал. Коваль спровадил тебя к соседям, чтобы спокойно поразвлечься. Поехал в злачный район, подцепил там кого-то, привез домой… Ну и вся картина ограбления. Безлюдное место, слуги спят, дальше пошло не по сценарию, запаниковали, потеряли контроль… Тебе только надо подтвердить, что Коваль был не прочь случайных связей. Показания будешь давать в моем присутствии, еще итальянского юриста привлечем. При своем они не будут беспредельничать.

– Я не пойду в полицию, – сказал Игорь.

– Почему это?

– Меня депортируют в Россию, а там посадят в тюрьму.

Меликян быстро сморгнул.

– На каком основании? В международном розыске тебя нет, я проверил. А что ты где-то там проходишь потерпевшим, итальяшкам без разницы, у них своя процедура. Тем более у тебя алиби. Чистяковых они уже допросили…

– А вам зачем это нужно? – спросил Игорь, так и не поборовший недоверия к этому скользкому человеку.

– Я Ковалю обещал твои дела устроить. Конечно, ему уже все равно, но так уж я воспитан, от слова не отказываюсь. – Сергей Атанесович достал из кармана баллончик освежающего аэрозоля, побрызгал себе в рот. – В общем, у меня сегодня тут пара встреч, а завтра вечером предлагаю сесть на поезд в Ниццу, там до Рима, встретимся с консультантами Коваля, еще раз обсудим детали. И на Сицилию. В принципе, особых вопросов быть не должно. Увидел покойника, испугался, сбежал, потом одумался, позвонил адвокату…

– А если я не соглашусь?

– Дело твое. Но советую подумать. Тебя убрать – как букашку прихлопнуть. Лучше уж полиция в твоем случае. Как-то так.

Пока Меликян был в уборной, Игорь раздумывал над его словами. Он понимал, что адвокат приехал за ним в Париж вовсе не из преданности Майклу, а по какой-то другой причине – вероятно, рассчитывая погреть руки на этом деле. Но рассуждения Сергея Атанесовича казались здравыми. Судя по всему, тот и правда собирался помочь Игорю в общении с полицией.

Они вышли на улицу, и Меликян поднял руку, подзывая такси. Машина остановилась почти сразу, и, покопавшись в кармане, адвокат достал визитную карточку.

– Позвони вечером, я буду знать расписание поездов. Если что, я в гостинице. В общем, найдешь.


Фиона сидела на высоком табурете перед видавшим виды игровым автоматом и сосредоточенно бросала в щель жетоны, нажимая на рычаг правой рукой. Левая ее рука быстро и часто подносила сигарету к обветренным губам. Когда Игорь подошел, она оглядела его с ног до головы, словно видела впервые. Ему пришлось ждать, пока она закончит игру.

– Сегодня отрицательный день, – заявила она, поднимаясь. – Зато здесь можно курить. Где ты был? Выглядишь на пять долларов. Плохие новости?

Они взяли у стойки две чашки кофе и сэндвичи, сели за столик, выставленный перед окнами бара прямо на узкий тротуар. Фиона достала из сумки плитку шоколада.

– Это против депрессии. Я могу шоколада съесть, наверное, тонну.

Игорь собирался рассказать ей, что не достал денег и не придумал, что делать дальше, но Фиона заговорила первая.

– Правда, я думала, у нас что-то получится с Кемалем… Но я как женщина не могу распоряжаться своими чувствами. Особенно если уже любишь кого-то другого.

– У тебя есть кто-нибудь, кто разбирается в финансовых бумагах? – спросил Игорь, сам не зная, зачем это говорит.

Задумчиво разглядывая свой сэндвич, Фиона пожала плечами.

– Вроде нет. Хотя можно спросить у дедушки. У него много всяких знакомых.

– Просто я думаю, где денег достать.

– Я бы тоже хотела достать денег, чтобы поехать к Хорхе. – Она полезла в сумку, последовательно вынимая из ее недр щербатую расческу, золоченую пудреницу и тюбик помады без крышки. – Только не знаю, где он сейчас. Может быть, в Перу, а может, уже в Гватемале. Он мне не пишет почти три дня. Наверное, почувствовал, что я изменила ему с другим мужчиной. – Она задумалась, сосредоточенно счищая с помады крошки табака. – Хотя мне кажется, что у него тоже был секс с другой женщиной. Я это чувствую на расстоянии… В общем, пока поеду в Мюнхен. Дед меня уже потерял, наверное. А ты, Дезмонд?

– Трудно сказать, – признался Игорь.

Показывая им город, Кемаль объяснил, что rue des Archives – известное в Париже место гей-тусовки. Ближе к вечеру здесь открывались тематические бары и ночные клубы, и уже сейчас, перед обеденным временем, их завсегдатаи прогуливались по улице парочками и поодиночке. Игорь ловил на себе их взгляды и чувствовал неловкость.

Фиона вынула из кармана кошелек.

– Вот, Кемаль заплатил нам с тобой по сто евро… Ну, в общем, за видео. Он вроде хочет выложить на какой-то сайт, только лица сотрет. Я сказала, что мне без разницы. Ты же не против? Тем более мы с тобой бедные студенты.

Поколебавшись, Игорь взял деньги, хотя было обидно сознавать, что Кемаль заплатил им как дешевым потаскушкам и что посторонние люди теперь увидят все, чем они занимались втроем. Какое-то время они молчали, как у постели умирающего, оба полные сожаления о грустном течении жизни, которая теперь влекла их в разные стороны. Фиона снова закурила.

– Ты думаешь, я порочная? У тебя бывает такое чувство, Дезмонд, что ты бьешься о жизнь, как бабочка о стекло?

– Можно лизать лягушку, – произнес Игорь. – Ну, так лечат депрессию.

Фиона скользнула по нему рассеянным, уже равнодушным взглядом.

– Правда?

– Только когда перестаешь лизать, у лягушки снова начинается депрессия…

Она даже не усмехнулась.

– Знаешь, тебе нужно найти кого-нибудь. Какого-нибудь человека. Ты не справишься один.

Игорь, которому неприятно было это слышать, заставил себя усмехнуться.

– Ты для этого хотела встретиться в гейском квартале?

– Ничего смешного. Нужно, чтобы о тебе кто-то заботился и произвел моральный апгрейд. У тебя уровень жизни почти на нуле, а эльфийские доспехи помогают не всегда.

Прямо глядя ей в лицо, он проговорил с ожесточением:

– Знаешь, давай я как-нибудь сам. А то уже достало, если честно. Вся эта забота о моем здоровье и дальнейшей судьбе, хотя всем давно друг на друга параллельно…

Он хотел еще сказать, что не собирается жить за счет богатых стариков или старух, что хочет стать самостоятельным и сильным. Если Майкл оставил ему хоть сколько-то денег, он пойдет учиться. Или будет работать, но он все равно добьется своего. Вернется в Россию и всем докажет, что он не пустое место, что он способен строить свою жизнь без посторонней помощи.

Молодой мужчина в свитере, обтягивающем рельефную мускулатуру, без приглашения сел к ним за стол. Сказал по-русски:

– Привет, ребята! Скучаете? Я Эльдар.

Мужчина был привлекательный, даже красивый – загорелый, светлоглазый, уверенный в себе. Но его улыбка почему-то заставляла вспомнить о медицинском запахе в кабинете стоматолога.

– Я царица эльфов, а это Дезмонд, мой паж, – ответила Фиона, с прищуром оглядывая нахального незнакомца. – Берите, у нас шоколад.

На волевом лице незнакомца отразилось доброжелательное внимание.

– Дезмонд? Оригинальное имя.

– Не хуже, чем Эльдар.

– Нам уже пора идти, – обратился Игорь к Фионе.

– Нет, это мне пора идти, а вы оставайтесь, – заявила та, убирая в сумку помаду, зеркало и половину шоколадной плитки. – Главное, чтобы один человек не мешал другому. Особенно если хочет помочь.

Игорь все сильнее ощущал неловкость ситуации, его раздражала веселая и понимающая улыбка Эльдара. Он сказал:

– Я тебя провожу.

– Мы вместе вас проводим, – заявил Эльдар, проявляя спортивное упорство.

– Машина тут недалеко, – легко согласилась Фиона. – А вы тогда расскажите о себе. Мне нужно доверить друга в надежные руки.

Тот показал широкие ладони.

– Подходящие?

Игорь тоже встал. Ему сразу не понравился Эльдар с его крепкими ляжками и начищенными ботинками, словно соскочивший с рекламы магазина спортивного питания. Но Фиона, кажется, прониклась к незнакомцу симпатией.

– А чем вы занимаетесь?

– Простой российский служащий, – с готовностью ответил тот. – Я тут с коллегами, приехал по работе… Ну и отдохнуть тоже. Вот ищу, кто бы мне город показал. А вы давно в Париже?

– Нет, – ответил Игорь, думая, что лучше всего прямо сейчас попрощаться с ними обоими.

Было немного обидно, что Фиона словно торопилась сбыть его с рук на руки какому-то постороннему типу, что ей даже не пришло в голову пригласить его с собой. Он успел привязаться к этой странной девушке, и ему долго казалось, что она испытывает те же чувства.

– Все отлично складывается, Дезмонд, – многозначительно заметила Фиона. – Меня никогда не подводит интуиция. А сейчас я чувствую, что это твой путь.

– А тебе обязательно ехать прямо сейчас?

– Обожаю гонять по ночам, – ответила она беспечно.

Они свернули с проспекта на боковую улицу. Спускались сумерки, и наглухо задраенные витрины магазинчиков, слепые окна придавали переулку глухой, заброшенный вид, хотя совсем рядом по освещенной магистрали текла нарядная толпа, мигали огнями вывески клубов, из открытых баров доносилась музыка. Наконец Фиона остановилась и протянула руку Эльдару.

– Все, я поехала. Не обижайте Дезмонда, он всего лишь полуэльф.

Тот снова улыбнулся, обнажая два ряда зубов.

– Конечно. Было приятно познакомиться.

Поднявшись на цыпочки, Фиона обняла Игоря.

– Давай без глупостей. Пока.

– Симпатичная девушка, – заметил Эльдар, провожая взглядом отъезжающую машину. – Только ты ведь не по этой части, верно, Игорь? Я предлагаю по городу покататься. Сейчас машину поймаем, добро?

– Тут машины не останавливаются, только такси.

– А если попробовать?

Эльдар махнул рукой, и выехавший из-за угла автомобиль медленно притормозил рядом с ними. Лишь в эту секунду Игорь сообразил, что незнакомец назвал его по имени, которого ни разу не произнесла Фиона. Кровь сделалась горячей, как кипяток. Он начал отступать назад и, словно в замедленном кино, увидел, как Эльдар тянется, чтобы схватить его. Метнувшись в сторону, он побежал.

Из машины вскочили двое, преградив путь обратно, к оживленному перекрестку. Обогнув мусорные баки, Игорь бросился в узкий темный проулок. Эльдар молча бежал за ним. Топот ног отдавался гулким эхом между стен. Игорь прибавил скорость, свернул в подворотню, перескочил шлагбаум, оказался на оживленной улице. Но стук начищенных штиблет еще слышался позади, и он нырнул в нору подземного перехода.

Оказавшись в узком коридоре, соединяющем два берега автомагистрали, Игорь всем телом ощутил, как вокруг него сгущается смерть. Белый кафель на стенах – как в морге, как в ванной мертвого дома – был местами выщерблен и покрыт потеками ржавчины. Продолжая бежать, огибая подземных желтоглазых и темнокожих людей, Игорь чувствовал вкус крови во рту. Прошлое надвигалось черной тенью.

«Беги, беги, не сдавайся», – гнал его внутренний голос, и, преодолевая боль в поврежденном колене, он взобрался по ступенькам наверх и увидел спасительный свет. Стеклянные двери большого торгового центра приняли его, чтобы укрыть в лабиринте лифтов, эскалаторов, сверкающих витрин. Перед глазами вертелись огненные мухи; он боялся, что потеряет сознание, но продолжал двигаться в потоке людей, успокаивая дыхание. Очень хотелось простой воды, он остановился у автомата с напитками, еще раз огляделся и понял, что, кажется, оторвался от своих неизвестных преследователей.

Часть вторая

Фиеста

– У Дэзи нескромный голос, – заметил я. – В нем звенит… – Я запнулся.

– В нем звенят деньги, – неожиданно сказал он.

Ну конечно же. Как я не понял раньше. Деньги звенели в этом голосе – вот что так пленяло в его бесконечных переливах, звон металла, победная песнь кимвал.

Ф. С. Фицджеральд

Во Дворец бракосочетания на Чистых прудах Максим прибыл с отцом и Марьяной. Его немногочисленные гости – Марков, Чугунков, Андрей Добрынин и новый компаньон отца Владлен Василевский со своей женой и десятилетней внучкой – уже ждали на месте, в зале для фуршетов, где были подготовлены легкие закуски и напитки. За десять минут до начала подъехал парадный кортеж невесты. Ее сопровождали мать, сестра, Аркадий Борисович, выполнявший роль посажёного отца, три или четыре подруги в одинаковых нарядах – пленительно стройные райские гурии, неотличимые одна от другой.

В платье от знаменитого лондонского модельера, в газовом облаке фаты, бледненькая от волнения, Кристина была так хороша, что Максим ощутил прилив мальчишеского самодовольства.

Он ловил взгляды случайных зевак, подмечал, как Добрынин прячет досаду за усмешкой, и с удовольствием изображал счастливчика, избранника судьбы. Кристина подала дрожащую ручку, и он повел ее по лестнице в главный зал.

Сейчас казалась далекой и странной нынешняя ночь, когда он лежал в постели и, накрыв голову подушкой, думал, что совершает непоправимое, что отдает свою жизнь и свободу неведомой силе, не знающей жалости и милосердия. Теперь он видел вокруг лица друзей и чувствовал, как собственное его лицо становится строгим и взрослым, напоминая черты отца. На вопросы регистратора он ответил твердо, легко надел кольцо на палец Кристины, и его собственный палец скользнул в золотой обруч, сразу придавший руке значительность. Целуя жену, он поймал ее простодушный и радостный взгляд, а после всех формальностей подхватил ее на руки, словно драгоценную добычу, и, сопровождаемый одобрительными возгласами гостей, перенес через порог банкетного зала.

После церемонии их ждали в резиденции Владимира Львовича, где Максим до этого побывал лишь однажды. Там, в домашней церкви, был назначен обряд венчания, для которого прибыл из Лавры важный духовный иерарх. Торжества завершались банкетом для родственников и гостей. Наутро они с Кристиной летели в Венецию.

Принимая поздравления, Максим старался сохранять независимый вид, хотя это было непросто, ведь сегодня многое происходило с ним впервые. Впервые, пожимая руки, он чувствовал на безымянном пальце кольцо, впервые он видел слезы счастья на глазах своей жены, которая обнималась с матерью и подружками, впервые к нему бросались фотокорреспонденты, караулившие молодых у выхода из дворца.

К радости гостей и журналистов, букет невесты из белых роз и веток эвкалипта поймала Аглая, показав фотокамерам розовый язык. Обнимая кого-то из новых родственников, Марьяна подвернула и, кажется, сломала каблук. Отец, о котором Максим тоже думал этим утром и на лице которого время от времени ловил мрачную тень, расцеловал Кристину с деликатной нежностью, и та наконец дала волю слезам. Она долго и сладко рыдала на плече матери в лимузине, по дороге в имение, пока Аглая насмешливо переглядывалась с Максимом, отщипывая от букета зеленые листки, пахнущие аптекой, микстурой, осенней простудой.

Глядя, как Лариса спокойно и деловито поправляет на лице дочери испорченный макияж, Максим чувствовал, что его по-прежнему тянет к этой женщине с железным сердцем, и сожалел о том, что им пришлось прекратить беззаконную связь.

– Статистика говорит, что в бедных семьях родители больше любят девочек, а в богатых – мальчиков, – говорила Аглая, нахально оглядывая Максима. – А вы кого хотите?

– Родители всех детей любят одинаково, – возразила Лариса.

– Как можно любить одинаково разных людей?

– Ты поймешь, когда сама станешь мамой.

– А если я решу посвятить свою жизнь науке? Или уйду в монастырь?

– Не говори ерунды, – осадила сестру Кристина и обратила к Максиму напудренное, раскисшее от рыданий лицо. – Я больше не буду плакать, зая, честно-пречестно. Ну хочешь, поругай меня? Просто я очень-очень рада! А ты рад?

Он протянул руку и поправил ее волосы, выбившиеся из-под фаты. Кристина улыбнулась радостно и благодарно.

Салон машины, словно модный магазин, был наполнен солнечным светом, цветочными запахами, воздушным колыханием легких тканей. Это был женский мир, с которым раньше Максим соприкасался случайно и на короткое время, но теперь должен был принять в свою жизнь. Он понимал, что не любит свою невесту и вряд ли полюбит жену. Даже мысль о том, что он будет первым мужчиной, с которым она ляжет в постель, не разжигала в нем вожделения. «Человек, не знающий, что делать с самим собой, не может отвечать за жизнь другого», – думал он этой ночью, ворочаясь в непривычно мягкой гостиничной постели. Но теперь, при свете дня, он твердо знал, что справится и не даст повода к нареканиям. Просто со временем эта чужая девушка должна стать частью его жизни, как это происходит с женатыми людьми. Вполне возможно, он даже сделает ее счастливой и сам будет счастлив с ней. По крайней мере, настолько, насколько он способен испытывать счастье.


Кристина не сдержала обещания. Она разрыдалась снова, обнимая своего отца, встретившего молодых в небольшой домовой церкви, и немного поплакала после венчания, которое прошло торжественно и чинно.

Обещанный дождь, которого все опасались, прошел стороной, и столы для банкета все же накрыли в саду. Полосатые палатки, круглые стулья с ажурными спинками, ростбиф и сливовый пудинг в меню напоминали об официальных праздниках в английском университетском городке, где Максим провел два довольно скучных года. Впрочем, тут же подавали блины с икрой, осетрину и водку в запотевших рюмках, и площадка для танцев была построена вокруг трехметровой клумбы, изображавшей герб России, так что никто не мог упрекнуть хозяев в отсутствии патриотических чувств.

На небольшой сцене у цветника расположились пианист за белым роялем, две скрипачки и виолончелист. Обслуживали гостей официанты из депутатского ресторана и молодые парни из корпуса охраны Владимира Львовича, «палицкие дружинники». Максим уже знал, что курсантов в эту полувоенную организацию, которую Лариса причисляла к благотворительным проектам мужа, набирают в спецшколах и детских домах. В поселке Палицы для них был построен закрытый лагерь, и там готовили кадры для охраны руководителей партии, подмосковной и сочинской резиденций.

Вопрос подбора персонала для семьи Кристина начала обсуждать почти сразу после первых поздравлений. К ним за стол посадили «молодежь» – подруг невесты, Добрынина, сыновей крестного министра, – и девушки охотно поддержали тему. Одна из них пожаловалась, что ее матери катастрофически не везет с прислугой, и бесконечные собеседования, отсмотр кухарок и садовников, приемы на работу и увольнения довели несчастную женщину до депрессии. Вторая полагалась на кадровые агентства, третья приводила примеры недобросовестной работы рекрутеров, даже в Европе, где тоже стало не просто найти домашний персонал. «Самый ужас, если появятся дети, – предупреждала Кристину первая. – Найти нормальную няню просто невозможно, мучаются все».

Кристина понимала всю меру ответственности, которая с этого дня ложилась на ее хрупкие плечики.

– Если муж функционирующий предприниматель, или политик, или на должности в правительстве, он не может заниматься еще и домашними делами, он от этого сойдет сума! – повторяла она уроки домоводства для состоятельных девиц. – В бизнесе, как на войне, тылы должны быть прикрыты. И если мужчине придется после работы переключаться на управление домашним персоналом, он просто не сможет полноценно выполнять свои задачи.

Сыновья министра, застенчивые и толстощекие, налегали на закуски и не вмешивались в разговор. Добрынин тоже помалкивал, но время от времени посылал затуманенные взгляды подругам невесты, чьи пухлые губки и точеные носики были вырезаны по тому же лекалу, что и черты Кристины.

– Обслуга – это же не просто рабочий персонал, – продолжала она свою лекцию. – Это живые люди, которые готовят тебе еду, стирают белье и все остальное. Ведь роботов для дома пока что не придумали! Главное, соблюдать с ними свой авторитет и ровный тон общения, даже если тебя что-то дико раздражает.

– Ой, это так сложно с нашими людьми! – качала увитой цветами головкой одна из подружек. – Они тебе улыбаются в глаза, а за спиной завидуют, обворовывают, да еще обсуждают хозяев с кем попало.

– Все равно, нельзя срываться. Это матрица. Никогда нельзя показывать, что они люди второго сорта, потому что тогда они тебя возненавидят и всегда найдут способ отомстить.

Стараясь удерживать рекомендуемый ровный тон, Максим проговорил:

– Думаю, пока нас только двое, нам не потребуется много обслуги.

Кристина посмотрела на него ясным, ничего не выражающим взглядом.

– Милый, но я же не собираюсь сидеть сложа руки. Я привыкла заниматься делом. Просто у мужа своя работа, а у жены – своя. Женщина создает условия для выживания мужчины.

– Мужчине нужно не так много, – заметил Максим, вспомнив студенческую жизнь в кампусе и путешествия по Мексике с Юджином.

– Но я не мужчина, я должна поддерживать планку привычного комфорта! И вообще, я думаю, что это просто обязанность жены – дать семье женское начало в противовес мужскому началу мужа. Мне пока не интересно делать бизнес или идти в политику. Я собираюсь целиком посвятить себя дому и семье. Мне кажется, ты должен быть рад, что у тебя такая несовременная жена.

Тетка Кристины Алена Львовна, крупная женщина с красным, как отбивная котлета, лицом, подошла к их столу и обхватила невесту мощными руками, чмокнула в макушку. Максим пытался уклониться, но тоже получил мокрый поцелуй в висок.

– Горько! – крикнула Алена, и гости за соседними столами подняли бокалы.

Максим поцеловал Кристину, отпил вина.

Именно так много лет назад он представлял свою женитьбу. Красавица невеста на пять-шесть лет моложе, цветы, высокие гости, банкет в английском вкусе, классическая музыка. Осуществленные фантазии разочаровывали, но об этом предупреждал еще ирландский острослов, рассуждая о сбывшихся или не сбывшихся надеждах.

Сверкая крупными бриллиантами, Алена подсела к столу и начала что-то пьяно втолковывать племяннице.

– Нервничаешь? – спросил Добрынин, когда они вдвоем с Максимом пошли посмотреть на поле для гольфа. – Да ладно, я бы сам очковал. Ты, главное, мозг не загружай. Не важно, сколько денег, любой бабе одно надо: чтоб ей впендюривали как минимум два раза в неделю, а поначалу лучше каждый день. Самое забавное, что именно от этого они влюбляются как кошки. Чем ты спокойнее, тем больше они заводятся.

– Уж как-нибудь разберусь, – заверил друга Максим.

– Кстати, Жирный на тебя круто в обиде, что его не позвали. Но я поддерживаю, пусть сперва научится основам этикета. Кстати, ты не против, если я прощупаю сестренку? Как ее, Глаша, что ли?

– Почему я должен быть против? – пожал плечами Максим, чувствуя при этом что-то вроде укола ревности. – Хотя, как я понял, ты ее не особо заинтересовал.

– Заметь, то, что женщина говорит, и то, чего она действительно хочет, – это две большие разницы. Кстати, мать у них вообще роскошная, выглядит на тридцать лет. Как думаешь, если ей предложить немного праздника и романтизма?..

Максим выдавил из себя усмешку.

– Да иди ты… к Айболиту.

– Может, по вискарю? – спросил Добрынин. – Принести?

– Давай, – согласился Максим, хотя не собирался пить. Он чувствовал, что хотя бы несколько минут должен побыть один, и пошел мимо столиков к дому.

Лариса, Аркадий Борисович и муж Алены Феликс что-то весело и увлеченно обсуждали. Марьяна настороженно оглядывала гостей и хозяев, отец вертел в руках рюмку. В который раз Максим отметил, что в волосах отца прибавилось седины, и складки возле губ сделались глубже, тогда как Владимир Львович в последние месяцы заметно помолодел. Приближенные проговаривались, что он прошел оздоровительный курс в какой-то швейцарской клинике, сделал подтяжку лица и готовил новую предвыборную программу.

Отец кивнул Максиму, подошел.

– Ну как ты? Счастлив? Прогуляемся?

– Да, все отлично.

– Ну, я рад.

– Тебе, похоже, не особенно нравится? – спросил Максим, примеряясь к его неспешному и твердому шагу.

– Главное, чтобы нравилось тебе.

– Я справлюсь.

Возле небольшого пруда, где плавали два лебедя с подрезанными крыльями, отец остановился.

– Впрочем, для полноценной биографии нужно хотя бы раз жениться на красивой блондинке.

– Она красит волосы, – зачем-то сказал Максим, который сам узнал это, только когда в первый раз увидел Кристину раздетой.

– Значит, она блондинка в глубине души, со всеми вытекающими последствиями.

Максим невольно вспомнил о матери, природные темно-русые волосы которой постепенно сделались ореховыми, затем золотистыми, а в последний год ее жизни белыми и жесткими, как проволока.

– Какие же последствия меня, по-твоему, ожидают?

– Просто будь к ней немного снисходительнее, – произнес отец, помолчав. – В своих ошибках всегда виноваты мы сами, не нужно искать причину в других.

Максима позвали – повара готовились вынести торт, нужно было снова позировать для свадебного альбома, глотать опротивевшее шампанское, целовать молодую жену.

Только часа через полтора он улучил минуту, чтобы подняться в апартаменты новобрачных на втором этаже, зайти в ванную комнату и умыть разгоряченное лицо.

Когда кто-то тихо постучал в дверь, он решил, что это Кристина, но с удивлением обнаружил на пороге Аглаю.

– Ну что, жених, решил сбежать через окно? – спросила она насмешливо. – Можно войти?

Она оглядела пышную атласную постель с тюлевым пологом, походя оторвала от подушки розовый бант, прикрепила к волосам. Уселась на кровать и, продолжая улыбаться, скинула с плеч бретельки платья.

Максим растерялся. Глядя на обнажившиеся тяжелые белые округлые полушария, он попытался сглотнуть сухим горлом, но вместо этого издал какой-то нелепый звук. Его поразило, какой распутной и зрелой казалась ее грудь в сравнении с еще детским лицом. Улыбаясь, она потянулась вперед, взяла его за руки, и он почувствовал ладонями тепло и мягкость чуть влажной на ощупь плоти.

– Неужели настоящие? – спросил он, ощущая наплыв яростного возбуждения.

– А что, не похоже?

– Одевайся и уходи, – потребовал он, отнимая руки.

Но она обхватила его, прижалась, не отпуская. Платье съехало вниз, обнажая ее до пояса.

– Ты же сам хочешь… Можешь делать со мной все.

– Мне не нравятся эти игры, – возразил он, чувствуя, что больше не может сопротивляться ее натиску.

– А мне нравятся.

Она поцеловала его. Рот, такой живой в сравнении с толстыми, словно вареники, губами Кристины, впивался торопливо, горячо и сладко. Максим сжал ее грудь, расстегнул брюки, усадил ее на подлокотник кресла. Она предупредила:

– Я никогда этого не делала. Только видела в Интернете. Хочу, чтобы ты был первым.

И тут же обхватила его член губами.

Поначалу он пытался двигаться осторожно, но затем, чувствуя, что в уплату за это странное лишение невинности должен наградить ее неким откровением, позволил себе сделать то, чем и сам никогда не занимался на практике. Сжав ее затылок, он несколько раз втолкнулся глубоко и сильно и больше не отпускал ее, насаживаясь все яростнее и быстрее, не давая ей вырваться, не слушая мычания и хрипов. В этот момент он ни о чем не думал и не стал бы останавливаться, даже если в комнату вошли все гости, что были на свадьбе. Розовые занавески и банты мелькали перед его глазами, как вагоны проносящегося поезда. Содрогаясь всем телом, он кончил ей в рот. Достал платок.

Было странно видеть, как она, откинувшись в кресле, расставив колени и развалив по сторонам тяжелые груди, вытирает мокрое лицо. Движения ее были ленивыми и медлительными, и он почувствовал, что сделал все правильно; что именно такого откровения она и ждала.

– Неплохо для первого раза, – проговорил он, чувствуя, что в этот момент беззастенчиво копирует отца.

– Наверное, ужасно быть проституткой, – заявила Аглая и усмехнулась через силу. – Но мне кажется, у меня бы получалось.

Максим помог ей надеть бретельки, застегнул бюстгальтер, почти равнодушно, как шнуровал бы школьные ботинки младшей сестре. Сказал:

– Тебе надо умыться. Я сейчас посмотрю, чтобы никого не было в коридоре.

– Мне все равно, – возразила она.

– А мне нет, – проговорил он тоном, не терпящим возражений.

Оркестр уже ушел с эстрады, включили электронную музыку. Подружки невесты танцевали, вскидывая руки и радостно взвизгивая, как привыкли делать в ночных клубах и на своих закрытых вечеринках. Кристина тоже отплясывала с ними, задрав подол платья. Максим подошел.

– Где ты был? – спросила жена.

«Трахал твою сестру», – хотел было ответить он, но вспомнил, что Кристина не понимает шуток.


Утром после завтрака Максим застал на террасе Владимира Львовича. Тот сидел за накрытым крахмальной скатертью столом, крошил хлеб и бросал воробьям. Он сделал знак, и Максим подошел, сел напротив.

Птицы чирикали, налетали друг на друга, дрались за крошки.

– Видишь, вон тот, бойкий, с куцым хвостом. Я его давно заметил. Самый драчливый. И получает больше остальных. Смотри, какой кусок заглотил. Но хитрому тоже удается урвать. Видишь, этот нацелился, а другой поднырнул под него и утащил. А тот догнал и вырвал… Похоже на модель жизни.

Максим промолчал. Тесть поднял на него тусклые, несвежие глаза.

– Ты очень похож на своего отца, молодой. Сейчас покажется абсурдом, но мы и в самом деле верили, что на обломках самовластья напишут наши имена. Я сам был убежден, что из руин недостроенного коммунизма волшебным образом поднимется новое государство, где лев ляжет с ягненком… Где будет и свободное предпринимательство, и социальная справедливость, такой гибрид демократической Америки, ленинских идеалов, России девятьсот тринадцатого года… Верили, что рынок все отрегулирует, даст людям свободу. Это было волшебное чувство. Мы не могли знать, что все закончится тем же, с чего началось… На самом деле изменить ничего нельзя. Не будет другой жизни, счастливой жизни. Не будет другой страны. Только эта, всегда одна и та же.

Максим подумал, что, может быть, понимает это лучше, чем кто-либо другой.

Лариса подошла к ним, поставила перед мужем чашку с травяным чаем. Спросила с кроткой улыбкой:

– У вас все хорошо?

– Да, – ответил Владимир Львович и прикрыл глаза.

Ведьма

Дева в печали меж тем, на корму уходящую глядя,

Много мучительных дум питала в душе оскорбленной.

Катулл

Марьяне представлялось, что ее московский быт отличается аскетической простотой, но сборы и перевозка вещей, с которыми не хотелось расставаться, отняли довольно много времени. И до сих пор, спустя месяц после того, как была распакована прибывшая с грузовой машиной мебель, разобраны коробки с посудой и одеждой, она никак не могла привыкнуть к новому порядку и вечно искала какую-то нужную мелочь в гардеробной или в комоде среди белья.

Георгий постепенно разбирал и перевозил на Мытнинскую семейный архив, какую-то мебель из квартиры своей покойной матери, и по негласной договоренности они пока обосновались на Конногвардейском, хотя там давно пора было затевать ремонт. Максим с молодой женой решили поселиться в Озерном, и Марьяна хвалила себя, что не позволила продать отцовский дом. Об отце она вспоминала все также часто, хотя постепенно боль утраты стерлась за остротой другой боли.

Приятели и доброхоты, вновь окружившие ее по приезде, не замедлили сообщить об очередном романе ее мужа, в котором оскорбительно было все – открытая беззастенчивость, неприличный разрыв в возрасте и умственном развитии, уровень которого читался по лицу нового любовника даже на профессиональных снимках. Но главное – внешнее сходство нынешнего с бывшим. Как ни старалась, Марьяна не могла усмотреть в этой истории хоть что-то кроме распущенности, и ее недавняя готовность к прощению вновь наталкивалась на непреодолимый внутренний протест.

Георгий же всячески давал ей понять, что намерен и дальше жить так, как считает нужным, что его устраивает это положение вещей, а ее терпение и молчание являются естественным условием семейного согласия. Он снова взял с ней тот снисходительно-дружеский тон, который когда-то покорил ее, а теперь вызывал только раздражение. И если наедине она как-то сносила его вечную насмешливость, то бывать вместе на людях становилось настоящей мукой. Она не знала, почему он все еще ложится с ней в постель – то ли из жалости, то ли из чувства противоречия, но даже в темноте, не видя его лица, чувствовала, что он представляет на ее месте другое, ненавистное ей тело, и в эти минуты ее душевный разлад становился почти невыносимым.

Не добавила гармонии в их отношения и свадьба Максима, когда новые родственники почти демонстративно выказали Марьяне свое пренебрежение. Все, что она слышала об этой семье от Салова и других, было в той или иной мере чудовищно, но Георгий прекрасно с ними ладил, словно бы не замечая их непорядочности, чванства и дурновкусия. И Максим, которого, как ей казалось, спасала до времени наследственная козыревская брезгливость, был заражен уже теми же болезнями.

Сама же Марьяна успела проникнуться отвращением к показной роскоши и плоской демагогии, призванной оправдать неандертальское свинство московской элиты. Поэтому она так и не завела подруг ни среди скучных терпеливых «старых» жен, ни в кругу вульгарных «новых». Раз от раза ей все неприятнее было слушать рассуждения друзей Салова о том, что деньги – легальный механизм социальной сегрегации в демократическом обществе, где в теории все имеют равные права, но главные радости жизни вкушают только избранные. Салов не рассуждал, но нахватывал себе и своему семейству демократических свобод на сейчас и впрок, чтобы «все как у людей» – омары и спаржа, винный погреб, бриллианты в ушах жены и в бархатном мешочке в сейфе, коллекция авангардной живописи.

Воспитанная в уважении к созидательному труду, Марьяна быстро узнала цену людям у власти. Невежественные, самодовольные, хитрые, смекалистые, но не умные, они придумали такую схему круговой поруки, которая работала только на извлечение их личной прибыли. Как обычные уголовники, связанные соучастием в убийстве, они все были замешаны в систему безостановочной перекачки государственных денег на свои заграничные счета. Для обозначения воровства подбирались латинские термины и эвфемизмы, но Марьяну уже не могли обмануть значительные лица и научные слова. Страшно было понимать, что все сферы жизни втянуты в эту систему, отбрасывающую, как шлак, профессиональных и честных людей. Новые хозяева не хотели и уже не умели строить ничего, кроме коррупционных схем. И все надежды на демократию, свободный рынок, саморегулирующуюся экономику разбились о реальность человеческих свойств.

Иногда Марьяна думала что, может быть, в характере Георгия ее привлекало это главное сходство с отцом – созидательное отношение к жизни. В нем тоже был талант творца; он не приспосабливался к жизни, а строил собственный мир, существующий по тем законам, которые ему представлялись справедливыми. С ранней юности Марьяна знала, что покорится только мужчине, наделенному волей и амбициями вождя или полководца. И Георгий из всех, кого она встречала в жизни, больше других соответствовал этому образу. Тем горше было понимать, что ни леди Гамильтон при Нельсоне, ни Жозефиной при Наполеоне она не стала.

При этом она всей кожей ощущала ужас, думая, что может снова все потерять. Любовь была столпом, подпирающим свод мироздания, и без Георгия мир мог рухнуть, похоронив ее под обломками. Она не любила детей, а при мысли о том, что в ее организме на девять месяцев поселится инородное тело, заранее ощущала дурноту, словно при ней описывали неприглядные признаки болезни. Но когда-то Георгий хотел от нее ребенка, и в последние полгода ей все чаще на ум приходил тот способ привязать к себе мужчину, которым пользуются большинство женщин.

В медицинском центре, который порекомендовала подруга Света, ей подробно рассказали о дорогой, но действенной методике экстракорпорального оплодотворения. Заботливая медсестра поставила ширму и помогла ей лечь. Хрупкая женщина-врач с проворными руками действовала нежно и ловко, и Марьяна почти не испытала неприятных ощущений, которыми всегда сопровождались подобные процедуры. Поэтому, когда речь зашла о необходимости обследовать и Георгия, ей было не так тяжело было признаться, что с этим могут возникнуть сложности.

– Мы пока не обсуждали это с мужем. То есть я уверена, что он хочет ребенка, но не знаю, станет ли он проходить обследование.

– Сколько лет вы в браке? – спросила доктор.

– Около трех лет. Но раньше я не готова была иметь детей. Я перестала предохраняться два месяца назад. В любом случае я хотела больше узнать про искусственное оплодотворение. Мне сказали, что ваш центр также предоставляет услуги подбора суррогатных матерей.

Врачиха смотрела на нее, сощурив глаза.

– Почему вы считаете, что не сможете самостоятельно родить?

– Просто я хотела бы рассмотреть все варианты. Мы с мужем достаточно обеспеченные люди. Но в нашей семье есть сложности. Мне бы не хотелось об этом говорить.

Женщина кивнула, но взгляд ее стал неприятным и цепким.

– Понимаю. После сорока лет сексуальная активность мужчины несколько снижается, но это вполне нормально.

Вдруг решив идти до конца, Марьяна заявила:

– Мой муж проявляет большую активность, но в основном с другими мужчинами. Он гомосексуалист. А мне тридцать семь лет, я на грани критического возраста. Раньше я не хотела детей, потому что не люблю младенцев и считаю, что совсем не обязательно увеличивать и без того чрезмерную популяцию человечества. Но я хочу сохранить свою семью. Я не могу остаться одна. Мы с мужем собирались развестись, но теперь решили снова быть вместе. И я подумала, что ребенок может спасти наш брак.

Врачиха выслушала ее с показным бесстрастием.

– Вы обращались к семейному психологу? – спросила она, снова что-то записывая в карте.

«В конце концов, это ее работа, – подумала Марьяна. – Горничная моет унитазы, гинеколог разбирает грязное семейное белье».

– Муж не выносит никаких психологов. Считает их шарлатанами. Вам, вероятно, кажется, что я говорю странные вещи. Но я и в самом деле не понимаю, почему женщине навязывается этот… так называемый долг перед природой. Мне всегда была неприятна мысль, что мое тело должно стать инкубатором для какой-то неизвестной рассады. Но, возможно, если я смогу забеременеть, я буду чувствовать это по-другому.

– Возможно, – кивнула доктор, делая какой-то знак медсестре.

– Не думайте, я никого не обвиняю. Я заранее знала, что он предпочитает мужчин. Он держался первое время, но потом все снова началось, и отношения были ужасные. Но теперь я учусь принимать неизбежное. Мы давно знаем друг друга. Я не должна его потерять, иначе все было зря. – Марьяна чувствовала, что сбивается с мысли, но продолжала говорить. – Когда боль причиняет человек, которого любишь, не знаю, как вам объяснить… я ощущаю лавину агрессии. Мне хочется закричать ему в лицо… Хочется ударить, оскорбить, любым способом привлечь к себе внимание, чтобы он тоже почувствовал боль! Пусть он тоже страдает! Я готова терпеть что угодно, только не безразличие. Мне нужно знать, что он не уйдет. Ребенок – это моя гарантия… Как вы думаете, я смогу полюбить этого ребенка? Или все бесполезно?

Краем глаза Марьяна заметила, что медсестра открыла шкафчик и капает лекарство в пластиковую рюмку. Запах валерьянки заставил ее очнуться. Она поднялась со стула, снова села.

– Выпейте, пожалуйста, – проговорила медсестра, но Марьяна отстранила ее руку.

– Спасибо, это не обязательно. Со мной все хорошо.

Докторша смотрела на нее внимательным и одновременно безразличным взглядом.

– Я все же посоветовала бы вам и мужу записаться к нашему семейному психологу. Это очень хороший специалист. Ко мне приходите через две недели.

С направлениями на анализ крови и ультразвуковое обследование Марьяна вышла из кабинета. Нужно было где-то расписаться, заплатить, назначить дату следующего приема. Машинально выполняя необходимое, она чувствовала, что разговор с врачом словно снял с ее души защитную пленку, первый слой луковицы, под которой таилась нестерпимая душевная боль.

Она думала, что эта вялая докторша, или невзрачная медсестра, или приемщица в регистратуре с жирной кожей и безвкусным макияжем имеют право любить и требовать ответной любви, какими бы жалкими ни были их избранники, тогда как она, Марьяна, должна вечно чувствовать, как душу ее точит никогда не насыщающийся червь ревности. И даже если бы она в отместку изменила мужу, это бы ни на секунду не залечило боли.

По дороге домой она попросила водителя остановиться у храма. Это был недавно отреставрированный, богато украшенный собор, в каких она раньше любила бывать. Величественное убранство всегда помогало душе приподняться над обыденностью, почувствовать просветление и легкие слезы, но теперь она не могла даже молиться. Глядя, как местный батюшка крестит голову какой-то нарядной женщины в кашемировом шарфе и читает над ней благословение, она вспомнила себя и удивилась – почему прежде она всем своим существом ощущала очистительную силу веры, а теперь так равнодушна и холодна? Почему сейчас церковные ритуалы кажутся ей фальшивыми, лики икон – слащавыми, а молодой священник усмехается в бороду так, словно смеется на ней?

За считанные недели рядом с Георгием она не только не обрела счастья, но, в бессилии быть любимой, словно вся превратилась в открытую рану. И сила боли, которую она сейчас испытывала, давала ей право ненавидеть, предавать, причинять боль другим.

Проходя мимо нищих у церковных ворот, она решила не подавать, даже не задумалась, есть ли в бумажнике мелкие деньги. Она ясно, как никогда, осознавала, что не обязана жалеть этих полулюдей, которые стоят на паперти, вместо того чтобы работать, рожают детей, чтобы вырастить из них таких же попрошаек; что она не виновата в том, что мир устроен именно так. И когда к ней потянулась обваренная, обмотанная тряпьем клешня, она намеренно не уклонилась, задев сумкой пластиковый стаканчик с гремящими медяками. Деньги рассыпались ей под ноги, нищенка крикнула вслед: «У, ведьма!» – и тогда Марьяна вспомнила колдунью, которая однажды уже помогла ей выместить обиду на том, кто был во всем виноват.


В жилой квартире, где принимала клиентов ясновидящая, почти ничего не изменилось, но сама женщина за прошедшее с их последней встречи время стала еще жирнее и румянее, словно налилась соками выпитых жизней. Марьяна предварительно позвонила, чтоб назначить день и время, но сейчас казалось, что колдунья и без предупреждения ждала ее. Ворожея не задавала вопросов, не прикасалась к лежащим на столе картам, а просто молча разглядывала Марьяну из-под тяжелых густо накрашенных век. Взгляд этот лез в душу так же неприятно, как медицинские инструменты проникали в отверстия плоти.

– Я обращаюсь к вам, потому что у меня больше нет сил, – сразу призналась Марьяна. – Во мне что-то умирает, и это очень больно. Я хотела добиться любви, проявить понимание и доброту, но теперь чувствую, что все напрасно. Если я недостаточно хорошая и меня не за что любить, так пусть я буду такой плохой, чтобы он меня ненавидел.

– У вас была какая-то травма в детстве? – спросила ясновидящая. – Вас отвергали родители?

– И мать, и отец очень любили меня и воспитывали так, чтобы я стала порядочным человеком. Но недавно я сделала открытие, что порядочность не вписывается в жесткие законы этого мира. Для всех остальных нормально лгать, перекручивать черное на белое, делать подлости, лишь бы хорошо выглядеть в глазах окружающих. А моя честность делает меня беззащитной перед теми, кто толкает в спину, а потом улыбается в лицо. Но я больше не могу себе позволить быть доброй, иначе меня просто разрушат. Я должна что-то сделать. Мой муж…

– Да, я помню, – колдунья наконец взяла в руки колоду, – ваш муж интересный мужчина. Его тотем сокол. Он красивый человек и сохранит привлекательность до глубокой старости. У него стремительный ум, твердая воля. Чужой диктат для него неприемлем… Но я уже говорила, он не будет вашим. На его пути другая сила.

– Но есть же какой-то заговор на любовь? Или как там это называется? Вы же рекламируете свои невероятные возможности!

– Можно сделать любовный приворот, но это не гарантия, что вас полюбят. Просто человек будет ощущать зависимость от вас, все время будет рядом, как привязанный, и, если имеется потенциал, тогда возникают чувства. Но заставить полюбить никто не может. Тем более в вашем случае, когда кармические петли завязаны на другой объект.

– Ну так распутайте эти петли! Ведь есть какое-то средство? Я заплачу сколько нужно. Я готова на все.

Какое-то время ворожея смотрела в карты, затем уперлась взглядом в лицо Марьяны.

– Есть один сильный заговор… на кровь. Но этот мужчина принадлежит другой силе. Если я заставлю его быть рядом с вами, это принесет ему встречу со смертью. Такие игры стоят очень дорого.

– Мне не нужно, чтобы Георгий умер, – возразила Марьяна. – Я хочу, чтобы он меня полюбил.

– Вы хотите изменить судьбу, – сказала гадалка. – От этого наступят последствия, которых ни вы, ни я не можем предвидеть. Слышали, наверное, сказки, где темный лес, чудеса, леший с кикиморой. Вот и ваша жизнь может превратиться в темный лес. Будет страшно, я предупреждаю.

– Может, вы считаете меня ненормальной, но для меня уже нет пути назад. Этот человек принес мне столько боли, что я не могу просто так уйти с его дороги, чтобы он был счастлив, а я страдала. Пусть лучше будет темный лес и для него, и для меня, по справедливости. Я ничего уже не боюсь.

Колдунья медленно скривила жирные накрашенные губы, то ли в усмешке, то ли с отвращением, и отложила карты в сторону.

– Сначала надо заплатить. А потом я расскажу, что нужно делать.

Шаги командора

Ты думаешь, он станет ревновать?

Уж верно нет; он человек разумный

И, верно, присмирел с тех пор, как умер.

Александр Пушкин

По возвращении из Сочи в Петербург Георгий Максимович уже почти месяц пребывал в непривычном состоянии апатии. Он словно застыл на пороге неизвестной будущей судьбы, не решаясь ни шагнуть вперед, ни отступить. И даже столь важные события, как свадьба сына, возвращение жены, первый подступ к дарохранительницам цифр, пухлым папкам Яши Майста, не могли заставить его встряхнуться.

Уже приняв решение, согласившись, что цена вероломства достаточно высока, что Володя с его окружением предоставляют своим врагам множество поводов для самооправдания, он все еще не мог примерить на себя роль двойного агента. Он ясно понимал, что помимо добычи сведений и отправки шифровок рано или поздно от него потребуется какое-то крупное предательство, подпись на доносе, свидетельство в суде. И назначенная ему партия Яго, опереточного негодяя, покрытого жирным налетом продажности, за версту отдавала балаганом. Дурно пахло и от режиссера этого спектакля, который одну за другой, как кегли в боулинге, выбивал из-под Георгия душевные подпорки. Кажется, даже в тюрьме он не чувствовал такого одиночества и ожесточения на судьбу. Пользуясь его растерянностью, в жизнь его со щенячьей бесцеремонностью влез Леха, он же Алекс.

Маленький кривляка с запудренными прыщами, раздражающе болтливый и невежественный, был мало пригоден к любому употреблению. Разговаривать с ним было затруднительно, слушать он не умел. Сюжеты голливудских блокбастеров в его пересказе теряли последние признаки смысла, он не мог ответить на простые вопросы из школьной программы, хотя и писал графоманские стихи. В постели его острые локти и коленки безошибочно находили на теле Георгия болевые точки, а уж о достижении синхронности в любовных ритмах не шло и речи. Оставалось признать, что в этих отношениях Георгий ищет не удовольствий, а чего-то другого. Возможно, искупления вины, которая спустя два года по-прежнему саднила.

Леха рабски следовал самым нелепым причудам моды. Все деньги, которые зарабатывал и получал от родителей, он тратил на технические новинки и одежду известных марок, чтобы выглядеть как инопланетный муравей, подчеркивая все недостатки и скрывая достоинства своей слишком тощей, длинной фигуры. Пренебрегая опасностью атрофии среднего уха, он жил в потоке раздражающе однообразной электронной музыки, которая постоянно звучала в его наушниках. Загадочным образом он умел отличать друг от друга производителей назойливых шумов. Один из этих молодежных кумиров как раз собирался посетить с гастролями Петербург, и Леха исподволь начал внушать Георгию мысль, что они непременно должны попасть на концерт звезды. Затем эта идея трансформировалась в необходимость арендовать вип-ложу, куда можно будет пригласить его друзей и подружек. Постепенно проект принял характер навязчивой цели, для воплощения которой парнишка был готов на любые жертвы.

Георгий почти помимо воли испытывал к нему насмешливую нежность, и, спекулируя на чувствах, в конце концов тот добился желаемого. Ложа была заказана, и Леха устроил что-то вроде конкурса среди своих знакомых, отбирая гостей для вечеринки. Георгий так и не узнал, по какому принципу шел отбор.

В день концерта Георгий встречался с Василевским и Марковым, чтоб обсудить организационные вопросы по строительному проекту. В этом деле Георгий окончательно решил передать свои полномочия Марьяне. Она соскучилась по живой работе и с радостью приняла предложение. Василевский был не против, и только Марков активно возражал, не столько в интересах дела, сколько по причине личной неприязни к виновнице прежних бед. Несмотря на взаимную привязанность, в их отношениях с Сашей все чаще возникали трения, как происходит со школьными друзьями, когда один взрослеет раньше другого. Саша хотел возобновить их молодое мушкетерское братство, начать с нуля и постепенно идти к вершине, где все будет «по-прежнему». Но для Георгия это «по-прежнему» звучало безнадежно. Возвращаться к прошлому он не хотел. Тюремный опыт дисциплинировал его, потеря привычного социального статуса заставила по-новому взглянуть на мир, личная драма ожесточила. Он слишком дорого заплатил за новые доспехи и, кажется, уже слышал отдаленный боевой призыв.

С партнерами он расстался около восьми часов вечера. После нервных и довольно бессмысленных споров с ровесниками перспектива закончить день в компании молодых, красивых и покладистых казалась не такой уж нелепой, и он велел водителю поворачивать в сторону концертного зала. Набирая его в пятый или в шестой раз, Леша сообщил, что разогревающая группа уже ушла со сцены, начался антракт, и он должен успеть как раз к началу выступления звезды. Его гости уже прикончили бутылку коньяка, входившую в стоимость аренды ложи, взяли недорогого шампанского и фруктов. Георгий разрешил добавить к заказу бутылку виски и лед. В ложу он вошел, когда в коридорах уже вовсю звучал битловский бит и бархатный вокал британского панк-рокера свидетельствовал в том, что мода год за годом вращается вокруг невидимой оси, как виниловая пластинка.

Картина, представшая перед ним, удивила и позабавила. Длинноногие девочки-модели с бокальчиками в руках чинно сидели на высоких табуретах у застекленного окна. Сам Леха с густобровым приятелем, имени которого Георгий так и не запомнил, прыгали и корчились под музыку снаружи, на огороженном перилами балкончике. Другие два подростка жарко целовались в углу клеенчатого дивана. Из-за стриженых голов и обтянутых джинсами коленок Георгий принял их за мальчишек, но, когда влюбленные разомкнули объятия, оказалось, что это девушки. Без всякого смущения они уставились на Георгия. Дверь, ведущая на балкон, распахнулась, впуская поток электронного шума, и Леха, стремительный, как рысь, кинулся Георгию на шею.

– Ну-ну, – прикрикнул тот, высвобождаясь из кольца цепких рук, – это что за высадка десанта…

Ответом ему были захлебывающиеся возгласы восторга: формат, улет, человечер, колбаса.

Бармен принес бутылку виски и счет за все выпитое и съеденное, который Георгию тут же пришлось оплатить. Гости вернулись к прерванным занятиям: на диване продолжили целоваться, сидящие на высоких стульях потянулись друг к другу, перешептываясь и прикрывая узкими ладонями смешки. Леха потащил Георгия на балкон. Отсюда открывался вид на амфитеатр зрительного зала и отдаленную сцену, где в хлопьях концертного дыма метались едва различимые фигуры. Музыка звучала здесь слишком громко, и через несколько минут Георгий вернулся в аквариум, где стеклянная стена приглушала децибелы. Он кинул в стакан льда, налил себе виски.

– А вам нравятся панки? – спросила одна из девочек, осмелев, и другие тут же потянулись к нему и встали вокруг. – Между прочим, Македон уже три раза из психушки сбегал.

– Да, он законченный алкаш и нарик! – с гордостью подтвердила другая. – А еще все время журналистов избивает. Над ним и сейчас судебное дело.

– А еще он женат на супермодели, – авторитетно заявила третья.

– Что ж, веские причины для симпатии, – ответил Георгий дружелюбно. – Это он выступает?

– Ну да! Вот это самый классный сэмпл!

Самая смелая, курносая, с волосами природного рыжеватого золота, с нежными веснушками на щеках и длинных предплечьях, закружилась в шаманском танце у стеклянной стены. Стеснительные остались на местах, бойкие тоже взялись приплясывать, и даже две подружки на диване бросили наконец свое занятие и присоединились к танцующим.

Георгий сел за стол, не без интереса оглядывая их, как падишах, принимающий пополнение в гарем. Отобранные из сотен ровесниц по жестким модельным стандартам, сейчас они казались особой породой, инопланетной расой, которая тысячелетия назад рассеялась среди туземцев, забыв свою родину, обычаи, язык. Но теперь они снова были вместе, и, может быть, заговор модных домов и глянцевых журналов был нужен только для того, чтоб избранные могли вновь обрести потерянную Атлантиду.

Еще он подумал, что не только тщеславие и чувство вседозволенности заставляют разбогатевших туземцев тянуться к юным, бестелесным, бесполым. Люди его круга, как и сам он, носили на себе слишком много плоти – этого материального свидетельства достатка. Ангельские лица и прозрачные тела были живым обещанием рая, осязаемым ключом от вечности. Игорь тоже принадлежал к этой пленительной расе. Но вспоминать о нем Георгий себе запретил.

Леха, словно чувствуя неладное, вернулся в ложу и, раздвинув круг танцующих девочек, почти закричал:

– Ненавижу эти дешевые эмоции! Танцевать сначала научитесь, дискотека восьмидесятых!

Думая о том, что события восьмидесятых для всей этой компании столь же далеки, как сражения войны двенадцатого года, Георгий Максимович налил себе еще стакан.

– Нет, я совершенно не мнительный, – заметил Леха, усаживаясь рядом с ним, – мне просто не нравятся всякие интриги.

– На дискотеке восьмидесятых, между прочим, прикольно! – заявила смелая девушка. – Мы еще по таблетке съели. Зажигали как чумовые!

Леха поморщился.

– Там все аляповато, как ты любишь! А я себя там чувствую скандально с моей аристократической внешностью. Разве что под наркотиками, тогда, конечно, все равно.

– А у меня парень каждое лето грибы собирает, он знает места, – похвасталась темноволосая подружка. – В то воскресенье поехали на дачу, сварили молоко с травой, еще добавили грибы, так очень прикольно было. У меня такой приход, эффекты разные. Звуки… что-то типа эмбиента.

– В грибах ЛСД содержится, – авторитетно заявил молчавший до этого приятель Лехи. – Открывает уровни сознания. Это очень древний процесс…

– Да, еще тогда же тоже прикол был! – перебила любительница грибов. – Как будто у меня в голове дождь пошел… И главное, думаю, так и надо! Реально тогда прикололись.

– Твой парень без денег и ужасно нудный, вам только остается вместе есть грибы, – пригвоздил подружку Леха.

– А я считаю, в жизни нужно попробовать все! – счастливым голосом воскликнула рыжая, и эта фраза, как всегда, подразумевала наркотики и съемки в порно, но отнюдь не управление доильным аппаратом или парашютный спорт.

Когда кто-то из девочек предложил поехать после концерта в клуб, эта идея повисла в воздухе. Но, охваченные желанием продолжить веселье, они вскоре вернулись к ее обсуждению, поглядывая на Георгия. Он понимал, что здесь ему назначена роль кассира, но был готов принять этот факт философски. Ему нравилось чувствовать ток их бездумной энергии; с ними он чувствовал себя легким и бессмысленным, как стрекоза, висящая над водопадом.

– Ну, в клуб так в клуб, – согласился он, и девочки завизжали, а Леха начал что-то шептать ему на ухо, но он отмахнулся, не разбирая слов.

Только в такси, где они оказались вдвоем, выяснилось, что Леша приревновал его к рыжей приятельнице.

– Я сделал так, что она с нами не едет. Есть люди, которые меня утомляют, а некоторые просто бесят. Вся эта гиперактивность по поводу и без, на мой взгляд. Я вообще думаю, что у подобных женщин наблюдается полное отсутствие интеллектуальных способностей.

Георгий потрепал его тощей коленке.

– А тебе не кажется, что твои интеллектуальные способности тоже не вполне соответствуют занимаемой должности?

– Я, между прочим, весеннюю сессию сдал на одни пятерки и четверки, – обиделся тот, заставляя Георгия вспомнить, что парнишка учится в каком-то институте на платном отделении.

– И еще тебя надо хоть немного откормить, мне неуютно чувствовать себя гестаповцем в Бухенвальде.

– А что такое Бухенвальде? Нет, ну правда. – Не дожидаясь ответа, Леха вскинул бровь. – Между прочим, худые всегда в тренде. Когда ты вот так просвечиваешь, тебя все хотят. Я это понял еще в детстве, на пороге циничной жизни с ее продажными ценностями.

Чтобы заставить наконец замолчать, Георгий Максимович поцеловал его в губы, отдающие вкусом дешевого вина.

– Приехали, – сухо объявил таксист, на минуту заставляя Георгия устыдиться своего легкомыслия и нетрезвого вида.

Расплатившись, они вышли из машины. Заметно поредевшая компания девушек, возглавляемая густобровым другом Лехи, поджидала у входа.

Георгий Максимович уже не помнил, когда в последний раз бывал в гей-клубе – кажется, в Испании или в Амстердаме. В любой точке земного шара подобные заведения напоминали шумный, грязноватый, небезопасный невольничий рынок. Но отечественные заведения давали наблюдателю нравов даже чрезмерно калорийную пищу. Тектонический разрез болезней общества подавался здесь на блюдце с голубой каемкой, в виде куска прослоенного кремом торта.

Леха сразу потащил Георгия по лестнице на хоры второго этажа, к свободным столикам. Отсюда можно было с относительным комфортом наблюдать танцующую молодежь, разглядывать полуголых стриптизеров на тумбах возле сцены и скромных завсегдатаев у барной стойки.

Делая заказ, Георгий передавал свои пожелания Леше, а тот уже кричал на ухо официанту, измученному духотой, грохотом музыки и человеческой толкотней. Место было, что называется, демократичное; среди публики мелькали и свежие лица студентов, и унылые лысины. С некоторым удивлением Георгий отметил, как много за столиками и на танцполе молодых привлекательных девушек, хотя, приглядевшись, обнаружил среди них пару-тройку поддельных экземпляров.

– Главное, не ходи без меня в туалет, – заботливо предупредил Алекс, – там делают отвратительные вещи.

– А если с тобой, то можно будет поучаствовать?

– Нет, я ненавижу все эти взгляды и глотательные движения. – Из-за того, что приходилось кричать, его голос срывался на фальцет. – Я не могу просто так быть с человеком, мне надо чувствовать грибы.

– Опять грибы? – удивился Георгий.

– Любовь! – закричал он прямо в ухо.

Девушки отправились танцевать, Леха остался с Георгием. Они выпили виски. На время музыка сделалась не такой громкой, и Георгию снова пришлось слушать подростковые откровения:

– Ты, конечно, очень умный. Но ты не знаешь, что с этим делать. А я как всегда – надо влюбиться в того, кто собирает вокруг себя проблемы.

– Влюбляться в меня не надо, – проговорил Георгий. – Я просто стареющий пьяница. Я ничего не могу тебе дать.

– Но тебе же со мной хорошо? – возразил Леха, как обычно разрушая логику предшествующей мысли. – И вообще, надо было раньше предупреждать, пока я не представил на всеобщее обозрение природу моего чувства.

– Лучше иди потанцуй с девочками. Ты же хочешь, я вижу.

– А ты?

– За меня не волнуйся.

Леха с готовностью вскочил, исчез в толпе.

Провожая его взглядом, Георгий вдруг заметил знакомое лицо. Взгромоздив оплывшее жиром тело на хрупкий барный табурет, у стойки восседал известный в городе сутенер по прозвищу Китаец. Рядом с ним, опершись локтями о столешницу, лениво покуривал парень-проститутка с махновским чубом, в короткой джинсовой жилетке, выставляющей на обозрение голую грудь, плечи, живот. Он, кажется, уже давно пристально изучал Георгия, сощурив серые глаза. Можно было отвернуться, не заметить приветственный кивок, но Георгий ответил, и Китаец тут же направился к его столу в сопровождении махновца.

Внизу, на сцене, вот-вот должно было начаться ежевечернее представление, и музыка на время стихла. Георгий не предложил им сесть, но не удержался от насмешливого приветствия:

– Любезный работорговец… вижу, ваш бизнес процветает.

– Куда там! Хлопоты, расходы и черная неблагодарность. Все, что я получаю от этих цветочков, – посетовал сутенер. – Но жаловаться грех, они такие милые и славные. Много новеньких… Когда я с молодыми, мне по-прежнему сорок пять.

Парень с махновским чубом был молод, но его вызывающий костюм, пустой козий взгляд, развинченные движения выдавали отнюдь не новичка, а скорее старожила китайской оранжереи. Однако, в подтверждение своих слов, сутенер скользил пальцами по его плечу так бережно, что в этом жесте читалась не только старческая похоть, но и отеческая нежность, благодарность за прикосновение к чужой юности. Георгий невольно подумал, что и сам он уже скоро, через десять-пятнадцать лет, станет таким же мешком изношенной плоти, пускающим бессильные слюни вслед каждому смазливому мальчишке. Если, конечно, ему повезет до этого дожить.

– Поднимите мне веки. – Чубатый жрец любви прямо и нагло уставился на Георгия. – Вы что, правда, тот самый Измайлов?

– Георгий Максимович, этот кляйне блюме давно мечтает с вами познакомиться. Позвольте представить, лучший друг вашего Игорька. Они как-то снимали квартирку на двоих. Ах, сколько там пролетело чудесных мгновений… Да, мой ландыш?

– Шурик. – Парень протянул потную ладошку, и Георгию пришлось ее пожать.

– Кстати, как там наш малыш? – цепко наблюдая за реакцией Георгия, спросил парнишку Китаец. – Справился с потерей? Когда он тебе последний раз звонил?

– Может, пару дней, – пожал плечами Шурик, одновременно сбрасывая руку сутенера. – Что ему сделается? Он же красивый, сука, охуевший. Создан для поклонений и шикарной жизни. Это мы тут стахановки-забойщицы, мантулим по тарифной сетке. А там Женева, Канны, Париж. Подцепил какого-то жирного хохла, вывез себя на Лазурный Берег. Говорит, в казино пять тысяч евро проебал… Потом араба склеил, помоложе. Но теперь вроде снова на Сицилию вернулся, где они с Ковалем жили. Может, еще наследство получит…

Похоже, он знал, о чем говорит, – недавно Георгию доложили, что Игорь сейчас на Сицилии, дает показания в полиции. Глядя на общедоступного Шурика, Георгий подумал, что, может, за эти два года Игорь тоже превратился в молоденькую потасканную блядь с пустыми глазами; эта догадка причиняла боль.

– Малыш заслужил немного благодарности, – голос Китайца растекался липкой патокой. – Aut bene, aut nihil… Но, между нами, Коваль был трудный пациент, с особыми причудами. Вы понимаете, о чем я?..

– Нет, – отрезал Георгий. – И не желаю понимать. Всего хорошего.

Слова его заглушила музыка – на сцене начиналось шоу. Леша в сопровождении своего девичьего гарема вернулся к столу. При виде Шурика его лицо сделалось надменным. Китаец склонился к Георгию так низко, что тот почувствовал тошнотворный запах из его рта.

– Приятного вечера, рад был освежить знакомство… Я здесь до закрытия. На случай, если захочется чего-то новенького…

Георгий не отвечал.

Непрошеные гости отошли, Леха подбоченился с ревнивым видом.

– Ты ужасный и неисправимый! Значит, стоит тебя оставить только на минуту…

Шурик вернулся, протягивая бокал с недопитой кока-колой.

– Отстала от вагона, налейте самогона!

– И что это значит? – открыто нахмурился Леха.

– Овечка Долли? Кстати, похож. Если в темной комнате со спины… Плесните колдовства заслуженным героям тыла.

Одна из девочек взяла со стола запотевшую бутылку и налила ему виски. Георгий поднял руку, подзывая официанта, чтобы расплатиться.

– Я домой, – сказал он, обращаясь к Лехе. – Ты, если хочешь, оставайся.

Тот испуганно заморгал.

– Нет, я как ты. Мне тоже уже ничего здесь не нравится.


Леша снимал квартиру-студию на четырнадцатом этаже высотного дома, и Георгий бывал там два или три раза. Он старался не встречаться с болтливым любовником на своей территории; не только из-за Марьяны, но чтобы не приручать к себе. И сейчас они поехали в съемную квартирку. Леша разложил диван, и они занялись сексом.

Георгий Максимович рассчитывал, что отвлечется с ним от ненужных размышлений. Он сразу взялся за дело, по возможности обезопасив себя от вездесущих коленей и локтей. Но его нечуткий партнер, как обычно, проявлял излишнее рвение, картинно закусывал губы, издавал назойливые и неубедительные стоны. Чувствуя, что безнадежно остывает, Георгий стиснул веки, представляя на его месте Игоря. И тут же почувствовал такой приступ тоски, что отпустил мальчишку, не закончив начатого. Закурил.

– Отдохнем немного.

Леша принес два стакана клюквенного морса. Полезные ягоды регулярно доставляла из Псковской области его заботливая мама, обеспечивая сына витаминами, домашними консервами, вязаными вещами – частицами родного дома, которые тот по обыкновению молодости презирал и расточал.

– Между прочим, кто-то вынуждает подозревать худшее, – заявил Леха, вытянувшись на постели в позе обнаженной махи. – Что у тебя может быть общего с этим… явно не положительным героем? Я считаю, что подобные люди – паразиты общества. Немыслящий планктон.

– А ты – мыслящий планктон?

Леха решил не замечать насмешки.

– Просто это знакомство абсолютно не вяжется с твоим образом.

– С моим образом рыбы, всплывшей кверху брюхом.

– А я правда на него похож? Ну, на твоего бывшего? – спросил Леша после паузы.

Разглядывая его длинное тощее тело с обтянутыми кожей ребрышками, с избыточными мужскими причиндалами, с густой растительностью в паху, Георгий извлек из памяти образ другого, совершенного в каждом изгибе, стройного, но не угловатого, с медовой кожей, светлым пухом на руках и голенях, с мягкими колечками волос на лобке; представил и беззащитное горло, и прозрачную на просвет мочку уха, и живой ток крови сквозь дышащую плоть.

– Нет.

– Ты говоришь как будто не со мной, как будто эхо, – заявил парнишка с неожиданной горечью. – Иногда мне кажется, что ты со мной только ради ностальгии.

Георгий взял его за подбородок.

– Глупости. Я с тобой только ради секса.

Они уснули, обнявшись, и во сне Георгий вновь оказался в накуренной жаркой преисподней ночного клуба. Он узнавал знакомые лица. Здесь были Китаец, Леха, общедоступный Шурик, Саша Марков, Владлен и даже Владимир Львович. Высоко над толпой он увидел Игоря. Тот стоял на тумбе для стриптиза и делал ритмичные танцевальные движения руками и ногами, как заведенный автомат, с отсутствующим лицом. В обтягивающих белых джинсах, с выкрашенными в белый цвет волосами и подмалеванными веками он был мучительно чужим, каким кажется иногда только самый близкий человек. Георгий ощущал головокружение. Огни вокруг сцены, блики рюмок над стойкой, бледные лица танцующих словно мчались в стремительном хороводе…


Разбудил его громкий звон колоколов. В первую секунду он не мог понять, что делает в незнакомой комнате, на чужой кровати. Потом увидел рядом растерянного Лешу. Продолжительный колокольный звонок в дверь повторился.

– Кто это может быть? Твои родители?

Парнишка глянул испуганно, натянул трусы, вылетел в коридор. На всякий случай Георгий тоже начал одеваться. Через минуту Леша вернулся, лицо его выражало недоумение и страх.

– Это к тебе…

Мелькнула мысль, что произошло непоправимое – несчастье с Максимом, с Марковым, с Марьяной. С Игорем?.. Застегивая рубашку, Георгий вышел в прихожую и увидел в дверях двух крепких парней в сером камуфляже, с дубинками на поясе. Один показал раскрытое удостоверение.

– Измайлов Георгий Максимович? Вот постановление доставить вас в Следственный комитет. Собирайтесь.

Уже в машине, куда его сопроводили румяные сержанты, Георгий припомнил телефонный разговор с неким следователем Демьяновым из областной прокуратуры. Тот просил его подъехать и «просто побеседовать» начет какого-то дела об уводе средств из госбюджета. «Просто беседовать» Георгий отказался, просил прислать повестку, затем уехал в Сочи. Теперь же он держал в руках требование о доставке его в Следственный комитет как свидетеля «в связи с неявкой на допрос».

– А что так рано? – спросил Георгий. – У моего адвоката маленький ребенок, теперь придется их будить в семь утра.

– Да мы и в пять утра, бывает, приезжаем. Обвиняемого застать или кто от свидетельских уклоняется, – охотно пояснил сержант. – Такая работа.

– Я даже не знаю, о чем речь. Я, кажется, ни от чего не уклоняюсь.

– Тогда зачем адвокату звонить? – пожал плечами второй. – Поговорите со следователем, тогда уже решите. Может, там просто формальности какие-то.

Георгий понимал, что вряд ли ради формальностей его стали бы вытаскивать из чужого дома, где он оказался почти случайно, еще вечером не предполагая там быть. Тайные соглядатаи явно хотели показать широту своих возможностей. Он все же позвонил Эрнесту. Тот обещал подъехать в течение часа; советовал Георгию пока не отвечать ни на какие вопросы.

В кафкианских коридорах Следственного комитета, где затхлый воздух физически ощущался сгустком бессильного отчаяния и служебного равнодушия сотен прежних посетителей и обитателей, Георгий вспомнил тюрьму. Ему снова пришлось взбираться по серым лестницам, чисто вымытым, но словно хранящим память о сотнях тысяч плевков и брошенных окурков; пришлось ждать в томительном бездействии у неплотно закрытых дверей, за которыми вершители его судьбы вели абсурдно житейские, необязательные разговоры.

Он не побрился, успел только умыть холодной водой лицо и теперь чувствовал, что хранит на себе уязвимые запахи ночи, вкус мальчишеской слюны и солоноватой кожи. В тюрьме он много думал о природе унижения, важной шестеренки в механизме человеческого сообщества и главного рычага российского тюремного устройства. Поначалу англизированный европеец, каким ему нравилось быть и казаться, негодовал в бессилии чувства попранного достоинства. Но вскоре пробудившаяся сила русской (или татарской?) крови заставила взглянуть на вещи сквозь другую оптику. Цивилизованный джентльмен, он же рабовладелец и колонизатор, не в состоянии был принять унижение бытом. Это опускало его с вершины социальной иерархии к основанию, лишало благородства, превращало в раба. Русский человек, думал Георгий, может принять унижение как плату за новое понимание мира. Смирение, которого ему пожелал когда-то Коваль, не только утешало, но и придавало мужества. Потому что главной победой, которую он должен был одержать, была победа не столько над врагами, сколько над собой.

Наконец его пригласили в кабинет – стандартное офисное помещение, оклеенное светлыми обоями «под покраску», перегороженное тремя столами, по которым высились холмы и оползни конторских папок. Атмосфера здесь была совершенно прозаической, как, впрочем, почти повсюду, где одни люди решают судьбу других.

Следователь Демьянов оказался щеголеватым, хорошо откормленным блондином лет тридцати. Он не без интереса оглядел Георгия, неторопливо пролистал его паспорт, начал заполнять протокол. Его коллега за соседним столом быстро стучал по клавишам компьютера; из приоткрытого окна слышался утренний гомон воробьев. Георгий ждал, устроившись на жестком неудобном стуле, вплотную придвинутом к столу Демьянова. Тот наконец снизошел до пояснений.

– Мне сказали, вы уже связались с адвокатом? Это не обязательно, вы же просто свидетель. Я теперь веду дела старшего следователя Зуева и хочу разобраться с убийством этого, – он заглянул в бумаги, – Сафонова, вора в законе.

– Все, что я знал по этому делу, я уже сообщил.

– Просто хочу вместе разобраться, – настаивал Демьянов. – Как я понял, два года назад бандой Сафонова было совершено похищение вашего знакомого Игоря Воеводина с целью выкупа. К заложнику применяли насилие и причинение вреда здоровью, предположительно средней тяжести. Для совершения выкупа вы передали деньги в сумме триста пятьдесят тысяч долларов США некоему Михаилу Ковалю, чтобы он выступил посредником в сделке. При невыясненных обстоятельствах Сафонов и два его подельника были убиты выстрелами из оружия импортного производства. Но деньги не были вам возвращены, и похищенный Воеводин оказался за рубежом, по предварительной версии – в Аргентине.

Георгий, которого неприятным образом гипнотизировала его казенная безграмотная речь, предложил:

– Давайте дождемся адвоката.

– Мы же пока просто разговариваем, – пожал плечами Демьянов. – Я вот хотел понять, зачем вы передали деньги Ковалю. Вы что, так ему доверяли?

– Нет. У меня не было выбора.

– Ну да, я читал ваши показания. Он заявил, что имеет связи с похитителями… А вам не приходило в голову, что Коваль мог сам организовать это похищение? А потом присвоить деньги и расправиться с сообщниками?

– Приходило, – ответил Георгий, который продолжал винить себя, что слишком поздно догадался об этом.

Затем он вспомнил свой сон, закончившийся, кажется, тем, что они с Игорем в постели играли в необычайной красоты стеклянные шахматы. Георгий жадно хотел коснуться его рукой или губами, но от обнаженного тела шел столь сильный жар, словно мальчик был сделан из расплавленного серебра.

Демьянов уставил на него водянистые, неприятно пустые глаза.

– Вы знаете, что Коваль недавно был убит?

– Я в это время был в тюрьме.

– Но у вас прямой мотив.

Георгий видел, что перед ним человек неумный, заурядный, мелкий взяточник и карьерист, которому не особенно интересна его работа. В других обстоятельствах он бы решил, что допрос и в самом деле вызван требованиями бюрократической отчетности, которую Демьянов наверняка вел аккуратно. Но для этого не было нужды в семь утра вытаскивать свидетеля из чужой постели.

– Вы разбираетесь в оружии, Георгий Максимович? – нарушил паузу Демьянов.

– Нет. Никогда этим особенно не интересовался.

– Я спрашиваю потому, что оружие, найденное на месте преступления, необычное, редко попадается в уголовных делах. – Демьянов достал из своих папок листок, исписанный мелким плотным почерком, и заглянул в него, как в шпаргалку. – Зуев составил обобщенную картину. По данным баллистической экспертизы, один из бандитов был убит выстрелом в левую часть головы, с очень близкого расстояния, второй ранен выстрелом в правую часть груди и затем убит выстрелом в сердце, весьма точным. Оба предположительно застрелены из короткоствольного оружия серии «Глок», которое не было найдено. А Сафонов убит из пистолета китайского производства, именно на этом оружии обнаружены отпечатки подозреваемого Игоря Воеводина.

Георгий молчал, безуспешно пытаясь прочесть на заурядном, как вареная картофелина, лице ответы на свои вопросы.

– Отпечатки только его, оружие кто-то предварительно вытер, – продолжал Демьянов.

– Очевидно, это сделал тот, кто хотел увести следствие по ложному пути.

Демьянов смотрел на Георгия выжидающе и вопросительно. Парень за соседним столом перестал печатать и произнес:

– Следствие разберется.

– Разберемся, – согласился Демьянов. – Если появятся новые факты.

– С другой стороны, факты есть понятие относительное, – возразил второй следователь, снова начавший печатать. – Зависит, как их рассмотреть.

Георгию вдруг пришло в голову, что он напрасно доискивается тайных причин. Обычно размеры и способ передачи взяток обсуждались через адвокатов, но этот Демьянов, видимо, решил не усложнять себе задачу и действовать напрямую.

Второй следователь, рыжеватый парень лет двадцати пяти, достал из принтера несколько листков бумаги и протянул Георгию.

– Вот, посмотрите, тут как раз московские коллеги прислали запрос по Ковалю. Они там расследуют махинации с закупками лекарств. Слышали, наверное, за полгода уведены из бюджета триста миллионов. Одного из акционеров убили… Коваль там подвизался консультантом.

– Вы ведь тоже специалист по этим… как называется? Финансовым платформам, – заметил Демьянов.

– Мне нравится считать себя специалистом по всему сразу, – ответил Георгий. Он не притронулся к бумагам, и молодому следователю пришлось положить их на стол.

– Вообще, этот Коваль много кого консультировал. И нефтяной бизнес, и лес, и антиквариат. И все время рядом трупы. Наводит на разные мысли.

Георгий, решивший все же дождаться Эрнеста, не отвечал. Демьянов начал нетерпеливо постукивать пальцами по ящику стола.

– А вы как думаете?

– Никак.

– Странно, – удивился Демьянов. – А у меня тут информация, что вы в Италию визу запросили. И билеты приобрели. Я вот как раз решил вас вызвать, пока вы не уехали.

– Не вижу связи.

– А мне кажется, связь тут есть. Может, это вы заказали Коваля? У вас к нему и денежные счеты, и личные. Мы же все равно узнаем правду, а отказ от сотрудничества только усугубит вашу вину.

Георгий давно уже ощущал усталую неприязнь к этой комнате, похожей на все комнаты для допросов, в которых ему пришлось побывать, к этим людям, которые вторгались в его жизнь с хамской бесцеремонностью.

– Я не очень понимаю, что именно вас интересует. Убийство Сафонова, смерть Коваля? Махинации с лекарствами? Мои планы на отпуск?

Демьянов переложил бумаги в папке.

– Нам интересно все, что способствует восстановлению законности.

– И все, что поможет закрыть данное дело, – прибавил второй дознаватель.

– И чего вы хотите от меня? – прямо спросил Георгий.

– С одной стороны, если убийство Сафонова организовал и выполнил Коваль, есть основания переквалифицировать обвиняемого Воеводина в свидетеля. С другой стороны, оснований пока недостаточно. А может, это все же он убил?

– Хоть монету бросай, орел или решка? – добавил второй следователь.

Это был уже не намек, а прямое коммерческое предложение. Демьянов, кажется, даже взял отрывной листок, чтоб обозначить сумму, но тут, постучав, в комнату вошел Эрнест, и на лице обоих следователей изобразилась скука.

Формальности допроса в присутствии адвоката заняли не больше пятнадцати минут. Прощаясь, Демьянов протянул Георгию визитку.

– Если еще что-то вспомните, тут мой мобильный.

Эрнест поставил диагноз, как только они вышли из кабинета:

– Денег хотят товарищи и братья по шахматам.

– Неизвестно за что.

– Я позвоню Панибрату, выясним, откуда идет инициатива. Кстати, ты будешь смеяться, но Коваль прислал тебе письмо через своего поверенного. Я вчера получил конверт международной почтой.

– Письмо? – изумился Георгий.

Они сели в машину Эрнеста, тот открыл портфель.

– Да, ты значился в его посмертных распоряжениях. Наверное, что-то личное. Держи.

Георгий вскрыл конверт и по дороге на Мытнинскую два раза перечитал распечатанное на принтере и подписанное скупым росчерком послание с того света.


Уважаемый Георгий Максимович!

Вы, очевидно, удивлены тем, что читаете это письмо. Оно попадет к Вам в руки только в случае моей смерти, так что воспринимайте его как рукопись, найденную в бутылке. Это не попытка оправданий, я не считаю, что перед Вами в чем-то виноват. Просто мне хочется разъяснить некоторые моменты. В частности, я хочу донести до Вас причины, по которым я поступал именно так, а не иначе.

Для этого важно понять, что значил для меня Игорь. Я увидел его случайно, на открытии художественной выставки, и с первого взгляда был убежден, что он создан для меня, как высокопарно это ни звучит. Через несколько дней я нашел способ встретиться. Я не обманывал его, был достаточно откровенен, не скрывал своих намерений. Было непросто произвести на него впечатление, Вы уже испортили его легкими деньгами и легким отношением к жизни. Должен признать, Вы имели на него большое влияние. Но тогда я не стремился соперничать с Вами, я желал только обладать им единолично и безраздельно. Я не торопил события. Дал ему время привыкнуть ко мне.

Наша первая ночь вознаградила все мои ожидания. Его тело стало для меня настоящим откровением. Опытность в нем непостижимо сочетается с застенчивостью. Этим я, видимо, тоже обязан Вам. Хотя позже я и сам научил его многим изысканным приемам, так что все его будущие любовники останутся в долгу передо мной.

В молодости я вел весьма беспорядочную жизнь и даже сейчас иногда позволяю себе встречи на стороне как опыт возвращения с небес на землю. Но чувства такого высокого качества я не испытывал с кем-либо еще. Интимная близость и общение с ним до сих пор приносят мне самые сильные эмоции. Рядом с ним я слишком счастлив, как будто надеваю розовые очки, и в этом состояла моя ошибка.

Мир несправедлив. Вы получили его даром, не прилагая никаких усилий, не совершая жертв. Я же был готов на любую жертву.

Думаю, для Вас не будет лишним узнать, что я принимал некоторое участие в мероприятиях, которые в дальнейшем привели к неблагоприятному для Вас финалу и заключению в тюрьму. В силу обстоятельств в моих руках оказались важные свидетельства, которые затем попали к заинтересованным участникам дела. Да, я хотел отомстить, но вместе с тем стремился к восстановлению нарушенной Вами справедливости.

К сожалению, тогда я совершил несколько непростительных ошибок, позволив ситуации выйти из-под контроля. Те дни, когда Игорь находился в руках неуправляемых людей, стали настоящим испытанием для меня. Соглашаясь выплатить выкуп, Вы руководствовались рыцарством и присущей Вам игрой в благородство. Для меня же это был вопрос дальнейшего существования – без Игоря я не представлял дальнейшую жизнь.

Вы должны знать, что большая часть собранной Вами суммы ушла по назначению: на улаживание проблемы и выплату принятых в таких случаях компенсаций. Понадобилось также оплатить дальнейшую безопасность Игоря, и это стоило недешево. Я не буду даже упоминать размер счетов, потраченных на его лечение.

Мне пришлось испытать настоящий шок, когда я увидел его обезображенное лицо и тело. И тогда и сейчас я виню себя, что стал невольной причиной его страданий. Я живу с этим грузом на совести до сих пор.

Игорь знает, что я спас его жизнь и был рядом все это время, чем и заслужил его уважение и благодарность. Нам через многое пришлось пройти вместе. Полгода он лежал в больнице, перенес несколько сложных операций и период тяжелой психологической реабилитации. Его лицо сильно повреждено, он потерял несколько зубов, испытывает проблемы с позвоночником и другие последствия жестокого обращения. Но в моих глазах он остается таким же прекрасным, как был раньше. Его болезнь сблизила нас больше, чем счастливые моменты. Я ни к чему не принуждал его и не удерживал – он первый сделал шаг навстречу. Он понимает, что я – единственный человек в мире, для которого всегда была важна не его физическая красота, а душевное содержание. Мы много путешествуем, жили в Латинской Америке, затем переехали в Италию. Климат здесь более благоприятный, у нас комфортабельный дом с бассейном. Знакомые и соседи считают его моим приемным сыном. Я позаботился о том, чтобы после моей смерти он не нуждался и был в безопасности.

К сожалению, я не могу предотвратить Ваших попыток увидеться с Игорем после моей кончины. Но я призываю Вас хорошо все обдумать. Он не может вернуться в Россию, так как обвиняется в убийстве уголовного авторитета, а в криминальном сообществе, о котором идет речь, действуют звериные понятия. Пока я жив, нас защищают определенные силы, заинтересованные в сохранении стабильности. Но после моей смерти его безопасность никто не может гарантировать. Если он попадет в поле зрения соответствующих лиц, это станет поводом для самых непредсказуемых действий. Безусловно, такие действия затронут и Вас – человека, которому есть что терять, у Вас семья и сын.

Я не пытаюсь угрожать, всего лишь предостерегаю от необдуманных поступков. Этим Вы можете навредить Игорю, который и так уже перенес достаточно страданий по Вашей вине. Теперь Вы можете стать причиной его гибели.

Надеюсь, Ваше здоровье не слишком пострадало в тюрьме и Вы по-прежнему имеете все необходимое, чтобы наслаждаться жизнью. Думаю, вокруг найдется достаточно привлекательных объектов, куда можно обратить свой взгляд. Если Вам хочется, чтобы я выступил в роли просителя, я готов и на это. Мертвец умоляет Вас исполнить его последнюю волю: оставьте Игоря в покое, не ворошите прошлое! Он очень изменился и внешне и внутренне. Он имеет серьезные психологические проблемы. Жестоко заставлять его вспоминать то, что он с неимоверным трудом забыл. Я уверен, что при всех своих недостатках Вы – порядочный человек и не можете не прислушаться к моим доводам.

Сейчас я вижу, что мое письмо получилось несколько длинным и запутанным, но я должен был изложить свои мысли. Нам есть за что не любить друг друга, но это чувство никогда не мешало мне уважать Ваши деловые и личностные качества.

Хочу пожелать Вам мира в душе и в дальнейшей жизни, в которой Вам больше не нужно опасаться встречи со мной.

Майкл Коваль

Поцелуй земли

Скиллин утес миновав и избегнув свирепой Харибды,

Прибыли к острову мы наконец светоносного бога.

Гомер

Только на Сицилии, во время допроса у карабинеров в каком-то важном управлении, Игорь узнал, что Майкл умер своей смертью, от кровоизлияния в мозг. Мертвое тело бросили в бассейн уже потом; следов насилия, кроме кляпа во рту и веревок, полиция не нашла.

Меликян сдержал обещание. Он помогал Игорю отвечать на вопросы следователей, поддерживал, подбадривал. Переводчица Винченца и местный адвокат тоже не скрывали своей доброжелательности.

Понимая лишь отдельные слова итальянской речи, Игорь все же успел догадаться, что его выставляют пленником, фактически рабом сексуального маньяка. Коваль же, по версии защиты, пал жертвой собственных опасных пристрастий, как режиссер Пазолини. В доказательство приводились видеозаписи и приспособления для секса, найденные в доме. Все это производило нужное впечатление на полицейских.

Было ясно, что следователи не горят желанием поднимать финансовые и политические связи Майкла, чтоб не наживать служебных неприятностей. Версия со случайными грабителями стала основной, поэтому Игоря оставили на свободе и даже позволили забрать из опечатанного дома личные вещи. Оставалось только дождаться полицейского суда, подтверждающего отсутствие в его действиях состава преступления. От этого решения зависело, в каком статусе он будет проходить по делу – в качестве свидетеля или обвиняемого.

На это время они с Меликяном поселились поблизости к полицейскому управлению, в небольшой квартире с кухней. Сергей Атанесович занял комнату с двуспальной кроватью, а Игорь – детскую, где стоял раскладной диван. Вместе они завтракали и ужинали, Меликян научил Игоря готовить яичницу с помидорами и жареный сыр, регулярно угощал анекдотами от «армянского радио». Как-то за ужином он сообщил, что скоро на Сицилию должен прибыть Азарий Слезник, давний друг и компаньон Коваля, тоже коллекционер и любитель балета.

Игоря мало интересовал приезд Азария Марковича, он тут же забыл о нем. И когда рано утром сквозь сон почувствовал, как на его постель кто-то садится, он решил сначала, что это мертвый старик, нередко навещавший его ночами.

Но движение воздуха в комнате, плотская материальность тела и приторный запах туалетной воды свидетельствовали, что новый посетитель не принадлежал к миру призраков. Отдернув руку, которую сжимали холодные пальцы, Игорь сел в постели и узнал Азария Марковича.

– Что ты сделал с волосами? – удивился тот брюзгливо.

«Тебе-то какое дело?» – подумал Игорь, но вслух сказал:

– Так сейчас модно. Сколько времени?

– Десять утра. Я прилетел, как только смог. Какая ужасная смерть… по вине негодяев, грабителей. До сих пор не могу поверить, мы дружили тридцать лет.

– Мне надо одеться, – произнес Игорь.

Какое-то время Азарий выжидающе смотрел ему в лицо, потом поднялся.

– Что ж… Сергей уже готовит завтрак. Мы тебя ждем.

Меликян жарил яичницу с луком и беконом. Азарий Маркович неудобно сидел на стуле, всем видом показывая, что в этой кухне и в этой компании ему не по себе. Одет он был слишком нарядно и не по возрасту – в долгополый лайковый пиджак, в узкие брюки из какого-то блестящего материала. Шею закрывал шелковый шарф-фуляр. С его лица, из-за омолаживающих уколов напоминавшего восковую маску, не сходило выражение легкого удивления и брюзгливости.

– Багаж я оставил в отеле. «Хилтон» – это же хороший отель?

– А чего бы ему быть плохим? – пожал плечами Меликян.

– Странно, что там довольно дешево.

– А на Сицилии все дешево. И вкусно. Коваль же не зря тут окопался.

– Бедный Миша, он предчувствовал скорый конец, – снова вздохнул Азарий, придирчиво разглядывая Игоря, словно решал, как приспособить к делу бесполезную вещь. – Буквально месяц назад он взял с меня слово лично выполнить его распоряжения. Конечно обещал сделать все, что смогу.

Игорь достал из холодильника сыр, йогурт, молоко. Разлил кофе. Азарий сделал глоток, поморщился и отставил чашку, ничего не сказав.

– Так ты надолго? – спросил его Меликян.

– По крайней мере, на две недели. Сегодня открытие фестиваля, я должен сказать речь в его память. Ты пойдешь?

– Это без меня, – отмахнулся Меликян, жирно поливая яичницу кетчупом. – Игорь с тобой сходит, он любит классическую музыку.

– Не люблю, – возразил Игорь, вспомнив, что как раз в июле начинались концерты «Русских сезонов в Палермо», фестиваля, которым занимались Чистяковы и Майкл.

Никак не отвечая на реплику Игоря, Азарий Маркович повернулся к Меликяну.

– Со мной приехала Джудит. Мы хотим арендовать машину на это время, объехать остров. Миша рассказывал, здесь можно что-то посмотреть. Какие-то храмы, римская вилла, фермы, где можно купить местные продукты. Все это интересно.

– На кладбище, наверное, тоже хочешь съездить? – спросил Меликян.

Азарий поджал губы.

– Его уже похоронили? Если честно сказать, я не люблю могилы.

Было не очень понятно, зачем Азарий приехал к ним и почему держится так надменно. От Майкла Игорь знал, что Слезник как-то связан с нефтяным бизнесом, а попутно занимается организацией балетного фестиваля в Буэнос-Айресе и ведет дела благотворительного фонда, одним из попечителей которого числился и Коваль. Кажется, у них была и какая-то совместная оффшорная компания, об этом говорил итальянский адвокат.

– Так что там у вас сегодня? Концерт-банкет? – спросил Меликян, выкладывая яичницу на тарелки.

– Мне буквально половину, – покривился Азарий. – Я не ем жареного… Если тебе интересно, да, после церемонии открытия будет ужин, кажется, в каком-то хорошем ресторане. Я остановился в «Хилтоне», у меня там бонусная программа. Был очень тяжелый перелет, в Мадриде задержка рейса, духота… Нас обещали заселить в гостиницу после двенадцати, я хочу поспать хотя бы час, если смогу, привести себя в порядок. Говорят, театр очень большой, но акустика приличная. – Он посмотрел на Игоря. – Ты был в театре Массимо?

– Да, был. – Игорь вспомнил два или три скучных вечера, которые они провели в компании Лиды и Оксаны Вениаминовны. – В принципе, красиво. Там снимали третью серию «Крестного отца». Но я не очень все это люблю.

Подбритые брови Азария полезли вверх.

– Миша буквально жил этим фестивалем. Организаторы хотят почтить его память, люди рассчитывали выразить тебе соболезнования. Впрочем, как желаешь, я не привык кого-то просить… Хотя, кажется, ты сам заинтересован, чтобы узнать его последние распоряжения. Бедный Миша оставил для тебя письмо…

– Да куда он денется, – успокоил Азария Меликян. – Пойдет с тобой, себя покажет, людей посмотрит.

Спрашивать, почему Слезник не отдаст ему письмо Майкла прямо сейчас, было глупо. Игорь видел, что нужен Азарию для какой-то цели, и тот нарочно изображает равнодушие. Он сказал:

– Хорошо, я пойду.

– Одолжений не нужно. Если все это так неинтересно…

– Да интересно ему, что ты прицепился? – встал на сторону Игоря Меликян. – У него и одежда есть, не ударит в грязь лицом.

Азарий прожевал кусочек сыра, взглянул на часы.

– Сколько будет стоить такси отсюда до гостиницы? Ты можешь позвонить и заказать?

Договорились, что вечером Игорь встретится с ним и другими гостями в отеле, откуда они поедут в театр. Эта перспектива не слишком-то улыбалась Игорю, и Азарий Маркович в этот раз показался еще неприятнее, чем прежде, но Меликян убедил его, что Слезник располагает важной информацией, и эти сведения необходимо добыть.

– Старая лиса, ищет лаз в курятник. И ты будь хитрее, найди общий язык, попробуй из него побольше вытянуть. Нос задирать любой умеет, а ты учись быть человеком компромисса. Главное, не воображай, что всем так нужен твой драгоценный зад, есть и другие ценности.

Игорь не спорил с ним, хотя и понимал, что вряд ли сможет найти общий язык с Азарием, который почти не скрывал своих намерений. Ему пришло в голову, что это по просьбе Слезника Меликян заставил его сдать анализы на ВИЧ сразу по приезде на Сицилию.

Но все же он решил пойти в театр и даже подготовился к вечерней встрече, чтобы чувствовать себя увереннее, – нашел среди еще не разобранных вещей пошитый на заказ в Милане черный костюм, подходящий галстук, туфли. Ему всегда казалось, что в пиджаке он выглядит, как офисный менеджер, но Меликян одобрил его внешний вид, вызвал такси и даже пытался торговаться с водителем при помощи двух-трех недавно заученных итальянских фраз.

Азарий Маркович остановился в дорогом отеле на главной улице города. Он ждал Игоря в фойе, утопая в мягком кресле, сжимая в холеных пальцах крохотную чашку. Одет он был еще наряднее, чем днем. Шелковый шейный платок украшала булавка с бутылочно-зеленым камнем, на мизинце поблескивал старинный перстень. Окинув Игоря придирчивым взглядом, он указал место напротив.

– Все еще не понимаю, зачем ты обезобразил себя этой стрижкой. Ну, не суть важно. Удачный костюм, у Миши, конечно, был вкус. Мне скорее нравится Палермо, и отель достаточно приличный. Жаль, что поводом для нашей встречи стало неприятное событие… Впрочем, не обязательно все время упоминать об этом, будем тактичны в отношении моих друзей. Это очень образованные люди, представители американской элиты, из Чикаго. Тебе будет полезно с ними познакомиться, хотя бы в целях воспитания культуры.

– Вы говорили про письмо Майкла, – напомнил Игорь.

– Да, действительно. – Слезник уставился на него немигающими глазами. – Все это наверху, в номере. Сейчас у нас нет времени подниматься. Но после ужина мы сможем вернуться сюда.

– Там что-то важное?

– Мне кажется, важна любая память о человеке, который фактически заменил тебе отца. Или я не прав?

«Почему-то всех, кто заменяет мне отца, больше всего интересует та штука, которой делаются дети», – сказал бы на месте Игоря Бяшка, но Азарий Маркович вряд ли был способен оценить такое чувство юмора. Отставив пустую чашку, Слезник взглянул на свои золотые, отделанные эмалью, часы.

– Странно, где Джудит? Я не намерен опаздывать.

Но Джудит в вечернем платье уже выходила из лифта.

Это была коренастая, толстая американка с мужской стрижкой и грубым голосом. Всегда непосредственная, она не сдерживала эмоций – внезапно заливалась оглушительным смехом или вдруг покрывалась багровыми пятнами от обиды, часто без всякого повода. При виде Игоря ее лицо вспыхнуло краской смущения. В такси она что-то пробормотала на ухо Азарию.

– Джудит говорит, ты очень возмужал, – заявил тот, повышая голос. – Конечно, ты уже не тинейджер. Кажется, тебе уже двадцать три года?

Игорь не стал отвечать. В ноябре, еще в Буэнос-Айресе, Азарий и Джудит были на вечернике по случаю его дня рождения, и оба прекрасно знали, сколько ему лет. Он тоже знал, что Азарию за пятьдесят, а Джудит сорок восемь, что больше года она провела в психиатрической клинике после несчастливого романа с танцовщицей из варьете, а Слезник несколько лет жил с молодым студентом-медиком, пока тот учился на дантиста, и даже после его женитьбы поддерживал с ним дружескую связь.

– Нет, ему двадцать лет, но он выглядит старше, – сказала Джудит, прикрывая меховой горжеткой свой некрасивый улыбающийся рот.

– Да, гораздо старше, – согласился Азарий. – Но по-прежнему моложе нас с тобой.

В холле театра их ожидали супруги Леон и Валери, ровесники Азария, сухопарые и загорелые американцы. Валери придерживала у шеи норковое манто, сверкая большим, с полногтя, бриллиантом. Они пожали Игорю руку, выразили соболезнования. Майкла они помнили как прекрасного человека и тонкого ценителя прекрасного. Джудит, когда-то изучавшая русский язык, переводила их слова.

В фойе первого яруса, у входа в ложи, гостей встречали Чистяковы. Увидев Игоря, Оксана Вениаминовна помрачнела, но справилась с собой и даже вполне любезно обратилась к нему после того, как дружески обнялась, соприкасаясь щеками, с Валери, Леоном и Азарием. Лида, видимо, не посвященная в подробности истории с Виталиком, была приветлива, как и раньше.

– Мы все так расстроились из-за милого дяди Майкла, – вздохнула она. – Потом эти полицейские допросы, жуть! Представляю, как оно тебе. Но жизнь продолжается, точно? Тебя Азарий Маркович привез?

– Нет, я сам, – ответил Игорь, хотя это было неправдой.

Он чувствовал унизительную скованность из-за того, что и Чистяковы, и американские старики, и другие гости, которых сейчас знакомили друг с другом, считают, что он уже стал любовником Азария. Это подтвердил и полноватый мужчина во фраке, с кудрями до плеч, который долго тряс руку Игоря, а потом сказал:

– Позвольте выразить соболезнования. Господин Коваль много сделал для нашего фестиваля. Без его поддержки мы бы не выплыли! Надеюсь, Азарий Маркович возьмет его место в оргкомитете… Он с вами не делился планами?

Важные знаменитости, улыбчивые консульские работники, деловитые мужчины в смокингах, неземные балерины, старухи в мехах, дважды, трижды отраженные зеркалами, обнимались, жали руки, восклицали нечто радостно-фальшивое, собирались в живописные группы, словно, не дожидаясь начала спектакля, собрались разыграть свое представление. Официанты разносили шампанское, Игорь выпил два бокала подряд. Он продолжал испытывать неловкость, но одновременно наблюдал и думал. Зачем Майкл, Азарий и все эти высокомерные богачи тратили деньги и время, собираясь здесь? Майкл любил музыку, но деньги он любил больше. Он не раз упоминал в разговорах, что не участвует в проектах с прибылью меньше сорока процентов и никогда не рискует своими вложениями. Вероятно, и Азарий занимался фестивалем балета не только для того, чтобы знакомиться с молодыми солистами.

Ответов на эти вопросы у Игоря не было, как не было и особой надежды на то, что Майкл что-то ему завещал. Он даже не решил, поедет ли с Азарием в гостиницу, чтобы узнать о распоряжениях Коваля, – по крайней мере, уж точно не будет ради этого с ним спать. Он чувствовал себя потерянным и одиноким, как на вокзале, и время от времени ловил цепкие взгляды пожилых мужчин и женщин, которые приглядывались к нему, как к забытому на перроне чемодану.

Роскошное убранство театрального зала, тяжелый бархат расшитого занавеса и вся атмосфера волнующего ожидания на время отвлекли его от тревожных мыслей. Он несколько раз бывал в опере с Майклом и чаще всего скучал, но сейчас невольно ощутил волшебное обаяние театра. Обрывки музыки из оркестровой ямы, шум голосов внизу, как ропот моря, колебания горячего воздуха, блеск украшений, запахи вина и духов от входящих в ложу женщин – обещание праздника невольно будоражило нервы.

– Игорь, дорогой мой, твое место здесь! – Азарий помахал ему программкой, показывая окружающим, что у потерянной вещи объявился новый хозяин.

– Стравинский – мой самый любимый композитор, – проворковала Джудит, неловко выворачивая спину, чтобы вновь взглянуть на Игоря и залиться краской.

– Композиторы с иудейской кровью лучше всего выражают русскую душу, – заявил глубокомысленно Азарий и перегнулся через кресло, чтобы повторить эти слова по-английски для Леона и Валери.

Чтобы не участвовать в их разговоре, Игорь пока не садился, а смотрел вниз, на музыкантов в оркестровой яме, на публику, которая рассаживалась в партере. Он пересчитал ряды, разобрал славянскую вязь на протянутом вдоль сцены полотнище: «Весна священная. Картины языческой Руси» – и вдруг заметил в дверях человека, удивительно похожего на Георгия Максимовича. Тот на секунду остановился, осматриваясь, и быстро прошел в левую часть зала, которая была не видна с места Игоря.

Вспоминая острый профиль и движения незнакомца, Игорь понял, что ошибся, соблазненный мимолетным сходством. Однако, слушая официальные речи итальянского директора фестиваля и русских партнеров, он никак не мог успокоить нервную тревогу, которая вскоре отозвалась в резких звуках музыки. Свет погас, на сцену вышли танцовщики и балерины в белых трусах поверх телесных трико, а он все пытался мысленно сравнить два отпечатка памяти, давнишний и сегодняшний. Музыка возбуждала его. Представляя лицо Георгия, его глаза, нос, насмешливую складку губ, в какой-то момент он начал уставать от собственных усилий, и тогда вместе с легким сквозняком между портьерами скользнула тень, и он явственно почувствовал, как Майкл Коваль встал за его спиной и положил невидимые руки на плечи.


После спектакля особые гости фестиваля, а среди них Азарий Маркович, Джудит и американские супруги, были приглашены на банкет в ресторан пятизвездочного отеля по соседству с театром. Во дворе старинного здания под полосатыми тентами разливали вино и коктейли, разносили блюда с закусками. Говорили речи, пару раз упомянули имя Майкла, и Азарий сказал подходящие к случаю высокопарные слова. Затем Оксана Вениаминовна, которая обхаживала Слезника и его богатых друзей, усадила их за круглый столик в углу террасы. Начали о балете: «Потрясающе. Смело. Неожиданно. Даже не представить, что хореограф из Молдавии».

– Он давно живет и работает в Берлине, – сообщил Азарий. – Я видел десятки постановок «Весны священной», начиная с Брониславы… Кстати, мальчиком я был с ней знаком, она работала до глубокой старости. Но поменять мужские и женские партии, кажется, никто не пробовал. Любопытное впечатление, особенно этот молодой солист.

Затем Оксана Вениаминовна попыталась перевести разговор на финансовые трудности и предстоящую ротацию оргкомитета фестиваля, но Азарий не поддержал тему. Он заявил, что никогда не говорит о бизнесе за едой, к тому же сейчас озабочен устройством запутанных дел покойного друга.

– Он оставил завещание? – с провинциальной прямотой спросила Чистякова.

– Да, он готовился к уходу, – сухо сообщил Азарий. – Кое-что достанется его племянникам, остальное друзьями и компаньонам. Определенную сумму он выделил для матери.

– Его мать еще жива? – удивилась Лида.

– Она много лет содержится в санатории в Хамат-Тадер, на лечебных источниках. Они мало общались в последнее время, но примерно раз в год Миша ее навещал.

Игорь тоже ничего не знал о матери Коваля и в эту минуту подумал, что даже после смерти тот не откроет всех своих тайн.

– А Игорь? Ему, конечно, как сыну, достанется дом и что-то из предприятий? – поинтересовалась наивная Лида.

– Майкл оставил некоторые распоряжения и на его счет. – Азарий сделал строгое лицо, показывая, что не намерен делиться подробностями.

Джудит перевела слова Леона:

– Важнее всего сохранить коллекцию.

– Ужасно, если такая коллекция распылится, – поддержала Валери.

Азарий устало прикрыл веки.

– Я намерен сохранить коллекцию любой ценой, это моя святая обязанность. Конечно, хотелось бы сделать памятную выставку. Возможно, и здесь, в Палермо.

– Прекрасная мысль! Мы непременно должны это организовать! – обрадовалась Оксана Вениаминовна. – Вы знаете, он гостил у нас за день до трагедии. Может, если бы он послушал меня и остался, все повернулось бы иначе. Для меня это шок. Какой-то кошмарный сон!..

Игорь, раздраженный этим лицемерным славословием, спросил ее:

– А почему на фестиваль не приехал Виталик? И ваш муж? Я бы хотел их увидеть.

– Мужа задержали дела, но он непременно будет на гала-концерте. А Виталик, наш сын, поехал навестить свою девушку, дочь партнеров моего супруга по линии «Рособоронэкспорта», – ответила Чистякова, нервно поправляя волосы, обращаясь в основном к Азарию.

– Правда ли, что Коваль работал на русскую разведку? – совершенно неожиданно поинтересовалась сухопарая Валери.

Игорь понял ее вопрос без перевода. Он был уверен, что Азарий Маркович снова уйдет от ответа, но тот выдержал паузу и заговорил, разглядывая оливку в бокале с мартини:

– Миша всю жизнь играл. В детстве в мушкетеров, в юности на валютной бирже, потом с законом. С партнерами по бизнесу разыгрывал разведчика, с разведчиками – коммерсанта… Он любил рисковать. Я долго был уверен, что его болезнь – это тоже какой-то розыгрыш. В сущности, он был неисправимым романтиком…

Поначалу это утверждение показалось нелепым, но по размышлении Игорь готов был с ним согласиться. Сексуальные игрушки, которые Коваль привозил из каждой поездки, в полиции изучали с брезгливостью и недоумением, Меликян насмешничал над причудами покойника, но Игорь знал, что патологии в привычках Майкла было столько же, сколько актерства, желания примерить на себя чужую роль. И хотя сам он тяготился ритуалами их искусственной близости, но подчинялся всегда добровольно, зная, что Майкл не перейдет установленных границ. Он по-прежнему не испытывал скорби по умершему, но теперь испытывал чувство вины – эту холодность души.

– А чем болел дядя Майкл? – спросила простушка Лида.

– Дети в подвале играли в больницу, отрезали Маше одну ягодицу, – брякнул Игорь, сам не зная зачем, и Лида рассмеялась, а старшая Чистякова изобразила негодование.

Разговор вернулся к русскому балету. Леон что-то говорил про Дягилева, Чистяковы жаловались на затраты, а Игорь пил сухой мартини и курил, разглядывая гостей, переходящих от стола к столу. Он все отчетливее понимал, что должен уйти прямо сейчас, что ни за какие деньги не сможет перебороть отвращения к Азарию Марковичу, а если сможет, навсегда потеряет уважение к себе. Сейчас ему стыдно было вспоминать поездку к Вальтеру, курортный роман с Борисом – Азарий заставил его по-новому взглянуть на эти вещи. Здесь, среди богатых стариков и старух, он слишком ясно понимал, что больше не хочет продавать свою свободу. В который раз он подумал, что должен все же решиться и позвонить Георгию, рассказать ему все, что знает. Он даже составил первую фразу: «Привет, не беспокойся, у меня к тебе просто деловой разговор…»

Потом Чистяковы увели Слезника к другим столам, а Игорь перебрался под тенты и выпил пунша. Там его нашла Оксана Вениаминовна и отвела в сторону, чтобы торопливо и строго отчитать.

– Не хотела поднимать эту тему, но ты начал первый. Мы подтвердили твое алиби, хотя муж говорит, что ты можешь быть причастен. Но это уже дело полиции. Главное, не пытайся встретиться с Виталием, у него есть девушка, ему не нужны неприятности… Мне нужно знать, когда ты собираешься уехать с Азарием в Аргентину?

– С чего вы взяли, что я куда-то с ним поеду? – разозлился Игорь.

– Для тебя это был бы самый лучший выход.

– Разберусь сам, о'кей? – ответил он резко, и Чистякова повернулась на месте и решительно направилась к группе женщин в меховых накидках.

Игорь выпил еще и потянулся к новому коктейлю, но Азарий встал перед ним.

– Уже поздно. Я со всеми попрощался и вызвал такси. Идем, ты выпил лишнего.

Чувствуя неприятное, беспокойное опьянение, Игорь зачем-то последовал за ним.

Машина ожидала на парковке, водитель открыл перед ними дверь. Азарий сел, Игорь сейчас только вспомнил, что не собирался никуда с ним ехать. Он оглянулся в замешательстве.

В нескольких метрах от них, у входа в отель, стоял Измайлов и, зажав в зубах сигарету, смотрел прищуренным волчьим взглядом. Его глаза светились в темноте насмешливой злостью.

Игорь сел в такси, плохо понимая, с кем и зачем куда-то едет. Машина тронулась с места.

– Необходимо понять одну вещь, – тут же начал Азарий Маркович, – чтобы так себя вести, ты ровным счетом ничего из себя не представляешь. Молодость и наружность – это все, что ты можешь предложить. В Европе за это платят слегка дороже, чем в Таиланде, но нигде не платят много. Ты должен отчетливо уяснить, что на сегодня ты полный ноль. Ты абсолютно неэффективен. Ты упустил все свои шансы. Ты очень много куришь, при этом не имеешь денег, чтобы купить себе пачку сигарет… Да, ты можешь рассчитывать, что мужчины, как я сегодня, будут платить за твои сигареты, но проституция сразу закроет тебе двери в порядочное общество. Ты сейчас был в этом ресторане, ел деликатесы и пил хорошее вино только благодаря мне. Ты должен понимать, что в данный момент Азарий Слезник – твой единственный шанс. Я могу многое для тебя сделать. Если, конечно, захочу. Если ты меня убедишь, зачем я должен тебе помогать…

Игорь слушал его, едва разбирая смысл слов, и ничего не отвечал. Приняв молчание за выражение покорности, Азарий переменил тон.

– Я совершенно искренний человек и не скрываю своих намерений. Я готов на расходы, но для начала между нами должно быть понимание. Мы оба потрясены смертью Миши, все это выбивает из колеи. Вполне логично, что два близких ему человека решили поддержать друг друга… К слову, я собирался второпях, забыл половину необходимых вещей, но в отеле предоставляют все необходимое. Даже, представь себе, презервативы.

– Что? – переспросил Игорь.

– Не нужно изображать наивность, ты прекрасно понимаешь все, что я имею в виду.

Азарий хотел коснуться его руки, и тут стало понятно, что нужно делать. Таксист притормозил у светофора, и, поймав изумленный взгляд Слезника, Игорь выскочил из машины.

Прошло всего несколько минут, они успели проехать два или три квартала, но за это время Георгий мог вернуться в отель, скрыться в переулках, отправиться в аэропорт. Страх снова потерять его среди чужого мира заставил Игоря сосредоточиться только на одном. Еще не зная, что скажет и сделает, когда они встретятся лицом к лицу, он побежал, огибая прохожих и высаженные вдоль проспекта пальмы, все прибавляя скорость.

Измайлов стоял на том же месте, сунув руки в карманы брюк, издалека наблюдая за ним. Игорь замедлил движение и тут же почувствовал горячую боль в колене и под ребрами. За несколько метров от входа в отель он остановился, согнулся, глотая воздух открытым ртом. С этого расстояния они молча разглядывали друг друга.

– Куришь много? – спросил Георгий негромко, но Игорь расслышал.

Компания мужчин в смокингах и женщин в разноцветных коктейльных платьях спустилась с террасы. Оживленно переговариваясь, они заняли тротуар перед входом. Тогда Георгий кивнул и направился к стеклянным раздвижным дверям. Игорь последовал за ним.

В лифте, куда вслед за ними вошли две пожилые немки, Измайлов продолжал разглядывать его со злым, насмешливым прищуром.

– Как же твой кавалер?

– Он не кавалер, – ответил Игорь, пропуская женщин к выходу.

– А кто? Клиент? Помоложе-то не нашел?

Уже вдвоем они поехали выше, на восьмой этаж.

– Вот, нашел, – ответил Игорь с вызовом.

Измайлов цыкнул зубом, словно собирался сплюнуть.

– И сколько берешь?

– А что, думаешь, не хватит?

Тот стиснул челюсти, нехорошо усмехаясь, играя желваками на скулах, но не ответил. Лифт остановился, они вышли.

Бордовый ковер в коридоре приглушал звук шагов, зеркала в бронзовых рамах мерцали, словно годами перебирали в памяти отражения давно исчезнувших постояльцев.

Георгий открыл дверь в номер, прошел вперед, достал из холодильника бутылку минеральной воды, разлил по стаканам и снова оглядел Игоря пристальным, оценивающим взглядом.

– Ладно хоть без силиконовых сисек. И не в костюме горничной.

– Может, просто в химчистке?

Измайлов издал короткий хриплый звук, похожий одновременно и на сдавленный смех, и на возглас отвращения, шагнул вперед. Обняв, Игорь уткнулся ему в плечо, и тот стиснул ладонями его голову, прижался подбородком, губами и ноздрями к его затылку.

В эту секунду оболочка чувств сделалась проницаемой, между ними не было никаких преград. Два года Игорь ждал и боялся этой встречи, представляя Измайлова чужим, равнодушным, неприязненно-насмешливым. Но теперь он ясно ощущал, что их близость – простая и необходимая для жизни вещь и что Георгий тоже чувствует это всем своим телом и всей душой.

Еще там, у входа в отель, Игорь понял, что Измайлов изменился не только внешне, что и внутри сделался жестче и злее. Но вкус его губ, запах кожи и властная твердость плоти – все было прежним и принадлежало Игорю, как сам он принадлежал Измайлову, с первого раза и навсегда.

В постели Георгий жадно разглядывал его, трогал и гладил лицо, грудь, живот. Игорь тоже ласкал его, отдаваясь, принимая в себя, с дрожью нетерпения, как насыщаются после долгого голода. От их любовной страсти рождалась какая-то новая сила. Волшебная магия, сказала бы Фиона.

Не нужно было разговаривать, слова только мешали, но в самый жаркий момент Георгий выдохнул ему в ухо:

– Будешь шляться – размажу по стенке…

И еще:

– Уф, какой ты стал.

Больница, Байя-Бланка, Коваль, Борис, Азарий Маркович – все события этих двух лет рухнули, как в пропасть. Теперь Игорь ярко помнил только тот вечер, когда стоял на крыше «Альмагеста» и смотрел на звезды, готовый выполнить все, чего захочет от него этот чужой и уже неотделимо близкий человек. Сейчас ему казалось, он заранее знал, что Измайлов причинит ему боль, принесет несчастье, растопчет, прогонит, но сам не сможет уйти, и однажды они будут счастливы друг другом так глубоко, что за это можно заплатить любую цену.

Утром позвонил Меликян.

– Ты что выкаблучиваешь? Я думал, ты с Азарием, а он говорит, ты его покинул. Где ты находишься?

Георгий, который лежал рядом, подперев голову локтем, с интересом наблюдал за Игорем, ожидая, что тот ответит.

– Какая разница? Просто встретил друзей.

– Каких еще друзей? – рассердился Меликян. – Нам показания завтра давать! Дуй домой, и чтобы быстро!

– Я перезвоню, – ответил Игорь и выключил телефон.

– Меликян? – спросил Георгий.

– Да. Ты знаешь? Что ты вообще здесь делаешь?

Тот приподнял простыню, разглядывая колени Игоря.

– Не так уж страшно. Коваль описал, что ты вообще неходячий инвалид.

– А, ты поэтому решил меня ему отдать? Чтобы на лекарства не тратиться?

Измайлов поднялся, накинул халат.

– Я тебя не отдавал. Ты сам уехал. И кажется, прекрасно жил с ним два года.

Игорь взял сигареты с его тумбочки.

– Ты сам знаешь, почему я с ним уехал.

– Не знаю, – возразил Георгий. – И ты многого не знаешь. Но сейчас мы это не будем обсуждать. Мы пойдем завтракать. А потом куда-нибудь на пляж. В такую жару надо к морю.

– Дашь мне шорты и майку?

– Не уверен. Придется уж как есть… в одеждах вавилонских. Красивый и охуевший, как было верно подмечено.

– Ты так и не сказал, зачем приехал, – напомнил Игорь.

В эту минуту зазвонил телефонный аппарат на журнальном столике, Измайлов поднял трубку. Даже на расстоянии Игорь узнал нервный голос Меликяна, который что-то сбивчиво объяснял.

– Скажи, что меня здесь нет! Я не хочу с ним разговаривать, – наполовину шепотом, наполовину жестами потребовал Игорь.

– Он здесь, но не хочет разговаривать, – заявил Измайлов. – Сейчас мы собираемся позавтракать. Будем в ресторане на террасе.

– Что ему надо? – спросил Игорь, когда тот повесил трубку на рычаг.

– Обсудить, что с тобой делать дальше. Кстати, с чего это он так озабочен? Тоже втыкает свой штырек в зарядное устройство?

Игорь улыбнулся, не столько словам, сколько ощущению счастья, которое плескалось внутри, плавилось в воздухе солнечным золотом.

– Теперь так называется?.. А что ты хочешь со мной делать дальше?

– Ну, примерно то же, что и в предыдущей серии. Если, конечно, выдержу конкуренцию с таким количеством желающих…

Продолжая улыбаться, Игорь протянул руку, глядя, как солнце просвечивает сквозь кожу. Георгий нагнулся и губами взял его за палец. В этом его движении было столько нежности, что Игорь растаял в ней, как в теплой пене. Злой, исхудавший, недоверчивый Георгий обнимал его осторожно, словно боялся повредить. Теперь уже неторопливо, расчетливо они изучали друг друга губами, пальцами, соприкосновением плоти, горячими отверстиями тел. И то новое, что они узнавали друг в друге, было словно уже знакомым, ожидаемым и дорогим.


Завтракали на той же террасе, по которой Игорь вчера, вечность назад, слонялся, накачиваясь сухим мартини. Укладывая ветчину на тост с мягким сыром, Георгий расспрашивал:

– Значит, решил построить счастье с этим… как его, Азарием? А Вальтер чем не угодил? Ничем не хуже Коваля, по крайней мере, кажется, здоров.

Игорь знал, что ответить, придумал еще несколько дней назад, после рассказа Бяшки о встрече с Измайловым в гей-клубе. Он запомнил насмешливые и желчные слова приятеля и повторил их сейчас:

– А ты, говорят, завел себе страуса-эмо. Изучаешь скелетов? Это он тебе с утра сообщения шлет?

– Ты, я вижу, в курсе событий.

– Событие будет, когда я этой анорексичке ноги переломаю, – сказал Игорь, зная, что они оба больше не захотят никого другого, пока что-то не изменится в мире или в них самих.

Георгий хмыкнул.

– Да ты грозен.

– Ты меня еще плохо знаешь.

Оглядывая дворик с фонтаном, неспешно пережевывая сэндвич, Георгий задал еще один вопрос:

– Признавайся, ты имеешь отношение к смерти Коваля? Заметь, я буду только рад.

– Нет, – сказал Игорь, залпом допивая второй стакан сока, – хотя, если честно, он напрашивался.

– Знаешь, кто его ограбил?

– Нет. Но я знаю одну вещь, скажу потом.

По расчетам Игоря, Меликян должен был как раз появиться в ресторане, и он отдал официанту тарелку с остатками овощей.

– Ну, я пойду. Как-нибудь созвонимся, повторим?

– Я не против, – невозмутимо подыграл Георгий, – запиши телефон.

– Просто не хочу сейчас объясняться с Меликяном. У меня завтра допрос, потом полицейский суд… Он все сам расскажет. Пойду пока куплю себе зубную щетку и шорты.

– Деньги есть?

– Хватит.

– Хорошо, буду здесь или в номере. Смотри, и правда не пропади – из-под земли добуду.

Игорь вышел на улицу, где все теперь казалось другим: небо, яркое и высокое, как бывает во сне, ухмылки каменных масок над чашей фонтана, нарядные умытые цветы.

Голуби вспорхнули из-под ног. Он повернул в боковую улочку и сразу увидел магазин спортивных товаров. Там нашлось все, что ему было нужно, – джинсовые шорты, футболка, шлепанцы и защитный крем для Георгия, еще не привыкшего к солнцу.

Игорю тоже нужно было время, чтобы освоиться с новыми звуками и красками мира, который снова наполнился смыслом. Он думал о том, как расскажет Измайлову о своей жизни с Майклом; о том, что может услышать в ответ. Уверенность, что все неприятности теперь должны закончиться, не покидала его со вчерашнего вечера. Он вышел из магазина, насвистывая, закинув за спину пиджак. Тело было легким и быстрым, но он двигался не спеша и не сразу понял, зачем человеческая тень приблизилась и не отставала от его шагов.

Боковым зрением он поймал очертания спортивной фигуры, обтянутое джинсовой тканью колено. Он рванулся в сторону и увидел бульдожью улыбку Эльдара, парижского спринтера. В этот раз спортсмен оказался проворнее – крепко поймал его за локоть и сунул под мышку нож.

– Тихо, не рыпайся.

Борис Калтаков, косолапый, в стоптанных сандалиях, в полосатой тенниске, уже выскакивал из машины.

– Попался, который кусался.

Они пригнули Игоря, схватив за голову, впихнули в салон. Пожилой водитель в полотняной кепке выкрутил руль, отъезжая.

На заднем сиденье тесного «пежо», плотно зажатый между Борисом и Эльдаром, Игорь ощутил приступ паники. Трое физически крепких и, видимо, вооруженных мужчин куда-то везли его по залитому солнцем полуденному Палермо, и он явственно чувствовал, что после короткой эйфории вновь погружается в дурной кошмар, где властвует старик без половины лица.

Они выехали за черту города. Возле развилки железнодорожных путей, за стеной нежилых ремонтных ангаров, машина остановилась. Крепко взяв за плечо, Эльдар повел Игоря по насыпи к заброшенным гаражам. Двое других, Борис и водитель, шли следом.

Вокруг не было ни души, хотя, видимо, по ночам ряды бетонных ангаров служили пристанищем для бродяг – на заборе висело рваное одеяло, вокруг печки, сложенной из обломков кирпича, были рассыпаны свежие угли. Игорь подумал, что в этом глухом тупике никто не услышит ни крика, ни выстрела. Он чувствовал, как дергается мускул щеки, и готовился, если будет нужно, побороться за жизнь.

Его завели за угол, Эльдар придержал сзади за локти, а Борис приблизил потное, перекошенное лицо к его лицу.

– Ну что, колобок? И от бабушки ушел, и от дедушки ушел… Чего побрился-то? В целях маскировки? – Он коротко ударил Игоря кулаком под ребра. – Это за все хорошее, как я за тобой по заправке метался… Хотел на голом хуе выехать? – Он ударил снова. – А это за темные ночи в Париже…

– Зачем приехал Измайлов? Что ему нужно? – спросил Эльдар.

– Я не знаю, – ответил Игорь, отдышавшись.

– Где бумаги Коваля? Такая синяя тетрадка?.. Измайлов тебя спрашивал? Где железный сейф?

– Какой сейф?!

Игорь лягнул Эльдара и чуть было не вывернулся из его железных рук, но пожилой водитель подхватил его поперек туловища. Борис пнул ногой по левому больному колену, въехал кулаком в пах.

– Вот такой. Вспомнил?

Скрипнув зубами от боли, Игорь согнулся, закашлялся.

– Давай по-хорошему, – предложил Эльдар. – Мы знаем, что в доме есть второй сейф. Где он? Скажешь, мы сразу тебя отпустим.

– Я ничего не знаю про его дела, – как уже затверженный урок, прохрипел Игорь. – Я просто с ним трахался, и все…

Борис нагнулся, зашипел, выворачивая толстые губы:

– Так само, як свинья пид дуба. Желуди жру, а откуда вони потрапляють – бог звистку!

Было странно вспоминать, что чуть меньше месяца назад они с Борисом пили вино из одного стакана, целовались, смеялись одним и тем же шуткам, ложились вместе в постель. Теперь он видел, что Калтаков – служитель чужой враждебной силы, бога денег, который делал человека бессмысленной личинкой. Власти этого бога подчинялся и мертвый вор в законе Леонид Игнатьевич, и Азарий, и Майкл. Но Игорь уже твердо знал, что над силами зла есть другая власть – та, что пронизывает солнечным светом.

Он постарался придать нахальства охрипшему голосу.

– Еще кто тут свинья, по яйцам бить… Которые сам лизал…

Эльдар смазал его ладонью по лицу.

– Сейчас ты у меня лизать будешь!.. Что надо Измайлову? Он спрашивал про сейф, про Коваля?

– Измайлов ничего не знает.

Калтаков отозвался дробным, тявкающим смехом.

– Ну да, он тебя ебать приехал, ближе не нашел!

Глядя в коричневую жижу глаз Бориса, Игорь подумал, что Георгию тоже грозит опасность и что Коваль еще не отпустил их, и, может быть, все происходящее сейчас – это месть мертвеца.

Эльдар профессиональным движением заломил его руку за спину и начал выворачивать. Борис вертел нож перед его глазами.

– Где бумаги? Где сейф? Лучше скажи, мы все равно найдем!

– Не знаю, – хрипел Игорь, стараясь устоять на ногах. Боль была почти невыносимой, но упрямство заставляло его держаться до конца.

Борис прижал лезвие к его скуле.

– А если я тебе глаз вырежу?

– Смотри, покалечим! – пообещал Эльдар.

Плечевой сустав хрустнул, Игорь заорал от боли.

– Ладно, хватит, – остановил пытку пожилой шофер. – Принеси лопату.

«Зачем лопату?» – чуть было не вырвалось у Игоря. Небо, жаркое и синее, простиралось высоко над ним, оливы шелестели пыльными листьями, оркестр кузнечиков в траве звучал веселым гимном лету, и жизнь была огромным, драгоценным даром, который он едва успел пригубить.

Борис сунул ему в руки лопату с залоснившимся черенком и прилипшими комками глины.

– Ты убил вора в законе, – проговорил пожилой человек, и по его тону вдруг стало понятно, что именно он главный в этой компании. – Теперь мы хозяева твоей жизни. Копай себе могилу.

Игорь хотел сказать, что Леонид Игнатьевич умер не по его вине, что это Майкл вложил ему в руки пистолет, но, заглянув в обыденно безжалостные глаза незнакомца, понял, что от него ждут других слов. Эльдар и Борис встали с двух сторон, на их лицах читалось нетерпение. Игорь не собирался защищать имущество Коваля, но почему-то был уверен, что, как только скажет им про сейф, сразу получит удар ножом в живот или в горло.

Распрямившись, преодолевая боль в плечевом суставе, он воткнул лопату в землю и начал копать.

Солнце подошло к зениту и остановилось в небе, задержав движение времени. Пот тек по лицу, заливая глаза, колено горело, и руку сводило болью, но он продолжал сосредоточенно всаживать лезвие в землю, упираться ногой, поднимать и отбрасывать сухие комья. Он заставил себя не думать о людях, стоявших рядом, и представлял, что работает в саду, готовит участок для посадки молодых лимонов. Попутно он вспоминал, что не оставил Георгию своего телефонного номера и не успел сказать самого главного.

Резкий звук заставил его поднять голову. Компания на мотоциклах направлялась прямо к гаражам. Смуглые от загара и пыли парни, девушки с развевающимися из-под шлемов волосами, подъехав, остановились метрах в пятидесяти, молча обменявшись взглядами, повернули назад.

– В полицию позвонят, – сказал Эльдар.

– Да им насрать, – возразил Борис, но шофер в полотняной кепке смотрел вслед мотоциклистам хмуро и настороженно.

– Поехали отсюда, – сказал он.

– А этот?

– Я говорил, он ничего не знает. Лопату забери.

Эльдар взял из рук Игоря лопату, а Борис поднял с земли пиджак Игоря, ощупал карманы, достал деньги, телефон и сломанные солнечные очки, отбросил их в сторону. Сейчас только Игорь заметил, что на его шее болтается медальон с римской монетой.

– Подними, – велел пожилой водитель, – не надо мусорить. Отдай ему телефон и деньги. А ты, – обратился он к Игорю, сверля его черными точками глубоко посаженных глаз, – если звякнешь в полицию или Измайлову, будешь покойник. Кишки выпущу, мне это как почесаться.

Борис нехотя сунул обратно в карман пиджака телефон и мелочь, поднял очки и напоследок ткнул Игоря кулаком в живот. Но тот не почувствовал боли. Он уже терял сознание и через секунду повалился на землю, головой в тень.

Во сне он бежал, задыхаясь, по лесной тропе, отводя от лица зеленые ветки. Перед ним открылось горное озеро. Он шагнул на камни, встал на колени и опустил лицо в воду, ловя губами живую прохладу. Очнувшись, понял, что кто-то льет ему на лицо воду из пластиковой бутылки. Это была женщина в красной юбке, в лакированных туфлях.

Он сел, в недоумении оглядываясь вокруг. Синьора все повторяла: «Cosa e'successo? Sei stato aggredito? Vuoi chiamare 1 a polizia?» – но он не мог ответить. Наконец она помогла ему подняться. Он увидел машину, припаркованную на обочине.

– Sto bene. – Наконец он выудил из памяти нужные слова. – Delia città… Hilton Hotel.

– Meglio in ospedale о dalla polizia, – возразила женщина, еще молодая и миловидная.

Он покачал головой.

– Но оспедале, но полиция. Прего, «Хилтон». У меня есть деньги, я заплачу…

Только в машине, где работал кондиционер и звучала негромкая музыка, он наконец пришел в себя. Обнаружил возле ног пакет с вещами, купленными в спортивном магазине. Синьора посматривала на него с сочувствием, время от времени вновь принимаясь убеждать ехать в госпиталь, но Игорь отказывался, благодарил. Он хотел сказать: «Меня все время спасают добрые волшебницы», – но не вспомнил, как это будет по-итальянски. Происходящее с ним и в самом деле казалось волшебством – мир словно разрушился и воссоздал себя заново только для того, чтобы переписать его судьбу. Семена бесстрашия, раньше лишь дремавшие в его душе, стремительно прорастали.

Зазвонил телефон. Взглянув на дисплей, Игорь с удивлением понял, что с момента, когда он расстался с Георгием, прошло всего чуть больше часа.

– Решил пройтись по магазинам? – спросил Измайлов. Игорь сообразил, что номер ему дал Меликян.

– Еду в «Хилтон».

– А что там? – поинтересовался Георгий, как будто спрашивал о погоде.

– Азарий Маркович. С которым я был вчера.

Тот помолчал несколько секунд.

– Жаль. А мы тут с Сергеем ждем тебя. Ну, я тогда на пляж, поваляюсь с книжкой.

– Приезжай за мной, – попросил Игорь. – Только один. Пожалуйста. Двести двенадцатый номер.

Георгий кашлянул.

– Ну, допустим… Как я погляжу, с тобой не заскучаешь.

– Я же не расписание поездов.

Машина уже подъезжала к отелю.

– Ты уверен, что тебе здесь помогут? – спросила синьора, глядя на него с какой-то грустью. – Откуда ты? Словения, Польша?

– Россия, – сказал он и, наклонившись, поцеловал ее в губы. Он загадал, что если сделает это, то сможет победить своих призраков, как смог победить страх.


Застегнув пиджак, сунув под мышку пакет с вещами, Игорь прошел мимо группы болтливых китайцев через холл гостиницы, нашел уборную. Запершись в кабинке, снял рубашку и осмотрел себя. На груди и на ребрах вспухли синяки, сильно болело плечо, ладони горели от непривычной работы, но серьезных повреждений он не обнаружил. А после того, как умыл лицо и переоделся в чистое, он даже понравился себе в зеркале. Вид у него сделался решительный и опасный, как у киногероя, жизнь которого полна приключений. Впрочем, теперь с ним все и было именно так. В школе, пока его одноклассники поджигали дверь кабинета химии, угоняли машины, делали первый укол героина, он растрачивал весь запас безрассудства в противоборстве с отчимом. Пришло время наверстать упущенное, и он был к этому готов.

В разговоре с Чистяковыми и с Валери Азарий несколько раз повторил, что ему не случайно достался двести двенадцатый номер, потому что единица символизирует присущий ему крайний индивидуализм, а двойка – это число судьбы. Игорь постучал в его дверь, чувствуя себя посланником той самой судьбы. Осведомившись: «Кто там?» – после небольшой задержки Азарий открыл.

Он был в гостиничном халате, со следами косметического крема на лице. Оглядывая Игоря, он вопросительно поднял бровь.

– Не сомневался, что ты вернешься. Мне бы следовало закрыть перед тобой дверь. Выглядишь ужасно.

– Мне уйти?

Азарий быстро сморгнул, и на секунду его чувства и мысли обнажились, как будто в голове у него была установлена телепатическая аппартура. Игорь ясно увидел, что последние две недели Слезник только и представлял, как любовник умершего друга, танцуя, снимает с себя одежду, а потом засовывает ему в рот свой крепкий молодой член.

Дверь в смежную с гостиной спальню была распахнута; там, в темноте, белели простыни на двуспальной кровати, и эта раскрытая кровать так волновала Азария Марковича, что голос его звучал растерянно, хотя он и пытался подбирать обидные слова.

– Ты не находишь отвратительным провести ночь с одним мужчиной, а утром явиться к другому? Все это просто нелепо. Миша хотел, чтобы я позаботился о тебе, и я был готов на расходы… Хотел взять тебя в Буэнос-Айрес, помочь с работой и жильем. Но ты, очевидно, не собираешься умнеть. Ты не думал, в какое положение меня ставишь? И этот господин Измайлов… Зная, как к этому отнесется его жена…

– Налейте мне выпить, – потребовал Игорь. – Лучше пива.

– У меня нет пива. – Азарий заложил руки за пояс халата и снова напустил на себя надменность. – Честно говоря, я был лучшего мнения о тебе. Я готов рассматривать тебя, предположим, как архитектурное явление или скульптуру, от которой не ждут душевной чистоплотности. Но есть физиологические моменты…

– Вы знаете Бориса Калтакова? – спросил Игорь.

– Нет, кто это? – Азарий все же достал из бара два бокала и початую бутылку вина.

– А Меликян? Что ему нужно? Зачем он мне помогает?

– Потому что я ему за это плачу. Я собирался о тебе позаботиться, если бы ты вел себя умнее…

– Коваль мне что-нибудь завещал? – напрямую спросил Игорь.

Азарий явно почувствовал себя увереннее. Он присел на мягкий подлокотник дивана, заложив ногу на ногу, демонстрируя стройные лодыжки и узкие ступни, видимо предмет особой гордости.

– Конечно, никто не рассчитывал, что ты будешь кидаться в его могилу, как Серж Лифарь, но все же ты должен иметь уважение к памяти близкого тебе человека. К тому же это не совсем завещание, просто некоторые… советы. Есть письмо, адресованное тебе. Если я найду в его чемодане…

Игорь подошел к нему вплотную и, глядя в остекленевшие глаза, восторгаясь собственным хулиганством, проговорил:

– Но за это красивый мальчик сначала должен сделать тебе чмок-чмок?

Азарий громко сглотнул. В этот момент в дверь постучали.

– Кто там?! – вскинулся Слезник.

– Наверное, из ресторана, – заявил Игорь беспечно. – Я заказал шампанского и фруктов.

Азарий выкатил глаза, быстро направился к двери.

Игорь представил, как было бы здорово, если бы Измайлов сейчас вошел и, взяв Азария за ворот халата, втолкнул в ванную, окунул головой в унитаз. Но Георгий не проявил геройства, на его лице изображалась только хмурая усталость.

– Что вам нужно? – спросил Азарий, повышая голос.

Георгий вопросительно огляделся, задержал взгляд на разобранной постели, на двух бокалах для вина.

– Привет, ты быстро, – сказал Игорь.

– Тут какой-то заговор? Что вы хотите от меня? – вскинулся Азарий. – Я сейчас позову охрану.

– Что мы хотим от него? – Георгий вопросительно смотрел на Игоря.

– Он сам знает. Где письмо?

Азарий старался скрыть испуг, но по лицу его разлилась бледность, руки дрожали. На всякий случай Игорь прошел за ним в спальню, чтобы проследить, как тот достает из чемодана кожаную папку с документами. Георгий тем временем откупорил бутылку, понюхал пробку, налил вино в бокал. Предложил Игорю:

– Выпьешь?

– Наливай, – кивнул тот.

Папка оказалась в руках Георгия. Он с растущим интересом начал просматривать бумаги. Игорь выпил вина, стараясь успокоить судорогу лицевого нерва.

– Берите письмо и уходите! – взмолился Слезник.

– Вино – кислятина, – заметил на это Измайлов. – Не понимаю, что ты в нем нашел.

– У меня ничего с ним не было! – возразил Игорь. – Он только вчера приехал, можешь проверить.

– Тогда что ты делаешь в его номере?

– Хотел посмотреть завещание.

– Это? – Георгий вынул из папки конверт. – Кстати, Коваль увел со счетов моих заказчиков крупную сумму, которая ему не принадлежала. Деньги надо вернуть.

– У меня нет никаких денег, я не отвечаю за чужие ошибки! – Азарий вмиг словно излечился от немоты. – У меня легальный бизнес, я не имел касательства к его аферам! Его доля переходит в собственность фонда!..

– А если хорошо подумать?

– У него были другие вложения и номерные счета в Женеве, ищите там!

Халат Азария Марковича распахнулся, под ним обнаружились панталоны с кружевными оборками. Эта странная деталь туалета заставила Георгия удивленно вскинуть бровь.

– Вечно собираешь вокруг себя больных извращенцев.

– Сам-то, – пожал плечами Игорь. – Кто мечтал про силиконовые сиськи?

– Думаю, нам пора. Или ты хочешь остаться?

Вместо ответа Игорь сделал еще один хулиганский жест, на который бы еще вчера не решился. Он шагнул к перепуганному Азарию, оттянул резинку батистовых панталон.

– Да нет, вряд ли. Размерчик неподходящий.

Через минуту они вышли на улицу, сели в машину. Игорь хотел прочесть письмо Майкла и вскрыл конверт, скрепленный печатью нотариуса, но руки дрожали, и буквы прыгали перед глазами. Он почувствовал, как боль в ушибленном колене волнами расходится по всему телу, отзываясь в плече и в надкостнице.

– Твой хромоногий друг оказался весьма сентиментален, – проговорил Георгий с недоброй усмешкой. – Даже мне написал. Как-нибудь расскажу.

«Если будет это "как-нибудь"», – испытывая странное предчувствие, подумал Игорь. Спросил:

– Куда мы едем?

– Собирались на пляж.

– Тогда поворачивай направо, на Трапани. Только купи мне, пожалуйста, воды. Или лучше энергетический напиток, с кофеином. Если не трудно.

Пока Измайлов был в магазине, Игорь нашел в автомобильной аптечке упаковку обезболивающего, разжевал и проглотил две таблетки.

– Помимо прочего, приятное местечко эта Сицилия, – заметил Георгий, возвращаясь к машине с бутылкой воды и с двумя стаканчиками мороженого. – Есть свой шарм.

– Здесь куча всяких древностей, – стараясь казаться бодрым, поддержал тему Игорь. – Раньше тут жили циклопы и листригоны типа людоедов. Ну, еще Сцилла и Харибда. А в Эриче, где наш дом, было древнее святилище Венеры.

Георгий промолчал, глядя вперед, на дорогу, и Игорь почувствовал, как между ними растет отчуждение. Нужно было многое рассказать – как он лежал в больнице, как тяжело ему было с Майклом, как он уехал с острова, а потом вернулся с Меликяном.

И главное, о том, что произошло сегодня, про Бориса и всю компанию, которая охотилась за деньгами Коваля. Но Игорь не знал, как начать разговор, требовавший стольких душевных сил. Электронные часы на панели показывали начало четвертого, и казалось, что время, весь этот день длившееся бесконечно долго, вдруг понеслось вскачь.

Потом ему пришло в голову, что Борис и Эльдар могут следить за ними. Возле Партинико он попросил Георгия свернуть с главной дороги. Рядом с какой-то деревушкой, на безлюдном участке трассы Измайлов остановил машину.

– Не понравилось мороженое?

– Нет, просто зуб болит.

– Значит, на елдаки резиновые Коваль денег не жалел, а на стоматолога пожадничал? – произнес Георгий с ожесточением. Можно было только догадываться, что еще рассказал ему Меликян. Но Игорь почему-то захотел вступиться за Майкла.

– Да нет, он не жадничал. Даже наоборот. Просто у меня штифты в челюсти, реагируют на холодное и горячее.

Как вчера, в лифте, на скулах Измайлова обозначились желваки. Игорь понял, что через минуту они уже не смогут избежать ссоры, взаимных упреков и неизбежной неприязни друг к другу, поэтому откладывать задуманное больше нельзя.

– В доме есть второй сейф, – сказал он. – Больше никто не знал, даже слуги. В библиотеке. Там надо снять книги и нажать внизу панели, тогда полка откроется.

Георгий смотрел недоверчиво и мрачно.

– И что там?

– Не знаю. Были какие-то бумаги, жесткий диск. Еще синяя тетрадка с записями, там разные цифры и имена. Но, может, Майкл все уже забрал.

– Вскрыть сейф не так-то просто.

– Там замок сломан, дверца не закрывается.

Спокойно и неторопливо, как герой какого-нибудь французского, снятого еще на черно-белой пленке, детектива, Георгий закурил сигарету. Игорь увидел на его лице выражение, которое хорошо помнил и любил, хотя не смог бы описать. Это выражение было признаком пробудившегося охотничьего азарта.

– И что ты предлагаешь?

– Ворота опечатали, но можно пролезть через изгородь, со стороны террасы. Я знаю как.

– А соседи?

– Мы далеко от поселка, там дорога кончается, и два соседних дома нежилые. Но лучше это сделать днем, ночью с дороги могут свет увидеть.

– Далеко ехать? – спросил Георгий, поворачивая ключ зажигания.

– Отсюда километров пятьдесят.

Дорога шла по скалистой возвышенности, и гладь залива в окружении зеленых холмов напоминала о тех гаванях, где бросали якорь парусники сказочных царей и полководцев. Боль отпустила, и, глядя на мирный пейзаж за окном машины, Игорь чувствовал непривычный душевный покой.

Но Георгий, видимо, продолжал обдумывать возможные последствия авантюры.

– Клады, сокровища – все это соблазнительно, но слишком рискованно. Потом, наверняка сейф уже очистили до нас.

– Если ты боишься, не о чем говорить, – поддразнил его Игорь.

Тот проглотил наживку.

– Я ничего не боюсь. Только на тебе висит уголовное дело, это все может плохо закончиться. Давай-ка ты мне расскажешь, где и что искать, и я пойду один.

Игорь покачал головой.

– Нет.

Он не мог объяснить Измайлову, что хотел попасть в дом не только из-за сейфа. Эту потребность он ощутил, когда вместе с полицейскими и Меликяном забирал вещи из своей комнаты. Тогда уже, наблюдая, как женщина из муниципальной полиции опечатывает входную дверь, он сообразил, где можно отогнуть сетку изгороди, как попасть в дом через подвальное окно.

– А сигнализация? – спросил Георгий.

– Не успели поставить.

– Ты хоть понимаешь, чем это грозит? – снова нахмурился Измайлов. – Я-то ладно, отсижу пару лет в итальянской тюрьме, считай, на курорте. А тебя загрузят по полной, как «боинг.».

– Ну и я отсижу, не маленький, – возразил Игорь. – Не такая уж я размазня.

Он мог бы похвастаться, как не струсил перед Борисом и его подельниками, как молчал до конца и копал себе могилу, но сейчас нужно было сосредоточиться на главном.

Георгий закурил новую сигарету.

– Я не говорил, что ты размазня. Просто никакие деньги этого не стоят.

– Дело не в деньгах.

– А в чем?

– Просто мы должны это сделать.

Свернув на тридцать четвертое шоссе, не доезжая до Вальдериче, они пообедали в траттории на заправке. Георгий рассказывал о тюрьме, о своих сокамерниках, один из которых, украинец, получал сытные передачи от жены и от любовницы, но «сидел на баулах», то есть не делился «гревом». По ночам он поедал сало и копченую колбасу, за что получил прозвище Кишкоблуд. Другой же, правоверный еврей, вдобавок язвенник, соблюдавший предписанные интервалы между приемами мясной и молочной пищи, не переносил запаха свинины и, чтобы досадить хохлу, всякий раз, заслышав чавканье, начинал бубнить молитвы, чем вызывал бурный гнев обычно мирного турка-месхитинца, который на воле промышлял продажей липовых векселей и депутатских мест в Госдуме.

Нарисованная им картина тюремной жизни больше напоминала сборник анекдотов. Было странно слышать от него, любителя французских вин и английской моды, про штопаные носки, перловую кашу и суп из рыбных консервов, который зэки называли братской могилой. Но рассказывал он просто и забавно. За эти минуты беспечности Игорь был благодарен ему всей душой.

Машину оставили у сарая на ответвлении дорожного серпантина и пошли по еле видной тропинке вдоль осыпавшейся каменной изгороди, мимо заброшенных участков. Пробраться в сад оказалось даже проще, чем Игорь предполагал. Солнце клонилось к закату, вокруг стояла нежная, хрупкая тишина. Игорь почувствовал эту тишину и внутри себя, как будто вдохнул ее вместе с полынным воздухом.

Дом, попасть в который тоже не составило труда, встретил их запахами моря, летних трав, смолы от нагретых досок. Покинутый людьми, он словно превращался в объект природы, в часть зарастающего сада, и уже принял новых жильцов – муравьев и ящериц.

Георгий прошелся по комнатам, оглядываясь. Заглянул в спальню Майкла, остановился на пороге.

– Это его половина, я жил наверху, – объяснил Игорь. – Вот этот сейф был вскрыт, а второй они не нашли.

– Со вкусом устроились, – заметил Георгий Максимович желчно.

В библиотеке, освещенной мягким предзакатным светом, Игорь снял с полки два тяжелых тома с золочеными обрезами, нашел углубление, в котором был спрятан рычаг пружины. Георгий помог ему отодвинуть секцию шкафа. Несколько секунд они молча разглядывали старинный сейф с эмалевой инкрустацией и бронзовым декором; Игорь слышал собственный учащенный пульс. Он потянул за ручку, и прохладная лакированная дверца бесшумно открылась.

Содержимое было на месте. На верхней полке сейфа лежали папки с документами, внизу – выносной диск компьютера, две пачки евро в банковской упаковке и продолговатый, обтянутый сафьяном футляр, который Коваль, видимо, привез из последней своей поездки; по крайней мере, открывая сейф в последний раз, Игорь не заметил ничего подобного.

– Интересно, откуда ты знаешь про этот сейф? – спросил Георгий, который, видимо, давно уже обдумывал этот вопрос.

– Просто догадался. Случайно подсмотрел. Коваль не знал, что я знаю.

Георгий взял шкатулку, повертел, разбираясь с крохотной защелкой.

– Вот и сокровища. Как думаешь, Фаберже?

– Он покупал разные вещи на аукционах.

– Коллекционер, – процедил Измайлов сквозь зубы и добавил крепкое ругательство. – Странно, что его раньше никто не нахлобучил.

Разглядывая женские украшения с блестящими камнями, Игорь вдруг почувствовал эрекцию и понял, что Измайлов возбужден не меньше. Их руки соприкоснулись и замерли. Но внутренний голос подсказывал, что сейчас нельзя поддаваться соблазну, что это грозит им обоим каким-то еще неизведанным наказанием.

– Это мы оставим здесь, – сказал Георгий. – И деньги тоже. Нужно взять только документы.

Игорь принес из кухни пакет, в него сложили папки. Синюю тетрадку с записями Измайлов сунул во внутренний карман пиджака.

– Возвращайся к машине, – сказал Игорь, когда они закрыли сейф и задвинули обратно книжные полки. – Хочу еще взять пару вещей. Я догоню.

– Ты уверен? – спросил Георгий.

– Да, – кивнул Игорь.

Солнце уже опустилось к самой кромке моря, томный зудящий звук в траве сделался глуше, приблизив шум прибоя. Уже с трудом превозмогая боль в колене, Игорь подошел к пересохшему бассейну, опустился в плетеное кресло и вынул из кармана конверт. Майкл писал:


Любимый мой мальчик!

Если ты держишь в руках эти листки, значит, меня уже нет среди живых. Не знаю, будет ли у нас возможность попрощаться наедине – моя болезнь часто преподносит горькие сюрпризы. Поэтому я решил обратиться к тебе с этих страниц.

Верю, что ты опечален моим уходом, и надеюсь, что не дал повода вспоминать меня с упреком. Знаю, что когда-нибудь время приблизит нас друг к другу, и ты сможешь понять, что значит любить без надежды на взаимность. Я не питаю иллюзий и трезво понимаю, что мое чувство к тебе так и осталось безответным. Большее, на что я мог надеяться, – не вызывать неприязни или отвращения; по крайней мере, я делал все от меня зависящее.

Ты наполнил финал моей жизни смыслом, и я бесконечно благодарен тебе за это. Да, я много страдал, но был и очень счастлив рядом с тобой. И не только в минуты наслаждения, но даже во время наших quarrels, когда мы оба говорили лишнее.

Я не люблю сентиментальности, но наедине я часто сравнивал тебя с цветком, потому что ты так же красив и так же беззащитен перед ударами судьбы. Ты не можешь жить без опеки. У меня тяжело на сердце, когда я думаю, что должен буду оставить тебя одного. По счастью, я могу рассчитывать на своих друзей.

Мне больно об этом думать, но все же представляется вполне вероятным, что после моей смерти ты захочешь построить новые отношения. Будь благоразумен в выборе – ты плохо знаешь жизнь, легко доверяешься посторонним людям, тебя могут обмануть и больно ранить. По этой же причине я не хочу оставлять тебе каких-то значительных денежных сумм. Ты не умеешь распоряжаться деньгами и легко станешь жертвой мошенников. Поэтому я советую тебе довериться человеку зрелому, материально обеспеченному, который сможет предоставить тебе привычный комфорт.

Это письмо тебе передаст Азарий Слезник. Ты знаешь его, он порядочный человек, можешь целиком ему довериться. Скажу сразу – мне бы хотелось, чтобы ты вместе с ним вернулся в Аргентину. Это красивая и дешевая страна, подходящая для спокойной жизни. Азарий Маркович предоставит тебе возможность устроиться в нашем старом доме в Байя-Бланка или же в Буэнос-Айресе. Я инвестировал некоторую сумму, что позволит тебе раз в полгода получать небольшие проценты. Со временем размер выплат увеличится. Но эти дивиденды ты сможешь получать только через Азария. Он поможет тебе организовать самостоятельную жизнь и разумно контролировать расходы, а также найдет подходящую работу, если выплаты окажутся недостаточными.

Так я хочу оградить тебя от соблазна вернуться в Петербург. Я знаю, что ты скучаешь по друзьям и по родному городу, но это не причина подвергать себя риску.

Помни, что ты всегда можешь обратиться за советом и поддержкой к любому из наших прежних знакомых – к Чистяковым, к Сергею Меликяну, к Алексу Шиферу в Майами.

Главное, от чего я хочу тебя предостеречь, – это возвращение к прежним ошибкам. Человек, предавший однажды, всегда сделает это снова. Будь осторожен, цени свою молодость и красоту, не доверяй пустым обещаниям.

Хочу, чтобы ты знал, дорогой мой мальчик, что я любил тебя с той минуты, когда увидел в первый раз, и все сильнее с каждым днем. Я благодарен судьбе за то, что она подарила мне счастье обладать тобой, пусть даже заплатив за это непомерную цену.

Храни тебя Бог, и будь счастлив.

Вечно твой Майкл


Солнце садилось, и вода сверкала расплавленным золотом. Прикрыв рукой глаза, Игорь смотрел на море и вспоминал, как еще в Буэнос-Айресе, на хэллоуин, который праздновали дома у Джудит, Майкл нарядился drug-queen. Как ни странно, в кольчуге из стразов, в шнурованных ботинках на платформе и в шлеме из серебристой чешуи он не казался ни смешным, ни жалким. Этот наряд странным образом придал его заурядному облику величие.

Игорь закрыл глаза и явственно ощутил чье-то присутствие рядом с собой. Кто-то незримый в серебряных доспехах встал позади и положил руку ему на голову.

Игорь попытался стряхнуть морок, резко поднялся, но тут же перед его глазами завертелись яркие точки, поплыли огненные круги.

Некто в серебряном одеянии помог ему взлететь, и с высоты в несколько метров Игорь увидел себя, лежащего на краю бассейна. Глаза его были открыты, но неподвижны, и пятно крови вокруг головы медленно растекалось по голубой кафельной плитке.

– Все хорошо, мой милый мальчик. Ты умираешь, – проговорил Майкл. – Ты навсегда останешься здесь со мной.

– Нет, нет! – изо всех сил крикнул Игорь, но не услышал собственного голоса.

Воин света

Всегда видеть тебя,

Всегда ловить твои взгляды…

Ах, вот если бы ты,

Став зеркалом этим, ждал

По утрам моего пробужденья.

Идзуми Сикибу

Часы полдневного зноя казались пока не слишком обременительной платой за свежесть утренних бризов, за великолепные сумерки и душистые, томные средиземноморские вечера. Остров, который древние считали совершенной моделью мира, за день словно перемещался из умеренного климата в африканские тропики, встречая ночь на Ближнем Востоке. Земля Сицилии крепким узлом соединяла нити цивилизаций, как нарождающихся, так и давно забытых, отдавала дань исступлению мрачных суеверий так же, как и отважному свободомыслию, кичилась и вековой провинциальностью, и былым величием; привычно зажиточная, дорожила свидетельствами упадка.

Постепенно привыкая к жаре и прекрасным ландшафтам, на четвертый день в Палермо Георгий Максимович чувствовал себя героем анекдота, который отпуск на морском курорте проводит за игрой в преферанс. Он так и не побывал на пляже, только пару раз искупался в гостиничном бассейне, часами просиживая над бумагами и файлами Майкла Коваля. Меньше чем за двое суток ему нужно было хотя бы наскоро разобраться в структуре чужого бизнеса, описать активы и прикинуть возможности их изъятия и дележа.

Сложность заключалось в том, что слишком многое отвлекало его от работы, требовавшей подсказок интуиции и, следовательно, большой сосредоточенности. Вдобавок он все явственнее ощущал за собой слежку. Рассеянный человек, три часа назад кого-то ожидавший в вестибюле клиники, садился за соседний столик в кафе, мотоцикл с одним и тем же номером, управляемый то стариком, то молодой женщиной, парковался неподалеку от его машины. По крайней мере два раза во время его отлучек был обследован гостиничный номер. В других обстоятельствах он просто не придал бы значения многим мелочам, но теперь даже соскользнувшая с вешалки рубашка свидетельствовала об осторожном вторжении.

Игорь эти два дня оставался в клинике. Врачи диагностировали легкое сотрясение мозга, ушибы мягких тканей в области груди и сильное нервное истощение. От укола успокоительного мальчик проспал больше пятнадцати часов и не сразу вспомнил, где и почему оказался, – только недоверчиво смотрел на Георгия, прижимая его руку к своей щеке.

Жизнь разрушила все умозрительные конструкции. Георгий чувствовал, что любовь, которую в жертву спокойствию он вырезал из себя, как опухоль, не только никуда не исчезла, но неисцелимо разрослась метастазами, став частью его кровеносной системы. В этом чувстве, как в фокусе линзы, сходились все главные движения души – и дружеская теплота, и жалость, и чувство вины, и отнятая у Максима отцовская нежность, и плотская страсть.

Сидя у постели спящего, вглядываясь в черты повзрослевшего, бледного под загаром лица, скульптурно вылепленного солнцем, Георгий Максимович ощущал то равновесие человека и мира, которое называют счастьем. Это ощущение, раньше знакомое лишь по мгновенным вспышкам, теперь он пропускал сквозь себя, как электрический ток.

Но всякий раз движение зрачков под веками или нервная судорога приоткрытых губ возвращали его к реальности, а затем и к мысли, что он снова стал беззащитен перед судьбой, которая может взять его за горло в любую минуту.

Он знал, что не только в сознании, но и в мышечной памяти уже закрепился страх, пережитый в тот момент, когда он увидел возле плетеного кресла белеющую в сумерках футболку, подошву неловко подвернутой ступни.

Он почти не помнил, как дотащил Игоря к машине, взвалив на спину, словно раненого товарища, но минута, когда мальчик наконец пришел в себя, ясно отпечаталась в сознании. Тогда Игоря стошнило, и, помогая ему вытирать испачканную одежду, Георгий обнаружил, что его живот, еще утром загорелый и гладкий, словно разрисован кровоподтеками. Их появление можно было приписать мистическим причинам, учитывая загадочный обморок и первый вопрос, который Игорь задал, очнувшись. Но из его путаных признаний выяснилось, что в охоте за деньгами Коваля участвует еще одна сила, представленная тремя персонажами – проходимцем Борисом Калтаковым, с которым Игорь связался по глупости и от отчаяния, неким пожилым делегатом преступного сообщества в парусиновой кепке, а также спортсменом по кличке Эльдар.

Их вмешательство грозило серьезными последствиями, и Георгий, против всех договоренностей, вынужден был позвонить Владлену. Он собирался везти Игоря в ближайшую больницу, но Василевский убедил его вернуться в Палермо, в частный госпиталь, где имелись «свои» говорящие по-русски врачи и хорошо охраняемые палаты.

– Он у тебя смышленый, как я понял, лишнего не сболтнет. Главное, поставь ему задачу. Я сам буду в пятницу, решим, что дальше. Ты, главное, действуй благоразумно, держи спокойствие.

Подавая пример выдержки, Владлен не расспрашивал о результатах «расследования по Ковалю», если не считать фразы: «Ну, как оно там?» Совет же «держать спокойствие» вспомнился Георгию еще не раз за эти дни. Сделав для себя нужные копии, он собирался положить добытые на вилле бумаги в банковскую ячейку, но в последний момент сообразил, какими юридическими последствиями это может грозить. Предполагая слежку, содержимое жесткого диска он скинул на свой ноутбук, зашифровал и защитил паролем, часть документов спрятал под сиденье взятой напрокат машины, а самые важные носил с собой.

Уже наутро он перестал понимать, как они с Игорем решились забраться в дом Коваля. Когда Василевский журил его за «самодеятельность», Георгий ссылался на странное помрачение рассудка и почти не лукавил. Ночью, по дороге из Эриче в Палермо, он был готов поверить, что воля мертвеца способна управлять живыми; по крайней мере, власть Майкла Коваля над Игорем продолжалась, словно злое заклятие. Слушая сбивчивый, затуманенный лихорадкой рассказ, Георгий не мог не видеть, что судьба снова разыгрывала свои парадоксы: последние два года вдали друг от друга они оба жили в постоянном психическом напряжении. Только для Георгия испытанием воли стала неволя, а для Игоря – больная привязанность психопата.

Но теперь, в клинике, во время их недолгих встреч, мальчик обнаруживал даже больший, чем прежде, запас душевого здоровья. У него можно было поучиться мудрости без ожесточения принимать несправедливость жизни. По-прежнему замкнутый и молчаливый, он давал почувствовать, что целиком доверился Георгию и примет любое его решение. Дело было за малым – понять, чего, собственно, хочет от жизни Георгий Измайлов, что он намерен делать дальше и под знамена какой власти ему придется встать.


Василевский собирался прилететь вечером, но уже в одиннадцать утра звонил из гостиничного номера в Палермо. Сразу пояснил:

– Поменял билет. Думаю, схвачу лишний денек курортной жизни. К тому же с эффектной дамой. Где тут ближайший пляж? Присоединишься?

– Если не нарушу твоих планов, – ответил Георгий, и Владлен хохотнул в трубку:

– За что и люблю, деликатный, как всегда.

Он нашел Василевского в открытом кафе на взморье. В шортах до колен, в бейсболке, сдвинутой на затылок, партнер уже выглядел как заправский отдыхающий. Он деловито сдувал пену с пивного бокала, по-хозяйски, с прищуром, оглядывая пляж и морскую даль. Рядом сидела женщина лет тридцати, миловидное лицо которой портил скошенный подбородок и брезгливо опущенные уголки рта.

– Вот Маргарита Валентиновна, советник по культуре, прошу любить и жаловать, – церемонно представил Василевский. – Ну что, по пиву? Жаль, раков нет, зато креветки тут важнецкие.

– Между прочим, я знала вашего покойного друга, – заявила женщина, разделывая фисташки тонкими пальцами с кровавым маникюром. – Он помогал нам в организации нескольких мероприятий. В основном с фестивалем «Русские сезоны», как раз на днях открыли. Не скажу, что слишком приятный человек, но, по крайней мере, выполнял обещания.

– Точно, фестиваль, ты же был? – вспомнил Владлен. – И как там? Я не очень насчет всей этой оперы, но детвору учил для общей культуры. Дочку на скрипке, сына на фортепьяно.

Георгий до сих пор не нащупал основы души Василевского и не испытывал к нему ничего похожего на дружескую теплоту. И все же новый партнер внушал симпатию и нечто противоположное той скованности, которую Георгий постоянно чувствовал в присутствии Владимира Львовича и его ближайшего окружения.

– Фестиваль интересный, я был на открытии, надеюсь что-то увидеть еще, – ответил Георгий, тоже заказав себе пива и местную закуску. – Но Коваль отродясь не был моим другом, скорее наоборот.

– Не опрометчиво ли в этом признаваться? – спросила Маргарита, голосом и взглядом изображая кого-то вроде пресыщенной благами мира царицы Клеопатры.

– Не признаюсь, но уточняю, – проговорил Георгий, и та изобразила кислую усмешку.

– Дела у нас сдвигаются понемногу, – бодро сообщил Владлен. – Проект подписан, мощности вроде дают. Пробили финансирование под школу и детский сад, первый транш должен быть до конца года… Жена твоя что-то мало внимания уделяет, никак не может найти себе ни секретаршу, ни зама толкового. Зато Сашка молодец, подметки рвет. Привет тебе передавал.

Напоминание о жене неприятно царапнуло. Владлен, кажется, с удовольствием поймал на лице Георгия отражение досады.

– Как вам наша Сицилия? – спросила Маргарита. – Вы любите жару? Многие предпочитают приезжать не в сезон, а весной или осенью.

– Сицилия хороша, жару переношу нормально, но что-то никто почти не купается, – заметил Георгий.

– Тут берег скалистый, острые камни, а потом сразу глубоко. Лучше спускаться вон там.

Она указала на вырубленные в камне ступеньки, ведущие к воде.

– Окунемся? – предложил Владлен.

Маргарита покачала головой.

– Я вас подожду.

– Ну, как-то неудобно тебя бросать… Не заскучаешь?

Брезгливый рот еще больше изогнулся, придавая женщине сходство с глубоководной рыбой.

– Я никогда не скучаю. Если что, можно с официантом поболтать.

Георгий с Василевским спустились к воде, пошли вдоль пляжа. Владлен сказал:

– Марго умная баба и полезная. Если думаешь своему парню делать документы на въезд обратно, надо через нее. Придется заплатить, но зато все будет чисто.

Георгий не ответил, решив сначала понять, насколько хорошо осведомлен Василевский о его делах. Он думал о подкупленных горничных, о жучках и видеокамерах в гостиничном номере и о том, что сам Владлен умел найти место для важного разговора. Оставив одежду на песке, они спустились по скользким ступеням, вошли в воду. Ухнув от удовольствия, Владлен нырнул, поплыл вперед саженками. Георгий последовал за ним.

– В общем, узнал про этих уриманов, – заговорил Владлен, отдыхая на спине. – Шантрапа, мелкая блоть. Их тут много рыщет, каждая муха пыжится стать вертолетом… Но и от мелочи бывают неприятности. Главный у них ходил в подручных одного вора в законе, отбывал за ограбление ювелирного. Второй – мастер спорта, тоже сидел по малолетке. А этот Боря Калтаков вообще отдельный овощ, брачный аферист, работает по вдовам. Представляется другом мужа или партнером по бизнесу, предлагает помощь и таким образом входит в доверие. А дальше узнает у женщины все слабые места, как ее лучше прижать, какие еще есть наследники. Тоже талант в своем роде – далеко не красавец, зато берет на обаяние. В общем, там и мошенничество, и подделка документов, и ювелирка, и по антиквариату, жены часто не особо разбираются. Иногда запугивает, но больше добровольно, пользуется слабостями. Кстати, Коваля вроде Калтаков лично знал.

– Может, они его и тряхнули?

– Мокрухи за ними нет, но копнуть не мешает… Что, до того камня?

– Давай.

Владлен нырнул, Георгий тоже оттолкнулся от дна и погрузился в воду, горьковатую и острую на вкус, как крепкий рассол. Энергично работая локтями, Владлен сперва ушел вперед, но Георгий вскоре догнал его, и небольшой скалы, выступающей из воды, они коснулись почти одновременно.

– Что в сейфе-то нашел? Есть с чем работать? – спросил, отфыркиваясь, Владлен.

– Есть, – кивнул Георгий, успокаивая дыхание.

– А подробности?

– Хвосты номерных счетов, кое-какая информация по фондам и паям в оффшорах. Этот Азарий, похоже, намерен хапнуть главные куски. Можно его прижать или поторговаться.

– Добре. Значит, сядем глянем.

Еще час назад Георгий упорно размышлял, как ему следует поступить с наследством Коваля, и, пожимая руку Василевскому, не был уверен ни в чем. Но теперь он вдруг решил сбросить карты. Сокровища заманчиво сверкали из глубины пещеры, но бог знает, какие невидимые змеи спали на этом золоте.

– Мне нужно вернуть два транша, которые Коваль увел налево у моего работодателя, с остальным делай как знаешь, – проговорил он, с размаху выбрасывая в море ракушку, найденную в углублении скалы. – Отдам тебе все документы, а вы уж разбирайтесь сами.

Владлен глянул на него, наклонив голову набок, вытряхивая воду из уха.

– Ну что, к берегу?

Они поплыли обратно, уже не соперничая. Когда под их ногами сквозь толщу прозрачной воды показалось дно, Василевский вдруг начал один из тех задушевных разговоров, в которых он не столько исповедовался, сколько вызывал на откровенность собеседника.

– Был у меня случай, лет десять назад, еще в Москве, когда преподавал в Университете экономики. Одна там девочка-студентка из Литвы, чудесная, нежная, влюбилась в меня, знаешь, как с девчонками бывает. Мы тогда с Ленкой, женой, замечательно жили, Аришка только в школу пошла. Но мужик, как известно, – свинья, и сыт, а мало. В общем… Никому не рассказывал, учти этот факт! Был у нее брат-близнец, или двойняшка, как там называется. Похожий на сестру, только совсем уж красавец – глаза такие, ух! В общем, оба веселые, молодые. И я как-то приехал к ней с бутылкой коньяка хорошего… А там этот брат. – Усмешка смыла с лица Владлена мечтательное выражение, как волна смывает отпечаток на песке. – Так вот, скажу, в ту ночь был самый горячий секс за всю мою жизнь, а я много чего в жизни перепробовал. Как сейчас помню, Эван его звали, Ваня по-нашему. Утром ушел от них и больше решил не ходить. Думаю, начну экспериментировать, и затянет. А в тридцать семь лет как-то поздно менять свои привычки ретросексуала.

– Бывает и такое, – сказал Георгий, ожидая неизбежного резюме.

– Я это к чему? Что я тебя отлично понимаю. Такие вещи, хоть и считается, что вроде как на втором плане, на самом деле очень много значат. Постельные успехи, они на все занятия распространяются. И неуспехи тоже, ты же не будешь возражать?

Они вышли на берег, и Георгий спросил:

– Тебя интересуют мои постельные успехи?

– Меня интересует, чтобы ты занялся делами Коваля, – сказал Владлен. – Ты самый лучший кандидат, я больше никому не могу это доверить. Помощь обеспечу, если надо, и со стороны конторы, людей найду, если с кем-то там поговорить… Благословение получено. Но заниматься будешь ты.

– А если откажусь?

Василевский развел руками:

– Зачем тебе отказываться? Получишь свой процент, не обидим. Тридцать тебе, десять мне, двадцать хорошим людям, сорок вернем родному государству. В рамках программы по борьбе с коррупцией. Учти, там тоже люди понимающие, криво не насадят. И с парнем твоим решим проблему. Думаю, пора ему к здешним следователям. Пусть расскажет о нападении, чего требовали, чем угрожали. Придумай, почему сразу не обратились. Испугался, провалы в памяти, все бывает. Пусть опишет этих залетных: приметы, внешность, имена. Тут коллеги работают быстро. Насчет того старого дела, что на нем висит, будет сложнее, но тоже есть варианты решения.

Сообщение было предельно внятным. Глядя в морскую даль, Георгий, глубоко затягиваясь, раскуривал сигарету, намокшую в руках.

– Мой номер в отеле тут пару раз обшарили, твои люди? И по улицам водят, достаточно профессионально.

Владлен удивился или же изобразил удивление.

– Мне зачем? Я тебе полностью доверяю. Может, эта шантрапа? Или твой работодатель, у него ресурсы есть. А ты уверен?

– Нет, больше интуиция.

– Сейчас вообще странное время началось, – одеваясь, сказал Владлен. – Страх в людях появился. Заместители на начальников компроматы несут, начальники на заместителей. Реальные дела пошли, не везде откупишься. Видно, сверху потряхивает систему, высокие головы полетели. Государевы опричники тоже не зря свой хлебушек едят.

– С Древнего Рима человек не менялся, как воровали, так и будут, хоть на кол сажай, – проговорил Георгий.

– Ну, а как же Иосиф Виссарионович? Он хоть на время, а перевоспитал. У меня дед с бабкой были рьяными сталинистами, отца назвали в честь хозяина.

Они уже возвращались к столу, где их ждала Маргарита. Георгий припомнил подходящую к случаю историю:

– Мне в тюрьме рассказывал один авторитет, что он в свое время решил открыть в Воркуте музей памяти жертв ГУЛАГа. И никому это было не надо, ни местной администрации, ни федералам, только свои же братки к нему подтянулись. А когда его осудили на пять лет, дело заглохло. Но потом вроде как нашелся иностранный грант, и теперь волонтеры из Европы ездят этот музей достраивать на добровольных началах. Из этого он сделал вывод: в России за добрые дела берутся или бандиты-разбойники, или западные волонтеры.

– Не согласен, – возразил Владлен. – Конечно, народ у нас обозленный, ничему уже не верит, сколько лапши ему навешали за эти годы, чтоб под флагом демократии разграбить страну. Но сейчас зашевелилось сознание. Люди же видят ситуацию. Видят, как всякая шваль на нефти жиреет, на ржавых трубах и бабкиных пенсиях. Так что демократия – это, конечно, хорошо, но пора бы гайки и закрутить.

– Как сказал Тургенев, если б провалилась Россия, не было бы никакого ни убытка, ни волнения в человечестве. Всем нормальным людям нужно уезжать из этой страны, – категорично заявила Маргарита. – Вы видите, что там происходит? Владлен, конечно, приспособится, он везде пригодится. И вы для него лакомый кусок, извращенец и содомит, вас можно крепко держать за яйца.

Она смотрела на Георгия со спокойным равнодушием, словно пророчица сивилла, закончившая очередной сеанс. Владлен засмеялся.

– Ну нет, мы Жору не отпустим! Кто страну-то будет поднимать?

– Никто уже ничего не поднимет, – поправляя бретельку лифчика, заявила Марго. – Надо жить для себя, сколько нам осталось. Берите пример с Майкла Коваля. Три-четыре миллиона на счете, домик у моря, молодой племянник или кто он там с красивым телом… И вокруг европейская цивилизация. В жизни важно только то, что можно взять руками, вы уж должны это понимать.

– Коваль плохо кончил, – напомнил Владлен.

– Просто надо жить тихо и соизмерять свои возможности.

– Для этого нужно стать Буддой, – проговорил Георгий, вспомнив отчего-то больничную палату с клеенчатыми шторами и освещенное солнцем лицо.

– Это как вам угодно, – покривилась Маргарита.

– Зачем нам Будда? Чем хуже святой Георгий, воин света? – усмехаясь, сказал Владлен и подозвал официанта, чтобы расплатиться.


Пообедать они заехали в гостиницу к Георгию, тот нарисовал для Владлена кое-какие схемы, передал на хранение часть бумаг. Игорь не звонил, но Георгий знал, что мальчик ждет его, поэтому, расставшись с Василевским, сразу поехал в клинику.

Еще из больничного коридора он узнал возбужденный раскатистый голос врача; стука в дверь, очевидно, не услышали. Картина, которую он застал, как жаром из печки, дохнула в сердце ревностью: голый до пояса Игорь лежит на кушетке, толстые, поросшие рыжим волосом пальцы шарят по его животу, на столе две кофейные чашки (медицинский спирт?).

Доктор вскинул породистую голову с ветхозаветным лбом, распрямился, почти не скрывая разочарования.

– Ну что, идем на поправку, отечность спала, через недельку можно на пляж. – Прощаясь, напутствовал: – Не перегреваться, спиртного не употреблять, в излишествах воздерживаться. Колено мазать, регулярно согревающий компресс. И уж постарайтесь избегать дальнейших встреч с боксерами, бегать быстро не получится…

Было понятно, что врач не слишком верит в нападение уличных хулиганов. Поймав его неприязненный взгляд, Георгий вдруг сообразил, что синяки на теле и разбитую голову Игоря эскулап вполне мог приписать гневливости старшего друга, которому младший то и дело доставляет поводы для ревности.

Игорь слушал наставления, опустив ресницы, на щеках его играл румянец, и Георгий явственно представил, как толстые пальцы врача становятся все смелее, ощупывают, лезут, проникают в потайные закоулки мальчишеского тела.

Когда вышли в коридор, тяжеловесно съязвил, сам не зная, где взял это нелепое сравнение:

– Роль ледяной девы явно не в твоем репертуаре.

Но тут же безоговорочно понял, что бредит, что краска на бледном лице вызвана радостью встречи, что отравлять эту минуту глупо и стыдно. Вспомнил, как два года назад забирал его, тоже коротко стриженного, сосредоточенного на своих каких-то мыслях, из клиники под Петербургом. Только теперь тот заметно прихрамывал, словно Коваль поставил на нем свое клеймо.

– Что? – переспросил Игорь.

– Просто вспомнил Байрона – тоже был бледный, загадочный и хромал… Как ты себя чувствуешь?

Игорь пожал плечами.

– Нормально, если не считать, что ночью какая-то жирная гусеница поселилась в моей голове и сожрала весь мозг.

– Значит, надо пополнить запасы протеина.

– Можно сказать, чего я хочу? – спросил Игорь, открывая дверь машины. – Поесть у китайцев, рядом с вокзалом. Тебе, наверное, не понравится, но там правда вкусно.

– Почему бы нет? Показывай дорогу.

Сомнительного вида ресторанчик, куда захотел поехать Игорь, был, очевидно, средоточием каких-то важных для него воспоминаний, но Георгий твердо решил не заводить разговоров о прошлом и как можно реже упоминать имя Коваля, чтобы не чувствовать присутствие третьего за столом. Им принесли полные тарелки коричневого риса с проросшими зернами, блюдо мясистых креветок и мелких жареных кальмаров, графин сливового вина.

Глядя, как Игорь ловко управляется с палочками для еды, Георгий подумал, как мало знает сидящего перед ним молодого мужчину, мысли и чувства которого когда-то были полностью ему открыты. Приторный вкус вина заставил его вспомнить другого юношу, который не понимал значения слова «сладострастие», путая его с любовью к шоколаду и кремовым пирожным. На дисплее телефона отображались двадцать два пропущенных звонка от Лехи.

– Что ты делал сегодня? – спросил Игорь.

– В первый раз за все это время выбрался на пляж. Здесь неподалеку.

– Здесь пляжи плохие, надо было ехать в Монделло. Можно завтра, если хочешь.

– Завтра я договорился встретиться с Меликяном, обсудить твои дела. Надо подумать, что ты расскажешь следователям про этого Бориса и компанию.

– Я уже виделся с Меликяном, – ответил Игорь. – Он приходил.

– Он что, нашел тебя в больнице?

– Нет, я сам позвонил.

Георгий почувствовал себя по-дурацки, он снова представил толстые пальцы врача.

– Зачем?

– Сказал ему, что в библиотеке есть второй сейф. Просто интересно, что они будут делать. А потом позвонил нашей переводчице, она тоже приходила, вместе со следователем. Я рассказал… Ну, как мне угрожали и все такое.

– Почему не посоветовался со мной? Ты понимаешь, что все это может плохо закончиться?

– Все уже сто раз могло плохо закончиться, – ответил Игорь, и Георгий подумал, что на это нечего возразить.

То, что Игорь, по его словам, сообщил следователям, отвечало планам Василевского, и все же Георгий ощущал досаду на него за рискованную самостоятельность и на себя за то, что никак не мог найти в разговоре с ним правильный тон. Он то вспоминал предостережения Маргариты, то мысленно возвращался к сцене, которую застал в кабинете врача. Воображение наделяло случайный эпизод все новыми подробностями, и наконец от долго сдерживаемого возбуждения он почувствовал, как сводит мышцы спины.

Уже в гостинице, поднимаясь в номер, Георгий взглянул на телефон. Три новых пропущенных звонка от ходячего недоразумения по имени Леша повернули его досаду в новое русло. Он хотел прижать к себе Игоря, почувствовать его запах и вкус, но тот спросил будничным тоном:

– Я пойду в душ?

– Конечно, – ответил Георгий и тут же, при нем, набрал петербургский номер.

– Что ты не отвечаешь?! – закричал в трубку Леха. – Я психую, думал, с тобой что-то случилось, собрался уже брать билет, выезжать тебя спасать!

– Я был занят. Кажется, мы договорились, что я сам позвоню…

– Понятно, чем ты там занят! – воскликнул Леха с драматическим пафосом. – Мне все про него рассказали, он заядлый авантюрист! Он очень опасный человек! Ты должен немедленно все это прекратить, иначе доведешь себя до паранойи!

Пронзительный голос звенел в ухе. Игорь, видимо, слышал каждое слово, но продолжал спокойно раздеваться, и в эту секунду Георгий почти уверился, что тот успел переспать и с врачом, и с Меликяном, и с похожим на марабу Азарием Слезником, который в девяностые познакомил Коваля с кремлевскими любителями балетных фуэте, а потом с ним на пару вывозил алмазы с разоренных месторождений.

– Я же красивее его! И намного моложе! – восклицал в отчаянии Леха. – Чем я хуже?! Если ты не ценишь себя, это не значит, что можно не ценить настоящую любовь! У меня одухотворенный внутренний мир! А он просто использует других людей в своих корыстных целях!

– У тебя какая-то каша в голове, я не понял ни слова. Завтра позвоню, – сказал Георгий и выключил трубку.

Игорь стоял перед ним голый и смотрел болотными глазами из-под ресниц. Георгий протянул руку и погладил пожелтевший синяк на его животе.

– Сильно болит?

– Нет почти. Поцелуй меня.

Георгий обнял его, чувствуя, как земля уходит из-под ног, и тоже начал раздеваться, дергая пуговицы, путаясь в рукавах рубашки. Игорь опустился на колени и расстегнул ремень на его брюках. Сосредоточенный, как олимпиец перед спортивным снарядом, он коснулся его плоти приоткрытыми губами, целиком принял ее в себя, и дальше началось нечто столь фантастически приятное, что Георгий забыл и Лешу, и Василевского, и собственное имя. Стиснув веки, он с дрожью погрузился в какое-то ведьмино варево, горячее и шевелящееся тысячами языков. Со стоном наслаждения он начал подниматься над гостиничным полом, словно буддийский монах.

– Стой, стой, – сказал он, отталкивая Игоря. – Ты просто фея Моргана. Но столь стремительное просветление не входит в мои планы.

– Тогда основное блюдо, – хмыкнул тот и улегся на край постели.

Георгий вошел в него осторожно, стараясь не причинить боли, и начал двигаться, чувствуя одновременно счастье и необъяснимую печаль. Все это было похоже на занятие алхимией, только огонь горел внутри. Движения Игоря были сладостно-нежными, а стоны – развратными, как у тайского мальчишки-трансвестита, но запрокинутое лицо с закушенной губой, с вылепленными золотистым светом скулами хранило печать каких-то тайных знаний, как маска бога. Георгий снова представил его с врачом и тут же устыдился этой фантазии, тело его свело судорогой от новой попытки сдержаться, он прошептал:

– Ты сейчас похож на маленького Будду.

– Да, – ответил Игорь, простыней вытирая пот с лица и груди.

– А теперь можешь орать.

Георгий отпустил себя, и Игорь, втянув воздух сквозь зубы, помог ему втолкнуться сильнее и глубже, они понеслись вскачь, и, содрогаясь в такт толчков горячего вещества, чувствуя, как глаза закатываются под веки, Георгий вознесся к небесным сферам, словно одурманенный опием брахман.


В комнате совсем стемнело, когда Георгий вдруг поймал себя на том, что уже бесконечно долго мнет ладонь Игоря и гладит голову, лежащую на его плече, без единой мысли в собственной голове. Как в далеком детстве, в автобусе, по дороге в музыкальную школу на улице Чайковского, когда он с тревогой осознал, что уже двадцать минут совсем ни о чем не думает, просто смотрит в окно. Почему-то тогда, в десятилетнем возрасте, он испугался этого состояния, усмотрев в нем первые признаки утраты умственных способностей. Должно было пройти тридцать семь лет, наполненных напряжением ума и воли, для того чтобы в молчании он вновь обрел согласие с миром, получив безмолвные ответы на все вопросы, заданные с тех пор.

– Там было что-то важное, в сейфе? – спросил Игорь, закуривая сигарету.

Запоздало вспомнив про осторожность, Георгий ограничился общими словами.

– Пока не знаю, нужно разобраться. И насчет тебя я сегодня кое с кем встречался… Надо будет подать заявление в консульство, а потом, наверное, ехать в Рим. Чтобы оформить тебе паспорт, визу и все прочее.

Игорь молчал. Георгий взял его за подбородок.

– Ночи здесь, конечно, фантастические. Думаю – а может, остаться? Подделаем завещание Коваля и будем жить на этой вилле. Что еще нужно море, солнце, свежий воздух, еда замечательная, секс тоже. Говоришь, здесь и зимой тепло?

– Ты не сможешь, – произнес Игорь негромко.

– И что делать?

Мальчик передернул плечами, сел на постели.

– Не знаю. Майкл говорил, мне нельзя возвращаться в Россию.

«Черт с вами, получайте», – решил Георгий, мысленно обращаясь к камерам и подслушивающим устройствам.

– Все будет нормально, я решу этот вопрос. Если ты, конечно, хочешь поехать со мной.

– Я с тобой поеду куда угодно, – сказал Игорь. – Хотя раньше думал, что никогда не смогу тебя простить.

Прикурив новую сигарету, он поднялся и открыл окно. Вместе с шумом улицы в комнату проникла музыка, звуки отдаленного праздника на соседней площади. Георгий подошел, прижался лицом к его затылку.

– Ты должен знать, что Коваль поучаствовал в той истории два года назад. Фактически организовал твое похищение. Я больше всего боялся, что тебя убьют, и он меня убедил, что сможет все устроить. Мы собрали и передали ему выкуп. В результате он присвоил деньги и увез тебя в Аргентину. А я оказался в тюрьме.

Игорь повернулся и, не отрываясь, смотрел ему в глаза; в сумраке его белки светились, как у бронзовой статуи.

– Это правда?

– Твой Коваль написал мне прощальное письмо, похвастался напоследок… В общем, мы все уладим с твоим возвращением. Я надеюсь.

Георгий хотел, чтобы его слова звучали убедительно, хотя сам постепенно склонялся к мысли, что Игорю вообще пока не следует возвращаться в Петербург. Нельзя было доверять Василевскому и полагаться на влияние Володи, он слишком многих раздражал, и афера, в которую он поневоле впутался, вновь могла сделать его заложником чужих финансовых интересов.

Игорь молча отошел от окна и сел на кровать. Георгий чувствовал, с каким напряжением тот обдумывает услышанное. Сейчас вид у него был такой растерянный и одинокий, что захотелось немедленно и любым способом заставить его улыбнуться.

– Еще Коваль написал, что у тебя нет зубов, проблемы с позвоночником, желудком и лицом, то есть однозначно первая группа инвалидности. При этом в постели ты вытворяешь какие-то чудеса, которым он тебя и научил. Впрочем, по последнему пункту приходится признать: даешь ты фантастически классно.

– А если бы у меня правда были проблемы с лицом и с позвоночником? – спросил Игорь.

– Вопрос провокационный, отвечать не буду. Всегда будут какие-то проблемы… На то и жизнь. Нужно наслаждаться текущим моментом.

– А ты наслаждаешься?

– Просто термоядерная реакция, – признался Георгий. – Ты развратный стал, как азиатская гейша. А с виду невеста графа де Ла Фер. Признавайся, что у тебя там с Ароном Моисеевичем, или как там этого врача, который тебя лапал без всякого зазрения?

– Когда это? – проговорил Игорь, и в звуке хрипловатого голоса наконец послышалась улыбка.

– А когда я вас застал.

– Я же ничего не говорю, когда тебе всякие по двадцать раз звонят и устраивают сцены. Хотя мне есть что сказать.

Вместо ответа Георгий нагнулся и поцеловал его в живот, думая в эту минуту, что, если с Игорем случится что-то плохое, он будет обвинять себя всю жизнь, до самого конца, как если собственного ребенка обварить кипятком.

Он проснулся от странного звука и не сразу сообразил, что это звонок гостиничного телефонного аппарата. Сквозь шторы пробивался свет, но было еще очень рано; Игорь спал без подушки, от его тела шел сладкий жар. Георгий не помнил, как все закончилось, – кажется, они снова занимались сексом, а после провалились в сон. Он снял трубку и, узнав голос сына, тут же понял, что случилось что-то важное.

– У тебя трубка не отвечает, я звоню через портье. Извини, что разбудил. Ночью Аркадий Борисович и Лариса попали в аварию. Я только что приехал из больницы. Ларисы больше нет.

– Просто не верится, – сказал Георгий, еще не понимая, как должен реагировать на эту новость. – Прими мои соболезнования. И Кристине передай, пожалуйста…

– Владимир Львович просил, чтобы ты позвонил ему.

– Да, конечно. Я постараюсь вылететь как можно скорее.

– Спасибо, – сказал Максим, и Георгию показалось, что сын едва сдерживает слезы.

Игорь сидел на постели, глядя испуганно и вопросительно. Георгий раздвинул шторы, распахнул окно. Рассветное небо сияло розовым золотом, птицы гомонили в ветвях, мелодично ударил колокол – в соседней церкви звонили к заутрене. «Воин света», – вспомнил он слова Владлена.

– Ты уезжаешь? – спросил Игорь.

– Ничего, – ободрил Георгий. – Мы победим.

Грамматика любви

Любой судьбе любовь дает отпор.

Мигель Сервантес

Измайлов уехал, оставив Игоря на попечение Маргариты Валентиновны. Его поселили в апартаментах при Русском совете, на одном этаже с консульскими гостями из нефтяного города-побратима, выдали пропуск, чтобы свободно входить и выходить в течение дня. На ночь ворота закрывали, но первые двое суток Игорь оставался в номере, спускаясь только в кафе на первом этаже, где его кормили по талонам.

Георгий часто звонил, и было здорово ощущать его заботу, отвечать на нее всей своей нежностью. Меликян спешно улетел в Штаты, но скоро на Сицилию должен был приехать поверенный Измайлова Эрнест Карпцов, которого Игорь хорошо помнил еще по прежней, петербургской жизни.

Совсем неожиданно в Италию приехал Бяшка. Когда они разговаривали в последний раз, тот оформлял шенгенскую визу и, по его словам, уже нашел бюджетный рейс из Финляндии в Милан, откуда можно было добраться до Сицилии за сто евро. Приятель давно хотел прилететь сначала в Буэнос-Айрес, затем в Палермо, но всякий раз поездка откладывалась, и не было причин верить, что теперь он исполнит задуманное. Игорь искренне удивился, узнав, что уже несколько дней тот живет в Катании у любовника, которого выцепил по Интернету. В подтверждение своих слов приятель показал по видеосвязи город и море с балкона, себя на этом балконе и, мельком, лысоватого мужчину, который что-то жарил у плиты. Спросил:

– Ну, как тебе соискатель? Не смотри, что ботаник, он в койке настоящий орангутанг. В общем, завидуй молча.

Оказывается, Бяшка давно готовил список кандидатов на «усыновление» себя в Италии; двое из них жили в Палермо. Договорились, что завтра же утром он приедет в столицу, а Игорь встретит его на автовокзале.

С утра было облачно, и, хотя к полудню город снова накрыла жара, в тени домов держалась зыбкая прохлада. Бяшка выкрасил волосы в лилово-рыжий цвет, на нем была майка с портретом Леди Гага и разукрашенные заклепками штаны, но выражение слегка опухшего, обгоревшего под итальянским солнцем лица плохо сочеталось с праздничным нарядом. Игорь был рад его видеть и чувствовал, что приятель тоже испытывает радость, хотя и скрывает ее за кислой ухмылкой.

– Ну и чего, теперь так и будешь хромать? – спросил Бяшка с ходу. – Ты какой-то взрослый стал. Понятно, мир тоже не молодеет. Это у тебя очки такие или диадема?

Игорь все еще носил в кармане ключ от квартиры, где жил с Меликяном. Плата была внесена за месяц вперед, и, даже если Сергей Атанесович сообщил хозяевам о своем отъезде, пользоваться жильем можно было еще как минимум неделю. Все имущество приятеля составлял новенький чемодан на колесах, сиреневый, под цвет волос, но тот сразу заявил, что не собирается возвращаться в Россию.

Впрочем, сам Игорь был немногим богаче – коробки с его туфлями и костюмами так и стояли на полу возле шкафа.

В кухне обнаружился изрядный запас макарон, томатного соуса, замороженных морепродуктов и овощей, оставалось добавить к этому выпивку. Бяшка вызвался приготовить пасту, Игорь пошел в супермаркет, а когда вернулся, по квартире уже плыл аромат специй и томленого чеснока. Привычно зажав в зубах сигарету, приятель подмигнул:

– Ну что, Манекенщица, как в старые добрые времена?

– Когда они были добрые?

Тот снял с полки два стакана.

– Смотрел мультфильм про Шрека? Главное в жизни – найти такого же урода, как ты.

Когда грязные тарелки отправились в раковину, а литровая бутылка виски опустела наполовину, Бяшка признался, что собирается начать в Европе новую жизнь, «без водки и блядства». Он хотел найти себе постоянного партнера, постарше и с деньгами, для чего и вступил в переписку с «соискателями».

– Жалко, без языка особо не разбежишься, одни экспаты, икебану им в рот, – сокрушался он, плюхаясь на диван с бокалом в одной руке и сигаретой в другой. – Я же провел артподготовку, еще в Милане встретил там один меня в аэропорту. Думал, переночую в домашних условиях. А он, главное, снял какой-то хостел с ванной в коридоре, и с порога… Мол, для начала я должен ему хорошо отсосать. Кроме того, он любит, когда ему лижут яйца. Ну и дальше по волнам своей фантазии: «Хочу видеть твое лицо, когда мой член будет входить в тебя. Потом ты ляжешь на спину и поднимешь ноги». И прочее в том же патологическом ключе. Я сразу говорю – а ничего, что эти услуги платные? Надулся как жаба, слюной брызжет: «Я думал, ты порядочный! Я не сплю с проститутками!» Ну и вали, говорю, отсюда, кенгуру плешивое.

– И что, ушел? – смеялся Игорь.

– Да нет, сторговались как-то. Мусолил меня часа три, наверное… Этот, в Катании, хоть не такой отстой. По крайней мере, домой к себе привез. Тоже, конечно, в уши ссал. Мне, говорит, не нравится, что у тебя не стоит. Типа, я что, тебя не возбуждаю? Я говорю, это от стеснительности. А сам думаю, швабра бы тебя вылечила… Потом вроде у нас наладилось. На пляж меня возил, город показывал. Готовил тоже вкусно… Ну, на халяву и хлорка творог.

Слушать его было смешно и неловко, хотя Игорю совсем недавно приходилось исполнять почти те же прихоти и отвечать на столь же тягостные вопросы. Но Майкл заморозил его душу, усыпил, как лягушку, а Георгий оживил, словно мертвую царевну поцелуем. Теперь он твердо знал, что его судьба изменится, потому что чувствовал перемену в самом себе.

– Да, наши тебе приветы шлют, Филиппина подарок сунула, потом гляну в чемодане. Я тебе рассказывал, что с ней было? – перескочил на другую тему Бяшка. – Ловила она машину из клуба, села к чуркобесу, подсел еще один. В общем, завезли в лесополосу, говорят, снимай золото, сейчас тебя штырить будем. Она не растерялась – мол, такие мальчики, я только рада, вышла и давай, одному сумкой в табло, другого каблуком. Те не ожидали, что у бабы такой поставленный удар. Правда, потом, когда бежала к шоссе, ногу вывихнула… Да, одного пацана у нас реально черные пытали, таксисты. Нашли в кошельке кредитки и начали пин-коды выбивать. В общем, страна на таком этапе экономических реформ, который проще называется кердык.

– Измайлов тоже говорит, что у нас не все благополучно. И что мне пока лучше не возвращаться.

– Измайлов говорит? – Бяшка насмешливо округлил глаза, крепко затянулся и выпустил дым из ноздрей. – А ты сам чего думаешь?

– Пока я тут, подписка о невыезде. Но он обещал все решить.

– И что он сделает? Придет с отрядом эльфов?

Игорь подумал, что эльфы и в самом деле помогают людям в самый неожиданный момент.

– Нет, приятно, конечно, знать, что кто-то в этом прогнившем мире еще ждет высадки звездного десанта, – пожал плечами Бяшка. – Алекс или как там его, два мосла и кружка крови… Тоже, наверное, надеется, что Измайлов покажет ему небо в стразах Сваровски.

– Можно понять, – ответил Игорь.

Они выпили. Пристально разглядывая его, приятель спросил:

– Даже интересно, я тоже стал такой неузнаваемый? Вроде не так много времени прошло.

– Нет, ты почти не изменился, – возразил Игорь не совсем искренне. Он видел перемену в Бяшке, слова которого высекали искры злости на весь мир, а губы с приподнятыми уголками то и дело складывались в старческую желчную гримасу.

– А ты стал какой-то малахольный. Как будто спишь на ходу или тебя здесь нет. А может, это я сплю, и ты мне приснился. Странная эта Сицилия.

– Как там Китаец, Филипп? – спросил Игорь, меняя тему.

– Чего им сделается? Филька, как обычно, спит с брошенным, носит ношеное. Всем жалуется, что композитор ему миллионов не завещал. Китаец в том же бизнесе, торгует свежим мясом. Катаракту ему удалили. Ихтиандра помнишь, такой ушастый, стал теперь гей-активист, ходит с плакатами, борется там за что-то, по телевизору его снимают… Мужика себе нашел в Голландии.

– А ты еще с кем тут будешь встречаться? Есть хоть выбор?

– Найдем. Тем более пока мне в теории девятнадцать, а на практике двадцать четыре, моя физиология возбуждает вполне ажиотажный спрос. Где говно, там и мухи…

– Давай выпьем, что ли, за твою удачу, – предложил Игорь.

Бяшка опрокинул в рот виски, помолчал.

– Знаешь, что я думаю? А ты хотел бы… ну, как все? Чтоб у тебя не было мудака отчима с липкими ручонками, у меня – этого Саши в седьмом классе. А вместо этого школьная там любовь, первый поцелуй, женитьба, детишки.

– Так только в кино бывает, – проговорил Игорь. – В жизни все прозаичнее.

– Ага, тоже посмотришь на этих натуралов… Харю пивом залить, на футболе поорать, бабе своей по репе настучать. Может, это мы как раз последние романтики. Ты, по крайней мере, точно.

– А хочешь, я тебя с одной девчонкой познакомлю? – предложил Игорь. – Она немного странная, но с ней весело. Тоже болтается по Европе, ищет приключений. Принцесса Фиона. Вы с ней найдете общий язык.

– Да я вообще готов пересмотреть свои взгляды на жизнь. Чем больше узнаешь мужиков, тем больше задумываешься, – признался Бяшка. – Вот почему, например, все рыщут, как добыть денег? Потому что они думают, что за деньги можно купить все остальное. Ну, счастье. Чтобы все завидовали… На самом-то деле все просто хотят… тепла, что ли? Кажется, что, если будет много денег, тогда тебя будут любить. Все хотят любви. Даже эта сука Филиппина. Даже Китаец, наверное. Даже твой Коваль.

– Сегодня сорок дней с его смерти, – усмехаясь от неловкости, проговорил Игорь. – Я иногда чувствую, что он здесь, рядом. Не хочет меня отпускать… Просто, наверное, самовнушение.

– Вообще, мог бы тебе деньжат оставить, кому теперь все его миллионы? А ты пожил бы как человек, – заметил Бяшка, разрушая логику предшествующей мысли.

– Я знал, что он не оставит.

– Хотя тоже, посмотришь на богатых, вид какой-то у них затравленный. И мужики, и бабы. Идет такая вся ухоженная, в ДольчеТабанна, волосы отглаженные утюгом, а морда лица – как будто ее бьют и не кормят. Или, бывает, мужик вроде лапает тебя, а сам смотрит, будто ты ему тысячу баксов должен и два года не отдаешь. Может, они уже в реале заживо горят в аду, как в World of Warcraft? Ты про это думал?

– Это сложный вопрос.

Уже уставший от сложностей Бяшка сощурил пристальные серые глаза, потянулся по-кошачьи. Улитка пупка выглянула из-под задравшейся футболки.

– У меня один вопрос: вам анал или отсос? Чего, Манекенщица, трахаться-то будем?

Два дня назад, договариваясь с приятелем о встрече, Игорь не сомневался, что все, как обычно, закончится пьянкой и сексом. Но сейчас ему больше не хотелось пить. Было уже не важно, кто из них переменился – он сам или Шурик Баранов. Оба понимали, что прежняя близость между ними уже невозможна. Он сказал:

– Я тебя очень рад видеть, правда. Но мне… нужно в консульскую гостиницу вернуться, я уже скоро пойду. Там просто двери закрывают…

Приятель кисло ухмыльнулся.

– Ладно, дальше не объясняй. Не лезьте пальцами и яйцами в соль…

В эту минуту мобильный телефон запрыгал на столе – звонил Меликян. Игорь решил было, что соседи донесли хозяевам про вторжение в квартиру, но голос Сергея Атанесовича звучал слишком уж нервно для такого повода.

– В общем, Игорь, мне тут пришлось уехать в Штаты… Раз там Измайлов, тебе помогут. Насчет Азария забудь, сам бы с ним на одном поле не сел. Но я всегда был на твоей стороне. Ты же парень умный, неболтливый, вот и не болтай, и все будет в мармеладе…

– Вы о чем? – спросил Игорь.

– Не надо дурочку включать, – вдруг разозлился Меликян. – Я, кажется, ясно выражаюсь. Не называй фамилий, особенно мою. Учти, еще есть довод, что все проблемы начались как раз тогда, когда твой Монте-Кристо вышел из тюрьмы…

Игорь почувствовал растерянность.

– При чем здесь Георгий?

– Ну что ты переспрашиваешь? Ты же сам ему слил информацию по Ковалю, счета и трансферы. Ты, больше некому! Значит, знал! И сейчас знаешь… Лучше задумайся, что он далеко, а плохие парни всегда рядом.

Он повесил трубку. Бяшка поднял опорожненную бутылку.

– Ну чего? Сгонять кабанчиком за второй?

– Мне надо в гостиницу, – сказал Игорь, поднимаясь. – Извини.


Георгий позвонил, когда он только подходил к консульскому зданию.

– С тобой все в порядке? Где ты?

– Ходил в кафе… Сейчас возвращаюсь.

– Твоего Борю Калтакова с подельником сегодня нашли на пляже, у одного пять дырок в брюхе, второй с развороченной башкой.

Игорь ощутил холод внизу живота, ему стало по-настоящему страшно.

– Откуда ты знаешь?

– Не задавай глупых вопросов – оборвал его Георгий. – Тебе, наверное, придется дать показания, может, будет опознание… Главное, не паникуй, скоро приедет Карпцов. Ты знаешь, что говорить.

– Да, знаю, – ответил Игорь, вспомнив предостережение Меликяна. Затем ему в голову пришла фантастическая, но совершенно отчетливая мысль, что это Коваль убил Бориса и, может быть, притянет еще не одну смерть.


Наутро Игорю позвонила Маргарита – нужно было ехать в полицию. По дороге она рассказала, что карабинеры нашли филиппинских слуг.

– Они бежали через Кипр в Манилу. Дали показания и вроде подтверждают, что тебя в тот день не было в доме. Говорят, Коваль принимал каких-то высокопоставленных гостей… В общем, для тебя все это хорошо.

Теперь расследование вел другой детектив. Игорь сообразил, что было этому причиной: если Майкл умер почти естественной смертью, то теперь в деле появились два криминальных трупа. Ему пришлось рассказать, как он познакомился с Борисом в Женеве, как они снова встретились на Сицилии. Он описал старика в кепке, указал примерно место, где его заставили копать себе могилу. После трехчасового допроса его повезли на полицейской машине в морг.

Процедура опознания прошла быстро и оказалась не такой тягостной, как он ожидал. Только через час, когда Маргарита уже везла его по жаркому городу в гостиницу, Игорь понял, что в его памяти навсегда отпечатается этот день: гулкий коридор, застоявшийся больничный запах, белый свет в комнате, где вдоль стен, словно в камере хранения ручного багажа, пронумерованные, были сложены тела-чемоданы, еще недавно полные мыслей, чувств, воспоминаний, тепла.

Матово-белый, сально блестящий Борис был пустым и съеденным изнутри, словно мягкая оболочка гигантского муравьиного яйца. Туша Эльдара, напротив, казалась тяжелой, мясной, ее словно приготовили для разделки. Закрывая глаза, Игорь видел их и невольно думал о том, что сам когда-нибудь так же будет лежать под мерцающим холодом ламп дневного света, и кто-то брезгливо отдернется, коснувшись его ледяной руки.

Маргарита молчала, утомленная допросом, Игорь смотрел в окно. Из глубины его сознания вдруг начали всплывать слова фантазерки Фионы. Она говорила, что многие люди умирают задолго до смерти – демоны тьмы выпивают их души и вселяются в их тела. Есть и другие люди, эльфы света, полубоги; только они могут спасти мир от гибели. Между светом и тьмой идет извечная борьба, и в конце времен свет должен победить. Но человеческое стадо, живущее по указке демонов, уничтожает светлых – преследует, сжигает на кострах, мешает реализовать свои возможности. По теории Фионы, полубогом мог стать любой человек, открытый миру, искренний в мыслях и чувствах, задающий вопросы, стремящийся понять тайны бытия.

Фиона говорила и о том, что движение останавливается только в земных условиях, а в космосе длится бесконечно. И что сознание, как и все вещи в мире, не может появиться ниоткуда и уйти в никуда. Значит, есть источник творческой энергии, к которому человек возвращается после земной жизни, и смерти нет. Только одна вещь может появиться и исчезнуть бесследно – деньги, потому что это главное оружие демонов в их борьбе за мировое господство.

Вспоминая голову Майкла на своем животе, стылые глаза Бориса, Азария Марковича и Меликяна, Игорь готов был поверить, что всем заправляют ходячие мертвецы, и встретить человека с живой душой, «такого же урода, как ты сам», равноценно выигрышу в лотерею.

Но все же мир был сложнее любых теорий. Нить каждой человеческой судьбы тянулась одновременно и в ад, и в небо, и минутами Борис вспоминался ему хохочущим и по-мальчишески беззаботным, а Майкл таким нежным, каким может быть только человек, жадно тоскующий по утраченной чистоте.

Маргарита подвезла его к дверям гостиницы, потрепала по голове, посоветовала больше не шататься по улицам допоздна. Дождавшись, пока ее машина скроется за углом, Игорь пошел к автобусной остановке. Он давно уже думал об этом, но только сейчас решил, что должен поехать на кладбище и попрощаться с Майклом, с камнями и скалами Сицилии, с ее горячей землей. Он не знал никаких молитв, но хотел зайти в церковь и там попросить бывшего любовника, чтобы тот навсегда отпустил его и не помнил зла. Ему хотелось вспомнить и простить всех своих мертвецов.

В автобусе ехали дети – болтливые девочки, толстый мальчишка, отупелый от жары. Глядя в их лица, свежие и живые, Игорь вдруг испытал щемящую жалость при мысли о том, что мертвые никогда больше не увидят мир человеческими глазами. Вспоминая Бориса, он думал уже не о всемирном заговоре, а лишь о том, что половой член, переменивший столько же собственных имен, сколько его хозяин – занятий, теперь превратился в окоченелую сосульку, а скоро станет комком слизи или щепоткой пепла, развеянной в прах.

Люди в автобусе, те, кого Фиона называла человеческим стадом, не были ни демонами, ни богами. Наверное, каждый из них хотел бы быть умнее, красивее, счастливее, чем сейчас. Но слабые души людей не могли противостоять искушениям мира. Игорь знал, что все их оружие – щит, меч и якорь, на котором держались их жизни, – это любовь. Любовь служила оправданием самой незначительной судьбы и даровала прощение за многие ошибки. Игорь чувствовал это всем сердцем, и теперь, как еще никогда прежде, ему хотелось жить. Он подумал, что Бяшка, не знавший греха уныния, посмеялся бы над его сумбурными мыслями, но, может быть, втайне согласился бы с ним. И он дал себе слово позвонить Фионе и попросить ее присмотреть за приятелем.

Битва с ночными демонами еще не закончилась, но Игорю казалось, что он избавился от страха перед ними. Он с радостью думал о том, что скоро увидит Георгия, обнимет, скажет какие-то случайные слова.

Среди вещей, которые ему предъявили в полиции, был медальон с римской монетой – его нашли на теле убитого. Но Игорь не стал заявлять свои права на профиль императора и фигурку гения перед жертвенником. Он больше не хотел касаться золота мертвецов.

Ecce homo

Он видел речку и леса

где мчится стертая лиса

где водит курицу червяк

венок звонок и краковяк.

Александр Введенский

Максим, наверное, уже навсегда запомнил ощущение сокрушительного удара в грудь, прямо в сердце, когда ему сообщили, что Лариса попала в аварию и в очень тяжелом состоянии доставлена в реанимацию. Кристина сразу начала плакать и, пока они добирались в больницу, настолько обессилела от слез, что помощь потребовалась ей самой. Напоив успокоительным, ее уложили на диванчик в комнате ожидания, а Максим остался с Аглаей, которая явилась откуда-то с вечерники, в нелепом готическом наряде. Она была испуганной и притихшей, как провинившаяся маленькая девочка, но ее черное шуршащее платье со шлейфом, мрачный макияж и шляпка с траурными перьями производили впечатление злой неуместной шутки.

Через час в больницу приехала жена Аркадия Борисовича, тучная, заплаканная старуха с черными крашеными волосами, в драгоценностях и в собольей накидке. Максим подумал было, что она приготовилась давать интервью перед камерами, но потом сообразил, что простая деревенская женщина так истово верила в силу золота, камней, богатства, что и сейчас пыталась в этом магическом круге укрыться от беды. Сын ее был за границей, а беременной дочери она не хотела звонить среди ночи с плохими новостями, зато привезла с собой богомольную родственницу, приживалку в глухом платке, которая сразу расставила на больничном подоконнике иконы.

Владимир Львович не приехал, но прислал начальника службы безопасности с охраной и психолога, бывшую гувернантку девочек. Немолодой полковник чувствовал неуместность своего присутствия среди плачущих женщин, но не уезжал, а маялся, расхаживая по больничному коридору, то и дело отправляя кого-то из своих вооруженных бойцов разменивать монеты для кофейного автомата.

Когда к ним вышел отглаженный, выбритый, похожий на английского дворецкого врач, Максим по одному его взгляду понял, что все кончено. Он не слушал и не понимал смысла слов, чувствуя только, что не может поверить в смерть такой живой, родной, любимой женщины, которая была для него и матерью, и любовницей, и другом.

Кристине сделали укол успокоительного, жену Аркадия Борисовича отпаивали корвалолом, и только Аглая держалась и даже нашла какие-то слова сочувствия для Максима, который уже не мог скрывать своего потрясения. Затем медсестра повела их по больничным коридорам в палату.

Лариса лежала в белоснежном головном уборе из бинтов и ваты наподобие голландских крахмальных чепцов с портретов Рогира ван дер Вейдена. Нос ее заострился, губы побелели, но лицо было еще живым, и Максима вдруг охватила уверенность, что, если сейчас он поднимет на руки невесомое тело, вдохнет весь жар своей любви в холодные губы, она вздрогнет и откроет глаза. Но Кристина уже падала на кровать, стаскивая простыню, под которой, казалось, не было ничего, кроме комьев кровавой марли, Аглая вместе с женщиной-психологом оттаскивала и била сестру по щекам, а сам Максим чувствовал жгучую соль во рту, не понимая, что глотает слезы.

Эту память словно вырезали на его сердце. Он знал, что и годы спустя, закрыв глаза, будет видеть белую комнату, черное платье Аглаи, инопланетный чепец вокруг безмятежного, обескровленного лица.

В московскую квартиру он приехал с начальником охраны и еще нашел силы позвонить из кабинета Лары Владимиру Львовичу и отцу. Потом лег, не раздеваясь, на диван, сунул под голову кожаную подушку и проснулся, когда в окна уже било полуденное солнце. Сразу вспомнил все, с надеждой, что смерть Ларисы и мучительная ночь в больничной комнате ожидания – просто дурной сон. Но, пока он разглядывал пылинки в солнечных лучах, память ожила, подступила. Он прижал ко рту ладонь, удерживая в горле готовый вырваться непристойный животный хрип, сел.

Ноги затекли, и в мышцах чувствовалась огромная усталость, словно после битвы. Ночью кто-то накрыл его пледом, и вряд ли это была Кристина, которая сейчас представлялась ему совершенно чужой, посторонней женщиной.

Были какие-то дела, разговоры. Кристина плачущим голоском кому-то жаловалась по телефону: «Не знаю, что теперь будет с нами, и с папой, и с бизнесом бедной мамочки». Аглая петлями вышагивала по пустой двухуровневой гостиной, от сада камней с живыми лотосами до стеклянной стенки с водопадом, и, уже не скрываясь, курила длинные черные сигареты. Максим пил кофе, что-то ел и пытался думать о практических вещах: и в самом деле, что будет с обезглавленным семейным бизнесом, как в этой ситуации поведет себя Владимир Львович? Вместе с тем он чувствовал, что эта потеря, словно трещина во льду, обнажила в его душе тот уязвимый нерв, которого не затронула смерть ни деда, ни бабушки по отцу, хотя он был по-своему к ним привязан. И даже гибель матери, ранившая, словно предательство, не причинила такой острой боли. С этой болью Максим отвечал на звонки, разговаривал с поверенными, утверждал дату и порядок похорон. Но на плечи его давила огромная тяжесть, и когда в минуту передышки он обнаружил себя в гардеробной Ларисы, прижимающим к лицу ее маленькие туфли, то наконец позволил боли вырваться наружу с тем же гортанным возгласом, который она, живая, исторгала из его груди в минуты близости.

Было трудно проследить, как и почему смерть одной женщины навела его на мысли о другой, но к вечеру он окончательно принял решение и за столом предупредил Кристину, что завтра его не будет весь день. Он сослался на неотложные дела в Петербурге, но ехал в Тверь, никак не формулируя цели своего путешествия, никого не посвящая в свои планы.


Максим не нуждался в подтверждениях факта, что отцом ребенка, рожденного через несколько месяцев после их окончательного разрыва с Таней, является не он. Но почему-то невозможно было совсем вычеркнуть это из памяти, и еще перед свадьбой он поручил Осипенко узнать ее новый адрес.

Скоростной поезд с Ленинградского вокзала отходил рано утром, и это был повод лечь в гостевой комнате, отдельно от жены. Ночью к нему пришла Аглая, от нее сильно пахло спиртным. Голосом, повадкой, даже лицом она вдруг напомнила нелепую сестру Владимира Львовича, и это заставило Максима испытывать тягостную неловкость. Они поговорили о Кристине, об их отце, о Ларисе. Максим чувствовал, что она зачем-то пытается вытянуть из него признания, которыми он обещал себе не делиться ни с кем и никогда. Когда она ушла, уже не было смысла пытаться уснуть. Он выпил крепкого кофе, вызвал такси, отправился на вокзал и через два с небольшим часа ступил на потрескавшийся асфальт платормы, ощущая себя космическим пришельцем или путешественником между параллельными мирами.

Пыльное, летнее марево ведьминым студнем висело над городом, облепляя подновленный вокзал, слепые руины навечно сгинувших фабрик, бетонные гаражи, панельные высотки жилых микрорайонов. Печать скуки лежала на лицах; рябой пузатый таксист, который повез Максима по городу, болтал о политике и зевал, не закрывая рта. И, сам чувствуя сонную одурь, равнодушно окидывая взглядом унылый ландшафт, Максим вдруг ощутил целительное свойство скуки – она притупляла боль.

Теперь его уже не смущало, что он явится в чужой дом без предупреждения, как герой дурной мелодрамы. Даже напротив, ему хотелось застать Таню врасплох, увидеть ее обыденной и каждодневной, чтобы удостовериться, что он во всем был прав.

Дверь открыл молодой мужчина в спортивных брюках, с простым чухонским лицом, с белесыми глазами навыкате. Несколько секунд молча рассматривал, затем протянул руку:

– Олежа. Проходи, не через порог.

Максим назвал себя, и тот кивнул удовлетворенно.

– Как знал, что приедешь. Танюха, гости у нас!

В квартире марево летней скуки ощущалось еще томительнее. На вешалке в прихожей топорщились зимние куртки и шубы, пахло супом, на бельевой веревке сушились детские вещи. Этот мир был тем самым бедным провинциальным адом, каким Максим его и представлял.

Таня вышла, видимо, из кухни, в халате и в грязном переднике. С ней произошли все те предсказуемые метаморфозы, каких потребовала трудная небогатая жизнь в провинции. Женственная фигура оплыла и утратила изгибы, волосы потускнели, по лицу было заметно, что она выпивает, и румянец на щеках казался нездоровым. Но несчастной она не выглядела, и Максим почувствовал, что все еще помнит ее вкус и запах, хотя уже не любит и, наверное, никогда не любил.

– Господи! – вздохнула она и застыла в дверях кухни, медленно расцветая улыбкой.

– И что стоим? – нарушил паузу Олежа. – Человек с дороги, надо накормить.

– Спасибо, я пообедал в поезде.

– Да что в поезде? У нас картошка своя, молодая. Огурчики, сало.

– Проходи, – сказала Таня и подняла на руки дочку, которая пряталась за ее подолом. – Танюшка, поздоровайся. Это дядя Максим.

Девочка с алыми от диатеза щечками, с мягкими льняными волосами, посасывая большой палец, уставилась в лицо Максиму голубыми бусинами глаз, чуть косящими к переносице.

Сразу решив ничего не объяснять, он прошел в кухню, почти все тесное пространство которой занимал новый кухонный гарнитур из дешевого пластика. Олежа включил электрический чайник, потыкал ножом картошку, кипящую в эмалированной кастрюле. Кашлянув, вежливо завел беседу.

– Ну, чего у вас в Москве слышно? Когда конец света?

– Кажется, уже был, – ответил Максим.

– Вот я читал, что после апокалипсиса на земле выживет не больше одного миллиарда людей, это от семи миллиардов нынешних. Зато эти станут потенциальными богами. Ну, откроют в себе разные необычные свойства… Как думаешь, жизнь тогда изменится в лучшую сторону?

Таня вышла в юбке и в нарядной кофточке, с подкрашенными губами. Села к столу и посадила дочку на колени, глядя радостно и вопросительно.

Олежа уже процеживал через марлю какую-то остро пахнущую жидкость.

– Да ты не смотри, знатная штука. Считай, чистый спирт. Сам ставлю на зверобое, на лесной рябине. Хотя вообще-то не пью.

– Он не пьет, – подтвердила Таня.

– Не подшивался, ничего. Просто встал в один день и думаю: надо волю испытать. Могу же я? Нет, я и пьяный могу себя контролировать, у меня проблем не было, как у других. Просто временно в завязке.

– А ты повзрослел, совсем мужчина, – покачивая дочку на коленях, проговорила Таня.

– Считай, уже год. На тренировки хожу. Китайские боевые практики, – продолжал, не оборачиваясь к ним, Олежа. – Наш сенсей, ну, учитель, он на Тибете жил пять лет. Биополе корректирует, изгоняет подселившиеся сущности. Что? Я в это верю.

– А я не верю, – нахмурилась Таня, видимо, продолжая давно начатый спор.

– Ну и не верь. А я вот, например, не верю, что я умру. Мне нравится думать, что я бессмертный. Ну не плевок же я, чтобы вот так взять меня и стереть? С другой стороны, перерождения и реинкарнации тоже не очень убеждают. В чем смысл? Хочется докопаться до сути.

– Олежа! – сказала Таня.

– Что? – Разливая «чистый спирт» по рюмкам, Олежа выкатил белесые глаза. – С умным человеком могу я нормально посидеть?

– Я тоже не пью, – сказал Максим.

– Ну, одна я не буду. – Таня качнула полной ногой в стоптанной туфле.

– Может, пельменей? – предложил Олежа. – Я сам мяса не ем, а Танюха трескает. Вон жопу какую разъела. Да нет, мне нравится, баба должна быть в теле, я считаю. Это у вас, в Москве, больше худые в моде.

– Тоже по-разному, – проговорил Максим, задаваясь вопросом, каким бы сам он стал, если бы родился и вырос в этом древнем, православном, бедном, изувеченном прогрессом, разоренном сперва советской властью, затем капитализмом городе с его уже потускневшей бандитской славой и памятником певцу Михаилу Кругу. Затем он вспомнил Ларису и вдруг осознал, что и Олежа, и Таня, и сам он, исчезнув с земли, будут мгновенно погребены человеческой памятью, и нет никакой пропасти между ними, а есть только общность короткой несуразной жизни и смерти, подстерегающей за порогом каждого, убогого или роскошного, жилья.

Словно отвечая на его вопрос, Олежа проговорил:

– Ты, наверное, думаешь, что вот как мы тут живем… В сравнении с Москвой. А я скажу, везде можно устроиться. И в зоне, и в окопе. И в Москве этой вашей, хоть я ее не люблю. Главное, чтобы была цель. А у меня она есть. Поверь, это не пустые слова. Куришь?

– Нет.

– А я закурю.

Он открыл окно. Таня тоже закурила сигарету, опустив девочку на пол. Олежа продолжал:

– Вот ты задумывался, почему все главные мировые религии, даже включая буддизм, учат, что жизнь на земле – это сплошные страдания или… ну как сказать… иллюзии? Все что-то обещают там, после смерти. Вот и возникает вопрос: зачем тогда нам это земное тело? Что с ним делать, раз оно… ну, то есть от него все проблемы…

– Сосуд греха, – подсказала Таня с усмешкой, глянув на Максима уже откровенно, взглядом и движением подбородка предлагая всю себя, прямо здесь.

– Точно! Но ведь я чувствую свою уникальность не только внутри, но и через тело, через лицо… И в другом человеке я же вижу и люблю сначала тело, а потом уже душу, – тревожился Олежа.

Максим постепенно привыкал к странности его умственной, книжной речи, в которой еще не прозвучало ни одного матерного слова. Таня, которая, видимо, изо дня в день выслушивала одни и те же рассуждения, насмешливо пояснила для Максима:

– Сейчас он будет тебе развивать свою теорию, что все мировые религии созданы враждебными внеземными цивилизациями с целью подчинить себе человечество.

– Нет, я понимаю, что это звучит как бред. Но если посмотреть вокруг? – Олежа улыбнулся щербатым ртом. – Вот даже по телевизору. Например, юморист какой-то, или певец, или депутат… вроде был нормальный человек, даже интересный, со своими недостатками. А потом раз, перенос фокуса… и резко другой! Как подменили. Ты не замечал? Вроде так же ходит, говорит, а от него одна пустая оболочка. Глаз нет. Знаешь, как муравьи осу выедают изнутри, остается только жопка полосатая.

Максим невольно вспомнил пустые глаза Владимира Львовича.

Сейчас ему казалось, что он приехал в старинный город не ради Тани, а для того, чтобы услышать этого доморощенного философа, шукшинского героя, который с детской простотой указывал пальцем на очевидное, но непроизносимое вслух, словно обнаруживая тайну голого короля.

Девочка соскучилась и начала капризничать. Таня пыталась успокоить дочку, прикрикнула и дала шлепка, та разревелась.

– Иди включи ей мультики, – велел Олежа, и его спокойный тон понравился Максиму. Когда Таня вышла, он сказал: – Слушай, если ты хочешь с ней наедине поговорить, я не против. В гараж пойду, мне там головку двигателя перебирают. У меня «Валдай», с напарником работаем. Картошки привезти или там мебель. В Москву тоже возим. По ходу, можно нормально бизнес поставить, но как-то не по мне все это барыжное движение… Так что, проведать пацанов?

– Нет, зачем? – поморщился Максим.

– Ну а зачем ты приехал? Я все понимаю, я тоже живой человек. Вижу, у тебя беда какая-то? Ну и потянуло к бабе, с которой раньше было хорошо. Нормальная тоска.

– Но теперь же она твоя баба. – Максим заглянул в его почти бесцветные глаза. – Ты мне предлагаешь вылечить тоску с твоей женщиной в твоей квартире?

– А я тебе верю, – возразил Олежа. – Ты нормальный пацан. Не будешь гадить в чужом доме, где тебя по-человечески встретили. А если захочешь, чтобы она с тобой уехала, тут я не могу помешать. Она свободный человек, мы же пока что не женаты.

– Ну а я женат, – произнес Максим еще непривычные слова. – Приехал просто узнать, что у нее все в порядке. У меня обратный поезд через час.

– У нас все в порядке, – с улыбкой подтвердил Олежа.

Таня вышла в кухню уже с подвитой челкой, в туфлях на каблуках.

– Может, мы с Максимом погуляем?

– Что? Идите, – снова развел руками Олежа. – Только у него поезд через час.

Лицо Тани вытянулось от удивления.

– Как через час?

– Я проездом. Просто хотел удостовериться, что у тебя все хорошо.

– Максим-то женился недавно! – расплылся в улыбке Олежа. – Ну, как она, семейная жизнь? Мы вот тоже все собираемся расписаться. Некогда, то одно, то другое.

– Ты женился? – спросила Таня; ее лицо вдруг стало совсем деревенским, бабьим и злым.

– Да. Теперь живу в Москве.

– Ну, а здесь близко! – еще пуще обрадовался Олежа. – Давайте, приезжай со своей. Что там ваши ночные клубы, видал я. А мы шашлык, свинины домашней возьмем… А лучше – раков наловим ведро. Ты раков свежих давно ел? Вот! У нас река, красота несказанная. Чего всем надо в этот Египет, я не понимаю. У нас и места, и рыбалка, грибы уже пошли. Можно и на байдарках, и просто с рюкзачком по лесу. Танюшка подрастет, я из нее знатную походницу сделаю.

– Уйди, нам надо поговорить, – произнесла упавшим голосом Таня.

– Нет, мне пора, – сказал Максим и поднялся, протянул ей руку.

– Ты не можешь так уйти! – воскликнула она. – Ты что, назло мне делаешь? Зачем было приезжать? Что ты хотел здесь увидеть?

– Ну, может, захотел посмотреть, как живет его страна? – предположил Олежа.

Таня наступала на Максима.

– Да, вот так мы живем! А ты струсил? Испугался? Конечно, тут надо драться самому, тут не все купишь за деньги, как ты привык!

Олежа смотрел на нее спокойно, даже с некоторой иронией.

– Может, лучше пойдешь к ребенку?

– Олег, ты что, не понимаешь, он издевается над нами?! – закричала Таня. – Приехал убедиться, что я неудачница, что я вернулась в свое болото и теперь всю жизнь буду о нем жалеть!.. А я ни о чем не жалею! Мне даже очень нравится моя жизнь! Все пели в ресторане – Вертинский, Элла Фицджеральд, Эдит Пиаф! Я бы сто раз могла устроиться!.. Просто я сама принимаю решения! Ты думаешь, ты такой прекрасный, успешный, у тебя отец и куча денег, а вот я тебя никогда не любила!.. Если хочешь знать, мне один твой друг гораздо больше нравился, и я с ним…

Олежа взял ее за плечи и с неожиданной силой встряхнул, нависая над ней своим пустым гипнотическим взглядом.

– Иди к ребенку. Слышишь, плачет? Все. Я человека провожу.

Таня сама вдруг расплакалась, и он погладил ее по волосам, подтолкнул к двери.

– Провожу тебя до станции, – сказал, улыбаясь Максиму. – Ничего, с ней бывает. Пройдет.

Максим хотел взять такси, но эта идея встретила возражения Олежи.

– Да тут дворами быстрее. Ты же на двенадцатичасовой? Без вещей, я понял?

Жилистый, сухощавый Олежа выглядел в точности как заводила местной шпаны, для которой лучшим хлебом и зрелищем был испуганный «москвач» в глухом переулке. Кажется, они называли это «мультики» – обложить вчетвером, пугнуть выкидухой, отметелить ногами, а после обшарить карманы лежащего, взять деньги и телефон. Шагая вдоль глухого бетонного забора, разглядывая своего попутчика, Максим прикидывал, справится ли с Олежей хотя бы один на один.

Но тот был настроен мирно, на философский лад. Он говорил:

– Вот ты нормальный пацан. Хоть и богатый, но ты свой, человеческий. Ты не еврей? Не думай, я не расист. Ну, еврей, тут нечего стесняться. Был бы я еврей, может, жил бы по-другому… Но я не это хотел сказать. Понимаешь, что обидно… Ну сколько можно сосать из народа? Ну, награбили свои миллиарды, поезжайте там… на Канарские острова. Нам хоть дайте вздохнуть. Ну, раньше говорили – временные трудности, все, мол, изношенное. Что это все последствия советской власти. Денег нет, чтобы сразу все в порядок привести. Ну, вот вам деньги. Я ползарплаты отдаю за коммуналку. И каждую зиму трубы рвет, свет вырубает, в подвале вода по колено… Почему нельзя все сделать нормально? А за детсад? Знаешь, сколько мы уже платим? А врачам, если малая болеет? Вот куда мои налоги идут, если я сам уже за все плачу?

– Она твоя дочка? – спросил Максим.

– Моя, а чья же? – пожал плечами Олежа. – На меня записана, меня папкой зовет. Я бы давно женился, веришь, но не хочется Танюху… ну, связывать, что ли. У нее сам знаешь, какие были возможности. Ты, например. Она тебя часто вспоминает. Но она… как сказать? Гордая. Есть в ней это качество. Вот будет теперь реветь всю ночь, а тебе не позвонит… Не переживай. Куришь?

– Ты уже спрашивал.

Олежа остановился в тени пыльного куста и неторопливо закурил сигарету. Сейчас за его спокойствием, за скупостью движений проступала сдерживаемая на пределе взвинченность нервов.

– Давно ее знаю, еще со школы. Она у меня первая баба. Хотя старше на два года. Я-то у нее не первый, но это не главное. Вот я навсегда запомнил. Я из армии пришел, она меня, понятно, не дождалась. Но я ее даже не спрашивал ни о чем. Помню, взял у матери ключи от дачи, трахаться-то негде. Зима, холодина, градусов двадцать пять. А мы у печки лежим, на матрасе. Ночь, денег нет, но нам так хорошо, что ничего не надо – ни вина, ни ширки. Просто хорошо. Мы молодые… Она и сейчас красивая, а тогда была просто киноактриса. И вот она берет сигарету и спрашивает: «Ты правда меня любишь?» И я чувствую, что мне надо не только ей сказать, а доказать. А чем? Цветов зимой негде взять, магазинов нет поблизости, да и денег нет. И как мне доказать ей свою любовь? Значит, надо совершить какой-то поступок. Мужчина – это всегда поступок, ведь так?

– И что ты сделал? – спросил Максим, неожиданно ощущая, что эта история и сам Олежа вызывают в нем живое сочувствие, какого он никогда не испытывал ни к одному из своих друзей.

– Я взял ножик, была у меня бабочка, и вот здесь, прямо на руке, вырезал ее имя. Таня. Ну, чтобы доказать ей. До сих пор вот шрамы, посмотри.

Он показал загорелую жилистую руку, на которой и в самом деле виднелись две-три белые полоски от давнишних порезов.

– А потом я на зону пошел, она в Питер уехала, – продолжал Олежа просто. – Так, подломили магазин. По пьянке, понятно. Писал ей, она даже ответила раз.

– Вам, может, что-то нужно для ребенка? – спросил Максим.

– Нет, все есть, – улыбнулся Олежа. – Хотя спасибо, что предложил.

Они проходили мимо автобусной остановки. Олег кивнул двум парням, как раз подходящим на роли рядовых участников дворовой банды.

– Скажи ей, что я больше не приеду.

Олежа растоптал окурок, ожёг его бельмами глаз.

– Не, ты смотри сам. Хотя, может, и правильно. У тебя своя жизнь там, в Москве, а у нас тут своя. Не знаю, как на вашей планете, а для меня Танюха – королева. Прическу сделает, платье там, туфельки-чулочки… Все глаза сломаешь об нее.

Максим подумал про туфли Лары и представил, как ее душа сейчас белой чайкой летит через космические пространства. Уже неподалеку показались железнодорожные пути, полукруглая башня и навес вокзала.

Олежа поднялся вместе с Максимом на платформу.

Товарный состав, минуя станцию, сбавил ход. В молчании Олег провожал глазами бесконечную, казалось, цепь: цистерны с потеками мазута, платформы, груженные лесом, снова цистерны, крытые вагоны, лес.

– Вот знаешь, как хищники видят мир? – спросил Олежа, когда над станцией снова повисла тишина, летнее марево, звон кузнечиков и жужжание мух. – У них все делится на три вещи. Что можно съесть, кому можно вдуть и камни.

– Мы все хищники по-своему, – сказал Максим.

– Что? Прикинь, вот я за границей ни разу не был. Сам в погранцах служил. Нет, в Египет мы с Танькой хоть сейчас, но тоже неохота, как все лохи… Прощаемся?

– Извини, если что-то не так, – сказал Максим, протягивая руку.

Тот улыбнулся, обнажая испорченные, в двух местах выщербленные зубы.

– Есть Бог, как ты думаешь?

– А ты?

– Не, я не Бог. – Олежа прошел до конца платформы, соскочил на тропинку и крикнул, махнув рукой: – А хуй его знает?!

Только в поезде Максим обнаружил, что из его бумажника исчезли все наличные деньги, но так и не смог понять, когда это произошло – в то время, пока его ветровка висела в прихожей тесной квартирки, или пока они с Олежей шли к вокзалу, на границе яви и вязкого полусна. Он чувствовал огромную физическую усталость, словно принял бой, в котором не победил, но и не проиграл, хотя не имел представления о целях сражения и составе противоборствующих сторон.

Когда за окном показались муравейники новых подмосковных микрорайонов, как метастазы гигантской опухоли города, наросшего на теле земли, в поезде включили радио. «Я живу, как карта ляжет, а ты живи, как сердце скажет», – пел задушевным голосом Михаил Круг, его сват иль брат, голос огромной, простосердечной, лживой, обманутой, самодовольной, измученной, беспробудной, вороватой и разворованной страны, в которую, как в Бога, можно было одновременно верить и не верить.

Максим подумал, что и Лариса, и Владимир Львович, и Струпов со своей женой, и его собственный дед, и, наверное, отец были сделаны из теста того же тяжелого замеса, что и Олежа, который, оказавшись на их месте, с той же жадностью кусал бы, рвал и пожирал. Что будет делать на их месте он сам, Максиму еще предстояло узнать.

Он включил телефон и ответил на звонок Кристины.

Несказанный свет

Если на рассвете познаешь дао, то на закате солнца можно умереть.

Конфуций

Четыре дня в московской резиденции, занятый печальными хлопотами, Георгий много пил, слишком много ел и почти не спал. Пышные похороны и макабрическое застолье остались в памяти чередой несвежих рукопожатий, нетрезвых откровений и вниманием к его персоне малознакомых, неприятных в большинстве своем людей. Ему было жаль сына, который достойно переживал первое в своей жизни взрослое горе, жаль его молоденькую жену, воспитанную в такой странной обстановке, что было несправедливо в чем-то ее винить.

Владимир Львович появился перед публикой только во время церковного отпевания. Бледный, он несколько минут смотрел в лицо покойной жены, затем подошел к священнику под благословение и уехал в сопровождении многочисленного кортежа. На кладбище процессию возглавил Максим, теперь тоже окруженный свитой, в которой Георгий заметил и Семенкова.

Наутро пятого дня, когда дом внезапно опустел, по комнатам зашумели пылесосы и коридорные повезли в прачечную охапки скатертей и постельного белья, затянутый в китель белобрысый мальчик пригласил Георгия Максимовича в апартаменты хозяина. Володя полулежал на диване перед телевизором и смотрел ток-шоу с собственным участием. Тут же в кресле сидел батюшка в черном облачении, с большим наперсным крестом. Георгий вспомнил, что, кажется, уже видел его и в траурной процессии, и за столом на поминках.

Вяло пожав Георгию руку, Володя убавил звук телевизора. На нем была только пижама, и сейчас бросалось в глаза, как он исхудал и осунулся за эти дни.

– Будешь чай или кофе? – Он сделал знак белобрысому охраннику. – Как всегда, черный, без сахара?

– Нет, сын мой, эволюционное развитие у нас невозможно. – Священнослужитель продолжал начатый спор. – И по одной простой причине: русский человек живет крайностями. Лежит он на печи тридцать лет и три года, а потом встанет, развернется и давай крушить направо и налево.

– Мы тут с благочинным Илларионом обговариваем губернаторскую кампанию в Приморье, – пояснил Володя.

Георгий сказал:

– Еще раз прими соболезнования.

– Да… Меня все спрашивают про Лару. Странное чувство, никогда так много о ней не говорил.

Священник деликатно помолчал, вращая большими пальцами белых, холеных рук, сложенных на животе.

– Мне искренне жаль, – произнес Георгий, не зная, что еще добавить.

Володя откашлялся, заговорил негромко и официально, словно открывал благотворительный вечер:

– Спасибо. Я рад, что рядом оказались люди, которые могут поддержать нашу семью в трудные минуты. Возможно, со стороны кажется, что я недостаточно… потрясен. Но это не так. Лариса не выносила публичных проявлений. Она была тактичным человеком. Я знал ее лучше других.

Торжественность момента нарушал только звук спорящих голосов из колонок телевизора. Священник оглаживал рукой ухоженную, тронутую инеем седины бородку.

– Истинно так, истинно так… Кроткие наследуют Царствие Небесное.

Медсестра с румянцем на калмыцких скулах вошла, потупившись, взмахнула крахмальной салфеткой, зазвенела легкими перышками кофейных чашек и блюдец. Сама прозрачная, как фарфор, девочка словно облаком была окружена аурой вожделения, и протяжный вздох отца Иллариона свидетельствовал, что и тот неким образом приобщен к тайному культу гермафродита.

Почему-то при мысли об этом Георгий почувствовал чрезвычайное отвращение и к сытому благодушному священнику, и к Владимиру Львовичу, чья речь втекала в уши, как отравленный сок, а мертвые зрачки лениво поворачивались в глазницах. И неожиданно он ощутил стыд за себя, малодушного служителя нечестивых.

Провожая девочку затуманившимся взглядом, отец Илларион вернулся к незаконченной мысли:

– Так вот, лежали эти Муромцы-богатыри тридцать лет на печи, а теперь… машин в кредит набрали и ездят без руля, как говорится, и ветрил. Я уж давно сам не сажусь, да и с водителем не чувствуешь безопасности. А иноверцам так надо бы совсем запретить в московском регионе, вы бы у себя в Думе приняли такой закон.

Георгий уже слышал, что виновником аварии был молодой таджик на «газели», толкнувший машину Ларисы под грузовой прицеп. Парня, по его словам, «подрезал» внедорожник без номеров, но на этом участке трассы не было камер, а по записям видеорегистратора нельзя было составить внятную картину происшедшего.

– Аминь, – произнес Володя то ли в насмешку над попом, то ли всерьез.

– Воистину, – повел бровями святой отец.

Через пару минут он поднялся, чтобы попрощаться и благословить присутствующих.

Белобрысый охранник, навытяжку стоявший у дверей, распахнул перед благочинным створки. Проходя, поп благословил и его. Парнишка привычно приложился к руке.

– Как твое паломничество по стопам Коваля? – спросил Володя без перехода.

– Удалось кое-что наловить. Теперь попробую пробить оффшорные счета, распутать цепочки. Стандартные схемы, траст владеет фондом, фонд владеет трастовой компанией… Можно все это технически отследить, я подготовил запросы. Нужны только определенные полномочия.

– Полномочия у тебя есть.

– Официальные полномочия, – уточнил Георгий. – Нужно получить доступ к его корпоративным счетам в Швейцарии. Номерные я попробую проверить через своего человека, там есть процедура с имуществом аффилированных компаний. Но придется делить пятьдесят на пятьдесят, у них тоже свои издержки.

– И что там можно получить?

– Мы говорили о сумме в пять или шесть миллионов. Я считаю, что это обоснованные требования. Может, и больше.

Подросток, наряженный медсестрой, снова неслышно появился в комнате, чтобы убрать чашку благочинного и заменить уже остывший серебряный кофейник. Георгий продолжал:

– Можно инициировать расследование через комитет или по депутатскому запросу. Любые официальные постановления, чтобы получить доступ. У меня есть к кому с этим обратиться, но хотелось бы иметь возможность сослаться на тебя.

– Составь запросы, я подпишу, – пообещал Володя. – Я полностью тебе доверяю. Если нужно, найдем исполнителей.

– Только сразу хочу обговорить: я разберусь с активами Коваля, спишу свой процент, и на этом закончим. Брать на себя больше пока не готов.

– Предложили что-то более интересное? – полюбопытствовал политик.

– Нет. Видимо, я уеду из страны. Попробую начать новую жизнь.

Владимир Львович задумчивым взглядом обвел потолок.

– А что говорит Игорь? Он назвал имя убийцы?

Георгия неприятно поразил не столько вопрос, сколько его обыденный, дружеский тон.

– О чем ты?

– Ну, как в детективах… Тот, кто назвал имя убийцы, следующий по списку.

Лицо политика было непроницаемым; расценивать сказанное можно было и как тяжеловесную шутку, и как предупреждение.

– Ты что-то знаешь? – прямо спросил Георгий.

– Наверное, хорошо кого-нибудь полюбить в сорок пять лет? – вопросом на вопрос ответил его собеседник. – Во мне давно все это высохло. Я только смотрю. А как тебе благочинный?

Георгий ответил довольно резко:

– Я не жалую попов.

– Этот добрый пастырь… Любит поспорить на богословские темы. Впрочем, сам я не верю в добро и зло, для меня это одно и то же. Субъективные оценочные понятия, которые меняются с ходом истории. Я признаю только власть и пользу. Разумный эгоизм.

Испытывая странное чувство, Георгий подался вперед и, заглядывая ему в лицо, проговорил:

– Сейчас я встану и дам тебе в челюсть. Пока сбежится охрана, вполне успею выбить пару зубов, сломать нос или ребро. И тогда отличие добра от зла станет очевидным фактом.

Политик дернул головой. Пленка на остывших глазах вдруг разошлась, как ряска на воде, в них мелькнуло выражение живого интереса. Но в следующую минуту он снова остыл, скривил недобрые губы.

– Ничего не выйдет.

Георгий чувствовал, что и в самом деле готов сделать то, о чем говорил, невзирая на последствия.

– Почему ты так уверен?

– Ты не будешь бить пациента хосписа, который умирает от рака поджелудочной… Говорят, это последствие. Стволовые клетки.

Тронув кнопку пульта, Володя наконец выключил телевизор, и комнату заполнила мирная тишина – теплая, какая-то зимняя, как смотреть из окна на падающий снег. Георгий понял, что он говорит правду; что кислый запах, застоявшийся в комнате, распространяет больное тело, в котором еще раньше погибла душа. Пауза становилась тягостной, белобрысый мальчишка в нерешительности переминался у дверей – очевидно, он слышал обрывки разговора.

Максим ничего не говорил и, возможно, не знал о болезни тестя, и Георгий с новой тревогой подумал о том, какой груз ляжет на плечи сына, если тот захочет принять за невестой полцарства и трон.

– Ты успел сказать Ларисе?

– У нас не было секретов. Мне трудно будет без нее. – Володя помолчал. – Мы год назад ездили в Индию, к монаху-даосу, сутки сидели без еды, в темной комнате, с закрытыми глазами. Я теперь часто практикую. Много переворачиваешь в себе. Сейчас для меня редкое счастье – когда нет боли и тишина. Без музыки, просто это состояние. С Ларой можно было молчать. Говорят, так что-то можно прочесть в чужой душе, но я никогда не знал, о чем она думает.

– Никогда не знаешь, о чем думают женщины, – проговорил Георгий, невольно вспоминая Марьяну.

В сумеречной комнате лицо политика казалось уже не посмертной маской, а бесплотным призраком. Но девочка, вновь возникшая из пустоты, совершая чудо воскрешения, зажгла над диваном свет.

– Устал, – проговорил Володя, закрывая глаза. – Мне сказали, ты едешь в Петербург?

– Да, но вернусь.

– Вернешься, потому что ты наш.

«Нет, не ваш», – хотел возразить Георгий, но остановил себя.

– Скажу еще, мне не нравится, что Максим займет место Ларисы в совете директоров. Конечно, это его решение, но, как я понимаю, он плохо представляет, что ему предстоит быть заживо погребенным под руинами дома Ашеров.

– А вдруг он сможет удержать землетрясение?.. Впрочем, я с ним сам поговорю, – пообещал Владимир Львович и, протягивая на прощание руку, добавил: – Да, в качестве компенсации… деньги Коваля. Возьми себе. Ты придумаешь, как это лучше сделать.


Сына Георгий нашел в кабинете Ларисы. С ним была его молоденькая жена, бледненькая и запудренная, в своем строгом черном платье похожая на гимназистку со страниц Чехова и Бунина. Доверчиво улыбаясь, она взяла Георгия под руку, поцеловала в щеку.

– Я так рада, что вы приехали проводить бедную мамочку. Только в беде понимаешь, как много вокруг замечательных людей. Все друзья нас очень поддерживают.

– Ты уезжаешь сегодня? – спросил Максим. – Когда вернешься?

– Пока не знаю, недели через две.

Нахмурив бровки, подражая манере покойной матери, Кристина обратилась к Георгию:

– Мы очень хотим, чтобы вы тоже были в совете директоров и в управлении. Вы можете занять место заместителя мамы, как Аркадий Борисович. Нам уже говорили про других кандидатов, но вы свой человек и хорошо разбираетесь в делах. Папа сказал, можно на вас оформить долю акций.

– Я просил тебя не пока не поднимать эту тему, – раздраженно оборвал ее Максим.

– У нас еще будет время все это обсудить, – попытался смягчить его грубость Георгий.

Девочка-жена села на подлокотник кресла сына, обвила его шею рукой.

– Мы с Максимом очень хотим завести малыша.

Максим угрюмо молчал, и Георгию пришлось ответить:

– Замечательный план, я поддерживаю.

– Я хочу рожать сама, но лучше все делать через экстракорпоральное оплодотворение. Во-первых, это современная технология, там гораздо лучше следят за генетикой плода, во-вторых, можно родить сразу двойняшек или даже тройняшек. Правда, доктор мне сказал, что тройняшки – это не очень хорошо для здоровья деток. Все, кто сейчас рожают, говорят, что дети в пробирке получаются гораздо лучше, чем естественным путем.

Максим встал и, отвернувшись к окну, произнес очень тихо и сдержанно:

– Ты можешь уйти? Нам с отцом нужно поговорить.

– Конечно, – с легкой обидой пролепетала Кристина, но тут же утешилась, поднявшись на цыпочки, снова поцеловала Георгия.

– Тебе не приходило в голову, что женщины – чудовища? – спросил Максим, когда она вышла.

– Все мы чудовища. Мне кажется, ты слишком много требуешь от нее. Она просто еще не созрела для взрослой жизни. С тобой это тоже произошло не сразу. Впрочем, как и со мной. Сейчас я очень жалею о многих своих прежних поступках. Кто-то сказал, что зрелую половину жизни человек тщетно пытается вернуть себе все то, что беззаботно разбрасывал по ветру в молодости.

– Лариса была моим самым близким человеком за последние два года. – Максим обернулся и с нервным вызовом уставился в лицо Георгия. – Мы были… Я был ее любовником.

– Наверное, сейчас это уже не так важно, – проговорил Георгий Максимович, не ожидавший ни этого признания, ни того, что сын может испытывать такую искреннюю боль.

– Для меня важно. Наверное, это звучит дико фальшиво… Ты сам не арбитр нравственности, не надо так на меня смотреть. Я, видимо, просто унаследовал патологические влечения.

– Нет никакой патологии в том, чтобы любить.

Сын поморщился.

– Звучит довольно слащаво.

– Ты знаешь, что Владимир Львович очень болен? – спросил Георгий.

На этот раз удивился Максим.

– Кто тебе сказал?

– Он сам, полчаса назад. Извини, если сочтешь, что я вмешиваюсь в твои дела, но я считаю, что тебе нужно серьезно это обдумать. Видимо, нам предстоит наблюдать крушение колосса на глиняных ногах. И мне бы очень не хотелось, чтобы ты пострадал от его обломков.

Максим крепко задумался.

– Ты хочешь сказать, что с ними произойдет то же, что с нашей семьей? Все разделят и растащат? Нет, я этого не допущу.

– Боюсь, ты ничего не сможешь сделать. Даже хуже, это может быть опасно.

Сын повернулся спиной к окну, облокотившись о подоконник.

– А если я попрошу тебя помочь?

Георгий Максимович пожал плечами.

– Конечно, я поддержу тебя по мере сил… Но, боюсь, ты не очень хорошо понимаешь суть вопроса. Мы живем в эпоху антропологического конфликта между теми, у кого есть хоть какие-то представления о порядочности, и теми, кто от них избавлен. Пещерный человек истребил неандертальца, не исключено, что люди рационального склада вскоре полностью вытеснят идеалистов.

– Это ты-то идеалист? – Впервые за все это время сын улыбнулся.

– Еще какой! – возразил Георгий. – Только сейчас действительно это осознаю.


Столь неожиданное для самого себя признание и весь разговор с сыном Георгий вспоминал в самолете и в такси по дороге домой. Марьяна отказалась участвовать в траурной церемонии, сославшись на то, что почти не знала погибших. Она не захотела ехать в Москву и по телефону довольно резко отозвалась о новой семье Максима, который, впрочем, едва заметил ее отсутствие. Искушение поехать из аэропорта к себе на Мытнинскую было велико, но Георгий поборол малодушие. Он понимал, что должен увидеться и, вероятно, объясниться с женой, которой наверняка уже донесли о его поездке на Сицилию. Очевидно, спасать неудавшийся брак дальше было бессмысленно, и в ближайшее время им предстояло обсудить расставание и развод. Он не собирался снимать с себя ответственности за происходящее и поэтому, несмотря на усталость, был готов выслушать и принять обвинения.

Оправдываться он не собирался и даже усмехнулся про себя, представив на секунду, как признается жене, что постоянно и мучительно думает об Игоре. Все, что было на Сицилии, сейчас представлялось почти невозможным, невероятно щедрым подарком судьбы. Он еще жил ощущением близости, захватившей его с обжигающей силой. Игорь был полон магическим светом, им хотелось наслаждаться бесконечно, вдыхая, осязая, пробуя на вкус.

И чем дольше Георгий думал о нем, тем отчетливее понимал, что не должен подвергать мальчика опасности, которой было чревато возвращение в Россию; по крайней мере, до того, как все вопросы будут улажены. Невозможно было и отказаться от необходимости быть рядом. Приемлемый выход из положения нашел, как ни странно, Марков, которого, очевидно, посвятил в подробности дела Владлен. Саша предложил Финляндию, для начала собственную недавно купленную дачу в Иматре, где в относительной безопасности и близости к Петербургу Игорь мог оставаться до тех пор, пока не будут сняты все вопросы по уголовному делу.

Решено было выполнить задуманное, не откладывая в долгий ящик. Эрнест вылетел на Сицилию, чтобы получить дополнительную информацию по активам Коваля и заодно посадить Игоря на самолет, а Георгий собирался выехать в Хельсинки уже рано утром, скоростным экспрессом.

Вопреки ожиданию, Марьяна встретила его спокойно, почти доброжелательно. Вместе они поужинали; он рассказывал о московских делах, о Максиме и его будущей роли в семейной корпорации, сохранение которой в сегодняшнем виде представлялось весьма проблематичным.

Марьяна отвечала односложно, исподтишка разглядывая его, но он был благодарен ей за эту сдержанность. Ему даже пришло в голову, что жена еще ничего не знает и, следовательно, серьезный разговор можно до времени отложить.

Когда он принимал душ, Марьяна зашла в ванную взять свой халат, и Георгий испытал секундное замешательство. Как раз в эту минуту, подставив голову и плечи теплым струям, закрыв глаза, он пытался всей памятью тела вернуться в объятия Игоря. Но чувство вины отступило, как только за ней закрылась дверь. Мальчик снова захватил все его мысли, и он не сразу почувствовал боль, когда в большой палец его ноги, поставленной на банный коврик, вонзилось что-то острое. Чертыхнувшись, он осмотрел ногу и вынул кусок стекла. Еще два или три блестящих осколка притаились в розовом махровом ворсе.

Обернув бедра полотенцем, Георгий прошлепал из ванной в кухню, оставляя на кафеле кровавые следы. Нашел в аптечке перекись водорода и пластырь.

Марьяна в халате, с чашкой в руках, шла за ним, разглядывая отпечатки его босой ступни.

– Откуда в ванной стекло?

– Наверное, домработница что-то разбила, – проговорила она невозмутимо. – Я сейчас вытру кровь.

Палец болел, приходилось наступать на внешнюю сторону стопы, и Георгий подумал, что теперь тоже пару дней будет хромать, словно отмеченный знаком Коваля.

Перед сном нужно было еще сделать несколько звонков – Маркову, Эрнесту, Игорю.

Мальчик уже собрал вещи и заказал на завтра такси в аэропорт. Они обсуждали детали поездки, какие-то незначительные мелочи, но его хрипловатый голос заставлял думать о других, вовсе не практических вещах, и Георгий почти наяву представлял, как медленно плывет под отяжелевшими веками его взгляд, как он втягивает воздух сквозь стиснутые зубы.

После этого разговора вышел на балкон с сигаретой и, наблюдая за почти беспрерывным потоком машин, поворачивающих с Конногвардейского на Храповицкий мост, подумал, что должен наконец позвонить и Лехе.

Парнишка разразился радостным воплем, не сразу вспомнив, что его сердце, как он писал в электронных месседжах, истекает кровью.

– Ты приехал?! А я в такси сажусь, могу прямо сейчас к тебе!

– А куда собирался?

– В один новый клуб, но это уже неактуально. Тут такая подборка людей, что они отбили у меня всякое желание продолжать знакомство.

– Что делать, такие люди всегда в большинстве. Но я не могу тебя пригласить. И сам больше не приеду.

Голос Лехи стал высоким и резким:

– Я уже все понял, углубляться необязательно! Считай, просто получил единицы опыта. Пусть я почти на нуле, я даже никого не проклинаю. Остается пожалеть тебя.

– Вероятно, так, – не стал отрицать Георгий.

– Просто раньше мне казалось, что ты во многом, и манерами, и стилем жизни, и суждениями, похож на одного героя, третьего апостола Ноя. Хотя ты сохранил свою человеческую личность, но используешь возможности темной материи, которая дает сверхъестественную силу и выносливость. В тебе тоже уживаются две противоположных сущности… Но потом я понял, что ты больше похож на Киру из «Тетради Смерти». Ты превратил себя в бога, держащего в руках судьбы мира, овладел оружием отрицания и научился создавать вокруг людей идеальный вакуум, в котором невозможно ни дышать, ни двигаться. Но ты не можешь противостоять самому себе.

Георгий подумал, что эта сумбурная речь до странности точно описывает его характер.

– Это из какой-то компьютерной игры?

– Не важно! Я очень тобой проникся. Я знаю, ты можешь вынуть сердце человека, не оставив ни единого следа на коже. Но не думай, у меня защита от деморализации.

– Надеюсь, от демобилизации тоже… Уверен, у тебя все будет хорошо. Ты милый и забавный. Береги себя, – подбодрил его Георгий.

– Ты это говоришь графу Сиэлю Фантомхайву, текущему главе дворянского рода Фантомхайв? Я хорошо осознаю разницу между любовью и боязнью одиночества. А главное, я могу сдерживать свое либидо в отличие от тебя.

В спальне Марьяна уже лежала плоским бугорком под одеялом. Георгий устроился на своей половине кровати, стараясь не потревожить ее. Болтовня Лехи, схожая с предсказаниями какого-нибудь дельфийского оракула, неожиданно подняла ему настроение.

– Ты бы хотел, чтобы у нас был ребенок? – произнесла вдруг жена, не поднимая головы. – Ты когда-то спрашивал меня.

Он невольно поморщился.

– Я не готов сейчас это обсуждать.

Она с явным усилием продолжала:

– Мне трудно спрашивать, я ведь женщина… Ты совсем меня не любишь?

– Ты хочешь, чтобы мы все прояснили прямо сейчас, или отложим до моего возвращения?

– Прямо сейчас, – потребовала она.

– Хорошо. Я не могу тебя любить так, как хочешь этого ты.

Она надолго замолчала. Потом села на постели.

– Значит, все закончилось?

– Прости.

Он почувствовал ее боль. Протянул руку в темноте, чтобы найти ее руку, но она уже вставала с кровати.

– Не надо. Все хорошо. Тебе осталось спать три часа.

– А ты?

– Со мной все в порядке.

Дверь за ней закрылась, и Георгий Максимович почувствовал на душе усталость и облегчение, какие должен испытывать герой по окончании подвига – после победы над драконом, утверждения справедливости и гармонии мира или успешной кражи золотого руна.

В первый раз за все это время во сне он увидел мать. В белом платье, с короткой стрижкой, еще молодая, какой была, когда ему исполнилось лет пятнадцать, она стояла над ним почему-то со свечой в руках. Будила, словно нужно было собираться в школу.

– Вставай, вставай. Тебе пора.

Было лето, дача в Петергофе, он шел по дороге, а она стояла возле колодца, махала вслед рукой. Отец сидел на веранде и читал газету, и цветущий покой висел над ними, и Георгий был рад, что они снова вместе, снова счастливы, и счастье их уже навсегда.

Кофе, который утром сварила ему Марьяна, был слишком крепким и горьким, на дне чашки плавал волос. Она, видимо, не спала всю ночь и казалась больной. Но Георгий не мог и больше не хотел говорить слова сочувствия, умножая бессмысленную ложь. Он жалел ее, но уже ничем не мог помочь ее горю.

Вещей он брал немного, только небольшую сумку. Попрощался с женой из коридора, и она даже не вышла к нему, только крикнула что-то невнятное. Он сел в такси.

Привокзальная площадь была огорожена, уже работала дорожная техника, и машина плотно застряла в пробке. Георгий попросил таксиста высадить его у светофора; мимо торговых палаток, закусочных и блинных направился к боковому входу.

За палатками тянулось строительное ограждение из профлиста, и возле него, в темном углу, он боковым зрением заметил мужчину примерно одного с ним возраста, в сером костюме, в отглаженной рубашке, в брюках со стрелками. Тот, наклонившись, о чем-то спрашивал подростка лет четырнадцати. Мальчишка в грязной куртке, не по размеру большой, угрюмо кивал.

Георгий прошел мимо, но, сам не зная зачем, остановился у киоска с газетами, закурил. И увидел двух других беспризорников, младшему из которых было на вид не больше десяти-одиннадцати лет. Худенький, с тощей шеей, он шагал, опустив голову и ссутулив плечи, словно нес неподъемный груз. Отглаженный мужчина сразу взял его за плечо, развернул к себе, заглянул в лицо. «Что мне здесь нужно?» – подумал Георгий, бросая сигарету под ноги.

Почему-то сейчас ему вспомнилась драка, в которой он поучаствовал еще в студенческие годы. Несколько человек с железными трубами, он вдвоем с однокурсником. Потом, в больнице, где ему зашивали удачно рассеченную бровь, он с удивлением понимал, что каким-то чудом боевая стратегия, предложенная товарищем, принесла им победу. Делом минуты было определить вожака, кинуться на него, сбить с ног, пинать, не размышляя и не жалея, вселяя в сердца его подручных ужас и растерянность.

Георгий уже толкнул дверь вокзала, но какая-то непреодолимая сила заставила его повернуть обратно. Он чувствовал, что, если не сделает того, что почему-то должен сделать, уж никогда не сможет выбраться из лабиринта больших и малых предательств, чужих и собственных, которыми был размечен весь его путь. Отглаженный мужчина вел беспризорника к автомобильной стоянке. Георгий окликнул их, задав бессмысленный вопрос:

– Что здесь происходит?

Вцепившись в плечо мальчишки, мужчина оскалился, словно собака, у которой пытаются отнять миску с едой.

– Что надо?

Его глаза даже в сумерках голубели выцветшим ситцем, и лицо казалось смутно знакомым, хотя Георгий был уверен, что видит его впервые. Странным образом, незнакомец тоже как будто узнал его. Мальчишка вывернулся, как ловкий зверек, метнулся в сторону, побежал.

Георгий шагнул вперед, испытывая необычное чувство. Одним невероятно широким взглядом он охватывал все небо, облака, золотистый рассвет, видел полосы пешеходного перехода и угол дома напротив, припаркованные машины и женщину с коляской, спешащую к вокзалу; он видел тяжелые бронзовые двери, лица таксистов и дорожных рабочих, тень памятника на площади, табло расписания поездов и отражение фонаря в луже. Мир захлестывал поток несказанного света, и Георгий вдруг ощутил, что эта секунда отпечатывается в его сознании куда отчетливее, чем самые яркие впечатления. Этому не было никаких причин, кроме той, что этот миг был для него последним.

Человек в сером костюме что-то держал в руке, и боль входила в тело, словно в груди Георгия прожгли дыру. Он опрокинулся назад, в пропасть, и только за долю секунды до конца смог зацепиться за одну из мыслей, кружащихся перед глазами, как в калейдоскопе.

Игорь. Что будет с Игорем.

Эта мысль подняла его на гребень потока. Огромная тяжесть тянула на дно, но из последних сил он заставил себя вынырнуть, вдохнуть. Возвращаясь в сознание, он цеплялся за Игоря и чувствовал свой рот, горячий, наполненный кровью… И грохот в голове, и жизнь.

Воздух шершаво саднил легкие, боль не давала дышать, но Игорь сидел возле его постели, сжимал его руку в своей руке. Держал его здесь, среди простыней и боли, возвращал из небытия настойчивым шепотом: «Не оставляй меня. Не уходи».

Георгий не думал и не сознавал себя, но все же знал, что он жив, оба они живы. Он знал, что Игорь всегда будет рядом и будет держать его за руку, и что жизнь сильнее смерти, и что она бесконечна, как звездный свет.


2013


home | my bookshelf | | Власть мертвых |     цвет текста   цвет фона