Book: Девушка с кулоном на шее



Девушка с кулоном на шее

Николай Иванович Леонов

Девушка с кулоном на шее

© Макеев А.В., 2019

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

Девушка с кулоном на шее

Глава 1

Рассвет только-только занимался, солнце лениво выкатывалось из-за горизонта, нежным золотистым светом подкрашивая зелень листвы. Щебетание лесных обитателей усиливалось с каждой минутой. Самцы еще не решили, стоит ли покидать насиженные места в поисках корма. В июле с этим проблем нет, так зачем спешить, когда можно вдоволь понежиться под теплыми лучами, похвастаться голосистым пением перед подругами, а может, и завести парочку новых знакомств, а еще и обозначить территорию для соперников.

Легкий ветерок колыхал ветки, создавая эффект движения, как на 3D-картинке. Первые нетерпеливые листья, пожелтев раньше времени и сорвавшись вниз, катились по лесной тропинке, будто забавляясь и резвясь. Воздух постепенно нагревался, обещая в полдень дойти до критической отметки. Но только не здесь, не в пригородном лесу, где легко найти прохладу даже от невыносимой жары. Стоит углубиться в чащу, и ты уже спасен. А ведь есть еще водоемы. Симпатичные озерца с плещущейся на рассвете рыбой, узкие речушки и более скромные лесные ручейки, в которые так приятно погрузить усталые, натруженные ноги, или умыть лицо свежей водой.

А уж если на пути встретится родник! Так приятно зачерпнуть полные пригоршни, поднести к губам и пить, пить, пить. Пока зубы ломить не начнет. Пока желудок не наполнится до краев, создавая эффект сытости. Пугливые лесные животные пропустят незнакомца к любому водоему, остановятся в сторонке и будут ждать, пока не минует опасность. Но от свежей воды не откажется никто. Только не после душной ночи и не в предвкушении нового жаркого дня.

Световой день вступал в свои права медленно, но неуклонно. Июльская ночь коротка, а день долог – это каждый знает. В каких-то районах он длиннее, в каких-то короче, но в регионах средней полосы в это время года день всегда выходит победителем. Если бы кому-то вздумалось проводить подобные соревнования, разумеется. Такие мысли роились в голове человека, бредущего по лесной тропинке. Если бы у него были часы, он бы смог высчитать, что до полного восхода солнца осталось не более двадцати минут. Но часов у него не было.

Впрочем, у него много чего не было. Красоты природы не задевали его эстетических чувств, потому что и чувств у него совершенно не осталось. Лишь дикая усталость и неимоверное желание добраться наконец до места. Где это место? Сколько еще ему шагать? Как долго он уже в пути и зачем вообще куда-то идет? На эти вопросы ответов у путника не было. «Где я? Кто я? Что происходит в этом дерьмовом мире?» Ему казалось, что он невероятно долго терзается вопросами, ответов на которые нет. По крайней мере, не для него.

Мужчина, на вид ему было не больше сорока, двигался вперед на полном автомате. Ноги, обутые в разномастные ботинки, стерлись в кровь. Каждый шаг причинял ужасную боль, но остановиться он не мог. Просто не мог себе позволить прекратить движение. Почему? Действительно, почему бы не передохнуть? Вон впереди виднеется славный ручеек. Присесть на влажную траву, а лучше прилечь, вытянуть натруженные ноги, подложить руки под голову, закрыть глаза и лежать до тех пор, пока мысли не улетучатся.

Но нет, он чувствовал, что делать этого нельзя. «Надо идти, необходимо двигаться. Вперед, быстрее! Подальше от…» От чего? Мужчина не знал. Дикий, безотчетный страх непреодолимой силы гнал его вперед. Он понимал, что с ним произошла беда, но какая? Несколько часов назад, вконец обессилев, он все же сделал небольшой привал. Нашел место в зарослях кустарника, неподалеку от тонюсенького ручейка, повалился прямо на землю, погрузил голову в ручей и пил так долго…

А потом, утолив жажду, нашел в себе силы осмотреть свое тело. То, что предстало его глазам, наводило тоску. Короткие, чуть ниже колен, тренировочные брюки были явно не по размеру. Пиджак образца «прощай, молодость» накинут на голое тело. Стыдно признаться, но на нем не оказалось нательного белья. Трусы исчезли, если вообще когда-то были. Карманы пиджака пусты. Ни документов, ни ключей, ни денег.

Но не это ужасало. Чудовищные синяки, многоцветьем расцветившие кожу, вот что казалось страшным. Они присутствовали везде: на ногах, на руках, на груди. Особенно на груди. Лицо вроде бы не тронуто, но вот затылок вызывал беспокойство. На ощупь он определил, что под волосами по меньшей мере три рваные раны. Кровоточить они перестали, кровь запеклась толстой коркой, но головная боль! Она просто невыносима! Головная боль мешала сосредоточиться. Как только он пытался заставить себя вспомнить события, предшествовавшие этому странному походу, боль усиливалась, и в итоге мужчина пришел к выводу, что все его усилия напрасны. Остается только идти вперед – неизвестно куда, неизвестно от чего, неизвестно к чему. Подняться с земли его заставил шум. Странно знакомый и вместе с тем пугающе неизвестный. Он шел откуда-то издалека, но определить направление оказалось сложно, так как эхо ночного леса искажало ощущения. Шум как неожиданно начался, так же неожиданно стих, и мужчина двинулся дальше. Сперва медленно, осторожно перенося вес с одной ноги на другую, затем чуть быстрее, когда боль в лопнувших мозолях стала привычной.

Спустя примерно час солнце уверенно осветило тропинку до самого горизонта, и он понял, что ходит по кругу. Поваленное дерево с трещиной на конце в виде крокодиловой пасти попадалось ему уже в третий раз. Предположить, что в этом лесу все деревья вдруг начали ломаться по одной и той же технологии, даже в том состоянии, в котором находился мужчина, было бы верхом абсурда. Будь он человеком недалеким, он бы, может, и приписал такой парадокс чему-то сверхъестественному, но, судя по всему, дураком он не был.

Возле дерева в виде крокодила мужчина простоял минут двадцать. Дополнительных тропинок, на которые можно было бы свернуть, не наблюдалось, а тащиться все по той же тропе в четвертый раз заставить себя он не мог. И решиться на что-то другое тоже не мог. «Не стой столбом, – уговаривал он себя. – От этого ничего не изменится. Новая тропинка не появится, добрые люди не придут на помощь. Закончится тем, что ты умрешь от переутомления прямо здесь, в лесной глуши. И никому до этого не будет дела. Так что соберись и решись уже хоть на что-то».

Решение пришло само. Из зарослей кустов донесся собачий лай. Звучал он не то чтобы близко, но отчетливо. Освещенный светом лес наполнился звуками, отчего эхо слегка притупилось, и пространство не так сильно искажало звук. Мужчина повертел головой, определяясь с направлением. Лай определенно доносился слева, пробиваясь сквозь самую толщу зарослей. Можно было поискать проход, где кусты росли пореже, но он рисковать не стал. Натянул рукава пиджака на ладони, выставил вперед локти и полез в чащу. Колючие ветки тут же вцепились в одежду, принялись рвать кожу, путаться в волосах, но он не обращал на это внимания. Лез и лез вперед, пока не оказался на поляне.

Симпатичная полянка в форме почти идеального круга со всех сторон заросла непроходимой стеной колючего кустарника. Лишь в одном месте этот кустарник уступал первенство некоему подобию дороги. Проход был достаточно широк, а чуть в стороне от него громоздилась куча обломанных веток, которыми кто-то пытался присыпать нечто. Прищурившись, мужчина вгляделся в искусственно созданный холм и сквозь ветки разглядел блеск стекла и матовые отблески краски вишневого оттенка.

Пару секунд он оставался на месте, а затем бросился к куче и начал яростно разбрасывать обломанные ветки, нисколько не сомневаясь, что вишневый оттенок мог принадлежать лишь одному предмету – отечественной легковушке, чей возраст перевалил за «четвертак». Почему он так решил? На этот вопрос он бы не смог ответить. Просто знал, и все.

Он не ошибся. Не прошло и трех минут, как перед ним во всем своеобразном великолепии предстала старенькая «Лада-2199» приятно вишневого оттенка. Мужчина обошел находку со всех сторон. Как ни странно, она оказалась в приличном состоянии. Стекла целы, все четыре колеса на месте и даже не спущены. Сквозь лобовое стекло он заглянул внутрь. Руль на месте, сиденья на месте, а на приборной панели – полная пачка овсяного печенья.

Если до этого момента в голове мужчины роились сомнения, стоит ли трогать находку, то пачка печенья решила исход дела. Он просто обязан попасть внутрь! Это же еда! Настоящая еда, а не подножный корм в виде скудных ягод и зеленой травы, которую приходилось жевать, чтобы как-то притупить чувство голода. «Возможно, внутри и еще что-то из съестного найдется, – размечтался мужчина. – Может, даже консервы. Они ведь долго не портятся, даже на жаре, верно? О, как было бы чудесно отыскать в бардачке или на заднем сиденье целую банку мясных консервов! Или рыбных. Или какой-нибудь паштет».

Слюна заполнила рот, потекла по подбородку, а мужчина все не мог отвести взгляд от пресловутой пачки печенья. Собачий лай возобновился, что привело мужчину в чувство. «Нужно найти что-то тяжелое, какой-нибудь камень. Тогда я смогу разбить стекло и добраться до еды, – подумал он, но, пошарив глазами по сторонам, разочарованно простонал – камней видно не было. – Ладно, воспользуюсь локтем. Лучше лишиться руки, чем терпеть голод», – и направился к водительской дверце. Размахнувшись, со всей силы опустил локоть на стекло. Резкая боль пронзила руку до плеча, а стекло осталось невредимым.

Мужчина скривился от боли, согнулся пополам, прижимая ушибленный локоть к животу. Нет, этот вариант не пройдет, мало ему травм, так еще и без руки остаться? Должен быть другой выход. Должен! Он подергал ручку дверцы. Та не поддалась. Тогда он пошел в обход, проверяя, не забыли ли закрыть хотя бы одну из дверей. Тот, кто оставил здесь машину, о безопасности позаботился, все дверцы оказались закрыты на ключ. От досады мужчина сжал руку в кулак и что есть силы ударил по крышке багажника. Рука отскочила в сторону, а вместе с ней и крышка. Она плавно поднялась над багажником сантиметров на пять и в этом состоянии застыла. Открыв багажник, он снова затосковал. Тот оказался битком набит всевозможным хламом вперемежку с инструментами для ремонта автомобилей. Чего тут только не было: запасной аккумулятор, четыре автомобильные камеры различной степени изношенности, набор гаечных ключей в фирменном чемодане, еще один набор, завернутый в старую джинсовую куртку, штук пять пластиковых ведер из-под краски, доверху нагруженных болтами, гайками и другими полезными железками. Бутыль тосола, еще одна бутыль с жидкостью для омывателя, металлическая канистра под бензин, а рядом две воронки. И много-много тряпок, ветошей и просто старой одежды.

– Меня это не остановит, – решительно произнес мужчина. – Клянусь, меня это не остановит.

Уныние, охватившее его в первое мгновение, улетучилось без следа. Он еще не знал, каким образом может воспользоваться багажником, но в голове что-то настойчиво щелкало, подавая сигнал на подкорку. Он должен знать, как попасть в машину через багажное отделение. Откуда? Без понятия. Но то, что знает, – это бесспорно. Мужчина принялся выгружать хлам из багажника, бросая на землю все без разбора, а сам продолжал соображать, откуда в нем появилась уверенность, что багажник и есть та пятая дверь, через которую он проникнет в салон?

Когда большая часть хлама была извлечена, он наконец вспомнил, откуда взялась уверенность. Когда-то он смотрел передачу, где телезрителям раскрывали секреты профессии угонщика. Так вот, в одной из передач он и видел способ, которым собирался воспользоваться сейчас. Поколебавшись всего минуту, мужчина шагнул внутрь багажника, и сгруппировавшись в позу эмбриона, умудрился вместить тело поверх оставшегося хлама. Перед глазами поплыли кадры передачи.

– Итак, надавить на верхнюю панель над задним сиденьем, – вслух инструктировал он себя. – Не поддается? А ты усилие увеличь. Раз! Еще раз! И последний разочек!

Панель взлетела вверх вместе с встроенными колонками. Мужчина протиснулся еще глубже и принялся шарить рукой в поисках специальных креплений, на которых держится спинка заднего сиденья. Нашел, отогнул, откинул спинку вниз. Образовалась узкая, сантиметров пятнадцать, щель. Маловато, решил он и попытался опустить спинку ниже. Та не поддалась.

– Как же так! Я точно помню, что в передаче она была шире. И значительно шире, – стал размышлять вслух мужчина. – Она смотрелась как полноценная пятая дверь, клянусь. А что у меня? Прогал, через который кошка едва ли протиснется. Что я сделал не так?

Он снова мысленно прокрутил передачу, кадр за кадром, и пришел к выводу, что все сделал правильно. Так что тогда мешает спинке опуститься на сиденье полностью? Возможно, на сиденье что-то лежит. Но тогда он бессилен. Пролезть в такой узкий проход ни за что не удастся.

– Да фиг вы угадали! – зло прокричал мужчина и поменял положение, свесив ступни из багажника. Голова при этом оказалась прямо перед щелью. Выставив вперед руки, он воспользовался ими, как рычагом. Надавил на спинку и одновременно с этим начал ввинчиваться в салон, постепенно подтягивая ноги.

Он давил и давил на каркас, обшитый тканью, пока голова не оказалась напротив спинки водительского сиденья. Как только добрался до середины салона, освободил руки, перетащив их вперед. Теперь давление производили ноги. Тело сокращалось и снова вытягивалось. Движение напоминало способ передвижения змеи, только процесс шел медленнее. Через некоторое время лоб уперся в рычаг переключения скоростей. Мужчина приостановил движение, перехватил руки, дотянувшись до передних сидений, и начал подтягивать тело. Еще один рывок, и его ноги попали в салон.

Дальше все было куда проще. Подтягиваясь на руках, он перекинул ноги через спинку водительского кресла, а через мгновение оказался на этом кресле целиком и наконец смог выдохнуть. Он внутри, коробка с печеньем на месте, и жизнь налаживается!

Схватив упаковку, разорвал ее одним рывком, схватил три кругляша печенья, целиком запихнул их в рот и начал с наслаждением жевать. Это оказалось не так-то просто, потому что печенье ему досталось не первой свежести. Кругляши корябали небо и язык, норовили проскочить в горло большим куском, но кого волнуют такие мелочи? Мужчина впервые за долгое время получил нормальную еду и тратить время на тщательное пережевывание не собирался. Увы, печенье закончилось слишком быстро. Мужчина смял пустую пачку, боясь пропустить кусок, но в упаковке ничего не осталось. Такого разочарования за все время вынужденного невероятного путешествия он еще не испытывал.

– Черт! Черт, черт, черт! – со злостью и отчаянием в голосе застонал он. – Я есть хочу, понимаешь ты это? Я хочу жрать! Жрать хочу!

Он и сам не знал, к кому обращается, но потребность выплеснуть разочарование была настолько сильна, что сдерживать себя он уже не мог и добрых пять минут проклинал все и вся: неизвестных подонков, за то, что избили его, гипотетических родственников, за то, что за столько времени должны были бы хватиться и отправиться на его поиски, да так и не отправились. Но дольше и яростнее всех он проклинал владельца «Жигулей», за то, что не мог запастись продуктами. Глупо, но ему полегчало.

Успокоившись, он потянулся к дверце бардачка. Открыв магнитный замок, немного повеселел. Поверх старой газеты, скомканной пачки презервативов и упаковки влажных салфеток лежал шоколадный батончик. С лесными орехами, нугой и карамелью. Батончик мужчина запихал в рот чуть ли не с оберткой. Вытаскивал ту уже изо рта, пока зубы жевали орехи и нугу. Фантик он бросил под ноги и снова запустил руку в бардачок. Съестного больше не обнаружил, зато пальцы наткнулись на нечто весьма полезное. Вытянув руку наружу, мужчина принялся разглядывать находку. В руку ему попалась связка автомобильных ключей.

– Даю голову на отсечение, что ключики эти от «жигуленка», – вслух произнес мужчина. – А что это означает для тебя, страдалец ты этакий? Да то, что страданиям твоим конец настает, вот что.

Он вставил ключ в замок зажигания и осторожно повернул. Машина завелась с полоборота. Вот это удача! Он бросил взгляд на приборную панель: уровень масла в норме, бензина полбака, все лампочки горят так, как им и положено, – и удивленно протянул:

– Ну надо же, полный комплект. Кто бы ты ни был, я твой должник. Ну что, дружок, поехали? Не спрашивай, куда, куда колея выведет. Все лучше, чем торчать в этом проклятом лесу.

Затем медленно надавил на педаль газа, и машина плавно тронулась с места.

– Итак, водить машину я умею, – прокомментировал мужчина. – Осталось выяснить, насколько хорошо. Впрочем, это не имеет особого значения. Главное – не заблудиться. Главное, чтобы дорога не завела в тупик, а вывела к людям. Мне ведь нужно к людям, верно? Они обо мне позаботятся. Они будут знать, что делать дальше с моей жизнью.



Впереди шла колея из примятой травы. Едва различимая, но реально существующая. По лесу пришлось ехать довольно долго, он снова начал было нервничать, но оказалось, что нервничал напрасно – узкая колея вывела-таки его на трассу. На настоящую дорогу с асфальтовым покрытием, дорожной разметкой и дорожными знаками. Проехав с полкилометра, ему попался указатель. Ближайшим населенным пунктом там значилась Истра. «Истра – это в Подмосковье, – машинально отметил мужчина. – Хорошо. Подмосковье – это цивилизация. Это не Урюпинск какой-нибудь. Теперь все будет в порядке». Свернув по стрелке указателя, он прибавил скорость и помчал по пустынной дороге навстречу неизвестности.


В каждой профессии, если вдуматься, есть свои плюсы и минусы. Плюсы, как правило, относятся к чисто физическим удобствам: близость от дома, длительный оплачиваемый отпуск, возможность покидать рабочее место в течение дня, малая загруженность и достойная оплата. Минусы же складываются по конкретным обстоятельствам и зависят скорее от коллектива и руководства. Так, в одном месте работа кассира заключается в определенных манипуляциях с кассовым аппаратом, приеме денежных средств и выдаче сдачи, а в другом – в сложном процессе распаковки товара, правильной раскладке по прилавкам, мытье пола в конце рабочего дня, озеленении прилежащего к магазину участка и еще целой кучи всевозможных мелких и крупных поручений. И все это – помимо того же приема денежных средств и выдачи сдачи.

Нет, бывает и по-другому: работа может оказаться физически непосильной, и этот фактор автоматически переходит в список минусов. Или же сам характер трудовой деятельности предполагает балансировку на грани допустимого законом и противозаконного. От такого вида деятельности нервная система быстро приходит в негодность, и даже щедрое вознаграждение не позволяет поставить этот фактор в графу «плюс».

Если же работа связана с постоянным общением, так называемая «работа с людьми», тот тут уже все зависит от самого работника. Нервотрепка и противостояние тебе обеспечены ежедневно, но если для одних это всего лишь дополнительный адреналин, разбавляющий скучную, бедную эмоциями жизнь, то для других – камень преткновения, заставляющий, вопреки огромному количеству плюсов, сменить сферу деятельности.

Иногда решающим минусом становятся настолько незначительные неудобства, что о них и говорить смешно. Смешно, но только не конкретному работнику, который именно из-за этого смешного неудобства лишается престижного, хорошо оплачиваемого места. Для примера: директор престижной фирмы, в которой ты проработал добрых десять лет, вдруг решает ввести дресс-код и фирменной униформой вводит короткую юбку и каблуки в десять сантиметров. А ты и так дылда под два метра, да и колени у тебя, что бабушкины чугунные сковородки после тридцати лет эксплуатации. Всем до фонаря, даже толстой кадушке-бухгалтерше, у которой теперь из-под подола две гигантские колонны выдвигаются, а каблуки три раза в неделю ломаются, так как вес выдержать не могут. А тебе хоть в петлю лезь! Ну, не можешь ты пережить, что ежедневно на твои деформированные колени двести человек пялятся. Не можешь, и все тут!

Но, как ни крути, сложнее всего найти работу, которая удовлетворяла бы тебя не только материально, и даже не столько материально, сколько подходила бы под твой биологический психотип. «Жаворонки» и «совы» – эти определения оскомину на зубах набили, так часто люди манкируют ими. Раньше любителей поколобродить ночью, а назавтра поспать до полудня называли неорганизованными, безответственными и ненадежными. Теперь же отношение к выбору времени для сна и бодрствования кардинально изменилось. Толерантность и политкорректность доплелась и сюда. Долой обидные клише! Отныне слова «безответственный» и «ненадежный» раз и навсегда сменил термин «сова».

Откуда они берутся? Да просто у матушки-природы шуток немерено, вот она и развлекается. Рядом с нормой запускает что-то, что отклоняется от таковой. Так, в качестве эксперимента, на пробу, раз запустила, второй, посмотрела, что из этого вышло, да и забыла. А человек – существо восприимчивое. Друг на друга глядя, привычки перенимают. Сперва с трудом, затем с большим энтузиазмом. Время бодрствования всем продлить хочется, вот и кажется, что чем позже лег, тем больше успел. А там, глядишь, понравилось. И вот уже десятки людей бодрствуют до четырех утра, а потом до вечера глаза продрать не могут. И уже не важно, что до двадцати-то лет эта самая «сова» вела себя совершенно «по-жаворонковски». И спать ложилась до полуночи, и вставала в семь. Врожденное, приобретенное – какая разница. Есть определение, значит, все в порядке.

Но что делать тем, кто ни после полуночи, ни до обеда работать не в состоянии? Если человек ложится рано, так как глаза слипаются уже в восемь вечера, а встать раньше полудня все равно не может? Что делать таким индивидам? Неужели за них некому заступиться, и их удел влачить нищенское существование, так как дольше месяца ни на одной работе они не удерживаются? Где же тогда пресловутое равноправие и толерантность? Где политкорректность и глобальное понимание проблем меньшинств? Не сексуальных меньшинств, боже упаси, хотя и в этом вопросе людей с малым запасом жизненной энергии обскакали во всех цивилизованных странах. Разве неверно было бы таких отнести к разряду меньшинств и взять под опеку, как вымирающий вид?

Душевные терзания относительно психотипов испытывал молодой человек приятной наружности, не особо крепкого телосложения, но вполне жизнерадостного склада характера, Станислав Марченко, в половине первого спешивший к зданию Главного управления МВД на Петровке. А испытывал он их по той простой причине, что ждал выволочки от начальства.

Вот начальник его, полковник Лев Иванович Гуров, тот подобных проблем не испытывал. Казалось, ему вообще сон без надобности. Бросил он это неблагодарное дело. Перестал тратить время на сон, и весь разговор. Ему хоть в пять утра лечь, хоть в те же пять утра к работе приступить, одинаково легко. Вечно бодр, подтянут и готов к труду. Мозг работает, как отлаженные часы. Нет, как вечный двигатель, причем не в переносном смысле.

Стасик, как фамильярно называли его новые коллеги, в подчинение к Гурову был переведен всего три дня назад. Напарник Гурова, полковник Стас Крячко, уехал в далекую Абхазию, получив право на очередной отпуск, а его, Марченко, временно перебросили в убойный отдел «для заполнения пустот». Проще сказать, выдали полковнику Гурову на откуп. Совпадение имени прежнего и нового помощника не пошло на пользу Марченко. Называть лейтенантика двадцати пяти лет от роду полным именем Станислав – слишком много чести. Именовать, как прежнего помощника, Стасом – запутаться можно. А вот Стасик вполне подойдет, на том и порешили.

Возражать лейтенант Марченко даже не пытался, так как потерял право отстаивать свое достоинство, в первый же день опоздав на службу на целых полтора часа. Досадным обстоятельством служило то, что и после недостойного звания лейтенанта полиции опоздания Стасик не сумел превозмочь себя и справиться с пагубной привычкой. Второй рабочий день он начал на полчаса позже положенного. Полковник Гуров посмотрел на него строгим, осуждающим взглядом, но от комментариев воздержался. Стасик обрадовался, что на этот раз пронесло, и твердо решил: лучше он совсем не будет ложиться спать, но больше на службу не опоздает. Ни под каким предлогом!

Он промучился до трех часов ночи. Заводил будильник каждый час, чтобы дозированно получать порции сна. Зачем? В Интернете вычитал, что так людям, склонным к позднему вставанию, легче адаптироваться к раннему подъему. Вот и решил попробовать. Брехня! Разорванный на части сон его не спас, и это еще скромно сказано. Вместо того чтобы подняться в шесть утра, быстренько позавтракать, сделать зарядку и принять душ, он проспал до… одиннадцати часов! Чудо, что вообще проснулся, все будильники к тому времени свое отзвонили, а домочадцев, способных проконтролировать данный процесс, Марченко не имел.

Подскочив на постели, он застонал и начал быстро натягивать форму. Ни о каком душе уже не помышлял, а уж о завтраке тем более. Зубы, правда, почистил. Не хватало еще, чтобы коллеги, учуяв запах изо рта, дали ему прозвище пообиднее пресловутого «Стасика». Ленивая кошка Манюня вальяжно развалилась на кресле и следила за передвижениями Стасика с каким-то злорадным удовольствием. Конечно! Ей-то что? Она всю ночь дрыхла без задних ног, и впереди еще целый день неги. Хочешь спи, хочешь бодрствуй, на работу-то не ей идти. В такие минуты Стасик черной завистью завидовал своей кошке и мечтал, чтобы однажды кому-то захотелось прибрать его, Стасика, к рукам, принести в дом, выделить кресло и миску с кормом и время от времени почесывать за ушком.

Дальше момента с почесыванием мечты обычно не заходили. Стасик энергично тряс головой, гоня прочь крамольные мысли, заканчивал утренний туалет и пулей вылетал на улицу. Он почти все время летал пулей, так как случаи, когда он не опаздывал, можно было пересчитать по пальцам. Сегодня же особого смысла торопиться Стасик не видел, просто многолетняя привычка заставляла двигаться быстрее. Он был уверен: пятичасового опоздания на работу полковник ему не спустит. Мысленно он готовился к тому, что сегодня ему предстоит писать рапорт на увольнение. Подобные мысли оптимизма не вызывали, но настраивали на философский лад. Отсюда и лекция о разных психотипах, сложившаяся в голове на полуторакилометровом перегоне между улицей Селезневской, на которой проживал Марченко, и Петровкой.

Весь путь Стасик пролетел за рекордно короткий срок, равный двенадцати минутам и сорока восьми секундам. Обычно на весь маршрут он тратил от двадцати до тридцати минут, но сегодня перед его мысленным взором громоздился позорный столб, к которому его непременно пришпилят маститые коллеги.

У дверей центрального здания он притормозил. Страх сковал мышцы ног, на лбу выступила испарина, руки предательски задрожали. «Не хватало еще разнюниться, – одернул он сам себя. – Соберись, лейтенант Марченко. Возьми себя в руки и прими наказание достойно!» Вдохнув теплого июльского воздуха, он потянул на себя входную дверь и шагнул в неприветливо яркий холл.

Глава 2

– Гражданин, прекратите морочить мне голову! Здесь вам не социальная служба, чтобы душещипательные истории рассказывать. Идите проспитесь!

В комнатушке три на три метра воздух нагрелся градусов до тридцати пяти, а в стеклянной колбе, отведенной для дежурного полицейского, со всеми причитающимися рабочему месту атрибутами в виде компьютерного монитора, системного блока и пульта управления внутренней и внешней связью, ртутный столбик показывал все сорок. Миниатюрный вентилятор, кое-как пристроенный к столешнице, гоняя горячий воздух, облегчения не приносил. А тут еще обращенец бомжеватого вида с глупостями пристает. Ну, как тут не вспылить?

– Еще раз повторяю: либо вы немедленно покинете помещение отделения, либо я вызову патрульных и они засунут вас в «обезьянник». На неопределенный срок!

С бомжеватого вида мужчиной разбираться досталось капитану Забадаеву. Истории, подобные той, с которой пришел в отделение неизвестный, операми и следаками воспринимались как очередная хохма. И это было понятно. «Сказочников», от скуки таскающихся в отдел с фантастическими рассказами, в любом городе хватало, но у них, в Истре, подобные ходоки стали явлением настолько частым, что, будь в их отделе хоть один писатель, он бы наверняка озолотился за счет этих историй.

И почему-то так выходило, что большая часть рассказчиков появлялась в дежурке именно в дежурство Забадаева. Шутка-каламбур вроде «Забадаев, забодали сказочники, а?» давно бы должна была приесться, но почему-то не приедалась. Забадаев был уверен: стоит ему пойти с историей незнакомца к дежурному следователю, и тот непременно выдаст коронную фразу, после чего весь отдел будет ржать и подкалывать капитана не меньше недели. Это была одна из причин, почему он так энергично выпроваживал очередного «сказочника» из дежурки и почему так злился, что тот не желал уходить.

– Идите, гражданин, – в очередной раз повторил Забадаев. – Идите подобру-поздорову. Не мешайте людям работать.

– Не могу я уйти! – с отчаянием в голосе возопил мужчина. – И не только потому, что пригнал к вам во двор автомобиль, полный трупов. Трупы – это в вашей юрисдикции. Вы же полиция, в конце концов, а не я. Уйти я не могу, потому что идти мне, по факту, некуда. Я не знаю, кто я, как меня зовут, где я живу и что из себя представляю. Я абсолютно дезориентирован, десоциализирован и эмоционально раздавлен. Помимо этого, я нуждаюсь в профессиональной медицинской помощи, на оказание которой, по законам Российской Федерации, имею полное право. Поймите, наконец, вам от меня не избавиться. Какие бы комплексы вас ни донимали, вам придется мне поверить и препроводить к компетентному сотруднику. Вы обязаны мне помочь, и точка!

Мужчина произнес речь на одном дыхании, ни разу не сбившись, не заикнувшись и не тратя время на подбор слов. Так, будто произносить речи для него дело привычное. Забадаев не привык, чтобы бомжи и деградировавшие личности вставляли словечки типа «десоциализация» и «юрисдикция». К тому же меткое замечание о комплексах капитана наводило на мысль, что человек этот основательно изучал психологию личности или что-то подобное. Ведь, по большому счету, докладывать о приходе нового обращенца, как в шутку называли в отделе заявителей, он не желал только потому, что не хотел выслушивать подтрунивания коллег.

Признавать правду Забадаев умел. Взвесив все «за» и «против», он пришел к выводу, что на этот раз в дежурку пришел человек, действительно нуждающийся в помощи, однако спешить с докладом все равно не стал. Положил руку на аппарат внутренней связи, погладил кнопку вызова дежурного следователя и снова убрал.

– Ладно, поступим следующим образом, – обратился он к мужчине. – Сейчас мы выйдем во двор, вы покажете мне свою машину, и, если ваши слова подтвердятся, я отведу вас к следователю.

– Отлично! Не об этом ли я твержу битых полчаса? Пойдемте, вы все увидите своими глазами. Уверен, даже ваш пресытившийся кровавыми картинами мозг не в состоянии представить себе то, что ему предстоит увидеть.

– Ладно, ладно, не важничайте, – пробурчал Забадаев, выходя из стеклянной колбы. – Подумаешь, труп. Это ж не картина маслом.

– Да уж, не картина, – согласился мужчина. – Эстетически – так уж точно.

Во двор он вышел первым, но к машине идти отказался, сославшись на «тонко организованную нервную систему», которой не под силу вынести подобное зрелище повторно. Забадаев подошел к вишневой «девяносто девятой», дернул водительскую дверь. Та оказалась не заперта.

– То, что вы ищете, у заднего сиденья, – подсказал мужчина. – И настоятельно рекомендую чем-то прикрыть дыхательные пути. Запах там не самый благоприятный для вдыхания.

– Иди ты! – отмахнул Забадаев. – Запах ему неблагоприятный, умник хренов.

Но как только дверь автомобиля открылась, он сразу забыл про недовольство. Тошнотворный запах разложения ударил в нос с такой силой, что, будь в желудке капитана хоть какая-то пища, в то же мгновение оказалась бы на асфальте. Забадаев сунул руку в карман кителя, поспешно достал оттуда носовой платок, прикрыл им нос и рот и только после этого смог заглянуть в салон. На полу возле заднего сиденья стояли два мешка из-под сахара – один побольше, другой поменьше. Все, как и говорил обращенец.

Двумя пальцами правой руки Забадаев осторожно отогнул край ближайшего мешка. Позывы к рвоте усилились, как только он увидел содержимое. Мешок был наполнен частями человеческого тела. Сверху красовалась культя человеческой руки, посиневшие ногти выделялись на фоне желтушного цвета кожи, почему-то ассоциируясь в воображении капитана с переспевшей сливой. В голове промелькнула мысль: надави посильнее, и брызнет. Вернув край мешка на место, он хлопнул дверцей и повернулся к обращенцу.

– Теперь вы мне верите? – задал тот совершенно глупый вопрос.

– В отделение. Живо! – успел произнести Забадаев, прежде чем его вывернуло наизнанку прямо на глазах обращенца.

Мужчина бомжеватого вида оказался личностью культурной. Он прошел в дежурку, корректно оставив без комментариев слабость сотрудника правоохранительных органов, за что тот был ему весьма признателен. В душном помещении тошнота вернулась, но на этот раз Забадаев сумел с ней справиться. Глотнув воды из пластиковой бутылки, он набрал номер кабинета дежурного следователя и, осторожно подбирая слова, доложил:

– Товарищ майор, тут у нас ЧП назрело.

– Что еще за ЧП, Забадаев? Снова обращенцы забодали?



Шутке следователя Забадаев не удивился, лишь злорадно усмехнулся, представив, насколько осложнится жизнь майора Иванченкова буквально через несколько минут. «Уверен, ближайшие недели тебе будет не до шуток», – мысленно произнес он и невозмутимо продолжил доклад:

– На парковке стоит автомобиль марки «ВАЗ-2199», без номерных знаков. В салоне автомобиля находятся два пластиковых мешка с останками человеческих тел. – И, не удержавшись, подколол: – Поздравляю с «расчлененкой», товарищ майор.

Тот даже трубку на аппарат положить не успел, так спешил. Выскочив в помещение дежурки, он налетел на Забадаева, как коршун на цыпленка:

– Что за шутки, капитан? Какая еще «расчлененка»? Ты что, перегрелся? – Вопросы сыпались из уст майора вперемешку с нецензурной бранью. – Учти, Забадаев, если это шутка, она тебе дорого обойдется.

– Во двор выйдите, – подал голос бомжеватого вида мужчина. – Все лучше, чем сквернословить в стенах учреждения, призванного поддерживать общественный порядок.

Майор скосил взгляд в сторону говорящего, увидел, кто перед ним, и снова выругался.

– Это что еще за явление? – грубовато поинтересовался он. – Снова бомжей привечаешь, Забадаев?

– Это, товарищ майор, главный свидетель, – с наслаждением проговорил капитан. – Этот гражданин пригнал автомобиль и сообщил о найденных в нем трупах. Заявитель, товарищ майор.

– Заявитель? Он? – Майор окинул мужчину брезгливым взглядом. – Свидетель, говоришь? Ладно, тащи свой зад в мой кабинет, а я пойду посмотрю, на самом деле все так скверно, или вы с капитаном на пару тут «беленькой» балуетесь.

Майор вышел во двор. Вернувшись буквально через минуту, он молниеносно заскочил в стеклянную колбу дежурного, сорвал трубку с пульта и заорал во всю глотку:

– Дежурная бригада на выход! И криминалистов захватите. У нас «расчлененка»! – После чего снова помчался на улицу, бросив через плечо капитану: – Этого в «обезьянник».

– Вы же велели в кабинет, – напомнил Забадаев.

– Ты что, оглох? В «обезьянник», живо!

Забадаев чуть смущенно улыбнулся и, обращаясь к мужчине, приказал:

– Следуйте за мной, гражданин. Посидите в «обезьяннике» до выяснения. – И добавил для поддержки: – Да вы не переживайте, там сейчас пусто. Как на курорте.

– Уж наверняка лучше, чем в кабинете не совсем адекватного человека, наделенного к тому же неограниченной властью, – прокомментировал мужчина. – Ведите, товарищ капитан, я возражать не стану.

Забадаев сдержал улыбку. «Наивный человек. Думает, что здесь кто-то станет слушать его возражения», – мимоходом подумал он. Клетка «обезьянника» пустовала: местные дебоширы еще не активизировались, а те, кого задержали накануне, уже свое оттрубили. Капитан открыл решетчатую дверь, пропустил мужчину внутрь, защелкнул замок и развернулся, собираясь вернуться на свой пост, но мужчина остановил его вопросом:

– Этот ваш майор, он как вообще?

– В каком смысле? – Забадаев сделал вид, что не понял вопроса.

– В плане рационализма. Я вот все думаю, не напрасно ли пришел сюда? Может, разумнее было бросить машину на въезде в город и дойти пешком? Проблем бы определенно меньше было.

– Это с какой стороны посмотреть. – Забадаев невольно задумался. – Укрытие от правоохранительных органов информации о совершенном преступлении может быть квалифицировано как соучастие.

– Жизненный опыт подсказывает мне, что в моем случае вопрос соучастия так и так будет рассматриваться, – заметил мужчина. – Вот я и интересуюсь: ваш майор, он человек разумный? Или мне следует готовиться к худшему? Я ведь вам уже сказал, что ничего не помню, и это действительно так.

– Что, и имени своего не помните? Действительно не помните?

– Увы, никаких конкретных воспоминаний. Помню, что шел по лесу, что было холодно и невыносимо хотелось есть. А зачем я пришел в этот лес и какие события этому предшествовали, не имею ни малейшего представления.

– Возможно, это последствия шока, – предположил Забадаев. Тут в дверях показался майор, и он поспешил закончить разговор: – Да не переживайте вы так, майор во всем разберется.

Забадаев вернулся на пост, а мужчина, отойдя от решетки, уселся на скамью, устремил взгляд в пол и задумался. Положение его было незавидным, это он и без восстановления памяти понимал. То, что он добровольно сообщил о найденных трупах, должно, по идее, его реабилитировать. Но он не мог не понимать, что отсутствие памяти этот факт перечеркивает. Как знать, может быть, он совершил кровавое преступление, собирался замести следы, и тут память его оставила? Забыв о совершенном преступлении, он решил, что это сделал кто-то другой, и лишь поэтому пригнал машину в отделение полиции. Возможно такое? Вполне.

Додумать мысль он не успел, майор отдал приказ отвести его в допросную. Что такое допросная, мужчина спрашивать не стал, но звучало название куда более угрожающе, чем просто кабинет. Воображение услужливо подсовывало красочные картины, где эта самая «допросная» выглядела устрашающе, ассоциируясь со словом «пыточная». Серые каменные стены, бетонный пол, крюки и цепи, на которых подвешены тела тех, кого требуется «допросить». Всюду кровь, выбитые зубы и следы экскрементов, красноречиво указывающие на то, что далеко не каждый может выдержать подобный «допрос». А еще неизменное ведро с ледяной водой где-то в уголке «пыточной». Как без него? Надо же как-то приводить в чувства допрашиваемого.

– Чего застыл? – донесся откуда-то издалека чей-то голос. – Поднимайся, дружище, высиживать времени нет.

– Быть может, мне потребовать адвоката? – поднял глаза на говорившего мужчина. Это был Забадаев. – Ведь мне положен адвокат?

– Не лезь в бутылку, – посоветовал Забадаев. – Майора лучше не злить. Пойдем, все образуется, вот увидишь. Ты, главное, не ври, он этого не выносит. Говори правду, и все будет хорошо.

Мужчина был благодарен за совет, хоть какая-то конкретика. Не врать так не врать. С этим проблем не будет, ведь правды он все равно не знает, значит, и скрывать что-то причины нет. Забадаев отвел его в комнату, ничем не напоминающую страшные картины, которые минуту назад рисовало воображение. Вполне обычная комната, два на два метра, с квадратным столом, прикрученным к полу. Рядом стояли два стула, друг напротив друга. Маленькое, не больше полуметра, окно забрано густой решеткой. Но ни крюков с цепями, ни, тем более, ведра с ледяной водой в комнате не было.

Металлическая дверь с встроенным смотровым «глазком» захлопнулась, как только майор переступил порог. Мужчину к тому времени усадили на один из стульев. Руки и ноги оставались свободны. Наручники на него не надевали, что несколько успокаивало. «Значит, записать в преступники меня не успели, – сделал он вывод. – Может, пронесет», и, подняв глаза на майора, спросил:

– Мне начинать говорить?

– А есть что сказать? – задал встречный вопрос майор.

– Не знаю, успел ли доложить ваш коллега, – начал мужчина, – но ситуация осложняется тем, что моя память сыграла со мной злую шутку. Дело в том, что я ничего не помню.

– Так! Удобно. – Первое слово прозвучало зловеще. – И чего же конкретно ты не помнишь?

«Странный вопрос, – тут же напрягся мужчина. – Судя по нему, ничего хорошего ожидать от майора не приходится. И как меня угораздило так вляпаться?» Секунду спустя он сосредоточился на остатках воспоминаний и принялся излагать свою историю. Он думал, что майор станет перебивать, задавать встречные вопросы и требовать более подробных ответов, но ничего подобного не произошло, тот вообще никак не реагировал, сидел и молча слушал. Мужчине показалось, что майору скучно, что свои выводы он успел сделать еще до начала рассказа и все попытки донести до него абсурдность ситуации заранее обречены на провал.

Выводы мужчины оказались не беспочвенными. Как только он завершил короткое, скудное на конкретику повествование, майор поднялся, вызвал конвоира и велел проводить задержанного в камеру. Не в «обезьянник», откуда его забрали, а именно в камеру. Мужчина попытался возразить, объяснить, что он не преступник и сажать его в камеру излишняя предосторожность. Но майора его попытки не тронули. Бросив на него презрительный взгляд, он просто взял и ушел. Не сказав ни слова!

Конвоир, оставшийся с ним в комнате, тоже не был настроен на беседу. Как только мужчина открыл рот, он бросил на него такой свирепый взгляд, что желание разговаривать отпало мгновенно. Так он и дошел до камеры, без единого звука, без объяснений и поддержки, а оставшись в полном одиночестве, прислонился лбом к обшарпанной стене и застонал. Что его ждет? Чем обернется глупый альтруистический поступок? Почему, ну почему он не подумал о последствиях заранее?

Он понимал, почему, обнаружив трупы в машине, тут же помчался в полицию. Так поступают законопослушные граждане. Это правильно и закономерно, только вот проблема в том, что он не уверен, относится ли сам к этой категории. С одной стороны, раз поступил он правильно, с точки зрения общепринятых норм и правил, значит, есть надежда, что таковым и является: законопослушным гражданином, придерживающимся общепринятых норм и правил. В полиции разберутся, что с ним произошло. Они помогут восстановить события, помогут вернуть память, а быть может, и всю жизнь. Примерно так он рассуждал, когда гнал автомобиль по пыльным городским дорогам.

С другой стороны, он не мог не понимать, что является удобным объектом, на которого легко списать любое преступление, так почему бы не сделать это? Что означает слово «висяк» и каково отношение к подобным делам в органах, мужчина помнил. Память – штука сложная. Он не мог вспомнить своего имени, адреса и даже рода деятельности, которой занимался до всего этого кошмара, но для того, чтобы вспомнить отвлеченные понятия, типа определения преступления, которое невозможно раскрыть, даже усилий прикладывать не приходилось. Они всплывали в памяти легко и непринужденно.

А еще он точно знал, что возраст его далеко не юношеский, и, глядя на свои ладони, догадывался, что ему вряд ли когда-либо приходилось зарабатывать на жизнь физическим трудом. Судя по речи, он не относился к так называемой категории простолюдинов из глубинки, и что такое «глубинка», тоже знал, помня, что город Истра находится в Московской области. Но как только попытался выудить из памяти название места, где родился и вырос, мозг будто заволокло плотным туманом, пробиться сквозь который никак не получалось.

В какой-то степени его радовало, что сцены убийства в памяти не возникали. Это вселяло надежду. Он не убийца, потому и не видит подобных сцен. Но так ли все просто? Возможно, как раз это и послужило толчком к потере памяти, организм таким образом защищает мозг от сильного стресса. Защитная реакция организма. Вот снова: что такое защитная реакция, он понимает, а откуда взялись эти знания, понятия не имеет. Быть может, он ученый? Или врач? Какой? Психиатр, например.

Точно! Нужно занять себя чем-то полезным. Не стоять же вечно возле стены, обтирая лбом грязную краску? Можно попытаться вспомнить, что он знает о психиатрии. Или о других видах деятельности. Какие вообще бывают профессии? Начнем с врача. Что он знает о медицине? Скальпель, стетоскоп, разрыв бедренной артерии, кетгут, переливание крови. Он долго перебирал слова, пробуя на вкус специальные медицинские термины, и все же пришел к выводу, что вряд ли был когда-то врачом.

Профессию полицейского отмел однозначно. Ничего, кроме тревоги и какого-то подспудного страха, эта профессия у него не вызывала. Затем пошли учителя, научные сотрудники, астрономы и астронавты. Чуть позже – продавцы, офисные работники, банкиры и страховые агенты. Под конец очередь дошла до дворников, уборщиц и подсобных рабочих, но ни одна из перечисленных профессий щелчка в мозгу не вызвала. Ничего! Пустота абсолютная.

А ведь ему казалось, что он выбрал самый многообещающий аспект человеческого существования. Семья и работа, не это ли основа человеческой жизни? Попытки вспомнить семью он предпринимал, еще будучи в лесу, но и они положительного результата не дали. Нет, такие понятия, как «мать, отец, сестра, брат, сын» и прочие названия близких родственников, из памяти не улетучились. Но есть ли у него жена, родились ли от него дети и живы ли родители?..

И так по всем пунктам. Друзья, коллеги, знакомые? Информация засекречена. Любимые книги, фильмы, стихи? Информация засекречена. Популярные виды отдыха? Информация засекречена. Да что отдых, когда он даже не сумел вспомнить, что предпочитает есть на завтрак! А ведь сколько их было, завтраков? Десятки тысяч. День за днем он садился за стол, расставлял на нем тарелки, наполнял чашку, а теперь не может вспомнить, ни как выглядел этот стол, ни цвет тарелки, ни название напитка, который наливал в чашку. Он и чашку-то не помнил.

– Абсурд, абсурд! Нет, это полный абсурд! – громко воскликнул мужчина, чтобы окончательно не свихнуться.

Одиночество угнетало. «Интересно, так было всегда, или боязнь одиночества я приобрел вместе с амнезией?» Вопрос возник спонтанно, будто из ниоткуда. И тут же всплыл термин, обозначающий боязнь одиночества: аутофобия. Специфический термин в очередной раз навел на мысль, что профессия психиатра, или хотя бы штатного психолога может оказаться тем видом профессиональной деятельности, которым он занимался не один год. И сразу после этого мысль заработала с новой силой.

Сколько в стране может быть психологов? Действующих, приносящих определенную пользу – не так уж много. А если брать психиатров, так те вообще наперечет. «Если я хороший психиатр, значит, мое исчезновение должны заметить. Оно не может пройти незамеченным, так ведь? Так. Сколько дней я ходил по лесу? Два? Три? Возможно, и больше. Значит, в настоящий момент меня уже должны искать. Подать в розыск, передать мои приметы по всем областям и регионам. Интересно, по истечении какого срока пропавшего человека объявляют в федеральный розыск? Не важно, сколько бы времени ни понадобилось, меня непременно найдут. Человек – это вам не иголка в стоге сена. Он не может пропасть бесследно, особенно если он жив. Или может?»

Поначалу мысли успокаивали, но вскоре нервная дрожь охватила все тело. Память, так жестоко выбросившая его из реальной жизни, подленько подсовывала воспоминания неких абстрактных ситуаций. То ли из художественных фильмов, то ли из литературы, а может, и из жизни. Все они начинались одинаково: человек пропал, идут круглосуточные поиски, количество поисковых отрядов впечатляет. А потом трагический конец: найден мертвым в лесных зарослях, выловлен утопленник, убит неизвестными. И изредка: поиски не дали результата. Вердикт – пропал без вести. Эти мысли не успокаивали. Нет, не успокаивали.

Что, если и его поиски не дадут результата? Неужели он так и останется безымянным мужчиной с кучей расчлененных трупов в угнанной машине? Интересно, за угон машины ему тоже светит срок? И как тогда будут считать? По совокупности преступлений? Скорее всего, так. Но ведь он может оказаться и невиновным! Он чувствует, что невиновен. Нет, напрасно он не потребовал адвоката. С ним можно было поговорить не только о том, что его ждет, но и о том, как вернуть то, что составляет основу жизни любого человека. Как вернуть прошлое?

Головная боль вернулась с новой силой. Почему он не попросил таблетку у того полицейского, который вызвал майора? Фамилия у него смешная. Забадаев. Наверное, в детстве его дразнили все, кому не лень. Может, и сейчас дразнят. Интересно, дразнил ли кто-то его самого? Этого он вспомнить не мог. Может, попытаться снова? Мужчина напряг память. Он почти физически ощущал работу мозговых извилин, которые представлялись ему в виде длинных трудолюбивых земляных червей, прогрызающих ходы в земле. Только ходы эти никуда не вели.

Ползет его червяк по просторам головного мозга, кажется, еще немного, доползет он до края, и тогда все встанет на свои места. Нетерпение захлестывает, точно морские волны песчаный пляж, но только волна откатывается назад, когда приходит понимание: края нет! И облегчения не будет, и на места ничего не встанет. Впереди бесконечность. Как бесконечны галактики, так же бесконечна его амнезия. Нет спасения, нет выхода. Ничего нет!

В полном изнеможении мужчина рухнул на топчан, застеленный тонким матрацем. Откуда-то из глубины сознания всплыла картина, где строгий конвоир пинками поднимает заключенного с топчана. В дневное время на нарах можно только сидеть. Лежать – ни в коем случае. Не положено – так комментирует грубое обращение с заключенным сам конвоир. В голове промелькнула мысль: вот сейчас появится злой конвоир и заставит встать. Скажет сакраментальное «не положено», двинет по зубам, не потому, что ты не послушался, а так, для профилактики, чтобы другим неповадно было. Кому другим? А пес его знает. В фильмах конвоиры так и поступают.

Мысли неслись дальше, но фиксировать их мозг перестал. Тело расслабилось, благословенное забытье завладело всеми членами. Мужчина заснул.

Конвоир не появился, никто не столкнул спящего заключенного с жесткого топчана кованым сапогом. Про него как будто забыли. Прошло двенадцать часов, прежде чем в «глазок» камеры заглянул конвоир. К тому времени день перешел в глубокую ночь, и придираться к нарушению правил внутреннего распорядка было уже неактуально.

Особых распоряжений относительно задержанного конвоиру не поступало, поэтому он просто понаблюдал за спящим, чтобы убедиться, что тот дышит, затем закрыл смотровое окно и перешел к следующей камере. Мужчина этого не заметил. Он лежал на спине, закинув руки за голову, и время от времени стонал. Раны на теле ныли, но причиняли куда меньше неудобств, чем кавардак в голове, поэтому мозг и цеплялся за спасительный сон, чтобы как-то восстановить равновесие. Сон без сновидений, без эмоций. Впереди ожидали тревога и неизвестность. Но это потом, а сейчас – спать, спать, спать…

Майору Иванченкову было не до сна. С того момента, как дежурный Забадаев сообщил о чрезвычайном происшествии, он трижды успел получить нагоняй. Сначала от начальника отделения, полковника Бородина, когда докладывал о происшествии. Затем от начальника городского управления, когда тот лично прикатил в отдел, чтобы получить информацию из первых уст. И, напоследок, от самого главы городского округа Истры, за промедление с докладом о ситуации, выходящей за рамки штатной.

А почему, собственно, все шишки на него? Ему и так не повезло. Приди этот чмошный обращенец на два часа попозже, и отдуваться пришлось бы подполковнику Стругову, он как раз после майора на дежурство заступает. Но нет, закон подлости так не работает. Он уж если бьет, так сразу под дых. Чтобы не продышался. И все равно несправедливо. Он свою часть работы выполнил четко: обращенца задержал и даже допросил, бригаду криминалистов на место происшествия отправил, начальству доложил незамедлительно. Чего еще они от него ждали? Что он начнет звонить во все колокола, собирая вокруг отдела толпы зевак и журналистов?

Журналисты, правда, сами прознали. Часа не прошло, как они налетели, словно коршуны. Начали кружить вокруг отдела, камеры настраивать, микрофоны свои паршивые в лицо совать. Еще и за них влетело. Почему не предусмотрел? Почему допустил утечку информации? Это он-то допустил? Да он каждому, кто в отделе был, лично кулаком грозил, и не только кулаком, чтобы они язык за зубами держали. Понабрали болтунов, а отдувайся Иванченков.

Полковник Бородин тоже хорош. Приехал, руками помахал, приказов тупых наотдавал и отчалил. Поехал с докладом к высоким чинам, а что из этого вышло? Только лишний раз отдел подставил. Теперь дело взято под особый контроль, а это значит, не будет майору продыха, пока он преступление не раскроет. Хорошенькое дельце! Подсуропил ему Забадаев. И ведь как радовался, паршивец. «Поздравляю с «расчлененкой»!» Урод! Пускает в дежурку всякую шушеру, а честные менты за это выговоры получают.

По большому счету, выговор – не самое страшное. Да и ситуация с шумихой майору на руку. Посидели высокие чины, поразмышляли, послушали его, майора, доклад и пришли к выводу, что дело лучше сразу передать более компетентным в таких вопросах служащим. На Петровку доложили, помощи затребовали. Те, разумеется, сперва заартачились, на местных списать хотели, но разве главе городского округа откажешь? Не отказали. Обещали выслать крутого специалиста.

Вот майор и сидел в кабинете в половине первого ночи в ожидании прибытия человека с Петровки. Кого пришлют, его не предупредили. Сказали: жди. А сколько ждать, неизвестно. И позвонить, чтобы уточнить, некому. Бородин злой как черт, к нему лучше не соваться, а до остальных майор не дорос. Когда он прибудет, этот спец с Петровки? Может, сегодня, а может, через неделю. Иванченков без понятия, как у столичных принято. Пожрать и то не отойдешь, иначе Бородин совсем взбесится, если он московского спеца проворонит.

Чтобы хоть как-то убить время, майор вызвал конвоира, узнать, чем занимается его подопечный. Тот доложил: спит обращенец. Вот засранец! Подогнал отделу «глухаря», а сам дрыхнет. Майор сейчас тоже с удовольствием «на массу бы надавил», да какое там! Криминалисты отчет в спешном порядке составили, так по их отчету вообще что-то непонятное получается. Майор и лезть в эти дебри не собирается. Пусть столичные разруливают, а он всего лишь мелкая сошка областного масштаба. Ему ли кровавые преступления раскрывать?

На самом деле майору было слегка обидно. Казалось незаслуженным такое принижение его способностей. Он, между прочим, тоже не первый год в органах. И с убийствами дело имел, и с убийцами. «Расчлененкой», правда, ни разу заниматься не приходилось. Но, по сути, чем она таким особым от простого убийства отличается? Мешки криминалисты патологоанатомам сдали, те части тел по группам разложили, получили три трупа. Три так три. Даже лучше, чем один, легче пропажу обнаружить. А действия тут для всех одинаковы, хоть для столичных спецов, хоть для провинциальных простофиль.

Начинать поиски нужно с местных обращений. Сколько заявлений о пропаже родственников фиксируется за день? Да сколько бы ни фиксировалось, все их обработать нужно. Майор взялся было за это дело, и тут обнаружил, чем «расчлененка» от целого трупа отличается. Тела-то у майора в наличии имеются, а вот личные вещи, по которым можно было бы эти тела опознать, отсутствуют. Да что вещи, тут похлеще засада! Оказалось, что у всех трех трупов отсутствуют головы, а это похуже отсутствия пиджака и ботинок. Как без головы опознавать?

И все же заявления майор обработал. Запрос сделал по области, все заявления в кучу собрал и три часа кряду читал галиматью, которую со слов родственников следователи в рапорте пишут. Наржался до рези в животе. Что только родственники не указывают в графе «особые приметы»! И царапины от детской игрушки-трещотки, которые вместе с пропавшим двадцать лет в размере росли. И чернильные пятна на запястьях, появившиеся в результате неаккуратного обращения с писчими принадлежностями. Сколотый зуб, волосатые ноги, след от частого использования кухонной терки, гематома в затылочной области от удара сковородой. Один написал, что жена его, когда спит, глаза монетками закрывает, так у нее на веках гербы с двуглавым орлом отпечататься могли. Слышали вы когда-нибудь нечто подобное? Отпечатки двуглавого орла!

С заявлениями майор закончил к девяти и решил, что для одного дня потрудился достаточно. После этого просто сидел в кабинете, выжидая время. Полистал газету, написал формальный отчет, заполнил бланк допроса подозреваемого, а спец с Петровки так и не появился. В половине второго ночи терпение майора закончилось. Он погасил свет и вышел из кабинета. «Пусть сами своего спеца встречают, мне тоже отдых полагается», – решил он и поехал домой.

Для страховки, правда, дежурного предупредил, чтобы тот вызывал немедленно, как только столичными гостями запахнет. Обезопасив себя таким образом, он уже не думал ни о гневе Бородина, ни о трупах, разложенных на столах морга. Мудрость древнего царя Соломона, заявившего когда-то, что всему есть свое время, майор Иванченков принимал как руководство к действию. Раз уж он решил, что пришло время для отдыха, значит, так и следует поступить, а остальное подождет.

Глава 3

В половине десятого утра полковник Гуров гнал «Рено» по трассе М-9, пытаясь сократить время опоздания. А причина, из-за которой прошла задержка, находилась в салоне на заднем сиденье, и имя ей было Стасик. Назвать недоразумение, навязанное Гурову вышестоящим начальством в качестве личного помощника, лейтенантом полиции у полковника язык не поворачивался.

Прибыть в Истринское управление полиции он должен был к десяти, и это не было проблемой. От Москвы до Истры езды чуть больше семидесяти километров, неспешным ходом не больше часа, а для опытного водителя и того меньше. Гуров считался опытным водителем, он мог себе позволить ехать на максимально допустимой скорости без риска для жизни, своей и окружающих. Выехав из дома в восемь утра, он просто не мог опоздать. Если бы не одно «но». Ехать ему предстояло не одному, а с довеском в виде Стасика. И этот довесок он как раз и не учел.

Нет, неверно. Он учел все странности и особенности молодого напарника. Все, о которых успел узнать за несколько дней их тесного сотрудничества. Как оказалось, странностей и особенностей у лейтенанта Марченко куда больше, чем песка на турецком пляже. С появлением в жизни полковника Гурова лейтенанта Марченко весь привычный уклад полетел к чертям собачьим.

О том, что Стасик патологически не способен явиться куда-либо вовремя, Гуров узнал в первый же день, и эту особенность он как раз учел. Он не стал дожидаться, пока парень наспится и явится в управление, а приехал за ним прямо домой. Лично поднял его с постели в семь утра, заставил впихнуть в себя завтрак, после чего погрузил в машину и, довольный своей предусмотрительностью, покатил из пункта А в пункт Б. Знал бы он, какую промашку совершил, наверняка наплевал бы на строгое приказание генерала Орлова и оставил парня в городе. Пусть бы потом генерал метал громы и молнии. Все равно это было бы лучше, чем то, во что вылилось Гурову его послушание.

За МКАД он успел выехать без приключений. Настроение, которое с тех самых пор, как он узнал о новом задании, не поднималось выше отметки «отвратительно», слегка улучшилось. То ли ласковый ветерок, обдувающий лицо через открытое стекло, этому способствовал, то ли пейзаж навевал приятные воспоминания, но мрачное состояние понемногу отпускало. Перспектива разгребать проблемы коллег из Истринского района все еще не радовала, но уже не так угнетала. Расследовать преступление на чужой территории всегда нелегко, но когда речь идет о «расчлененке», о легкости можно забыть, на чьей бы земле ты ни находился.

Временем полковник располагал в избытке, нужды в спешке не было, а потому катил он себе по трассе, размышляя о превратностях судьбы, о жизни и смерти и о том, как внезапно одно состояние может перейти во второе. Ведь на самом деле очень незначительный процент смертей происходит постепенно, так, чтобы человек успел осознать, что жизнь подошла к крайнему рубежу, что дальше только пустота. Или нет? Если рассматривать убийство с точки зрения крайнего рубежа, успевает ли человек осознать, что с ним произойдет в следующее мгновение?

Кто-то, наверное, успевает. Взмах ножа, и вот он, последний вздох, последняя секунда. Или жертвы душителя, они-то понимают, что спасти может только чудо. Они ощущают сильные руки на шее, видят безжалостный взгляд, жажду смерти в зрачках. Остается ли у них надежда? Вопрос философский, за одну минуту на него ответ не найдешь. Да и нужно ли его искать? Гораздо важнее для безопасности общества понять, как вообще человек решается лишить жизни представителя своего же вида. Да, этот вопрос куда важнее. Ведь пойми психологи, отчего человек становится убийцей, наверняка сумели бы найти способ повлиять на этот процесс. В какой момент жизни психика претерпевает изменения, и розовощекий, пускающий слюнявые пузыри малыш превращается в монстра?

Если рассматривать предстоящее расследование через призму этих вопросов, то тот, кого Гуров собирается искать, и есть монстр. Убийство трех человек уже достаточно жестокий и антисоциальный поступок, но расчленение тела жертвы – это верх цинизма. Жизнь человеческая для подобного монстра не стоит ничего. Газету старую и то не каждый на клочки рвет, прежде чем выбросить в мусор, а тут тело! Из рапорта истринских коллег Лев понял, что зрелище ему предстоит то еще. Он-то ладно, привычный, а как отреагирует Стасик? Вот ведь навязали обузу. Будто ему с «расчлененкой» мало забот, так еще и за «желторотиком» приглядывай.

Уж как он только ни отбрехивался, как ни пытался отказаться от «помощи» стажера, генерал Орлов остался непреклонен. И сказал-то как, со значением: учи парня, сделай из него профессионала высшего класса, мы, мол, тоже не с молоком матери премудрости оперской службы всосали. Легко ему рассуждать. Сидит в кабинете, бумажки перебирает, приказы отдает. А материал-то видел, из которого суперагента лепить предлагает? Он, говорит, как чистый лист, нетронутая глина в твоих руках. Только сам-то эту глину в руки брать не стал, а почему? Да потому что глина эта цветом совсем другой пластичный материал напоминает. Запахом, кстати, тоже.

И тут Лев почувствовал, что воздух в салоне на самом деле испортился. Занятый своими мыслями, он не сразу сообразил, что надвигается новая беда. Только когда мерзкий, кисловатый запах дошел до ноздрей, в голове тревожно щелкнуло. Он бросил быстрый взгляд в зеркало заднего вида и застонал. Лейтенант Марченко сполз с сиденья вниз и издавал характерные звуки – парня нещадно рвало. Все то, что Гуров впихнул в его желудок сорок минут назад, благополучно перекочевало на резиновые коврики.

– Что же ты творишь, холера тебя забери? Предупредить, что тошнит, не судьба? Тебя вообще мама хорошим манерам учила, или ты в лесу с волками рос? – возмущенно воскликнул Лев.

Ответить Марченко не мог. Он даже голову поднять не осилил, так его скрутило. Ворча и проклиная все на свете, Лев съехал на обочину, заглушил мотор, выскочил из салона и рванул пассажирскую дверь. Марченко лежал на полу ногами к выходу. Лев потянул за штанины, пытаясь вытащить парня из салона. Тот оказался на удивление тяжелым. Тело расслабилось настолько, что стало весить чуть ли не вдвое больше.

Кое-как удалось справиться с задачей. Он уложил парня на пыльную траву, сорвал с шеи галстук, расстегнул ворот форменной рубашки. Лицо у Марченко было бледным, на лбу выступила испарина. Рвотные массы запачкали рубашку и брюки, но с этим Гуров решил повременить. Из багажника достал ветошь, приготовленную на всякий случай, обтер губы и щеки лейтенанта.

– Ну, ты как? – Вопрос прозвучал глупо, но более достойной фразы на ум не приходило.

– Пить, – простонал Стасик.

Лев снова полез в багажник. Воды в машине не оказалось, и он, вернувшись ни с чем, произнес:

– Придется потерпеть. До ближайшего населенного пункта километров десять. Выдержишь?

Стасик вяло кивнул. Лежа на земле и прижимая руки к животу, он тихо стонал.

– Живот болит? – спросил Гуров. Марченко не ответил. – Ладно, ехать все равно придется. Подняться сможешь?

Как выяснилось, самостоятельно передвигаться Стасик не мог. Первая же попытка закончилась провалом. Поднявшись над землей на жалких десять сантиметров, парень снова рухнул на траву. Руки и ноги затряслись, его начало ломать, словно в пляске святого Витта. «Только этого мне не хватало, – озабоченно подумал Гуров, подхватил парня под спину, левую просунул под колени, оторвал от земли и перенес в салон. Уложив на сиденье, хлопнул дверцей. Окна закрывать не стал, сел за руль и погнал вперед.

Ровно через десять километров свернул с трассы в деревушку. Отыскал магазин, закупился водой. Там же приобрел дешевую футболку и спортивные брюки. Когда вернулся в машину, обнаружил Стасика в странной позе. Тот открыл дверцу, свесился с сиденья и висел теперь вниз головой.

– Совсем хреново?

– Уже норм. Пару минут, и я в строю, – ответил лейтенант слабым голосом, который совершенно не соответствовал его заверениям.

Гуров свинтил крышку с одной из купленных бутылок и начал лить воду парню на затылок. Стасик благодарно заурчал, подставил руки. Набрав пригоршню, умыл лицо, хлебнул пару глотков и принял вертикальное положение, голову и ноги оставив на улице, а плечом прислонившись к обшивке сиденья.

– На вот, переоденься. Твои шмотки в пакет уберем, а то запах до самой Истры не выветрится, – бросил Лев пакет Стасику.

Тот изловчился, поймал и, заглянув внутрь, удрученно протянул:

– В штатском ехать?

– Предпочитаешь предстать перед коллегами в облеванной форме? – не слишком корректно проворчал Лев. – Переодевайся, мы уже опаздываем.

– Что, прямо здесь? – растерялся Стасик.

– Нет, в Москву вернемся, там переоденешься. Живей давай! Это приказ. Времени нет.

Стасик приказ выполнил. Смущенно озираясь по сторонам, стянул форменные брюки, надел «спортивки», а брюки аккуратно сложил в освободившийся пакет. Минуту спустя туда же отправилась рубашка. В новенькой футболке Стасик выглядел посвежевшим. Физические усилия прибавили румянца на щеки.

– Волосы пригладь, – посоветовал Лев. – И запомни, если снова станет плохо, сразу говори, не тяни до последней минуты.

Стасик послушно прошелся ладонями по волосам. Гуров осмотрел напарника, удовлетворенно кивнул, забрал у него пакет и, убрав его в багажник, сел за руль. «Теперь гнать придется, – бросив взгляд на часы, вздохнул он, – иначе ко времени не успеем».

Ветер обдувал салон, унося с собой часть неприятного запаха. Стрелка спидометра держалась возле отметки «восемьдесят». Стасик полулежал на заднем сиденье, Гуров присматривал за ним в зеркало заднего вида. И все равно пропустил момент. Когда новый приступ рвоты скрутил лейтенанта, автомобиль разогнался до скорости сто десять километров в час, и затормозить быстро Льву не удалось. Пока он сбавил скорость, пока перестроился в первый ряд, пока припарковался на обочине, Стасик успел уделать новую футболку и чехлы на заднем сиденье.

– Да чтоб тебя! – рывком открывая дверцу и выдергивая парня на дорогу, ругался Гуров. – Мозги тебе для чего даны? Язык тебе для какой надобности? Какого черта ты снова молчал? Или тебе нравится валяться в блевотине? Ты, вообще, нормальный? Тебе русским языком было велено: станет плохо – говори. Неужели трудно запомнить? Любой здравомыслящий человек поступил бы так, не дожидаясь команды. Ты что, здраво мыслить разучился?

Отповедь ушла в никуда, Марченко ее даже не услышал. Он уткнулся лицом в землю и содрогался в конвульсиях. «Пляска Витта» вернулась с новой силой. Гуров прикусил язык: парню и так плохо, а тут еще он со своими претензиями. Достав новую бутылку воды, он плеснул на голову Стасика щедрую порцию. Тот втянул голову в шею, но дергаться перестал. Перекатился на спину, подставил под струю рот.

– Не пей, снова затошнит, – остановил его Лев. – Прополощи рот и выплюнь.

Марченко послушался. Гуров помог ему принять сидячее положение, и Стасик, опершись спиной о дорожное заграждение и приняв из его рук бутылку, снова полил себе на лицо. Футболка, минуту назад сияющая белизной, была теперь вся измазана грязными пятнами. Стасик подтянул край к лицу, вытер щеки. Глаза не открывал, то ли от смущения, то ли от слабости.

– Полегчало? – выждав минут пять, спросил Гуров.

– Теперь да, – ответил Стасик и через силу добавил: – Пока да.

– Думаешь, еще не конец? Слушай, если тебе есть что сказать, говори сейчас. Незачем ждать очередного приступа.

– Меня в машине укачивает. С детства, – признался Стасик. – Как только скорость выше сорока – так желудок точно кто рвет изнутри. Врачи говорят, мозжечок слабый. Такая особенность.

– А раньше не мог сказать? – разозлился Лев. – До того, как мы из Москвы выехали.

– Стыдно было признаваться. Надеялся, что на этот раз пронесет.

– Вот и пронесло. Куда тебя теперь в таком виде?

– Может, снова в деревню заедем? Купим одежду, деньги я вам отдам. Правда, у меня с собой нет, но когда вернемся…

– Забудь, – отмахнулся Гуров, – с деньгами разберемся. А в магазин заехать придется. Вопрос в том, как туда добраться? В салоне дышать нечем, чехлы снимать придется. И непонятно, как тебя до Истры везти, если укачивает.

– Ехать помедленнее придется, – вздохнул Стасик. – Простите, товарищ полковник, подвел я вас.

– Себя ты подвел, дурья башка. Надо было в Москве оставаться, раз знаешь за собой «косяк».

– Да как отказаться, когда в Истре такой опыт? Не мог я остаться, товарищ полковник. Никак не мог.

– Ладно, чего уж теперь. Полезай в салон, будем как-то выбираться.

В ближайшем населенном пункте сменили Стасику одежду, испорченную запаковали и сунули в багажник вместе с автомобильными чехлами. Гуров уложил Стасика на сиденье и повел машину на минимальной скорости. Задние водители зло сигналили, обгоняя «Рено», громко ругались и показывали непристойные знаки, но больше сорока Гуров скорость не поднимал. В какой-то момент Стасик задремал, и появилась возможность обдумать положение.

Нянчиться с лейтенантом у Гурова не было ни времени, ни желания, но он представления не имел, каким образом этого избежать. Отправить обратно в Москву на электричке, сославшись на его плохое самочувствие? Так ведь вконец засмеют парня, уж он-то знает, какими «добрыми» бывают сослуживцы. Такими прозвищами наградят, до самой пенсии прилипнет.

Попросить истринских коллег определить в стационар, пусть себе отлеживается, пока Гуров за убийцей гоняется? Вариант неплохой, тем более что Стасику действительно не помешало бы здоровьем заняться. Вон какой худой да бледный. Поколют витамины, системами кровь почистят, глядишь, и на человека станет похож. Но удобно ли своими проблемами людей грузить? Хорошо они будут выглядеть: приехали помощь оказать, а сами только забот прибавляют. Нет, это тоже не вариант.

Что остается? Остается смириться и таскать парня за собой. Мобильности это, конечно, не прибавит, но, может, и не придется по окрестностям разъезжать. Или для Стасика в архиве работа найдется. А что, это идея. Посадит его за компьютер, обеспечит работой, а сам займется главным. Будет у него Стасик чем-то вроде координационного центра. Куда надо, позвонит, с кем потребуется, переговорит, какие нужно, документы и материалы отыщет. А сам не справится, так Жаворонкова подтянуть, пусть держит его на прямой связи. И ему, Гурову, отвлекаться не придется.

Решение пришло как раз вовремя: впереди показались первые дома Истры. Подъезжая к посту ДПС, Лев притормозил, решив разузнать дорогу до управления. Из здания ему навстречу выскочил дежурный в звании капитана. Радостно улыбаясь, словно встретил брата после долгой разлуки, капитан подбежал к машине, остановился со стороны водительской двери, козырнул и представился:

– Капитан Некорин, здравия желаю!

– Доброе утро, капитан. Полковник Гуров, Московский уголовный, – начал было Лев, но капитан, еще шире растягивая губы в улыбке, его остановил:

– Можете не представляться, товарищ полковник. Мы вас в лицо знаем. И о цели визита наслышаны, и вообще, приказ у нас: доставить до управления с почетным эскортом.

– Вот как? Чему обязан такой честью, или у вас всех приезжих так встречают?

– Приказ полковника Бородина, – отчеканил Некорин. – Да вы не волнуйтесь, у нас уже все готово. Поедете за патрульной машиной, так и в пробки не попадете, и город посмотреть успеете.

Пока Некорин рассыпался в любезностях, на трассу выкатил «УАЗ – Патриот» с «мигалкой» на крыше и синей полосой по обоим бокам. За рулем сидел угрюмого вида водитель с усами и пышной шевелюрой. Головного убора на нем не было, а вот погоны соответствовали званию старлея. Гурову он коротко кивнул, на Некорина даже не взглянул. Посигналил, давая понять, что готов двигаться, и почти сразу тронулся. Гуров наскоро поблагодарил Некорина и пристроился за «Патриотом».

Двигался тот споро, уверенно обгоняя негустой поток машин. Буквально после двух поворотов «УАЗ» остановился перед входом в здание управления, до которого оказалось рукой подать. Растолкав Марченко, Гуров вышел из машины. Водитель «Патриота» остался за рулем, но не уехал, видимо, согласно приказу, должен был дождаться, пока визитеры зайдут в помещение. В знак прощания Лев коротко кивнул провожатому, дождался, пока заспанный Стасик выберется из салона, и направился к главному входу. «Если постовой так расшаркивался, как же собираются встречать здесь?» – подумал он, поднимаясь по ступеням.

Хлебом-солью здесь не встречали, чему Гуров был чрезвычайно рад. В дежурке царила привычная суета: кто-то оформлял бумаги, кто-то писал заявления, в «обезьяннике» местные алкаши громко бранились и ржали, а седенький старичок стучал клюкой по плитам пола и требовал выдать ему причитающееся. Дежурный не сразу заметил полковника. Загруженный работой, он попросту не смотрел в холл. Но уж когда заметил, мгновенно схватил трубку телефона внутренней связи и радостно доложил кому-то, что московский розыск прибыл.

– Я ведь не ошибся, вы из Москвы? – спросил он, но, увидев возле полковника долговязого парня, одетого в одежду не по размеру, засомневался: – Полковник Гуров?

– Все верно, это я. Полковник Бородин должен меня ждать.

– Можете пройти, товарищ полковник. – Дежурный разблокировал «вертушку». – Поднимайтесь на второй этаж, третья дверь налево. Я бы проводил, да от пульта отходить права не имею.

– Спасибо, лейтенант. Сопровождающий – это уже перебор, – Гуров скосил глаза на Марченко. Тот будто и не слушал. Стоял на месте и смотрел в пол. – Дорогу мы найдем. К тому же на двери наверняка табличка. Верно?

– Так точно, товарищ полковник, табличка имеется, – подтвердил дежурный и, стараясь держаться корректно, спросил, кивком указав на Марченко: – Товарищ с вами?

– Со мной, – кивнул Лев и, вдруг решив, что нужно как-то реабилитировать лейтенанта, ударился в объяснения: – У нас в дороге неприятность произошла, пришлось сменить одежду. Найдем прачечную – приведем форму в порядок, а нет, так до Москвы потерпим.

– Зачем же терпеть, когда есть мы.

– У вас в управлении есть прачечная?

– Никак нет, – хитро прищурился дежурный. – Но через два дома от нас есть шикарная прачечная с комнатой для самообслуживания. Хотите сами стирать? Берите свой порошок, запускайте машинку и наслаждайтесь фильмом. А можете воспользоваться услугами сотрудниц прачечной.

– Спасибо, я учту.

Лев протолкнул Марченко вперед, сам прошел следом и направился к лестнице. Кабинет полковника Бородина отыскал быстро. Сверившись с табличкой, постучал и сразу вошел. Полковник Бородин восседал за огромным дубовым столом. Кипа пластиковых папок указывала на то, что без дела полковник сидеть не любил. «Хороший знак, – подумал Гуров. – Если начальник бездельник, то и от подчиненных другого ждать не приходится. А когда начальство сложа руки не сидит, то и подчиненные шустрить вынуждены».

– Здравия желаю, товарищ полковник, – поздоровался он. – Полковник Гуров, Московский уголовный розыск. Прибыл по вызову…

– Доброе утро, Лев Иванович. Если не возражаете, я бы предпочел без званий. – Бородин вышел из-за стола, протянул ему руку. – Работать сообща нам придется долго, так что официоз лучше оставить для планерок.

– Я только «за», – улыбнулся Лев, пожимая протянутую руку.

– Хотите отдохнуть с дороги, или перейдем сразу к делу? – взглянув на Стасика, поинтересовался Бородин.

– Лучше сразу.

– Тогда присаживайтесь, буду вводить вас в курс дела.

Гуров занял место напротив полковника, лейтенант Марченко сел с краю стола. Спортивного кроя брюки и футболка с веселеньким принтом его смущали, поэтому он старался держаться в стороне. Бородин лишь раз бросил на лейтенанта недоумевающий взгляд, после чего забыл о его существовании и обращался только к Гурову.

– Ситуация следующая, – начал он. – Вчера рано утром в одно из отделений Истры пришел мужчина и заявил, что пригнал во двор машину, в которой находятся трупы. Дежурный следователь проверил слова мужчины, и они полностью подтвердились. По его заявлению возбуждено уголовное дело. Это если вкратце. Теперь подробности.

С подробностями провозились около часа. Бородин докладывал, Гуров задавал вопросы. Первичный осмотр показал, что в салоне отечественного авто обнаружены части тел трех человек. Все трое – мужчины в возрасте от тридцати до сорока пяти лет. Причины смерти уточняются, но сам факт расчленения говорит о насильственной смерти. Еще один факт: две жертвы лишились жизни не так давно, примерно от трех до пяти дней назад, а вот с третьим не все понятно. Патологоанатом утверждает, что третья жертва убита более месяца назад и расчленяли тело уже после того, как начался процесс гниения.

Отпечатки пальцев прогнали по базе, но совпадений не обнаружено. По более позднему трупу есть сомнения, так как разложившиеся ткани в условиях истринских лабораторий полностью восстановить не удалось. Вопрос с отправкой в Москву еще решается. Процесс опознания осложнялся еще и тем, что у трупов отсутствовали головы. Все части тел на месте, а голов нет. Криминалисты собрали отпечатки пальцев из автомобиля. Поживиться там нечем. Хороших, не смазанных отпечатков очень мало, и большая часть из них принадлежит заявителю, который пригнал машину во двор отдела полиции.

Относительно свидетеля ситуация складывалась не лучшим образом. По его собственному утверждению, он не помнил ничего из своей жизни, вплоть до последних двух дней. Специалист-психиатр поработать с ним не успел, обследование назначено на полдень, так что амнезия пока не получила официального подтверждения. В настоящий момент он числится свидетелем, но запросто может перейти в разряд подозреваемых.

Гуров попросил выдать ему отчет патологоанатомов и криминалистов и обеспечить с ними встречу. Информацию всегда полезнее получать из первых уст, заявил он Бородину, и в этом вопросе полковник с ним согласился.

– Отправлю вас к майору Иванченкову, он ведет это дело. Там на месте и определитесь, с кем встречаться в первую очередь. Вы ведь наверняка захотите побеседовать с задержанным?

– Разумеется, – подтвердил Лев. – Но сначала хотелось бы взглянуть на трупы и на отчеты.

– Папку можете забрать с собой, – подтолкнул в его сторону пластиковую папку с материалами дела Бородин.

– Еще одна просьба, – после минутной паузы произнес Гуров. – Может, это не совсем удобно, но я бы хотел попросить вас выделить мне транспорт. Примерно на сутки. Мою машину необходимо отогнать на мойку.

– Не вопрос. – Бородин любопытничать не стал. Надо, значит, надо. – О мойке не беспокойтесь, я отдам соответствующее распоряжение. А вас пока Вадим Коростылев покатает. Он мужик толковый, хоть и не особо общительный. Зато в чужие дела нос не сует и с разговорами не лезет.

– Коростылев – это тот, кто нас сюда сопровождал?

– Он самый. Что, сердился?

– Да нет, просто сделал свое дело. Как вы и сказали, с разговорами не лез.

– Он новичков всегда с опаской принимает. Боится, что его место за рулем отвоевывать начнут. Он как «Патриотик» получил, так совсем на этой почве свихнулся: без выходных готов пахать, лишь бы другого водителя в свой «УАЗ» не пускать. Не любит он это дело. Говорит, у машины, как и у женщины, один владелец должен быть, а когда больше, тогда это уже не машина, а общественный транспорт.

– В принципе, я с ним согласен, – улыбнулся Лев. – Спасибо, что предупредили. Покушаться на водительское кресло я не буду.

– Значит, сработаетесь, – заключил Бородин.

Он связался с дежурным, отдал распоряжение относительно гуровского автомобиля, приказал передать Коростылеву, чтобы готовился к отъезду, а заодно велел предупредить майора Иванченкова, что к нему направляется полковник Гуров с Петровки. Когда Лев, прихватив Стасика, так и не проронившего в кабинете Бородина ни слова, вышел на крыльцо, возле его машины уже крутился шустрый парнишка. На вид ему было не больше двадцати.

– Ваш кабриолет? – подскочил он к Гурову. – Запашок-то гниловатый.

– Потому мойка и требуется, – кивнул Лев и невольно заулыбался, бойким парням он симпатизировал.

– Да тут не мойка, а химчистка нужна. Рекомендую отогнать на Пролетарскую, там ребята на совесть работают. Дороговато, правда, зато сделают все в лучшем виде. К вечеру ваш кабриолет розами благоухать будет.

– Тогда гони на Пролетарскую. Розами куда лучше, чем кислятиной.

– Что да, то да, – согласился парнишка. – А то амбре тут, хоть противогаз надевай. У самих-то самочувствие как? Могу порекомендовать аптеку, там таблетки от укачивания всегда в наличии. И не какая-нибудь туфта, а высшего качества. Хоть в космос лети.

– Ты, я вижу, по всем вопросам эксперт, – усмехнулся Лев.

– На том стоим. – Парнишка шутливо приосанился и добавил: – Времена нынче такие: кто владеет информацией, тот владеет миром. Не помню, кто сказал, но слова золотые.

– Натан Ротшильд. Забавная, кстати, история с этой «крылатой» фразой связана. Почитай на досуге, тебе понравится.

– Читать мне некогда, может, расскажете? Хотя бы в двух словах, – попросил парнишка. – А я вам скидочку на Пролетарской организую.

– Ладно, шустряк, слушай свою историю, – рассмеялся Гуров. – Фраза эта сложилась во времена знаковой битвы при Ватерлоо. Слыхал о такой? Думаю, слышал. Так вот, во время решающей битвы европейские биржи замерли в ожидании. На чьей стороне окажется победа, кто одержит верх – Наполеон или Веллингтон. Утром в день битвы на лондонскую фондовую биржу пришла информация, что победу одерживает Наполеон. Натан Ротшильд новостью сокрушался больше всех и начал спешно продавать все свои акции, его примеру последовали остальные банкиры. К вечеру биржа ломилась от обесценившихся акций.

– И как же это помогло Ротшильду? – в нетерпении перебил парнишка.

– Ротшильд оказался хитрецом. У него в каждой армии имелись шпионы, которые отправляли ему шифрованные донесения с помощью личных почтовых голубей Натана. Он первым узнал о том, что на помощь Веллингтону подоспел прусский корпус Блюхера. Наполеон потерпел поражение, Натан получил сообщение и с помощью подставных лиц скупил кучу акций за бесценок. В тот день он разбогател на сорок миллионов фунтов стерлингов и стал владельцем большей части британской экономики. Так и родилась полюбившаяся тебе фраза.

– Не хило! Предложение стоимостью сорок миллионов. Ротшильд – сила! – восхищенно протянул парнишка. – Ничего, пусть мы и не Ротшильды, но свою копеечку тоже не упустим, верно?

– Тебе виднее, – пожал плечами Лев. – Так сколько за мойку выкладывать?

Парнишка назвал сумму, Гуров, не торгуясь, выложил деньги, проинструктировал по поводу ковриков и чехлов, лежащих в багажнике, передал ключи, после чего направился к «уазику». Вадим Коростылев сидел в той же позе, в которой его оставил Гуров, и угрюмо смотрел в пространство.

– Мы снова к вам, – оповестил Лев. – Полковник Бородин приписал нас на сутки к вашему автомобилю.

– Занимайте места, – буркнул Коростылев.

Руки для приветствия он не протянул и вообще с места не сдвинулся, поэтому и Гуров навязываться не стал. Стасика усадил на заднее сиденье, сам занял кресло возле водителя. Подумав, решил предупредить:

– У меня к вам просьба, вернее, рекомендация. У моего напарника проблемы с желудком, так что гнать не советую. Оптимальная скорость не выше сорока. Надеюсь, это не проблема?

– Как прикажете, – ответил Коростылев, но украдкой вздохнул.

Лев чуть ли не физически ощутил, как разлетаются мечты старлея о том, как он, под предлогом, что везет не кого-то, а «столичных перцев», начинает выжимать из новенького «УАЗа» максимальные обороты, и тут на тебе: не больше сорока! Обломали так обломали. «Знал бы ты, от какой беды я тебя избавляю, – мысленно произнес Лев, – сейчас в благодарностях рассыпался бы. Содержимое желудка – это тебе не розы». Но Коростылев промолчал, предпочел промолчать и Гуров. Стасик, тот вообще рта не раскрывал. Потупив взгляд, он изучал линии на собственных ладонях. Без форменной одежды он никак не мог ощутить себя значимым, и это его угнетало. Так в полной тишине и доехали до отдела полиции, где содержался под стражей человек без памяти.

Глава 4

Гурову хватило трех минут общения с майором Иванченковым, чтобы понять простую истину: пользы от майора он не получит, не стоит и время тратить на попытки расшевелить этого бездельника. От Стасика, в его теперешнем состоянии, и то проку больше. За то время, что дело находилось в руках майора, он не сделал ровным счетом ничего полезного. Результаты экспертиз к делу подшил и этим ограничился. Ни оперативную группу в лес не отправил, ни поиск возможных свидетелей из числа местных жителей окрестных населенных пунктов не организовал. Сидел и тупо ждал приезда Гурова.

Странная позиция, но для глубинки вполне привычная. Сколько раз Гуров приезжал к таким вот майорам и видел одну и ту же картину: до прибытия полковника никто палец о палец не ударил. «Как же не вовремя Крячко в отпуск укатил, – в который раз за последние несколько часов посетовал Лев. – На кого опереться? Да еще эта амнезия у единственного свидетеля».

А помощь ему требовалась, еще как. Прежде чем составлять план розыскных мероприятий, необходимо было выяснить, какие населенные пункты окружают место обнаружения автомобиля с расчлененными трупами. Майор только плечами пожимал, мол, такой карты не имеем. Выложил перед Гуровым карту Московской области и успокоился. Остальное, мол, в вашей компетенции. Это ведь вы специалисты высшего класса, а мы так, шушера провинциальная. Вот вы и работайте, землю носом ройте, а мы в сторонке постоим, посмотрим, что у вас получится.

Нет, вслух майор ничего подобного не произносил, и даже вид делал заинтересованный и озабоченный, но Лев ведь не первый день в органах, опыт имеется. Ему претензии майора понятны, сам не раз в такой ситуации оказывался. Начнет отдел расследование, и результаты кое-какие получит, а тут явятся молодчики из параллельного ведомства и отберут дело. Теперь это забота федеральной службы, и весь разговор. Или еще хуже, в подчинение возьмут. Отчитываться, мол, будете нам, и разрешение на любые действия у нас испрашивать извольте. Тогда уж не работа, а каторга.

Так что обиду майора он понимал, но его бездействие раздражало. Мало ли на кого у тебя обида, дело все равно делать надо. Подумав, Гуров решил, что Стасик с задачей справится не хуже майора. Во всяком случае, стараться точно будет больше. Оставалось выяснить, в каком конкретно квадрате был найден автомобиль, и можно сажать Стасика за работу.

Но, прежде чем идти к задержанному, Гуров все же решил встретиться с экспертами. Благо те оказались не слишком загружены работой и охотно согласились на встречу в удобное для него время. То есть – немедленно. До морга он доехал за десять минут. Туда же согласился подъехать и криминалист, производивший осмотр автомобиля. Звонок Гурова застал его на выезде, но он заверил, что с текущим делом почти закончил, и обещал сразу оттуда приехать в морг.

Стасика Лев уговорил остаться на улице. И предлог уважительный придумал: ждать приезда криминалиста. Сам же прошел в здание морга, отыскал патологоанатома и уже вместе с ним отправился в «хранилище», как называли на профессиональном сленге комнату с холодильными камерами для хранения трупов.

Патологоанатом представился доктором Кухаревым и сообщил, что все три трупа расположили в одном холодильном блоке. По приказу патологоанатома санитар открыл первый бокс и выкатил носилки с останками самого раннего из трупов. Рассматривать здесь было особо нечего. Части тела сложили в положенном порядке, но не соединяли, ожидая разрешения следователя. Впрочем, подобное распоряжение могло поступить в том случае, если бы отыскались родственники погибшего. Во всех других случаях расчлененные трупы так и сдают для захоронения на территории так называемого трупохранилища, где оно будет пребывать ровно пять лет, или пока не будет востребовано нашедшимися родственниками.

«Еще пара недель, и тело этого несчастного отправится на Лианозовское кладбище, где его захоронят под табличкой с порядковым номером вместо имени. Части тела соберут в пластиковый мешок, словно надоевшие кубики «Лего». Без имени, без лица, без надежды на опознание». Гуров смотрел на уродливые обрубки, с подгнившей кожей и омерзительным запахом, лишь частично замаскированным специальными растворами, которыми напичкали останки уже здесь, в морге, и испытывал странную опустошенность. В голове не укладывалось, как можно привыкнуть к подобному зрелищу. Сколько бы раз по роду службы ему ни приходилось сталкиваться с «расчлененкой», сколько бы подобных расследований он ни довел до логического завершения, понять мотивы преступника его мозг отказывался. Казалось бы, все просто: есть страх разоблачения, из которого вытекает подобное решение – разделить труп на части и спрятать. Так легче. Но легче ли? Сколько раз он убеждался, что в процессе расчленения преступник оставляет куда больше следов своего злодеяния, чем в случае, если бы оставил тело нетронутым. Много раз, слишком много.

И в газетах об этом пишут, и Интернет изобилует подробностями описания того, как и где наследил расчленитель, и все равно это повторяется. Мерзко, шокирующе, запредельно жестоко. Стоит только представить себе, как преступник орудует топором над бездыханным телом, и к горлу подступает тошнота. Как же преступника не тошнит от своих действий? Или он испытывает особого рода удовольствие?

«Нет, думать об этом не стоит. Лучше переключиться на судьбу жертвы. Он уже умер, и этого нам не изменить. Но мы должны попытаться вернуть ему имя, вернуть личность. Если не сумеем разгадать тайну смерти этого человека, он так и останется всего лишь порядковым номером в ряду таких же номеров. За что его постигла такая участь? Перешел кому-то дорогу, настолько насолил, что и имя его с лица земли стереть решили? Или же смерть его – случайное стечение неблагоприятных обстоятельств?»

– Что-то интересное заметили?

Гуров вздрогнул от неожиданности. Он так глубоко ушел в свои мысли, что забыл о времени. Кафельные стены отразили голос патологоанатома и эхом вернули обратно, вырывая полковника из паутины тяжелых дум. Он перевел взгляд с останков на Кухарева и, пытаясь отогнать тревожные мысли, ответил:

– Простите, задумался.

– Я вижу. Так о чем задумались, если не секрет? Просто ваш взгляд, как бы это сказать, в буквальном смысле излучал вселенскую скорбь. А ведь вы даже не знаете, стоит ли этот человек того, чтобы о нем скорбели. Хотя, конечно, если размышлять о проблеме в масштабах вселенной, каждый человек заслуживает того, чтобы было кому оплакать его останки.

– Да вы философ, – улыбнулся Лев. – Приверженцев взглядов Иммануила Канта с его теорией относительности восприятия не часто встретишь в среде людей вашей профессии.

– Почему нет? По мне, так сама профессия обязывает быть философом, – не согласился патологоанатом. – Кстати, взгляды Канта к нашей дискуссии подходят как нельзя лучше, что дает мне право вернуть вам ваш сомнительный комплимент. Полицейские, знакомые с работами философов, встречаются не намного чаще, чем патологоанатомы.

– Сдаюсь! – шутливо поднял руки Лев, показывая, что отдает победу противнику. – Так что вы можете сказать об этих останках?

– Немного. – Кухарев легко перешел к вопросам профессиональной сферы. – Останки принадлежат мужчине в возрасте от сорока пяти до пятидесяти лет. При жизни из хронических заболеваний имел панкреатит, что привело к образованию раковой опухоли в верхней части двенадцатиперстной кишки. Поразительно, но он так и так умер бы в ближайшие пару-тройку месяцев. Убийце стоило подождать, и на одну жертву на его совести было бы меньше.

– Опухоль не операбельна?

– Слишком поздно для операции, ни один хирург не взялся бы за нее. Ни за какие деньги, если они у покойного и имелись. О способе убийства со стопроцентной уверенностью сказать не смогу. На имеющихся останках следов насильственной смерти не обнаружил. Разумеется, если не брать в расчет то, что его разделили на двадцать частей. Колотых ран в области сердца, печени и других жизненно важных внутренних органов нет, следов отравления тоже, вот что я имею в виду. Удушение? Были бы видны изменения в легких, а они, как вы уже поняли, отсутствуют. Вероятнее всего, смерть наступила в результате кровоизлияния в мозг, но, так как голову для проведения экспертизы нам не предоставили, эта версия остается лишь предположением.

– Время смерти?

– От тридцати до пятидесяти дней, точнее сказать трудно. Дело в том, что каждый труп проходит определенные стадии разложения. С момента смерти до третьего дня тело поедают бактерии и собственные ферменты. Это происходит внутри организма, и внешне труп остается достаточно привлекательным. Нам, патологоанатомам, достаются, так сказать, самые мерзости. Если на теле имеются ранки, для мясных мух это Клондайк. Буквально в течение двадцати четырех часов они успевают отложить личинки вокруг ранки и так называемых естественных отверстий, а это рот, нос, глаза, анус и так далее. Жизненный цикл мухи от яйца до личинки примерно две-три недели, если, конечно, на улице не сорокаградусный мороз. Все это для патологоанатома подспорье в его работе. До десятого дня тело раздувает, а личинки растут. Мы сопоставляем размеры, процент вздутости и прочие показатели и получаем реально возможный срок от четырех до десяти дней. Если же тело усыхает, мясо приобретает кремообразное состояние, а открытые части тела чернеют, мы с уверенностью можем говорить о двадцати днях с момента смерти.

– Все это весьма интересно, – борясь с тошнотой, проговорил Гуров, – но не могли бы вы пропустить подробности части этапов и перейти сразу к нашему случаю?

– Что, не нравится экскурс в анатомию патологий? Я вас не виню, немногие мои студенты выдерживают лекцию до конца, чтобы не сбегать в уборную и не опорожнить желудок, – с трудом сдержал смешок Кухарев. – Ну, если вы настаиваете, перейдем к нашему случаю. Видите, какой плоской стала плоть? Это результат высыхания, этап так называемого «масляного брожения». По этому признаку мы с уверенностью можем сказать, что жертва является трупом не менее двадцати дней. Если бы плоть соприкасалась с землей, остатки кожи покрылись бы плесенью. Мы этого не наблюдаем и отсюда делаем вывод. Какой?

– Что тело после смерти на землю не бросали, – подал голос санитар. Ему надоело в сотый раз слушать лекцию коллеги, и он решил ускорить процесс, подсказав правильный ответ.

– Верно, коллега, с вероятностью до девяноста шести процентов мы можем утверждать, что тело было запаковано. Это видно и по ряду других признаков. А вот относительно жуков вас проинформировать необходимо. Жуки успели выйти из личинок, что увеличивает период до тридцати-сорока дней.

– Валерий Сергеевич, давайте уже о главном, у меня перерыв срывается, – не выдержал санитар. – Или сами свои трупы тягайте.

– Хорошо, мой нетерпеливый друг, перехожу к главному, – вздохнув, заявил патологоанатом и снова обратился к Гурову: – Так вот, если коротко, на пятидесятый день наступает период сухого распада, а в нашем случае мы этого не наблюдаем. Отсюда вывод: смерть данного субъекта наступила не более пятидесяти и не менее тридцати дней назад. Таков мой вывод.

– По остальным трупам есть что-то важное? Если да, я хотел бы услышать это от вас лично, а не прочитать в отчете.

– Давайте взглянем на останки, отпустим нашего помощника, а после неспешно поговорим, – предложил патологоанатом.

Гуров коротко кивнул. Санитар вкатил носилки обратно в камеру, закрыл дверь бокса и перешел к следующему. Оба трупа Лев разглядывал не более пяти минут. Патологоанатом сообщил, что приложил подробный пронумерованный фотоотчет, по которому легко восстановить картину, если в этом появится необходимость, после чего повел его в комнату отдыха.

И как раз вовремя: в коридор морга входил Стасик, ведя за собой худощавого мужчину в штатском. Вид у того был хоть и уставший, но деловитый. Где-то примерно посередине коридора обе группы поравнялись. Пока обменивались рукопожатиями, успели друг другу представиться. Эксперт-криминалист и патологоанатом оказались давними знакомыми, что при сопряженности их профессий было неудивительно. Вчетвером они расселись по диванам в комнате отдыха и обстоятельно побеседовали.

Гуров попеременно задавал вопросы то криминалисту, то патологоанатому. Те охотно отвечали. Детально и с подробностями. Картина вырисовывалась следующая: если первая жертва неизвестного была убита чуть ли не полтора месяца назад, то два других, по оценке экспертов, на момент обнаружения пребывали в таком состоянии не более трех дней. Оба трупа, как и первый, принадлежали мужчинам, возрастные рамки чуть моложе, от тридцати до тридцати семи. Татуировок, шрамов, характерной формы родинок на жертвах нет.

Собственно, это была практически вся информация. Остальное, включая антропометрические данные, такие, как рост, вес, телосложение, все еще находилось в обработке. Своей лаборатории с новомодной техникой, способной распознать и реконструировать внешность по паре-тройке признаков, у истринских правоохранителей не было, поэтому процесс обещал стать долгим. И все же кое-что интересное Гуров из беседы вынес. В ряду прочих комментариев патологоанатом сообщил, что более поздние жертвы, скорее всего, работали на земле. Если и не были профессиональными фермерами, то уж личное хозяйство для собственных нужд было у них весьма внушительное. Об этом говорили и мышцы, и кожа на руках, и более глубокий анализ собранного с останков биологического и генетического материала. Показывало результаты и кое-что еще: все три жертвы, с вероятностью до семидесяти пяти процентов, состоят в близкой родственной связи. Официальное подтверждение должны были прислать из Москвы после проведения дополнительных идентификационных операций, но, по словам эксперта, это была чистая формальность.

Новость Гурова порадовала. Если жертвы из одной семьи, будет легче искать родственников среди живых. Почему? Да потому, что о пропаже сразу трех человек родственники обязательно заявят. По идее, забить тревогу близкие должны были в тот же день, как только не смогли связаться ни с одним из троих. Когда батарея разряжается на одном телефоне, это норма, но чтобы сразу на трех? Маловероятно. Так должны были рассуждать родственники пропавших. Следовательно, при проверке заявлений особое внимание нужно обращать на коллективные заявки об исчезновении. И сбор информации по окрестным населенным пунктам это облегчит. Исчезновение одного человека могут и не заметить или не придать значения долгой отлучке, но если сразу трое пропали, мимо внимания соседей это никак не пройдет. Новость о родстве трупов Гуров получил от патологоанатома, за что был ему весьма благодарен. Вторую хорошую новость подогнал ему криминалист. Именно он в числе первых попал в салон «девяноста девятой». Он осматривал внутреннее состояние салона, делал фотоснимки, снимал отпечатки пальцев и производил все остальные процедуры осмотра.

Так вот, криминалист сообщил: в салоне, под водительским ковриком найдены остриженные ногти. Не один-два кусочка ороговевшей ткани, а внушительный набор, который скопился там не за один день. Криминалист произвел соответствующие анализы, согласно которым смог определить, что состриженные ногти идентичны с ногтями трупа полуторамесячной давности. Следовательно, можно с уверенностью заявлять, что автомобиль принадлежал раннему трупу. Номерные знаки, требующие регистрации в ГИБДД, спилены, причем задолго до смерти любой из жертв, что наводило на размышления.

Но в целом по автомобилю интересной информации не нашлось. Старенькая модель, которая оставалась на ходу лишь благодаря усиленной заботе хозяина. Днище варено-переварено, крылья и двери пережили замену, и, скорее всего, не одну, все четыре стойки претерпели процедуру так называемого «вытягивания», и это означало, что автомобиль не раз попадал в ДТП. Кроме того, кузов несколько раз перекрашивали, слой краски ни в одном месте не прошел проверку на толщину слоя заводского окрашивания.

По отпечаткам не удалось найти ничего: все оказались слишком смазанные, поэтому совершенно непригодные для сравнения. Багажник под завязку набит всевозможным хламом, но и там ни одного стоящего отпечатка. Таких, которые можно предъявить в суде, уж точно нет. А вот бардачок практически пуст. Скорее всего, об этом позаботился убийца. Перед тем как оставить машину в лесу, он выгреб из бардачка все, кроме упаковки одноразовых носовых платков. Почему криминалист решил, что в бардачке вообще что-то было? Будь это не так, в нем скопилась бы пыль. Толстый, внушительный слой. А ее там не было, несмотря на то, что замок бардачка разболтался, оставляя зазор между дверцей и панелью в добрый сантиметр.

Не желая злоупотреблять расположением обоих специалистов, после часовой беседы Гуров заявил, что беседой удовлетворен, и начал прощаться. И патологоанатом, и криминалист охотно разрешили звонить, если в этом появится необходимость. Патологоанатом проводил гостей до дверей, после чего отправился по своим делам. От предложения Гурова подвезти криминалист отказался, так как приехал на своей машине. На стоянке и простились.

Коростылев дождался, пока полковник и его странный помощник рассядутся по местам, выслушал приказ, куда везти, и, памятуя о требовании полковника не лихачить, поплелся по дороге в обратном направлении. Стасик сидел на заднем сиденье, зажав в руках пластиковый пакет, и наблюдал за сменой пейзажа за окном. Гуров же устремил взгляд на дорогу и принялся размышлять вслух, ни к кому конкретно не обращаясь:

– Итак, что мы имеем? Начнем, пожалуй, с самого перспективного. Относительно первой жертвы начала вырисовываться более-менее определенная картина. Мужчина в возрасте от сорока до сорока пяти лет. Пожил, как мы видим, немало. Что это нам дает? На первый взгляд, совершенно ничего: сколько их, сорокапятилетних мужчин в России? А сколькими друзьями и просто знакомыми может обрасти человек почти за полвека? Одних коллег сколько, при условии, что, по статистике, человек меняет место работы в среднем один раз в пять лет.

– Не скажите, товарищ полковник, – вклинился в рассуждения Гурова Стасик. – Некоторые люди все пятьдесят лет на одном месте работают. Взять, к примеру, моего деда, он, как шестнадцатилетним парнишкой на свой завод пришел, так оттуда на пенсию и вышел. Да еще и на пенсии лет пятнадцать оттрубил.

– Стасик, ты, конечно, парень башковитый, и с памятью у тебя все в порядке, но что касается статистики, ты дремучий, как тысячелетний дуб, – поморщился Лев, недовольный тем, что прервали его размышления. – И история про твоего деда только подтверждает это правило.

– Да как же, товарищ полковник? Я ведь с какой стороны смотрю? Ведь может же так случиться, что наш покойник, так же, как и мой дед, на одном предприятии всю жизнь трудился.

– Ладно, слушай и запоминай. Дед твой работал на заводе бессменно, но ведь вокруг него тоже люди, и они-то на одном месте не сидели. Одни уходили, другие приходили, а знали его все. Верно?

– Об этом я не подумал. – Стасик почесал нос. – А ведь верно вы говорите, сколько их, учеников и подсобников, через моего деда прошло. Сам рассказывал, как обучал молодняк.

– Вот видишь, стоило память поднапрячь, и верный ответ сам пришел. А теперь давай подумаем, сколько должно пройти времени, чтобы сослуживцы этого несчастного забили тревогу?

– Ну, не знаю. Не очень много, наверное.

– А ты отталкивайся от знакомой ситуации, – посоветовал Лев. – Как скоро на заводе заметили бы отсутствие твоего деда?

– Да сразу же, – легко отозвался Стасик. – Дед ведь практически незаменимым спецом был. Он уже когда на заслуженный отдых вышел, и то его, что ни день, на завод тягали. Иван Степанович то, Иван Степанович это.

– Вот видишь, и с нашим подопечным такой вариант возможен.

– Так это если он спецом был, – заметил Стасик. – А если лоботряс, так никто по нему плакать не станет. Только вздохнут свободно. Баба с воза, кобыле легче.

– И это верно. Но мы будем исходить из предположения, что жертвы все же хватились. Что это нам дает?

– Сроки подачи заявления о пропаже, – выпалил Стасик. – За полтора месяца проверять нужно.

– Молодец, начинаешь соображать, – похвалил Гуров, и лицо Стасика просияло от удовольствия. – Рост, вес, общие черты нам предоставят из московской лаборатории дня через два, а пока этих данных нет, на какие приметы мы будем опираться в поисках?

– На возраст и на пол, – отчеканил Стасик.

– Вот ты этим и займешься. Приедем в отдел, выбью тебе кабинет, будешь заявления изучать.

– А как же допрос свидетеля?

– Заявления важнее. Не разорваться же мне.

– Вот, блин, а мне так хотелось посмотреть, как вы того, без памяти, допрашивать будете, – не сдержал эмоций Стасик.

– Успеешь еще. Уверен, что общаться нам с ним не раз придется. Как только с заявлениями закончишь, привлеку тебя к допросам, – пообещал Гуров и продолжил свои рассуждения: – Что еще мы можем сказать про первую жертву?

– Вроде ничего, – ответил Стасик, решив, что вопрос адресован ему.

– Неверный ответ. О нем мы знаем немало подробностей, если исходить из предположения криминалиста о том, что он является владельцем автомобиля.

– Да с чего он вообще это взял, непонятно, – хмыкнул Стасик. – Документов нет, по номерам машину не пробить, а насчет ногтей, так может, это преступники их насыпали, специально, чтобы со следа нас сбить.

– Это вряд ли. – Гурова предположение Стасика позабавило. – Не думаю, что они стали бы собирать ногти жертвы на протяжении нескольких лет, чтобы при случае подсунуть их в машину.

– Ну а жертва зачем их туда подсыпала? – не унимался Стасик.

– Не подсыпала, а накопила. И это еще один нюанс, который нам известен о первой жертве. У него была привычка стричь ногти в автомобиле. Скорее всего, он этим занимался во время долгого ожидания, когда нужно чем-то себя занять, а интеллектуальные развлечения не впечатляют. Сидит человек, ждет встречи, ногти от нечего делать рассматривает. Потом решает, что те слишком длинны, достает кусачки, такие, что вместо брелока на ключах носят, и отстригает все лишнее. Затем видит, что те на брюки нападали, и машинально стряхивает их на коврик. Ну, а с коврика они постепенно перекочевывают под водительское кресло. И так из раза в раз. Это дает нам еще один факт, касающийся первой жертвы. Сам скажешь, какой?

– Что он неряха? – неуверенно ответил Стасик.

– Это тоже, – улыбнулся Лев, – но я имел в виду другое: развивать свой мозг при жизни этот мужчина не стремился.

– Точно, – обрадовался Стасик. – Вы же говорили про интеллектуальные развлечения. Ведь мог книгу почитать, или ролик познавательный в Интернете найти, а он вместо этого только ногтями любовался.

– А насчет неряшества ты дважды прав. Захламленный багажник это подтверждает, – счел нужным похвалить стажера Гуров. – А вот еще один парадокс: багажник старьем завалил, а за машиной ухаживал. Криминалист сказал, что давненько не видел, чтобы автомобиль с таким солидным пробегом все еще на ходу был.

– Может, за машиной кто-то другой следил. Друг или родственник, – внес предположение Стасик.

– Такое возможно, и здесь мы переходим к двум другим жертвам. Патологоанатом утверждает, что все три жертвы – кровные родственники.

– Вот! Кто-то из них и следил, – осмелев, уверенно объявил лейтенант.

– Хлам хламу рознь, – внезапно вступил в разговор водитель. – То, что водитель в багажнике возит, не всегда является хламом, даже если внешне выглядит именно так.

– Интересное заявление. – Гуров развернулся лицом к Коростылеву: – Можете обосновать?

– Легко, – отозвался тот. – Вот вы упомянули о том, что машина старая, так? Раз старая, значит, всегда есть вероятность, что не одна, так другая деталь внезапно из строя выйдет. Может и прямо на дороге. И что тогда водителю делать? Пешкодралом до ближайшего магазина автозапчастей чапать? А если он в район выехал? Да и не всегда в крутых магазинах запчасти на такую рухлядь найдешь, вот он и возит максимальный запас запчастей с собой, начиная со свечей зажигания и заканчивая карбериком. Разумеется, запчасти все, бывшие в употреблении. И как, по-вашему, они должны выглядеть? Как хлам и должны.

– Логично, – согласился Лев. – Что ж, об этом я не подумал.

– Но что следил за машиной не он, тут я с вами согласен, – заявил Коростылев.

– Вот как?

– Именно так.

– И этому заявлению тоже есть объяснение?

– Разумеется, – снисходительно хмыкнул водитель. – Если бы он сам в движке и прочих автомобильных частях копался, ваш эксперт обязательно это просек бы. Кожа на руках должна была масло и всякую смазку впитать намертво, а уж ногти и подавно.

– Дельное замечание. Этот вопрос нужно у экспертов уточнить, – кивнул Гуров и тут же потянулся к телефону.

– Успеете, – остановил его Коростылев. – Приехали. Выгружайтесь.

Машина действительно въезжала во двор районного отделения полиции, где содержали под стражей единственного свидетеля. Коростылев подъехал к крыльцу, заглушил движок. Гуров и Марченко вышли и направились к центральному входу в здание. Не успели они дойти до двери, как на крыльцо вышел майор Иванченков. Увидев полковника, он замешкался, решая вопрос: уйти или остаться. С одной стороны, у него вроде как обеденный перерыв и отлучка вполне законная. Но, с другой стороны, Гуров – большой начальник, из самой столицы приехал, а он вот так вот проигнорирует его возвращение и пойдет набивать брюхо борщом и котлетами? В конце концов победила осторожность. Кто знает, как отреагирует на его уход высокий гость? Сочтет поведение майора оскорбительным, накляузничает на него непосредственному начальнику, а то и в Москве при случае дурным словом помянет, и прощай, карьера. Нет, уж лучше один раз без обеда обойтись.

Приняв решение, майор Иванченков распахнул перед Гуровым дверь, чуть отошел в сторону, чтобы полковнику было удобнее входить, и вежливо поинтересовался:

– Удачно съездили?

– Отлично, – коротко бросил Лев.

– Хотите пообщаться с задержанным?

– Непременно, но сначала мне моего напарника устроить нужно. Поможете?

– А в чем проблема? – поинтересовался майор.

– Нужен отдельный кабинет с доступом к компьютерной базе. Будем искать следы наших жертв в числе пропавших, – объяснил Гуров. – Реально это организовать?

– О чем речь, на первом этаже есть подходящее. Доступ я сам настрою и наработками поделюсь. Я ведь по заявлениям работу тоже провел, так что вашему помощнику не с чистого листа начинать. А вот и кабинет. Удобный, правда?

С этими словами майор распахнул дверь, ведущую в миниатюрную комнатку, в которой, кроме стола и компьютера, больше ничего не было. Гуров оставил Стасика на попечение майора, а сам направился в крыло, где располагалась камера временного содержания. Взглянув на удостоверение полковника, охранник впустил его внутрь, заявив, что соответствующие бумаги он оформит сам.

Глава 5

Короткую ночь, наполненную тревожными картинами, вызванными поверхностным, так называемым «тонким» сном, сменило долгое утро. Как только первый солнечный луч проник в зарешеченное окно камеры и скользнул по тюфяку возле щеки, мужчина проснулся, словно от толчка. Пробуждение принесло с собой неприятные ощущения. Он ощутил боль буквально на физическом уровне, точно грубые когтистые лапы вырвали его из тревожного тумана. И пусть туман этот не был ласковым или хотя бы безопасным, там, где он оказался теперь, было гораздо хуже. Уязвимый, одинокий и неприкаянный – вот как он себя ощущал.

Впрочем, как еще можно чувствовать себя в тюремной камере? События прошедшего дня всплыли в памяти легко, без усилий. Первое, о чем он вспомнил, – это то, что у него нет имени. Теперь нет. Стоп! Вчера не было, но что, если за ночь ситуация изменилась? Что, если стоит только поднапрячься, и все вернется, все встанет на свои места и он больше не будет безымянным человеком без рода, без племени.

«Давай, дружище, приложи усилие», – мысленно произнес он и попытался проникнуть в глубь памяти. Прошло три минуты, пять, десять. Вернулась головная боль, а воспоминания на горизонте так и не появились. Даже малой части не вернулось, даже куцего хвостика не показалось. «Проклятье! Это просто невыносимо!» – простонал мужчина. Он откинулся на тюфяк, спина предательски заныла, следом за ней застонали синяки и ссадины. Сильнее всего боль ощущалась в сбитых в кровь ступнях. Если вчера они просто ныли от усталости да саднили раны на растрескавшейся от пыли коже, то сегодня многочисленные ранки, натоптыши, порезы и проколы образовали один многослойный нарыв. Он повернулся на бок, вытянул ноги. В колене вдруг что-то хрустнуло, и боль выстрелом пронзила тело снизу доверху, мгновенно добравшись до истерзанного мозга. В голове застучали наковальни. Он как-то видел передачу про работу кузнеца. Так там у кузнеца на специальном верстаке располагалась целая коллекция разных молотков, молоточков, щипчиков и держателей. Но запомнился ему лишь один: гигант-молот пудов в пять весом. Кузнец подвесил его на кованые цепи и при необходимости просто опускал цепь, а потом раскачивал ее вверх-вниз или из стороны в сторону, а этот гигант сам делал дело. Интересная была передача, бесполезная в практическом смысле, но познавательная. Теперь он знал, зачем смотрел ее: чтобы точно знать, сколько пудов весит его собственный гигант-молот, поселившийся в голове. Так вот, весил он, пожалуй, пуда на два побольше, чем у кузнеца. А уж какой силач его раскачивал! Судя по амплитуде боли – Иван Поддубный, не иначе.

«Надо отвлечь себя, – мысленно произнес мужчина. – Концентрироваться на боли нерационально». Он встал с нар, прошелся по камере. Четыре шага вперед – присесть, шаг в сторону, – наклон, разворот, четыре шага назад – снова присесть. Нет, физические нагрузки сейчас не для него. Еще, чего доброго, гнойные нарывы разорвутся и зальют пол клейкой жижей. Тогда не только боль, но и вонь терпеть придется, а сами раны загноятся еще сильнее. «Может, позвать охрану? Раз уж держат меня взаперти, пусть предоставят медицинскую помощь».

Он дошел до двери, поднял руку, сжал пальцы в кулак и занес над головой. Вредная память услужливо выудила из глубоких недр картину, как злобный охранник заносит кованый сапог над головой несчастного заключенного. За что? Не за то ли, что тот решил качать права и требовать врача? Нет, уж лучше потерпеть. Он снова вернулся на нары. Лег ничком, закрыл глаза. «Где-то должны быть приятные воспоминания. Я должен вспомнить хоть что-то жизнеутверждающее. Должен, и все тут».

И вдруг оно пришло: прохлада ветра, ласковые солнечные лучи и запах. О! Какой это был приятный запах! Сладковато-пряный, щекочущий ноздри. Откуда он шел? Из далекого детства? Из безмятежной юности? А может, из недалекого настоящего? Не важно, откуда. Главное, он создавал иллюзию покоя и защищенности. Нет, не защищенности, а завершенности. Вначале просто пряно-сладкий, затем с примесью чего-то острого, явно неприродного происхождения.

«Краплак». Смешное слово, странное, но почему-то именно оно всплыло в памяти. Он пытался ухватиться за это воспоминание, пытался продлить момент счастья, которое ощущал когда-то. Имя этому счастью было «краплак». Почему? Не спрашивай, просто наслаждайся. Но мимолетное воспоминание ушло так же внезапно, как и нахлынуло. Он снова сидел в душной вонючей камере, тело его снова разрывала на куски жгучая боль. Тоска накатила с новой силой, бросила в пучину своих волн, накрыла с головой.

– Проклятье! Закончится это когда-нибудь или нет?

Крик вырвался из глубины сердца, долетел до глухой стены и отрикошетил обратно, заполняя ушные раковины, точно клейкая смола. И никуда уже от него не деться. Он застонал, перевернулся на спину и начал декламировать глупую детскую считалочку про месяц и туман, пытаясь заглушить собственный крик, избавиться от тоски и отчаяния, но считалка не помогала. Даже физическая боль отступила перед глубиной отчаяния.

– Я здесь сгнию. Я сгнию здесь заживо, – снова заговорил вслух мужчина. – Черви станут есть мою плоть, а я буду наблюдать за ними. Буду ждать момента, когда они доберутся до сердца. Боже, как же мне больно!

Звук открываемого засова прозвучал как выстрел. От неожиданности он подпрыгнул на нарах, но головы не повернул. Замер, ожидая неизбежного удара по ребрам, или куда там бьют охранники, даже зажмурился, настраиваясь на взрыв боли.

– Чего разлегся, правил не знаешь? – донеслось от двери.

Голос у охранника был мерзко-скрипучим и каким-то липким. Мужчина решил, что не стоит такого дразнить. Перекатился на бок, свесил ноги с нар.

– Эх, ни хрена ж себе колотушки! – не сдержал возгласа удивления охранник. – Ты как вообще-то, живой? Может, врача позвать? Вон как ступни раздуло, поди, и встать не сможешь.

Обеспокоенность в голосе охранника принесла мужчине своеобразное чувство удовлетворения. «Что, гниль увидал, так совесть проснулась? Любуйся теперь, смотри, до чего вы меня, изверги, довели. Бросили беспомощного в клетку и измываетесь, как над скотиной бессловесной». Вслух мысли высказывать побоялся. Буркнул под нос что-то нечленораздельное, перенес вес на истерзанные ступни, скривился, но на ногах удержался. Только тогда поднял глаза. И чуть не захохотал во все горло, настолько голос охранника не соответствовал внешности. Мужчина ожидал увидеть мощного, широкоплечего здоровяка с бритой наголо головой и зверским выражением на лице, а перед ним предстал низкорослый толстяк с румянцем во всю щеку и копной соломенных волос.

– Слушай, я серьезно, ноги твои обработать не мешало бы. Хоть медбрата позвать надо, – обеспокоенно повторил охранник. – Да ты садись, чего уж там. В лазарет тебя все равно не переведут, так что не геройствуй. На больничку только сидельцев отправляют, у нас с этим строго.

– Который час? – удивив сам себя, спросил мужчина.

– Чего? Время? Да около восьми. Я тут тебе жрачку принес. Наложить есть во что?

Мужчина отрицательно покачал головой.

– Ладно, не кисни. Есть у меня резерв одноразовой. Ложки дерьмо, но приноровиться можно.

Охранник вышел и вскоре вернулся с белой пластиковой миской, из которой торчала такая же ложка. В другой руке он держал хлипенький пластиковый стакан. Охранник выставил на прикрученный к полу стол тюремную пайку, еще раз взглянул на ноги задержанного, озабоченно покачал головой и вышел. На этот раз засов щелкнул повеселее. По крайней мере, так показалось мужчине.

Он придвинул к себе миску, понюхал странного серовато-коричневого цвета варево. Пахло прелой листвой и прогорклым салом. Зачерпнул первую ложку, отправил в рот. На вкус варево оказалось вполне сносным, и ложка заработала быстрее. Спустя три минуты мужчина вылизал миску до последней капли, так и не сумев разобрать, чем его потчуют. В стакане оказался жидко заваренный чай почти без сахара. «Точно, как я люблю, – промелькнуло в голове. – Капля заварки, крошка сахара и чуть теплый».

Поглощенная пища приятно отяжеляла отвыкший от активной деятельности желудок, отчего клонило в сон. «Почему бы и нет? – сам себе задал вопрос мужчина. – Сколько еще здесь торчать, неизвестно, а во сне время быстрее летит». Сдвинул миску к стене, бросил туда же стакан и завалился спать.

Он даже не догадался, что все это время охранник наблюдал за ним в «глазок». А перед охранником стояла дилемма: как поступить? Доложить о состоянии здоровья следаку или без его ведома привести врача этому бедолаге? С одной стороны, вызов доктора в его праве, задержанный болен, чтобы это понять, медицинского образования не требуется. Относительно правомочности вопросов нет, задержанный на его попечении, значит, и за здоровьем ему следить.

С другой стороны, связываться с майором Иванченковым все равно что ходить по острию бритвы на высоте десятиэтажного дома. Как мужик Иванченков неплохой, но вот как майор – совершенно непредсказуемый и неадекватный. Если ему на задержанного наплевать, то приведет или не приведет он к тому врача, майору будет безразлично. Но вот если он на задержанного виды имеет: маринует в камере без предоставления медпомощи, использует режим одиночки, когда к задержанному несколько суток приходит только охранник, – а он ему ноги вздумает лечить, тогда уж от майора добра не жди.

У каждого следака есть масса способов сломить психику задержанного, чтобы тот сам предложил «чистосердечку». Да не просто предложил, а и вылепил все, что следак хотел услышать, и то, чего знать не хотел. Об этом знали все охранники, как знали и то, что если процесс запущен, то останавливать его, пусть и на время, противопоказано. Бывают, конечно, крайние случаи, когда хочешь не хочешь, а притормозить надо, иначе и правды не узнаешь, и человека загубишь. Но интересоваться, каковы планы майора на задержанного, охраннику вообще не улыбалось. Вот и стоял возле смотрового окна, наблюдая за задержанным.

Когда сытый арестант привалился к стене и тихонько засопел, охранник с облегчением вздохнул, теперь можно отсрочить беседу с Иванченковым. Аппетит у арестанта отменный, со сном тоже проблем нет, а ступни? Да и хрен на них, ему же не марафон бежать. «Потерпит, – подытожил он. – Не лишать же его сна из-за ступней. Вот проснется, тогда и посмотрим». Охранник отошел от смотрового «глазка» и пошел в комнату отдыха, довольно потирая руки. Через три часа он сдает смену, и с майором Иванченковым придется разбираться другому.

Но ни через три часа, когда сменилась охрана, ни через пять, когда полковник Гуров шел по коридору, ведущему к камерам, к майору Иванченкову никто так и не обратился, и сам он интереса к судьбе задержанного не проявил. Вот как вышло, что первое, что увидел Гуров, войдя в камеру, это разбитые в кровь пятки и опухшие лодыжки. При тусклом свете тюремной лампочки пятки задержанного приобрели цвет баклажана, их просто невозможно было не увидеть.

– Это что такое? – повернулся он к охраннику. – Что сказал врач? Когда последний раз производили обработку?

– Обработку? – Охранник начал тянуть время. – Имеете в виду его ноги?

– Ноги, ноги, – подтвердил Лев. – Ноги и все остальное.

– Полагаю, шесть часов назад.

– Что значит это ваше «полагаю»? Не помните, взгляните в журнал, там должна быть запись.

– Боюсь, записей там нет.

– Нет? Вы вызвали врача и не внесли записи? О чем вы только думали? – без особого энтузиазма возмутился Гуров. – Ладно, не суть важно, посмотрим в карточке осмотров. Несите карточку.

– Простите, товарищ полковник, но записей нет совсем.

– Хотите сказать, врача к нему не вызывали?

– Да чего, нормальные ведь ноги, – принялся оправдываться охранник. – Ну, немного припухли, гной ведь не сочится? И потом, нам его уже в таком виде сдали. Надо было бы следаку, так он его не к нам, а в лазарет сдал.

– Со следователем будет отдельный разговор, а вам в срочном порядке привести врача. И предупредите, чтобы сразу нес все необходимое для обработки гнойных ран. И так дотянули до края.

Закрыв дверь на замок, охранник оставил Гурова в камере. Здесь стоял неприятный душок: застоявшийся воздух вперемешку с мочой и запахом плесени. Гуров предпочел бы выбрать для общения более удобное помещение, но, как оказалось, все допросные к его приезду были заняты, а откладывать ему не хотелось.

Пока Лев беседовал с охранником, задержанный лежал ничком на матрасе, спрятав лицо в ладони. Со стороны было сложно понять, спит он или просто не желает общаться. Лев полагал, что спит, иначе хоть чем-то себя выдал. Как только охранник удалился, он подошел к нарам, присел на край и тронул мужчину за плечо. Рука ощутила чуть заметное сопротивление, но с места мужчина не сдвинулся и даже не оглянулся.

Гуров принял условия игры, убрал руку и негромко заговорил:

– Добрый день, я – полковник Гуров, Московский уголовный розыск. Буду вести ваше дело. Вернее, не ваше дело, а дело о расчлененных трупах.

Никакой реакции. Мужчина как лежал не шелохнувшись, так и продолжал лежать.

– Мне сказали, что своего имени вы не помните, поэтому представиться не прошу. Но поговорить нам с вами придется, хотите вы этого или нет. Предлагаю не откладывать и начать с главного: скажите, как вы себя чувствуете?

И снова тишина: тема здоровья интереса у мужчины не вызвала. Лев начал методично задавать вопросы, надеясь, что какой-то из них заставит мужчину вступить в разговор. «Нужно его как-то расшевелить. Найти тему, от которой легко оттолкнуться, – подумал он, – иначе мне и начать будет не с чего». Пока он размышлял, вернулся охранник и привел с собой врача. Тот вошел в камеру, поставил на стол чемоданчик и обратился к Гурову:

– Добрый день, Вершинин Леонид Ильич, в прошлом специалист по гнойной хирургии, в настоящий момент штатный врач общего профиля при сем заслуженном учреждении. Осмотр вы затребовали? – Гуров кивнул, и врач переключил внимание на задержанного: – Ну-с, молодой человек, встаем, одежду скидываем, знакомиться будем.

Как ни парадоксально, пошловатая шутка развеселила задержанного, он громко фыркнул, после чего притворяться спящим стало совсем глупо. Поэтому он развернулся лицом к визитерам, опустил ноги на пол и, протянув доктору руку, произнес:

– Значит, хотите познакомиться? Что ж, давайте: Никто Никтоевич Никтоев, можно просто Никто.

– Чувство юмора? Неплохо, неплохо, – довольно потер руки Вершинин. – Хорошую шутку я всегда поддержу. Итак, Никто Никтоевич, как ваше самочувствие?

– Три дня назад было лучше, полагаю.

– Успели забыть события трехдневной давности, или никак не определитесь, нравится ли вам у нас? – продолжал юморить Вершинин.

– Так вы не в курсе? Ваши коллеги не считают нужным сообщать вам нюансы?

– Ну, кое-чем они со мной делятся. Не всегда тем, чем хотелось бы, но не будем придираться. Вы ведь наверняка сами мне все расскажете, так зачем тратить время на посредников? Будь что-то важное, меня бы проинструктировали.

– О, да! Разве стоит внимания мужик с кучей разделанных трупов в машине и с потерей памяти? – Губы мужчины растянула печальная улыбка.

– Поди ты! Значит, это из-за вас все отделение на ушах стоит? Любопытно, любопытно. – Вершинин аж засветился от радости. – Всегда хотел узнать: весит ли сколько-нибудь информация из мозга? Вы ведь совсем ничего не помните, верно? Эксперимент бы поставить, шанс офигенный. Круто ведь узнать, сколько весят мысли человека.

– Эксперименты мы проводить не будем. – Гуров понял, что, если доктора не остановить, осмотр задержанного так и не проведут, поэтому поспешил вмешаться: – Займитесь его физическими травмами, Леонид Ильич, это будет намного полезнее. Головой займемся позже.

– Верно, верно, простите, – засуетился Вершинин, опускаясь на корточки, а себе под нос пробурчал: – Вот так всегда, кому-то амнезию, а мне гной и синяки. – Затем, без лишних расшаркиваний, ухватил пациента за лодыжку и принялся рассматривать травмированные ступни. – Так, так, так. Очень любопытно. Это как же вас угораздило так копыта изуродовать? Марафонская ходьба без обуви по пересеченной местности? Сколько же километров вы ими отмахали?

– Без понятия. – Во время осмотра мужчина едва сдерживался, чтобы не застонать от боли, теперь же слегка расслабился.

– Придется потерпеть, молодой человек, процедура обработки будет болезненной, – предупредил Вершинин, доставая банки с мазью и устрашающего вида хирургические зажимы. – Но вы не отчаивайтесь, не все так плохо. А чтобы отвлечься, есть проверенный способ: пока я буду заниматься своим делом, вы можете рассказать мне все, что помните. Из того, что с вами произошло, разумеется. Как вам такой вариант?

Он по очереди посмотрел на пациента и полковника, после чего приступил к работе. Его пациент некоторое время сидел молча, наблюдая за действиями врача. Затем, воспользовавшись его советом, начал выкладывать подробности своих злоключений.

– Я ведь на самом деле понятия не имею, что со мной произошло. В какой-то момент я вдруг очнулся и понял, что бреду по лесу. Вокруг деревья в три моих роста, мошкара, комары, заросли кустарника, а я продираюсь сквозь них, точно медведь-шатун, которого подняли раньше времени. Собственно, заросли кустарника меня в чувство и привели. Видите, на руках царапин, что морщин на физии древней старушенции? Это шиповник или дикая малина, точно не скажу. Как я туда залез, в самую гущу? А главное, зачем? Совсем рядом вполне приличная тропинка оказалась, а я в бурелом забрался. Это я уже, когда вырвался из колючек, тропинку увидел. По ней и пошел.

– Куда пошли? – задал наводящий вопрос Вершинин. Не столько из любопытства, сколько для отвлечения. Ему предстояло прочистить воспаленный нарост на чувствительном месте, и пауза в рассказе пациента была совсем некстати.

– Да кто его знает? Увидел тропинку, по ней и пошел. Я ведь не сразу сообразил, что память со мной сволочную шутку сыграла. Сперва одна мысль в голове билась: надо идти, останавливаться нельзя. Вот я и шел. Потом понемногу соображать начал, осмысливать происходящее. А знаете, с чего мысль в этом направлении заработала?

– И с чего же? – подыграл Вершинин.

– Вы не поверите: с коротких штанин. Что это, думаю, штанины на брюках такие короткие? И почему я надел именно их, они ведь явно мне не по росту. А ботинки мои вы видели? – кивком указал на стоптанное нечто, сброшенное возле нар, мужчина.

Вершинин на минуту отвлекся, взглянул на обувь и снова вернулся к своим обязанностям. Гуров же не поленился рассмотреть обувь детально. Башмаки и правда вызывали недоумение. На правую ногу ботинок из дешевого кожзама, без шнурка, без стельки и с лопиной на резиновом каблуке. Размер ботинка не меньше сорок четвертого, цвет классический, черный. На левую ногу что-то среднее между кроссовками и кедами. Подошва литая с внушительным протектором, а верх тканевый, некогда трехцветный, теперь же грязно-линялого оттенка. И тоже без шнурка, но на проволоке. Размер поменьше, от силы, сорок первый. Каким чудом они образовали пару, было непонятно.

– Вот и я о том же, – будто прочитав мысли полковника, произнес мужчина. – Где я их добыл? На свалке разве что. Только свалку никакую я не помню. И как ботинками и всем остальным разжился, тоже. Но тогда, в первый момент, меня беспокоили не они, а брюки. Наверное, в прошлой жизни, до того, как со мной беда случилась, я щепетильно относился к выбору одежды, поэтому вопрос длины штанин меня так обеспокоил. Как вы думаете, доктор?

– Весьма стройная версия. Может, брюки вообще ваш фетиш, – согласился Вершинин. – Пиджачок ваш тоже оставляет желать лучшего, но его внешний вид задел вас не так сильно, я правильно полагаю?

– Пиджак уже потом. Когда к ручью вышел, руки в воду опустил, а рукава мешают, я его снял, чтобы рассмотреть, тогда и ужаснулся. Вы эти пятна видели? Его же не стирали с самого создания.

– Что верно, то верно. Запашок от него негуманный, – поддакнул Вершинин.

– Вот тогда я и задумался над тем, кто я, где я и что со мной. – Голос мужчины зазвучал как-то отстраненно, будто издалека. – Сидел возле ручья и размышлял: странная штука – человеческий мозг. Человеческая память еще более странная. Вот сижу я возле ручья, и что его называют ручей, помню, и что вода в нем течет пригодная для питья, тоже помню, а имени своего вспомнить не могу. Трава, деревья, ствол, кора, прикорневая система, климатические зоны и прочая дребедень в памяти осталась, и по большей части я понимаю, что означают эти слова, а кто я, где живу, есть ли у меня родственники и куда мне податься – как стеной закрыло. Главное, кто такие родственники – помню, а есть ли таковые у меня? Информация засекречена. Вот вы хотите эксперимент провести, узнать, есть ли вес у воспоминаний, а я вам и без эксперимента отвечу: есть. И весят они до хрена. Откуда знаю? Да потому, что голова без этих воспоминаний, точно одуванчик созревший, пустая-пустая, и такая же невесомая. Ох, черт, как же больно! – прикусив губу от боли, застонал мужчина.

Вершинин взглянул на него, сочувственно покачал головой, но работу продолжил. Лишь вскользь заметил:

– Обезболить не могу. Неизвестно, на какие препараты у вас отрицательная реакция, а тут всех дел на полчаса.

– И как же вы вышли из положения? – на этот раз на выручку доктору пришел Гуров. – Как поняли, что нужно делать, куда идти?

– А никак, – просто ответил мужчина. – Думал, думал, ломал голову над тем, кто я есть. Потом устал. Отключил мозг и пошел вперед. Потом машину нашел. Обрадовался. Вот, думаю, мой шанс на спасение! Почему так подумал, не спрашивайте. Я сперва вообще не собирался никуда на ней ехать. Есть очень хотелось, а там в салоне печенья пачка лежала. Ну, я и решил, что должен завладеть ею во что бы то ни стало. Вот и полез.

– Машина оказалась открыта?

– Какое там! «Везунчик» – явно не мое второе имя, – улыбнулся мужчина, вспомнив, как пробирался в салон. – Это снова проказница-память подсобила. Я когда-то передачу смотрел, что следует предпринять, если захлопнул ключи в салоне. Вот и воспользовался. Надо признать, задачка была не из легких. Потрудился я на славу, прежде чем до печенья добрался. Но уж больно есть хотелось. Я ведь через багажник лез. Вы хоть представляете, каково это – чувствовать себя селедкой в консервной банке? Я теперь представляю.

– Расскажите, – попросил Вершинин.

– Вам действительно интересно, или просто отвлечь пытаетесь? – спросил мужчина, морщась от боли.

– Считайте, и то и другое.

– В отечественном автопроме есть свои преимущества, – издалека начал мужчина. – Задняя панель над сиденьем у них не закрепляется, с какой целью, не знаю, врать не буду, но службу мне это хорошую сослужило. Если постараться, ее можно приподнять, опустить спинку заднего сиденья, и вот ты уже в салоне. При условии, что вес твой не приближается к весу бегемота, разумеется. Как видите, лишним весом я не страдаю. Я открыл багажник, он, кстати, был не на замке, в отличие от дверей. Странно, но факт. Так вот, открыл я багажник, собрался панель поднимать, а там, в багажнике, такое творится! Хлама насыпано, что на городской свалке. Можно сказать, всклень забит. Я часть прямо на землю повыкинул, часть по сторонам расшвырял. Запашок там ужасный стоял, но я все равно полез. Воздуха в легкие побольше набрал и нырнул в багажник. Ногами в панель уперся, толкаю, а она ни в какую. Долго мучился, но справился. Потом спинку опустить никак не мог. В передаче-то все гладко выходило, а здесь – засада на засаде. Это потом я понял, что мешки спинке опуститься не давали, а тогда просто злился. Когда щель образовалась, я в нее полез. Все время застрять боялся, но лез вперед. Ногами, руками помогал и лез. И все думал: и как это Гудини постоянно такие трюки проделывал? У него небось ни клаустрофобии, ни каких-то других фобий от рождения не было.

– Гудини, говоришь? – хмыкнул Вершинин. – Оригинальное сравнение. Вот тебе и имя.

– Какое имя? – не понял мужчина.

– Временное. Надо же нам вас как-то называть. Не Никтоевичем же, в самом деле.

– Гудини? А что, мне нравится. – Мужчина заулыбался и повторил, пробуя имя на вкус: – Гудини. Звучит приятно. Как-то даже мило.

– Вот и отлично, – подытожил Вершинин. – Итак, господин Гудини, с ногами мы завершили. Давайте теперь остальные части тела посмотрим.

Осмотр длился около часа. На протяжении осмотра Вершинин не раз удивленно качал головой, не понимая, как в таком состоянии «Гудини» сумел добраться до города. Переломов и рваных ран, которые требовали бы наложения швов, он не обнаружил, кроме как на голове. Вот там рана вызывала опасения. Приложили бедолагу серьезно, череп чудом уцелел, видно, от природы кость крепкая. Кожа рассечена аж на добрых пять сантиметров, рана успела загноиться, но жизни не угрожала. Вершинин полагал, что именно этот удар спровоцировал потерю памяти, хотя утверждать наверняка не взялся.

После того как доктор завершил свои манипуляции и откланялся, в дело вступил Гуров. За время осмотра он успел связаться с майором Иванченковым и в приказном порядке заставить его распорядиться насчет перевода Гудини в лазарет под наблюдение врачей. Тот спорить не стал, сделал все быстро, так что к моменту окончания осмотра мужчину в больничном крыле ждала отдельная палата. Охраняемая, но все же палата, а не камера. Беседу же он предпочел завершить на месте, и тут уж Гуров не стал сопротивляться.

Вопросов Лев задал массу, но ответы задержанного звучали однотипно: не знаю, не помню, не ведаю. Психиатр приехал только к двум часам, когда мужчину уже перевели в лазарет, а Гуров отправился осматривать машину. Заключение психиатра насчет состояния памяти Гудини звучало однозначно: тот не симулирует, память у него действительно отшибло капитально. Это Гурова даже немного порадовало, Гудини ему нравился, и думать о нем как о расчленителе трупов полковнику не хотелось.

Однако где-то этот самый расчленитель все же существовал, и найти его предстояло именно Гурову. Печальная перспектива, но куда от этого денешься?

Лев вернулся в отдел, занял кабинет, который майор выделил Стасику, и занялся систематизацией полученной информации.

Надо признать, Стасик потрудился на славу. Обработал уйму заявлений, отсортировал те, что подходили по параметрам, и даже успел большую часть родственников пропавших людей обзвонить. Заявлений, на которые следовало обратить внимание, оказалось всего два, да и те подходили с натяжкой. Стасик записал адреса заявителей, к кому следовало съездить и побеседовать лицом к лицу. Один населенный пункт находился в двадцати пяти километрах от Истры, второй – всего в десяти. Гуров решил посетить оба в этот же день.

Прежде чем ехать, он сделал один важный звонок. Был в его арсенале номер телефона врача-невролога, который по праву считался лучшим специалистом по неврологическим заболеваниям. Имя Виктора Зинчева в определенных кругах ассоциировалось с понятием «амнезия», в каких бы проявлениях та не представала. С Зинчевым Лев дружил лет двадцать, если не больше, и дружба эта не ограничивалась профессиональными интересами. По работе они как раз редко пересекались, не так уж часто попадались преступники или пострадавшие без памяти, и хоть личные встречи были нечасты, Гуров знал, что в любой момент может обратиться к Зинчеву за помощью, и тот не откажет.

Не отказал он и в этот раз, напротив, с радостью согласился помочь. Когда Гуров рассказал Зинчеву о Гудини, тот уцепился за возможность получить новый опыт по излюбленной теме и заверил друга, что, завершив текущие дела, утром следующего дня будет в Истре. Лев пообещал встретить его и позаботиться о размещении, после чего они попрощались до завтра. Затем он снова связался с майором, предупредил, что с завтрашнего дня ему потребуется еще одно спальное место и допуск на имя Виктора Николаевича Зинчева для работы со свидетелем – такой статус он установил для Гудини, как только получил заключение психиатра. Покончив с рутинными вопросами, Лев мог уже ехать на опрос заявителей.

Водитель Коростылев оказался на месте. Видимо, от своей машины он дальше чем на пять метров не отходил. Лев сел вперед, Стасик, по обыкновению, занял заднее сиденье, и «Патриот» запылил по проселочной дороге.

Глава 6

Два дня прошли в бесплодных поездках по окрестностям, в бесполезных опросах местных жителей и пустом копании по архивам МВД. Дело Гудини, точно заколдованное, никак не желало сдвигаться с мертвой точки. Помощник Гурова, Стасик, тот просто руки опустил, мол, что толку от таких розыскных мероприятий? Мышиная возня, да и только. Гуров и сам был бы рад сложить оружие, расписаться в своей беспомощности и отчалить в родную Москву, если бы не одно «но»: «расчлененка».

Будь то простое убийство, пусть и трех человек, пусть и с интервалом чуть ли не в месяц, он бы еще подумал, стоит ли тратить время на поиски преступника при доставшемся раскладе. Шутка ли, все заявления перетрясли, всех возможных свидетелей опросили, а за трое суток не сумели даже имени главного свидетеля выяснить. Да и с опознанием убитых дела обстояли не лучше. Раз уж этих троих даже родственники не хватились, может, не стоят они того, чтобы их искали и идентифицировали?

Эту крамольную мысль высказал, разумеется, не маститый полковник, заслуженный работник столичного сыска, а его молодой помощник, но с тем, что в словах временного напарника есть доля истины, Гуров как честный человек не мог не согласиться. А тут еще это самое злополучное «но». Разве можно позволить преступнику, порубившему тела трех человек на составные части, точно они скотина со скотобойни, разгуливать на свободе. Никак нельзя, и все тут. А раз нельзя, то пришлось засучить рукава, отбросить все предыдущие наработки и начать все сначала.

И начал Лев с того, что сгреб главного свидетеля в охапку и повез в лес. К месту, откуда все началось. Доктор Зинчев проработал с Гудини двое суток кряду, но вспомнить что-либо существенное тот так и не сумел. Впрочем, Зинчев надежды не терял. Физические раны заживали на мужчине, как на собаке, и к тому моменту, когда Гуров вывез его в лес, по большому счету, больным тот считался уже только номинально. Чем объяснялось такое быстрое выздоровление больного, врачи сказать затруднялись. То ли организм настолько крепкий, то ли сказывалось отсутствие отрицательных эмоций, связанных с воспоминанием о травмах, но на данный момент состояние его врачи характеризовали как удовлетворительное. Даже ноги, и те пришли в норму, отеки спали, нагноения прекратились, а новенькие мягкие теннисные туфли, подаренные доктором Зинчевым, сидели на стопах как влитые и не доставляли при ходьбе никаких неудобств.

До этого дня место, где была найдена машина с расчлененными трупами в салоне, Гуров не осматривал. Ему и без этого было чем заняться, а отыскать на месте нечто исключительно полезное он не особо рассчитывал, так что с осмотром не торопился. Только когда дело окончательно зашло в тупик, ухватился за осмотр места происшествия, как за спасительную соломинку.

В приписном водителе Гуров больше не нуждался. Парнишка, выпросивший у него рассказ о Натане Ротшильде, слово свое сдержал, и к вечеру первого дня автомобиль полковника сиял чистотой и благоухал свежестью, так что со следующего дня он объезжал окрестности уже на своем автомобиле. В лес поехал тоже на своем авто.

Гудини сидел впереди возле водителя, Стасик скромно приютился сзади. Наученный горьким опытом, Гуров снабдил его прочными полиэтиленовыми пакетами и сажал теперь только на заднее сиденье. По дороге Гудини размышлял о сложностях сыскной работы, по непонятной Гурову причине, проводя аналогии с работой «мозгоправов». Общая мысль рассуждений сводилась примерно к следующему: как сложно разобраться в мотивах, побуждающих преступников совершать то, что они совершают.

Гуров на этих размышлениях внимание не заострял, а вот Стасика выкладки человека без прошлого заинтересовали не на шутку. Он даже пытался вклиниться в монолог Гудини, правда, без особого успеха. Собеседники свидетелю оказались без надобности. За последние несколько дней он усвоил привычку вести диалог с самим собой, и день ото дня результат подобного опыта нравился ему все сильнее. Стасика он не останавливал, просто игнорировал его высказывания, и все. Сам же философствовал с видимым удовольствием.

– Это какую изощренную фантазию нужно иметь, чтобы, к примеру, воспользоваться мешками из-под сахара для столь, с позволения сказать, деликатного груза? А вам, следователям и оперативным работникам, голову ломай, почему именно сахарные мешки. Может, преступник попросту на сахарном заводе работает, и злополучные мешки единственный доступный вид тары. Что же теперь, все сахарные предприятия проверять? А место, где спрятали машину? Почему лес? И почему именно этот лес?

Мозгоправам тоже нелегко. Вот Виктор Николаевич меня пытает: представьте себя на берегу моря. Какие у вас при этом возникают ощущения? Вспомните детали. Нет, море я себе представить могу, как ни странно. Но и только. Абстрактное безликое водное пространство. Чайки, песчаный пляж и зонты от солнца. Еще куча народа. Лежат на песке, точно селедки в бочке, друг к дружке жмутся. Что в этом воспоминании приятного? По мне, так ничего. Я даже не знаю, мои ли это воспоминания или картина взята из какого-то популярного фильма. Бред, скажете вы? Может, и бред, но Виктору Николаевичу все равно приходится в этом бреде копаться. Точно так же, как следователям в мозгах сумасшедших преступников.

При всем своем многословии Гудини не забывал следить за дорогой. Время от времени он прерывался, чтобы подкорректировать маршрут. Когда добрались до места, он первым выскочил из машины и побежал к кустам.

– Здесь. Именно здесь она стояла. Видите, следы от колес еще видны. Странно. Сколько времени прошло, а трава все примята. – Он обежал кусты, остановился возле прогала и выжидающе взглянул на Гурова.

Лев не спешил. Его больше интересовали не кусты, а дорога, по которой автомобиль туда добрался. Вынув карту местности, он разложил ее на капоте и начал чертить одному ему понятные знаки. Гудини некоторое время стоял на месте, затем любопытство пересилило. Он вернулся к машине, склонился над картой и, внимательно следя за движением карандаша в руках полковника, осторожно поинтересовался:

– Вы уверены, что отметили это место? Сам я в картах не особо.

– Уверен. – Гуров почесал кончиком карандаша затылок, добавил еще пару значков и довольно присвистнул: – Далековато от Истры!

– Думаете, я живу в Истре?

– Возможно. Странно то, что вас до сих пор не хватились. С этой точки зрения, логичнее предположить, что вы не местный, – принялся рассуждать Гуров. – Приехали в отпуск, или что-то в этом роде. Заселились в гостинице, родных предупредили, чтобы не беспокоили. Они думают, что вы отдыхаете, и не волнуются. Логично?

– Гостиница не подходит, – вклинился в рассуждения Стасик. – Истринские участковые обошли все еще в первый день. Ни в одной постояльцы не пропадали.

– Частный сектор, – коротко бросил Лев.

– У бабульки остановился? Тогда возможно, – согласился Стасик. – Частникам без разницы. Нет жильца, и не надо, другого пустят.

– Давайте подумаем над тем, откуда и куда мог двигаться Гудини. Судя по карте, населенных пунктов в радиусе десяти километров не так много. Шесть, если быть точным.

– Доктор, которого вы в первый свой визит привели, сказал, что отмахал я не меньше двадцати.

– Да, но ходить вы могли и по кругу. Сами же говорили, что несколько раз так и было.

– Так это потом. И подошвы ног я изрезал, не по лесу гуляя, а по щебню. Так он сказал. Откуда в лесу щебень?

– Можно выяснить, где гравийная дорога проходит, – предложил Стасик. – Оттуда и плясать.

– Мысль хорошая, – похвалил Гуров. – Вот ты этим и займешься. А сейчас давайте проведем следственный эксперимент. Вы как, готовы?

Вопрос адресовался Гудини. Тот с опаской взглянул на полковника, представления не имея, что тот задумал, но отказаться не решился. Оказалось, волноваться причин не было. Следственный эксперимент состоял в том, что ему пришлось дошагать сперва до дерева, напоминающего по форме крокодила, затем углубиться дальше в лес до ручья, а после проделать весь путь обратно. Гуров и Марченко следовали за ним на приличном расстоянии, чтобы не мешать ему сосредоточиться на воспоминаниях. Но эксперимент ни к чему не привел. Знакомое место ассоциаций не вызвало, и все, что происходило с Гудини до того, как сознание вернулось, так и осталось в тумане.

После первой неудачной попытки Гудини сник, Стасик тоже приуныл, а Гуров пришел к выводу, что никакие его ухищрения процесс выздоровления не ускорят. Если уж Зинчеву не удалось расшевелить пациента, почему должно было выгореть у него, обычного опера из уголовки? И с чего он взял, что поездка в лес освежит Гудини память? Спустя два часа он отвез его обратно в лазарет, Стасика, как лишний балласт, высадил у отдела, придумав для него чисто номинальное задание в архиве, а сам направился в очередной поход по деревням.

«Вы не расстраивайтесь, все обязательно сложится», – произнес Гудини на прощание. Легко сказать: не расстраивайтесь. Речь вообще не о чьих-то эмоциях и переживаниях. Речь идет об убийстве. Тройном убийстве, если быть точным. Вот куда ему теперь податься? Ходить по дворам во всех шести деревнях и задавать один и тот же вопрос: не встречали ли вы вот этого человека? И фотку в лицо совать. Веселенькая перспектива. Особенно, если учесть, как сельские жители к полиции относятся. У них огородные работы в самом разгаре, а признайся, что человек с фото тебе знаком, так по кабинетам затаскают. А полоть-поливать когда? А за скотиной кто ходить будет? Вот и молчат.

Гуров неспешно катил по шоссе в направлении сельскохозяйственного агрогородка. До этого он проехал три деревни, где ему пришлось задать набивший оскомину вопрос раз эдак двести. Один из местных жителей проявил сочувствие и посоветовал прокатиться до агрогородка. Там, мол, и народ пошустрей да помоложе, и работа у них разъездная. По всему району сеют-веют, дорога для них дом родной. Километров по шестьсот за день наматывают. Если кто и встречал заблудшего путника, так наверняка кто-то из агрономов и их подсобников.

Эта мысль показалась Гурову здравой. Он сверился с картой, обнаружил, что агрогородок располагается на пересечении аж шести дорог, и решил рискнуть. Правда, до городка от места, куда дошагал Гудини, далековато, целых восемнадцать верст, но, если верить доктору Вершинину, надежды могли и оправдаться.

Впереди показалась автомобильная развязка. «Солидная конструкция для такой глуши, – подумал Лев. – Наверняка и камеры стоят». Камеры действительно стояли, аж целых три. Он взял этот факт на заметку, сориентировался по указателям, проскочил автодорожное кольцо и свернул на шоссейную дорогу, ведущую непосредственно к агрогородку.

Титул городка населенный пункт получил явно авансом. Население в полторы тысячи человеческих душ, школа и детсад в единичном количестве, почтовое отделение да отделение банка – вот и все местные достопримечательности. Впрочем, железнодорожная станция, расположенная на южной окраине поселка, и солидное аграрное хозяйство частного толка несколько меняли положение дел. К комплексу подсобных строений Гуров и направил авто в первую очередь.

У вместительного, сверкающего новизной оцинкованного металлопрофиля, оборудованного под гараж строения для сельскохозяйственной техники толпился рабочий люд. Гуров беспрепятственно въехал на бетонированную площадку перед гаражом, припарковал машину в стороне от выезда и неспешным шагом направился к самой оживленной группе рабочих.

Судя по внешнему виду, народ здесь собрался разномастный: трактористы и комбайнеры в льняных брюках и хлопковых рубахах, с затейливыми головными уборами на бритых и обросших волосами головах, слесаря в засаленных робах с неимоверным количеством карманов для всякой нужной мелочовки, их более солидные собратья-механики в одежке почище да поновее, пара-тройка помощников агрономов в пиджаках, накинутых поверх спортивных футболок, но с неизменным портфелем под мышкой. Компания обсуждала какой-то чрезвычайно злободневный для всех вопрос, так как чуть ли не каждый второй вел беседу на повышенных тонах и с поистине итальянской жестикуляцией.

– Ты нам мозги не парь, не молокососы перед тобой стоят, – подчеркивая каждое слово резким взмахом руки, ораторствовал пожилой мужик в засаленной спецовке. – Когда было обещано вопрос с хозяевами прорешать? Молчишь? И я бы на твоем месте молчал. Полтора месяца задарма пашем.

– Так его, Сан Саныч, ты еще про соляру напомни, – вторил ему басовитый механик.

– Это явное преувеличение, – собрался возразить худощавый парнишка в клетчатом пиджаке, возрастом чуть старше помощника Гурова Марченко. Видимо, в силу молодости и неопытности вклинился он в момент, совсем для этого неподходящий, так как мужик, которого именовали Сан Санычем, гневно сверкая глазами, тут же заткнул ему рот:

– Молчал бы лучше, хозяйский прихвостень. Сам, небось, прошлогоднюю картоху отродясь на ужин не хавал. Ты вообще в погребе деревенском по весне хоть разок бывал? Клубни картофельные от метровых ростков обирал, чтобы потом из нее еще и жрачку стряпать?

– Откуда ему, Сан Саныч, он с золотой ложечки выкормленный, – пошутил мужчина средних лет в хлопковой рубахе и соломенной шляпе с лихо заломленными полями.

Его шутка развеселила толпу, несколько разрядив обстановку. Гуров не стал дожидаться, пока накал страстей снова возрастет. Он уверенно протиснулся в центр круга и коротко кивнул, приветствуя всех собравшихся одновременно.

– День добрый, господин хороший. Откель такой нарядный будешь? – спросил Сан Саныч, которому автоматически досталось право поприветствовать незнакомца.

– Полковник Гуров, Лев Иванович. Московский уголовный розыск. Прибыл из столицы для ведения расследования особо тяжкого преступления.

О злободневном вопросе тут же все забыли, включая худощавого парнишку и Сан Саныча. В толпе начались перешептывания, кто-то придвинулся ближе, чтобы лучше слышать, о чем будет вещать столичный гость, кое-кто, напротив, постарался уйти в тень, но на месте остались все. Не каждый день в их глухомань забредает целый полковник полиции, а уж чтобы из столицы, так и подавно.

– И какие такие тяжкие преступления совершаются в нашем селе, о которых в Москве пекутся, а мы слыхом не слыхивали? – Сан Саныч продолжал держать инициативу в своих руках, но было видно, что новая миссия ему не по душе. Скорее всего, он предпочел бы слинять по-тихому, да статус заводилы не позволял.

– В интересах следствия я не уполномочен разглашать данную информацию, но от помощи не откажусь. – Гуров говорил уверенно, обращаясь ко всем одновременно, но как бы и к каждому в отдельности.

– Выходит, не справляется московская полиция с работой без нас, работяг? – хохотнул все тот же шутник. Смех поддержали вяло, без энтузиазма, и Лев посчитал это хорошим знаком.

– Ваша правда, без помощи бдительных граждан нам, операм, никуда. – Он театрально развел руками и улыбнулся широкой, подкупающей улыбкой. А про себя подумал с досадой, чувствуя себя немного неловко в данной ситуации: «Как паршиво, что со мной нет Стаса. В таких случаях он просто незаменим. Сейчас бы уже братался с Сан Санычем, и без всяких уловок».

– Видали, мужики, ценят нас в Первопрестольной.

– Тебя припрет, и ты любого лошка ценить начнешь.

– Да ладно вам, пустозвоны. Человек дело сказать хочет, а вы лясы точите. Говори, товарищ полковник, в чем помощь нужна? – пришел на выручку Гурову один из слесарей. Он отодвинул в сторону человечка в смешной цветастой кепочке и знаком велел всем молчать.

Гуров поблагодарил его взглядом, достал из кармана стопку с фотографиями Гудини и, разделив их на две части и пустив по кругу, произнес:

– Меня интересует любая информация об этом человеке. Совершенно любая, пусть на первый взгляд и незначительная.

И снова по толпе зашелестел шепот.

– Это преступник и есть? А на вид и не скажешь.

– Брось, Анчутка, таких преступников не бывает.

– Больно ты знаешь, какие бывают. Московские урки не чета сельской шантрапе. Они с фиксами во рту и с цыгаркой за ухом по столице не таскаются.

– Это ты про Куцего? Так он же не уголовник.

– Кто ж он? Уголовник и есть. А что не сидел, так это участкового недоработка. Будь он не такой увалень, сидеть бы Куцему, не пересидеть.

– Вы на фотку глядите да в памяти копайтесь, – шикнул слесарь. – Есть что по делу сказать, так говорите, а оценка ваша полковнику даром не нужна.

Гуров народ не торопил. Пусть насмотрятся вдоволь. Если сразу не вспомнят, может, потом, за ужином, в спокойной обстановке что-то в памяти всплывет. Взглядом он скользил по лицам собравшихся, стараясь фиксировать изменения в выражении их лиц. Постепенно снимки начали один за другим возвращаться к нему в руки. Народ отрицательно качал головами, мол, не знаем такого. Один из слесарей заявил, что Гудини вроде бы похож на свояка его двоюродного брата, но уверенности у него нет. Гуров подозревал, что свояка тот вспомнил только для того, чтобы придать себе значимости в глазах односельчан, но адрес свояка на всякий случай записал.

Когда последнее фото вернулось в стопку, Лев разочарованно вздохнул, задал пару-тройку вопросов о местных жителях, не уезжал ли кто надолго, или не пропадал ли без предупреждения, но и на эти вопросы получил отрицательный ответ. Пора было уходить, а он все медлил. Стоял в центре круга, старательно подравнивая стопку снимков до идеального состояния, и думал: «Куда дальше? В Ивановском был, остались Алексино на две сотни душ да Дарна, в которой и полусотни жителей не наберется».

– Ты чего, Макей, жмешься? Сказать что-то хочешь?

Вопрос донесся откуда-то справа, и Лев, резко повернув голову, встретился взглядом с парнишкой. «Молодой совсем, лет семнадцать, – машинально отметил он, – а смотри, уже в комбайнерах ходит». Поймав взгляд полковника, парнишка потупился, даже отступил на шаг, но строгий голос Сан Саныча заставил его вернуться на первоначальную позицию.

– Узнал? – просто спросил Гуров.

– Похож, – неохотно ответил парнишка, теребя в руках кепку.

– И? – тычком ускорил процесс Сан Саныч.

– Чего дерешься? – огрызнулся парнишка. – Раз седой, так все можно?

– Ты, Лександр, тут не выкаблучивайся, – хмуро сдвинул брови Сан Саныч. – Полковник что сказал? Особо опасного преступника ищет. Особо! Опасного! Хочешь, чтобы этот упырь по твоей родной деревне прогуливался? А что как Галинку заприметит? Или Люську парамоновскую?

– Чего стращаешь? Без тебя понимаю, что дело серьезное. – Упоминание девичьих имен парнишку смутило, и, чтобы поскорее уйти от скользкой темы жениховства, он решительно приблизился к полковнику и вполголоса проговорил: – Есть вероятность, что этого человека я видел дней пять назад. Только при них говорить не буду.

– Это еще почему? – возмутился Сан Саныч.

– Потому что потом вы меня застебете, – честно признался парнишка и снова повернулся к Гурову: – Можем мы без свидетелей поговорить?

– Пойдем в машину, – предложил Лев.

– Расходись, народ, цирк сворачивается, – разочарованно скомандовал Сан Саныч. – А с вами, – сердито зыркнул он глазами на агрономов, – мы завтра потолкуем.

Гуров повел парнишку к машине, народ начал неспешно расходиться. Вскоре на площадке перед гаражом осталась немногочисленная группа слесарей да механиков. За время разговора в салоне нагрело, точно в печке доменной. Лев распахнул двери настежь, жестом пригласил парнишку на заднее сиденье, сам сел рядом.

– Давай знакомиться. Я – Гуров Лев Иванович, это ты уже знаешь. А ты, полагаю, Александр?

– Просто Санек, так привычнее. Это Сан Саныч спецом дразнит, типа, я сопляк, молоко мамкино на губах не обсохло и все такое.

– Не обращай внимания. В работе себя покажешь, сразу дразнить перестанут.

– Скорее бы уж, – вздохнул Санек.

– Давай про клиента моего поговорим. Где ты его видел, когда? Только поточнее, это очень важно.

Санек снова потупил взгляд и принялся мять в руках кепку. Гуров терпеливо ждал, пока тот соберется с мыслями. Ему была не совсем понятна реакция парнишки на вопрос, но жизнь научила его не делать поспешных выводов и без особой нужды свидетелей не торопить. Раз медлит, значит, на это есть причина, и поспешностью только все испортишь. Как созреет, так сразу все и выложит. Так и случилось. Санек пару раз вздохнул, переложил кепку на колени и заговорил:

– Только вы это… Мужикам не рассказывайте. Достали своими подначками.

– Можешь на это рассчитывать, – пообещал Лев.

– Тут дело в чем… Я ведь на этого мужика как внимание обратил? На трассе, на обочине сидел. Долго сидел, поэтому и увидел. Мужики-комбайнеры разыграть меня решили. Я на смену вышел, а они в кабину трактора мне девку подсунули. Нет! Не настоящую, чучело соорудили. Метлу в платье нарядили, вместо головы старую тыкву нацепили, да еще платком повязали. Губы с глазами подрисовали. Ну, и титьки… Я в кабину залез, а они тут как тут и давай ржать. Санек, мол, кралю свою на пашню притащил, ночи на сеновале мало показалось. И это только начало. Пока я их чучело из трактора вытаскивал, они такого наговорить успели, уши вянут. Ну, и психанул я. Бросил чучело, обозвал их и прямо по полю куда глаза глядят… Злой был, как черт, дороги не разбирал. Потом поостыл, смотрю, на трассу вышел. Ну, прошелся немного, чтобы успокоиться. До развилки, где мост стоит, дошел. Сел на обочину и сидел там. Долго сидел, часа три, не меньше. Тогда мужика и увидел.

– Он был один?

– Не один. Он в машине был.

– В машине? Марку, цвет запомнил? Может, номера?

– Номера не запомнил. Марка? Я машинами как-то не очень увлекаюсь. Сельскохозяйственная техника – другое дело, а машинешки все эти мне до фени. Обычная легковушка, блестящая вся, чистенькая. Цвет черный.

– Джип или седан?

– Не джип, обычная.

– Мужчина был за рулем?

– Не, не он. Кто за рулем сидел, я не видел, место неудобное. Но мужик вышел со стороны пассажира, а машина сразу укатила. Лучше я вам все по порядку расскажу.

Санек откинулся на спинку сиденья, наморщил лоб, восстанавливая в памяти события пятидневной давности, после чего рассказ полился, как вода из кувшина:

– Уселся я, значит, на обочине. Ноги поджал, руками их обхватил, подбородком о колени оперся. Глаза сперва закрыл, обида душила, мочи нет терпеть. Машин мало на дороге было. Проедет одна, и тишина минут двадцать. Сидел я так, сидел, потом услышал, как снова машина едет. Звук у движка странным мне показался. Я еще подумал: пальцы стучат. Прислушался, вроде нет. Может, думаю, карберик забился или ступицы пошаливают. Неслась машина нехило, километров сто двадцать будет. И вдруг стих звук. А тормоза не свистели. Должны же были свистеть, если на такой скорости по тормозам вдарить. Вот, думаю, водитель придурок, движка ему не жалко. Из «мажоров» наверняка. Ладно, думаю, не моя забота. У меня свои девать некуда, чтобы еще о чужой тачке переживать.

Санек замолчал, видимо, мысленно вернулся к пережитой обиде, и та захватила его в свои тиски. Гуров негромко кашлянул. Парень поднял на него глаза, улыбнулся и неожиданно выпалил:

– А вы ничего мужик, хоть и полицейский.

– Спасибо за лестную оценку, – улыбнулся в ответ Лев.

– Простите, – спохватился Санек. – Я не это имел в виду. Просто наши сельские давно бы уж на смех меня подняли, а вы даже не улыбнулись ни разу, я следил.

– Меньше обращай внимание на то, кто и что про тебя подумает или как оценит, тогда и жизнь проще станет, – посоветовал Гуров.

– Вот как вы? – бесцеремонно спросил Санек.

– Примерно так. Что дальше-то было, расскажешь?

– Само собой, – спохватился Санек и снова закрыл глаза. Видимо, этот процесс помогал ему сосредоточиться. – Сижу я, значит, о своих бедах горюю и жду, когда движок снова зарычит. А он молчок. И двери не хлопают, значит, выходить из машины никто не собирается. Тут мне любопытно стало, что там с этой машиной происходит. Открыл я глаза, смотрю: стоит черная тачка, в ней человек сидит. Его плохо видно было, только затылок и часть плеча. Видел только, как он головой качает, размеренно, вперед-назад. Знаете, когда человек что-то доказать хочет, так он каждое слово кивком головы сопровождает. Для убедительности. Вот и он так.

Санек не поленился изобразить, как кивал мужчина. Со стороны это выглядело комично. Сидит парнишка, беззвучно рот открывает и при этом головой качает. Решив, что пантомима удалась, Санек продолжил:

– Потом кивать перестал, посидел смирно, но недолго. Вдруг как начал из стороны в сторону ей мотать. Все, думаю, сейчас отвалится…

– С головой все понятно, – перебил его Гуров. – Дальше что?

– А что дальше? Машина уехала. Сперва минут десять на обочине стояла, потом мужик вышел, хлопнул дверью и прям через дорогу поперся. А машина еще чуток постояла и уехала.

– Как он выглядел?

– Сердитым. Будто только что нагоняй получил. У меня как братуха с женой поругается, так таким же ходит. Чернее тучи и злой.

– Думаешь, за рулем была женщина?

– Не исключено. Она, когда трогалась, у нее движок заглох. Передачу не переключила, забыла, наверное. Но видеть не видел, сразу говорю.

– Мужчина курил? Когда в машине сидел?

– Не видал. Дыма вроде не было, но сейчас в крутых тачках специальная улавливающая дым система стоит, может, и там стояла.

– Тачка была крутая, – сделал вывод Гуров.

– Ага. Крутая. Черная, с хромовыми молдингами, с автоматическими зеркалами.

– А это откуда знаешь?

– Они ими крутили. Так, от нечего делать.

– Мужчина шел в определенном направлении?

– Не думаю. Он, скорее всего, так же, как и я, от неприятностей подальше уходил. А куда, ему все равно было.

– Во что был одет, помнишь?

– Костюм на нем был светло-серый и рубашка. А еще ботинки, до блеска начищенные, так что от них аж солнце отражалось.

– Даже так? Интересно. Дорогая одежда?

– Да уж не из магазина старьевщика, это точно.

– Больше ты его не видел?

– Нет.

– Место покажешь? Где ты сидел и где машина стояла.

– Легко.

– Тогда показывай дорогу.

Лев пересел за руль, Санек перебрался на переднее сиденье, и через полминуты автомобиль Гурова выехал из агрогородка.

Глава 7

В тесном кабинете, отведенном майором Иванченковым на нужды столичных оперов, было душно, как в парной. Открытое настежь окно облегчения не приносило, в комнате на шесть квадратных метров слишком много народа собралось. Массивный, явно не по размеру комнаты, письменный стол усугублял положение, оставляя от и без того скудного на метры помещения сущие крохи.

Больше всех повезло Стасику, он протиснулся между фрамугой и столом, взгромоздился на подоконник и оказался под самым вентилятором, прикрепленным все к той же фрамуге. Гуров себе этого позволить не мог, он устроился у стены на жестком стуле, уступив два более-менее приличных кресла для проведения психосеанса. Сеанс проводил доктор Зинчев, в роли пациента выступал, разумеется, Гудини. Инициатором процедуры являлся, как ни странно, Стасик.

Получив от Санька информацию, Гуров вызвонил Марченко, велел ему напрячь майора Иванченкова, чтобы тот получил от местных дэпээсников записи с камер, установленных на автодорожном мосту. Тот расстарался, и уже через тридцать минут работы у Стасика оказалось больше, чем у сборщиков винограда. Он засел за компьютер отсматривать записи и, пока полковник возвращался назад в Истру, совершил невозможное – за столь короткий срок отыскал фрагмент записи, который зафиксировал черный седан на обозначенном отрезке дороги.

Номерных знаков авто увидеть не удалось, ракурс вышел неподходящий. Зато самого Гудини камера запечатлела во всей красе. Шикарный костюм сидел на нем как влитой. Лицо, хоть и сердитое, но весьма одухотворенное. Состояния растерянности, которое успело оставить след на нынешнем облике Гудини, тогда не было и в помине. Надо признать, в прошлой жизни, где присутствовала память, Гудини смотрелся очень даже солидно.

Эта победа Стасика вдохновила, и до приезда Гурова он разработал целую теорию о том, что произошло на дороге, и даже придумал, как использовать ее в проведении расследования. Его теория заключалась в следующем: Гудини ехал на седане по делам бизнеса, вез его партнер по бизнесу, с которым за время пути у него произошла ссора. Вспылив, партнер велел ему выметаться из машины, что тот и сделал. В возбужденном состоянии он ушел в неизвестном направлении и в какой-то момент нарвался на хулиганов. Те решили ограбить солидно одетого мужчину, он оказал сопротивление, за что и получил по первое число. В итоге одежды, документов и сбережений он все-таки лишился, заработав взамен амнезию.

Почему Стасик решил, что Гудини занимался бизнесом, он и сам не знал, но в целом теория звучала складно. Услышав от Гурова похвалу, молодой лейтенант воодушевился еще больше и предложил снова попытать счастья, рассказав историю Гудини, вдруг какая-то ассоциация сработает, и память вернется. Эту идею Гуров тоже поддержал, но внес свои коррективы. Он вызвал Зинчева. Тот выслушал полковника, признал, что идея не лишена смысла, и поработать с пациентом стоит.

Так вся четверка собралась в комнатушке в шесть квадратных метров, чтобы проверить теорию на практике. Кресло Гудини поставили в дальний угол напротив стены, чтобы вид из окна не отвлекал его мысли. Доктор Зинчев сидел напротив, но немного в стороне. Не являясь главным действующим лицом, Гуров устроился по диагонали от Гудини, и фиксировал каждое его слово и движение. Тот же прочно обосновался в своем углу, прикрыв глаза и расслабив все мышцы. Доктор отдавал команды, а он их выполнял.

– Представьте себе дорогу, – мягким усыпляющим голосом вещал Зинчев. – Трасса просматривается далеко вперед. Белая лента дорожной разметки исчезает под колесами автомобиля, в котором ехать так комфортно. Ткань воротника приятно холодит шею, узел галстука ослаблен и дискомфорта не доставляет. Вы мчитесь вперед, вам кажется, что вы птица. Перед вами нет преград.

– Постойте, он вроде бы должен в этой машине ругаться, – врезался в усыпляющий говор Зинчева шепот Стасика. Тот повел плечом, на что Гуров отреагировал мгновенно. Он поднял кулак и молча погрозил Стасику, который, поняв свою оплошность, весь сжался, точно кот, нагадивший на любимый ковер бабушки. Сеанс продолжался.

– Небо радует синевой и простором… – Слова Зинчева лились без запинки. – Солнечные лучи не беспокоят, солнце в самом зените. Лишь изредка они отражаются от стекол встречных машин. Солнечные блики заставляют жмуриться, но это даже приятно.

Речь лилась и лилась, добавляя образы, один приятнее другого. Морщины напряжения на лице Гудини разгладились, растерянность ушла, уступив место блаженству. А когда он дошел до наивысшей точки умиротворения, голос Зинчева стал меняться, вместе с предлагаемыми им образами:

– Жаль, но на небо набежали тучи. Одинокое облачко на секунду закрыло малюсенький край солнца и мгновенно сбежало. Но не для того, чтобы уйти насовсем, а чтобы позвать себе на помощь своих собратьев. И вот уже второе, третье, пятое облако наползает на оранжевый диск. Свет еще сопротивляется, пытается пробиться на свободу, но нет, победы ему не одержать. Смена погоды раздражает. Почти так же, как голос вашего собеседника. Нет, не голос, слова. Обидные, несправедливые, незаслуженные… – Зинчев старался вовсю, «Гудини» был послушен в его руках, как воск. – Зачем? К чему эти обвинения? Почему именно сейчас? Вы пытаетесь избежать ссоры, пытаетесь привести доходчивые аргументы в пользу своих взглядов. Но нет, ваш оппонент настроен решительно. И вот вы уже не в силах терпеть, не в состоянии сдерживать эмоции. Речь становится быстрой, сбивчивой. Реакция эмоциональнее, чем вам хотелось бы. Вы качаете головой, уже не надеясь получить согласие оппонента. Комфортабельный салон седана становится вам неприятен, а ваше присутствие становится неприятно оппоненту. Стоп! Удар по тормозам, машина резко встает, вы хватаетесь за переднюю панель. Вы больше не можете сдерживаться…

– Что ты творишь? Угробить нас обоих решила?

Фразы, брошенные Гудини, прозвучали резко и сердито. Гуров вздрогнул, Стасик от неожиданности покачнулся и соскользнул с подоконника, едва успев ухватиться за фрамугу, чтобы удержать равновесие. Зинчев же оставался беспристрастен.

– Угробить? Возможно, – меланхолично произнес он и замер в ожидании ответа.

– Ты сумасшедшая, знаешь об этом? – Глаза Гудини по-прежнему были закрыты, но кисти рук вцепились в подлокотники так крепко, что побелели костяшки пальцев.

– Не смей меня оскорблять!

Гуров настолько влился в происходящее, что буквально услышал, как фразу произнесла женщина. «Интересно, как ощущает все это Гудини? Он ведь действительно говорит сейчас не с доктором, а с женщиной из машины». Мысли наползали одна на другую, мешая следить за происходящим. Лев отогнал их в сторону, а Зинчев между тем продолжал:

– Не нравятся мои слова – убирайся прочь! – Действовал он наугад, ориентируясь по ситуации.

– Ляля, не начинай! – В голосе Гудини послышались примиряющие нотки. – Ну, прости. Я погорячился, никакая ты не сумасшедшая. Ты – лучшее, что случилось со мной за всю жизнь.

– Хорошо, что ты это понимаешь. – Зинчев выдавал короткие фразы, боясь переиграть и сбить пациента с нужной волны.

– Конечно, понимаю. Как ты можешь в этом сомневаться? Ты – вся моя жизнь. Вот почему я не могу уйти.

Лоб Гудини прорезали морщины, Гурову показалось, что он собирается заплакать. Но нет, взял себя в руки, глубоко вздохнул, хотел что-то сказать, но передумал.

– Ты должен, – безапелляционно заявил Зинчев.

– Нет, Ляля, не проси меня об этом! Не могу я уйти. Просто не могу, и все!

Гудини дернулся куда-то вбок, шаткое кресло зашаталось, чуть не опрокинув его на пол, и Зинчев, машинально ухватив его за рукав, тут же пожалел об этом. Гудини открыл глаза, часто заморгал и как-то весь съежился.

– Все. Финита ля комедия, – негромко произнес Стасик от окна.

Он оказался прав. Гудини вышел из транса и теперь смотрел на окружающих так, будто видел их впервые.

– Что происходит? – растерянно спросил он, ни к кому конкретно не обращаясь.

– Успокойтесь, мой друг. Все в порядке. – Зинчев переставил кресло, оказавшись напротив него. – Мы проводили эксперимент, и, кажется, он удался. Как вы себя чувствуете?

– По мне словно катком проехали, – помедлив с ответом, произнес Гудини. – Голова гудит.

– Ляля вас расстроила?

– Ляля… – Гудини попробовал на вкус странное имя, больше напоминающее детское прозвище. – Наверное.

– Она красивая?

– О, да. Очень красивая.

– Опишите ее.

– Она высокая, выше меня, это точно. Волосы длинные, струящиеся. И такие гладкие. Трогать их – одно удовольствие. А глаза голубые, странно, правда? Удивительный контраст: жгучая брюнетка с небесно-голубыми глазами. Одета так стильно, как фотомодель. Белый жакет ей к лицу, а в сочетании с черными брюками и кроваво-красной майкой – просто улет, как говорит молодежь. Только кулон этот она надела напрасно. Совсем не сочетается с одеждой. Конечно, ей он к лицу, но подобная вещица уместнее смотрелась бы с вечерним платьем и туфлями на каблуках, но никак не с джинсовыми кедами, пусть и белыми, и с дизайном под классические ботинки. Да, кулон здесь явно неуместен. Поэтому она его и теребит постоянно, точно он ей шею жжет.

Гудини уперся взглядом в стену поверх плеча Зинчева, пару минут сидел молча, потом снова заговорил:

– Все. Воспоминания закончились, а я по-прежнему не знаю, кто я. Парадокс! Какую-то Лялю вспомнил, во всех деталях вспомнил, а себя не могу.

– Ничего страшного, это придет, – попытался утешить его доктор.

– Прекратите, немедленно прекратите! Ваши слова издевка! – завопил Гудини. – Это страшно! Ужасно страшно! Вы когда-нибудь теряли память? Нет? Так и не рассказывайте мне, что страшно, а что нет!

– Успокойтесь, криком положение вы все равно не исправите, – остановил зарождающуюся истерику Зинчев. – Да, я не терял память, но через мои руки прошли сотни таких, как вы. Большинству из них удалось вернуть память. И произошло это не без моей помощи. Не будете истерить, помогу и вам. Вы мне верите?

– Верю, что еще мне остается. – Гудини устало откинулся на спинку кресла. Его охватила апатия, но истерики избежать удалось. – Что дальше?

– Дальше будем выуживать полезную информацию из того, что вспомнить все-таки удалось, – заявил Зинчев и обратился к Гурову: – Прошу, Лев Иванович, ваш выход.

Гуров покинул свой угол. Объяснять, что от него требуется, необходимости не было. Теперь предстояло раскопать максимум сведений о Ляле, а если повезет, и об автомобиле, на котором она уехала. Автомобиль Гудини почти не помнил. Машина и машина, никаких особых примет. Ни разбитой фары, ни поцарапанной дверцы, ни наклеек, по которым можно было бы попытаться ее идентифицировать, из памяти свидетеля выудить не удалось.

С женщиной дела обстояли получше. Помимо того, что она обладала, как считал Гудини, неземной красотой, ему удалось вспомнить, что даже в пылу ссоры она называла его «моя любовь». Не имя, конечно, но кое-что проясняло. Однозначно с этой женщиной у «Гудини» был роман непосредственно перед тем, как с ним произошел несчастный случай.

Это давало надежду, что его все-таки ищут или будут искать в ближайшее время. Не может женщина, которая зовет тебя своей любовью, в одночасье забыть о твоем существовании. Пусть даже вы поссорились, пусть хоть расстались и инициатором разрыва была она, все равно так быстро забыть о своей любви женщина просто не может. Она обязательно будет искать возможность держать твою жизнь на контроле. Так уж устроены женщины. Не заметить твоего исчезновения она тоже не может.

Где и при каких обстоятельствах Гудини познакомился с Лялей, он не помнил, как не помнил и того, в чем заключался конфликт. Почему Ляля сердилась и гнала его из машины? И хотела ли она, чтобы он ушел навсегда или в конкретный момент, тоже осталось тайной. Но зацепка все-таки появилась. Кулон, который Ляля носила на шее. Неуместный, но невероятно красивый, по словам Гудини. Гуров за эту деталь зацепился, как за спасительную соломинку, и попросил Гудини описать его как можно подробнее.

Вместо того, чтобы давать словесное описание, Гудини попросил бумагу и карандаш. Гуров просьбу выполнил и был приятно удивлен, когда свидетель несколькими штрихами нарисовал безделушку так, что хоть в компьютер запускай для поиска информации. Даже на рисунке кулон выглядел дорого. Дорого и эксклюзивно. Подобные вещицы на блошином рынке не встретишь, им место на элитных аукционах ювелиров.

Стоит попытаться найти место, где была приобретена вещица. Эта мысль одновременно пришла в голову и Гурову, и Зинчеву. Не сказать, чтобы кто-то из них так уж хорошо разбирался в ювелирных украшениях, но в чем разница между фабричным ширпотребом и штучными изделиями, знали оба. Витая серебряная оправа в виде большой, размером с куриное яйцо, капли обрамляла ограненный камень. В самом камне вставка, на которой выгравирована печать или фамильный герб.

Стасик, как самый продвинутый, тут же забил информацию в телефон и получил адреса ювелирных салонов, в которых периодически проводятся аукционы. Звонить по телефону, на пальцах описывая искомый предмет, Гуров посчитал нерациональной тратой времени, поэтому Гудини препроводили в лазарет, а он на пару с помощником отправились на охоту за покупателем кулона.

Истра – городок относительно небольшой, но, как оказалось, ценителями красоты драгоценных металлов она довольно богата. В списке Стасика насчитывалось порядка десяти мест, где проводились аукционы эксклюзивных ювелирных украшений или реализовывались оные в порядке живой продажи. Магазины Гуров оставил на потом, полагая, что у аукционщиков найти нужный предмет шансы выше. В первых двух заведениях кулон не признали, хотя и подтвердили предположение, что вещица из разряда уникальных.

В третьем месте им повезло, и даже дважды. День клонился к закату, список мест, где промышляли ювелиркой, не уменьшился еще и на треть, но это заведение оказалось открытым, и его владелец все еще был на трудовом посту. Хозяин аукционного зала, мужчина средних лет с располагающей внешностью, кулон не признал, зато подсказал, к кому обратиться, чтобы гарантированно получить результат. Во всей ювелирной сети непререкаемым авторитетом истринцы считали господина Штайнберга. Его адрес хозяин аукционного зала продиктовал с охотой, добавив, что Давид Илларионович, хоть и ведет довольно замкнутый образ жизни, поговорить о женских украшениях элитного класса никогда не откажется.

Давид Илларионович, антиквар с сорокалетним стажем, жил буквально в трех кварталах от аукционного зала, в личном особняке, выстроенном в готическом стиле. Шесть устремленных ввысь остроконечных башенок из грубого, нешлифованного камня мышиного цвета, суровость которых несколько скрадывали невесомые полуарки и выполненные в форме витражей окна. Громоздкую конструкцию поддерживали вертикальные колонны. Заостренные кверху оконные проемы, рассчитанные на суровые зимы, больше походили на смотровые щели, нежели на то, чем они являлись на самом деле.

Увидев дом, Стасик зацокал языком то ли от удовольствия, то ли от удивления. Раскрыв рот, он таращился на импозантное здание до тех пор, пока Гуров не ткнул его в бок. Смутившись, Стасик начал бубнить что-то вроде «никогда подобного не видел» и «не знал, что в таких домах люди просто живут». Но тратить время на его «ахи» и «охи» Лев не мог себе позволить. Время – самый ценный ресурс для успешного проведения расследования любого преступления. Кому об этом знать, как не оперуполномоченному уголовного розыска с многолетним стажем?

На калитке он отыскал панель домофона. Тот оказался вполне современного дизайна, с плоской панелью для переговоров и световым индикатором. Лев нажал кнопку с изображением колокольчика, отпустил и стал ждать.

– Дом Штайнберга, – сразу донеслось из динамика, словно хозяин дома караулил у двери. – Представьтесь.

– Полковник Гуров, Московский уголовный розыск. – Лев поднес раскрытое удостоверение к «глазку» видеокамеры. – Разрешите войти?

– По какому вопросу? – К категории беспечных хозяев, пускающих в дом всех подряд, Штайнберг явно не принадлежал.

– Вопрос частного характера, – подбирая слова, ответил Гуров.

– Конкретнее, – потребовал из динамики.

– Требуется консультация относительно ювелирного украшения, фигурирующего как улика в текущем расследовании.

– Оно у вас с собой?

– Нет. Имеется лишь карандашный рисунок, но очень хорошего качества.

– Поднесите к камере.

– Вы – Штайнберг Давид Илларионович? – Гуров предположил, что в случае, если он удовлетворит любопытство антиквара раньше, чем попадет внутрь, тот может и вовсе не открыть дверь. Подобный расклад его не устраивал, поэтому он резко сменил тактику. – Или я разговариваю с прислугой?

– Штайнберг никогда не держал в своем доме прислуги. – В голосе послышались обиженные нотки.

– Вот как? И весь этот дворец с шикарным садом Штайнберг обслуживает своими силами? Солидно, – подпустил немного лести Лев.

– Покажите украшение, – повторил просьбу Штайнберг.

– Не ранее, чем попаду в дом. Если это является проблемой, мы можем уйти и далее действовать в процессуально установленном порядке, повестка, вызов в отделение полиции, допрос под протокол.

– Тише, тише, придержите коней! Уж больно все обидчивыми стали, даже полиция, – проворчал Штайнберг. – Пришли с миром, так с миром и заходите. А то моду взяли – людей запугивать.

Прозвучал звуковой сигнал, замок на калитке негромко щелкнул. Гуров опустил ручку вниз, калитка открылась. Пропустив вперед Стасика, он прошел во двор. Здесь тоже было на что посмотреть. Широкая подъездная аллея вела к внушительных размеров крыльцу. Вдоль нее росли шикарные кедры, высаженные точно по линейке. Справа от входа через ромбовидный штакетник, увитый пышной зеленью какого-то новомодного вьюна, просматривались многочисленные кусты роз, но не привычных скромных полуметровых кустиков, а роз-великанов, в два с половиной метра ростом.

Слева расположился «скромный» прудик метров двадцать пять в диаметре. На кристально чистой глади, грациозно выгибая шеи, плавали два лебедя, черный и белый. По дальнему краю цвели белые водяные лилии. За прудиком приютилась кованая беседка, покрытая натуральной черепицей. Еще дальше шли разномастные лиственные деревья, и можно было только предполагать, как далеко простирается этот мини-лесок.

За розарием проглядывала совсем другая климатическая зона. Экзотические растения всех мастей и сортов разрослись здесь буйным цветом. Пирамидально остриженные кипарисы соседствовали с шаровидными пихтами. Южный олеандр конкурировал розовой шапкой цветов с широколистной магнолией. Листья бересклета белой окантовкой подчеркивали насыщенную окраску бордово-коричневой листвы вейгелы.

Сад буквально утопал в зелени, но во всем чувствовалась заботливая рука профессионала. «Вряд ли Штайнберг сам окучивает все эти папоротники, азалии и кедры, – проходя сквозь строй хвойных деревьев, думал Лев. – Здесь работы на десятерых. Один розарий чего стоит. И ведь сразу понятно, что розы уникальных сортов. Сотни сортов и расцветок».

Стасик же просто глазел по сторонам и наслаждался видом. Он вдыхал ароматный воздух, будто лимонад пил, и выражение лица у него при этом было как у школьника, дорвавшегося до пряничного домика. «О работе надо думать, а не о цветочках», – мысленно пожурил напарника Гуров, но вслух ничего говорить не стал. Тем более что на крыльцо уже вышел хозяин дома.

Маленький сморщенный старичок – так бы описал его полковник, будь в том необходимость. Роста в Штайнберге было не больше метра шестидесяти, а то и того меньше. Миниатюрную головку, совершенно лысую, прикрывал шейный платок, повязанный на манер банданы. Из парусиновых шорт длиной до колена торчали ножки-палочки. Парусиновая рубаха, в тон шортам, развевалась вокруг тщедушного тельца, создавая впечатление, что под ней вообще нет никакой плоти.

Во всем облике Штайнберга живыми казались только глаза. Изумрудно-зеленые, с красивым разрезом и пышными ресницами, они невольно притягивали взгляд. «Безденежный человек с такой внешностью имел бы массу комплексов», – автоматически отметил Лев. Штайнберга собственная внешность нисколько не смущала. Он стоял на крыльце с видом падишаха, у ног которого лежит весь мир, и наблюдал за приближением гостей. Причем с явным наслаждением.

– День добрый, Давид Илларионович, – первым поздоровался Гуров.

– Скорее вечер, – поправил его Штайнберг, и Лев в очередной раз удивился. Голос антиквару достался шикарный: мягкий баритон с бархатными нотками, он никак не вязался с общим обликом. – Я предпочел бы, чтобы ко мне обращались «господин Штайнберг».

– Как скажете. Можем мы войти, господин Штайнберг?

– К чему это? Погода шикарная, посидим на лавочке, воздухом подышим. Тем более что вашему э… коллеге мой воздух определенно по вкусу, – не скрывая ироничной улыбки, ответил Штайнберг.

– Ведите, – коротко проговорил Гуров.

Штайнберг спустился с крыльца, свернул налево и пошел вдоль стены в самую гущу зеленого плюща. Лев и Стасик последовали за ним.

– Товарищ полковник, куда это он нас ведет? Нам что, через заросли лезть придется? – догнав Гурова, зашептал Стасик.

– Давай не сейчас, – отмахнулся тот. Его и самого разбирало любопытство, где в этих зарослях проход, но вопросов Штайнбергу он задавать не стал. К чему, если через пару минут и так все узнаешь.

Штайнберг дошел до конца дорожки, протянул руку к плющу, утопив ее в листве по самый локоть, за что-то там ухватился и… открыл плющевую стену. Да, именно так это и выглядело! Стена плюща пошла в сторону, открывая широкий проход. Гуров догадался, что плющом увита обычная калитка, но действие хозяина от этого эффектности не потеряло.

– Красивая задумка, – не смог оставить без похвалы идею садовника Лев. – Калитка, увитая вьюном, не редкость, но я впервые вижу, чтобы вьюн рос на ней настолько целенаправленно.

– Спасибо, так и было задумано. – Похвала пришлась Штайнбергу по вкусу. – Здесь все выполнено так, как задумано.

– Охотно верю.

За стеной плюща оказалась уютная полянка, засеянная газонной травой. На границе с мини-лесом на полянке стояла беседка. Крошечная, едва ли рассчитанная на двоих, с откидной скамейкой внутри. Задняя стенка была затянута солнцезащитной сеткой, отчего общий вид только выигрывал.

– Присаживайтесь, – откидывая скамейку, предложил Штайнберг. – Я, как хозяин дома, оставляю за собой право вести беседу стоя. Ненавижу сидеть.

Гуров сел на скамью, Стасик, немного подумав, опустился прямо на траву перед беседкой. Сам Штайнберг остался снаружи беседки. Он облокотился на перила, сложил ладони лодочкой и спросил:

– Надолго к нам?

– По обстоятельствам, – уклончиво ответил Лев.

– Итак, условности учтены, нормы этикета соблюдены. Доставайте свой рисунок!

Получив от полковника рисунок, Штайнберг принялся его изучать. Время от времени он цокал языком, подносил листок к свету, постукивал костяшками пальцев по балясинам, и все смотрел, смотрел, смотрел. Гуров уже всерьез начал сомневаться, получит ли вообще ответ от странного хозяина не менее странного жилища, когда Штайнберг отложил лист в сторону, пристроив его на перилах, и начал пространную речь:

– В царской России существовал аристократический род Обресковых. Род их прослеживается вплоть до начала семнадцатого века. Идет он от польского шляхтича, выехавшего некогда в Россию, но считается, как водится на Руси, русским дворянским родом. Много славных дворян насчитывает этот род. Обресковы и в Шведском походе отметились, и в походе царя Федора Ивановича к Серпухову против крымских татар. У государева знамени в походе головой шли. И московскими дворянами числились, и городовыми ярославскими. Есть среди них и генералы, и сенаторы, и тайные советники, и губернаторы. И даже один московский полицмейстер, простите за каламбур.

Штайнберг глуповато хихикнул. Ему показалось смешным вести рассказ о московском титулованном полицмейстере действующему столичному оперу. Шутку никто не поддержал, поэтому антиквар продолжил:

– Но вы же понимаете, к чему я клоню? Чтобы в дворянской семье и без паршивой овцы? Боже упаси! Не обошлось без этого и у Обресковых. Один из наследников аристократического рода Обресковых, не буду называть его имени, чтобы не порочить память усопшего, оказался вовлечен в беспрецедентный для своего времени и для своей среды скандал, связанный с кражей драгоценностей. – Глаза Штайнберга хитро прищурились. – Вижу, мой пространный рассказ перестал вызывать у вас недоумение, господин полковник?

– Ваша правда, – сбиваясь на вычурную манеру речи хозяина, признался Гуров.

– Думали, «чердак» у старого маразматика поехал от одиночества, вот он байки первым захожалым прохожим и травит? Ан нет! С «чердаком» у меня все в порядке. Молодые позавидуют. И с памятью, как видите, не хуже. Ну да ладно. Продолжим экскурс в историю. Тогда Обрескова «за постыдный офицерскому званию поступок» разжаловали и лишили дворянства. А все потому, что у жены воронежского губернатора во время бала пропали драгоценности. Угадайте, у кого их потом нашли? Совершеннейшая правда: у Обрескова. Действительно ли Обресков слямзил драгоценности губернаторской жены, или его подставили, как нередко случалось в те времена, история умалчивает. Драгоценности вернули, Обрескова судили и отправили в полки. Впоследствии за заслуги перед Отечеством он был «высочайше прощен», и даже дворянские права ему были возвращены. Но! И тут мы переходим к самому интересному – одна из безделушек дражайшей женушки так и не была найдена. Слухи в те времена ходили разные. Кто-то считал, что вещицу так-таки и прикарманил Обресков. Кто-то грешил на женушку, мол, заложила драгоценность, а деньги на любовников спустила. Были и такие, кто верил в невиновность Обрескова и приписывал владение потерянной вещицей истинному вору. Как думаете, что за вещица так и не была найдена?

– Кулон в виде капли с гербом дворянского рода губернатора. – Стасик вырвался вперед, как школьник, жаждущий получить гарантированную пятерку за правильный ответ.

– Великолепно, молодой человек! Просто гениально!

Похвала прозвучало язвительно, но Стасик все равно зарделся от гордости. Штайнберг посмотрел на него с сочувствием, покачал головой и произнес:

– Ох, молодость, молодость. Каким ничтожным вещам ты радуешься!

Стасик после слов антиквара притих, полковник же, напротив, забрал инициативу в свои руки и дальше диалог вел один.

– Значит, пропавший кулон все-таки всплыл, – подытожил он, пытаясь вернуть антиквара к интересующей его теме. – И это именно тот кулон, который изображен на рисунке?

– Без сомнения, тот, про который говорят, будто он принадлежал губернаторской жене и впоследствии был украден Обресковым, – с нажимом на слове «говорят» заявил Штайнберг.

– Так вы не уверены, что это он?

– Не уверен не я. Не уверены историки, но в среде ценителей редкостей в этом никто не сомневается.

– Выходит, существует человек, который владеет кулоном, ранее принадлежавшим губернаторше?

– Существует человек, который владеет кулоном, в среде ценителей прекрасного считающийся ранее принадлежавшим губернаторской жене, а впоследствии украденный наследником дворянского титула Обресковых, – поправил Штайнберг.

– Полагаю, ценности украшения это не умаляет, – подытожил Гуров.

– Если вы о цене, то нет. Вещица дорогая, но не баснословно. Кстати, совсем недавно она продавалась с аукциона, причем весьма успешно. Так что о стоимости можете справиться у устроителя аукциона. Теперь эта информация общедоступна.

– Кто является устроителем аукциона, вы тоже знаете?

– Обижаете, господин московский полицмейстер, – не удержался от ерничества Штайнберг. – Моя работа заключается в том, чтобы знать все обо всем. В области антиквариата, разумеется. – Он слегка помедлил и добавил: – Смею заметить, что не в моих правилах раздавать информацию даром. Полагаю, в данном случае я должен сделать исключение из правил, но душа как-то не лежит. Впрочем, выход всегда найдется. Денег с вас я требовать не стану, а вот удовлетворить мое любопытство придется. Чем вас заинтересовал кулон? Трагическая судьба безделушки получила современное продолжение?

– Можно и так сказать, – кивнул Лев. – Эта вещица принадлежит теперь женщине, которую мы ищем.

– Бросьте, это не ответ, – разочарованно протянул Штайнберг. – Мне нужны подробности. По возможности, кровавые. Поверьте, я человек не кровожадный, но, живя в глуши и в одиночестве, как-то пристрастился к будоражащим кровь историям. Так что выкладывайте всю колоду, полковник!

– Кровавого в истории ничего нет… – начал Гуров.

Он не собирался удовлетворять низменные потребности души антиквара, но тут влез Стасик:

– Да как же нет, товарищ полковник? А три расчлененных трупа? Они ведь тоже косвенно с кулоном связаны.

– Язык бы тебе оторвать, Марченко! – в сердцах вырвалось у Льва, но слово было сказано, и антиквар ухватился за него, как умирающий за последнюю надежду.

– Схитрить хотели, господин полковник? Нехорошо, нехорошо. Я вам одну историю лучше другой. Я вам имя и адрес свидетеля на блюде, а вы хитрить. Да, обмельчала нынче полиция.

– Будете историю слушать? – перебил его ворчание Гуров.

– Выкладывайте, – быстро согласился Штайнберг.

Лев в двух-трех предложениях сообщил антиквару суть преступления и то, каким образом кулон связан с расследованием. Сообщил сухим, официальным слогом, но антиквару оказалось достаточно и этого. Лев был уверен, что спустя три дня история получит новую огранку и из уст Штайнберга станет звучать, как криминально-историческое чтиво. Но адрес и имя аукционщика он получил, а история с расчлененными трупами и без того давно не являлась тайной, так что особо горевать было не о чем. Попрощавшись с антикваром, Гуров, прихватив Стасика, поехал обратно в отдел.

Глава 8

Поездку к устроителю аукциона пришлось отложить до утра. Позвонив в офис аукционного зала, чтобы узнать, до которого часа работает Ринат Вольский, устроитель интересующего полковника аукциона, Гуров выслушал речь автоответчика, в которой ему посоветовали по всем вопросам обращаться строго с девяти утра до пяти вечера. К тому времени часы показывали двадцать один пятнадцать, так что ехать смысла не было.

По дороге в отдел Гурову пришла в голову мысль: если Гудини двумя штрихами сумел изобразить кулон, может, он и лицо Ляли, женщины из черного седана, сумеет нарисовать, ну, или хотя бы описать, а уж художники из отдела по описанию составят фоторобот. Искать женщину все равно придется, а так работа облегчится в десятки раз.

Гудини с задачей справился самостоятельно, не прибегая к услугам работников оперативного отдела. Трудился долго, старательно, зато рисунок вышел лучше фотоснимка, Ляля на нем получилась как живая. Она действительно была хороша: выразительные глаза, полные, но без перебора, губы, правильной формы нос. Волосы длинные, гладкие, через лоб наискосок идет стильная челка: тонкая, почти прозрачная. Цвет воронова крыла Ляле к лицу, подчеркивает аристократичность черт. Гудини и кулон ей на шею повесил для полноты картины.

– Красиво получилось, – не удержался от комментария Стасик.

Доктор Зинчев тоже участвовал в процессе, но молча, не вмешиваясь в работу пациента. Когда рисунок был закончен, он высказал предположение, что рисованием Гудини занимается профессионально. Тот покрутил карандаш в руках, пощупал кончиками пальцев бумагу, несколько минут посидел с закрытыми глазами, примеряя профессию на себя, и в итоге мысль доктора отверг. Не будоражит, мол, идея, никаких ассоциаций не вызывает.

– Может, в детстве в художественной школе учился, время прошло, а навык остался, – выдвинул он свое предположение.

– Для простой школы слишком круто вы рисуете, – не согласился Стасик. – Я вот тоже в детстве кружок рисования посещал. Лошадей там всяких рисовал, пацанов на речке, даже портреты, а возьмись сейчас, так и с натуры не нарисую, не то что по памяти. А у вас вон как лихо выходит.

– Просто способностей побольше, – уныло произнес Гудини. – А было бы неплохо. Красивая профессия, одухотворенная.

Вся компания во главе с доктором Зинчевым минут двадцать обсуждала вероятность того, что Гудини все же принадлежал к людям творческой профессии. Перебрали все возможные организации, где применяется труд художников, но так и не сумели пробудить в нем хоть искру воспоминаний. В итоге Зинчев велел дать мозгу Гудини покой и выпроводил всех из лазарета.

На следующий день Гуров стоял возле двери аукционного зала без четверти девять. Первого сотрудника пришлось ждать целых двадцать минут, работники господина Вольского пунктуальностью не отличались. Молоденькая девица с заспанными глазами и встрепанными волосами, наспех собранными в жидкий хвост, подлетела к входной двери с опозданием в пять минут. Бросила на Гурова сердитый взгляд, открыла дверь ключом и прошмыгнула внутрь так быстро, что он и рта открыть не успел.

Поворчав на тему отсутствия культуры общения у молодежи, Гуров дернул ручку. К его великому удивлению, дверь не поддалась. Он дернул еще раз. Так и есть, замок защелкнулся, либо девица намеренно его закрыла. Лев поискал глазами переговорное устройство. Его нигде не было видно. Тогда он постучал в дверь кулаком. В ответ тишина, только пустой просторный холл, хорошо просматривающийся сквозь стекло двери, отозвался гулким эхом. Недовольно ворча, он полез за телефоном.

Телефонную трубку взяли не сразу, пришлось выслушать не меньше пяти гудков, предварительно вновь прослушав запись с автоответчика, прежде чем мелодичный девичий голос сменил автоответчик:

– Компания «РиВал» приветствует вас. Офис-менеджер Юлия, чем могу помочь? – прошелестело в трубке.

– Доброе утро, Юлия. Мы только что виделись, – произнес Гуров. – Стою у дверей в ожидании, когда их откроют.

– Мне жаль, но компания «РиВал» сегодня не функционирует. Внеплановая дезинфекция, – бесстрастно сообщила девушка. – Приходите завтра. Приносим свои извинения за доставленные неудобства.

– Подождите, не вешайте трубку. Полковник Гуров, Московский уголовный розыск, – торопливо вставил Гуров в эти шаблонные извинения. Девица замолчала, но связь не прервала, и он продолжил: – У полиции есть вопросы к гражданину Вольскому. Как я могу его увидеть?

– Ждите! – коротко бросила девушка, и в трубке Гурова зазвучала печальная мелодия, означающая, что его звонок перевели в режим ожидания.

Ждать пришлось не меньше десяти минут. У него уже заканчивалось терпение, когда музыку сменил живой голос:

– Благодарю за ожидание, – действуя по шаблону, проговорила Юлия. – Ваш вопрос поставлен на рассмотрение.

– Что значит «поставлен на рассмотрение»? – не понял Гуров. – Кем поставлен?

– Господином Вольским. Оставьте свой контактный телефон, и господин Вольский с вами свяжется.

– Девушка, вы не поняли. Я не собираюсь ждать, пока ваш господин соизволит мне перезвонить, – вспылил Лев. – Представлюсь еще раз, видимо, с первой попытки обозначить свой статус мне не удалось. Московская полиция. Уголовный розыск. Уголовный, девушка, это вам о чем-нибудь говорит? Если нет, моя обязанность предупредить: лица, препятствующие проведению расследования, подпадают под уголовную ответственность и караются принудительными работами либо лишением свободы. В лучшем случае штрафом до двухсот тысяч рублей.

Он выдержал паузу, давая девушке возможность переварить услышанное и принять правильное решение. Юлия идиотизмом не страдала, поэтому ровно через тридцать секунд она пробежала через холл, а еще через несколько секунд входная дверь широко распахнулась.

– Проходите, Ринат Габитович сейчас подъедет, – выпалила девица, испуганно моргая ресницами.

– Благодарю вас, – сухо произнес Гуров. – Подождать в холле?

– Что вы! Нет, конечно. Проходите в его кабинет.

И девица полетела по коридору, указывая полковнику дорогу. В кабинете Вольского работал кондиционер, и, хотя в девять утра солнце еще не успело раскочегариться, прохладе Гуров был рад. Он занял место в стороне от стола, под самым кондиционером и вопросительно посмотрел на секретаршу, продолжавшую стоять в дверях. Та смущенно опустила глаза в пол, но не ушла. «Караулит, – догадался Гуров. – Видимо, оставлять посетителя одного в кабинете начальника здесь не принято. Что ж, воспользуемся ожиданием с пользой».

– Проходите, Юлия, стоять в дверях – дурной тон, – улыбаясь уголками рта, произнес он. То, как смущается девушка, ему нравилось. Как показывала практика, в большинстве своем современная молодежь напрочь лишена стыдливости, поэтому встретить девушку, которая умеет смущаться, было отрадно. Гуров не считал себя стариком, ханжой он тоже не был, но это новое качество, приобретенное молодежью в условиях бизнес-гонки, приводило его в уныние. Что будет с обществом, когда все его члены потеряют стыд и страх? Хаос, деградация и анархия. А кто все это будет вынужден разгребать? Правильный ответ: полиция. Если она к тому времени еще будет существовать, конечно.

– Кофе? Чай? – чтобы скрыть смущение, спросила Юлия. Она поняла, что полковник догадался, по какой причине она стоит в дверях, и теперь испытывала неловкость. Понятно, что инициатива исходит не от нее, но краснеть-то все равно ей приходится. Да еще полицейский такой строгий и еще какой-то… правильный, что ли? Засмущаешься тут.

– Не утруждайте себя, – отказался Лев. – Давайте лучше побеседуем. Вам ведь все равно здесь стоять. А так с пользой время пройдет.

– Вы бы лучше Рината Габитовича дождались.

– Не думаю, что Ринат Габитович будет возражать против нашей с вами беседы. Она в любом случае состоится, так почему не сейчас? Проходите, Юлия, составьте мне компанию. И не переживайте, вопросы будут несложные и не провокационные, так что ответами своими вы начальника никоим образом не подведете.

Девушка все медлила, взвешивая его слова и решая, можно ли ему доверять. Еще пару секунд, и она приняла бы решение в пользу Гурова, но тут в коридоре послышались шаги, и вскоре в кабинет вошел мужчина средних лет, приятной внешности, с искринкой в плутоватых глазах. На ходу кивком отпустив секретаршу, он твердым шагом подошел к полковнику и протянул руку:

– Доброе утро. Ринат Вольский. Вы и есть тот посетитель, ради которого Юлечка вызвала меня в такую рань?

– Не знал, что она вас вызвала, – пожал протянутую руку Гуров.

– На самом деле это не совсем так, – признался Вольский. – Она сообщила, что мной интересуется уголовный розыск. Я велел ей назначить время приема, либо переписать контакты для последующей встречи. Стандартная процедура. Юлечка почему-то забеспокоилась. Сказала, что по виду вы не из тех, кто станет долго ждать. Поэтому я сел в машину и приехал. Моя секретарша оказалась права. Вы здесь, значит, приехал я не зря.

– Полковник Гуров, Лев Иванович, – представился Лев. – Спасибо, что приехали.

– Хотелось бы узнать, в чем я провинился перед полицией? Да еще перед уголовным розыском?

– Узнаете вещицу? – Лев протянул Вольскому рисунок кулона.

– Хороший рисунок, – вглядываясь в изображение, заметил Вольский. – Откуда он у вас?

– Недавно эта вещица была продана на вашем аукционе. Меня интересует покупатель.

– Собрали информацию?

– Давид Илларионович.

– Лаконично, – улыбнулся Вольский. – Раз в деле замешан Давид Илларионович, полагаю, отпираться бесполезно?

– Верно подмечено, – улыбнулся в ответ Гуров.

– Хорошо, спрашивайте.

– Кто купил кулон? И если вам известно, то для кого?

– Боюсь, ни на тот, ни на другой вопрос ответа у меня нет, – виновато развел руками Вольский.

– Вот так с ходу, не подумав, не просмотрев записи? Ведется же у вас учет?

– Учет ведем, только вам это не поможет. И записи для этого листать мне не нужно. Я помню этот лот, шикарная вещица. Мало кому из женщин пойдет, для таких украшений стиль нужно иметь, шарм особый, а у нынешних обладательниц эксклюзивных драгоценностей по большей части нет ни того, ни другого. Тем не менее кулон был продан. Не так дорого, как хотелось бы, но и не за гроши. Цена интересует?

– Не помешает.

– Около двухсот, а точнее, сто девяносто шесть тысяч, в пересчете на «деревянные». Как вы понимаете, торгуются у нас за доллары.

– Вот как? Не знал, – искренне удивился Гуров.

– Что тут странного? В наших аукционах не только отечественные толстосумы принимают участие. Мы организовываем аукционы международного уровня, а там, сами понимаете, наши рублики не котируются.

– На ваши аукционы приезжают из других стран? – Гуров чуть не застонал от разочарования. Искать покупателя за рубежом ему совсем не улыбалось.

– Зачем приезжать? В век глобального Интернета это совсем не обязательно. Существуют определенные технологии, которые позволяют вести торги удаленно. Ваш кулон, кстати, так и купили.

– Зарубежный участник?

– Наш, отечественный. Кто – не скажу, некоторые индивиды сохраняют инкогнито. Ваш как раз из таких.

– И нет никакой возможности связаться с ним?

– Понятия не имею. У меня как у устроителя такой необходимости никогда не было.

– Хорошо. Расскажите мне о процедуре торгов. Допустим, торг идет дистанционно. Лот продан. Что происходит дальше?

– Оплату провели банковским переводом, далее приезжает курьер и забирает товар. После того как товар получен, ответственности за него мы уже не несем.

– Тогда скажите, кто забрал кулон?

– Есть два способа забрать купленный лот: заказать доставку силами нашей компании либо прислать своего представителя. Ваш клиент воспользовался третьим способом. Он заказал пересылку через почтовое отделение на номер ячейки. Можете попытаться выяснить имя держателя ячейки через почту.

– Обязательно сделаю это.

Разговор подошел к концу, пора было уходить, но Лев не спешил. Мысль работала, переваривая информацию, воспроизводила реконструкцию событий, искала связи, причины и следствия.

– Что-то еще? – вынужден был задать вопрос Вольский, так как пауза слишком затянулась.

– Да, есть кое-что.

Лев снова полез во внутренний карман и достал второй рисунок. Почему решил показать его Вольскому? Однозначно на этот вопрос он бы вряд ли ответил. Возможно, слова устроителя аукциона о шарме и особом стиле вызвали ассоциацию с Лялей. Вот у нее есть и шарм, и стиль, как раз под стать кулону. Может быть, просто за соломинку цеплялся, а может, интуиция сработала. Так или иначе, этот поступок Гурова стал поистине знаковым в ходе расследования, хоть и выяснилось это гораздо позже. Сейчас же он, повинуясь порыву, просто показал Вольскому рисунок, на котором Гудини изобразил Лялю.

– Да ладно! Нет, вы только подумайте, бывает же такое! – Вольский ухватился за листок, поднес его ближе к свету, выражая то ли восхищение работой художника, то ли удивление по поводу того, что рисунок вообще всплыл в ходе разговора. – Да, чудеса на свете существуют.

– Вы узнали девушку?

– Лялю? Конечно, узнал. Отличный портрет. Кто рисовал?

– Скажите, что вас так удивило в рисунке? – вместо ответа спросил Гуров.

– Не в рисунке, с ним как раз все в порядке. Сходство просто фотографическое, – заявил Вольский. – Сам факт, что вы принесли с собой портрет Ляли, это настоящее чудо.

– Объяснитесь, – попросил Лев.

– Дело в кулоне, – начал Вольский. – Когда на аукцион выставили этот лот, первая женщина, о которой я подумал, была Ляля. Вот, думаю, чью шею должна украшать подобная вещица. Он будто для нее сделан, понимаете? Так и видишь ее в вечернем платье с открытой спиной и изящным кулоном поверх шелка. И тут вы со своим рисунком. Трудно было не удивиться. Если вы сейчас скажете, что он достался ей, я сразу поверю в провидение, в карму и прочую экстрасенсорную ерунду.

– Так и есть.

– Да ладно! Вы меня разыгрываете. – Вольский и верил и не верил полковнику. – Хотите сказать, анонимный покупатель и есть Ляля? Да нет, бред! Откуда у Ляли такие деньги? Насколько мне известно, живет она сейчас более чем скромно. Разве что нового спонсора себе нашла.

– То, что девушка вам знакома, я уже понял, и она интересует меня не меньше, чем кулон. Так что было бы неплохо, если бы вы сообщили мне все, что вам известно про Лялю.

– О, тогда вам придется задержаться, и надолго. История жизни Ляли достойна того, чтобы по ней романы писали, а может, и фильмы снимали, – выдал Вольский и без перехода приступил к повествованию.

История получилась и правда больше книжная, чем жизненная, но устроитель аукциона заверил Гурова, что каждое слово в ней истинная правда. Ляля, по паспорту Альбина Шибаева, в Истру попала совершенно случайно. Из родного города, название которого Вольскому было неизвестно, Ляля приехала сюда на заработки. Подрядилась горничной в отель «Авантель Истра», расположенный неподалеку от Истринского водохранилища. Отдыхающие в отеле люди не бедные, отсюда и зарплаты приличные, а для провинциалки, каковой на тот момент являлась Ляля, так вообще деньжищи баснословные.

Поработать Ляля успела недолго, едва ли неделя прошла. Необычной красотой и шармом она обладала уже тогда, хоть шарм ее и был еще не приглаженный и не отшлифованный. Красоту девушки заметил один из отдыхающих, мужчина не обремененный семьей и какими бы то ни было обязательствами. Заприметил и решил, что Ляля – то, что ему нужно. Он сделал девушке предложение, от которого та и не думала отказываться. Уволилась одним днем и уехала с мужчиной в Истру.

Отдельной квартиры Ляля не получила, личного авто тоже. Шмоток, правда, прибавилось, побрякушек разных хоть отбавляй, отдых на элитных курортах, спа-салоны и прочая женская ерунда – в этом ей любовник не отказывал. Поселил в своем доме и использовал Лялю в качестве эскорта. Все бы ничего, если бы не род деятельности любовника. Дмитрий Рогозин, по кличке «Рогоз», являлся правой рукой авторитета Крупа.

Официально господин Крупнов числился владельцем сети автосалонов и сопутствующих организаций, таких как автомойки, автомобильные станции техобслуживания и автостоянки. На деле же в определенных кругах Круп был известен как человек, который может достать любой элитный автомобиль по цене ниже рыночной. Зарубежный автомобиль, разумеется. Попросту говоря, банда Крупа занималась угоном машин и дальнейшей их реализацией. На этом деле Круп ни разу не погорел, хоть и находился под пристальным вниманием полиции.

Ну а Рогоз был тем человеком, который выполнял для Крупа любую грязную работу. Денег с этого он имел нехило, но Лялю баловал в меру. Их странный симбиоз просуществовал лет восемь, а потом произошла кровавая история в лучших традициях лихих девяностых. Случилось это почти два года назад. С кем Круп не поделил незаконный бизнес, Вольский не знал, но разборка получилась жесткая. Правда, односторонняя. Со стороны конкурентов о погибших Вольский не слышал, а вот со стороны Крупа все закончилось плачевно. Любовника Ляли, Рогоза, взорвали вместе с водителем Крупа где-то на трассе, ведущей к Москве. Мощный взрыв раскурочил асфальт на несколько метров, от автомобиля остались лишь воспоминания, что уж говорить о телах? Опознавали по крохотным остаткам личных вещей, которые разлетелись во все стороны. Старательные криминалисты собрали эти крохи и выдали заключение: два трупа, предположительно, Рогоз и личный водитель Крупа, Бочка.

То, что в момент взрыва самого Крупа в машине не оказалось, посчитали чистым везением. Но и его везение длилось недолго. Через пару дней исчез и он. В городе ходил слух, что он отправился вслед за Рогозом на тот свет, официальная версия это подтверждала, хотя тело так и не нашли. Банда тихо-потиху развалилась.

Пропала с горизонта и любовница Рогоза, Ляля. По крайней мере Вольский о ней больше не слышал. Возле незанятых представителей противоположного пола, имеющих приличный доход, Ляля не появилась, своего бизнеса не открыла, так что в городе считали, что после трагедии с любовником она просто уехала из города. Отправилась искать счастья в другом месте, так говорили досужие сплетники. Вероятно, на этот раз они ошиблись.

– Так Ляля в Истре? – закончив рассказ, задал вопрос Вольский.

– Это нам еще предстоит выяснить, – ответил Гуров и убрал рисунок.

– Думаю, сделать это будет непросто. Раз уж Ляля ушла в тень, значит, на то есть причина. Вряд ли вы застанете ее в доме Рогоза, хотя ума не приложу, где еще она может быть.

– Разберемся.

Гуров поднялся, поблагодарил Вольского за помощь и ушел. После визита в аукционный зал у него появилось сразу три зацепки: почтовое отделение, через которое покупатель оформил доставку, имя и фамилия женщины из седана и криминальная история взрыва, в котором погиб любовник Ляли, Рогоз. С этим уже можно было работать. Как говорится, то пусто, то густо.

В отдел Лев вернулся в приподнятом настроении и тут же начал отдавать распоряжения. Подтянул майора Иванченкова и отправил его к руководству почтовым отделением. По его расчетам, погоны майора должны были сработать эффективнее, чем лейтенантские звезды Марченко. Он по опыту знал, что получить сведения о клиентах в подобных учреждениях, особенно не имея официальных бумаг, позволяющих сделать это на законных основаниях, занятие неблагодарное. Молодому лейтенанту вряд ли по силам, а матерому майору, да еще из местных, удастся почти наверняка. Оформлять официальные бумаги – это время, которое и так на вес золота, так что на этот раз придется потрудиться и Иванченкову.

Стасик без работы тоже не остался. Ему предстояло искать Альбину Шибаеву, используя все возможные источники. Проверить квартиру Дмитрия Рогозина, пообщаться с соседями, сделать запрос в паспортный стол на предмет получения сведений о месте регистрации гражданки Шибаевой, обзвонить гостиницы, пансионаты и отели. Вдруг, оказавшись в стесненных обстоятельствах, Альбина вернулась к прежнему роду деятельности? А еще прошерстить социальные сети, женские форумы и прочую интернет-бадягу, разыскивая след Ляли.

Сам же выяснил имя следователя, который два года назад занимался взрывом автомобиля авторитета Крупнова, созвонился с ним и назначил встречу. История с исчезновением Крупа его заинтересовала, да и получить имена тех, с кем Ляля контактировала два года назад, – затея стоящая.

Пока Гуров занимался расстановкой приоритетов и раздачей поручений, время подошло к обеденному перерыву, так что знакомство со следователем Елоховским состоялось в скромном, но вкусно пахнущем выпечкой кафетерии в двух кварталах от места работы капитана. Когда Гуров добрался до места, капитан Елоховский уже сидел за столом и с аппетитом уплетал жареный картофель, приправленный зеленым горошком и целой горой зелени. Он наспех извинился за то, что принимает полковника не в кабинете, и продолжил жевать.

Чтобы не смущать следователя, Гуров и себе заказал порцию картофеля и томатный сок. Получив заказ, он сразу перешел к цели визита, рассеянно ковыряя вилкой в тарелке. Есть ему не хотелось, тарелку он использовал скорее как реквизит.

– Меня интересует дело двухлетней давности, – начал Лев.

– Я понял, вы сообщили по телефону, – напомнил Елоховский. – Вас интересует Крупнов, верно?

– Не только он. Его помощник Рогозин тоже, а еще любовница Рогозина, Альбина Шибаева.

– С кого начинать?

– С любого.

– Вы вообще материалы дела читали?

– Нет, сразу к вам.

– Тогда начну по порядку и обо всем.

Елоховский отставил пустую тарелку, с сожалением взглянул на порцию Гурова, осуждающе покачал головой, видя, как тот терзает обед, но замечаний делать не стал. Отхлебнул из чайной чашки и начал рассказывать.

Ситуацию, предшествовавшую взрыву, Елоховский помнил хорошо, впрочем, как и само расследование взрыва. Крупнов мужик скользкий, но не агрессивный, сам на рожон никогда не лез, предпочитая с конкурентами договариваться полюбовно. Вот Рогозин, тот да, человек жесткий, даже жестокий. Но фартовый. Сколько раз на него истринские дело шили, а он всегда сухим из воды выходил.

Два года назад на куш Крупнова виды заимел некий Закир. Закиров Заур, грек по национальности, подвизался в том же бизнесе, что и Крупнов, но до его планки не дотягивал. Закира это бесило до коликов в животе. Характер у Закира взрывной, темперамент бешеный, зависть к более удачливому конкуренту его буквально изнутри съедала. Оттого и договориться с ним Крупу не удавалось. К тому же Закир воровских законов не соблюдал, так как к группе авторитетов не относился и вообще плевать хотел на любые законы, кроме законов бизнеса. А закон бизнеса в интерпретации Закира звучал так: все, что можно отобрать у конкурента, нужно отобрать.

Перед тем как взорвался автомобиль с Рогозом, бизнес Крупа подвергся серьезному испытанию. Сперва сгорел склад автозапчастей, расположенный на окраине Истры. Затем автомойка на выезде. Позже в автосалоне поработали вандалы, изуродовав с десяток дорогостоящих автомобилей. Круп вынужден был сделать ответный шаг. Бизнес Закира он трогать не стал, вместо этого разнес в щепки его загородный дом. Вроде как предупреждение. Подобных предупреждений Закир не понимал и тут же ответил более жестко. Заминировал авто Крупа, но немного просчитался. Круп оказался мужиком сентиментальным и в тот день деловые планы поменял на визит к родственникам. Так и остался жив.

Автомобиль его взрывом разнесло в клочья. Рогоза опознали по зубным протезам, которые удалось найти метрах в тридцати от трассы. Водителя идентифицировали по останкам конечностей. Они разлетелись во все стороны, но сохранились относительно целыми. Крупа в связи со взрывом вызывали в отдел, но он, разумеется, не пришел. Чтобы воровской авторитет сотрудничал с «краснопогонниками»? Боже упаси! Но поговорить с ним Елоховскому все-таки удалось. Сам встречу назначил. В безлюдном месте, в темное время суток, но и это для Крупа было больше, чем он мог себе позволить.

При встрече он назвал имя Закира, так в полиции и узнали, с кем ведет разборки Круп. До этого выяснить что-либо конкретное не удавалось. Сдавать Закира Круп, разумеется, не стал, но завуалированно на него показал. И даже следующий шаг конкурента предсказал. Только полиция облажалась, потому и не взяла Закира с поличным, а Крупа потеряла. Как? Все до гениальности просто. На днях к Крупу должен был прилететь с деловым визитом давний партнер из Санкт-Петербурга. После решения деловых вопросов Круп планировал устроить тому отдых по полной программе: на частном вертолете они должны были улететь в подмосковный заповедник, где их ждали шашлык, вино и девочки.

По версии Крупа выходило, что Закир попытается взорвать вертолет, только не на охраняемой вертолетной площадке на территории Истры, а там, в заповеднике. От полиции он ждал активных действий, но что-то там пошло не по плану, разрешение на проведение задержания не получили, или даты неверно просчитали, не важно. Важно то, что в назначенный день на территорию заповедника не отправили ни одного оперативника, не говоря о спецназе. А Закир свое дело выполнил без волокиты и душевных терзаний. Вертолет Крупа взорвался в воздухе, идентифицировать оказалось нечего. Обломки вертолета и те едва нашли.

На Закира у полиции ничего, кроме подозрений Крупа, не было, и найти не удалось. Закир какое-то время посидел, не высовываясь, а потом начал прибирать к рукам бизнес Крупа. Самого же Крупа зачислили в пропавшие без вести, предположительно убитым. Искать его больше никто не искал, частей тела не находил, и вскоре о Крупе просто забыли, сдав «висяк» в архив. Убиваться по поводу смерти криминального авторитета никто не собирался.

– Это все, что касается Рогоза и Крупа, – добравшись до конца, заявил Елоховский.

– А Шибаева? Что можете сказать про нее? – напомнил Гуров.

– Шибаева? Да особо говорить нечего. Вызывали в отдел чисто для проформы. В расследовании она ничем помочь не смогла, так как делами любовника не интересовалась. Убитой горем не выглядела, скорее раздосадованной.

– Раздосадованной? – переспросил Лев.

– Еще бы ей не досадовать. Кормушки лишилась, жилья практически тоже. Про перспективы я вообще молчу, – пояснил Елоховский. – Если честно, непонятно мне было, чего она расстраивается? С ее внешностью она себе таких, как Рогоз, с десяток разом наберет. Красивая женщина – это ведь как красное переходящее знамя. Всегда найдется тот, кто это знамя заслужить захочет.

– Выходит, не захотели. Насколько я понимаю, нового богатенького любовника она себе не завела.

– Так-то да. Впрочем, кто ее знает, где она теперь? Может, у шейха какого-то живет. В Анталии, например, или в Греции. Где-нибудь в Патрах или Салониках. И любовники у нее теперь не русское быдло, а греческое дерьмо. – Елоховский хмыкнул собственной шутке. – Она ведь действительно красивая женщина.

– Есть вероятность, что девушка все еще в Истре, – заявил Гуров.

– Возможно, – не удивился капитан. – Тогда у Рогоза живет, пойти ей больше некуда.

– Не помните, у Ляли есть в городе подруги?

– Чего не знаю, того не знаю.

– Скажите, этот человек вам знаком? Возможно, он входил в банду Крупа, или каким-то образом их интересы пересекались.

Гуров достал фото Гудини. Елоховский долго его изучал, затем отрицательно покачал головой и вернул снимок.

– Нет, в банду он точно не входил. Лицо вроде знакомое, но ярких ассоциаций не вызывает. Смутные, размытые, как, например, когда встречаешься каждое утро с человеком в метро. Вроде бы и видишь его, и черты лица примелькались, а при случае не вспомнить, откуда он тебе знаком. Может, просто похож на кого-то, а может, память шутки шутит.

– И все же попрошу вас на досуге подумать. Снимок оставлю, вдруг что-то всплывет. Если что-то вспомните, не сочтите за труд позвонить, – произнес Лев и вручил Елоховскому визитку. – И последний вопрос: как считаете, Ляля могла бы отомстить обидчикам своего любовника?

– Отомстить? Это каким образом? Убить, что ли? – выпучил глаза Елоховский.

– Любым способом.

– Вряд ли. Зачем ей это? Думаете, она настолько безумно любила своего бритоголового Рогоза? Нет, товарищ полковник, подставлять себя она бы ни за что не стала.

Пришлось Гурову удовлетвориться таким ответом. Стройная версия, где Ляля выступает в роли убийцы-палача для его обидчиков, разлетелась на куски, так и не получив продолжения. Сверившись с часами, он выгнал автомобиль на проезжую часть. Встречаться с друзьями и родственниками Крупа Лев не собирался. Все равно от таких встреч пользы никакой. Вместо этого он решил потратить время на помощь Стасику. Узнал по телефону адрес Рогоза и отправился туда.

Глава 9

Квартира, где ранее жил Дмитрий Рогозин, располагалась не в самой Истре, а в пригородной деревушке под названием Высоково, в жилом комплексе, состоящем из целого ряда домов. Район Гурову знакомый, до агрогородка и трех километров не наберется. Да и от города ехать ненамного дальше, на автомобиле меньше десяти километров. Такое расстояние, да еще без помех в виде лейтенанта Марченко, Лев преодолел шутя.

На территорию комплекса попал не сразу. Охранник на въезде долго и нудно изучал удостоверение полковника, затем пытался связаться с хозяином квартиры, чтобы доложить о посетителе, а когда получить ответ не удалось, решил отказать полковнику в доступе. Но тот не напрасно ел свой хлеб, поэтому спустя десять минут споров и убеждений Гуров уже поднимался на восьмой этаж новостройки.

Ни у парадного входа, ни в самом подъезде никого не встретил. Не то место, где бабки на скамейке будут ради свежих сплетен вход караулить. Жилье элитное, дорогое, уютных старушек в такие комплексы не заселяют. «Соседи-то в любом случае есть, без информации не останусь, – утешал сам себя Лев. – Сначала выясню, действительно ли квартира Рогоза пустует, а потом по соседям пойду».

Дисплей над дверью лифта высветил цифру «восемь», лифт остановился, двери поползли в стороны, и Гуров вышел на лестничную площадку. Квартир на площадке оказалось всего три. Номера отсутствовали, вместо них двери украшали металлические пластины с выгравированными фамилиями владельцев. Пластину с фамилией Рогозин он нашел по левую сторону. Позвонил в дверной звонок, послушал переливы механического звонка, снова позвонил и снова безрезультатно. Минут пять стучал кулаком по металлической двери, но даже шороха за дверью не услышал.

Будь сейчас Гуров в обычном доме, из соседних квартир уже давно повысовывались бы соседи, желающие узнать, кто шум создает, но не здесь. «Либо стены здесь толще, либо соседи приучены в чужие дела нос не совать», – подумал он и перешел к следующей квартире. Ситуация со звонком и стуком повторилась. Впрочем, как и с третьей, последней на площадке, квартирой. Соседей Рогозина на месте не оказалось.

Гуров с минуту постоял, решая, куда теперь идти: на девятый этаж, к верхним соседям, или на седьмой, к нижним? Не особо надеясь на положительный результат, пошел вниз. На седьмом этаже позвонил в крайнюю дверь. Пока ждал ответа, прочел фамилию владельца: Юрский Н. Н. Фамилия ему ничего не говорила, он прислушался, услышал за дверью шаги и воодушевился.

Шаги приближались медленно, в ожидании Лев заскользил глазами по стене, дошел до подъездного окна, где располагалась небольшая ниша, задуманная архитектором то ли как место для курильщиков, то ли как площадка для колясок и велосипедов. Ему показалось, что там кто-то стоит. Странно как-то стоит, к стене прижимается, будто прячется. Он сделал шаг назад, чтобы лучше видеть. Так и есть, в нише стоял мужчина. Как только они оказались на одной линии, незнакомец нервно развернулся, сделал вид, что поднимает что-то с пола, а затем быстрым шагом пошел вверх по пролету.

Поравнявшись с полковником, мужчина быстро проскользнул мимо, как-то уж чересчур нарочито отворачивая лицо в сторону. Гурова это насторожило. Он окликнул незнакомца, тот вынужден был остановиться. Развернулся вполоборота, но спускаться не стал.

– Простите, вы здесь живете? – спросил Лев.

– Нет, я к приятелю, – коротко ответил незнакомец.

– В какую квартиру?

– Вы кого-то ищете? Обратитесь к коменданту, быстрее будет, – не отвечая на вопрос полковника, посоветовал мужчина и продолжил подниматься.

– Коменданта искать долго, – начал Гуров. – Возможно, ваш приятель сможет мне помочь. В какой он квартире живет?

Но в этот момент дверь открылась, и старческая костлявая рука затянула его в едва открывшийся дверной проем. Лев и глазом не успел моргнуть, как оказался отрезанным от подозрительного мужчины, а вместе с ним и от всего мира. Тяжелая бронированная дверь щелкнула замками, после чего из стены выдвинулась металлическая решетка и плотно встала в пазы.

– Вот это прием, – только и смог выдать он.

– А вы думали, я с вами на пороге балакать стану? – довольный произведенным эффектом, заявил хозяин. – Проходьте в куфню, чаевничать будем.

– Почаевничаем, дед, – торопливо произнес Гуров. – Только вот с человеком поговорю, и сразу к тебе на чай. Дверь открой.

– Чавой? Говори громче, я глухой, как пробка, – повышая голос, сообщил старикашка.

– Дверь открой, говорю, мне с человеком пообщаться нужно. – Гуров вынужден был тоже повысить голос.

– Ничего не выйдет, милок, – радостно заявил дед. – Теперича ты на четверть часа мой заложник, – и захихикал реденьким смехом.

– Что значит, «заложник», – не понял Лев, и он уже начал сердиться, так как понимал, что подозрительный мужик с лестницы ждать его не станет.

– А то и значит. Замок здесь так отрегулирован, что раньше, чем через пятнадцать минут его никакими силами не откроешь. А то и больше.

– Так, гражданин, прекращайте хулиганить, – включил строгого полицейского Гуров. – Перед вами не пацан с дискотеки, а представитель власти.

– А то я не знаю. Милиционер ты, милок. В звании не ниже подполковника. – Дед наслаждался ситуацией.

– С чего ты это взял? – Поняв, что шанс пообщаться с подозрительным мужиком упущен окончательно, Гуров решил не лезть в бутылку, а попытаться выудить информацию из странного старикана. – Почему милиционер, а не банкир, например?

– Да я вашего брата, мента, за версту чую, – откровенно признался дед. – Сорок лет по лагерям. Да ты не тушуйся, милок, и за мента не серчай. Так уж вышло, что мы с тобой по разные стороны баррикад жизнь прожили. Только я на вас, ментов, зла не держу. Вам ведь тоже несладко приходится. Особенно охранникам в зоне. По сути, они ведь от сидельцев мало чем отличаются. Ну, жрачка у них побогаче, одежка поцивильнее, а небо в клеточку, друзья в полосочку, как у нас, так и у них.

Старик снова захихикал, довольный шуткой. Пока он выдавал свой монолог, Гуров успел рассмотреть его как следует. Ничего особенного дедок из себя не представлял: обычный щуплый старичок лет под девяносто, усохший от времени. Только глаза молодые-молодые и веселые. Искорки в них так и плещутся. Приятный старичок, одним словом. Наколки на руках немного портят вид, а так – все как положено. «Интересно, откуда у такой древности деньги на элитное жилье, да еще с бронированной дверью?» – успел подумать Лев, а старик, будто мысли его прочитал, душевненько так сообщает:

– На хоромы не смотри, это брата моего. Он вот уж десять годков в Московской думе заседает. Когда тоска по малой родине сердце защемит, сюда летит. Водки наберет, мужиков из отчего дома на автобусе притащит и сидит на кухне, из граненых стаканов беленькую глохчет. Потоскует по прежней жизни и снова в Москву, законы принимать. А я здесь навроде как сторож. Порядок поддержать, цветочки полить. Я ему добро – он мне копеечку. Так и живу. А чего мне? Ни детей, ни плетей, вольный, как ветер.

– Не самый плохой вариант для одинокого человека, – поддержал разговор Гуров.

– Видно, компенсация за те годки, которые у меня любимое отечество отобрало. Ты зачем пришел-то, милок? – резко сменил тему дед.

– Есть пара вопросов. Соседа вашего ищу, – снова переходя на «вы», ответил Гуров. – Дмитрия Рогозина.

– Рогоза? Тю! Нашел, кого искать. Он и при жизни говно был первостатейное, и после смерти лучше не стал. На кой он тебе понадобился?

– Умер, значит, Рогоз? – Гуров сделал вид, что история смерти Рогозина ему неизвестна. Вдруг сосед что-то новое вспомнит, то, о чем ни следователь, ни Вольский не знают. – Это плохо.

– Не гони, мент, не со школяром дело имеешь. Сам знаешь, что Рогоз два года как на том свете. Раз пришел к нему, значит, баба его понадобилась.

– Понадобилась, – не стал отпираться Гуров.

– Зря пришел. Она здесь за два года раза четыре только и появлялась. Ушла с вещичками в первый же месяц.

– Почему ушла, неизвестно? Место лучше нашла?

– Почему? Да побоялась, что недруги Рогоза и до нее доберутся. Они ж отмороженные, логики никакой, о милосердии и не слышали. А баба его – красотка. Кто на такую не позарится? Возьмут, как трофей, доказывай потом, что ты человек, а не вещь.

– Это она вам сказала?

– Да что я, тупой, чтобы мне элементарные вещи разжевывать? Ты-то как на ее месте поступил бы?

– Наверное, так же, – подумав, согласился Лев.

– На кой она тебе сдалась? «Бабок» рогозинских она не получила, бизнес его к рукам не прибрала. Как пришла нищебродкой, так нищебродкой и ушла. Только шубой норковой и обзавелась.

– Вопросы к ней есть, – уклонился от прямого ответа Лев.

– Ясно, что не шашни строить вздумал, – хихикнул старик. – Напрасный труд.

– Шашни строить?

– Хоть шашни, хоть вопросы. Лялька – баба кремень, рта попусту не откроет.

– Точно не знаете, где ее искать?

– Можешь в салоне счастья попытать. Элитный салон на улице Ленина, «Аэлитой» обзывается. Там у нее личный мастер был, Надькой зовут, вроде за подругу она ей считалась.

– Спасибо за совет, – поблагодарил Гуров. – Если еще что-то вспомните, не сочтите за труд позвонить. Номерок куда можно записать?

– Диктуй, я запомню, – выдал дед.

Лев продиктовал номер, старик повторил, после чего достал из кармана пульт, поклацал по кнопкам, металлическая решетка скрылась в стене, замки открылись, и полковник благополучно покинул квартиру словоохотливого старика. Подозрительного мужика в подъезде, разумеется, уже не было. Да он на это и не рассчитывал. Дальше по квартирам не пошел, посчитав улов достаточным. В машине сверился с картой и поехал на улицу Ленина.

В салоне ему не особо повезло. Мастеров по женской стрижке с именем Надежда в салоне числилось аж целых три, но лишь одна из них оказалась на месте, причем не та, которая была нужна Гурову. Альбину Шибаеву она узнала, и даже сказала, какая именно Надежда ее обслуживала, но вот дружбу их не подтвердила. Какая может быть дружба между лощеной красавицей при деньгах и простой парикмахершей? Адреса Надежды не знал даже администратор. Так уж вышло, что девушка жила в съемной квартире, и хозяева ее оттуда попросили, а нового жилья та не нашла. Особо сильно это девушку не расстроило, так как вместо активных поисков нового пристанища она укатила на отдых на юга. Куда именно? Неизвестно. Со своими коллегами она тесной дружбы не водила, про себя мало что рассказывала, а сами они в подруги сильно не набивались. Номер телефона, зарегистрированный на Надежду, оказался временно отключенным, так что из салона Гуров уехал практически ни с чем.

А вот в отделе его ждала целая куча новостей. Майор Иванченков с задачей справился за считаные минуты. Номер ячейки, куда был доставлен кулон, имел регистрацию на имя Альбины Шибаевой, и всю корреспонденцию, по словам работников почтового отделения, она забирала сама. Правда, в настоящий момент ячейка пустовала, впрочем, как и большую часть времени. Сверившись с записями, сотрудник почты сообщил, что ячейкой пользуются не чаще трех-четырех раз в квартал.

Посовещавшись, решили наблюдение в почтовом отделении не выставлять: неоправданная трата ресурсов. К тому времени, как Иванченков закончил отчет, проклюнулось кое-что и у Стасика. Да не просто кое-что, а конкретное место, где могла жить Альбина. Организовать поиск по социальным сетям Стасик умел. Он успел отыскать страничку девушки аж в четырех социальных сетях, несмотря на то, что ни в одной из них она не была зарегистрирована под собственным именем. Оттуда, из социальных сетей, проштудировав записи форумов и отдельных групп, он и выудил информацию.

В пригороде Истры функционировала целая сеть домов отдыха, отелей и загородных клубов. Все эти места активно обсуждались в социальных сетях. Альбина в обсуждениях принимала участие крайне редко, но пару-тройку раз оставляла свой отзыв о базе отдыха под названием «Сосны». Название скромное, писала она, но обслуживание на высоте, и условия проживания приближаются к идеалу. Из этих слов Стасик сделал вывод, что девушка может проживать там на постоянной основе, так как тот работает круглый год. Одними комментариями Стасик не удовлетворился. Собрал все фотографии со страниц Альбины и сравнил их с теми, которые рекламировали базу «Сосны». Получил больше десяти совпадений, после чего помчался с докладом к полковнику.

Гурову идея показалась стоящей. Не откладывая в долгий ящик, он усадил Стасика в машину и поехал на базу. В Истре все рядом: пятнадцать километров, и они на месте. У высокого забора машина остановилась. Навстречу из будки охраны уже бежал охранник. Вежливо поздоровался, осведомился о цели визита, рассмотрел удостоверение и деловито сообщил:

– Вам к администратору. Проедете по центральной аллее до трехэтажного здания под красной крышей. Там вас встретят.

Ворота разъехались в стороны, пропуская автомобиль на территорию базы отдыха. Аллея к указанному дому вела одна, так что заблудиться здесь было трудно. Подъехав к крыльцу, Гуров заглушил двигатель и вышел. Высокий, крепкого телосложения мужчина с короткой стрижкой и дежурной улыбкой на губах спустился с крыльца, чтобы поприветствовать гостей.

В здание Лев заходить не стал, хотя администратор и настаивал, сослался на нехватку времени и остался на улице. Сразу задал вопрос относительно жильцов, проживающих на базе круглый год. Администратор подтвердил, что таковые имеются, после чего Гуров предъявил ему портрет Альбины. Ее он тоже узнал, пару минут играл в адвоката, защищающего права своего клиента, а потом указал отдельно стоящий домик, в котором проживала Альбина.

Дом располагался в стороне от основных построек, стоял особняком в живописном месте за низенькой оградой. У крыльца на врытой в землю скамеечке грелась на солнце трехцветная кошка. Других признаков, что дом обитаем, Лев не заметил. Во дворе не сушилось белье, на крыльце не стояли тазы и ведра, неизменный атрибут деревенской жизни. Занавески в доме все опущены, форточки закрыты.

– Да, неласковый какой-то дом, – прокомментировал Стасик. – Будто вымерли здесь все.

– Давай обойдем его, – предложил Гуров и первым зашагал вдоль невысокой изгороди.

Во внутреннем дворе их встретила такая же пустота. Ни намека на присутствие людей. Двор, правда, ухоженный, но вряд ли этим занимались те, кто проживал в доме, система-то гостиничная. Оказавшись на задах, Гуров присвистнул, а Стасик даже открыл рот от восхищения. Вид отсюда открывался шикарный: внушительных размеров поляна заканчивалась двумя рядами высоченных сосен, окружающих правильной овальной формы пруд. Вода в пруду играла на солнце, кувшинки лениво покачивались на водной глади. Лепота, как говорили в старину.

На первый взгляд берег пруда казался таким же пустынным, как и дом Альбины, но, присмотревшись получше, Лев заметил в невысоких кустах очертания женской фигуры. Видимо, искупавшись, девушка воспользовалась естественной ширмой, чтобы переодеться. Он выждал несколько минут и громко крикнул, привлекая ее внимание:

– Альбина!

Девушка выглянула из-за кустов. Увидев иссиня-черные длинные локоны, Лев сразу догадался: «Она! Стас молодец», – не забыть похвалить его.

– Альбина, добрый день, – чуть понизив голос, продолжил он. – Мы к вам.

– В каком смысле?

– Мы из полиции. Хотим задать вам несколько вопросов относительно вашего знакомого.

– Знакомых у меня нет. – Альбина вышла из кустов, но навстречу Гурову идти не спешила.

– Так-таки и нет? У каждого человека есть знакомые, – возразил Лев. – Мне кажется, общаться станет проще, если мы где-нибудь присядем. Не возражаете?

– У меня другие планы.

– Придется их поменять. – Фраза прозвучала грубее, чем хотелось Гурову.

– Ради полиции? – Губы Альбины тронула саркастическая улыбка, отчего она сразу стала выглядеть на десяток лет старше.

– Ради вашего друга. К сожалению, имени его я не знаю, он попал в беду и теперь не может вспомнить, кто он и как его зовут. – Лев решил, что с Альбиной будет проще договориться, если она поймет, о ком идет речь. – Но описать его внешность я могу. И даже фотографию показать.

– Показывайте, – после секундного колебания потребовала Альбина.

Гуров вынул из кармана фото Гудини, развернул его лицевой стороной и на вытянутой руке протянул к Альбине. Ей хватило мгновения, чтобы узнать мужчину на снимке. Она ахнула и рванулась вперед. Гуров невольно тоже сделал шаг навстречу девушке. И тут случилось нечто совсем невероятное. Откуда-то справа прозвучал хлопок, девушка зависла в воздухе, будто налетела на невидимую стену, затем опустила голову вниз и одновременно подняла руку к груди, на которой начало растекаться алое пятно. Как раз в области сердца. Она какое-то время простояла на ногах, затем тихо осела на землю и повалилась в траву.

– Черт! – вырвалось у Гурова. – Черт, Стас, беги к девушке! Спасай Альбину!

Сам же быстрым, профессиональным взглядом начал осматривать кусты по периметру. У крайнего дерева, там, откуда пришел звук, он заметил движение. И рванул туда. Тот, кто прятался за деревом, понял, что его вычислили, поэтому таиться больше не стал, вскочил в полный рост и помчался через лес, огибая пруд. Лев кинулся за ним, на ходу ощупывая бедро. Кобуры на месте не было. Он чертыхнулся, ругая себя на все корки за то, что не взял с собой табельное оружие. Но кто же мог подумать, что простой визит к свидетелю приведет к погоне и перестрелке?

– Стой, стрелять буду! – несмотря на отсутствие пистолета, выкрикнул Лев. – Стой, полиция!

Стрелок останавливаться не собирался, похоже, он точно знал, куда бежит. Перепрыгивал через поваленные деревья, уходил вбок, уворачиваясь от цепких зарослей кустарника, летел, как ракета, и ни разу не споткнулся. Когда Гуров ворвался в лесную чащу, беглец уже скрылся за деревьями, но останавливаться полковник и не думал. Он бежал напролом, ориентируясь лишь на звук. И все равно не успел. До просеки, на которую, по его предположению, выбежал стрелок, оставалось не больше двадцати метров, когда он услышал звук работающего двигателя.

«Все, ушел подонок, – понял Гуров. – К машине бежал. Все предусмотрел». Шум двигателя изменился, с холостых перейдя на рабочие обороты. Взревев последний раз, звук начал удаляться, что означало: стрелку удалось сбежать. Лев выскочил на просеку в надежде увидеть, что за машина увезла стрелка, но, кроме дыма выхлопной трубы, не увидел ничего. Долго горевать о том, что стрелок сбежал, времени не было. С той же скоростью, с которой преследовал стрелка, он помчался назад на поляну, где осталась Альбина. С кровавым пятном на груди и неумелым стажером вместо врача.

Еще издали он услышал голос Стасика. Жалобный, какой-то потерянный.

– Помогите! – несмело выкрикивал он. – Помогите!

Гуров выбежал на опушку. На поляне, примерно посередине между изгородью дома и прудом, сидел на коленях Стасик. Возле него лежала Ляля. Голову девушки Стасик положил себе на колени, прижал руки к груди и так сидел, боясь пошевелиться. Лев быстро пересек поляну и склонился над девушкой. Ему оказалось достаточно одного взгляда, чтобы понять: Альбина Шибаева уже никогда не поднимется с травы. Девушка была мертва.

– Стас, можешь убрать руки, – негромко произнес он, но тот никак не реагировал. Все так же монотонно повторял свое «помогите», глядя на застывшее лицо девушки. – Стас, ты меня слышишь? Посмотри на меня. Это приказ, лейтенант! Все кончено. Она мертва. Девушка мертва. Ты ничем не можешь ей помочь.

Парень поднял глаза на Гурова и прошелестел одними губами:

– Мертва? Она мертва? Как мертва?

– Стрелок в кустах, – коротко пояснил Гуров и, смягчив тон, добавил: – Такое случается.

Медленно, очень медленно Стас убрал руки с раны, отер ладони о траву, бережно снял голову девушки с колен и опустил на землю. Затем так же медленно и осторожно отодвинулся в сторону, уступая место полковнику. Гуров встал на колени перед телом, пощупал пульс, послушал дыхание. Чуда не произошло, девушка была мертва. Поднявшись с колен, он достал телефон и набрал номер майора Иванченкова.

Спустя тридцать минут приехали медики, бригада экспертов и майор Иванченков. Медики констатировали смерть и уступили место экспертам. Криминалистам на этот раз работы досталось немного. Место происшествия осмотра не требовало, свидетель в лице полковника полиции зафиксировал все еще до их приезда. Он же определил место, откуда работал стрелок. Позицию тот выбрал идеально, что говорило о его профессионализме. Насколько мог судить Гуров, заранее место не готовили, выбрали на ходу. Оружие стрелок унес с собой. Из чего стрелял, еще предстояло выяснить. Стреляную гильзу он тоже забрал и вообще практически никаких следов после себя не оставил. Примятая трава да пара насечек на сосновой коре.

Гуров показал криминалистам место, где стрелка ждал автомобиль. Те принялись за работу, а полковник вернулся на поляну. Проводив машину «Скорой помощи», отправил майора беседовать с администратором, сам же пошел осматривать дом. В доме нашел пару снимков, где Альбина и Гудини были изображены вместе, на этом улов закончился. Личных записей не обнаружил, семейных фотографий тоже. Компьютером девушка не пользовалась, по всей видимости, обходилась смартфоном. Вот он у Альбины был не из дешевых. Забрав телефон, Лев поехал в отдел.

Там его ждал новый сюрприз, на этот раз приятный. Покопавшись в записной книжке Альбининого телефона, он нашел номер парикмахерши. Альбина обозначила контакт, как «Надек, стрижка», что предполагало неформальные отношения с владельцем номера. С тем, который ему дали в салоне, он не совпал, но сколько могло быть у убитой приятельниц-парикмахеров с именем Надежда?

Гуров решил сделать звонок прямо с телефона Альбины, и не просчитался, трубку сняли после второго гудка. Озабоченный женский голос заголосил из динамика, не дожидаясь приветствия:

– Альбинка, зараза, куда пропала? Должна я из-за тебя нервничать? Своих забот мне мало?

– Надежда? – вынужден был перебить девушку Лев.

Та услышала незнакомый мужской голос, осеклась, а потом задала закономерный вопрос:

– Вы кто?

– Полковник Гуров. А вы, как я понимаю, подруга Альбины Шибаевой?

– С ней что-то случилось? – тут же догадалась девушка.

– Да, с ней что-то случилось.

– Что-то плохое? Она жива?

– Как скоро вы сможете приехать в Истру? – уклонился от ответа Гуров.

– В Истру? Называйте место, буду через двадцать минут.

– Вы уверены? В салоне мне сказали, что вы отдыхаете на юге, – слегка удивился Лев. – А тут за двадцать минут, да еще не зная места.

– Наврала я на работе, – спокойно заявила Надежда. – Не хотела, чтобы дергали, вот и наврала. А в Истре любое место в двадцатиминутной доступности. Так куда приехать?

Гуров назвал адрес, и Надежда сразу сникла.

– В отделение? Значит, у Альбины настоящая беда, – прокомментировала она. – Не скажете, что именно?

– Поверьте, лучше при встрече.

– Ладно, ждите.

В ожидании приезда парикмахерши Гуров без дела не сидел. Связался с майором Иванченковым, тот отчитался по допросу администратора. Гудини он узнал, подтвердил, что тот частенько навещал покойную, но имени его не назвал, сославшись на демократичные правила базы отдыха. Они, мол, документы у посетителей не проверяют и визиты не фиксируют. От того же администратора Иванченков узнал, что Альбину посещал еще один мужчина, восточной внешности. Она его принимала не в доме, а в общей гостиной. Приезжал не один раз, а с определенной периодичностью, хоть и нечасто. Администратору показалось, что визиты эти Альбину напрягали, но по какой-то причине отказать мужчине во встрече она не решалась.

От криминалистов новостей так скоро Гуров не ждал. Справился, как самочувствие Стасика, который, вернувшись в отдел, залег в дежурке и не подавал признаков жизни. Чувствовал себя лейтенант относительно неплохо, а вот с настроением оказалась просто беда. Не привыкший к смертям, он слишком близко к сердцу принял то, что случилось с Лялей, и теперь, как умел, переваривал неприятное событие. Гуров оставил его в покое, тем более что особой помощи в текущих делах ему не требовалось.

Надежда приехала, как и обещала, через двадцать минут. Миловидная шатенка ворвалась в кабинет, плюхнулась на стул напротив кресла Гурова и потребовала:

– Все, теперь говорите!

– Надежда? – для проформы уточнил Лев. – Насколько мне известно, вы являетесь подругой Альбины Шибаевой?

– Да, я ее лучшая и единственная подруга, – с вызовом заявила Надежда. – И не нужно мне говорить, что у нас с ней не может быть ничего общего. Мы подруги, и точка. А теперь рассказывайте, в какую еще историю вляпалась эта дуреха? Она в тюрьме?

– Нет, Надежда, она не в тюрьме. – Гуров медлил с ответом, полагая, что, после того как девушка услышит трагическую новость, выудить из нее что-либо будет проблематично. С женскими истериками он был знаком не понаслышке. – Скажите, Альбина с кем-то встречалась?

– Вот как? В прошедшем времени? – Надежда дурой не была, это точно. – Хотите сказать, Ляля умерла?

– Лялю убили, – сдался Гуров. – Выстрелом в грудь, не далее, чем час назад.

– О боже! Она как чувствовала! – воскликнула Надежда. – Ведь хотела же из города уехать! И почему только не сделала этого?

– Ее кто-то преследовал?

– Не знаю. – Похоже, плакать, а тем более закатывать истерики было не в правилах Надежды, а может, не дошел еще весь ужас происходящего. – Но что-то у нее в жизни происходило, это точно. Месяца полтора, а то и два кряду. Ходила как в воду опущенная, все время смерть поминала. Я ей говорила, чтобы она прекратила нытье, беду накличет. Вот и накликала. Кто ее убил?

– Ведется следствие, – коротко ответил Лев. – Скажите, Ляля с кем-то встречалась? Был у нее мужчина?

– Кто-то был, это точно. Только она меня с ним не знакомила. То ли стеснялась его, то ли хотела свои чувства проверить. После этого урода Рогоза она вообще мужчинам не доверяла, а тут вдруг расцвела, повеселела. Я ее как-то спросила, не влюбилась ли она, грешным делом. А она рассердилась, отбрила меня, мол, не твоего ума дело. Я и не стала лезть. Созреет, думаю, сама расскажет. Не созрела.

– Вам знаком этот мужчина? – Гуров предъявил Надежде фото Гудини.

– Это и есть убийца? У, мразина, загубил такую девку! – не удержавшись, выкрикнула Надежда.

– Нет, это не убийца, – остановил ее Гуров. – Так он вам не знаком?

– Значит, любовник Лялькин? Ничего, хорош экземплярчик. – От оскорблений Надежда плавно перешла к похвалам. – Приятная внешность. Сразу видно, интеллигент. Вот Лялька, зараза, не захотела нас знакомить.

– Попрошу вас не отвлекаться, – вынужден был урезонить свидетельницу Лев. – Вижу, мои вопросы вызывают у вас слишком много эмоций. Давайте поступим так: вы расскажете мне все, что знаете о жизни Ляли. С кем встречалась, чем жила, кого боялась, кого ненавидела. А затем я задам вам вопросы, которые важны для следствия. Полагаю, так получится быстрее.

– А чего рассказывать? Лялька жила скромно. Работать не работала, кое-что ей этот ублюдок Рогоз оставил, на те деньги и жила. В банке на процентах они лежали. Знаете, ей ведь на самом деле конкретно повезло. Недели за полторы до того, как Рогоза на части разнесло, он ей в банке счет открыл на кругленькую сумму. Ляля тогда так удивилась, что даже мне об этом рассказала, хоть мы с ней денежные вопросы никогда не обсуждали. Вот, говорит, восемь лет с ним живу, а настоящих денег никогда от него не видела. А тут вдруг сам предложил. Даже не предложил, а перед фактом поставил. Трать только, говорит, с умом, чтобы надолго хватило, я вряд ли скоро пополнить этот счет смогу. Как в воду глядел, правда?

– Правда, – кивнул Лев, беря этот факт на заметку. – После смерти Рогоза Ляля с кем-то из его друзей-приятелей знакомство поддерживала?

– Был один типок, только Рогозу он не друг, скорее товарищ по цеху. Закиром зовут. Только это не имя, а прозвище. Кликуха такая. Он после смерти Рогоза Лялю обхаживал. Сперва делал вид, что вдову товарища поддержать хочет. Денег давал. Немного, но все равно Ляльке подспорье. Всегда говорил, что для друга старается, а сам из Лялькиного декольте глаза не вынимал. Ей эти встречи неприятны были, но отказать ему боялась. Взрывной он, этот Закир. Рогоз-то у нее не сахар был, а этот похлеще Рогоза будет.

– Закир Ляле дорогие подарки делал? Ювелирные украшения, например?

– Пару раз было, только она всегда возвращала.

– Недавно у нее кулон появился. Не знаете, откуда?

– Это тот, что каплей? Красивая вещь. Я спрашивала, откуда, но Лялька сказала коротко: подарили. А кто и за что, не рассказывала. Я и выпытывать не стала, бестоляк. Если Лялька сама не захочет, ни за что из нее не вытянешь.

– Мог этот кулон подарить Закир?

– Легко. Странно, если взяла. Да кто знает, может, ей надоело одной по жизни маяться, вот она и решила уступить Закиру. Пойти к нему в содержанки.

– А как же тот, с которым любовь?

– Любовью сыт не будешь, – философски заявила Надежда. – Жизнь дорожает, с теми деньгами, что процентами со счета капали, обходиться становилось все сложнее, а Лялька не молодела. Побоялась на старости лет без гроша остаться, нагнала своего любовника и к Закиру ушла. Может, поэтому и ходила туча тучей, что решалась на дерьмо это. Простите за мой французский, но иначе, как дерьмом, такой поступок не назовешь. Вы согласны?

– У каждого своя жизнь, – уклонился от ответа Гуров и продолжил: – Вы упоминали о том, что Ляля собиралась уехать из города. Давно это было?

– Не то чтобы собиралась, скорее мечтала. Вскользь как-то у нее в разговоре проскочило: насколько было бы проще, если бы можно было уехать из Истры навсегда. Что именно для нее упростилось бы, не сказала.

– Давайте теперь подытожим. Мужчину с фото вы с Лялей не видели, кто он, понятия не имеете. Кавалер у Ляли был, и его она, предположительно, любила. Кулон ей подарили, но кто именно, вам неизвестно. И последнее: с момента смерти Рогоза Лялю активно добивался некий Закир. Все верно?

– Как в аптеке, – подтвердила Надежда.

– Тогда вопросов больше не имею. Вы можете идти.

– Как идти? А Ляля? Я же должна ее увидеть! – воскликнула Надежда. – Я же могу с ней попрощаться, верно? Я ведь вам помогла, теперь ваша очередь.

– Боюсь, сейчас это невозможно. Завтра приезжайте в морг, я оставлю распоряжение, чтобы вас беспрепятственно пропустили к телу.

Гуров старался, чтобы слова его прозвучали помягче, но, видимо, запас мужества у девушки закончился, как только она услышала, что в ее помощи больше не нуждаются. По щекам ее потоком полились слезы. Говорить она уже не могла. Просто сидела и плакала.

Гуров полез в стол, пошарил по ящикам. Салфеток не нашел, и пришлось доставать личный носовой платок. Вложил его в руку девушки, из графина налил стакан воды, поставил перед ней на стол.

– Послушайте, быть может, вам немного полежать? – внезапно предложил он. – Вы сюда на городском транспорте приехали или на машине? Я могу вызвать такси, вас доставят прямо до дома.

– Нет у меня дома, – с горечью проговорила девушка. – Не обзавелась еще.

– Где же вы живете?

– У Альбинкиного бывшего на даче.

Ответ прозвучал неожиданно. Такого поворота Гуров не ожидал. Оказывается, у Рогоза еще и дача есть, а его источники об этом не сообщали.

– Почему же сама Альбина не жила на даче, а тратила деньги на съемный номер?

– Там дача – одно название. Удобств никаких, глухомань, плесень на стенах и вообще никакой цивилизации. А Лялька привыкла если не к роскоши, то к удобствам, – объяснила Надежда. – Она на этой даче раза два всего была. Когда меня приперло, она дала ключи и велела жить там, пока подходящее жилье ищу. А мне что? Сейчас лето, перекантуюсь.

– Не страшно одной в глуши?

– Нормально. Соседей нет, зато собак полно. Это сторожевые собаки, так что, можно сказать, я под охраной. Правда, воют они жуть как, особенно если близко к даче подойдут. И потом, деваться-то мне все равно некуда. А так деньжат еще сэкономлю. Черт, как же мне теперь там оставаться? Если Ляли уже нет…

Очередная новость вызвала новый поток слез. Гуров поспешил заверить девушку, что, пока не объявились наследники Рогоза, она спокойно может занимать его дачу. Выселять-то ее некому, а он, полковник, делать этого не собирается. Более того, сейчас организует машину и провожатого, чтобы быть уверенным, что девушка добралась до дома живой и невредимой.

Он действительно отдал распоряжение насчет машины, растолкал Стасика, обозначил перед ним задачу и выпроводил обоих из кабинета. Оставшись один, задумался. Что-то во всей этой истории его настораживало. Трупы, которые плодятся со скоростью света. Бандиты и их женщины, из-за которых идет вечная грызня. Подруги, дачи, квартиры и ухажеры. Куча мала, а не расследование. «Здесь точно есть над чем поразмыслить. Садись-ка, дружок, и разбирайся во всей этой галиматье, пока она тебя в свой клубок не замотала».

Глава 10

Размышления Гурова привели к довольно странным выкладкам. С одной стороны, имелась крупная разборка между конкурентами по бизнесу Крупновым и Закировым. Длилась разборка не один месяц, и для первого закончилась плачевно, а второй вышел из кровавой истории без существенных материальных и физических потерь. Почему именно так? Крупнов, тертый мужик с командой головорезов, остался с носом, а Закиров, рядовой бизнесмен, вдруг заделался гангстером, да еще и удачливым гангстером. Что за странная ирония судьбы? Этот вопрос не давал Гурову покоя, от него он и отталкивался в своих умозаключениях.

Допустим, Закир вдруг решил действовать жестко. Не по бизнесу жестко, а по криминалу. Откуда ему набраться опыта? От опытных людей, разумеется. Откуда у Закира люди с криминальным опытом? Да ниоткуда. И все же у того все получается. И склад взорвать, и акт вандализма совершить, и даже личный автомобиль Крупа заминировать. Последнее самое подозрительное. Как людям Закира удалось добраться до машины Крупа, попасть в самое охраняемое место? Ответ напрашивался сам собой: кто-то из людей Крупа его продал. Если предположение верно, дальше все сходится. Но если это так, то человек этот должен был стоять к Крупу очень близко.

И тут на ум пришло имя – Рогоз. Он являлся правой рукой Крупа. Он, по словам следователя Елоховского, славился своей жестокостью. И еще один существенный нюанс: незадолго до своей кончины он позаботился о том, чтобы его женщина не осталась без средств к существованию. С чего бы ему об этом печься? Да с того, что он знал о своей близкой кончине. Нет, тогда не о кончине, а об имитации смерти. Хорошая версия? Да эта версия невероятно хороша! Сколько таких мнимых смертей от взрыва авто было сфабриковано в девяностых? Да они буквально на потоке стояли. Нужно тебе от возмездия правосудия или от расплаты со стороны конкурентов уйти? Обеспечь себе смерть в автомобиле, и дело в шляпе.

Развивая версию дальше, можно получить весьма стройную картину. Рогоз спелся с Закиром. Может, тот ему куш пообещал посущественнее, чем давал Круп. Может, в «шестерках» Рогозу ходить надоело. Так или иначе, Рогоз переметнулся на сторону Закира. Вот тебе и знающий человек, вот тебе и исполнитель. Сперва Рогоз позаботился о своем алиби, убрав свою персону не просто со сцены, но и из жизни. Далее идет смерть Крупа. Мог Рогоз явиться в заповедник и заминировать вертолет? Да легко. Он ведь с Крупом не один год рука об руку прожил, все места его наизусть знал. Сложностей с этим у него наверняка не возникло.

Теперь вопрос в другом: почему он до сих пор не объявился? Обычно в девяностых происходило следующее: взорвавшийся в авто бандит спокойно убирал конкурента, а потом являлся домой живехоньким-здоровехоньким. И жил себе дальше, прибрав к рукам бизнес погибшего товарища. Тут же Рогоз не появился. Почему? Непонятно.

Еще одна деталь. Незначительная на первый взгляд, но существенная в свете новых выкладок. Альбина Шибаева жила себе на базе отдыха, наслаждалась жизнью, умеренно тратя деньги, оставленные Рогозом. И вдруг, полтора месяца назад, счастье ее чем-то омрачилось. И в те же полтора месяца назад появился труп. Один из трех, найденных Гудини. Совпадение? Возможно, и нет. А если нет, что можно предположить дальше? Кому принадлежит труп и отчего это событие сломало жизнь именно Альбине? Кем он мог ей доводиться? Предположить, что убитый – Рогоз? Не прокатит, Рогоз гораздо моложе трупа.

И тут Гурова будто осенило: да это же Круп! Покойник? И пусть покойник. Могила Рогоза вроде как тоже не свежее. Раз предположили, что он не умер, почему бы не предположить, что Круп тоже уцелел? А не появился раньше потому, что понимал, кто его подставил. Силы копил, людей подбирал. Кстати, двое других могли быть телохранителями Крупа или же просто свидетелями его воскрешения. За то их разыскали и убили. Стройно? Вполне.

И снова здорово: при чем тут Ляля? В том, что Ляля в истории ключевое звено, Гуров не сомневался. Только никак понять не мог, каким образом она в эту историю замешана, кроме того, что когда-то была любовницей Рогоза. Стоп! Если Рогоз жив, как он мог допустить, чтобы его новый партнер, Закир, начал подбивать клинья к его женщине? Он вообще-то знал о том, что Закир похаживает к Ляле? А о новом мужчине в ее жизни знал? Гудини встречался с Лялей несколько месяцев. Странно, что Ляля так тщательно скрывала его от подруги, а от глаз администратора, который запросто мог слить эту информацию Закиру, скрывать не посчитала нужным. Или Рогоз к Ляле охладел?

Вряд ли. Если бы она ему надоела, не стал бы он о ней заблаговременно заботиться. Выходит, от Ляли Рогоз скрывался? Но ведь Закир должен был знать о планах Рогоза на девушку. Быть может, Закир вовсе не имел видов на Лялю, а заботился о ней по просьбе Рогоза? Вполне логично. Вот тогда Закир мог рассказать Рогозу о Гудини, и даже помочь поучить его уму-разуму, чтобы он оставил занятую женщину.

И снова от трупов размышления ушли слишком далеко. Трупы в машине, волнение Ляли, ссора с Гудини, Закир и кулон, а как апофеоз – выстрел в грудь. Зачем? За что? За Гудини? Но ведь Ляля с ним порвала. Вытолкала из машины, оставила на произвол судьбы посреди дороги, где его приняли… Кто? Случайные ли люди? Теперь уже Гуров в этом сомневался.

«Надо пообщаться с Закиром, – решил он. – Предлогом может послужить кулон. Интересуемся, мол, не вы ли подарили девушке кулон? А между делом о Гудини спросить. Посмотреть на реакцию, проследить, каковы будут последующие действия Закира. Может, и о Рогозе спросить. Не о том, жив ли он, а тоже между делом. Вроде как речь о Ляле идет, потому ее бывший в памяти и всплыл». Приняв решение, Гуров посчитал, что для одного дня событий достаточно и пора отправляться на боковую. Дожидаться возвращения Стасика не стал, в конце концов, он ему не нянька, сам до дома доберется.

С такими мыслями Лев выключил компьютер, привел в порядок бумаги на столе и поплелся к двери. Суматошный день подошел к концу, и он уже представлял себе, как будет чудесно встать под холодные струи душа, смыть с себя накопившуюся усталость, а затем растянуться на диване и проспать мертвым сном до самого утра. Но тут вдруг зазвонил телефон. «Наверняка Стасик. Неймется ему, – ворчливо подумал Лев. – Не брать, что ли, трубку? Может же человек не услышать звонка». Но все-таки взял, поднес к уху, нажал кнопку приема вызова. Это действительно звонил Стасик. Из трубки зазвучал его возбужденный голос, да так громко, что пришлось отвести аппарат от уха, чтобы не оглохнуть.

– Товарищ начальник! Полковник Гуров! Лев Иванович! – орал Стасик в полном возбуждении. – Скорее приезжайте! Я вас жду!

– Спокойнее, Стасик, спокойнее. Куда приезжать и к чему такая срочность?

– Да тут такое! Вы ошалеете. – В пылу Стасик снова забыл о субординации. – Это жесть. Натуральная жесть, товарищ полковник!

– Где жесть, Стасик? – Лев старался говорить спокойно, но волнение стажера передалось и ему.

– Тут бошки, товарищ полковник! Похоже, наши бошки, – продолжал кричать Стасик. – Целых три штуки. Прямо в подвале. В ящике лежат.

– Стоп! Оставайся на месте и ничего не трогай, – теперь уже кричал и Гуров. – Ты меня понял, Марченко? Ничего не трогай! Я скоро буду.

– Да вы же не знаете, где я, – начал Стасик.

– Догадался, – коротко бросил Гуров. – Буду на даче Рогоза через тридцать минут.

Все! Головоломка начала складываться. Понять, откуда звонит Марченко, труда не составило. Он повез Надежду домой, а это значит, на дачу Рогоза. Нашел три головы. Где? Разумеется, на даче, не на дороге же они валялись? И головы эти наверняка их, расчлененных трупов. Два плюс два всегда в итоге дают четыре.

Лев успел забежать в дежурку, отдать распоряжение насчет группы криминалистов, свериться с картой на предмет дороги к дачному кооперативу Рогоза и, не дожидаясь, пока соберутся криминалисты, выехал на место происшествия.

Дача Рогоза располагалась в безлюдном месте, недалеко от некогда процветающего, а ныне заброшенного детского лагеря «Березка». Там же когда-то проводил свой отдых партийный работник времен товарища Сталина, создатель репрессий Генрих Ягода. Теперь эти места казались заброшенными, дорога и та пришла в запустение. Проехав по центральной улице метров двести, Гуров встретил всего пару-тройку огоньков в окнах еще обжитых дач, но дачу Рогоза он не проехал. Стасик ждал его у ворот и, как только автомобиль появился в поле зрения, начал усердно махать руками.

– Товарищ полковник, сюда! – едва дождавшись, когда стихнет шум двигателя, закричал он. – Бошки в подвале. Надежда наверху, в лежку лежит. Ей, бедняжке, сегодня досталось.

Гуров спустился в подвал. Там, в углу на штабеле красного кирпича, освещенный переносным фонарем, стоял старый деревянный ящик. В советские времена в таких из совхоза в магазины перевозили овощи. Сейчас же там рядком, укутанные в мешковину, лежали три головы. Пока разгадывал головоломку, Гуров успел познакомиться с делом Крупа, включая и фотографии членов банды, поэтому ему хватило одного взгляда, чтобы понять: его теория начинает получать подтверждение. Он был уверен, что одна из голов принадлежит авторитету Крупнову и что смерть его наступила вовсе не от взрыва в вертолете. Характерный шрам через весь лоб не исчез даже после того, как кожа претерпела изменения. Длинный, зигзагообразный, он выписывал знак «зеро» – подарок от первой ходки, когда Круп мотал срок по малолетке.

Других еще предстояло опознать, но и здесь Гуров не сомневался, что результат не заставит себя ждать. Он расспросил Стасика, каким образом тому удалось наткнуться на головы, и тот выложил всю историю от начала до конца. Всю дорогу до дачи Надежда ныла и стонала о том, как страшно одной на заброшенной даче и как бы было здорово, если бы у нее появился человек, который скрасил бы ее одиночество. Стасик решил, что на провокации поддаваться не станет, но дачу на предмет непрошеных гостей осмотрит. Это не противоречило приказу, так что он посчитал предосторожность не лишней.

Подъехав к даче, Стасик услышал, как воют собаки, собравшись возле забора дачи Рогоза. Надежда теперь уже не кривлялась, а по-настоящему испугалась. Вот, говорит, в каких условиях жить приходится. И так почти каждую ночь. Стасик ее успокоил, пообещав все проверить, а собак разогнать. Но разбегаться собаки не спешили, лишь сильнее выли. Тогда Стасик пошел на обход. Сперва обошел сад, затем дворовые постройки, после чего перешел к подвалу. Открыв дверь, он сразу почувствовал специфический запах. Вернулся в дом за фонарем, спустился вниз и тут обнаружил ящик. Рассматривать не стал, количество посчитал и бегом наружу, после чего набрал номер полковника.

Криминалисты приехали спустя двадцать минут после Гурова. Пока осматривали двор и подвал, он беседовал с соседями. Таковых нашлось немного. Дед с бабкой через три дачи от рогозовской, парнишка-студент на соседней улице и семейная пара с кучей ребятни через две улицы. Как водится, никто ничего не видел и не слышал. Другого Лев и не ожидал.

Эксперты забрали головы с собой и уехали в Истру. К тому времени Надежда спустилась вниз и потребовала забрать ее в город, оставаться на даче одна она наотрез отказалась. Скрепя сердце Стасик предложил покараулить ее до утра, но Гуров решил, что для одного дня испытаний парню достаточно. Он велел Надежде собирать вещи, а где ей переночевать, решат по дороге.

За время пути рот Надежды не закрывался. Она трещала без умолку, выдвигая одну за другой версии, откуда, по ее мнению, на даче Рогоза могли появиться отрубленные головы. Ее болтовня не давала Гурову сосредоточиться. В итоге он отказался от мысли поселить девушку на время в их квартире. Дал задание Стасику найти через Интернет приличную гостиницу, куда и сдал Надежду на попечение администратору. С мыслью о спокойном сне он распрощался еще по дороге за Стасом, так что вопрос, где он будет ночевать, перед ним не стоял. Стасик, узнав, что полковник возвращается в отдел, предложил свою помощь, сославшись на то, что все равно после пережитых волнений уснуть не сможет.

Так они оказались в кабинете в районном отделе, где Гуров начал складывать куски головоломки в единую картину. По его просьбе криминалисты идентификацию голов провели в кратчайшие сроки и предположение насчет Крупнова подтвердили.

– Итак, уголовный авторитет Крупнов не погиб во взорванном вертолете, – начал рассуждать Гуров. – Смерть его настигла всего полтора месяца назад. Кто мог с ним расправиться? Логично предположить, что начатое дело довел до логического завершения не кто иной, как Закир. Но предъявить ему нам пока нечего, верно?

– Так точно, товарищ полковник. – Стасик изо всех сил старался быть полезным.

– Что из этого следует?

– Мы должны заставить его заговорить.

– Закир не дурак, себя подставлять он не станет, – возразил Гуров. – Тут нужны козыри, да еще какие. Давай подумаем, кто мог желать смерти Ляле? Не может быть, чтобы ее смерть никак не была связана со смертью Крупа и тех двоих, что нашел Гудини. И, сдается мне, нашим козырем станет Дмитрий Рогозин.

– Так он же умер! – воскликнул Стасик в недоумении.

– Круп тоже умер, однако это не помешало ему умереть вновь полтора месяца назад, – напомнил Лев. – Думаю, смерть Рогоза такая же «липа», как и смерть Крупа.

– И где же мы его найдем?

– Вопрос не в том, где найдем. Вопрос в том, каким образом заставим говорить. Он ведь должен понимать, что, начав говорить, он загонит себя в угол, подведет под статью.

– В таком случае он нам ничего не скажет, – заявил Стасик.

– Должен сказать, – решительно произнес Гуров. – Давай-ка, Стас, укладываться. Домой ехать смысла нет, устроимся здесь.

Он отправил Стасика в дежурку, сам выпросил у дежурного запасную подушку и одеяло и пристроился на узком диване в одном из кабинетов следователей. Поспать удалось часа три. В четверть восьмого дежурный осторожно тронул Гурова за плечо и, когда Лев открыл глаза, сообщил, что пришло письмо от московских коллег. Лев нехотя встал и поплелся за дежурным. Письмо отправил Жаворонков. Он оказался на высоте: определил, что участник аукциона отправлял свои запросы с одного и того же ай-пи адреса, предположил, что тот пользуется так называемым статическим адресом, получил этому подтверждение, после чего работы осталось на один телефонный звонок и один визит к интернет-провайдеру. По официальному запросу те выдали Жаворонкову реальный адрес регистрации покупателя кулона, его фамилию и имя, а заодно и все имеющиеся в базе данные. Их-то и отправил Жаворонков полковнику.

Покупателем оказался некий Эдуард Ляхов, тридцати восьми лет от роду, проживающий в Москве на проспекте Вернадского. Жаворонков не поленился и проехался до проспекта. В доме на Вернадского ему сообщили следующее: квартиру в мансардном этаже занимает свободный художник, пользующийся спросом у богатых москвичей. Имеется у Ляхова и мастерская, в том же доме, где и основное жилье. Своей галереей Ляхов пока не обзавелся, но все к этому шло. В настоящий момент он отсутствовал, и уже довольно продолжительное время. Прелесть работы свободным художником заключается в том, что работа твоя не привязана ни к месту, ни к графику, так что в отлучке Ляхова соседи ничего необычного не видели. Сколько отсутствовал художник? Да несколько месяцев, не меньше полугода. Правда, куда конкретно уехал, сказать не смог никто, включая охранника, на которого была возложена обязанность следить за квартирой.

В ответном письме Гуров велел Жаворонкову найти агента Ляхова, во что бы то ни стало выяснить, куда уехал художник, а заодно показать ему снимок Гудини. Гуров был почти уверен, что Гудини и Ляхов – один и тот же человек. Выяснить имя свидетеля он посчитал крайне важным и для расследования, так что напрягал Жаворонкова не из праздного любопытства.

Ложиться досыпать Гуров не стал. Поднимать в такую рань экспертов-криминалистов посчитал бестактностью, поэтому просто сидел в кабинете и продолжал крутить факты, пристраивая каждое на свое место в истории Гудини. Ему предстояло решить сложную задачу: как выманить Рогоза из подполья? Как заставить его обозначиться? В том, что Рогоз жив, он почти не сомневался. Ну, не мог всю грязную работу провернуть Закир. Не мог, и все тут. Способностей не хватило бы, опыта в криминальных делах недостало бы. Вот у Рогоза, судя по собранным в полиции данным, этого хоть отбавляй. Он, и только он должен был организовать убийство Крупа и двух пока еще не опознанных трупов.

К девяти часам от Жаворонкова пришел ответ. Пространный, с приложением фотографий и нынешнего адреса проживания художника Эдуарда Ляхова. Результат Гурова не удивил, а лишь порадовал. Как он и предполагал, имя Эдуарда Ляхова принадлежало свидетелю Гудини, а местом его временного проживания являлся город Истра. К этому времени у Льва созрел четкий план действий. Он разбудил Стасика, вызвал в кабинет майора Иванченкова и начал отдавать распоряжения. Иванченкова он послал на базу отдыха, повторно пообщаться с администратором. Майор должен был предъявить администратору фотографию Рогоза и выяснить, появлялся ли тот в окрестностях базы в последние полтора месяца.

Стасику досталась работа с общественностью плюс обработка парикмахерши Надежды. Ему предстояло убедить девушку выступить в роли мецената, готового оплатить похороны подруги, причем сделать это с помощью официальных источников информации. После того как Надежда выразит свое согласие, Стасик должен был отвезти ее в редакцию местной газеты, где она даст интервью штатному журналисту, закажет некролог и озвучит дату похорон.

Самому же Гурову досталась поездка к Закиру. Его он решил допросить в связи со смертью Ляли, попутно закинув удочку относительно Гудини. О Рогозе и Крупе сообщать Закиру было преждевременным. Уже стоя у порога, Лев вдруг подумал: им теперь известен истринский адрес Гудини, так почему бы не отвезти его на квартиру? Быть может, это простимулирует его память. Пришлось ненадолго задержаться. Он вызвал Зинчева, поделился своей идеей и, получив одобрение, тут же назначил доктора ответственным за проведение эксперимента. Выписать пропуск для Гудини заняло пару минут, после чего Зинчев усадил пациента в свой автомобиль и повез на улицу Босова.

А Гуров, предварительно дозвонившись в офис и назначив встречу, отправился к Закиру. Тот встретил его дружелюбно, даже чересчур. Выставил на стол чашки с турецким кофе, восточные сладости и халву, будто заранее готовился к визиту полковника. От угощения Лев отказался, сразу переходя к делу:

– Про Лялю слышали?

– Про Лялю? Не совсем вас понимаю, что именно я должен был слышать о некой Ляле? – поднял брови в притворном недоумении Закир.

– Альбина Шибаева была застрелена вчера в лесопарковой зоне базы отдыха «Сосны», – отчеканил Гуров. – Вам уже сообщили?

– Застрелена? Имеете в виду, Лялю убили? – Снова это притворно недоумевающее выражение лица. – Бред, этого не может быть! Альбиночка чистой воды ангел. Кому она могла помешать?

– Почему вы решили, что она кому-то помешала? – попытаться поймать Закира на словах Гуров.

– А разве бывает иначе? Если тебя застрелили, значит, ты кому-то помешал. Разве нет? – Закир не поддался на уловку. – Или вы хотите сказать, что ее подстрелил случайный охотник? Так в лесопарковой полосе туристической базы охота запрещена.

– И все же, как вы думаете, могла она кому-то помешать? Могла ее смерть быть кому-то на руку?

– Понятия не имею, – пожал плечами Закир. – Мы ведь не были с ней особо близки. Я просто жалел девочку. Осталась одна, без средств к существованию. Я решил поддержать ее в память о прошлом. Вы ведь наверняка знаете, что ее партнер был убит несколько лет назад. Мы занимались одним бизнесом, можно считать, не чужие друг другу люди, вот я и проявил инициативу. А когда раз деньгами ее ссудил, второй раз с жильем разобраться помог, вроде как ответственность за нее на себя взял. Вот и тяну теперь.

– Тянул, – поправил Лев. – Больше тянуть не придется.

– Простите, до меня еще не дошло, какая трагедия случилась с девочкой. – Закиру удалось изобразить скорбь. – Я могу чем-то помочь? Быть может, организовать похороны?

– Этим уже занимаются, – не вдаваясь в подробности, сообщил Гуров. – Но помочь вы все-таки можете. Взгляните, – протянул он Закиру снимок Гудини. – Узнаете этого человека?

– Впервые вижу, – не моргнув глазом ответил Закир и вернул фото.

– Жаль, я думал, что получу сведения от вас. Что ж, последняя надежда пропала. Кстати, вы знали, что у Альбины появился мужчина?

– Этим вопросом я не интересовался. – И снова ответ прозвучал фальшиво.

– Почему же? Ведь в этом случае с вас снялась бы ответственность за благосостояние девушки. Раз есть кому о ней заботиться, зачем тогда ваши подношения?

– Я бы все равно помогал ей. Так уж у нас принято.

– И вам не было бы обидно, что приходится содержать еще и Лялиного любовника? – пришла очередь удивляться Гурову. – Странно, очень странно.

– Не вижу ничего странного. – Закира эти слова задели, было видно, что разговор начинает его злить. – Я помогал девушке на протяжении нескольких месяцев и сильно в деньгах не пострадал. Так почему не продолжить это дело?

– Хорошие традиции, – похвалил Гуров. – Что ж, раз добавить вам больше нечего, будем считать разговор завершенным.

Он положил снимки в карман и, не прощаясь, вышел. В отделе его ждал новый сюрприз, и снова приятный. Не успел Лев переступить порог здания, дежурный сообщил, что в кабинете его дожидается человек. Заявляет, что у него есть важные сведения по убийству девушки из «Сосен». Гуров поспешил к себе. В кабинете сидел мужчина средних лет, на шее у него висела внушительных размеров фотокамера.

– Доброе утро, – поздоровался Лев. – Вы и есть тот человек, у которого для меня важные сведения?

– Так точно, я тот человек. – Голос у мужчины оказался писклявый, точно комар над ухом загудел. – Но, прежде чем я начну говорить, хотелось бы получить гарантии, что мое имя не будет нигде упоминаться. Ни в ваших отчетах, ни, тем более, в суде. Свидетелем я тоже не пойду. Мне жизнь дороже.

– Тогда зачем вы вообще сюда пришли? – с ходу разозлился Лев. Подобные типчики ничего, кроме раздражения, у него не вызывали. – Сидели бы себе дома, на птичек любовались, или кого вы там своей камерой фотографируете.

– Не мог, – вздохнул мужчина. – Долг заставил. И потом, если все, кому не лень, начнут отстреливать добропорядочных граждан, что от мира останется?

– Хотите сказать, так недолго и самому пулю словить, – невольно усмехнулся Лев. – Ладно, будут вам гарантии. Выкладывайте свои архиважные сведения.

Мужчина стянул с шеи камеру, подкрутил какое-то колесико и повернул экраном к Гурову. На снимке были запечатлены знакомые сосны, а между ними человек с винтовкой. Лицо сосредоточенное, палец на спусковом крючке. Камера у фотографа оказалась высшего качества: и винтовку и человека идентифицировать по такому снимку без проблем.

– Вот это подарок, – изучив фото, проговорил Лев, мгновенно забыв о своем раздражении. – Снимок нужно перебросить на другой носитель. Но оригинал удалять не советую, как вы понимаете, это теперь улика, так что фотоаппарат вам придется оставить здесь.

– Да вы с ума сошли! – опешил фотограф. – Знаете, сколько такая камера стоит? Нет, и не просите! С камерой я не расстанусь.

– Ненадолго. Только пока идет следствие. А управление вам на время другую камеру выделит, – попытался Лев «подсластить пилюлю». – Любую, какую вы запросите.

– Не нужна мне чужая камера! – кипятился фотограф. – И зачем я только к вам пришел!

Но расстаться с камерой ему все же пришлось. Гуров вызвал майора Иванченкова в качестве «тяжелой артиллерии». Из «Сосен» он вернулся с неоднозначным ответом. Администратор при жизни Рогоза был с ним знаком, и, если бы увидел, наверняка вспомнил. Но в «Соснах» он видел его последний раз три с половиной года назад, хотя Рогоз мог и мимо незаметно проскочить, места ему хорошо знакомы. Но одно дело – предполагать, и совсем другое – знать наверняка. Гарантированного подтверждения, которого ждал Гуров, он так и не получил.

С Иванченковым фотограф оказался знаком, о его крутом нраве наслышан, так что возражать майору не стал. Положил аппарат на стол и тихонько покинул кабинет. А Иванченков и Гуров засели за компьютер, собираясь прогнать лицо стрелка по базе. Спустя час отыскали его среди бывших биатлонистов среднего звена. Нестеренко Вадим, под этим именем он числился среди спортсменов-биатлонистов. Когда-то выступал за сборную Казани, показывал неплохие результаты, но «золота» не брал и из-за травмы до большого спорта не добрался.

Пока Иванченков связывался с ассоциацией биатлонистов, Гуров принимал отчет Стасика. Надежду тот уломал, и она «принудительно-добровольно» съездила с ним в редакцию газеты «Истринские вести», где шустрый журналист, он же репортер, за считаные минуты настрочил материал на первую полосу. Стасик сумел договориться и с главным редактором. Экстренного выпуска бумажного формата тот не обещал, но в электронную версию газеты запустить новый материал гарантировал в течение часа. Не стали вставлять палки в колеса и сотрудники морга, пообещав выдать тело к двум часам дня. Стасику осталось договориться с местным похоронным бюро, и можно было считать, что дело сделано.

С родственниками Альбины связался сам Гуров. Их оказалось не так много: двоюродный брат, проживающий в Магадане, и престарелая тетка из глухой деревни, откуда в Истру приехала и сама Альбина. Координаты и того, и другой нашли в контактах смартфона Шибаевой. Брат известие принял равнодушно, с ходу заявив, что тело забирать не станет, и вообще никакого участия в похоронах принимать не собирается. Мотивировал отказ тем, что с Альбиной имел поверхностное знакомство и родственницей ее не считал. Так, пару раз поздравили друг друга с днем рождения, на этом общение и заканчивалось.

Тетка, напротив, услышав о смерти племянницы, залилась горючими слезами, сквозь которые долго и муторно рассказывала Гурову историю жизни Альбины. Она же подтвердила, что родители девушки давно умерли, родных сестер-братьев она не имела, а сама тетка настолько одряхлела, что до крыльца собственного дома еле доползает. Куда уж ей в Истру ехать? Так что позаботиться о похоронах для Альбины по сути некому.

По-человечески Лев Альбине сочувствовал. Так вот живешь-живешь, и вроде тебе безразлично, оброс ты родней или нет, а вот помер, и земле тебя предать некому. Но как опера, ведущего расследование теперь уже четырех убийств, такой расклад его более чем устраивал. Под нажимом полковника Бородина город взял на себя обязательство выделить место для захоронения и все положенные для этого атрибуты, такие, как гроб, катафалк и надгробная плита, за счет городского бюджета, а благодаря стараниям майора Иванченкова администрация базы отдыха «Сосны» проспонсировала оформление церемонии и поминальный обед.

Как только в Интернете выложили статью о жизни и смерти Альбины Шибаевой, Гуров посадил Стасика у компьютера, отслеживать количество просмотров. Он надеялся, что Рогоз успеет просмотреть ее до двух часов дня. В статье было указано время похорон, на это он делал ставку. Если Рогоз узнает, где и когда хоронят Лялю, он должен прийти. А там уж дело за Гуровым, надо разыграть карты так, чтобы на руках, как говорят любители покера, сложился флеш-рояль. Потенциал для этого имелся, недостающее звено любезно преподнес свидетель-фотограф. Теперь Гурову было что предложить Рогозу в обмен на сведения об убийстве Крупа и о причастности к этому делу Закира.

Оставалось дождаться возвращения Гудини и доктора Зинчева. С тех пор, как они уехали на улицу Босова, прошло три с половиной часа. Времени более чем достаточно для того, чтобы осмотреть весь дом, не то что одну квартиру. Но от Зинчева до сих пор не было звонка, и возвращаться они будто бы не думали. Пару раз Гуров сам собирался набрать Зинчева, но всякий раз его кто-то отвлекал. Только к полудню он освободился от всех текущих дел и получил передышку, которой и воспользовался для звонка другу. Зинчев трубку не взял, но в ответ отправил сообщение, что они возвращаются в отдел. В ожидании возвращения Гудини Лев откинулся на спинку кресла и задремал. Бессонная ночь не прошла даром.

Глава 11

Результат поездки доктора Зинчева и Гудини стоил ожидания. С улицы Босова Гудини вернулся возбужденным. Он вспомнил все: и свое имя, и род занятий, и то, ради чего приехал в Истру. Вспомнил всю свою жизнь, от первого дня до настоящей минуты. От осознания, что он снова полноценный член общества, его переполняли эмоции.

– Представляете, я все-таки художник! Настоящий художник, а не какой-то там декоратор-оформитель при любительском театре, – с порога выдал он Гурову. – У меня в Москве проходят персональные выставки. И не только в Москве, но и в других городах. И даже за границей. Помните, я рассказывал, как мне, пока я сидел в камере, на ум пришло слово «краплак»? Так вот, теперь я знаю, почему это произошло и что означает слово «краплак». Это краска. Темно-красная, изготавливается из алюминиевых и кальциевых солей ализарина. Мой любимый цвет.

– Рад за вас. – Гуров улыбался, слушая болтовню Гудини. – И как нам теперь вас называть? Эдуардом, господином Ляховым или привычным именем Гудини?

– Да как хотите называйте. Главное, я теперь знаю, кто я. Знаю, что со мной произошло. И знаю, что делать дальше, – воодушевленно вещал Гудини. – Я теперь человек. Настоящий человек! Боже, вы представить себе не можете, какое это облегчение – вспомнить все!

– Ну, раз вспомнили, рассказывайте, – попросил Лев.

Ляхов оседлал стул, развернул его лицом к полковнику, пару раз глубоко вдохнул воздух и начал рассказывать. В Истру он приехал несколько месяцев назад по рабочим делам. Собирался рисовать натуру в истринских заповедниках. Работа на заказ для одного богатого бизнесмена, который задумал оформить загородный дом в сельском стиле и посчитал картины с русскими пейзажами самым подходящим оформлением. Эдуард на заказ работал нечасто, только когда вдохновение устраивало отпуск. Это был как раз такой случай, так что он поехал в Истру охотно.

На выполнение заказа ушло чуть больше месяца. За это время Ляхов познакомился с Альбиной Шибаевой. Ляля ему настолько понравилась, что, доселе довольный холостяцкой жизнью, художник начал всерьез подумывать о женитьбе. Ляля же замуж не собиралась, хотя взаимностью ему и отвечала. Переезжать в Москву она тоже не хотела. Пришлось Ляхову на какое-то время остаться в Истре. Без дела он не сидел, вдохновение вернулось и, похоже, надолго. Здесь, в Истре, он написал свои лучшие работы. Зинчев, видевший эти работы во время посещения квартиры-студии, согласился с ним. Картины действительно впечатляли.

И все у Ляхова шло своим чередом, отношения с Лялей с каждым днем укреплялись, и мысль о переезде не казалась уже ей такой ужасной, когда вдруг все резко изменилось. Случилось это примерно шесть недель назад. Эдуард, как обычно, приехал к Ляле в «Сосны», а она сидит, вся зареванная. Он давай выпытывать, что произошло. Она сперва отнекивалась, твердила, что сама со всем разберется, но, в конце концов, сдалась. Не в первый день и даже не на десятый. Недели две молчала.

Дело оказалось серьезнее, чем мог предположить Ляхов. Бывший любовник Ляли, Дмитрий Рогозин, которого она похоронила, вдруг явился, живой и здоровый, и заявил, что Ляля все еще принадлежит ему, Рогозу. Так и сказал: не забывай, ты принадлежишь мне. Ляля от такого неожиданного поворота даже не возражала, просто сидела и слушала. А когда Рогоз уехал, заметалась. До нее дошло, в какое дерьмо она вляпалась. Сейчас Рогоз не знает, что у нее появился мужчина. Думает, что она продолжает оплакивать безвременную кончину любовника. Но что будет, когда он узнает правду? Ляля была уверена, что Ляхова Рогоз не пощадит.

И она начала уговаривать Эдуарда оставить ее. Бросить, уехать обратно в Москву и забыть о ее существовании раз и навсегда. Но он так поступить уже не мог, так как влюбился в Лялю по уши и теперь не представлял жизни без нее. Да и как он оставит ее в руках Рогоза? Ляля не раз рассказывала Ляхову о жестокости любовника. Не по отношению к ней, нет, по отношению к другим. Но кто знает, как будет теперь? Ведь то было до ее измены, а Ляля была уверена, что Рогоз расценит отношения Ляли с Ляховым именно как измену.

Бросать Лялю Ляхов не стал. Вместо этого сделал предложение уехать с ним в Москву. А в знак любви и преданности подарил кулон, купленный на аукционе специально для этого случая. Ляля подарок приняла и даже носить стала, не снимая, но в Москву ехать отказалась и на разрыве настаивать не перестала. Твердила свое: Рогоз вернется, и тогда нам крышка.

Так и вышло. Рогоз приехал снова и на этот раз открытым текстом заявил, что знает про ее шашни с другим мужиком. Пока, мол, не знаю, кто он, но обязательно вычислю и накажу. А ты, мол, подумай, стоит ли так рисковать. Бросишь его сейчас, получишь пощаду. А нет – добра не жди ни для себя, ни для него.

Как только Рогоз уехал, Ляля позвонила Ляхову и сказала, что нужно поговорить. Приехала за ним на машине и повезла куда глаза глядят. Сперва разговор шел спокойно. Она красочно описывала, что ждет Ляхова в случае, если он вздумает противиться желаниям Рогоза. О том, что ждет ее, умалчивала, но Эдуард и сам понимал, что сладкой ее жизнь не станет. Затем Ляля перешла на крик, отчаявшись достучаться до любовника. Ляхов тоже перешел границу, и тогда она велела ему выметаться. И из машины, и из ее жизни. Если ему безразлично, что с ним будет, то она, Ляля, жить пока хочет. И подставляться из-за его упрямства не намерена.

Ляхов понял, что момент критический, поэтому пошел на попятный. Сбавил тон и начал увещевать Лялю, обещая оградить ее от всех последствий, если она примет решение уехать с ним. Какое-то время Ляля слушала, затем разозлилась окончательно и буквально выпихнула его из машины. Автомобиль какое-то время стоял на месте, а затем Ляля уехала.

А Эдуард пошел вперед, пересекая автострады и проселочные дороги. Куда он хотел дойти? Наверное, никуда. Вопрос должен звучать несколько иначе: не куда, а зачем? Этого он тоже не осознавал. Просто шел вдоль одной из шоссейных дорог, пока его не подобрали те ужасные люди. К тому времени он уже немного успокоился, и даже сориентировался на местности, так что путь его лежал в Истру. От непривычно долгой ходьбы устал, а тут машина возле него останавливается, и водитель предлагает подвезти до города. Как было отказаться от столь заманчивого предложения? Он и не отказался. На свою беду.

Впрочем, не сядь он в машину добровольно, его все равно насильно запихали бы в салон. Как только он сел, двое парней притерли его с боков и начали прессовать по поводу нежелательных связей с женщинами. Ляхов не сразу сообразил, чьи это люди и чего от него хотят. А когда сообразил, испугался до смерти. Все, думает, настала та крышка, о которой говорила Ляля. И почему он не увез ее в Москву, пусть даже против ее желания?

Один из парней позвонил кому-то по телефону, выслушал указания и, гаденько улыбнувшись, заявил Эдуарду, что скоро он встретится с человеком, которого оскорбил. «Лучше бы тебе умереть вчера, парень, – выдал бандит. – Нет, правда. Лучше бы тебе вообще не родиться». Спустя полчаса Ляхов предстал перед Рогозом. В лицо он его не знал, но кличку запомнил.

Что было дальше? Его били. Долго и основательно. Не для того, чтобы он что-то понял, а просто для удовольствия. Затем Рогозу побоев показалось мало, он велел грузить его в машину и везти на дачу. Еще когда начали бить, Эдуарда раздели донага. Так в машину и погрузили, даже трусы не вернули. Видимо, хотели таким образом посильнее унизить. Сломать окончательно.

В итоге Ляхова спас случай, можно сказать, чудо. Пока ехали до дачи, одному из бандитов приспичило отлить. Он велел водителю притормозить у кустов, что тот и сделал. Выходя, дверь бандит не закрыл. А тут Рогозу кто-то позвонил. Вести разговор при свидетелях он не захотел, поэтому тоже вышел из машины и отошел на приличное расстояние. Третий бандит сладко похрапывал, развалившись на сиденье. Водитель устало оперся о руль и на пленника внимания не обращал. «Вот он, твой шанс, – промелькнуло в голове Эдуарда. – Беги! Не сбежишь сейчас, они тебя до смерти забьют. А может, просто прикончат». И он побежал. Выскочил на дорогу и рванул к кустам. Пока тот, что сидел в машине, сообразил, что стряслось, пока докричался до напарника, задержавшегося в кустах, и тот начал преследование, Эдуард успел убежать на приличное расстояние и скрылся в лесополосе. Сзади слышался топот четырех пар ног, крики преследователей врезались в уши, но он бежал и бежал. Одна мысль сверлила мозг: если поймают, точно убьют. Она придавала силы, заставляя бежать еще быстрее. Бандиты наверняка нагнали бы его, если бы не новая удача. Впереди, прямо на своем пути, Ляхов увидел небольшой хуторок. Пара домов за низкой изгородью, огромный ангар и штуки три сараев. Он перемахнул через изгородь и, не обращая внимания на неистовый лай собак, рванул к сараям. Дверь одного оказалась распахнута настежь. Туда он и залетел. Оглядевшись, увидел в дальнем углу стог сена и, не раздумывая, нырнул туда, на ходу зарываясь как можно глубже.

Зарылся и замер. Спустя пару минут в дверях показался человек. В спортивном костюме и с косой в руках. Он мельком оглядел сарай и вышел. Со стороны лесополосы приближались бандиты, хозяину это не понравилось, и он, добежав до вольера, спустил собак с цепи. Надо отдать должное, псов он держал не за престижную породу. Четыре ротвейлера, все как на подбор, злые и дрессированные. Лежа в стогу, Эдуард слышал разговор хозяина хутора и бандитов.

– Далеко собрались, хлопцы? – выкрикнул хозяин хутора, как только бандиты собрались перебираться через ограду.

– Тебя не спросили, мудак, – выдал один, не шибко умный бандит.

– Меня можете не спрашивать, а вот Цезарь гостей не приглашал, – без тени волнения в голосе заявил хозяин хутора. – Думаю, остальные с ним солидарны.

– Плевать мне на твоего Цезаря! – догадавшись, что речь идет о ротвейлере, бросил другой бандит. – Отзови собак, если жить хочешь.

– Не могу, Цезарь в стойке, теперь он меня не послушает, пока вы не уберетесь. Что поделать, мои ребята непрошеных гостей не любят.

– Слушай, мужик, – вступил в разговор первый бандит. – Мы тебе зла не сделаем. Заберем свое и отчалим. Отзови собак, пока до беды не дошло.

– Беды не будет, если вы уберетесь, не поганя мой двор своими лапами. – Хозяин хутора понимал, что слабину показывать нельзя, вот и пер напролом. – Валите, парни, подобру-поздорову! Видите, у Крапа холка вздыбилась? Еще пара минут, и он сорвется. Знаете, какой силы укус у ротвейлера? Сто сорок шесть килограммов на один квадратный сантиметр. Ты хоть в состоянии себе это представить? Мой Крап одним укусом ляжку корове перекусывает. Корове, приятель, а твои косточки по сравнению с Буренкой для Крапа точно зубочистки. Все еще хочешь поискать на моем дворе свое?

Бандиты притихли, видимо, совещались. Хозяин хутора понял, что оружия у тех с собой нет, и сразу осмелел. Он решил не дожидаться решения бандитов, а атаковать первым. Свистом подозвал к себе Цезаря, взял его за ошейник и сделал вид, что шепчет что-то тому на ухо. Бандиты напряглись, отступили. Хозяин воодушевился первой победой, окончательно осмелел и дал команду псам. Те рванули с места и с громким лаем помчались к изгороди. Зрелище перед бандитами предстало не для слабонервных: четыре огромных пса, каждый весом в полцентнера, несутся на тебя, оскалив пасти. С клыков капает слюна, глаза кровожадно сверкают. А позади стоит их хозяин и умиленно лыбится. Ротвейлеры и до ограды не успели добежать, а бандитов след простыл.

Хозяин хутора простоял возле ограды минут двадцать, ожидая, что бандиты вооружатся и вернутся, но они не вернулись. Тогда он медленным шагом поплелся в сарай, оставив псов бегать по двору без привязи. Так, на всякий случай. Дойдя до сарая, он остановился в дверном проеме, оперся плечом о косяк и громко произнес:

– Можешь выходить, они ушли.

Ляхов понял, что фраза адресована ему, но выходить побоялся. Только когда хозяин трижды повторил требование и дал обещание не причинять незнакомцу вреда, он начал раскапывать сено. Внешний вид незнакомца привел хозяина хутора в недоумение. На теле ни единой нитки, кожа в синяках, глаза мутные. Пожалев избитого мужика, он порылся в старых вещах, оставленных на выброс, выдал Гудини, во что обуться и одеться, после чего сунул в руки кусок хлеба и выпроводил со двора.

– Мне и без твоих проблем дерьма хватает, – пояснил он. – Так что не обессудь, ступай с миром. Твои дружки могут в любой момент вернуться, и на этот раз не с пустыми руками. Застанут тебя здесь, спалят мой хутор, а я с него восемь душ кормлю.

Эдуард в обиде не был. Незнакомый мужик, можно сказать, жизнь ему спас, какие тут могут быть обиды? Назад он не пошел, пересек двор и вышел к противоположной стороне леса. Постоял с минуту на опушке, затем углубился в лес и поплелся куда глаза глядят. К тому времени в мозгах что-то произошло, разум как-то вдруг замутнел, и, не пройдя и двадцати метров по лесному массиву, он потерял сознание.

– Все остальное вы уже слышали, – закончил рассказ Ляхов.

– Да, история сама на бумагу просится, – выдал комментарий Стасик, который к тому времени подтянулся в отдел.

– Могу я попросить вас взглянуть на фото? Может, вы этого человека видели? – спросил Гуров, положив перед Эдуардом снимок стрелка.

– О, да это же мой конвоир, – почему-то обрадовался Ляхов. – Тот, что подвезти меня предложил. Водителем он у тех бандитов служит.

– Вы уверены?

– Точно, он. Тот, который просил остановиться, чтобы отлить, Нестором его называл. Нестор то, Нестор се.

– А вот это уже кое-что, – облегченно вздохнул Лев. Последний гвоздь в крышку гроба Рогоза и Закира был забит. Не того, так другого по обвинению брать можно. А лучше бы сразу двоих.

– Скажите, когда я смогу уйти отсюда? – Вопрос Ляхова прозвучал неожиданно, он все еще держал в руках снимок убийцы своей девушки, отчего сцена выглядела нелепо.

– В любое время, – помявшись, ответил Гуров. – Только я бы вам не советовал этого делать. По крайней мере, не сейчас.

– Почему? – искренне удивился Эдуард. – Думаете, бандиты меня «пасут»? Да нет, не может этого быть. Они же не идиоты. Ну, проучили малость, с кем не бывает? Неужели они думают, что я на них заяву накатаю?

– Все гораздо серьезнее, – произнес Гуров и перевел взгляд на Зинчева: – Ты ему не сказал?

– Когда бы? – развел руками доктор. – Когда он со щенячьим восторгом по своей квартире бегал, или когда прыгал от радости на сиденье машины, возвращаясь к вам с хорошими новостями?

– О чем не сказал? – сразу насторожился Ляхов. – Есть что-то, о чем я должен знать?

– Только постарайтесь не сильно расстраиваться, – влез в разговор Стасик. – Тут ведь какое дело…

– Заткнись! – грубо оборвал его Лев и уже спокойнее добавил: – Без тебя разберемся.

Стасик замолчал, а Ляхов мгновенно поник. Он интуитивно почувствовал, что новости его ждут не из приятных.

– Говорите, я постараюсь не расстраиваться, – заверил он.

– Вряд ли у вас получится, – покачал головой Зинчев. – Дело в том, что речь пойдет о Ляле.

– О Ляле? Рогоз до нее добрался? Увез к себе на квартиру? – зачастил Эдуард. – И что, ничего нельзя сделать? Вы же полиция, в конце концов. Арестуйте его! За нападение на меня арестуйте. Или вообще за похищение. Ведь то, что они со мной сделали, можно квалифицировать как похищение, верно? Вот и арестуйте. Я ради Ляли какие хотите бумаги подпишу. В любом суде свидетелем выступлю.

– Остыньте, Эдуард, – остановил его Гуров, впервые назвав Гудини его настоящим именем, и это подействовало на Ляхова, как ведро холодной воды. Он догадался, что новости еще хуже, чем он подумал вначале.

– Хорошо, я спокоен. Да говорите уже, что случилось?

– Ляля мертва, – после минутной паузы произнес Лев. – Вчера ее застрелил один из людей Закира. На данный момент он объявлен в розыск.

– Мертва… Моя Ляля мертва. – Лицо Ляхова исказила гримаса боли, по щеке потекла скупая слеза. Минуты три в кабинете стояла гробовая тишина, затем он сделал несколько глубоких вдохов и задал очередной вопрос: – Когда похороны? Я ведь смогу присутствовать?

– Похороны назначены на два часа дня. Насчет вашего присутствия я не уверен. Дело в том, что на время похоронной церемонии запланированы некоторые следственные мероприятия. Ваше присутствие может все осложнить, – вздохнул Лев. – Я понимаю, каково вам слышать это, но так уж сложилось. Если вы хотите, чтобы мы арестовали убийцу Ляли, вам придется смириться.

– Хоть попрощаться я с ней смогу?

– Это мы можем организовать, – вклинился Зинчев. – Ведь правда, Лев Иванович? Можем? Я могу отвезти его в морг, проведу служебным ходом. Он попрощается с Лялей, после чего я верну его обратно. Никто ничего не узнает.

– Ладно, езжайте, – подумав, согласился Гуров. – Только будьте осторожны. Сорвется операция – преступников нам не видать.

Зинчев махнул Эдуарду рукой, тот сорвался с места и выбежал из кабинета вслед за доктором.

До похорон оставались считаные часы, Гуров волновался все сильнее. Сработала ли уловка? Прочитал ли Рогоз некролог? Клюнет ли на приманку? Ответы на эти вопросы он узнает, только приехав на кладбище. У него у самого от нетерпения зубы сводило, а тут еще за Ляхова переживай. Понятно, что ему хочется попрощаться с любимой женщиной. Но ведь каков риск!

Все дела по подготовке к похоронам и последующим мероприятиям были сделаны, новых задач не поступало, а от бездействия время тянулось невыносимо долго. Просидев за столом до половины второго, Лев дал команду собираться. Тело из морга должна была забрать похоронная команда, сопровождать катафалк поехал майор Иванченков, сам вызвался. Мнение о его профессиональных способностях у Гурова резко изменилось, так хорошо он себя показал за последние несколько дней. Полковник уже не считал его бесполезным балластом, поэтому мог поручить ему сопровождение и не беспокоиться о том, что тот что-то упустит или сделает неправильно.

Сам же Гуров должен был успеть обойти кладбище, прежде чем начнется церемония. На случай, если Рогоз приедет раньше. На кладбище он приехал один, отправив Стасика за Надеждой. Как-никак, а они были подругами, и в официальных документах Надежда числилась как человек, изъявивший желание взять на себя заботы о похоронах. Обойти кладбище заняло десять минут. Никого, кто бы хоть отдаленно был похож на Рогоза, Гуров не встретил. Пообщался с копальщиками, перекинулся парой слов со смотрителем кладбища, поприветствовал пожилую вдову. На этом обход закончился.

Правда, ждать оставалось совсем недолго. Спустя еще десять минут у кладбищенских ворот остановился катафалк, из которого один за другим стали выходить люди. Пришел сосед по квартире Рогоза, несколько человек из персонала базы отдыха, парикмахерша Надежда в сопровождении Стасика, вот и все провожающие. Чуть позже, когда гроб с телом Альбины несли к могиле, подъехал Закир на личном автомобиле. Он кивком поздоровался с Гуровым, встал чуть в стороне от могильной ямы, скрестил руки на груди и замер.

Церемония шла своим ходом. Немногочисленные люди произносили надгробные речи, а Гуров все высматривал Рогоза. Но того видно не было. Ни одного мужчины на всем кладбище, если не считать тех, кто в данный момент стоял у могилы. Когда начали забивать крышку гроба, Надежда заплакала. Стасик неумело обнял девушку за плечи, притянул к груди. Она восприняла этот жест как должное. Уткнулась носом в его рубашку и дала волю слезам.

Вскоре церемония подошла к концу. Первым покинул кладбище Закир, вновь попрощавшись с присутствующими сухим кивком головы. За ним потянулись сотрудники базы отдыха. Они гуськом поднимались в автобус, который должен был отвезти их до базы, где в столовой ждал поминальный обед. Надежда все никак не хотела уходить с могилы, Стасику пришлось чуть ли не волоком тащить ее. Бросив на Гурова тоскующий взгляд, он негромко проговорил:

– Я уж с ней до конца, ладно?

Гуров махнул рукой, отпуская стажера на все четыре стороны. Он хотел, чтобы все поскорее разошлись. Тогда у него появится возможность издали понаблюдать за могилой, и, кто знает, может, Рогоз все же придет? Автобус уехал, Лев прошел до сторожки смотрителя, сел в тени на лавочку и прищурил глаза. Солнце палило нещадно. Глаза слепило даже сквозь жидкую листву чахлой березы. Смотритель, озабоченно пыхтя, мел дорожки. На Гурова он внимания не обращал. Ну, присел отдохнуть человек, может, на солнце сморило. Не гнать же его?

В ожидании прошло больше получаса, когда на центральной аллее появилась мужская фигура. Рост и вес подходил под параметры Рогоза, а вот цвет волос и растительность на лице делали его неузнаваемым. И все же Гуров сразу понял, что по дороге идет Дмитрий Рогозин. В руках он нес букет белых лилий. Остановился возле смотрителя, задал вопрос, после чего смотритель махнул рукой в сторону свежевырытой могилы. Альбининой могилы.

Мужчина с бородой и усами прошел вперед, остановился возле земляного холма, какое-то время постоял без движения. Потом опустился на колени, бережно уложил лилии поверх одинокого венка. Поправил ленту, зачерпнул горсть земли и высыпал ее обратно. Гурову показалось, что мужчина плачет. Плечи стали подергиваться, голова опустилась ниже. «Черт, надо было раньше подходить, – отругал он сам себя. – Теперь придется ждать. Преступник тоже имеет право минуту погоревать о потере любимой».

Вскоре мужчина поднялся с колен, стряхнул пыль с брючин и побрел к выходу. Здесь его Лев и перехватил.

– Здравствуйте, Дмитрий, – негромко произнес он. – Отойдем в сторонку на пару слов?

Мужчина вздрогнул и отшатнулся, точно его ударили. Он машинально поднял глаза на незнакомца, и Лев, перехватив его взгляд, мысленно сказал себе: «Теперь не переиграй, Гуров. Только не облажайся».

– Простите, мы знакомы? – вежливо поинтересовался мужчина.

– Вы – Дмитрий Рогозин. Меня вы вряд ли знаете. Я из Москвы, не здешний.

– Вы ошиблись, моя фамилия Хушманов. – Мужчина сделал шаг в сторону, пытаясь обойти назойливого прохожего.

– Это не важно, важно то, что у меня для вас есть информация, которую вы больше ни от кого не получите. – Голос Гурова звучал уверенно. – Так что в ваших интересах не отпираться, а согласиться на беседу. Неофициальную беседу.

Последнюю фразу он подчеркнул, чтобы Рогозу стали понятны приоритеты. Тот какое-то время стоял неподвижно, потом губы тронула саркастическая улыбка, глаза чуть повлажнели.

– Боюсь, ваша информация меня не интересует. Как и то, какой именно могла бы стать наша беседа, – произнес он и возобновил движение.

– Я знаю имя человека, который застрелил Лялю, – вдогонку ему бросил Лев.

Мужчина резко остановился, так же резко развернулся и бросился на него:

– Ах, ты ж падаль! Решил на больном сыграть?

Гуров выставил вперед локоть, отбил удар и ловким движением скрутил обе руки противника. Произведя этот маневр, он слегка потянул руки вверх, отчего мужчине пришлось согнуться в три погибели, и потащил того к скамейке. Дойдя до скамьи, швырнул его на сиденье и проговорил:

– Остынь, Рогоз, иначе придется тащить тебя в отдел, а я этого не хочу. По крайней мере, сейчас.

– Как вы меня вычислили? – потирая руки, спросил Рогоз.

– Долго рассказывать. Меня сейчас больше другое интересует. Предлагаю сделку. Заметь, Рогоз, сам предлагаю, поэтому предложение действует всего десять минут. Пойдешь на сотрудничество – получишь максимальную защиту с моей стороны, хотя делать мне этого и не хочется. Откажешься помочь – закрою по максимуму. Всех собак на тебя повешу, несмотря на то, что это тоже не в моих правилах. Но уж такой вышел расклад. И тебе и мне не особо выгодный.

– «Стучать» не буду, – угрюмо промычал Рогоз. – Закрывай хоть пожизненно.

– Странный ты человек, Рогоз, – задумчиво, даже как-то ласково, заговорил Лев. – Сути дела не знаешь, а в бутылку лезешь. А ведь кого защищать собрался? Закира? Выбор у тебя, прямо скажу, паршивый. И приоритеты говенные. Он сперва к твоей бабе подкатывал, к сожительству склонял, потом пристрелил ее, как собаку, а ты за него до кровавых соплей биться собираешься?

– За слова свои отвечать надо, – взъярился Рогоз. – Ты сейчас дважды моего кореша оговорил. Кто за это ответит?

– Оговорил? Разве? – Брови Гурова поползли вверх. – А не он ли каждый месяц к твоей бабе ездил? Три свидетеля есть, которые под присягой показания дадут о том, какие предложения Закир Альбине делал, какие подарки дарил и как деньгами ссужал. По твоей ли просьбе? Или с твоего позволения?

– Не было такого! – Рогоз аж со скамьи привстал, но что-то в словах Гурова его зацепило, и он, сев обратно, задумался. – Подарки, говоришь? Вроде помню.

– От тебя подарки?

– Нет, вроде как от коллектива. От всех приятелей моих.

– Дерьмо собачье, – фыркнул Гуров. – Ну да ладно. С этим сам разбирайся. Что касается второго пункта, вот, взгляни, – выложил он фотографию стрелка.

Рогоз как увидел, кто на снимке и что у того в руках, так сразу и обмяк. Лицо посерело, губы задрожали, руки опустились. Пара десятков годков на плечи в один момент легла. Гуров ждал, что он сейчас начнет кричать, рвать и метать, но Рогоз молчал. Тупо смотрел сквозь снимок и думал о чем-то своем. Пришлось его окликнуть.

– Вам знаком этот человек, верно? – От важности момента Гуров не заметил, как перешел на «вы». – Мне тоже. Это человек Закира, и в руках у него, как вы видите, не палочка с надувными шариками, а настоящая спортивная винтовка. Калибр назвать?

– Это Нестор, – еле выдавил из себя Рогоз. – Вы уверены, что это он Лялю… – Произнести роковое слово он так и не смог.

– Уверен. Нестор застрелил Лялю по приказу Закира. Все еще хотите прикрывать вашего так называемого друга?

– Вот падаль, – чуть слышно прошипел Рогоз. – Тварь турецкая.

– Закир грек, – машинально поправил Лев.

– Плевать! Эта мерзота за все ответит. Класть мне на то, что будет со мной. И защита ваша мне не нужна. А паскуду эту я под вышку подведу. Так запою, только успевай записывать.

– От слов своих потом не откажешься? – отставляя официальный тон, спросил Гуров. – Тебе ведь тоже немало светит.

– Дело уже не во мне, а в принципе. Он как лоха меня развел, а я его пощадить должен? Хрен он угадал. Давай, как тебя там, капитан, майор, полковник? Пиши, пока злоба во мне кипит.

Лев достал телефон, включил диктофон и приготовился слушать.

Глава 12

Как и предполагал Гуров, тогда, во время разборок между Закиром и Крупом, именно Рогоз работал сразу на две стороны, это он сдал своего хозяина за посуленный конкурентом куш. Купился Рогоз на раздел доходов от всех предприятий Крупа. Ему надоело ходить в «шестерках», выполнять грязную работу и получать за свои труды жалкие крохи. Так он считал тогда.

Именно он, по приказу Закира, организовал серию взрывов и поджогов на складах и в магазинах Крупа. А после ходил с ним по развалинам и костерил на чем свет стоит «мерзавца Закира». Ох, и посмеялся он тогда над Крупом. Вот ведь остолоп, жалуется на убытки тому, кто сам эти убытки и организовал. Ну не ржака ли?

Затем сгорел дом Закира, и тот кинул предъяву Рогозу. Как так вышло, что он, правая рука Крупа, не знал о том, что тот замышляет? Почему не предупредил? Почему не предотвратил? Тогда они с Закиром крепко поцапались, Рогоз даже подумывал о том, чтобы расторгнуть устный договор с взрывным греком. Но тот вовремя одумался. Даже извинился перед Рогозом, правда, в своей манере, но все же извинения были принесены, конфликт замят, а Крупу вынесен смертный приговор. Слова Закира Рогоз помнил дословно: пока Круп жив, спокойно вести бизнес невозможно. Так Рогоз получил официальный заказ на своего босса. И плюсом – десять процентов от будущих доходов. В качестве оплаты услуги, так сказать.

Он начал разрабатывать план, при котором его не «подтянут за мягкое место». Выход нашелся легко. В жертву пришлось принести водителя Крупа, но кто считает жертвы во время войны? Автомобиль Крупа взорвался где-то посреди трассы, полиция нашла останки обгоревших тел двух человек и вставную челюсть, которой Рогоз обзавелся буквально за неделю до взрыва. Подбросить в салон протез дело двух минут, а тело? Да просто расходный материал. Даже не труп, а просто человек, от которого нет пользы. Водитель Крупа вопросы задавать не приучен, кого посадили в салон, того и везет, так что тут все прошло гладко.

Так Рогоз получил свидетельство о смерти и могилу в центре истринского кладбища. Вышли и издержки. Появиться на людях он теперь не мог, и к красавице Ляле закатиться среди ночи тоже не вариант. Так и жил под чужим именем да с чужой внешностью. Сколько времени еще собирался скрываться? Как знать? Закир все время поводы находил, чтобы отсрочить этот момент. Только у Рогоза терпение к концу подходит, как Закир ему новый аргумент на блюде преподносит. То в полиции дело пересмотреть решили, то за Лялей подозрительная слежка идет, то еще какая-то шляпа. И все у Закира гладко, и все-то в кон.

Теперь-то до Рогоза дошло, что невыгодно было Закиру его в свободное плавание отпускать, ведь, по сути, обязанности Рогоза ничуть не изменились, как был он «шестеркой» при Крупе, так и остался «шестеркой», только хозяин достался рангом пониже. И с бабками от бизнеса Крупа тоже непонятки шли. На круг Рогоз стал иметь чуть ли не втрое меньше, чем имел у Крупа. Как так выходило, он и сам не знал, но на словах Закир из кожи вон лез, чтобы поднять доход, да вот без Крупа он что-то не шел.

Проглотил Рогоз и эту мульку. А куда ему деваться? Он ведь покойник. И «крыса» в придачу. Крепко его Закир подставил и на крючок основательно подсадил. Пусть и был этот крючок обоюдоострый, так как Закир убийством Крупа не меньше Рогоза замазался, но сути это не меняло. Не Рогоз Закира на крючке держал, а наоборот.

Мало-помалу Рогоз привык к новой роли и к новой жизни. Одно ему покоя не давало: разлука с Лялей. Пока жили вместе, он и не думал, что она так сильно ему в душу запала. А как разлучили обстоятельства, так Рогоз и понял всю силу своего чувства к покинутой женщине. А когда понял, начал строить планы, как вернуть себе свое. Вроде бы уже придумал способ, как им снова съехаться, не потеряв при этом дохода от бизнеса, а тут новая беда. Два месяца назад поздно вечером влетел к нему Закир и с порога объявил, что в Москве видели Крупа. Живого Крупа.

Рогоз чуть со стула не упал. Как живого? Он же в вертолете взорвался, Рогоз сам свидетелем был. Нет, сказал Закир, не взорвался. Разгуливает по Москве как ни в чем не бывало. И это бы еще полбеды, да только на днях он в Истринский район укатил, верные люди донесли. Стали думать, к кому мог податься Круп? Вспомнили про братьев Кургановых, раньше они в группировку Крупа входили, а после его смерти Закиру в наследство достались. Между собой братья в кровном родстве ходили, а Крупу то ли двоюродными, то ли троюродными приходились. Кургановы парни крепкие, еще не старые, за такими укрыться – никто не страшен.

Решили: надо ехать к Кургановым и как-то с Крупом договариваться. Приехали, договориться не сумели. Круп их сразу послал куда подальше, заявил, что заберет свой бизнес назад, а людям Закира про его подлянки все выложит. И про Рогоза, суку продажную, обещал рассказать. Уламывали они Крупа долго, а как поняли, что договориться не получится, так и порешили того на месте. Круп не успел охнуть, а уж на тот свет отправился. На этот раз по-настоящему.

Стали думать, куда труп девать. Закир перетрусил, велел тело в мешковину завернуть и в подвале спрятать. Стремно, мол, посветлу трупак в багажнике таскать. Сказал, потом людей своих пришлет, они разберутся. Рогоз и успокоился. Забыл о трупе, будто его и не было. А тут к нему братья Кургановы нагрянули. Просто так, ни с чего. О том, что Рогоз жив, они знали, в одну ведь банду входили. Рогоз после смерти Крупа месяца через три объявился, рассказал историю о том, как чудом спасся, все бывшие дружки за него порадовались и начали привыкать к новой внешности Рогоза.

Когда Кургановы на пороге возникли, Рогоз сразу понял: дело плохо. Так и вышло. Они прошли в дом, расселись в гостиной на креслах, точно к себе домой пришли. И Рогоза не новым прозвищем, а старым называть стали. Сперва кругами ходили, потом Рогоз не выдержал, велел выкладывать, с чем пришли. Они и выложили. Про труп Крупа в подвале их дома, про предательство Рогоза и про подлость Закира.

Он прямо спросил, чего те хотят взамен на молчание? Те и завернули. Такую цену ломанули, у Рогоза аж челюсть свело. Сразу он не согласился, обещал подумать. Щедрые Кургановы дали ему на раздумье целый месяц. В конце месяца, мол, приедем, ты уж нас встреть по-людски. И про конверт с бабосами не забудь. После этого отчалили, а Рогоз помчался к Закиру. Устроил ему разнос за то, что труп у Кургановых оставил. Тот поохал, повздыхал, а потом заявил: от Кургановых надо избавляться. Лишние свидетели им, мол, ни к чему. Рогоз покряхтел, повздыхал, но с Закиром согласился. Кургановы – что обоюдоострый меч над головой, в любой момент сорваться могут.

Случай разобраться с ними все не представлялся. Труп Крупа никто так и не забирал. Закир попросту умыл руки, скинув, по обыкновению, грязную работу на Рогоза. Тот бы предпочел с Кургановыми добазариться полюбовно, но Закир в этом вопросе оказался непреклонен. Убрать, и точка. Боялся, сука, что они его перед его же людьми подставят. Пусть не сразу, при случае, но обязательно подставят.

Только Рогоз сообразил, как с братьями поступить, а тут новая беда. Сорока на хвосте принесла, что Ляля его с кем-то спуталась. Подарочки дорогие принимает, а может, что и похлеще. Взбесился Рогоз, хотел сразу к Ляле поехать и башку ей оторвать. Но дела остановили, а пока он с ними разбирался, немного утихомирился. Начал соображать, как новую проблему решить. Думал, думал, так ничего и не придумал. Пришел к выводу, что пусть сама Ляля расскажет, когда узнает, что он, Рогоз, жив, и поперся в «Сосны».

Встреча с Лялей прошла не так, как он ожидал. Да и ясности в вопрос не внесла. Уехал ни с чем. А тут Закир по какому-то делу вызвал. Он заметил, что Рогоз чернее тучи, начал выспрашивать, в чем проблема. Рогоз возьми, да и расскажи все Закиру. Грек его на смех не поднял, наоборот, посочувствовал. И пообещал выяснить, кто на Лялю виды имеет и насколько там все серьезно. Ты, мол, на мелочи не отвлекайся, эту проблему я за тебя решу, а ты решай с братьями.

Закир слово сдержал. Имя Лялиного полюбовника узнал и людей своих за ним послал. Сказал: доставят тебе его на блюде, а там сам решай, что дальше делать. Звонок от людей Закира поступил в тот момент, когда Рогоз с полными мешками «расчлененки» на машине, взятой со двора Кургановых, по лесу катил. Он как услышал, что Лялин мужик у тех в машине, так обо всем на свете забыл. Бросил машину в лесу, ветками кое-как забросал и на перекладных к людям Закира.

С мужиком разобрались лихо. Били почем зря, но Рогозу и этого показалось мало. Велел на дачу к нему везти. Место глухое, никто криков не услышит. Всего сутки назад он там был, бошки братьев и Крупа отвозил. Зачем? Страховку против Закира иметь хотел. Подцепить на крючок покрепче. Думал, уляжется все, он их Закиру в новый дом подкинет. Спрячет понадежнее, а при случае припугнет, что сольет «инфу» ментам, чтобы те его «заластали». Глупо? Подло? Может, и так, только к тому времени Рогоз принцип жизни Закира хорошо изучил. Как говорится, с волками жить, по-волчьи выть.

До дачи мужика не довезли. Сбежал, паскудник. Искали его дня два, так и не нашли. Рогоз про брошенную в лесу машину вспомнил. Поехал туда, а ее и след простыл. Закиру решил про пропажу не говорить, а головы при случае перепрятать. Но и с этим опоздал. Приехал на дачу, а там девица какая-то в одних трусах рассекает. Соваться к ней не стал. Кто знает, что за девица? Может, подстава ментовская? Нашли бошки, на Рогоза выйти хотят, вот девку в дом и подселили.

А потом пришло известие о смерти Ляли. Рогоз предположить не мог, что сделал это не кто-то со стороны, а человек из его ближайшего окружения. И ведь как все устроили. Отослали Рогоза по незначительному делу в Москву, а пока он ездил, убили его женщину. Кто так поступает? Твари последние так поступают, а с тварями и разговор короткий, и отношение к ним соответствующее.

Подстраховал себя Рогоз основательно. В дом Закира подбросил личные вещи Крупа. Кольцо с указательного пальца, кровью Крупа запачканное. Шило, которым тот глаза Крупу перед смертью выкалывал. Традиция у них в роду, видите ли, такая, – чтобы покойник тебя после смерти опознать не смог. Дикость восточная, а службу Рогозу сослужила. Еще платок с шеи Крупа, о который Закир свои пальцы вытирал. Хрен знает, зачем он его прихватил, на нем ведь отпечатки не остаются. Хотя надежда на то, что платок пригодится, все же оставалась. Закир ладонь поранил, когда глаза Крупу колол, свою кровь тем же платком останавливал. Вдруг по ДНК или по какой-то другой ерунде спецы его накроют? Где все это добро лежит, не просто рассказал, но и план начертил, чтобы криминалистам легче искать было.

А уж про бывшего биатлониста Нестеренко так вообще всю подноготную выложил. Такое количество убийств на него повесил, даже видавший виды полковник Гуров и тот только успевал головой качать от удивления. Где винтовку Нестор хранит, с которой на заказ ходит, Рогоз выложил с особым удовольствием. Особенно подчеркнул, что с приметой она у Нестора. При ударе на гильзе образуется буква Н, а Нестор имеет обыкновение припрятывать одну гильзу на месте преступления. Бзик такой, вроде того, что у грека. Удастся оставить гильзу на месте, значит, все пройдет гладко. Стоит, мол, поискать более тщательно в тех местах, где орудовал Нестор. Гуров пообещал взять этот вопрос на контроль.

И еще один дельный совет дал напоследок Рогоз. В первую очередь допрашивать следует парней, с которыми он Лялиного мужика метелил. Трусливые они, ненадежные. Как узнают, что он, Рогоз, запел, так все подробности сами выложат. А за ними, глядишь, и остальные заговорят. Слабая у Закира команда, не станут они за него срок мотать. Каждому захочется скостить хоть пару лет, среди людей Закира сидельцев вообще нет, так что зоновские понятия им побоку.

Пока Рогоз изливал душу, Гуров успел отправить сообщение майору Иванченкову, и к моменту окончания исповеди к кладбищенским воротам подъехал «воронок». Рогоза погрузили в будку и повезли в отделение, где его ждала одиночка. Лев же вернулся в отдел, чтобы оформить пространную речь в форме протокола. С протоколом он отправился к начальнику истринской полиции. Предъявив бумагу, внес на словах некоторые пояснения, чтобы было понятнее, за что и когда полковник планирует взять в тиски Закира, и затребовал ордер на обыск и арест самого Закира и его людей.

Разрешение он получил, а вот людей ему выделить не смогли. Пять человек на такую ораву? Нет, это не вариант. В срочном порядке Лев связался с генералом Орловым и выпросил у того бригаду ОМОНа. Как только бригада прибыла на место, он тут же отдал команду к началу операции. Первым в списке стоял дом Закира, и тут Гурову в очередной раз повезло. В доме собралась вся компания. И стрелок, и парни, которые расправились с Гудини, и сам Закир в шелковом халате и с сеточкой для волос на голове.

Когда в дом ворвались люди в масках и с автоматами наперевес, начался настоящий бедлам. Люди Закира стали ломиться в двери и окна, только делали они это напрасно. Закир, помешанный на безопасности, все окна забрал решетками, облегчив тем самым работу ОМОНа. Спустя десять минут порядок был восстановлен. Бандиты вповалку лежали на полу в центральном холле, а Закир с гордо поднятой головой возвышался над ними, пытаясь сохранять остатки достоинства. Сделать это в халате и сеточке оказалось не так-то просто. Ребята из московского ОМОНа дружно прошлись по его внешнему виду, отпуская шуточки и награждая хозяина дома нелестными эпитетами.

– В чем дело, господа? – возмущенно, но как-то неуверенно воскликнул Закир, когда накал утих.

– Гражданин Закиров Заур, вы задержаны по подозрению в убийстве гражданина Крупнова Владислава Михайловича, – отчеканил майор Иванченков, которому Гуров передал бразды правления. – А также в организации ряда убийств, произошедших в Истринском районе в период с первого мая по десятое июля. А именно: организация убийства братьев Кургановых, входящих в состав вашей группировки, и гражданки Шибаевой Альбины, ранее известной, как сожительница гражданина Рогозина.

– Это полнейший бред, – начал было Закир. – Вам ничего не удастся доказать. Мой адвокат сотрет вас в порошок.

– Ты в этом так уверен? – раздался голос Рогоза, появившегося в дверях. Он стоял лицом к Закиру, и глаза его пылали ненавистью.

– Что? Так это ты? – Речь Закира мгновенно изменилась. Он побелел, затем позеленел и обессиленно опустился на стул.

– Это тебе за Лялю, падаль! – выдал Рогоз, после чего развернулся и зашагал прочь. Руки его были скованы наручниками. Он вывернул ладонь наружу и поднял вверх средний палец. Парни из отделения приняли его на выходе. За ними потянулись ребята из московского ОМОНа. Они по одному поднимали бандитов, надевали на них наручники и грузили в «воронок».

Последним шел Закир, голова его теперь была низко опущена. Он понимал, что после того, как Рогоз заговорил, вывернуться ему уже не удастся. Жалел ли он о том, что избавился от Альбины? Думал ли, что поспешил? Кто знает, что творится в голове человека, с такой легкостью подписывающего себе подобным смертный приговор?

Полковник Гуров ничего этого уже не видел. Как только омоновцы начали паковать бандитов, он вышел из дома Закира, сел в машину и, прихватив Стасика, покатил в родную Москву. Кровавых сцен, жестокости и несправедливости ему и в столице хватало с избытком. В Истре он свою миссию выполнил и теперь с чистой совестью мог уезжать.

Машина неспешно катила по федеральной трассе, Стасик дремал на заднем сиденье, а Гуров размышлял над тем, сколько весят воспоминания человека. Может, тонну, а может, и ничего. Может, воспоминания и не должны ничего весить, главное, чтобы они оставались с тобой, хорошие и плохие. Хорошие – для утешения, а плохие – вместо предупреждения. Ведь не зря говорят: помни час смертный, и вовек не согрешишь. Закир о своем смертном часе не вспоминал годами. Теперь у него будет возможность восполнить этот пробел.

А Гудини? Что ж Гудини? Он вернется в Москву и будет жить дальше. Быть может, его воспоминания найдут отражение на холсте, а может, он пожелает все забыть. Желания людей переменчивы. Вчера он изнемогал под гнетом неизвестности, сегодня его гнетут воспоминания. Парадокс жизни. И все же жить всегда лучше, чем умирать. Смерть уродлива и жестока. Жизнь же ищет рассвета.

Рассвет жизни… Хорошее название для картины. Гуров как наяву видел перед собой холст, на котором в свете вечернего заката из пруда, окаймленного вековыми соснами, выходит красивая женщина. Поправляя длинные волосы цвета воронова крыла, она улыбается, ведь впереди ее ждет жизнь, полная счастья…

Случайный мститель

Глава 1

После МКАДа машина понеслась по Варшавскому шоссе, уже не сбавляя скорости. Гуров поглядывал на Марию и улыбался про себя. Как мало надо женщине для счастья: взять одну мечту и приблизить ее осуществление до вполне осязаемого состояния. До состояния, когда можно руку протянуть и прикоснуться. Таксист несколько раз пытался завязать разговор, но быстро понял, что эта пара на заднем сиденье не склонна к пустому дорожному трепу.

– Мне кажется, что дом хороший, не запущенный, – говорила Мария, с надеждой заглядывая в глаза мужу. – Ты ведь знаешь Пименова. Он приличный человек, историк, ученый. Очень обстоятельный и вежливый.

– Знаю, Машенька, конечно, знаю, – заверил Гуров. – Аристарх Николаевич нас несколько раз консультировал, я общался с ним и ничего плохого про него сказать не могу.

– Он и сам такой опрятный всегда, вежливый, – вздохнула она. – А знаешь, мне больше всего нравится то, что участок большой. Дом не важен, пусть всего два этажа, и площадь не очень большая. Ну, сколько нам с тобой двоим нужно, правда? И это все еще убирать надо. А уж гостевые спальни мы с тобой всегда устроим, если ребята приедут в гости и ночевать останутся. А вот территория – это прелесть! Там можно все так красиво сделать, и тенистые места оборудовать с лавочками, и беседку, и открытые газоны. И обязательно несколько цветников.

Лев поддакивал, кивал головой и с улыбкой посматривал на жену. Как она загорелась, как, оказывается, ей хочется дом на природе. Причем самый настоящий жилой дом, в котором можно жить даже зимой. Пусть, думал он, пусть наслаждается. Это же все положительные эмоции. И почему не сделать приятное человеку, не доставить радость, если ты это можешь сделать. Да что кривить душой, он и сам не прочь провести выходные за городом, где в небе без устали поет жаворонок, где по вечерам на участке насвистывают сверчки, а в доме можно зажечь камин. Нет, это осенью, а летом можно ужинать в беседке. Жареное мясо, прохладный морс или натуральный сок, один из удивительных салатов, на которые Мария большая мастерица и выдумщица.

Хозяин встретил покупателей прямо у ворот, и она тут же пустилась в расспросы. У нее их возникло множество: имеется ли и как устроена поливная система на территории, какой тут грунт, близко ли грунтовые воды, как долго лежит по весне снег на участке и как ведут себя деревья, какие цветы лучше приживаются.

Когда машина отъехала, Гуров посмотрел на Марию и Пименова. Историк был явно не в настроении, но жена этого, кажется, не понимала. Хотя она права, настроение настроением, но если ты решил продавать дом, то отвечай на вопросы. Люди ведь немалые деньги собираются отвалить, хочется знать все о своем приобретении.

Пименова Лев знал давно. Они за последние несколько лет встречались довольно часто. Несколько раз профессор консультировал уголовный розыск по украденным раритетам и их ценности, приходилось встречаться на различных выставках, концертах. И на Машиных спектаклях Пименов бывал. Он давно уже вдовец, но продолжал вести активный образ жизни, не замыкался. Да и рановато ему было замыкаться в свои-то пятьдесят с небольшим лет.

Историк был всегда приветлив, он чуть щурил подслеповато глаза, но не любил носить очков, из-за чего его взгляд делался каким-то хитро-добродушным. Но сейчас Пименов стоял и слушал Марию с некоторой растерянностью, явно думая о чем-то другом, о своем. Поздоровавшись с Гуровым, хозяин пригласил пройтись по территории. Он шел впереди и поводил рукой то вправо, то влево, рассказывая, где у него и что находится. Потом позвал посмотреть собственно дом.

Внутри Гурову понравилось. Да и Маша сразу притихла, перестала задавать вопросы и только крутила головой, стискивая в руке ремешок сумочки. Планировка была очень простой, хотя снаружи дом выглядел изящно и немного романтично. Высокие французские окна, крыша в несколько уровней, эркеры. Первый этаж занимала кухня с гостиной-столовой, санузел, гардероб. На втором этаже – две спальни, кабинет.

Аристарх Николаевич поправил картину на стене и неуклюже локтем чуть было не сбросил с тумбы на пол вазу. Каким-то чудом Лев успел поймать тяжелое громоздкое изделие. Профессор ахнул и прижал руку к сердцу.

– Что с вами? – всполошилась Мария. – Вам плохо?

– Нет, нет! Сейчас пройдет, – пробормотал он. – Это от неожиданности. От усталости. Я плохо сплю в последнее время. Слабость какая-то.

– У вас есть что-то в доме из лекарств? – усаживая его в кресло, спросил Лев. – Валидол, корвалол, нитроглицерин?

– Там на кухне. Аптечка.

Через несколько минут Пименову стало легче, и он, виновато глядя на гостей, попытался подняться из кресла.

– Знаете что, – строго заявил Гуров. – Вы посидите, а мы с Марией обойдем дом сами. Посмотрим не спеша. А уж потом будем и вопросы задавать, и об остальном договариваться.

Хозяин согласился, и супруги ушли осматривать второй этаж. Поднимаясь по лестнице, Маша тихо предположила, что с Пименовым что-то не так. Беспокоит что-то человека. Может, случилась беда, может, самочувствие неважное сегодня. Как-то не очень хорошо пользоваться таким состоянием человека и начинать разговор о цене, торговаться. Лев в ответ лишь пожал плечами. Но когда Маша через второй вход со стороны хозблока вышла на улицу, он вернулся к Пименову и уселся во второе кресло рядом с ним.

– Аристарх Николаевич, я вас не первый день знаю, – заговорил сыщик. – И здоровье у вас вполне хорошее, никогда вы на него и на непогоду не жаловались. Рассказывайте, что у вас произошло. Я же вижу, что на вас лица нет. И вам сейчас не до продажи дома.

– Вы правы, Лев Иванович! – закивал головой ученый. – Беда у меня, но беда какая-то нелепая.

– Давайте рассказывайте! – потребовал Гуров.

– Неделю назад у меня в городской квартире человека обнаружили. Убитого! – Пименов заморгал глазами и беспомощно развел руками. – Я два дня был на конференции в Ярославле. Возвращаюсь, отпираю дверь – а там тело, и в груди кинжал торчит. Вы понимаете, Лев Иванович, меня ведь обвиняют в убийстве. Ну, не то чтобы прямо сказали, что я убил человека, но все же мне не верят. И подписку взяли о невыезде до окончания следствия. Это же страшно как, когда тебе не верят, страшно вот так найти труп в квартире. Смерть – это вообще страшно.

– Стоп, стоп! – Гуров сжал рукой локоть Пименова. – Не торопитесь. Так вы не знаете, кто этот человек, которого нашли у вас в квартире?

– Представления не имею, кто это такой. И как он попал туда, тоже не знаю. Квартира же на сигнализации, на пульте. Он как-то снял ее с пульта, отключил. В общем, голова кругом, аж жить не хочется. И ведь что оказалось, убит этот человек кинжалом из моей коллекции.

– Аристарх Николаевич, давайте не торопиться с покупкой дома. Уляжется эта ваша неприятность, разберутся, не переживайте. Никто вас не станет обвинять, это же очевидно. А когда все будет позади, тогда и возобновим наши договоренности.

– Нет, нет, Лев Иванович! – запротестовал ученый. – Ну как же так! Вы настроились, вам нужно. Да и лето так может закончиться, а вы и не попользовались приобретением. Вы на меня не смотрите, если что, звоните моему сыну, Вадиму, он будет в курсе. А я просто отлежусь немного, какую-нибудь терапию проведу. Правда, нервы ни к черту стали с этой историей!

Когда Гуров рассказал Маше о том, что произошло в квартире Пименова, та в ужасе прикрыла рот рукой и только покачала головой:

– Вот не поверишь, но когда ты общаешься с преступниками, когда занимаешься раскрытием убийств, меня это не очень шокирует. Кажется, что это твое дело, твоя работа и тебе это по плечу. Но когда вот такие люди, как Пименов, сталкиваются с кровью, с ужасными преступлениями, это в моей голове не укладывается. Этого как-то, в моем понимании, не должно происходить, в природе такого не должно быть. Ты ведь поможешь? Ты наведешь справки? Ну, ради меня, я прошу!

– Хорошо, – кивнул Лев. – Я все узнаю, но только учти, что и в нашей профессии существует профессиональная этика. Вмешиваться со стороны в расследование, в процесс розыска без серьезных на то оснований не следует. Даже если ты работаешь и в вышестоящей организации.


Майор Бурмистров обрадовался, когда услышал по телефону голос Гурова. В МУРе многие знали и помнили и его самого, и давнего и бессменного напарника Крячко. И не просто потому, что эти знаменитые сыщики когда-то работали в ГУВД Москвы. До сих пор оперативники МУРа частенько работают вместе с сотрудниками Главка уголовного розыска МВД, когда преступления совершаются на территории столицы. Главное управление оно на то и главное, что оказывает не только методическую помощь подразделениям уголовного розыска по всей стране, координирует и регулирует их работу, но частенько берет на свой контроль расследование особо важных преступлений.

Но Бурмистров обрадовался звонку чисто по-человечески. Он уважал Гурова за его опыт, знания, выдержку, нестандартное оперативное мышление. И если Лев звонил в МУР, это могло означать не только предстоящее давление, в связи с контролем министерства, но и конкретную помощь. У Гурова было чему поучиться. И не только молодым оперативникам, но и ему, майору, старшему оперуполномоченному.

– Добрый день, Максим Николаевич! Удобно говорить?

– Приветствую, Лев Иванович! Да, конечно. Рад вас слышать!

– Слушай, Максим, у меня к тебе вопросы есть по делу убийства в квартире Пименова. Ну, того, где человека убили кинжалом из коллекции историка.

– Есть такое дело.

– Я подъеду к тебе. Ты часика через три будешь на месте?

Когда Гуров приехал на Петровку, на улице стало темнеть. Бурмистров сидел за столом и что-то печатал на компьютере. Увидев его, он поднялся и пошел через кабинет с протянутой рукой:

– Лев Иванович! Прошу, прошу! Может, чайку с дороги? Или кофе?

– Да не стоит, Максим, – пожимая руку майору, ответил Гуров. – Я, собственно, ненадолго. Так, узнать кое-что. Расскажи, что там у Пименова приключилось. Что за труп?

– А вы знакомы с ним?

– В том-то и дело, что знаком. Я Аристарха Николаевича знаю не первый год. Не дружим, конечно, но пересекаться приходилось и по службе, и так, на выставках, на концертах. Мы его несколько раз привлекали в качестве консультанта в Главке.

– Не верите, что он мог бы убить человека, который покусился на его коллекцию?

– Не верю, – серьезно ответил Лев. – А ты-то сам веришь? Ты опытный опер, ты в людях разбираешься.

– Конечно, не верю! – махнул рукой майор. – Тут дело не в нем. Личность убитого мы установили. Это известный «домушник», матерый вор с тремя судимостями, на нем пробу негде ставить. Вы его знаете – это Беня Кальмар.

– Беня? – опешил Гуров. – Ничего себе!

Про Беню Кальмара в уголовном розыске знали все, кто специализировался на раскрытии квартирных краж. Руки Бени творили настоящие чудеса. Он вскрывал быстро и без шума практически любые дверные замки. У него был настоящий нюх на тайники, на места, где жильцы прятали деньги, драгоценности. Часто полиция откровенно подозревала, что квартирного вора кто-то наводил на ту или иную квартиру, настолько безошибочно находил он тайники. А еще Беня никогда не вскрывал квартиру наобум. Если он решался на кражу, то точно был убежден, что у хозяина есть деньги, есть драгоценности или иные дорогие вещи, которые можно было выгодно и быстро сбыть. Правда, шубы, телевизоры, фотоаппараты Кальмара не интересовали. Он не любил выходить после кражи с большими сумками и привлекать внимание прохожих или полиции. Не любил Беня рисковать. Он решался на кражу в том случае, если добыча предполагалась ценной, а унести ее можно было в карманах или в небольшом пакете.

– Беня знал про коллекцию Пименова, – кивнул Гуров. – Ничего другого ценного, никаких особых накоплений у ученого не было.

– У Вадима, его сына, были, конечно, и шмотки дорогие, – согласился Бурмистров, – но это для Бени не добыча, не его уровень. Значит, действительно знал про коллекцию. Вопрос – откуда!

– О коллекции Пименова знали многие, все его окружение, все, кто интересуется средневековым оружием. Тут тайны не было. Вопрос в другом: он по собственной инициативе полез в квартиру или выполнял чей-то заказ? Либо он по своим каналам намеревался сбыть, либо появился заказчик из кругов знатоков и ценителей.

– Если бы все этим и ограничивалось, я бы спал спокойнее, – невесело усмехнулся майор. – Но Беню кто-то убил. Вор, не вор, а убийство имеет место, и уголовное дело все равно придется возбуждать. И при всей моей и вашей симпатии к Пименову, он и его сын – единственные пока подозреваемые в убийстве.

– На кинжале, которым был убит Беня, отпечатки пальцев есть?

– Нет, Лев Иванович. Только отпечатки самого Кальмара. Я уже думал, что Пименов или его сын могли стереть свои отпечатки после убийства, но отпечатки вора остались, значит, не стирали. А вкладывать оружие в руку убитого, это, как мне кажется, слишком заумно для этих людей. Довод слабенький, но это мое мнение.

– Довод не слабенький, Максим, – возразил Гуров. – Пименову не под силу убить Беню, Кальмар парень сильный. Да и Вадим Пименов не отличается физическим совершенством. Обычный парень, в тренажерных залах не качался, единоборствами не занимался.

Дверь открылась, и в кабинет вошел Крячко. Он широко и приветливо улыбнулся, пребывая, по обыкновению, в благодушном настроении. Пожав руку Гурову и Бурмистрову, Станислав Васильевич уселся в свободное кресло.

– Военный совет в Филях? Я не помешал? Слушай, Лева, ты вот мне вчера рассказал про эту историю с профессором. Я подумал, для коллекционера его коллекция, его раритеты – как родные дети, а то и роднее. Ты думаешь, он убил вора и оставил кинжал в его теле? У меня такое даже в голове не укладывается.

– Ситуации всякие бывают, – пожал плечами Лев. – Состояние аффекта проявляется порой очень странно и заставляет людей совершать порой непривычные поступки. Да что я тебе рассказываю, ты и сам не первый день в уголовном розыске.

– Ну да, – согласился Стас. – Может, ты и прав. А на кинжальчик можно взглянуть? Он у тебя, Максим, или у следователя?

Бурмистров неторопливо повернулся вместе с креслом и достал из сейфа полиэтиленовый пакет с кинжалом внутри. Крячко взял в руки оружие, взвесил его и многозначительно поцокал языком:

– Солидная вещь. Боевое оружие, не игрушка. Если средневековая, значит, призвана пробивать и латы. По крайней мере, кольчугу.

Он вытащил кинжал из пакета и стал рассматривать, пробуя остроту лезвия, взвешивая его в руке. Потом положил кинжал перекрестьем на палец, и тот сразу стал сваливаться в сторону рукояти. Она была заметно тяжелее. Стас хмыкнул и снова стал рассматривать оружие, держа его перед собой.

– Тебя что-то смущает? – спросил Лев, настороженно глядя на напарника.

– Смущает. Смотрите, ребята, кинжал длинный и тяжелый. Клинок больше тридцати сантиметров. Это боевое оружие, не ножик для парадного облачения или чтобы за столом на пиру яблоко порезать. Такие кинжалы во время боя держали в левой руке. Меч в правой, а кинжал в левой. Понимаете? У кинжала балансировка должна быть, как у любого боевого холодного оружия, а у этого вообще никакой. И выглядит он как-то… Не очень!

– Ну-ка! – Гуров забрал оружие из рук Крячко и стал рассматривать узор на рукояти, потом заточку лезвия. – А знаете, чем этот раритет затачивали? Ленточным наждаком!

– Ага, – с довольным видом поддакнул Стас.

– Максим, Пименов опознал свой кинжал? – повернулся Лев к майору.

– То есть? – Тот недоуменно посмотрел на полковников, потом поскреб небритый подбородок. – Туда оперативно-следственная группа выезжала, допрашивали самого Пименова, он ведь труп обнаружил. В протоколе стоит его подпись.

– Судя по всему, – хмыкнул Крячко, – профессор был в подавленном состоянии и тщательно своего кинжала не рассматривал. Похож, значит.

– Вы хотите сказать, что это не его кинжал? Подделка? – переспросил Бурмистров. – Значит, он увидел в своей квартире вора, убитого подделкой кинжала. А где тогда настоящий?

– Обрати внимание, Лева, – многозначительно поднял вверх указательный палец Крячко, – в нашем деле главное что? Правильно поставить вопрос! А теперь серьезно. Я предлагаю Пименову ничего про подделку не говорить. Сам не знал или знал, но решил от нас скрыть, сейчас дело второе. Пусть думает, что мы не догадываемся. Или он так думает, или преступники. Может, нам провести независимую экспертизу? По крайней мере, поймем, что это точно «новодел», а не историческая ценность. А заодно и по качеству исполнения, может быть, поймем, где эту подделку состряпали.

– Ты прав, – согласился Гуров. – Узнаем, кто делал, поймем, для кого или для каких целей изготовили этот кинжал.

– Что-то это все напоминает схватку конкурентов за дорогой раритет, – тихо проговорил Бурмистров, забирая кинжал и заворачивая его снова в пакет. – Есть у меня один человек, который может проконсультировать.


Гуров почти всю ночь провел в Интернете, изучая круг людей, которые в Москве имели профессиональное отношение к историческому холодному оружию. Кроме людей, которые изучают эти вопросы теоретически, пишут статьи и книги, он нашел и тех, кто имел отношение непосредственно к раритетам.

Из двух коллекционеров, у которых действительно имелись прекрасные экземпляры холодного оружия, никто сыщику существенной помощи не оказал. Коллекционер Марков собирал кинжалы, но вся его коллекция имела отношение к историческим периодам начиная с войны 1812 года. Штык русского гренадера, гусарская сабля, палаш кавалергарда, тесак, которым вооружалась артиллерийская прислуга. Кинжалов из этого периода в коллекции Маркова и не было. Точнее, кортики у него были, но это в основном иностранное оружие времен Первой мировой войны и Второй. Правда, один кинжал все же имелся, как утверждал коллекционер – кинжал французского мушкетера из личной охраны короля Людовика XIII. Но это было оружие совершенно иного вида и стиля. О коллекции Пименова Марков не слышал, да и не интересовался другими собирателями старинного холодного оружия.

А вот другой коллекционер, отставной полковник Анисимов, служивший долгое время на Кавказе, Гурова заинтересовал. И на следующий день их беседа затянулась на пару часов. Коллекция Анисимова была более современной, но представлена она была в основном именно кинжалами. Кавказскими, персидскими, арабскими. Отдельно рукояти, несколько клинков, найденных в развалинах старинных крепостей. О кинжалах старый ветеран знал почти все. Опираясь на палочку, он, прихрамывая, расхаживал по большому кабинету и рассказывал, в чем отличие грузинских кинжалов от азербайджанских, чеченских от осетинских. Много интересного узнал Гуров и об истории кавказских народов. Оперативник слушал старика с большим интересом. Было понятно, что он большой специалист в этой области, эрудированный и умный исследователь холодного оружия.

Когда Лев выложил перед ним кинжал, которым был убит квартирный вор, Анисимов сразу прищурился и стал качать головой:

– Насчет рукояти спорить не буду, а вот клинок полирован не вручную, а механическим путем на современном оборудовании. И затачивался он совсем недавно. Плохая сталь, мягкая. Не оружейная. Да и ковка не ручная. Думаю, что клинок сделан слесарным способом из полосы стали. А вот рукоять стильно сделана, под старину. Со вкусом!

Гуров вспомнил, как вчера он пришел с этим кинжалом к Пименову. Положив кейс на стол, он неторопливо открыл его и вытащил завернутую в полиэтилен подделку, которой был убит Беня Кальмар. Историк с широко раскрытыми от восторга глазами бросился с вытянутыми руками к гостю, схватил кинжал и принялся благодарить Гурова. Лев стоял и ждал. И когда первые восторженные эмоции Пименова улеглись, он наконец посмотрел на предмет, который держал в руках.

Аристарх Николаевич сник, но по просьбе Гурова стал рассказывать, по каким признакам он понял, что это подделка, а не оружие из его коллекции. Сыщик слушал очень внимательно. Вывод был простой: если бы Кальмар добрался до коллекции Пименова, которую тот держал в обычном ружейном сейфе, то коллекционер нескоро бы заметил подмену. Тем более что каждый раритет был завернут отдельно в мягкую плотную ткань. Видимо, расчет был как раз на то, что кинжал только на первый взгляд выглядел как настоящий. И на то, что Пименов редко кому-то показывает свою коллекцию и, тем более, выставляет ее в составе других экспозиций. И изготовлена копия была с каких-то фотографий. Кто-то старательно и во всех ракурсах сфотографировал кинжал во время одной из последних выставок, в которой участвовала коллекция Пименова. Это было три месяца назад. Теперь уже много чего не удастся установить…

– Знаете, Лев Иванович, – Анисимов положил кинжал на стол и уселся в кресло напротив гостя, заполнив его сразу своим большим сильным телом. – Кинжалы – оружие особенное. Всегда и во все времена они были дополнением к основному оружию, были оружием ближнего боя, личной защиты. Иногда церемониальным, но почти всегда признаком принадлежности к военной знати. Его принято было носить на поясе демонстративно, чтобы выделяться. Сейчас принадлежность человека к армии определяется военной формой, которую он носит, а в древние времена оружием.

– А шпага?

– И шпага тоже, как дворянское оружие, – подтвердил Анисимов. – Существовало отличие боевой длинной шпаги, с более прочным и толстым клинком, от легкой и красивой короткой шпаги для повседневной носки при дворе сюзерена. То же самое касается и кинжалов. Боевые кинжалы отличались от кинжалов повседневных, положенных по чину, по статусу. И именно кинжал в большей степени был оружием чести, нежели шпага или меч. На Кавказе статус кинжала, как оружия чести джигита, сохранился намного дольше, чем в европейских странах. Исключением остались кинжалы армейские – военные кортики. Но это уже и не оружие теперь, а символ. В бой с ними не ходят. Кортики молодые офицеры получают при производстве, они атрибут парадной военной формы и напоминание о твоем долге перед страной, перед народом, как часть твоей присяги.

Гуров слушал отставного полковника и думал о том, какой смысл красть такое оружие? Ведь наверняка о пропаже станет известно, описание и фотографии попадут в руки специалистов. И человек, в чьих руках оказался бы этот средневековый кинжал, не сможет выставить его, не сможет даже похвалиться им. Ведь хвалятся таким приобретением, прежде всего, в среде людей, сведущих в ценности подобных вещей. А уж они-то будут знать, что именно такой кинжал числится в списках похищенных. Владеть им, чтобы никому не показывать? Глупо, хотя коллекционеров понять сложно.

– То, что вы принесли, – продолжал рассказывать Анисимов, – оружие боевое. Но странность в том, что для боевого кинжала он слишком хорошо украшен. Это не солдатский кинжал, не кинжал наемника, которому в оружии важнее его качество, а не красота. Думаю, что у оригинала, в отличие от этой подделки, сталь клинка превосходная. Это оружие боя, но красота отделки рукояти подразумевает и еще какой-то смысл изготовления этого оружия. Тут я бессилен что-то предположить. На этом мои познания заканчиваются. – Он с улыбкой развел руками.

Гуров благодарно кивнул. Много интересного, но для расследования его дела полезной информации ноль. А ведь что-то было в этом оружии еще привлекательного. Ладно, Беня Кальмар его решил украсть, потому что ему, скорее всего, именно это оружие кто-то заказал. Видимо, Беня пришел в квартиру с подделкой, чтобы подменить настоящий кинжал. Но кто убил Беню? И настоящий кинжал похищен кем-то другим. Проще всего предположить, что он похищен тем, кто и убил Кальмара. Какая-то возня вокруг этого кинжала, из-за него кровавые схватки разгораются между ворами.

А может, все просто, подумал Лев. Два разных заказчика, два вора отправились на кражу и по нелепой случайности столкнулись в один и тот же день и в одно и то же время в квартире коллекционера. Естественно, стоимость заказа была определяющей в их споре, видимо, сумма обещана такая, что за нее можно и убить. Хотя странным остается факт, что два вора одновременно забрались в квартиру. Это не Лувр, это обычная московская трехкомнатная квартира. Тут не получится забраться с разных концов помещения тайком и при этом не понять, что туда еще кто-то пытается войти. Беня вскрыл дверь, второй вор, как теперь понятно по результатам экспертизы, вошел в окно, спустившись с крыши по веревке. Альпинистские навыки? Очевидно. А Беня не альпинист, это точно. Кстати, воров, обладающих навыками альпинизма, Бурмистров уже проверяет.


– Это вы Лев Иванович? – раздался за спиной Гурова старческий голос.

Он удивленно обернулся. Невысокий седой старичок в опрятном костюме смотрел на него снизу вверх с каким-то добродушным любопытством.

– Да, я – Лев Иванович Гуров, – подтвердил сыщик, пожимая тонкую сухую руку научного сотрудника. – А вы – Сергей Александрович Ромашин.

– Старший научный сотрудник Ромашин к вашим услугам, – старомодно отозвался старик. – Сколько работаю в Историческом музее, но не помню, чтобы к нам за советом приходили из полиции.

– Наверное, как-то раньше сами разбирались, – засмеялся Лев, – но, как видите, без вас все равно не обойтись. Где мы с вами можем поговорить?

– Пойдемте со мной, – кивнул Ромашин. – У нас есть комната для научных консультантов и экспертов. Там сейчас пусто, все уже разъехались.

Они прошли длинным коридором мимо закрытых дверей с табличками. Ученый распахнул последнюю дверь и сделал приглашающий жест:

– Проходите. Вот здесь мы и обитаем периодически. Я ведь на пенсии давно, как вы могли догадаться. А в музее консультирую на четверть ставки. Не могу без дела. Не терпит сердце неугомонное. Да и музею польза.

Ромашин уселся за письменный стол, с заметным удовольствием поерзал в офисном кресле и сложил перед собой руки. Да, старику явно не сиделось дома, и он готов заниматься чем угодно, лишь бы поближе к науке, к любимому делу. Гуров сдержал улыбку. Надо настраиваться на серьезный тон, потому что с такими вот стариками легко удариться в воспоминания, рассуждения, и потеряешь уйму времени. Собеседнику это исключительно положительные эмоции, а вот для оперативника – непозволительная роскошь.

– Сергей Александрович, – начал он, усевшись напротив Ромашина по другую сторону стола. – Мне рекомендовали вас как непревзойденного знатока средневекового европейского оружия и металлического ремесленного искусства. Вот поэтому я к вам и обратился. Нужно ваше заключение, ваше мнение как эксперта.

– Извольте, извольте, – степенно ответил ученый. – Помогу, чем могу.

Гуров извлек из портфеля сверток и положил его на стол. Ромашин с интересом наблюдал, как гость разворачивает полиэтилен. И когда перед глазами эксперта появился кинжал, глаза старика загорелись. Он торопливо взял оружие в руки, стал рассматривать, склоняя голову то к одному плечу, то к другому, и с удовлетворением заявил:

– Неплохо сделано, неплохо. И что вы хотели бы услышать от меня? Это, видите ли, несколько не по моей части.

– Не по вашей? – удивился Лев. – А мне сказали, что вы один из лучших специалистов в Москве по средневековому оружие и ремесленному делу.

– Правильно сказали: по средневековому, – хитро улыбнулся Ромашин. – Но вы-то мне принесли изделие, так сказать, современного ремесленника. Проверяете, значит, хорош ли специалист? Что ж, дело правильное, вы ведь не ерундой занимаетесь. И раз уж ко мне полковник пришел, а не лейтенант, то и от меня серьезные ответы требуются. Что, трудное дело?

– Трудное, Сергей Александрович, – признался Лев. – Вроде бы и обычные уголовники действовали, а все странно как-то получается. Как будто стоит за ними кто-то опытный, знающий. Заказчик серьезный. И нам его надо вычислить. Так что без вашего мнения нам никак! – с улыбкой развел он руками.

Ромашин покивал головой, молча разглядывая подделку. Потом заговорил, проводя по кинжалу пальцами:

– Знаете, в чем тут странность, Лев Иванович? Подделка очень простая, почти сразу специалисту в глаза бросается. Простая, но очень точная. Вот если бы мельком увидел или только рукоять увидел, то не сразу бы и подумал, что это подделка. Есть места, выполненные очень качественно. Но самое главное, что металл тут современный. В те времена таких сплавов не делали. Я бы мог вам даже марку стали назвать, но это вам ничего не даст, у вас своя лаборатория есть. А делать старались точно. Особенно места, где символика на клинке нанесена, форму рукояти соблюсти удалось точно. И оружие это не ковалось. Почему подменить пытались, я вам могу подсказать. Предположение свое высказать, если интересно.

– Очень любопытно узнать ваше мнение, – оживился Гуров. – Может, это наведет меня на какую-то дельную мысль в расследовании.

– Кинжал этот – типичный «квилон». Так их называли в то время. Название простое, не мудрствовали люди. «Квилон» по-французски и есть «поперечка», «перекрестье». Типичный и часто встречающийся в Средневековье рыцарский кинжал. О возрасте оружия могу сказать пока лишь приблизительно. Думаю, что это XIV–XV века. Ранние квилоны, относящиеся еще к XIII веку, имели очень простую форму. По сути, это были укороченные мечи для ближнего боя. И применялись они в ситуациях, когда меч уже оказывался бесполезным, когда не размахнешься для нанесения рубящего удара. И гарда имела форму просто перекрестия. И только потом, по мере развития оружия, воинского искусства владения оружием и способов ведения боя квилоны изменись внешне. Они стали больше похожи на полноценные кинжалы – более легкое оружие, предназначенное, прежде всего, для нанесения колющих ударов. Они стали дополнением во время боя для меча и шпаги. Их держали в другой руке, отражая удары противника и нанося ответные в то время, когда шпага или меч отведены в сторону или отбиты противником.

– А о ценности этого оружия что вы можете сказать? Может, в нем что-то необычное?

– Сейчас мы с вами разглядываем копию кинжала, – напомнил ученый. – О ценности оригинала я смогу говорить только предположительно. Сам по себе он может стоить сотни тысяч долларов, если находится в хорошем состоянии. Если покупатель осведомлен о его конкретной исторической ценности, как, например, о принадлежности его, скажем, какой-нибудь исторической личности. Или если кто-то собирает комплект вооружения вместе с латами и ему нужен точный исторический артефакт, привязанный именно к конкретному историческому периоду, тогда стоимость кинжала тоже возрастет. Но по копии, и то не слишком точной, я сказать могу мало что интересного. Ну, может быть, что это оружие чести.

– Оружие чести? – удивился Гуров. – Вы же говорили, что это чисто боевое оружие, предназначенное…

– Нет, я не о том, – засмеялся Ромашин. – Любое оружие можно сделать носителем того или иного обета владельца. Даже щит, на котором написан девиз рыцаря, его обет. Даже копье, которое он будет возить с собой, потому что только этим копьем предназначено ему совершить возмездие и на поединке сокрушить другого конкретного рыцаря. А уж про мечи и кинжалы я вообще могу говорить часами. Они сплошь и рядом носили в себе великое предназначение. В глазах обладателя, конечно.

– И что же несет в себе этот кинжал? Точнее, оригинал, с которого сделана эта копия?

– Кинжал, предназначенный служить обету, возложенному на обладателя его дамой сердца, его возлюбленной или женой. Служить любви, защищать слабых, женщин, прежде всего. Иными словами, обладатель этого кинжала обязался служить защитником женщин. Видите вот это изображение сердечка на клинке у самого перекрестья? Когда делали копию, этот символ сохранили и нанесли на копию тоже.

– Удивительно, – покачал головой Лев. – А я думал, что такие сердечки – это изобретение нынешнего времени, современный символ сердца, любви и тому подобного.

– У-у, Лев Иванович, – махнул рукой историк. – Вы даже не представляете, каким древним этот символ является. Его изображения находили рядом с древним изображением свастики. Уже тогда это сердечко что-то символизировало. Трудно, конечно, достаточно точно сказать, что именно, но навскидку я могу вам рассказать о пяти имеющих место гипотезах. Одна, назовем ее для простоты растительной, связана с изображением плюща в эллинских мозаиках и рисунках на гончарных изделиях. Ритуальные венки, которыми украшали свои головы жрецы Диониса, сплошь состоят из листьев как раз такой формы. Потом символ стали использовать в качестве обозначения публичных домов. Но все же листья плюща так и остались в культуре Древней Греции символом верности и продолжения рода. Очень часто на рисунках, изображавших свадебные церемонии, можно было найти изображения листьев плюща. А еще этим символом украшали надгробия умерших супругов. Если любопытно, то посмотрите в Интернете рисунки того периода.

– Ну, это меня мало убеждает. Это же просто форма листьев плюща, просто похожая форма.

– Ну, не скажите, – возразил историк. – В нашей науке, как и в расследовании, большое значение имеет частота совпадений, если вы склонны так называть совпадение формы символа. В древности на Средиземноморье произрастало очень популярное растение сильфий. Торговля этим растением была весьма прибыльной по многим причинам, подтверждением чему могут быть монеты из Киренаика. А ценность растения была высока из-за его удивительных свойств. Оно использовалось для изготовления противоядия от укуса змей и насекомых, для приготовления лекарств при лечении расстройств желудка, простудных заболеваниях. А еще римские патриции использовали семена сильфия как знак-приглашение к интимным отношениям, а женщины – как противозачаточное средство и средство для прерывания беременности. Форма символа напоминает форму древней лиры, или изгиб шей двух лебедей, что тоже символично. С древних времен известна лебединая верность. Много всего можно рассказать, Лев Иванович. Но самое главное, что именно этот символ, нанесенный на оружие в Средние века, а иногда и в более поздние времена, символизировал как раз честь воина, верность даме и обет защиты. Уже в начале Средних веков он стал использоваться в иконографии именно как символ сердца. Да-да! И для изображения Страстей Христовых и любящего сердца Господа. Так-то вот, мой дорогой полковник!

Гуров вышел из музея и направился к машине, погруженный в свои мысли. Профессор Ромашин заставил его задуматься о совершенно иной стороне вопроса. И ведь сведения, которыми он поделился с сыщиком, не являются тайной. Наоборот, это широко известные вопросы, это все обсуждается не первый год в определенных кругах и историков, и энтузиастов. Может, кинжал пытались украсть не из-за его исторической ценности, а как оружие символическое? Например, для мести. Но тогда при чем тут убийство Бени Кальмара? Допустим, случайное. Значит, убийца хорошо осведомлен в области истории Средних веков и Древнего мира. Странное сочетание бойцовских качеств и глубоких познаний в области истории. Нелепость какая-то. Лев вздохнул. А не пошел ли он на поводу у Ромашина? Может, дело совсем и не в символе? Обычно, как подсказывал опыт оперативника, в преступлениях такого рода все бывает намного проще и без всяких тайн. Просто нужно понять мотив преступника, и тогда ты его вычислишь.

Глава 2

Список кузнецов, которые изготавливают холодное оружие на заказ, был не особенно внушительным – всего восемь человек. Но большинство из них ковали лишь добротные охотничьи ножи. Из украшений в большинстве случаев применялся либо натуральный рог, либо насадки из копыта. Но кинжал такого уровня в Москве могли изготовить, по мнению специалистов, лишь трое.

Илья Репкин был первым в списке Бурмистрова, но, как оказалось, он давно перестал заниматься коваными изделиями. Здоровье было уже не то – сказывался возраст. Крутя в руках кинжал, старик подслеповато щурился, потом взял с полки очки и стал рассматривать рукоять кинжала, недовольно покачивая головой.

– Что-то не так, Илья Иванович? – поинтересовался Крячко, многозначительно переглянувшись с Бурмистровым.

– Мы так не ковали, – проворчал Репкин.

– Что, клинок плохо кован? – спросил майор.

Старый кузнец недоуменно посмотрел на него, потом взял увесистый кухонный нож для разделки мяса и постучал им по клинку кинжала:

– Слышите? Это не оружейная сталь, это железка. Это просто полоса железа от забора, которую вывели на наждачном станке. Это не работа, этим пацаны в детстве балуются, хотя рисунок накован грамотно, по горячему металлу. Но это все ерунда, я вот на рукоять смотрю. Тут работал кузнец, но из молодых, из новых. Этим все поскорее надо, тяп-ляп, и в дамки. А ковать нужно так, чтобы потомки любовались работой и имя мастера спрашивали. Шаблонов много, как на поток работал.

– Не понял, – придвинулся ближе к мастеру Стас. – Поясните, пожалуйста, о чем вы говорите.

– Да вот на рукояти, смотрите. Возле перекрестия рисунок рельефный и возле навершия. Его еще «яблоком» называют. Вот этот рельефный мелкий рисунок не выкуешь с помощью обычной «подбойки» или «керна». Когда штучную вещь делаешь, то обычно и сам под каждый заказ инструмент изобретаешь. А тут… Как бы это вам сказать… Мастер хороший, руки умелые, но без выдумки. Не художник он.

На вопрос, кто бы, по мнению самого Репкина, мог сделать этот кинжал, старик так и не ответил. То ли и правда не мог предположить, то ли мастеровая этика не позволяла.

Пришлось по списку Бурмистрова двигаться дальше. Следующим значился Николай Андреевич Бородин. Плечистый бородач лет сорока встретил оперативников в мастерской у остывающего горна. Вытирая руки, он стоял в большом кожаном фартуке и смотрел на кинжал, который Бурмистров выложил перед ним на верстак.

– Нет, не знаю такого, – флегматично ответил кузнец, даже не прикоснувшись к оружию. – Не моя работа.

– А вообще, вам такие изделия встречались? – поинтересовался Крячко. – Может быть, вы знаете, кто мог изготовить этот кинжал?

– А чего тут изготавливать? – пожал широкими плечами Бородин. – Железка. Наполовину «слесарка», наполовину холодная ковка. Кто угодно мог, мало ли людей с руками по Москве.

– А к вам не обращались с таким заказом? Может быть, вы знаете, кто пытался заказать такой кинжал вашим знакомым, другим кузнецам?

– А я разве знаю? Думаете, мы каждый день все собираемся за кружкой пива и обсуждаем, кто кому и чего заказал? Я, может, год уж не общался ни с кем из кузнецов. Да и мало кого осталось, кто умеет по металлу работать. Кто-то бросил, где-то новые появились. Я вот начинал с оградок кладбищенских, а сейчас больше по мелочи, по узорным работам, накладкам, завитушкам. Цветы, монограммы и все такое. С оружием связываться себе дороже. Сделаешь красивую вещь, думаешь, ее на стенку повесят, а ею кого-то ночью пырнут, и вы ко мне придете. Вот сейчас же пришли? Видать, кровь на этом кинжале?

– Это пока не подлежит разглашению, – отозвался Бурмистров. – Но если вы что-то знаете, то мы бы просили вас помочь, Николай Андреевич. Дело уж больно серьезное. Беда у человека, и еще может случиться несчастье.

– Да, я понимаю, – вздохнул здоровяк. – Знал бы – сказал бы.

Когда речь зашла о третьем кузнеце из списка Бурмистрова, майор сделал хитрое лицо и сказал, что он вызвал мастера к себе на Петровку повесткой. Крячко не стал расспрашивать о причинах такого хода, доверившись опыту оперативника. В семь вечера в дверь постучали, и в проеме появился невысокий плечистый молодой мужчина со свежей ссадиной на скуле и облепленными пластырем костяшками пальцев рук.

– Разрешите? – хмуро оглядел он двух полицейских в гражданской одежде, сидевших в кабинете. – Я по повестке. Мне к майору Бурмистрову.

– Фамилия? – сурово спросил Бурмистров.

– Моя? – Посетитель помялся. – Росчанский. Сергей Владимирович.

– Проходите, Росчанский, – показал рукой на стул возле своего стола майор. – Присаживайтесь. Вы знаете, почему мы вас вызвали?

– Из-за драки, – кивнул головой кузнец. – Не помню ничего. Мне пить нельзя, у меня сразу мозги отключаются. А потом мужики рассказали, что я того таксиста избил сильно. У меня рука тяжелая, я же кузнец, с железом дело имею.

Крячко смотрел на мужчину, пока тот виновато крутил головой то в сторону одного полицейского, то другого, пытаясь найти сочувствие и понимание. Эту историю он знал, Бурмистров все же рассказал, что интересующий их кузнец, оказывается, провел позапрошлую ночь в отделении полиции из-за пьяной драки. Таксист, которого он избил, потому что тот якобы заигрывал с его женой, пострадал не очень сильно. Разбитый нос и обильное кровотечение – все это выглядело эффектно, но не попадало даже под статью о нанесении тяжких телесных повреждений. Так, хулиганство. В принципе, даже мелкое, если адвокат постарается. Но дело не в статье административного или Уголовного кодекса, по которой будет приниматься решение. Дело в том, что вся эта история, стань драка достоянием общественности, могла повредить репутации кузнеца, известного и довольно востребованного мастера. Бурмистров не намеревался шантажировать Росчанского. Он хотел просто объяснить ему, как следует себя повести и что предпринять, чтобы унять скандал, чтобы добиться мировой с таксистом. Ну, и в ответ получить искренность и добровольное желание кузнеца помочь оперативникам в их деле.

– Очень плохо, Сергей Владимирович, что вы ничего не помните, – сказал Бурмистров. – Было бы лучше, сдержи вы свои эмоции и не устрой скандала на пустом месте.

– Мне что, показалось, что он с моей женой заигрывал? – хмуро посмотрел на майора кузнец.

– А вы с чего взяли, что драка произошла именно из-за этого?

– Жена так сказала. Сказала, что я дурак, ревнивец, Отелло. Она меня уговаривала пойти к этому… потерпевшему и договориться, уладить все миром. Мол, если он узнает, что я известный мастер, поймет, и с уважением отнесется, что я сам пришел, сам предложил мировую, а не стал кичиться своими заслугами.

– Вот этого вам делать как раз нельзя, – покачал головой Бурмистров. – Помириться, конечно, нужно обязательно. И чем скорее, тем лучше. А вот регалиями своими и известностью размахивать в вашем положении не стоит. Вы можете сделать только хуже. Простой человек с другим простым всегда сможет договориться «на равных». А с вас таксист постарается содрать моральный ущерб и еще кое-что. Обдерет он вас. И скандал разразится, если вы будете несговорчивым, тогда ваша профессия, ваше мастерство перестанет приносить вам плоды и материальные, и моральные. Отвернутся от вас заказчики, отвернется пресса. Или не отвернется, а станет, наоборот, муссировать скандальную сторону вашей жизни. А от такого рода внимания прессы избавиться будет не просто. Добьют они вас, Сергей Владимирович!

– Вы так считаете?

– Увы, но мой опыт подсказывает, что, скорее всего, события будут развиваться именно по подобному сценарию. Так что примите этот добрый совет. Но пригласили мы вас не для этого. Этот разговор так, из чувства сострадания, уважения к вашему мастерству. Познакомьтесь, это полковник Крячко из Главного управления уголовного розыска МВД, и нам нужна ваша помощь.

– Ого! – удивился кузнец. – Прямо из министерства? Да-да, конечно. А чем я могу вам помочь?

– Очень можете помочь, – повторил слова майора Стас и вытащил из портфеля сверток. – Нас интересует один заказ.

Судя по глазам мастера, он кинжал узнал. И не только узнал, но и сильно испугался. Наверное, шок от произошедшего недавно скандала и понимания возможных последствий усилили впечатление, и своих эмоций Росчанский скрыть не смог. Или не хотел. Пока он пребывал в расстроенном состоянии, пока у него еще было доверие к сидевшим перед ним полицейским, надо было с Росчанским работать, «дожимать» его. И Крячко, как подсказала ему интуиция, пошел ва-банк. Он сразу сделал вид, что нисколько не сомневается в том, что кузнец делал этот кинжал и сразу узнал его.

– Скажите, Сергей Владимирович, кто вам заказывал этот кинжал?

Росчанский открыл рот, но ничего не ответил, продолжая смотреть на оружие с недоумением и страхом. На его лице видны были все эмоции, бушевавшие в душе. Но здравый смысл победил, или его пересилил страх, но кузнец заговорил, стараясь унять одолевшее его волнение:

– Я не знаю его. Пришел, сказал, что по рекомендации, только я не помню, на кого он сослался. Честно, не помню. Занят я был сильно тогда, не до новых заказов было. А когда этот мужчина положил передо мной фотографии и наброски с размерами, я, конечно, загорелся. Он копию хотел, а я сразу прикинул, сколько такие копии стоят. Думал, заработаю на нем прилично. А то и табличку заработаю в каком-нибудь музее или коллекции, где будет указано, что я ковал это оружие.

Крячко с сомнением посмотрел на кузнеца, потом на подделку. Росчанский верно оценил взгляд полковника и торопливо стал объяснять:

– Это когда я стал ему расписывать все, что нужно для точности изделия, когда пытался его к цене подвести, он мне заявил, что не обязательно, чтобы оружие было точно таким же. Только с виду, только на первый взгляд. Это, видите ли, для съемок исторического фильма. Им даже фехтовать не будут, только носить на поясе. И чтобы было видно, что он тяжелый, как настоящий, а не бутафорский.

– И вы все равно согласились? – снова не стал скрывать своего удивления Крячко. – Несмотря на занятость?

– Деньги он хорошие предложил. А мне надо было перебиться, пока я дорогой заказ не выполню. Я по времени прикинул, что успею, не напрягаясь, и кинжал сделать, ну, и согласился.

– Много он вам пообещал за кинжал? – поинтересовался Бурмистров с недоверчивой усмешкой.

– Много. Сто двадцать тысяч, – уныло отозвался кузнец. – Только не получил я от него ничего. Кинул он меня, урод. А еще интеллигентный человек. Вежливый такой. Пришел за заказом в мастерскую. Повертел в руках, покрутил, довольный такой. Я уж думал, что угодил ему. И точно, он стал говорить, что до конца месяца еще мне закажет таких вот изделий несколько штук. А потом у него сердце прихватило. Я потом уж понял, что артист он великий. Побежал в комнату, где у меня аптечка, вернулся с нитроглицерином, а заказчика нет. И кинжала нет. Я на улицу, но где там… И след простыл!


Гуров вернулся из МГУ, где наводил справки о сыне Пименова, побеседовав о нем в деканате, с куратором, с преподавателями. Сомнения, что Вадим Пименов к краже отношения не имеет, укрепились. Убить вора, обнаружив его в квартире, случайно, пусть и защищаясь, в целях самообороны, он не смог бы. Не тот типаж, характер не тот был у Пименова-младшего.

– Нашли, Лева, – раздался в трубке довольный голос Крячко, когда Гуров ответил на звонок. – Максим толковый опер, молодец просто. Из его списка кузнецов, которые могли изготовить этот злосчастный кинжал, «виновником торжества» оказался третий.

– А я никогда в Бурмистрове и не сомневался, – оживился Лев. – Давай подробнее: для кого делал?

– Не знает он заказчика. Да и с деньгами тот его кинул. Назвался киношником, консультантом по историческим вопросам. А заказ кузнец делал по фотографиям и рисункам с размерами. Фото сделаны были, я думаю, на какой-то выставке, то есть за оригиналом давно стали охотиться. Мы предъявили мастеру фотографии Пименова, его сына и еще кое-кого из коллекционеров. Никого не узнал. Сейчас они там фоторобот заказчика составляют, а я тебе бросился звонить.

– Хорошо, – поблагодарил Лев. – Теперь у нас хоть как-то вырисовывается заказчик или посредник. Судя по описанию, это не уголовник, это кто-то из тех, кто имеет деньги, для кого это развлечение. Заказ это, Станислав, настоящий заказ. На одной стороне – исполнитель Беня Кальмар и тот человек, что у вашего кузнеца копию заказывал. А вот кто со второй стороны? Тут у нас полная темнота! Не верю я, что воры-домушники так запросто кровь льют. Тут что-то другое.

Он отложил телефон и задумался, глядя в окно. Все в этом ограблении с убийством было нелепо, неправильно. С самого начала. Но какая-то логика в преступлении все же существовала. Ее нужно просто найти, понять. Вот тогда и начнется ниточка разматываться. А пока они с Крячко и Бурмистровым делают то, что положено делать при раскрытии каждого преступления, действуют по шаблону. А шаблон здесь результата, скорее всего, не даст. Все сложнее изначально. У него возникало ощущение, что труп в квартире Пименова и поддельный кинжал, которым был убит вор, – это всего лишь видимая часть айсберга. А вот что там, в темном мраке под водой? Что за всем этим стоит?

Самое главное, что удалось понять, то, что подделку на месте преступления оставили не зря. Если бы в схватке победил тот, кто с ней пришел, то он бы ее унес с собой, не оставил бы в теле своего противника на виду, чтобы поддельный кинжал попал в руки полиции. Ведь оружие приведет к мастеру, который его изготовил, и к заказчику, который к этому мастеру приходил. Так, собственно, и получилось. Значит, тому, кто убил Беню, было важно оставить этот ложный след. Значит, Беню послал тот, кто заказал подделку и хотел подменить ею настоящий кинжал. Но вот кто второй, кто убил Беню и забрал настоящий кинжал? Ох, как нужен тот, второй!

Но подозрения подозрениями, интуиция интуицией, а выполнять весь план работы по раскрытию преступления необходимо все равно. И сейчас привезут Пименова-младшего. Допрос, скорее всего, ничего не даст, но допросить парня в любом случае необходимо. Каждая мелочь может помочь, если ее не пропустить, если найти хоть какое-то рациональное зерно. А для этого через «частое сито» розыска пропустить придется всю имеющуюся информацию.

– Разрешите, товарищ полковник? – В дверях появилась фигура с погонами лейтенанта. – Свидетель Пименов доставлен.

Гуров кивнул. Лейтенант посторонился, пропуская в кабинет молодого человека, одетого в узкие коричневые брючки и тонкую летнюю рубашку навыпуск. Волосы у Вадима Пименова на темени стояли торчком, изображая, видимо, лирический беспорядок. М-да, подумал Лев, а в наше время считалось приличным причесываться, сейчас же – наоборот. Ладно, не это главное в людях.

Вадим с Гуровым был знаком. Одна короткая беседа у них была еще в тот день, когда Гуров и Крячко приезжали осматривать квартиру и Пименов-старший демонстрировал им коллекцию оружия. Тогда Вадим выглядел подавленным, больше молчал, на вопросы отвечал односложно. Сейчас в парне многое изменилось. Наверное, он вернулся в свое естественное состояние самоуверенного, немного нагловатого студента МГУ. Статус университета, статус отца, возможно, и результат некоторой избалованности с детства, все это слой за слоем копилось, формировало личность парня. Назвать Вадима глупым было нельзя. Скорее всего, он и в университет поступил сам, без всяких протеже. Но вот многие суждения у него были поверхностными. А ведь это жизненная позиция, вдруг подумал Гуров. И отношение к малоимущим, и к пенсионерам. Этот человек никогда не пропустит вперед старика, не подаст руку при выходе из транспорта женщине, не уступит места беременной в метро. И с презрением будет смотреть на бездомного старика, который роется в мусорном баке. Нет, даже смотреть не будет, он с презрением отвернется. Для Вадима Пименова существует только он сам. Он, люди его круга – и все остальные, к которым он относится как к людям второго сорта, неудачникам, никчемным созданиям.

Говорить во время допроса такому типу, что ты его подозреваешь, хотя бы и косвенно, в причастности к преступлению, нельзя категорически. Он сразу замкнется, начнет изворачиваться в любом вопросе, даже если тот и не касается преступления. Он погрязнет во лжи, а докапываться до истины придется оперативнику, а потом следователю. С такими типами, как Вадим Пименов, разговаривать надо «на равных», надо показывать одобрение его жизненной позиции, демонстрировать понимание его поведения в обществе как естественного и оправданного. А все вопросы о том, где он находился в момент совершения преступления в их с отцом квартире, должны выглядеть ненавязчиво, типа да, вот такие подонки, такие квартирные воры и мешают отдыхать людям, мешают им развлекаться так, как хочется.

В момент совершения преступления Пименов-старший был в загородном доме, а Вадим развлекался в ночном клубе. Аристарх Николаевич утром приехал в город и обнаружил, что входная дверь не заперта. Он решил, что это вернулся пьяный сын из клуба и не закрыл за собой дверь. Собрался уже отругать его и вошел в квартиру, но вместо сына обнаружил труп. Чего только профессор ни передумал в тот миг, он даже решил, что это его сын по пьянке кого-то убил.

А вот поведение Вадима, его реакция на труп вора в квартире была, скорее всего, правильной. Она Гурова не удивила. Испуг, сильное волнение, переживание за квартиру, за отца. Чаще всего, когда люди хотят что-то скрыть, пытаются выглядеть не так, как ощущают себя в данный момент, они делают это нелепо. Видна ложная реакция, видно, что поведение неестественное. Хотя, надо отдать должное, среди потерпевших и преступников ему за все время его работы в уголовном розыске попадались настоящие талантливые актеры.

Допрос Лев строил по очень простой схеме. Знает ли Вадим людей, которые могли захотеть или, тем более, попытаться украсть что-то из коллекции его отца? Разумеется, Пименов-младший возмутился. У него нет и быть не может таких знакомых, людей, склонных к воровству. Он – студент МГУ, занимается изучением иностранных языков, будущий переводчик. Гуров выслушивал ответы, с пониманием кивая головой, как бы подтверждая, что он и сам не думает, что у Вадима могут быть такие знакомые. А подозревает ли Вадим кого-либо? Может, у него есть опасения, может, кто-то интересовался коллекцией его отца и озвучивал в связи с этим желание иметь какое-то оружие? И снова молодой человек все отрицал.

Гуров слушал ответы, наблюдая за реакциями, а сам думал, искал ответы на сопутствующие вопросы. Ну, допустим, Вадим непричастен. Допустим, он совершенно не имеет представления, кто бы мог попытаться похитить кинжал. Но могут ли в окружении Пименова-младшего быть такие люди, кто тайно желал бы этой кражи? С одной стороны, подозревать можно каждого человека, многие, видя красивую или дорогую вещь, в мечтах хотели бы обладать ею. Но порой граница между «хочу» и «все сделаю, чтобы обладать» весьма ощутимая. И у большей части людей это непреодолимая граница. Вопрос: кто из окружения Вадима мог узнать о коллекции его отца, познакомиться с содержимым и принять меры к хищению кинжала? То есть нанять вора, заплатить ему за операцию.

И снова пошли вопросы о новых знакомых, о странных встречах, неожиданных, запомнившихся вопросах незнакомых или мало знакомых людей. И в череде этих вопросов Лев не упускал возможности побольше узнать о друзьях Вадима Пименова. А таких у него было двое, это удалось установить довольно просто. Один – сокурсник Вадима – Паша Шаров. Второй – тоже студент, только из МАИ. Отец должен радоваться, что его сын дружит не абы с кем. Но какое-то странное чувство появилось у Гурова, когда он по некоторым намекам и удивленным репликам людей, с которыми беседовал о Вадиме Пименове, стал понимать, что друзья как-то охладели друг к другу. Всего год назад, всего пару месяцев назад они были, как говорится, не разлей вода, а теперь не общаются, не переписываются в сетях, не ходят вместе по клубам.

– Ты за отца-то переживаешь? – завершая беседу, спросил Лев.

– Конечно, – с готовностью кивнул Вадим. – Вы бы знали, в каком он состоянии был, когда все случилось, когда полиция уехала, тело забрали в морг. Окно испортили, замок в двери теперь ненадежный, сейф ему раскурочили. Он сидит, руки опустил и на лужу крови смотрит посреди комнаты.

– А ты? – спросил Гуров, не имея в виду ничего определенного. Он просто хотел перевести разговор на самого парня.

– А я что? Надо же кому-то ситуацию исправлять. Вижу, отец в трансе. Позвонил Пашке, приятелю своему. Он сообразил, алкашку какую-то привел. Она и отмыла пол от крови. Сами мы бы не смогли. Я, например, даже представить не мог, как смогу прикасаться к крови этой…

Любопытно! Лев с интересом посмотрел на парня. Все в один голос говорят, что друзья охладели друг к другу, почти перестали встречаться, проводить время вместе, а тут вот оказалось, что первому, кому позвонил Вадим и у кого попросил помощи, так это однокурснику Павлу Шарову. Не стоит заострять внимание на этом, но в памяти сохранить стоит. А вообще-то придраться не к чему. Никак не клеится образ профессорского сынка с образом убийцы или организатора ограбления, посредника, «наводчика». Отрабатывать возможную причастность Вадима к ограблению собственного отца придется до конца. Такая уж работа, что отметать в сторону нельзя ни одну версию, какой бы она нелепой ни показалась.

– А с кем ты в клубе был в тот вечер? – спросил он. – Неужели у тебя девушки нет?

– Нет, – развел руками Вадим. – Но если честно, как мужчина мужчине, то в клубе можно найти на один раз девушку. Без проблем. А так, чтобы серьезно, – наверное, нет потребности. Мне и отец все время твердит, что жениться, серьезные отношения заводить надо, когда за спиной образование, профессия, хорошая зарплата в кармане. А знакомых, чтобы повеселиться, всегда можно найти. Там программы интересные всегда. Кстати, рекомендую этот клуб. Туда многие люди и в возрасте ходят. Прилично все. До утра танцевать, конечно, только молодежь вроде меня остается, но с вечера очень неплохо можно провести время.

Гуров сделал себе пометки, через кого можно установить точно, был ли в тот вечер Вадим Пименов в ночном клубе. Кажется, у парня железное алиби.


Олег Азаров проводил хмурым взглядом официанта и принялся барабанить тонкими узловатыми пальцами по белоснежной скатерти. Он ждал водки и смотрел на свои пальцы. На правой руке они слушались и отбивали нужный ритм. А вот на левой руке два пальца были изуродованы, и из-за этого Олегу пришлось менять профессию. Когда-то его ценили и уважали. А теперь что? Какая-то дурацкая пьянка несколько лет назад, драка, удар битой по руке, и вот он – калека.

Официант принес графинчик с водкой, рюмку, тарелку с мясной нарезкой, холодный салат. Азаров отмахнулся, отсылая официанта, плеснув в рюмку на три пальца алкоголя, опрокинул ее в рот и поперхнулся. Черт, обветренные губы жжет. Как хочется надраться до поросячьего визга, заказать музыку, откинуться на спинку кресла с толстой сигарой в руке. Обвести хмельным взглядом зал и поманить пальцем любую сучку к себе.

Было время, подбегали, как собачонки. Только это было не в Москве, а в Ростове. И было это лет десять назад. Алкоголь начинал медленно действовать, но Азаров снова наполнил рюмку и снова опрокинул ее в рот. Я стал много пить, подумал он. И черт с ним! Живем от мгновения до мгновения счастья, а остальное только дорога к нему. В туалет надо. Тяжело поднявшись из-за стола, Азаров отправился в коридор, ведущий к туалетам.

Ресторан был не ахти каким роскошным, скорее добротное кафе. Нутром он понимал, что с его рожей в дорогом ресторане делать нечего. Да и денег оставалось уже мало. Только вот для таких кабаков, где хоть и дешевле, а тебя обслужат с уважением. Что-то в последнее время хотелось Азарову уважения к себе чувствовать. Видимо, стареет.

Вымыв руки, постоял перед зеркалом, глядя с ненавистью на изуродованные пальцы. Вот так короли становятся шутами, вспомнилась слышанная когда-то фраза. Надерусь сегодня в дым, решил Азаров, устал, не могу больше. Толкнув ногой дверь, он вышел в коридор и тут же увидел, что за его столом сидит незнакомый мужчина. Сильная, уверенная спина, дорогой костюм, благородная седина на висках. Азаров постоял, хмурясь, потом решительно двинулся к столику.

– Чего хотел? – процедил он сквозь зубы, подходя и усаживаясь на свое место.

– Грубый ты, Азот, – отозвался мужчина, не поворачивая головы и глядя, как на импровизированной сцене музыканты готовятся к своему номеру. – Я старше тебя, к тому же я представитель власти, которая может, если немного покопаться в твоих современных делах, засадить и тебя на несколько лет. Или нет? Ты завязал?

– Кто вы такой? – Азаров чуть сменил тон, но все равно спросил с неприязнью.

– Полковник Гуров, – спокойно ответил мужчина и посмотрел в глаза уголовнику. – Главное управление уголовного розыска МВД страны. Это тебе для размышления, а не из тайной гордости я сообщаю. А вон за тем столиком сидят парни из МУРа. И на улице дежурят еще. Это тебе тоже для размышления, если кинешься в бега. Некуда и незачем тебе бежать.

– За мной ничего нет. Чистый я, – усмехнулся Азаров и потянулся к графину с водкой.

– Что чистый, это хорошо, – кивнул Гуров. – Но ты мне еще и трезвый нужен. Поэтому, будь добр, не пей до конца нашего разговора. А потом, если есть желание, можешь напиться.

– Если поговорить хотели, то можно было и в другом месте. Нечего меня перед блатными выставлять в такой компании.

– Компания приличная, ты нос-то не вороти. А твоих дружков или просто знакомых в зале нет. Ты думаешь, я действительно верю, что ты бежать от меня бросишься? Нет, оперативники здесь как раз для того, чтобы не появились те, кто тебя знает. И меня знает. И мне неинтересно, чтобы нас вместе увидели. Потому что разговор у нас с тобой будет серьезным. А то, как расстанемся, зависит от результата беседы. Понимаешь меня?

– Слышал я про полковника Гурова, слышал, – проворчал Азаров. – Только вот говорят, что Гуров работает честно, на подлость не способен, даже с нашим братом. Принципы у него есть, хоть он и из «уголовки». Не встречались мы с вами раньше. Не скажу, что жалею об этом, но слышал о вас. Что же это вы, гражданин начальник, до шантажа опускаетесь?

– Лирика, Азот, лирика. И с моей стороны это не шантаж, а просто предупреждение. Чтобы сюрпризов не было. Если поможешь мне, чистый ты, то и расстанемся по-хорошему. А если разговора не получится, тогда продолжим его в другом месте и пороемся в твоей жизни основательно. И уж тогда я точно на принцип пойду и посажу тебя. Не должен ты на свободе ходить, Азот. Ты сидеть должен в колонии, а не в ресторане.

– Говорю же, чистый я! И в колонии мне делать нечего. За прошлое я отсидел. У меня проблем хватает и на воле. Мать у меня больная, нельзя мне в колонию. Умрет без меня.

– Ну, вот о матери и думай, когда отвечать будешь на мои вопросы, – посоветовал Лев. – Значит, так, Азот, вопрос первый. Ты работал с Беней Кальмаром?

Азаров весь напрягся, и Гурову это не понравилось. Что это так заволновался квартирный вор? Не потому ли, что вышеупомянутый Беня лежит сейчас в морге с дыркой в груди от большого кинжала?

– Ну-ка не тяни! – с нажимом сказал он. – Быстро и конкретно отвечай! Твое последнее дело с Кальмаром? Когда, где?

– Век бы не видеть вашего Кальмара! – вдруг зло отозвался Азот.

Вор стиснул кулаки, но кисть левой руки не сжималась. Два пальца нелепо и неприятно торчали в скрюченном положении. И Азаров сейчас таращился на свою руку с большей неприязнью, чем на разговаривающего с ним полицейского. То, что Гуров на этот всплеск эмоций не отреагировал, на Азота подействовало отрезвляюще. Он скрипнул зубами, убрал со стола искалеченную руку и стал рассказывать. Говорил он резкими короткими фразами, как будто бил наотмашь по ненавистной роже бывшего дружка. Гуров слушал с большим интересом, но внешне своей заинтересованности старался не показывать. Пусть волнуется вор, пусть пытается разгадать причины интереса полковника к Бене. И уже тем более, если Азот причастен к убийству Кальмара, пусть думает, что он в сито розыска попал случайно, как человек, который когда-то был с Кальмаром знаком. А ведь разозлился Азот не случайно, неприязнь у него к Бене, сильная неприязнь. Лицо такое было, что сразу хочется думать, как именно Азот ударил Кальмара кинжалом в грудь, а сам забрал настоящую реликвию и смылся. И рука его с изуродованными пальцами как раз многое объясняет. Например, Азоту Беня нужен был, чтобы попасть с его помощью в квартиру Пименова, чтобы Кальмар вскрыл ему сейф, а потом… Потом один удар, и все, Беня мертв, настоящего кинжала нет, а подделка торчит из груди мертвого вора. Ищи ветра в поле!

Но Лев интуитивно сразу понял, что Азарову можно верить. И говорил тот искренне, и, что важнее, у него были все мотивы скрывать неприязнь к бывшему дружку, а он, наоборот, рассказывал о ней. Да еще во всех красках.

– И тогда он меня кинул! Понимаете, гражданин начальник? Хоть и пять лет прошло с тех пор, а у меня все внутри кипит, как только вспоминаю. Там один замок остался на сейфе открыть, а Беня как зашипит: «Атас, охрана». Ну, мы, как и договорились: я через окно и пожарную лестницу, Беня через запасный выход. А потом я видел эту диадему.

– Он вернулся? – догадался Гуров.

– Да, все рассчитал, сука. Не было никакой охраны. Кальмар на такие штуки мастер, это я потом вспомнил уже. Он знает, как внимание отвлечь. Или швабру за нитку привяжет, или окно откроет в том месте, где сквозняк больше. Он сделал вид, что со мной убегает, а потом вернулся, второй замок открыл, и сейф – его. А мне и предъявить нечего.

– Придется тебе показания дать по той краже, – покачал головой Лев. – Тебе почти ничего не грозит, ты же не крал, ушел в последний момент, а намерения, они так намерениями и остаются. Это разные статьи и разные сроки.

– Имею право! – зло ответил Азот и чуть не стукнул кулаком по столу. – По всем понятиям воровским имею право защищать себя и срок себе скостить. Никто слова не скажет. А Кальмара утоплю.

– Это вторая страница нашей запутанной истории, – вздохнул Лев. – И о ней нам тоже придется поговорить, Азот. Видишь ли, на днях нашли Кальмара в одной квартирке убитым. Вошел он туда через дверь, с замками он ловко разбирается, ты сам знаешь. А вот другой человек, как и ты, через окошечко влез. Кинжальчик там дорогой был у хозяина квартиры в сейфе. Так вот, кинжала нет, а Беня есть. И из груди у него торчит точно такой же кинжал, как и похищенный, только сделанный местным мастером по заказу. Плохонько так сделанный, для видимости просто. Подделка простая, но очень похожая.

– Кальмара убили? – вытаращил на Гурова глаза Азот. – Че, в натуре?

– Ты выражайся все же более литературно, не на блатхате с дружками. Я не вру. Даже с такими, как ты, не вру. Беня Кальмар убит, кража совершена. И есть у меня большие подозрения, что убил его человек, который имел на Беню большой зуб. Вот поэтому я здесь с тобой и разговариваю.

– Ладно, начальник. – После длительной паузы Азот наконец заговорил, покачав насмешливо головой. – Были бы подозрения серьезными, мы бы не здесь толковали, а в кабинете на Петровке. Да и какой из меня «форточник» с такой рукой? Убить Беню? Да я бы с удовольствием, только у нас так не делается. Пусть авторитетное общество его виноватым признает, а так, на свой страх, его порешить… Не, себе дороже! Да и не пошел бы я на «мокрое», у меня мать больная. Я на воле должен быть. Чем хотите, начальник, поклянусь, только матерью не буду, это святое. Только на меня Кальмара не вешайте, не я это. Сдается мне, что у вас и другие вопросики ко мне есть?

– Есть, Олег, – наконец назвал вора по имени Гуров. – Есть вопросы. В ваших кругах должен был объявиться заказчик, тот, кто захотел этот кинжал приобрести. Он и копию заказал, он знал, где и у кого можно такое оружие заказать, чтобы похоже получилось, кто сможет по фотографиям и размерам изготовить такой же кинжал. Ваш брат по выставкам не ходит, а заказчик хорошо коллекцию хозяина квартиры знает. Так что или сам заказчик у вас объявился, или его посредник, который в вашей среде ориентируется.

– Точно, – кивнул Азот, задумчиво глядя в окно. – Точно, начальник, был такой. Я сразу понял, что фармазон. Месяца два назад объявился один. Слыхал, что его Бароном зовут. Я так понял, что нужен ему был человек умелый, с опытом. Дорого собирался заплатить за дело.

– Опытного «домушника» искал?

– Да, искал. Ему как раз нужен был специалист уровня Кальмара. Не какой-то там «скокарь».

– А ты этого Барона сам видел? Что он из себя представляет? Из ваших или посредник?

– Не знаю. Держится вроде с гонором. Невысокий такой, с залысиной на все темя. Губы кривит все время, как будто ухмыляется. Лысину прикрывает, «кепарь» такой белый носит. Ноги кривые. Кто-то его «кавалеристом» назвал. Перстенечки любит. Я его два раза видел. И оба раза на пальце другой перстень. Вообще, по роже видно, что аферюга, своего не упустит. Мать родную продаст. Баб любит. Все по сторонам таращится и оценивает вслух, у кого ножки красивые, у кого походка. Но наколок на руках нет. Может, и топтал когда зону, только по малолетке.

– А откуда он появился в Москве?

– Не знаю, начальник. Разговоров на такую тему не было. Да и не принято спрашивать. Кто-то из авторитетных, наверное, знает о нем много. Но я не интересовался. Что слышал – рассказал.

Глава 3

Загородный дом в этой части подмосковного поселка Подлесное терялся в череде самых разных по стилю и высоте строений. В конце 90-х здесь начали активно скупать старые дома и участки. И строили, стараясь поразить друг друга чудачествами и нелепостями. Другие причины такого обилия архитектурного безвкусия в голову Гурову, глядя на строения, высившиеся за заборами, просто не приходили.

– Где Бурмистров? – Крячко в третий раз за последние тридцать минут озабоченно посмотрел на часы. – Неужели что-то сорвалось?

– Спокойно. Что-то ты нервный какой-то стал, Станислав, – усмехнулся Гуров. – Не выспался?

– Да не в этом дело, – поморщился напарник. Потом вздохнул и добавил: – Знаешь, Лева, это, наверное, возраст уже. Просто хочется все за всех делать, хочется контролировать, быть уверенным, что на всех стадиях подготовки операции все нормально и ничего не сорвется.

– Перестаешь доверять коллегам, – добавил Лев. – Даже таким профессионалам, как майор Бурмистров. Хочется все контролировать.

– Ладно тебе! – засмеялся Крячко. – Ты меня брюзгой уже считаешь? Это просто нервы.

Из переулка появился Бурмистров с рацией в руке. Он был без формы, в легкой летней куртке, скрывающей подплечную кобуру.

– Все готово, Лев Иванович, – доложил майор. – Последние данные видеонаблюдения проанализированы: числящиеся в розыске Гога Тульский и Шаман сейчас находятся на территории коттеджа. Хозяин тоже дома. Можем начинать.

– У них там гулянка, что ли? – осведомился Крячко, деловито поправляя кобуру под пиджаком. – Музыку слышно, женский смех.

– Похоже, что вечеринка. Они заказали несколько проституток. Всего сейчас там, кроме самого хозяина коттеджа Мамая и его четырех охранников, еще шестеро мужчин и четыре женщины. Никого, похожего по описанию на Барона, не зафиксировали. Группа спецназа готова к штурму. Начнем?

– Давай, Максим Николаевич, – кивнул Гуров. – Твоя операция, ты и командуй. Только о связи Мамая с Бароном никто знать не должен. Вспугнем! И самому Мамаю, боже упаси, задавать вопросы на эту тему! Если Барона здесь нет, то придется оперативным путем отрабатывать все связи Мамая и его ближайшего окружения. Кто-то же их познакомил. И учти, Мамая допрашиваем первыми мы!

Вечеринка была в самом разгаре. Солнце медленно садилось за сосны, поигрывая в тихой воде местной речушки прощальными горячими лучами, а на территории коттеджа била по ушам басами громкая ритмичная танцевальная музыка. У небольшого бассейна за несколькими столиками развалились молодые мужчины с характерными уголовными наколками на обнаженных телах. Несколько девушек плескались в воде, две танцевали на краю бассейна под аплодисменты и довольный гогот пьяных гостей. Возле дома и у ворот топтались молодые крепкие парни, с завистью поглядывающие на вечеринку. И даже не столько на столы, заполненные бутылками с напитками, сколько на загорелые тела девушек.

Роман Прохоренко был начальником охраны Мамая уже пять лет. Вообще-то Мамай любил называть Романа начальником службы безопасности. Хотя афишировать свой бизнес ему было тоже не с руки. Вору, если ты в авторитете, все-таки следует соблюдать кое-какие правила и законы блатного мира. Времена платного «крышевания» чужого бизнеса прошли, и теперь Мамаю пришлось через подставных лиц открывать свое дело, чтобы можно было сладко есть и относительно спокойно спать. Но спать ему бы все равно не дали, потому что про бизнес, если он и оформлен на других людей, блатной мир все равно узнает, поэтому приходилось афишировать лишь одну цель – зарабатывание денег для помощи братве. Кому-то адвоката нанять, чтобы дали срок поменьше или избежать пожизненного, кому-то на зону лекарства, кому-то досрочное освобождение организовать.

Особенно блатные в дела Мамая не лезли. Его «благотворительная» деятельность была широко известна, да и пара авторитетов кормились с его доходов, так что наезжать на Мамая стало уже себе дороже, к тому же на деньги Мамая с зоны бежали и без УДО. И Роман кое-что об этих делах знал. Конечно, не все и не конкретно обо всех делах. Но представление имел о том, чем занимается его хозяин кроме бизнеса. Вся деятельность «службы безопасности» сводилась к физической охране Мамая, на которого и так никто руку не поднимал, так что работа у охранников в коттедже считалась парадной. Лишь покрасоваться, вот, мол, мы какие, мускулистые, «секьюрити», шея, затылок, челюсть! И парней Роман набирал к себе в охрану колоритных, с рельефными фигурами, которые на спор могли грелку надуть и телефонный справочник руками порвать. Однако сам Прохоренко понимал, что за всей этой показухой он все же должен выполнять работу и по охране. Случись чего, с него же с самого шкуру спустят. В покушение на босса он не верил, нет дураков среди блатных на Мамая «прыгать», а с умными он в дружбе. Но вот от кражи дом Мамая беречь надо было, имелись в блатной среде отморозки, готовые рискнуть. Особенно если не местные, а «залетные», из провинции.

Но и это не главное, не самое опасное в работе Ромки Прохоренко. Порой ему приходилось усмирять подвыпивших дружков Мамая. И ведь силу применять нельзя, руки не выкрутишь, по почкам не настучишь, а принять нужно все меры, чтобы подвыпивший или обкурившийся «братан» не нанес ущерба имуществу хозяина. Как хочешь крутись, но и волки должны быть сыты, и овцы целы. Поэтому таких вот «тусовок» Роман терпеть не мог и ждал от них только плохого. За каждым из дружков и гостей приходилось приглядывать, кто куда пошел, что делает. Мамай не любил, когда к нему то и дело подбегали его охранники и на ухо шептали, кто и что натворил в его хозяйстве, поэтому крутись, как хочешь, но чтобы все было спокойно и цело.

И когда у одной из девочек во время «шалостей» с подвыпившими гостями в бассейне порвалась золотая цепочка, Роман сразу пошел за ней. Понятно, что она хотела просто убрать украшение в косметичку, чтобы потом отдать в ремонт, но он все равно, не привлекая внимания, двинулся следом. Ведь именно в этом заключается работа охраны, наблюдать за всеми.

Выждав несколько секунд, Прохоренко вошел в дом и прислушался, стоя в холле. Легкие шаги раздавались справа, где располагалась гостевая спальня. Там девочки переодевались, и там остались их вещи, одежда. Охранник подошел к двери – шелестит одежда, все спокойно. Роман неторопливо прошел вдоль окон, выходящих на другую сторону участка. Все в порядке, ничего подозрительного, и нет оснований для волнения.

Но вдруг хлопнула входная дверь, и в гостиной послышались тяжелые мужские шаги. Кого в дом понесло? В туалет, что ли? Он вышел в холл и увидел обнаженную спину с наколками мужчины, который скрылся за углом. Шаман, догадался Прохоренко, и пошел он в гостевую спальню. Охранник усмехнулся, попала девочка, изголодавшийся на зоне уголовник ее не скоро отпустит, часа три будет отрабатывать она свою зарплату. Ладно, у каждого своя профессия. Лишь бы он спьяну и по дурости не сделал с ней чего-нибудь нехорошего.

Роман постоял в холле, но потом какое-то предчувствие заставило его направиться к двери гостевой спальни. Возня, прерывистое дыхание, страстный шепот.

– Давай, девочка, поиграем, – бубнил пьяный мужской голос. – Давай я тебя, типа, в лесу поймал… А ты вырывайся…

– Какой ты заводной, – хихикала девушка. – Хочешь поиграть в изнасилование?

– Да… Я руки тебе привяжу к спинке кровати. Давай! Ты вырывайся, обзывай меня. Давай матом на меня. Ох, какая ты! А-а-а…

Прохоренко собрался было уже уйти, но тут ему показалось, что в голосе «сопротивляющейся» девушки появились новые нотки. Какие-то совсем уж натуральные, без игры.

– Не надо, пожалуйста! Нет, я боюсь! Не-е-ет! Убери!

– А, сучка! – рычал возбужденный Шаман. – Страшно? Боишься, шлюха? А вот так?

Нахмурившись, Роман подошел к двери. Хорошо, что не закрыта, зло подумал он и осторожно заглянул в комнату. Девушка лежала на постели, ее руки были привязаны к спинке кровати колготками. Шаман навис над ней и лезвием ножа водил по телу, наслаждаясь страхом жертвы. Девушка билась и плакала от страха, но ее реакция только распаляла уголовника. Он сделал неосторожное движение, и на животе у проститутки появился порез. Кровь медленно стала наполнять ранку, струйкой потекла на покрывало постели.

– Что ты делаешь! – Роман кинулся в комнату, еще не зная, что ему предпринять. – Перестань, ты порезал ее!

– Помогите! – взмолилась девушка. – Уберите его, он ненормальный! Я так не договаривалась.

Шаман выругался и наотмашь ударил ее по лицу:

– Ты че, шалава? Ты как меня назвала?

Роман понял, что еще миг, и пьяный, распаленный уголовник может ударить девушку и ножом, а не только рукой.

– Шаман, остановись! – попытался он оттеснить уголовника плечом.

Хватать его за руку, а тем более бить было категорически нельзя. За такие вольности можно и жизнью поплатиться. Черт бы побрал эту дуру, пусть бы порезал ее! Но заниматься улаживанием последствий получения проституткой телесных повреждений, ножевых ранений, а тем более, сокрытия трупа, Прохоренко тоже очень не хотелось. Чем бы все закончилось, он не знал, если бы не произошло другое. Противомоскитная сетка открытого окна вдруг влетела в комнату, а следом за ней внутрь влетел и человек. Первого же взгляда было достаточно Роману, чтобы понять, что происходит. Несмотря на то что Прохоренко не имел судимости, никогда не был в колонии и не служил в силовых структурах, ему все же приходилось общаться с полицией, с прокуратурой по роду своей работы. Приходилось видеть ему и работу спецназа. Черный шлем, лицо закрыто до самых глаз «балаклавой» – одного этого было бы достаточно, чтобы даже не пытаться оказывать сопротивления. А уж скорость и точность движений говорили о великолепной подготовке и большом опыте. И о том, что эти люди не будут шутить и что у них отработано все до мелочей.

Всего пара секунд понадобилась спецназовцу, спустившемуся с крыши коттеджа на веревке, чтобы выбить противомоскитную сетку, влететь в окно, отстегнуть страховочную систему и сбросить Шамана с кровати, прижав его коленом к полу. Дуло короткого автомата смотрело прямо в глаза Прохоренко.

– Быстро на пол! – рявкнул спецназовец. – Лицом вниз!

Повторять приказа не пришлось. Тем более что в окно один за другим влетели еще двое. Роман послушно распростерся на полу, положив руки на затылок и раздвинув ноги. Он лежал и слышал, как вязали пьяного сопротивляющегося Шамана, как освобождали плачущую проститутку. Как по дому разносился звук шагов. По лестнице, по этажам бежали спецназовцы. Наверное, во дворе их сейчас тоже много. Извини, Мамай, подумал он, но с этими я не тягаюсь. Спецназ во время задержания при первом же намеке на вооруженное сопротивление сразу же стреляет на поражение. Мои парни не сглупили бы, своих я учил, они в курсе, когда «быковать», а когда послушно ложиться на землю.

Не успели Гуров и Крячко войти через ворота на территорию коттеджа, а бойцы спецназа уже заканчивали свою работу. Здание и территория были обследованы, все, кто находился внутри, были выведены и уложены на траву лицом вниз. Все найденное оружие было изъято и сложено на одном из столов у бассейна.

– Там охранники Мамая, – показал рукой Бурмистров, идя впереди. – Гогу Тульского и Шамана спецназ посадил к себе в автобус. Гости на траве отдыхают. Девочек ребята развели по разным помещениям в доме. Одну Шаман немного порезал, но ей уже оказали первую помощь. Ничего страшного.

– Как порезал? – удивился Крячко. – Что у них за вечеринка такая с перерывами на поножовщину? Или они поссорились?

– Да нет, Станислав Васильевич, – невесело улыбнулся майор. – Ролевые сексуальные игры. А Шаман пьяный, распалился, не рассчитал свои силы и эмоции. Да и девчонка испугалась, вырываться начала. А у него нож в руке, ну и задел немного. Вы не переживайте, с ней психолог работает, и «Скорую» мы вызвали.

– Мамай где? – поинтересовался Гуров, которому не терпелось поговорить с авторитетом.

– В доме. В кабинете сидит с моими ребятами.

– Слушай, Лева, – Крячко взял Гурова за локоть, когда они поднялись по ступеням к двери дома. – Пообщайся с Мамаем. Проще будет, если ты один с ним поговоришь. Эта публика не любит, когда на допросах много народа. А я с той девочкой пока попробую пообщаться. Остальные проститутки деньги получат за свои услуги и уйдут с миром. Обычно они о своих клиентах неохотно говорят, а эта пострадала, обижена, напугана.

Мамай сидел в кабинете на стуле, прямой, как доска, с недовольным лицом. Лев кивком велел оперативникам выйти и оставить их одних. Недовольство вора можно понять. И вечеринка закончилась не очень весело. И сидеть ему неудобно, когда за спиной кисти в наручниках. Или еще что-то гложет этого хитрого и беспринципного человека?

– Здорово, Мамай! – спокойно произнес он и уселся напротив вора на другой стул. – Мамаев Олег Борисович.

– Здорово, начальник, – без эмоций отозвался хозяин дома, но глаза его явно изучали неизвестного, который пришел с ним говорить.

– Ну, так как, Олег Борисович? Понимаешь, из-за чего весь этот сыр-бор? Что за шум такой вокруг веселой вечеринки? Понимаешь, что не соседи заявление в полицию написали, что не спать вы людям мешаете, а дела посерьезнее нас заставили приехать к тебе?

– Ясно, что не развлекаетесь, – дернул Мамай плечом. – Могли бы и без лишнего шума прийти. Спросили бы, что да как у тебя, Мамай, глядишь, и получился бы разговор. А вам для галочки, что ли, нужны такие выходы с «цыганочкой»? Для отчетности?

– Не угадал, – усмехнулся Лев. – Хотя я понимаю, что тебе сейчас лучше всего не защищаться, а нападать, обвинять в нарушении прав гражданина. Поэтому ты будешь нести любую чушь, лишь бы не молчать. Но только учти еще одну вещь, Мамаев: тебя брал не МУР, а Главное управление уголовного розыска МВД России.

– А мне ваши ведомственные различия по барабану, – отозвался Мамай и отвернулся к окну.

– Напрасно, – покачал головой Лев. – Взросленький уже, должен понимать, что МУР ерундой и мелкими делами не занимается, а только преступлениями, относящимися к категории особо опасных. А уж Главк тем более занимается вещами важными.

– Нет у вас на меня ничего, – скривился в усмешке Мамай. – Было бы – давно бы уже предъявили и «колоть» начали. А то все разговорчики, намеки!

– У тебя в доме задержали Гогу Тульского и Шамана. Оба во всероссийском розыске, оба в бегах. Побег с нападением на охрану. Ты сразу попадаешь в «подельники» по серьезной статье.

– А я не знал, что они в бегах. Позвонили, напросились в гости. А че, давненько не виделись. Я не спрашивал, они мне не сказали, что в бегах. Не, не предъявите вы мне соучастие.

– А ты уверен, что никто из гостей не проболтается? – сделал Лев удивленное лицо. – Сейчас ты уже не сумеешь ни с кем договориться. Поздно. А кто-то обязательно знает, что и Гога, и Шаман в бегах, в розыске.

Мамай побледнел и прикусил губу. Гуров хорошо видел, как вор стал напряженно прикидывать в голове варианты. Соображай, соображай, злорадно подумал он. Но что бы ты ни придумал сейчас, ты все равно на шаг позади. Все равно и ты будешь играть по моим правилам, и инициатива будет у меня. Неожиданно он понял, что торопить Мамая не нужно. Наоборот, нужно дать ему некоторую свободу действий. Взять и посадить его за соучастие в организации побега и сокрытии осужденных, находящихся в розыске, можно. Можно найти, и за что ему срок увеличить. Но что это даст? Нет, Мамая нужно отпускать под плотное наблюдение. Он теперь будет волноваться за себя и наделает кучу глупостей. И про Барона его ни в коем случае сейчас спрашивать нельзя. Пусть Мамай думает, что выкрутился, перехитрил уголовный розыск. А вот его гостей и охрану следует потрясти. И очень внимательно отсекать все попытки контакта с ним в эти трое суток, на которые придется изолировать всех.


Девушка сидела на стуле, закрыв руками лицо. Крячко отпустил омоновца, охранявшего ее, и сел рядом. Она шарахнулась от него, как от прокаженного. Стас даже заметил, что и от кровати она держится подальше, как огня сторонится. Э, девочка, да ты теперь и свое ремесло забросишь, эк он тебя напугал!

– Ну, давай знакомиться, – заговорил Стас, стараясь выдерживать мягкие, почти отеческие интонации. – Меня Станислав Васильевич зовут. Я – полковник полиции и работаю в Главном управлении уголовного розыска России. Так что можешь ничего не бояться, теперь ты в безопасности, не дадим тебя в обиду.

Крячко хотел еще добавить, что если девушка не закончит с проституцией, то обезопасить ее в дальнейшем не сможет никто, но для таких нравоучений было не время, да и по закону наказывать ее нужно за такие занятия. Сейчас же дело не в этом, девочка была здесь долго, многое слышала. Она напугана, но и сильно разозлилась, что ее втянули в такую компанию, где могли и увечье нанести.

– Ты не бойся, не бойся! Все позади, – говорил он, разглядывая девушку. – Так как тебя зовут?

– Ира. Лужина Ира, – всхлипнула потерпевшая. – Что, оштрафуете меня, да?

– Да что нам твой штраф, – отмахнулся Стас. – Ты же видишь, во что вляпалась. Если бы не спецназ, что с тобой было бы!

– Ой, спасибо ребятам, – закивала девушка, размазывая слезы по щекам. – Я уж и не знала, то ли пугаться, то ли радоваться, когда они через окно полезли в комнату. А этот урод с ножом. Знаете, как страшно!

– Догадываюсь, – хмыкнул Стас, стараясь воздерживаться от насмешливых и оскорбительных выражений.

Девушка вдруг задела рукой кулон, висевший на шее, схватила пальцами за цепочку и сорвала его с себя, бросив на кровать. Сделала она это так брезгливо, будто бросала змею или какую-то неприятную гадкую вещь. Крячко удивился, неторопливо потянулся к кровати и взял кулон в руки. Интересная вещица. Стилизованное изображение сердца, пробитого стрелой амура. И на сердце три камушка, судя по блеску, мелкие бриллианты. Дорогая вещь, приметная. И видно, что наконечник стрелы обломан и чинился. Только как-то неаккуратно.

– Что это ты с такой красивой вещью? – спросил он девушку.

– Это на меня тот урод повесил! – отозвалась Ирина. – Говорит, поиграем в ограбление! Я ведь сюда пришла, чтобы свою цепочку убрать, она там, у бассейна, оборвалась. А он за мной следом приперся.

– Подожди-ка, Ира, – пробормотал Крячко и полез в карман пиджака за телефоном.

Набрав номер дежурного, он попросил поднять сводку и упоминание о золотых вещах с грабежа в Подмосковье недельной давности. Там что-то похожее фигурировало среди похищенных украшений. Ему врезалась в память информация именно о сломанной стреле амура на кулоне. Через минуту дежурный зачитал текст той самой ориентировки. Двое мужчин на угнанной машине (описание прилагается) в темное время суток совершили нападение на женщину, завладев ее личными вещами, драгоценностями и наличными деньгами. Опись похищенного прилагается.

– Ну-ка, – попросил Крячко, – прочитай текст описания преступников.

Он слушал и кивал с довольным видом. Описание внешности грабителей в целом совпадало с описанием Гоги Тульского и Шамана. Уже хорошо, подумал Стас, есть чем прижать ребят. Когда он убрал в карман телефон, то понял, что Ирина смотрит на него очень напряженно, ждет каких-то страшных новостей, и усмехнулся:

– Ничего, девочка, ты особенно не пугайся. Занятие твое я, конечно, приветствовать не могу. Из-за него ты в такую историю попала, и еще будешь попадать, пока не перестанешь заниматься проституцией. Тебя ведь вызывают, как правило, в такие вот компании, не добропорядочные же семьянины тебя вызывают к себе на ночь. Так что давай так, я помогаю выпутаться тебе, тем более что на твоей шейке висел кулончик, который грабители сняли неделю назад с женщины, а ты помогаешь нам. Вспоминай, о чем говорили Мамай и его гости у бассейна. О чем они разговаривали с Шаманом и Гогой.

– А кто такие Шаман и Гога? – нахмурилась Ирина.

– Шаман – это тот, кто тебя к кровати привязывал и живот тебе порезал. А Гога – его дружок, с которым они сюда вместе приехали. Высокий такой, худощавый. И нос у него с горбинкой.

– Да ни о чем особенном они и не разговаривали. Анекдоты пошлые травили, истории всякие вспоминали. Про баб, про машины, про ментов… простите, про полицию.

– А может, Шаман и Гога о чем-то просили Мамая? Были такие моменты, когда они пытались уединиться, говорить тихо, чтобы никто из окружающих не слышал?

– Были, только они о бабах говорили. Я не совсем поняла. Там у них этот жаргон блатной, половину слов не понимаешь.

– О бабах? Чего им скрываться с такими разговорами? Ну-ка, вспоминай, Ира, что конкретно, в каком ключе разговор был? Кто с кем разговаривал, о чем шептались?

– Мамай, – пожала она плечами, – и этот, как вы его назвали, Шаман. Сначала сидели в креслах, пили, в бассейн прыгали. А потом Шаман к Олегу подошел… ну, к Мамаю, за локоть его в сторону отвел и начал чего-то Мамаю говорить, а тот на него разозлился, дураком назвал. Мамай всегда спокойный такой, а тут такая реакция. Мне интересно стало, что это тот второй, ну, которого вы Шаманом назвали, натворил. А он про рыжую какую-то стал говорить, просить за нее. То ли избавиться от нее хочет, надоела она ему, то ли любовника ей хочет найти, а сам отвалить. Как-то так.

– Рыжую? А имя называл?

– Нет, как-то все намеками, с жаргоном своим блатным. Там словечки такие были: «скинуть», «цацки». Короче, фигня всякая.

– Ира, – насторожился Крячко. – Может, не рыжая, а рыжье? Вспомни.

– А, точно! – обрадованно воскликнула она. – Я еще подумала тогда, что с неуважением он как к ней. Вроде отношения какие-то были, а он о ней так – рыжье. Как об отработанном материале. Фу! Цинично очень, а гнут из себя баронов, графьев каких-то прям.

– Баронов?

– Ну да. Кто-то из них сказал. Я не поняла, к чему, но два раза они сказали «барон». То ли Олега Шаман бароном назвал, то ли они кого-то другого. Или этому барону он хотел женщину сбагрить от себя подальше. Ну, ту, рыжую.

– Так, Ира! – Стас поднялся на ноги, не скрывая довольной улыбки. – Сидишь здесь, ничего не боишься. Тебя охраняют! Показания тебе придется давать, но ты не бойся. Эти Шаман и Гога, они из колонии сбежали, и им дорога назад.


Гуров извинился перед Мамаем с большим наслаждением. Это же дорогого стоит видеть лицо авторитета, который смотрит на полковника полиции, приносящего извинения. Прямых улик нет, нет доказательств, что Мамаев знал о побеге из колонии Шамана и Гоги Тульского. На вечеринке все было прилично, никаких нарушений закона. Проституток вызвали, но что в этом такого! Гуров еле сдерживал улыбку и старательно хмурил брови. Видимо, он так хорошо сыграл свою роль, что Мамаев снисходительно кивнул:

– Ладно, полковник, и у вас бывают ошибки. Знаю, чего вам хочется, но не в этот раз.

После окончания операции беглых заключенных снова закрыли в изолятор до суда. Всех гостей и охранников Мамаева взяли под плотное наблюдение. И расчет Гурова оправдался. Мамай повел себя очень осторожно. Он никому до конца не верил и был принципиально убежден, что, если хочешь быть уверен в результате, сделай все сам. Проходили дни, а никто из участников той пирушки и никто из охранников, которых Мамай распустил в бессрочные отпуска, между собой не контактировал. Никто не пытался выйти на проституток, которые развлекали в тот вечер гостей.

А на шестой день Мамаева засекли за попыткой незаметно выбраться из своего коттеджа ночью. Причем он пытался изменить свою внешность, натянув темную кепку, наклеив усы и напялив очки с простыми стеклами. Через кирпичный забор Мамай перелез со стороны переулка, где росла сломанная во время сильного снегопада береза. Спрыгнул между больших горизонтальных веток и долго стоял, глядя по сторонам и прислушиваясь. Прошло четыре минуты, прежде чем он осторожно выбрался из-за дерева и двинулся в сторону автобусной остановки.

Гурову доложили о случившемся, и они с Крячко немедленно выехали в район поселка Подлесное. Старший группы наблюдения постоянно докладывал по рации о передвижениях Мамаева.

– Да, трудно все предугадать, – недовольно проворчал Лев. – Куда и зачем он направился? Его засекли садящимся в машину такси, но как он его вызвал? Значит, у Мамаева есть еще телефон, о котором мы не знаем. Оперативники связались с диспетчерской такси, но машина явно едет в другом направлении. Значит, Мамаев договорился с водителем.

– Слушай, а пусть наши попробуют через диспетчера такси связаться с машиной и передать им гипотетический следующий заказ. Может, удастся понять, куда он едет, по реакции водителя, возьмет заказ или нет.

Гурову идея понравилась, но передать распоряжение он не успел. Пришло сообщение, что Мамаев отпустил такси и углубился во дворы жилых домов. Лев попросил дополнительно подстраховаться и ждать Мамаева у двух ближайших станций метро, которые работали на вход до часа ночи. Оперативники информацию приняли. Наконец машина остановилась на улице, где Мамаев отпустил такси.

– Давай ждать здесь. Связь все равно есть, – предложил Крячко.

– Хорошо, – согласился Гуров. – Нам с тобой нет смысла метаться. Пусть каждый делает свое дело.

Минут десять наблюдатели молчали. Он начал нервничать, опасаясь, что оперативники МУРа потеряют Мамая, и вызвал старшего группы, но тот заверил, что объект не вышел из зоны наблюдения, просто затаился возле детской площадки в темной части двора жилого многоквартирного дома.

– Нервы, – с улыбкой тихо шепнул Стас.

Через несколько минут в эфире прозвучал голос старшего группы наблюдения – Мамай вышел к арке жилого дома. Возле закрытой на ремонт аптеки стоял черный «БМВ» с затемненными стеклами, и он уверенно направился к этой машине.

– Запись с направленного микрофона пошла, – сообщил кто-то из технических специалистов.


Генерал Орлов, закончив планерку, попросил задержаться Гурова и Крячко. Офицеры Главка, тихо переговариваясь, потянулись из кабинета начальника. Орлов, вытирая потную шею носовым платком, подошел к своему рабочему столу и взял пульт от кондиционера.

– Ну и лето в этом году, – проворчал генерал. – То жарища, то духотища. Я тут почитал как-то статью о климате московского княжества со времен образования города. Представляете, ребята, здесь было когда-то весьма прохладно. И в одной рубахе никто не ходил, только в кафтанах, зипунах и еще в чем-то… черт ее знает.

– Глобальное потепление, Петр Николаевич, – хмыкнул Крячко. – Терпи, это еще лет на двести, потом снова полегчает.

– Вот спасибо, успокоил!

– Ладно вам, – перебил Гуров. – Слушаете ведущих популярных каналов и модных блогеров читаете. Всегда такое было и будет. Климатические колебания, и не более того. И засуха страшная была в 1370 году, и в восьмом, кажется, веке даже у берегов Черное море замерзало, и в начале XVII века летом снег выпал и на санях ездили. А сильная жара 72-го года, а страшные морозы зимой 78-го и 79-го годов? Вы еще забыли, что покрытый ледником остров Гренландия в переводе называется Зеленый остров. И колонизация его проходила в этом тысячелетии. Все бы вам ныть!

– Начитанный! – засмеялся Орлов. – Хотя ты прав, Лев. В наше время следует следовать совету профессора Преображенского из «Собачьего сердца» – не читать газет. Когда-то, возможно, они и существовали для объективного отображения действительности, а сейчас… – Он махнул рукой и с наслаждением уселся в кресло, подставляя лицо прохладному воздуху, дующему со стороны кондиционера. Гуров и Крячко сели за приставной столик у стола шефа.

– Ну, что у вас по делу Пименова? – спросил Орлов. – Просочилась информация «наверх». Мне уже вопрос задавали на совещании у замминистра. Кто-то умудрился подать ситуацию так, что у нас чуть ли не охота началась за коллекциями старинного оружия, режут и убивают.

– Удалось выйти на Барона, – ответил Гуров. – Ты помнишь его, Петр Николаевич, мы в 92-м году его упустили. Вангель Борис Николаевич, фармазон, скупщик краденых ценностей, профессиональный посредник между ворами и коллекционерами.

– Вангель? – Орлов нахмурился и покивал головой. – Всплыл, значит, снова. Не упустили мы его тогда, Лева, доказательной базы нам не хватило даже на то, чтобы задержать его в Москве под подпиской о невыезде.

– Хрен редьки не слаще, – вставил Крячко. – Как ни называй, а результат один – он тогда ушел от правосудия. А теперь на него вышел Мамай. Мы когда взяли всю его шоблу в коттедже, не стали на него сильно давить. Сконцентрировались на Шамане и Гоге Тульском. Но Мамаев выжидал долго, а потом, видать, подперло его или убедился, что мы его оставили в покое. С предосторожностями, но поздно вечером он отправился на встречу с Бароном. И запись даже есть их беседы.

– Зачем Мамаю Барон? – удивился Орлов. – Он же вроде не у дел, бизнесом занялся. Нечего ему сбывать через Барона. Или тут что-то еще?

– Еще! – усмехнулся Стас. – Открой свой компьютер, мы тебе перед совещанием сбросили аудиозапись разговора.

Генерал открыл крышку ноутбука и стал искать запись. Через пару минут в динамике зазвучали голоса. Орлов с оперативниками молча слушали. Голос Мамаева сильный, нетерпеливый, звучал глухо. Но он был немногословен и цель встречи не скрывал. Возможно, он ее изложил Барону раньше. И вопросы Мамай ставил ребром: возьмет или не возьмет Барон «цацки», как быстро сможет сдать, когда ждать «бабки». Барон, наоборот, говорил много, но создавалось впечатление, что он юлил и не хотел давать обещаний. Его явно интересовало происхождение украшений. Насколько оперативники знали Вангеля, он щепетильно относился к этим нюансам. Если есть подозрения, что на краденых вещах есть «кровь», то он в жизни не стал бы с такими связываться, только с очень дорогими изделиями и, главное, «чистыми». Где и кому он их потом сбывал, кто его клиенты, в какой части страны или ближнего зарубежья обитают коллекционеры и покупатели, никто не знал. Ясно, что не в Москве. Да и сам Барон в Москве был не частым гостем.

– Интересный разговор, – подвел итог Орлов. – У меня такое ощущение, что все резюме подведено в одном из последних вопросов Мамаева, когда он спросил, а на какой хрен тогда Барон его вызывал на эту встречу. По-моему, он этого так и не понял.

– Я полагаю, – ответил Гуров, – что для Барона золотишко Шамана и Гоги Тульского, от которого очень хотел избавиться Мамаев, было только поводом для встречи. Мамай жадный, он мог просто выбросить, закопать и забыть про награбленное. Но при этом он в авторитете, его слову верить можно, если сказал, что «цацки» «чистые», значит, так и есть. И все-таки Барона драгоценности не заинтересовали, хотя, когда они договаривались о встрече, как следует из разговора, у него был к ним интерес. Это Мамая и возмутило. Сначала хотел взять золото, потом отказался. А Барон на самом деле хотел расспросить про Беню Кальмара. Только для этого он и назначил встречу, и именно этот вопрос опасался обсуждать по телефону, подозревая, что Мамая «слушает» уголовный розыск.

– Да, такое впечатление есть, – согласился генерал. – Только непонятно, зачем Барону так рисковать, встречаться с человеком, который чудом не загремел в СИЗО и который явно «на крючке» у МУРа.

– Причина та же, – отозвался Крячко, протягивая Орлову листы бумаги с рапортами. – Это рапорта по агентурным заданиям. Восемь агентов, находящихся на связи с оперативниками МУРа, сообщают о том, что некто по кличке Барон, а также неизвестный, который вхож в криминальные круги, и по описанию его внешность совпадает с описанием Барона, разыскивает Беню Кальмара.

– Та-ак, – бегло просматривая рапорта, констатировал Орлов. – И все сообщения за последние пять дней, когда Кальмар уже был мертв. Получается, что Барон его просто потерял, значит, он выполнял именно его заказ. Любопытно! Что же, Барон дал большой аванс Кальмару за эту работу и теперь беспокоится, что тот с авансом скрылся? Или этот кинжал ждет серьезный покупатель, которого Барон не хочет терять?

– Есть и еще один важный вопрос, – добавил Гуров. – А у кого же тогда в руках сейчас настоящий кинжал, украденный у Пименова?

– Есть идеи? План работы в этом направлении? – тут же спросил генерал.

– Есть у нас одна идейка, – засмеялись, переглянувшись, Гуров и Крячко.

Глава 4

То, что современные материалы для гримирования такие стойкие к воздействию температуры, воды, Гуров знал. Сам много раз смотрел с женой соревнования по синхронному плаванию, видел несмываемый макияж у спортсменок. А вот на себе он опробовал эти материалы впервые. И ощущения повергли его буквально в шок. Кожу стягивало так, что он с трудом улыбался и вообще владел мимикой. Через десять минут после того, как гример закончил работу, ему нестерпимо захотелось почесать лицо и голову под париком. Странно и непривычно было смотреть на свои руки с мастерски нанесенными лагерными наколками, которые, как ему обещали, смываются специальным составом без следа.

– Встреть на улице, я бы тебя не узнал, – заявил Крячко, придирчиво осматривая своего напарника. – Образ стопроцентный. Старый жулик: и сидел немало, и хитрости набрался выше крыши. Интеллигентный в прошлом человек, но зона тебя отшлифовала по-своему. То, что надо. Молодец гример – настоящий волшебник.

– Лицо, как в маске, – скривился Лев.

– Ничего, будешь с ним «через губу» разговаривать. Манера у тебя якобы такая.

Крячко сам отвез напарника к месту встречи в Отрадном. Бурмистров с парой оперативников для прикрытия операции были уже на месте. Лев вышел, а Стас остался в машине. Возле бара было людно и шумно. Субботний вечер, любимое место отдыха. Может быть, и еще какие-то преимущества тянули именно в этот бар мужчин среднего возраста и постарше. Однако степенности в поведении посетителей Гуров что-то не заметил. Зато заметил несколько молодых женщин и девушек характерной внешности. Понятно, женатый мужчина может здесь снять для себя женщину на вечер. Прикормленное местечко!

Самого майора Лев заметил у входа в бар. Бурмистров курил и мило беседовал с какой-то дамой в красном коротком платье с глубоким вырезом. Мельком глянув на появившегося загримированного Гурова, он поднял руку и приветственно помахал кому-то. Это был сигнал. Во-первых, Бурмистров узнал полковника в гриме, потому что ему отправили по электронной почте несколько фото Гурова в разных ракурсах. А во-вторых, это означало, что Барон в баре, что он явился на встречу, о которой договаривался через блатных с вором по кличке Джамбул.

Редкая кличка, или ее уже носил кто-то в блатном мире – это было сейчас не важно. Барон не особенно разбирался в этом, потому что вращался немного в иных кругах. Он просто иногда пользовался услугами воровского мира в своих целях, и его здесь знали. Предложение о встрече Гуров подбросил Барону через свою уголовную агентуру. Цель встречи была завуалирована, чтобы и не вспугнуть профессионального криминального посредника, и заинтересовать его. Барон должен был подумать, что ему хотят предложить (не безвозмездно) информацию о кинжале, или о пропавшем Бене Кальмаре, или о том, кто Барону перешел дорогу. О внешности Барона, его манере одеваться, привычках, особенностях мимики и жестикуляции Гуров получил информацию от тех, кто общался с этим человеком, кому просто приходилось с ним встречаться. Всего в уголовном мире Москвы таких, с кем можно было безопасно побеседовать о Бароне, набралось около десятка человек. Поэтому Лев мог рассчитывать, что узнает Барона, даже если тот и попытается изменить внешность. Хотя сейчас это было не в интересах афериста.

– Здорово, Барон! – подошел он к столику и, не дожидаясь разрешения, уселся напротив мужчины в белой кепке и белых брюках.

А он не из нервных, подумал Лев, разглядывая мужчину. Хорошие глаза: уверенные, цепкие, располагающие. Умный, разворотливый. Всюду у него свои люди, всюду связи, знакомства. И бояться ему нечего: по мелочи – «отмажется», по-крупному – не докажешь.

– Чего хотел? – спокойно осведомился Барон, откладывая вилку и поднося к губам высокий стакан с соком.

– Хорош порожняк гнать, Барон, – холодно парировал Гуров. – Мы с тобой о встрече договаривались. Или ты про меня не слыхал?

Это была угроза, хотя и замаскированная под простой вопрос. В блатном мире заявить, что я твоей кликухи не знаю, о тебе слыхом не слыхивал – может оказаться страшным оскорблением. Как это ты не слышал о Джамбуле, а вдруг он в большом авторитете, вдруг только глухой о нем не слыхал. Тем более в этом городе, в котором ты года три не появлялся и в блатной среде не вращался. А вдруг за это время Джамбул стал тут…

– Ладно, что ты сразу с наезда начал, – засмеялся Барон. – Я же не в том смысле. Ты мне встречу назначил, что-то важное сообщить хотел или поговорить о чем-то. Так я слушаю тебя. Или, может, выпьем за знакомство?

Барон поднял было руку, чтобы подозвать официанта, но Гуров остановил его, отрицательно покачав головой и веско заявив:

– Не время водяру глушить, у нас с тобой базар будет по делу. У тебя есть товар, у меня есть товар. Может, и сговоримся. Тебе будет выгода, и мне будет выгода.

– Ну, выкладывай, – наигранно вздохнул Барон.

– Я знаю, где Беню Кальмара искать. И знаю, что у тебя с ним договорок был по одному делу.

– Какой еще договорок? – довольно правдоподобно удивился Барон.

– Хорош, Барон! – резко бросил Гуров и тут же сбавил тон, внимательно осмотревшись по сторонам. – Другой покупатель у него на кинжал есть. Завтра обмен состоится, а потом Беня свалит из Москвы. Надолго свалит. Ты его искать будешь – не найдешь. Он все чисто сделал, но скоро подмену засекут, и поднимется большой шмон в городе. Оно тебе надо, если твоя фотокарточка появится в «уголовке»? Короче, я тебе Беню и товар сдаю, ты мне отстегиваешь десять процентов от твоей сделки с твоим покупателем. Это последнее слово!

– Не хило ты зарядил на десять процентов, – усмехнулся Барон, и Гуров про себя улыбнулся: не стал возражать, не стал отнекиваться и играть «в несознанку», значит, у него ситуация с кинжалом и заказчиком и правда патовая.

– Барон, а мне резона нет свою долю уменьшать. Я ведь могу Беню кинуть и сам кинжальчик выгодно сбыть. Но это уже между нами, без свидетелей говорю тебе.

– Где он? – напрягся Барон. – В Москве?

– Кто? Беня?

Переспрашивая, Лев сделал задумчивое лицо. Почесать это лицо, стянутое гримом, хотелось неимоверно, но он терпел, отчего выражение лица делалось капризно-недовольным, что вполне соответствовало образу и характеру его «героя».

– Да, – начал откровенно злиться Барон. – И Беня, и кинжал! Ты хоть представляешь, сколько на этом можно заработать?!

– Нормально, – кивнул Лев. – Ты меня уже пытаешься купить? Продолжай, Барон, мне нравится поворот в нашей беседе. Так кто тебе больше нужен: Беня Кальмар или кинжал из коллекции профессора Пименова? Я все знаю, не удивляйся. И цену знаю тоже. Кто тебе заказал кинжал из коллекции? Что в нем ценного, кроме возраста?

Этот разговор Гуров завел не случайно. Он понимал, что, несмотря на его настойчивые вопросы, Барон, скорее всего, заказчика не сдаст. А вот расспрашивая об истинной ценности оружия, он сможет догадаться, где искать этого заказчика, в каких кругах. В каком хотя бы городе. Ясно, что это не московский заказ. Вероятнее всего, заказчик вообще не из России, а из Европы. Барон вышел на международный уровень!

– Это не разговор, Джамбул, – нахмурился Барон. – Не по правилам это, сдавать заказчика. Но человек серьезный. Так что я Бене не очень и завидую, если он решился на такое.

– Ну, Кальмару и я не завидую, – искренне проговорил Гуров. – Так ты как, расскажешь про ножичек? Я пойму, ты брови не хмурь. У меня два курса университета в зачете, это перед тем, как я в первую ходку свою отправился. Хочешь, чтобы мы партнерами были, колись про кинжал. Что в нем ценного? Десять процентов, и мы с тобой отсюда поедем прямо к Бене. Согласен? У него и спросим, где кинжал. Согласен?

– Ладно, согласен! – Барон чуть не сломал вилку от злости, но быстро взял себя в руки и заговорил: – Не простой это кинжал. Не знаю, слышал ты или нет про меч Ульфберта. Вообще-то говорят во множественном числе – мечи Ульфберта. Скандинавские мечи каролингского типа. Относятся примерно к IX–XI векам. Всего найдено около 170 экземпляров с характерной надписью на клинке, но большая часть – подделка из мягкой стали с низким содержанием углерода. Настоящих мечей из невероятно чистой для того времени стали мало. Так вот полагают, что настоящий был один или всего несколько, а потом кто-то построил на этом бизнес, и их стали ковать на заказ или на продажу. Бизнес, он во все века бизнес. И настоящий, один из первых мечей того самого конунга Ульфберта, был без клейма. А еще был кинжал к нему. В комплекте, так сказать. Есть основания полагать, что у этого вашего московского коллекционера как раз и находится настоящий кинжал Ульфберта. На какой-то там выставке год назад или около того кто-то по поручению моего заказчика взял спил с кинжала. Сталь очень высокого качества. Может, метеоритное железо, может, был какой-то колдун, который уже в IX веке развивал кузнечное дело и металлургию.

– Почему нет, – пожал плечами Лев. – Додумался ковать вместе с какими-то присадками…

– Ты знаешь, какая температура плавления в средневековом горне и какая в современной металлургической печи? То-то и оно! Но мне плевать на эти загадки, мне важно понимать, что за эту штуку готовы отвалить хорошие бабки. Так что, Джамбул, если ты в доле, то давай брать Кальмара за жабры!

– Ну, поехали, – кивнул Гуров и поднялся.

– Куда? – то ли насторожился, то ли обрадовался Барон.

– К Кальмару, – небрежно бросил Лев. – Он сейчас в таком месте, откуда сбежать у него не получится. Так что от меня тебе, Барон, гарантия полная, что увидишь ты Беню. Я слов на ветер не бросаю.

Крячко сидел в машине, посматривая на вход в бар. Если что-то пойдет не так, ему сразу сообщат. На этот случай, кроме телефонной связи, был предусмотрен код из нескольких жестов. «Все хорошо, жди», «Внимание, приготовиться! Они выходят», «Тревога, на помощь!» Можно было воспользоваться рацией, но коммуникатор могут засечь. И не только перехватить диалог на рабочей волне, а просто догадаться, что человек периодически разговаривает по коммуникатору. Когда планировали операцию, то решили не рисковать. Слишком дорого могла обойтись ошибка.

И вот на пороге показался Бурмистров. Майор задержался на ступенях, демонстративно вскинул левую руку и посмотрел на наручные часы. Крячко с удовольствием размял пальцы рук. Ну, все в порядке, сейчас выйдут. Значит, Гуров провел беседу хорошо, Барон ему поверил. Он и должен был поверить, потому что все говорило о том, что сделка ему слишком дорога, хочет он кинжал получить, и уж точно в глаза посмотреть Бене Кальмару, который его кинуть решил. А тут еще люди помощь предлагают в таком щепетильном деле. И не откуда-то, а из самых недр блатного мира. Правда, Барон не настолько был вхож в этот самый блатной мир, чтобы раскусить Гурова. Да и Лев не первый день в уголовном розыске, смог, значит, сыграть свою роль. Эх, Маша не знает, похвалила бы, невольно подумал о жене Гурова Стас. Хотя ей лучше не знать, в какие мы тут иногда игры играем.

Гуров вышел через минуту в сопровождении Барона. Неизменную кепку Крячко сразу узнал, но вот обычной ироничной улыбки на губах Барона сейчас не было. Нервничал знаменитый аферист и посредник. Когда пассажиры уселись на заднее сиденье машины, Стас без команды завел мотор и тронулся. Если бы что-то изменилось в планах, то Гуров сказал бы об этом. Но все молчали, и он поехал по направлению к моргу Центра судебно-медицинской экспертизы, заметив в зеркало заднего вида, как еще две машины с оперативниками двинулись за ними от бара.

– Я не понял, – пробормотал Барон, когда Крячко остановил машину и выключил двигатель.

– Пошли, пошли, – спокойно произнес Гуров и вышел из машины.

Барон вышел неторопливо, озираясь по сторонам. Подошли Бурмистров и два оперативника и встали по сторонам от Барона. Гуров двинулся не к главному входу, а к запасному, открытому специально для них в эту ночь. Окруженный оперативниками Барон молча поднимался по лестнице, шел по коридору. И только в холодильном боксе, когда открыли дверку и сотрудник морга выдвинул накрытое тело, он снова заговорил:

– Вот так, значит?

– Вот так, – кивнул Гуров и сделал знак открыть тело. – Видишь эту дырку у него в груди? Знаешь, чем она сделана? Точной по размеру копией того самого кинжала, который вы хотели с Кальмаром похитить. Любопытно, Барон, правда? Ты заказываешь копию кинжала по рисунку и размерам, снятым на одной из выставок. Мастер по фамилии Росчанский изготавливает копию. Плохонькую, но внешне вполне похожую. Кстати, уже есть показания Сергея Владимировича Росчанского, он узнал тебя. А потом Беня лезет в квартиру коллекционера Пименова и получает удар в грудь этой самой копией. А драгоценный оригинал исчезает. Ты ничего не хочешь объяснить, Барон?

– Я должен был догадаться, что ты никакой не Джамбул, – пробормотал Барон, глядя на мертвое тело.

– Гражданин Вангель, – строгим тоном проговорил Гуров. – Вы должны были уже давно догадаться, что ваш промысел незаконен, что вы рано или поздно попадете под преследование по статьям Уголовного кодекса. А сейчас вы главный подозреваемый в деле кражи исторической ценности и умышленного убийства с признаками его предварительной подготовки. Так-то!

– Но это же глупо! – взмолился Барон. – Какой мне смысл убивать Беню? Вы же знаете, что я его сам искал, вы и на меня вышли только потому, что все вокруг знали, что я его разыскиваю. Зачем же мне…

– А кто вас знает, – усмехнулся Бурмистров, протягивая руки с раскрытыми наручниками. – Поняли, что дело ваше плохо, вот и решили пыль в глаза пускать. Ценный кинжал похищен, исполнитель и главный свидетель мертв. Обычное дело в нашей практике. Руки давайте…


Генерал Орлов зашел в кабинет своих сотрудников, когда допрос Вангеля был в самом разгаре. Барон сидел, облокотившись руками о колени, сейчас на его голове не было знаменитой кепки, и его лысина сверкала в лучах послеобеденного солнца, попадавшего в окно кабинета из-за соседних высоток.

– Ба, кого я вижу! – рассмеялся Петр Николаевич, обойдя стул с задержанным и усаживаясь возле Гурова. – А ведь постарел, а, Лева? Постарел барон Вангель. И морщин на лице больше, и цвет кожи уже не тот. Нет прежней розовизны, и блеска прежнего в глазах я что-то не вижу. С чего бы это?

– Нездоровый образ жизни, – подыгрывая, пожал плечами Гуров. – Нездоровые страсти, грех обмана и предательства ближнего своего, все это не способствует, скорее наоборот!

Вангель молчал, угрюмо рассматривая свои ногти. Орлов некоторое время разглядывал известного афериста, потом повернулся к Гурову:

– Молчит?

– Молчит, Петр Николаевич. Упрямый стал, а может, хуже стал соображать. Ведь кузнец его опознал, он приходил к Росчанскому заказывать копию кинжала. И факт сговора Барона с Беней Кальмаром установлен с помощью показаний свидетелей. И труп в морге красноречивый, и мотив у Вангеля шикарнейший, на всю катушку тянет.

– А ты сказал ему, что в баре, когда ты в уголовника с ним играл, велась запись вашего разговора?

– Нет, – покачал головой Лев. – Пока еще не сказал, не успел. Я ведь рассчитывал, что Борис Николаевич Вангель сам поймет ситуацию правильно и пойдет на сотрудничество со следствием. Выхода у него ведь иного нет, а он еще не понял. А запись я ему сейчас продемонстрирую. Там хорошо слышно, как он меня называет, как я его называю, и вопросы мои, и его ответы. Все хорошо слышно, любая экспертиза подтвердит, что это наши с ним голоса. Только стоит ли заморачиваться, а, Борис Николаевич?

Вопрос был адресован Вангелю, и тот даже вздрогнул от неожиданности. Потом откашлялся и тихо спросил:

– Что мне будет?

– Видите ли, Борис Николаевич, – усмехнулся Орлов, – когда вы в прошлый раз смогли улизнуть от ответственности, мы испытывали некоторое раздражение. Хотелось бы вас еще несколько лет назад видеть в исправительной колонии, но не срослось. Не успели собрать мы доказательства вашей причастности к уголовным преступлениям. Хотя, признаюсь честно, работаете вы умело и чисто. Трудно вас схватить за руку с поличным. Но теперь все иначе.

– Послушайте, – хмуро осведомился Вангель. – Вы же прекрасно понимаете, что я Кальмара не убивал. И сам не убивал, и киллера не нанимал. Не нужно мне это, совсем не нужно. Мне нужен только кинжал… и деньги за него. Смысл какой, вы же не идиоты, чтобы считать меня… еще большим идиотом!

– Хорошо. – Лев потер лицо, которое все еще чесалось после грима. – Давай тогда думать, как доказать твою невиновность. Пока все против тебя. Даже мотива ни у кого нет!

– А случайность? – с надеждой в голосе спросил Вангель.

– Хм, – покачал головой Орлов. – Случайности бывают разные, но всегда есть логика событий. Даже кирпич на голову с крыши не падает без причины. Есть, гражданин Вангель, закон причинно-следственной связи. Кирпич был плохо кем-то уложен при строительстве или ремонте крыши, его могли затащить из хулиганских побуждений мальчишки. Так что и у вашей случайности должна быть логичная и обоснованная причина.

– Я не знаю, может, другой вор, может, Беня кому-то проболтался о заказе. Может быть, кто-то параллельно нам заинтересовался и решил украсть кинжал. Другой коллекционер, например. Мало их в стране?

– Вангель, не морочьте нам голову, – вздохнул Гуров. – Кто ваш заказчик? Назовите нам фамилию.

– Вы же понимаете, что я не могу этого сделать. В нашей профессии свои законы, свои требования к сделкам.

– Не надо нервничать и уговаривать нас, – оборвал его Лев. – Лучше пораскиньте мозгами. Ведь показания вашего заказчика – единственное, что может послужить доказательством вашей невиновности в убийстве Кальмара. Не получал заказчик кинжала, значит, и вы его не получили от Бени, значит, он его не крал. Тогда будем думать, кто его опередил.

– Так вы мне и поверили, – со скорбными интонациями в голосе отозвался Барон. – А вдруг я заказчику кинжал все же передал? А вдруг мы с ним с самого начала уговорились, что он будет отказываться от всего? Знакомство признает, может, факт заказа признает, а от всего остального открестится. Не получал, мол, кинжала, и все тут. За желания не посадишь, мысли у нас не наказуемы.

Гуров молчал и ждал, Орлов насмешливо рассматривал арестованного, как будто наслаждался тем, что хитроумный Барон в этот раз от заслуженного наказания не уйдет. Вангель поднял глаза, посмотрел на полицейских и нервно махнул рукой:

– А черт с вами, все одно жизнь боком! Маврин его фамилия! Маврин Олег Сергеевич!

– Откуда он, где живет? – холодно продолжал спрашивать Гуров. – Коллекционер?

– Он в Питере раньше жил, а теперь… У него двойное гражданство. Он во Франции живет. Хирург известный.

– Сейчас он у нас? Где его найти?

– Да в Москве, три дня уже. Ждет результата, ну, и дела у него какие-то в клинике. Вроде как для операции его пригласили.


Директор частного охранного предприятия, с которым у клиники был договор об охране, молча выслушал Орлова, чуть пожевывая задумчиво губами. Высокий сутулый мужчина с цепким взглядом профессионала свой сейчас взгляд отводил, стараясь говорить убедительно, медленно, аргументированно.

– Вы понимаете, Петр Николаевич, если профессор Маврин поднимет шум и начнет предъявлять претензии, то у руководства принимающей стороны будут большие неприятности. Боюсь, что им выставят многомиллионную неустойку или компенсацию. И не в рублях, а в евро. У вас же не будет на руках ордера, а клиника – это частная территория. Я понимаю, что у вас железная аргументация, что у вас есть, чем придавить хирурга, иначе бы ко мне не пришел сам руководитель Главного управления уголовного розыска страны. Спасибо за уважение и честь, но и у меня будут неприятности. Я лишусь солидного клиента – а это сильный удар по бизнесу. Со мной потом после такого фортеля никто не захочет договора заключать, ведь я не смог обеспечить конфиденциальность. Пусть я и обязан формально идти вам навстречу и помогать органам внутренних дел, но это, извините, касается больше положения о ЧОПах в рамках охраны общественного порядка и предотвращения преступления.

– Как быстро, Игорь Андреевич, теряется оперативная хватка и как быстро приобретаются навыки хозяйчика, – сокрушенно покачал головой Орлов. – Не узнаю я тебя. Изменился, но не в лучшую сторону. Когда в 2012 году мы на трассе в Подмосковье брали банду рэкетиров, ты рассуждал иначе. Мне, помнится, приходилось осаживать тебя, об осторожности напоминать, о том, что за тобой люди идут и ты не имеешь права рисковать их жизнями и здоровьем, что лихость неуместна. А что теперь?

– А теперь я просто работаю в другом ведомстве, – нахмурился еще больше директор ЧОПа. – И за мной снова люди, о которых я должен думать. Только теперь они рискуют не жизнями, а благополучием своих семей, своим заработком.

– Так! – вмешался в разговор Гуров, примирительно поднимая руку. – Давайте не будем спорить, а лучше подумаем вместе, где и как нам его перехватить. Перехватить так, чтобы и разговор с ним доверительный получился и чтобы не подставлять «чоповцев». Нам нужно всего несколько минут, чтобы начать разговор. Потом Маврин и сам не захочет от нас уходить. Есть такие фактики, которые заставят его принять нашу игру, так как положение у него самого аховое. Если упрется, откажется давать показания, мы его и не будем заставлять, но если его фирма получит от нас сообщение о делах, в которых замешан известный хирург, то не знаю, чем закончится его карьера во французском медицинском центре. Европа толерантна, но до тех пор, пока все в рамках уголовного приличия.

– Хорошо, – согласился наконец директор охранного предприятия. – Давайте разыграем вот какую схему…

Профессор Маврин приехал в клинику на метро. Причина была далеко от идей демократичности и близости к простому народу. Олег Сергеевич слишком ценил свое время, чтобы терять его в бесконечных московских пробках. К тому же, прожив много лет за границей и бывая в Москве лишь редкими наездами, он действительно скучал по московскому метро. Ведь в большинстве стран Европы, да и в США метрополитен был лишь прагматичным и удобным видом транспорта. Но только в Москве каждая станция имела свой неповторимый вид, вызывала чисто эстетическое наслаждение. Любил Маврин Московский метрополитен, грустил по нему, будучи во Франции, как иные люди грустят по русским березкам, лесным озерам.

Сегодня профессор торопился на операцию, а перед ее началом предстояло ознакомиться с результатами последних анализов, чтобы принять окончательное решение. День начинался позитивно, ничто не омрачало хорошего настроения. И даже когда в холле здания клиники на первом этаже вдруг не сработал турникет, не пропустив Маврина, это вызвало у профессора только улыбку.

– Идемте, Олег Сергеевич, – вежливо предложил худощавый мужчина с бейджиком охранного предприятия на лацкане пиджака. – Вы можете пройти через пост охраны, а мы разберемся с техникой. Увы, с железом это иногда бывает!

Проводив профессора до двери в служебное помещение, он кивнул с улыбкой:

– Проходите!

Маврин открыл дверь и вошел в прохладный коридор. Пара дверей в помещения справа и дверь в конце. Продолжая думать об операции, профессор дошел до конца коридора и потянул дверь за ручку. Она не открывалась. Нахмурившись, Маврин толкнул ее от себя, но дверь явно была заперта. Что за чертовщина?

– Не открывается? – раздался вдруг за спиной мужской голос. – Сейчас откроем, Олег Сергеевич, вы пока пройдите сюда, присядьте.

Профессор, начиная нервничать, повернулся на голос и увидел перед собой мужчину с внимательными умными глазами и импозантно тронутыми сединой висками. Ничего пугающего в этом человеке не было, скорее располагающая внешность, но вся цепь мелких неприятностей начинала напрягать Маврина.

– Что тут происходит? – спросил он, все же сделав шаг в комнату, куда его пригласил мужчина. – Что за цепь неполадок? Я вообще-то спешу, у меня сегодня операция. Если вы не знаете, то я скажу, что приехал специально из Парижа, чтобы провести у вас уникальную операцию. И приехал по приглашению…

– Знаем, все знаем, Олег Сергеевич! – Из-за стола поднялся плечистый мужчина, чуть старше первого. Он взял Маврина под локоть и подвел к креслу у стола. – И о вас все знаем, и о целях вашего визита в Москву знаем. Отрекомендуюсь: генерал полиции Орлов Петр Николаевич. А это – полковник Гуров Лев Иванович. И нам с вами нужно поговорить.

– Что происходит? Что за безобразие! – испуганно посмотрел на мужчин профессор и попытался подняться из кресла. – Позвольте, но мне нужно идти!

– Пойдете! – Гуров надавил Маврину на плечо, заставляя снова сесть, и уселся рядом на стул. – Всего несколько слов, чтобы вы избавились от иллюзий. Криминальный аферист по кличке Барон задержан и дал показания по поводу вашего заказа на похищение средневекового кинжала из коллекции профессора Пименова. Похищение произошло. И не просто похищение, оно сопровождалось убийством еще одного человека. Все это случилось ночью в доме профессора Пименова. Так что давайте поговорим по-хорошему, Олег Сергеевич! Формально мы можем вас задержать в рамках уже возбужденного уголовного дела, но фактически мы ведем себя корректно, не привлекаем к вам внимания. Давайте и вы будете вести себя так же осмотрительно и вежливо. Договорились?

– Какой кинжал, какой Барон? Я не понимаю! Пустите, я хочу уйти!

– А, черт! – повысил голос Орлов, глядя на пытающегося встать из кресла Маврина и разыгрывая приступ злости. – Чего мы с ним нянчимся? Пусть идет, отпусти его, Лева! Сегодня же следователь выпишет постановление, и хрен он уедет в свой Париж. Будет сидеть под подпиской о невыезде и давать показания. А если юлить начнет, то на его шею труп и повесим. Коллекционер хренов! Все уже показания дали, фактически против него, а он выделывается…

– Подождите! – почти выкрикнул Маврин. – Давайте же поговорим. Просто поговорим. Я и правда никого не убивал и не хотел никаких смертей. Я просто…

– Что просто? – посмотрел Лев в глаза профессору. – Ну? Вы просто нашли посредника, которому сказали, как хочешь, все на твое усмотрение?

– Вы меня заставляете давать показания против самого себя… – пробормотал побледневший Маврин. – Если я скажу, что заказал Барону кинжал, я стану соучастником.

– А вы не соучастник?

– Он обещал договориться с хозяином о продаже клинка.

– У вас есть доказательства? Или это только слова?

– Есть, – мрачно кивнул Маврин. – Я сохранил переписку в телефоне. Мы обсуждали с Бароном возможность получить кинжал. Я и сумму называл, и долю самого Барона, если он мне поможет.

– Где сейчас кинжал? – резко спросил Орлов.

– Я не знаю, – тихо отозвался профессор. – Я поэтому и запаниковал, на операцию эту в клинике согласился, чтобы была возможность мотивированно приехать в Москву. Как чувствовал, что может понадобиться такой мотив. Он на связь перестал выходить. Ну, этот Барон. Вроде бы все договорено, а потом он пропал. Я и стал волноваться, решил, что он меня обманул и нашел другого покупателя. А ведь я обещал большие деньги за клинок, очень большие…

– Ладно, об этом мы тоже еще поговорим, – кивнул Лев. – И о том, для чего вы хотели купить этот кинжал. Сейчас не это важно. Важно, где кинжал, в чьих он руках.

– Я наводил справки. Никто из серьезных коллекционеров и ценителей не интересовался коллекцией Пименова, – признался профессор. – Честно говоря, я немного приврал Барону об истинной ценности кинжала. Ну, чтобы он проникся важностью идеи. Нет, клинок, конечно, имеет историческую и материальную ценность, слов нет, но не запредельную. Просто хорошо сохранившийся средневековый кинжал. Поймите, нет смысла из-за него убивать кого-то! Не та ценность!

– Не горячитесь, Олег Сергеевич! – посоветовал Лев. – Давайте спокойно, методично вспоминать, кого называл Барон в числе знакомых ему коллекционеров и специалистов по древнему оружию, о чьем интересе к коллекции Пименова он мог упомянуть вскользь.

Вот теперь началась настоящая работа. Душевное состояние Маврина от самоуверенного отрицания всего, даже очевидного, прошло стадию паники, и сейчас он осмысленно стал искать вместе с полицейскими выход из создавшегося положения. Дошло наконец до профессора, что улики уликами, что можно до бесконечности разыгрывать непонимание, но когда в деле фигурирует труп, то чаша весов неминуемо склоняется в сторону «виновен». Это ощущает чисто психологически каждый обвиняемый и, тем более, преступник.

Орлов тихо поднялся из-за стола и бросил взгляд на часы. Все, его роль в этом спектакле окончена. Гуров посмотрел на генерала и в его глазах прочитал: «А я тебе всегда говорил, что логика логикой, а психологическое давление все равно эффективнее, когда ты ограничен во времени».

Глава 5

Машина неслась по Варшавке, и на душе у Марии Строевой было легко и весело. Игорь рассказывал забавные истории, они вместе хохотали. И как-то уже забывались мрачные события, связанные с коллекцией профессора Пименова, с загадочным и страшным убийством в его доме. Конечно, Аристарх Николаевич еще не пришел в себя, его вполне можно понять. И ведь не виновен старый историк, а ситуация все равно тяготит. И Гуров говорит, что не верит в виновность Пименова. Да и его сына подозревать оснований тоже нет. Ничего, все образуется!

Ландшафтный дизайнер, которого порекомендовала подруга Виола, торопил, ссылаясь на то, что лето коротко. И если сейчас не успеть сделать многое, то придется ждать еще целый год. Маша вчера позвонила Пименову. Очень вежливый и грустный профессор, конечно же, согласился и вошел в положение будущих покупателей. Пока не до оформления документов, не до самой сделки, но ведь решение принято, и обещание он дал, так почему же очаровательной Марии Строевой не разрешить начать заниматься внешним видом территории. Ведь ее муж, Лев Гуров, покупал загородный дом именно для своей жены.

Пименов сказал, что сам по состоянию здоровья приехать не сможет, но к указанному времени в доме ее будет ждать его сын Вадим. Он все покажет и расскажет: где у них подключение к поселковой канализации, где ввод питьевой воды, где технической для полива, где проложены трубы для автоматического полива газона. И настроение у Маши было прекрасное: утро, лето, а впереди уже почти свой загородный дом, в котором она все устроит так, как ей нравится.

– Скажите, Игорь, а существует такая поливная система, которая сама в отсутствие хозяина дома будет включаться и выключаться?

Ландшафтный дизайнер засмеялся, не отрывая взгляда от дороги. Он охотно покивал головой и принялся рассказывать о таймерах, о контроллерах и датчиках атмосферной влаги, о поднимающихся и опускающихся спринклерах, электромагнитных клапанах. Сердце Марии пело и таяло от этих загадочных терминов. Игорь Горюнов не первый год работал в области ландшафтного дизайна, и его всегда умиляла вот такая реакция женщин, особенно неопытных и незнакомых с современной автоматикой полива, с возможностями современной электроники. Он понимал простую и очень важную вещь: заинтересовать в семье всегда необходимо женщину, а уж мужа она обязательно уговорит.

Есть универсальная формула продаж: помоги людям лениться, и они не пожалеют на это денег. Сказочная система автоматического программируемого полива – замечательное тому подтверждение. Ведь это же мечта просто, верх наслаждения. Выходишь утром на веранду, а твой газон полит ночью без тебя. И не надо выходить и крутить вентиль поздно вечером или рано утром, а потом ждать несколько часов, когда его необходимо закрыть. И уж, тем более, не надо таскаться по участку со шлангом.

Вадим Пименов встретил Марию и Игоря у ворот. Молодой человек, улыбаясь, обвел рукой территорию:

– Пожалуйста, все в вашем распоряжении. А я, если вам не нужен, пойду в дом. У меня там переписка сейчас активная идет по одному мероприятию.

– Спасибо, Вадим, – поблагодарила Мария. – Только нам все-таки ваша помощь немного нужна. Вот, специалист хочет кое-что у вас узнать.

– Да, покажите, где у вас в доме ввод холодной воды, технической воды и канализация, – попросил Горюнов.

На круглом лице Пименова мелькнула тень недовольства. Он чуть скривил свои полные губы, и Мария подумала, что этот парень не такой уж и приятный человек, как показалось вначале. Есть что-то в сыне профессора капризное, эгоистичное. Не очень убедительно его радушие и готовность помочь. А мне-то что, спохватилась она, меня это не касается, это их проблема с отцом.

Мария неторопливо шла вдоль фасада дома, водя рукой по прохладному кирпичу. Она мягко ступала по траве, наслаждаясь покоем и предвкушением долгожданного удовольствия иметь загородный дом, чтобы отдыхать от городской суеты. Она остановилась и стала наблюдать, как Пименов и Игорь что-то обсуждают. Потом Вадим отошел в сторону с телефоном, видимо, ему кто-то позвонил. Он неторопливо двинулся к воротам, вышел на улицу, а дизайнер, помахав рукой заказчице, деловито пошел в дом.

И тут Марии в голову пришла новая идея, которая охватила ее до такой степени, что стала казаться оригинальной и чуть ли ни уникальной, – идея двухуровневого ландшафта. Потом она засомневалась. Игорь Горюнов столько лет занимается ландшафтным дизайном, его рекомендовали знающие люди, уж он-то точно все знает о современных тенденциях в этом вопросе, поэтому стоит послушаться его, а не ломать голову над дилетантскими идеями.

Она стояла у входной двери, когда внутри в доме вдруг раздался страшный грохот. Там упала какая-то мебель, со звоном полетела на пол металлическая посуда, разбилось что-то стеклянное, несколько испуганных возгласов эхом отдались в пустом помещении. Мария, не раздумывая, рванула на себя дверь и, вбежав в холл первого этажа, крикнула:

– Игорь, что случилось? Где вы, Игорь? Что с вами?

Еще сама не понимая, что происходит, Мария бросилась через холл в сторону кухни. Эта часть первого этажа отделялась не дверью, а просто арочным проемом. Здесь располагалась столовая, на пандусе – рабочая зона кухни. Еще в прошлое свое посещение дома ей здесь очень понравилось. Она представляла, как будет готовить, как они будут ужинать с мужем за большим дубовым столом. Или откроют высокие двери и перенесут ужин на веранду. Но сейчас на кухне царил далеко не идеальный порядок, сейчас здесь все было разбросано, на полу лежала микроволновая печь с оторванной дверкой, повсюду осколки большой напольной вазы и два опрокинутых стула. А среди этого хаоса кряхтел и ворочался беспомощный, всклокоченный дизайнер.

– Боже, Игорь! – всплеснула руками Мария и кинулась помогать молодому человеку. – Что здесь произошло? Торнадо? Разъяренный бык ворвался с пастбища? Или вам привидение привиделось?

– Где он? – простонал Горюнов, тревожно озираясь по сторонам. – Сбежал? Дикость какая-то. Двадцать первый век, элитный коттеджный поселок, и вдруг такое. Надо полицию вызывать. Это же немыслимо! И как он только пробрался…

– Игорь, что произошло? – строго потребовала Мария и тоже закрутила головой.

Окно открыто, дверь на веранду не просто открыта настежь, а сломана, и разбито несколько витражных стекол. В душе ее начала подниматься паника. А тут еще она увидела полные страха глаза молодого дизайнера. Мария вцепилась в пиджак Игоря и стала трясти его, требуя рассказать, что же произошло. И Горюнов стал рассказывать. Он говорил, пытаясь спиной прижаться к стене, и все время перемещался в сторону холла, как будто был готов вот-вот броситься бежать из этого дома.

Мария, наверное, не позвонила бы мужу, случись все это в другом месте. Но все произошло в их будущем доме, все произошло как раз в момент ее приезда сюда со специалистом. Это касалось именно их семьи, и… Она вдруг сильно испугалась. Когда Гуров из сбивчивого рассказа жены уловил слово «кинжал», он тут же велел всем оставаться на месте, и туда немедленно выехал из соседнего поселка участковый, обслуживающий данную территорию. Лев лично позвонил в местное отделение полиции и потребовал приезда участкового. Ему крайне необходимо было, чтобы все, включая Вадима Пименова, оставались в доме. Не верил полковник Гуров в совпадения.

Успокоив жену, похвалив участкового, молодого энергичного старшего лейтенанта, за то, что тот отобрал до приезда Гурова у всех в доме мобильные телефоны, Лев осмотрел кухню и начал допрос Горюнова.

Дизайнер к этому времени уже взял себя в руки и смог рассказывать относительно спокойно о том, что с ним произошло.

– Мне нужно было осмотреть ввод воды в дом, а у них основной кран на первом этаже в котельной, ну, в комнате, где стоит котел, где гребенка разводки по дому. Ну, я по пути на кухню к ним зашел, чтобы посмотреть, где стоит система водоочистки, только на питьевой воде в кухне или в котельной на всю воду. Я к мойке наклонился и вижу тень на стене, кто-то сзади меня стоял. Думал, что это Вадим. Оборачиваюсь, чтобы вопрос ему задать, а там здоровенный парень с ножом. Он замахнулся и почему-то замер. То ли узнал меня, то ли еще что, но эта секунда мне жизнь и спасла. Я как начал в него швырять все, что под руку подвернется. Вон, даже микроволновкой швырнул, только ее сетевой шнур удержал, и она больше об стол разбилась, чем в него попала. Короче, он через вон ту дверь и убежал.

– Как он выглядел?

– Обыкновенно, – нервно дернул плечом Горюнов. – Человек как человек. Даже не могу вам деталей каких-то описать.

– Ничего, это нервы, это от неожиданности, – успокоил парня Гуров и, выведя его в холл, усадил на диван. – Так всегда бывает, а потом человек вспоминает, что видел. Сейчас будем вместе вспоминать. Сколько мужчине было на вид лет? Моложе вас, старше?

– Ну-у, – замялся дизайнер. – Может, моих лет или помоложе. Нет, наверное, ему меньше тридцати. Высокий, выше меня вот на столько.

– Попробуйте правильно оценить возраст, – попросил Лев, записывая в блокнот описание преступника. – Он мог показаться вам ростом выше вас, потому что вы наклонились, потому что вы были напуганы. Как вы поняли, что он выше?

– Конечно, напуган, – хмыкнул Горюнов. – Знаете, когда такой детина на вас с ножищем лезет и, главное, так неожиданно, тут любой испугается! Нет, он правда выше меня. Я ведь выпрямился сразу, и он стоял прямо, не горбился. Я тогда все со стола хватал и бросал в него, спиной как-то к стене пытался прижаться. Выше меня он. У меня сто семьдесят четыре, а у него все сто восемьдесят.

– Вы сказали, «детина». Он шире вас в плечах, вы видели мускулы на его руках?

– Вообще-то, да. На нем черная футболка была, она обтягивала торс, и все было рельефно. И руки, вот на этих местах, – пощупал собственное предплечье Горюнов, – у него мышцы были большие.

– Спортсмен? – сразу же спросил Гуров.

– Что? – Игорь секунду смотрел непонимающе, потом до него дошло, и он кивнул: – Да, наверное, спортсмен. Или в тренажерный зал ходит.

– Значит, одет он был так и выглядел внешне так, что можно подумать, что он ходит в спортивный зал, ведет правильный образ жизни, имеет приличные доходы? Не бомж, короче, не беглый зэк?

– Ну, – наморщил лоб Горюнов, – я не знаю, вы так спрашиваете, как будто я его разглядывал несколько минут. Хотя… Да, вы правы, конечно. Есть впечатление, что он вполне нормальный парень. Ну, в смысле одежды. Не какой-то там алкаш или бомж.

– Еще вопрос, Игорь Вячеславович. – Гуров посмотрел в окно, где Крячко шел по дорожке вдоль газона в сопровождении эксперта из оперативно-следственной группы. Одновременно Стас успевал успокаивать Марию, которая шла следом. – Скажите, а почему на вас напал этот человек?

– Эх, ну и вопросики вы задаете! А я откуда знаю? Ограбить хотел, может, он людоед! Откуда мне знать? Забрался в дом с кинжалом! Может, он скальпы коллекционирует, а может, уши!

Гуров напрягся, но не стал ломать линию допроса. Пока свидетель расслабился, пока он доверительно общается, надо его дожимать до конца. Кинжал. Дизайнер теперь сказал не нож, как в начале разговора, а кинжал!

– Это понятно, – улыбнулся он. – Забрался в дом, точнее на кухню, подкрался к вам сзади, а потом вы повернулись и… И?

– И что? – не понял Горюнов.

– И не убил вас. Почему, как вы полагаете? Хотел убить, а не убил? Сами же говорите, что здоровяк, вы бы с ним не справились, а он убежал? Думаете, что вас испугался, испугался, что вы в него стали бросать кухонной утварью, подвернувшейся под руку?

– А вот об этом я не подумал, – сразу сник дизайнер и зябко передернул плечами. – Брр! Вообще-то страшно вспоминать. Я сейчас немного успокоился, а тогда в панике пребывал. Не знаю, может, он услышал шаги на улице, испугался, что его еще кто-то увидит, а может, убедился, что здесь нет того, что он ищет? Испуга в его глазах не было точно. Серые такие, холодные! Жутковато вспоминать.

– Тогда давайте вспомним об оружии, – предложил Гуров, чувствуя, что Горюнова снова начинает бить нервная дрожь. – Что это было? Нож, кинжал, сабля?

– Большой такой, – показал руками дизайнер. – Рукоятка с перекрестием, как у кинжала. Хотя, собственно, это и был, наверное, кинжал. Мне даже показалось, что он старинный какой-то.

– Вы успели его разглядеть?

– Конечно! – как-то болезненно улыбнулся Игорь. – Еще бы не запомнить, когда я то в глаза этому бугаю глядел, то на тот кинжал.

Гуров подошел к двери и позвал Крячко. Стас пришел через минуту, бросил взгляд на кухню, где работали эксперты, и, покачав головой, улыбнулся:

– Вот это схватка! Уважаю!

Горюнов только развел руками, показывая, что жить захочешь, еще и не такое устроишь. Лев попросил у напарника планшет, вывел на экран изображение кинжала из коллекции Пименова и, продемонстрировав его дизайнеру, сразу понял, что тот оружие узнал.

– Это что же? – поднял испуганные глаза на полицейских Игорь. – Вы знаете, кто это был? А кто он, что ему надо?

– Вы узнаете кинжал?

– Ну да, похож очень.

– А по каким признакам, каким отличительным чертам вы его узнали? – подсел к Горюнову Крячко.

– Острие, – чуть подумав, ткнул пальцем в фотографию дизайнер. – Необычный кончик клинка. Я таких не видел раньше. А еще вот это, вокруг перекрестия. Как будто обвивает стальная нить или шнур. И вот это сердечко мне запомнилось. У него рука то сжималась, то разжималась, и указательный палец касался вот этого изображения сердечка. Это что, современный кинжал? Просто стилизация под старину? Откуда сердечко на нем?

– Нет, не современный, – ответил Гуров. – Этому символу очень много столетий, но это не важно. Что там эксперты говорят, Станислав?

– Пальчиков много, надо сличать. Вот у дизайнера тоже возьмем образцы. А вообще-то есть два приличных следа кроссовок нападавшего и несколько волокон ткани его футболки на осколке стекла в двери. Видимо, когда он убегал через дверь на веранду. Участковый и оперативники делают подворный обход, опрашивают соседей.

– Хорошо, отправь Горюнова к следователю, пусть запишут его показания, ну, и все остальные процедуры. – Дождавшись, когда Горюнова увел один из оперативников, Лев повернулся к Крячко: – Ты понимаешь, Стас?

– Да, интрига еще та! – кивнул Крячко, прохаживаясь по холлу. – Сначала кто-то вламывается в квартиру Пименова и убивает раритетным кинжалом человека. Не важно, какого. А потом кто-то вламывается в загородный дом того же самого Пименова, причем снова с кинжалом и, судя по показаниям дизайнера, с явным намерением убить. Этот человек или группа неустановленных лиц что, взялись охранять имущество Пименова от воров? И при этом решили всех убивать?

– Стоп, Стас! – поднял руку Гуров. – Давай выделять главное и не передергивать факты. Оба места нападения принадлежат Пименову: и квартира, и коттедж. Но во втором случае цель не ясна! В первом, думаю, мы правы, похитить намеревались и похитили древний кинжал, оставив взамен подделку. Во втором случае ничего не похитили, оставим в стороне пока предположения, а оперировать будем фактами. Но теперь нападавший снова был с кинжалом. Не думаю, что это тоже подделка, скорее всего, кинжал в руках нападавшего был настоящим.

– Значит, преступнику надо было обязательно использовать именно этот кинжал или его копию в своих целях, – начал загибать пальцы Крячко. – А, во-вторых, использовать его надо было обязательно в доме профессора Пименова. Кинжал в первый раз уже украли, что еще нужно? Не думаю, что историк тут хранил что-то ценное.

– Значит, цель не материальная? – задумчиво проговорил Лев.

– Что ты хочешь этим сказать? – насторожился Крячко. – Если в первом случае украли и убили, то есть совершили два преступления, то во втором явно хотели совершить только одно? Убить, поскольку красть тут нечего.

– Примерно так. Беню Кальмара убили по ошибке. Ведь и вор, и убийца попали в квартиру разными путями. Вор украл, а убийца убил. Только, судя по сегодняшним событиям, он убил Беню по ошибке. И сюда приехал ошибку исправить.

– Значит, цель – сам Пименов?

– Пименов-младший, – тихо уточнил Гуров. – Бене не повезло оказаться в доме у Пименова в тот самый момент, когда туда забрался убийца. Видимо, киллер ошибся, принял Беню за Вадима. А может, и понял свою ошибку, но Кальмара пришлось убить, потому что тот его видел в лицо. Думаю, что он Беню убил поддельным кинжалом случайно. Просто убил тем, что подвернулось под руку. А потом забрал оригинал. Вот только зачем он его забрал?

– Причин может быть несколько, – покачал головой Стас. – Мог понять, что вещь дорогая, и решил нажиться. Или сам на глаз оценил, или понял, что Беня залез в квартиру именно за этим драгоценным оружием. Хотя мог забрать оригинал, чтобы нас запутать. Мол, пусть ищут связь между этими фактами.

– Может, и так, – кивнул Лев. – Только зачем он сюда сегодня влез с этим кинжалом? А? Значит, не на продажу он его забрал, а с какой-то иной целью. И когда мы поймем, что это за цель, почему она неожиданно пришла в голову убийце в ту ночь, тогда мы и убийцу найдем, и заказчика, если это разные лица. Но мне кажется, что эти два преступления объединяет как раз Вадим Пименов. Больше некому. И сюда убийца приехал, потому что за Вадимом следил.

– На кой черт он ему сдался? – зло бросил Крячко. – Обычный «мажорчик», больших денег нет, хотя папа не бедствует. Может, дорогу кому перешел, и его «заказали»? Надо разрабатывать Вадима и его окружение.

– Да, этого нам никак не избежать. Вот что, Стас, подними-ка материалы следствия, там есть информация о друзьях Вадима Пименова. Посмотри на этих ребят, пообщайся с ними осторожно. А я поговорю с самим Вадимом и еще раз с его отцом. И пойду успокою Машу! Вот ведь она попала в переплет!

Крячко задумчиво остановился у окна. Он увидел выходящего из дома Гурова. Мария, сидевшая в беседке, вскочила и почти побежала навстречу мужу. Лев обнял ее за плечи и повел по тропинке, что-то рассказывая или в чем-то убеждая. Маша кивала головой и терла носик. Наверное, все же всплакнула, тонкая душа, улыбнулся Стас.

– Товарищ полковник, тут кровь есть, – раздался из кухни голос криминалиста. – Немного, но свежая. Думаю, или дизайнера, или преступника.

– Иду, – отозвался Крячко, провожая взглядом Гурова и его жену.


Вадим Пименов шел по Университетской площади, наслаждаясь прохладой длинного фонтана. Настроение у него было отвратительное. Его выбила из колеи эта последняя история с каким-то уродом, который напал на покупателей дома его отца и чуть не прибил ландшафтного дизайнера. Только что возле деканата он познакомился с двумя очаровательными второкурсницами, но развивать ситуацию не хотелось. Хотелось побыть одному, уехать куда-нибудь из Москвы, чтобы никто его не искал. И не находил бы. Хотя бы на месяц. Может, попросить у отца денег и свалить на юг, к морю? Пожить, покупаться там скромно в статусе «инкогнито».

– Вадим Аристархович! – раздался сбоку знакомый зычный голос, и Пименов вздрогнул, втянув голову в плечи.

Ну вот, начинается. Повернув голову, он увидел мужчину в костюме и черных очках, сидевшего в небрежной позе на полукруглой лавке между бюстами Тимирязева и Менделеева. Точно, тот самый полковник Гуров, который приходил к ним, когда в квартире нашли труп вора. Уныло вздохнув, Вадим поплелся к полицейскому.

– Здравствуйте, – кивнул он полковнику.

– Садитесь, Вадим, – приглашающее похлопал по лавке возле себя Гуров. – Нам надо поговорить.

– Да я вроде все рассказал, что знал, – пожал плечами парень и сел рядом. – Меня же там не было, а что отец увидел, так и ваши сотрудники, когда приехали, увидели то же самое. Я вообще только чужие рассказы слушаю. Чем я-то могу помочь?

– А что вы так волнуетесь?

– А с чего вы взяли, что я волнуюсь? – нахмурился Пименов. – Чего мне волноваться? А хоть и волнуюсь. Не каждый день приходится сталкиваться с вашей конторой, каждый будет волноваться.

– Чего же волноваться, если за тобой нет вины? – рассмеялся Лев. – Вы так говорите, как будто на улице 37-й год, а мы – вездесущий и грозный НКВД. Хотя это тоже сказки, такие же страшные, какие злопыхатели и про полицию рассказывают. Поверьте, Вадим, те, кому мы помогли, кого спасли, те отзываются об органах внутренних дел очень хорошо. Искренне. А вы чужие мнения мне пересказываете. Так что, вам волноваться нечего, ведь правда?

– Нечего, – буркнул Пименов.

– Скажите, Вадим, вы часто ругаетесь с окружающими людьми? Например, в метро, в магазине. Кто-то толкнул вас, кому-то вы случайно наступили на ногу, мороженое на колени уронили.

– Какое еще мороженое? – еще больше насупился Пименов.

– Вадим, расслабьтесь, я же образно говорю, так, примеры из головы, чтобы вам понятнее стало, о конфликтах какого уровня я говорю.

– Я и не конфликтный, – пожал плечами Вадим. – Можно сказать, что и не дрался ни разу.

– Даже из-за девчонки? – с преувеличенным энтузиазмом поинтересовался Гуров. – Феномен!

– А чего из-за них драться? – как-то странно разозлился собеседник. – Нравишься ты ей, хочет она быть с тобой, так и вопросов нет, а если ты видишь, что она еще с кем-то флиртует, то посылать такую нужно куда подальше. Вот и все решение проблемы. Драться, отношения выяснять – терпеть не могу этого!

– Ну, есть в этом определенная логика, – согласился Лев. – А как понять вашу фразу: «Можно сказать, что не дрался ни разу»?

– А как еще можно понимать?

– Когда не дрался – это не дрался. А когда говорят «можно сказать», это означает, что почти не дрался. Почти, понимаете, значит, кое-что было. Так?

– А чего вы от меня хотите? К чему эти вопросы? Хотите узнать, не хулиган ли я, не драчун ли? Так расспросите в универе, у… знакомых.

Пауза в последней фразе насторожила Гурова. Он ожидал, что Пименов скажет «у друзей», но тот этого не произнес, а сказал совсем другое слово. Надо было дожимать Вадима, и Гуров пошел напролом:

– Вадим, у вас есть враги? Настоящие, которые вас ненавидят?

Пименов замер, глядя на фонтан. Его пальцы непроизвольно сжались так, что побелели фаланги. Ого, подумал Гуров, внимательно наблюдавший за собеседником. Что это с ним? Испугался моего вопроса? Почему? Действительно есть враги, или он сейчас подумал, что убить хотели именно его, а не того вора, и не дизайнера, который случайно вошел на кухню в коттедже? Или испугался, что мог войти на кухню сам, и тогда бы его убил этот человек с кинжалом?

– Нет у меня врагов, – дернул плечом Пименов. – Откуда, я не конфликтный, никаких разборок ни с кем не было. И машины у меня нет, чтобы на дороге с кем-то схлестнуться.

– Есть и другие ситуации. Причин для ненависти может быть много. Дал взаймы денег и начал срочно требовать назад, а злоумышленнику не хочется отдавать. Или вы стали свидетелем преступления, и вас захотели убрать как свидетеля, чтобы скрыть совершенное злодеяние. Мне продолжать гадать на кофейной гуще или вы сами будете вспоминать?

– Вы что, серьезно? – побледнел Вадим. – Вы думаете, что этот человек приходил убить меня? Но это же глупость какая-то!

– Вадим Аристархович, – серьезно ответил Лев, – мне по должности не положено говорить глупостей и, тем более, думать о них. Вы не можете предположить о причинах появления в вашем доме преступника, я привожу лишь распространенные версии. Это только статистика причин убийств. Вспоминайте, думайте как следует! Кто и почему может хотеть вашей смерти, кому вы перешли дорогу, кто хочет вас жестоко наказать?

– Бред, – пробормотал Пименов. – Полный бред!

Гуров поднялся на ноги и похлопал парня по плечу. Сейчас говорить больше было с ним не о чем. Уперся, замкнулся. Надо искать косвенные доказательства, намеки, чужие мнения изучить. А за это время, может быть, студент додумается сам, что все очень серьезно, и придет за помощью. Не с повинной, а именно спасать свою жизнь.

– Думай, Вадим, хорошо думай, – сказал он. – Кто и почему!


Аристарх Николаевич, как они и условились, ждал Гурова дома. Профессор сильно изменился за эти дни, осунулся, даже как будто постарел. Известие, что в загородном доме неизвестный напал на будущих владельцев с кинжалом, ввергло его в глубокое уныние.

– Понимаете, – сказал он Гурову, провожая его в гостиную, – я в своем кабинете теперь бывать не могу, боюсь там спать на диване, хотя иногда, заработавшись, там и дремал. Как будто труп рядом. И не тело близкого человека, а именно зловещий труп, зло в доме. Грязно!

– Я вас понимаю, Аристарх Николаевич, – кивнул Лев. – Это нервы, это эмоции. Все это придется пережить, и тут уж вам никто не поможет, кроме, правда, психолога.

– Жутко все это понимать, мозг отказывается размышлять здраво, – жаловался ученый. – Ведь логики нет никакой! Ну, понимаю, что влезли, что вскрыли сейф и украли старинный кинжал. Но зачем один убил другого? Это что же они, как хищники, как пауки в банке подрались из-за добычи? А в доме за городом? Там-то что произошло? Кто этот человек, что пришел снова с кинжалом? Что ему было нужно? Знаете, Лев Иванович, у меня такое впечатление, что это попытка запугать, какая-то нелепая месть неизвестно за что.

– Вот об этом я и пришел с вами поговорить, Аристарх Николаевич. Давайте присядем.

Пименов понял, что так и не пригласил гостя садиться. Он засуетился, усаживая Гурова в кресло. Суета этого еще не старого уважаемого человека выглядела так нелепо, что смотреть на Пименова было больно. Гуров поспешно сел, чтобы закончить неприятную сцену. А разговаривать нам будет непросто, решил он, посматривая на Аристарха Николаевича, который то и дело уходил в себя, погружался с напряженным лицом в свои мысли. В чем причина, неужели это убийство в его квартире до сих пор так тяготит историка, неужели он просто напуган или винит во всем себя, свою страсть коллекционировать? Но все объяснялось проще.

– Лев Иванович, мне неудобно заговаривать об этом, – начал профессор, стискивая руки. – Неудобно, но я считаю своим долгом принести вам мои самые искренние извинения, хотя моей вины в этом я не вижу. Невольно я оказался виновником неприятных моментов, которые пришлось пережить вашей супруге. Поверьте, если бы я мог предвидеть, мог каким-то образом предположить дальнейшие события, то непременно бы…

– Стойте, стойте, стойте! – решительно перебил профессора Гуров, поняв, о чем идет речь. – Аристарх Николаевич, вы ни в чем не виноваты. Это нападение в вашем доме никто не мог предугадать. Скорее, уж я сам виноват, что так долго не могу поймать преступника, вот и моя семья страдает, напугана жена. Но, простите, и вы мне должны тоже помочь.

– Я, боже мой, конечно же! – с жаром согласился профессор. – Только я не понимаю, чем же я могу помочь, я ведь все рассказал вам, как было. Что я еще могу?

– Послушайте меня, Аристарх Николаевич. Послушайте и постарайтесь сосредоточиться на моих вопросах. Я понимаю, что вы сейчас в растрепанных чувствах, вы в страхе от происходящего с вами, но с вашей помощью мы быстрее во всем разберемся, и все закончится. Скажите, у вашего сына есть враги?

– Враги? Но откуда? Он ведь… он обычный парень, студент, он даже в драках никаких не участвовал и в полицию не попадал ни разу.

– Не участвовал, или вы не знали, что он участвовал? – строго спросил Гуров. – Вы все знаете о своем сыне? У вас настолько доверительные отношения, что вы уверены, что он вам рассказывает обо всем, что с ним происходит? От несчастной любви до крупного проигрыша в карты?

– Ну что вы, Лев Иванович! – нервно рассмеялся Пименов. – Какие карты? И с девушками у Вадима, как мне кажется, все в порядке. Правда, давно никого не было.

– Все с друзьями и с друзьями? Без девушки?

– Да, именно! – Пименов задумался, потом добавил задумчиво: – Хотя в последнее время он и с ребятами своими не видится. Все чаще дома, за компьютером. В университет съездит и снова дома. Потом, нет-нет да и стал выбираться. То в клуб сходит, то в кино на новый фильм. Но редко.

– И когда он вдруг таким отшельником заделался?

– Да с месяц где-то. Я его все пытал: что с тобой, чего ты такой стал? А он свое талдычит: скучно ему, надоело все. Подождите, Лев Иванович! – Пименов вдруг насторожился. – А почему вы так про Вадима расспрашиваете? Что-то не так? Что-то случилось?

– Вы забыли, что нападение произошло в вашем доме вчера не просто так. Нападавший был с кинжалом из вашей коллекции, и у меня есть все основания полагать, что он искал именно Вадима. А когда увидел, что столкнулся совершенно с другим человеком, то сразу скрылся.

– Вадима? Но зачем? То есть… Он хотел Вадима убить?! За что?!

– Я полчаса вам задаю тот же вопрос: за что кто-то хочет убить Вадима? Учтите, что после этого нападения в загородном доме мы начали подозревать, что и вора в вашей квартире в прошлый раз убили по ошибке. Тот, кто убил его, пришел за Вадимом. И в темноте принял вора за вашего сына. Это просто совпадение, что в квартиру еще и вор проник в тот самый момент, когда пришел убийца. Теперь поняли?

– О господи! – Пименов закрыл лицо руками и с остервенением начал тереть его ладонями, как будто хотел содрать кожу. – Что же такое! Что же это такое происходит!

– Спокойнее, Аристарх Николаевич, давайте спокойнее. Речь идет о вашем сыне, речь идет о преступлении. Мы с вами два взрослых, серьезных, умных человека, неужели не разберемся? Давайте с самого начала. Происходило в последнее время с вашим сыном что-то необычное, странное? Скажем, за последний месяц или два.

Они говорили около двух часов, но практически без результата. У Гурова сложилось стойкое убеждение, что Пименов-старший представления не имеет, чем на самом деле живет его сын, что его интересует, чем он увлекается. Да, двух его друзей – Шарова и Лугового – он знал, но что произошло и почему ребята вдруг стали редко бывать вместе, хотя раньше троица была, как говорится, не разлей вода? Громких скандалов, каких-то ярких ссор в жизни Вадима не было, или отец об этом не знает. Скорее второе, понимал Лев.

Но кто может хотеть смерти Пименова-младшего? За что хотеть его смерти? В уголовной среде все проще. Там постоянно идет дележка, идет борьба за влияние на определенных территориях. Но Вадим Пименов не уголовник, и к уголовной среде никогда отношения не имел. Где МГУ, а где блатные!

Глава 6

Первым в списке друзей Пименова значился Павел Шаров. Именно к нему Крячко и намеревался наведаться в первую очередь. Все-таки в одном вузе учатся. Может, это ничего и не значит, но как-то все же ближе, чем Никита Луговой. К тому же Луговой к ним примкнул только пару лет назад, когда они познакомились в каком-то клубе, а с Шаровым Вадим дружил еще со школы.

Но просто так заявиться к Шаровым домой и заявить, что он из полиции и ему нужен их сын, было бы неправильно. С одной стороны, многие так и делают, но в ситуации с Пименовыми стоило проявить крайнюю осторожность. И Крячко, как всегда, нашел простой выход. Во второй половине дня к двери квартиры Шаровых подошла миловидная девушка в короткой юбочке и изящном дорогом топике. Никаких излишеств, минимум косметики и украшений. Хотя девушке все это было и не нужно. Стройная, с загорелыми ногами и блестящими глазами, она была олицетворением молодости и красоты.

За дверью в квартире помолчали, а потом раздался женский голос:

– Вам кого?

– Здравствуйте, – жизнерадостно и приветливо отозвалась девушка. – А мне Павел нужен. Он дома?

После небольшой паузы дверь все же открылась. Женщина средних лет в домашнем халате с заспанными глазами осмотрела с ног до головы визитершу, потом бросила взгляд на мужчину, который деловито переписывал показания электрических счетчиков, на уборщицу, старательно протиравшую перила лестницы. Мирная картина, много людей, не вызывающих подозрения. Снизу по лестнице поднялась соседка, поздоровавшаяся с уборщицей, потом с Шаровой.

– А Павла нет, – ответила наконец хозяйка квартиры.

– А когда он будет? – с приветливой улыбкой начала выяснять девушка. – Он мне очень нужен. У нас в университете один проект интересный открывается межрегиональный. Я в инициативной группе, а Вадима мы хотели пригласить для написания текстов. У него такой слог интересный, он умеет сразу внимание привлекать. Вот мы и подумали…

– Да он на даче сейчас, – ответила женщина, лицо которой стало немного добрее – девушка ей понравилась.

– Ой, а вы не могли бы передать Павлу номер моего телефона? Меня Оля зовут, Оля Родионова. Пусть он мне позвонит, и я все объясню. Правда, это очень интересный проект, и заработать можно. Если мы хорошо начнем, то по результатам этого проекта можно рассчитывать на грант Правительства Москвы или даже президента.

Девушка, продолжая щебетать, вытащила из кармашка сумки блокнотик, написала номер своего телефона, вежливо попрощалась и легко сбежала по ступеням вниз. Крячко с серьезным видом стал подниматься по лестнице наверх. Через пару минут, когда он спускался в лифте вниз, у него зазвонил телефон.

– Ну, как я, товарищ полковник? – раздался в трубке задорный девичий голос. – Справилась?

– Молодец, курсант! – похвалил с усмешкой Стас. – Только переигрывать не надо. А так, считай, что тебя ждет великое будущее в оперативной работе. Образ выдержала четко.

– Я просто не могла закончить разговор и не вызвать улыбки этой хмурой женщины, – весело затараторила девушка. – Мне почему-то показалось, что это особенно важно было сделать. Ну, чтобы она поверила мне, чтобы позвонила сыну. А можно, я с вами поеду, Станислав Васильевич? Может, и там придется снова мою роль использовать? Ну, обстановка такая сложится, что нельзя будет напрямую…

– Отставить, курсант! – строго приказал Крячко, выходя из лифта, и тут же сменил тон: – Все, Оля, спасибо. Ты и правда молодец, справилась. Дальше мы уж сами. Отдыхай, каникулы же!

Через час из технического отдела сообщили, что на номер телефона «Ольги» позвонил абонент. Навигация показала положение аппарата абонента. Это дом в садовом товариществе «Ромашка» в 15 километрах от Москвы, в районе поселка Сабурово по Пятницкому шоссе. Установлено, что звонил сам Шаров. Номер зарегистрирован на его имя. Эту сим-карту он покупал два года назад сам, по своему паспорту. Разговор от имени «Ольги» вела дознаватель ГУВД в рамках той же легенды «интересного проекта».

Крячко тут же выехал в Сабурово. Проскочив МКАД, он прибавил скорость. Все идет хорошо, думал Стас. Правильно, если ребята прячутся и перестали видеться, значит, они чего-то боятся. Если просто рассорились, распалась компания, то зачем прятаться? Оперативная установка показала, что Павел Шаров вот уже месяц не появляется дома. А мать очень спокойно, без тени тревоги сообщила Ольге, что он на даче. Хотя нет, тень тревоги все же была, но не настолько, чтобы считать, что мать парня в панике и хочет оградить его от всего мира. Ничего, разберемся, уверенно сказал сам себе Крячко. Еще с этими сопляками возиться, когда там криминальные разборки с трупами и кража дорогого раритетного оружия.

Он в очередной раз сверился с навигатором. До дома, из которого отвечал по телефону Шаров, было всего метров пятьдесят. Не стоит подъезжать так близко, решил Стас, пройдусь, осмотрюсь. На лужайке возле местного продовольственного магазинчика стояло несколько машин. Будет вполне разумно оставить здесь свою, она не будет бросаться в глаза. Припарковавшись, он запер машину и пошел по переулку между участками. Легкие брюки, льняная рубашка навыпуск, легкие туфли. Крячко шел с легкой улыбкой на лице, поигрывая ключами от машины. Пара женщин на участках, мимо которых он проходил, бросали на незнакомого мужчину заинтересованные взгляды.

Образ соответствует, с улыбкой подумал Стас, вписываюсь в общую атмосферу. Теперь бы еще взглянуть на участок Шаровых. Да еще попасть туда, да доверительно переговорить с Павлом. Планировать такие контакты он не любил. Ситуация редко повторяется, и большей частью Стас надеялся на вдохновение и экспромт. Иногда достаточно было попросить попить или отвертку, сославшись на неисправность в машине. Бывало, люди, например, помогали прохожему, которому срочно надо было зарядить телефон.

Участок Шаровых ничем не отличался от других. Такая же сетка-рабица, местами увитая виноградом. Обычный кирпичный дом с мансардой, банька, фруктовые деревья, небольшая грядка клубники, цветочки. Он сбавил шаг и прислушался: из дома доносилась музыка. Любопытно, но двадцатилетний современный парень слушал «Богемскую рапсодию». Стас привык к тому, что нынешняя молодежь слушает музыку более современную. Ладно, музыка – дело второе, но надо как-то попасть в дом и вызвать Шарова на откровенный разговор. Желательно, пока с ним нет родителей или других взрослых родственников. С ними потом разговор будет особый.

Чего он тут торчит в одиночестве, подумал Крячко, осматриваясь. Но потом поймал себя на мысли, что Павел мог быть и не один, он, может быть, здесь целый месяц любится с какой-нибудь девушкой. Ладно, отсюда не докричишься, решил он. Обойду-ка я участок с другой стороны. Дом стоит ближе к противоположному забору, там хоть камнем в окно, хоть свистом можно привлечь внимание. А может, удастся и увидеть что-нибудь интересное.

Крячко быстрым шагом обошел два следующих участка и вышел к дому Шаровых с другой стороны. Этот переулок был больше захламлен, здесь давно не косили траву, а на углу красовалась большая лужа, видимо из проржавевшей магистральной поливной трубы. Как все неопрятно, подумал Стас, обходя лужу, этот дачный поселок далек от благоустроенного совершенства. Окинув взглядом глухую стену дома, он с неудовольствием понял, что окон на эту сторону не было. Зато слышнее была музыка и… В доме что-то с грохотом упало, а потом послышался крик боли.

Стас замер на месте. И только теперь он увидел, что сетка возле стены дома, в той части, где ее скрывал большой куст сирени, была прорезана. Да ее просто перекусили, звено за звеном, вон теми арматурными ножницами с длинными ручками, которые бросили на отмостку за куст. Не раздумывая больше, Крячко присел и полез в дыру. Размер был подходящий, метра полтора высотой, так что пролезть он смог быстро, не зацепившись за сетку.

А в доме снова крик, потом с грохотом что-то скатилось, видимо, по лестнице со второго этажа. Музыки больше слышно не было. Стас выхватил из кобуры под мышкой пистолет и, рванув входную дверь, заорал как можно громче:

– Всем стоять! Полиция!

Сейчас главное – остановить происходящее. Что-то ведь происходило, кто-то кричал от боли, что-то падало. Все это очень походило на драку, на смертельную схватку. Лестницу, ведущую на второй мансардный этаж, он увидел справа и тут же побежал к ней. На его глазах с грохотом что-то упало, видимо, человеческое тело. Так и есть, через секунду он увидел окровавленную руку, которая безжизненно свесилась, пачкая перила. Крячко мгновенно оказался на нижних ступенях. Светловолосая голова парня лежала на ступенях, рука безжизненно повисла, а выше, на верхней площадке, – чьи-то ноги в кроссовках.

– Стой, стрелять буду! – крикнул он и бросился наверх, надеясь, что сумеет выстрелить по ногам, чтобы задержать преступника. Там преступник, а на лестнице без движения лежит Павел Шаров. Его фото Крячко видел раньше, ошибиться он не мог. Но когда Стас оказался на втором этаже, там уже никого не было. Створка окна покачивалась, стеклопакет в ней разбит, на подоконнике крюк, а вниз вдоль стены, видимо, спускалась веревка, он почему-то не сомневался в этом. Стас подошел и выглянул. Так и есть. А ведь парень альпинист, он и в дом Пименова попал через окно с крыши по веревке, и здесь. А в загородном доме профессора преступник без таких сложностей обошелся. Интуиция подсказывала, что преступник – один и тот же. И сейчас он снова ушел.

– Живой? – Крячко спустил на пол окровавленное тело Шарова, и тот застонал. – Не бойся, я из полиции. Все хорошо, ты в безопасности.

Ран было три. Одна колотая, наверное, не очень опасная, в плече чуть выше локтя. Крови много, но жизненно важных органов здесь нет. Еще одна резаная рана прочертила кровавой полосой грудь, распоров рубашку. А вот третья неприятная: справа от пупка, колотая. И трудно угадать, что там задето внутри, а что нет. Справа печень, а это серьезно!

Выдвинув один за другим ящики комода у стены, Стас нашел простыни, наволочки и стал закрывать раны, пытаясь остановить кровотечение. Сделав жгут, перетянул плечо выше раны. И только после этого достал свой телефон, стараясь не перепачкать его в крови, и вызвал «Скорую помощь». Укол бы тебе сделать, подумал Крячко, глядя на бледное лицо Шарова, обезболивающее, противошоковое, и стал набирать номер Гурова.

– Лева! Хочу огорчить тебя. Хотел сказать, что есть и приятная сторона вопроса, но подумал, что приятного все же в этом нет.

– Ты что, Стас? Что случилось? – Голос Гурова был глухим и напряженным. Кажется, он ждал самых неприятных новостей. Интуиция и ему подсказывала, что все очень серьезно.

– Если коротко, то Павел Шаров еще жив, но сколько он проживет, я не знаю, не могу определить серьезности ранений. Нападавший скрылся, хоть я и пытался стрелять. Ранения у Шарова ножевые.

– Кинжал? Ты видел нападавшего?

– Не берусь судить, чем его ранили. Раны большие, может, и кинжал, а может, и самодельный нож, заточка. Преступника не видел, только ноги. Типичные для молодых мужчин кроссовки. Уже не подростковые, но все еще относящиеся к молодежному типу. Джинсы синие, поношенные. Больше ничего не сумел увидеть. Он со второго этажа в окно ушел.

– Через окно, – задумчиво повторил Гуров и добавил: – В квартиру Пименова киллер тоже попал через окно. Альпинист он, Стас, или альпинистскую подготовку проходил. Снаряжение на месте осталось?

– Висит, куда оно денется, – устало ответил Крячко, усевшись на пол и прижавшись спиной к лестнице. Цвет лица Шарова ему не нравился. – Обычная синтетическая веревка, которую можно купить в любом спортивном магазине. Крюк, правда, титановый, легкий. Это вещь дорогая, но легкая. Ради такого дела киллер мог и потратиться на него.

«Скорая» появилась через две минуты. За это время Крячко дважды приводил пострадавшего в сознание, и тот снова его терял. Он открыл калитку и пропустил в дом медиков. Наблюдая за их работой, Стас с трудом сдерживался, чтобы не задать очень важный вопрос – а будет ли парень жить. Наконец врачи, установив капельницу, попросили его помочь донести носилки до машины.

– Насчет этого не знаю, – покачала головой немолодая женщина-врач. – Я не знаю, насколько серьезна полостная рана. Все будет ясно после операции. Ждите. И еще надо сообщить родственникам. Вы это сделаете сами?

– Да, не беспокойтесь, – невесело усмехнулся Крячко. – Обязательно сообщим. У нас к ним очень много вопросов теперь. Очень много.


Профессора Маврина привезли в половине одиннадцатого вечера. Гуров поднял голову, оторвавшись от бумаг на своем столе, и посмотрел на доставленного. Молодой лейтенант из дежурной части доложил и вышел из кабинета, повинуясь кивку полковника.

– Садитесь, Олег Сергеевич, – холодно велел Гуров. – Хотелось бы вложить в это слово больше смысла, но пока не имею на это права. Не уполномочен.

– А у вас что, именно в это время и принято привозить людей для допросов? – ехидно осведомился профессор. – Пораньше было нельзя? Или вы меня всю ночь собираетесь мучить? Говорят, во французской криминальной полиции есть такой способ допросов, когда подозреваемому не дают спать несколько суток. Следователи меняются, а он сидит.

– Смотрите, какие познания, – усмехнулся Лев и откинулся на спинку кресла. – Только вы напрасно пытаетесь говорить со мной в таком снисходительном тоне, Маврин. За последние сутки ваше положение не улучшилось, а, наоборот, значительно ухудшилось. Вы даже не понимаете, что у нас есть все основания задержать вас и препроводить в изолятор временного содержания суток на двое, на трое. А потом, глядишь, и следователь вас официально арестует.

За спиной Маврина неслышно открылась дверь, и в кабинет вошел Крячко. Профессор начал хмурить брови, а его шея стала наливаться кровью от праведного гнева.

– Это какие же у вас есть основания для моего ареста? И кто-то мне совсем недавно предлагал свободу и свое снисходительное отношение на мою помощь. Учтите, помощь в деле, в котором я просто свидетель.

– Свидетель? – взревел Крячко так, что Маврин вздрогнул и втянул голову в плечи. – Простой свидетель?

– Подожди, Станислав, – поморщившись, попросил Гуров.

– Нет уж! Я скажу, Лев Иванович! Ты меня не останавливай! – Крячко рывком развернул стул вместе с Мавриным к себе лицом. – Ты возмущен, ты недоволен, свидетель! А ты хоть понимаешь, какую дверь в преисподнюю отворил своим заказом, своим желанием иметь этот чертов кинжал? Вы там все на понтах, вы все хвалитесь, у кого в коллекции оружие интересней, а здесь люди ради вас друг другу животы вспарывают! В квартире профессора Пименова труп! Мало тебе? Зарезали исполнителя твоего заказа. А сегодня еще один парень в больницу доставлен весь в кровище, и неизвестно, выживет или нет! И снова твой кинжальчик. Им двадцатилетнего парня искромсали как бекон!

– Что вы говорите? – начал было возмущаться испуганный Маврин. – Я ни в чем не виноват. Кто-то кого-то убил, но я здесь ни при чем. Я не просил и не заказывал убийств!

– Не просил? – рычал возбужденный Крячко. – Не заказывал? А они идут теперь. Без твоего согласия и твоего спроса идут. Вот, на тебе!

Он отошел в угол, где на вешалке висел его пиджак, готовый к отправке в химчистку. В этом пиджаке он был сегодня в садовом товариществе, в нем вытаскивал с лестницы раненого Шарова. Стащив пиджак с вешалки, Стас швырнул его в руки профессора:

– На! Ты же врач, ты знаешь, что такое кровь. Вот она! Кровь того парня, которому я десять минут, пока ехала «Скорая помощь», всяким тряпьем раны затыкал. А он лежал и истекал кровью! Этим самым кинжалом, который ты так хотел. Кто следующий? Мать этого паренька, девушка, дочь, чья-то жена? А может, ты сам, упырь?

Маврин брезгливо держал в руках пиджак с окровавленными лацканами и рукавами. Бросить его на пол он боялся, боялся гнева этого полковника, а держать в руках не мог. Профессора трясло нервной дрожью. Крячко подошел к нему, вырвал свой пиджак из дрожащих рук задержанного и проговорил хриплым голосом:

– В аду тебе сниться будут эти кровавые кинжалы, эти трупы будут звать тебя и тянуть к тебе руки, вурдалак. А ты чистенький и невинный, как агнец, будешь блеять и прижиматься в углу, пытаясь спрятаться. И будешь оправдываться, только оправдания тебе нет! И не будет!

– Лев Иванович, – взмолился Маврин, поворачиваясь к Гурову и ища его поддержки. – Ну, вы же понимаете, что я не виновен. Не я это делал, не я просил этого! Я даже не просил красть кинжал, я просил изучить возможность получить его.

– Получить? Вы знали, что обращаетесь с просьбой в криминальную среду, – холодно ответил Гуров. – Вы знали, что там проблемы решаются просто, а препятствия устраняются с пути тоже легко и просто. Или вы наивно полагали, что хозяина коллекции буду долго и нудно уговаривать, соблазнять благами, деньгами и перспективами? Людей убивают, понимаете вы или нет? Как нам остановить убийцу, кто он, сколько их?

– Я не знаю. – Маврин опустил голову, и его голос перешел на еле слышный шепот. – Я не думал, что будет все так страшно. Не думал, что эти люди такие страшные. Этот Барон, этот Вангель, он показался мне интеллигентным, порядочным человеком, деловым человеком. Мы с ним даже не обсуждали такие варианты развития событий, тем более с кровью. Я же не знаю этих людей, которых Вангель нанимал, я не знаком ни с кем из них.

– Не знакомы? – переспросил Гуров. – Допустим. Вот что, Маврин, давайте вместе вспоминать. По минутам все ваши встречи с Бароном. О чем говорили, кого он называл, может, упоминал в разговоре. Сейчас важно каждое имя, каждая кличка, просто какие-то броские приметы человека, который мог быть причастен к этой краже и убийству. Итак, кто вам посоветовал обратиться к Вангелю?..


– Не разрешают допрашивать, – стоя спиной к Гурову и наливая в чашки кофе, констатировал Крячко. – Я с ней и так и эдак, а она ни в какую.

– Тяжелое состояние? – спросил Лев, принимая из рук напарника чашку. – Опасная рана?

– Нет, не в физическом ранении дело. Состояние не ахти, но стабильное. Опасности для жизни вроде бы нет. Лечащего врача беспокоит моральное и психическое состояние Шарова. Он сильно напуган, почти в истерике. Они ему колют что-то успокаивающее, но нервишки у парня на пределе.

– Ну, его можно понять. Преступник нанес ему три ножевые раны. А тебе не кажется, Стас, что это уже цепочка? Нападение на человека в квартире Пименова-старшего. Убит копией раритетного кинжала вор, который пришел украсть оригинал. Оригинал после этого пропал. Нападение на дизайнера в загородном доме Пименова-старшего, когда там был его сын. Нападение с холодным оружием, видимо, с оригиналом раритетного кинжала, похищенного у самого Пименова. Нападение на друга Пименова-младшего. Оружие не установлено, но я не удивлюсь, если им окажется все тот же кинжал. И третий друг Пименова-младшего – Никита Луговой…

– Исчез, и мы его никак не можем найти, – продолжил Крячко.

– Ничего нового?

– Ничего. Родители по-прежнему в панике. Установить тех, с кем он уехал на море, не удалось. Родителям рассказал про турбазу в Подмосковье. Я думаю, что он ни на какое море и не уехал, а просто прячется где-то в Москве.

– Прячется, – повторил Гуров. – Почему? Чтобы с ним не приключилось того, что и с Шаровым? Нет, Стас, поехали в больницу. Убедим мы лечащего врача. Нет у нас иного выхода! Время идет, а этот клубок так и не распутывается. Нам новые смерти не нужны! Пойдем к Орлову, изложим ему всю ситуацию. Пусть распорядится об охране Шарова в больнице. Глядишь, парень немного успокоится и ответит на наши вопросы.


Лечащий врач Шарова стояла в ординаторской со стаканчиком кофе в руке. Окно за ее спиной начинало темнеть, в коридорах больницы устанавливалась вечерняя тишина. Закончились операции, лечебные процедуры, ушли домой врачи. Осталась только дежурная смена. Гуров говорил, а сам смотрел на руки хирурга. Удивительно, мелькнула в его голове мысль, Пономарева не хрупкая женщина, даже грузная немного, с широкой костью, как это называется в народе, а вот пальцы у нее, как у музыканта. Музыкальные, тонкие, почти трепетные пальцы. А ведь есть что-то общее у музыканта и хирурга. Нет, не в движении пальцев. Скорее в тонкости искусства, в том, насколько малейшее движение этих вот трепетных пальцев важно для человека. У музыканта рождается музыка из звуков, у хирурга из его пальцев заново рождается жизнь. Каждое движение может принести смерть, если пальцы ошибутся, но они не ошибаются, и они дарят жизнь. Это ли не музыка!

– Вы понимаете, – строго говорила хирург, – что своим допросом вы возвращаете пострадавшего снова в ту среду, в ту часть его сознания, где страх смерти, где боль, отчаяние и безнадежность. Ведь преступник сумел трижды ударить его ножом. Трижды Шаров ожидал неминуемой смерти, трижды он прошел через нее. Раз за разом. Не всякая психика это выдержит.

– Дорогая Ирина Григорьевна, – начал было проникновенным тоном Крячко, но Гуров положил руку на его локоть и поднялся.

В ординаторской воцарилась тишина, которую нарушали только маленькие часы-ходики у двери. Уютные звуки маятника, пощелкивания шестеренок. Гуров подошел к окну и стал смотреть на улицу. Вот так всегда, подумал он. Каждый считает, что он прав. А ведь правота не бывает только твоя или моя. Она единственная. И это надо понять и ощутить. Всегда, в каждом решении, в каждом поступке мы идем на компромисс. С коллегой по работе, с женой, да с самим собой, в конце концов.

– Понимаете, Ирина Григорьевна, – тихо сказал он, глядя в окно. – Иногда в жизни приходится обращаться не к высочайшей мудрости, а к простой арифметике. Да, да, к самой элементарной арифметике. Приходится просто считать и складывать. Или вычитать. Что больше: один или, скажем, пять. Да хотя бы один или два. Вы вот беспокоитесь за самочувствие Шарова, а преступник тем временем на свободе. Шаров единственный, кто его видел. И чем больше мы щадим именно Шарова, тем больше вероятность, что этот преступник убьет или искалечит еще кого-то. Да, мы обязаны его щадить. Вы – потому что давали клятву Гиппократа, мы – потому что давали присягу своему народу защищать и беречь. Но это решение и есть как раз мужество выполнения своей клятвы. Не умрет Шаров, просто придется с ним возиться еще и еще. Спасать его психику, лечить его тело и душу. Но мы этим поступком спасем еще и других невинных, на кого может напасть этот маньяк или кто он там. Нет у нас времени на ожидание. Вы помните Чернобыль? Тогда тоже можно было не посылать туда невинных людей, чтобы они не получили смертельных доз облучения. Но тогда бы пострадало и погибло намного больше, поэтому и посылали. Жертвуя немногими, спасали, можно сказать, целый мир. Это как на войне. А мы с вами, каждый в своем окопе, на такой же войне. Вы – за жизни и здоровье, мы – тоже за жизни, но защищая от преступников. Часто вооруженных, как вот в случае с Шаровым.

– Вы знаете, Лев Иванович, – покачала головой хирург. – Это нечестно – пользоваться своим красноречием, убеждая смертельно уставшую женщину. Я сегодня двенадцать часов простояла у операционного стола. А еще мне пришлось подменить другого врача, у которой муж попал в аварию, и ей нужно быть с ним в клинике.

– Что делать, – вздохнул Гуров. – Долг, он всегда долг. В каждой профессии.

– Ладно, пойдемте. – Пономарева поставила на край стола стаканчик из-под кофе и пошла к двери. – Я вас понимаю. Я даже выйду и останусь за дверью. Но прошу вас, товарищи. Как только у Шарова начнется истерика, вы должны сразу выйти и дать нам возможность вмешаться. Его реакция может привести к необратимым последствиям.

– Мы не будем его пугать и давить на него, – пообещал Крячко. – Мы будем просить у него помощи и призывать его к сотрудничеству. Обычно люди идут навстречу, когда осознают, что полиция – единственная, кто его действительно в состоянии защитить, спасти, помочь в безвыходной ситуации. Тем более что мы на самом деле выставим сегодня охрану у палаты Шарова.

– Ему грозит опасность? – Пономарева остановилась у двери и обернулась. – Час от часу не легче!

Павел Шаров лежал на спине и смотрел в потолок прямо над собой. Но стоило только приоткрыться двери палаты, как он сразу поднял голову с подушки и уставился на входящих. То, что с двумя мужчинами к нему пришла и его лечащий врач Ирина Григорьевна, несколько успокоило раненого, но взгляд парня оставался напряженным.

– Паша, это товарищи из полиции, – сказала Пономарева, подходя к постели и осматривая капельницу. – Им нужно поговорить с тобой. Ты же понимаешь, что все произошедшее с тобой будет расследоваться. Так что отвечай на все вопросы, а я потом приду с медсестрой, тебе пора делать уколы.

– Меня зовут Лев Иванович, – представился Гуров, пододвигая белый табурет поближе к кровати и усаживаясь на него. – А это полковник Крячко. Мы из уголовного розыска.

Шаров смотрел на гостей, переводя взгляд с одного мужчины на другого. Страх и недоумение в его глазах стали исчезать, но пальцы правой руки все равно стискивали простыню. Гуров осмотрел перебинтованное тело Шарова и остался доволен. Да, как и говорила лечащий врач, никаких серьезных ранений у парня не было. Даже рана в область живота и та оказалась не очень опасной. Чудом не были задеты внутренние органы. Шаров потерял много крови, и у него была сильно травмирована психика. Все-таки пережить такое нападение, мысленно уже попрощаться с жизнью, получая удар за ударом кинжалом. А парень он физически крепкий, может, поэтому и смог уворачиваться, вырываться, может, поэтому киллеру и не удалось его так легко убить.

– Так, парень, – уверенно добавил Крячко, подходя к кровати и облокотившись на спинку в ногах раненого. – Можешь больше не беспокоиться. Найдем мы этого урода, а ты с этой минуты под охраной. Никто тебя больше не тронет. Понимаешь?

– Вы что, полицию ко мне приставите? – нервно улыбнулся Шаров.

– А ты не иронизируй, – покачал головой Гуров. – Уже приставили. Там ОМОН у твоей палаты дежурит. На окнах решетки, здание охраняется. Так что давай ловить того человека, который напал на тебя. Расскажи, как все произошло.

– Блин! – с шумом выдохнул Шаров и покачал головой. – Я не понял, откуда он взялся. Здоровый детина! И так неожиданно, что я только в последний момент его заметил. Не повернись вовремя, в морге бы лежал сейчас. Капец! Вот такой ножище или кинжал какой-то! Я только успевал уворачиваться, кидал в него чем попало. На улицу хотел выбежать. Он в руку ударил, по груди. Боль, кровища. Думал, хана мне… А потом в живот как саданет. И все, в глазах все перевернулось.

– Откуда он появился, где ты сам был в этот момент? – стал уточнять Крячко.

– На втором этаже в спальне. Точнее, я выходил из нее, белье хотел в машинку заложить на первом этаже. А тут он.

– Описать сможешь нападавшего? Внешность, одежду, особые приметы, может быть, какие-то есть?

– Не знаю, – судорожно вздохнул Шаров, а потом прижал руку к левому виску. Гуров заметил, что у парня дергается глаз. – Глаза у него бешеные, круглые. Волосы… наверное, короткие. Ничего больше не помню.

– Ну а хотя бы в какой руке у него был кинжал? В правой или в левой?

– В… – Шаров нахмурил лоб и посмотрел в стену напряженным взглядом, как будто снова представлял ту картину, заново переживал ситуацию, когда смерть дышала в лицо, когда холодная сталь ранила его тело и казалось, что спасения уже нет и не будет. – Не знаю… В правой… или в левой! Все так быстро было. Я даже не успел понять ничего!

– Хватит, Паша! – строго проговорил Лев. – Ты мужик или баба? Соберись, черт бы тебя побрал!

– Соберись? Мужик?! – стал выкрикивать Шаров слова. – А вы сами бы на моем месте как собрались?

– Знал бы ты, сколько раз мы бывали на твоем месте. И под ножом, и под пистолетом! – оборвал его Крячко. – И мы прекрасно знаем, что просто так не нападают. Тебя не ограбили! Он приходил из-за тебя, из-за тебя лично! За что он хотел тебя убить?

– А за что меня убивать? – чуть ли не со слезами от избытка эмоций стал тараторить Шаров. – Я сижу, никого не трогаю, я вообще месяц на даче живу, меня и в городе не было!

– А месяц назад? – тут же спросил Гуров, уловив эту деталь в интонациях раненого. Почему он именно месяц здесь живет, почему именно месяц он никого не трогает?

– Что, месяц…? – хрипло спросил Шаров, со страхом глядя на полицейских.

– Не дури! – коротко бросил Крячко и сел рядом с Шаровым на кровать. – Что случилось месяц назад, куда вы все разбежались и попрятались? Почему хотят убить Вадима Пименова, почему хотят убить тебя? Мы вашего третьего дружка не можем найти. Где Никита Луговой?

– Не знаю, – прошептал Шаров.

– Вот и мы не знаем, хоть и ищем, – вздохнул Лев. – А может, до него уже добрались? Может, его уже и в живых нет? А?

Павел только замотал головой, как будто во рту держал воду и боялся ее расплескать, выплюнуть. В его глазах был уже не страх, а полное отчаяние, безысходность. Устал Шаров бояться, до икоты устал уже бояться. Это чувствовалось. Сыщики смотрели на него и ждали. Оба понимали, что угадали суть происходящих событий, своим поведением Шаров подсказал им причину.

– Ну, что вы натворили? – потребовал Гуров. – Кто вам мстит, за что? Дурак, убьют же всех, если мы его не остановим! Ты не понял, что он настроен серьезно?

– Дура, сучка! – застонал Шаров, ударил кулаком по колену, а потом схватился за перевязанный живот. – Это она все, это из-за нее! Да на ней пробу ставить негде, а она из себя целочку строила! Да ее весь района драл, а с нами она вот так решила? Да она просто на принцип пошла, на деньги развести нас хочет. Помешанная она, и друзья у нее помешанные! Я не знаю, кто это, не знаю!

– Тихо! – рыкнул Крячко. – Давай без истерики. Спокойно и по порядку рассказывай, что вы натворили, что за «она»?

– Из клуба. «Нирвана». Она там часто бывает. Я не знаю, как ее зовут. Она с парнем туда ходит.

– Дальше что!

– Как-то так получилось, познакомиться решили. Она флиртовала, заигрывала. Ну, когда домой пошла, мы за ней увязались, типа, проводить. А она с этим пацаном. Тюфяк какой-то, все молчал, а мы подвыпили тогда, короче…

– Ну!

– Потрахаться с ней хотели, а она ломаться, как девочка. Мы-то знали, кто она на самом деле…

– Что знали, откуда знали? – хмуро потребовал Крячко.

– Ну, что она шлюха, что с ней многие… Не, ну не то чтобы сами видели, но это Вадик так говорил… Или не Вадик. Я не помню!

– Вы ее изнасиловали? – процедил Гуров сквозь зубы. – Втроем?

– Не, ну, че сразу – изнасиловали? Я же, она сама…

– Изнасиловали? Она вырывалась?

– Да… – обреченно ответил Шаров и опустил голову.

– Рассказывай подробно, утырок! – с ненавистью посмотрел на парня Стас. – Рассказывай, или бросим тебя, к чертям собачьим, отдадим этому мстителю, и пусть труповозка вас собирает. Время на тебя тратить!

Гуров строго посмотрел на напарника. Крячко только помотал головой в ответ, говоря, что не стерпел. Сильно разозлил его этот подонок. И Шаров наконец начал рассказывать. Как они втроем с Пименовым и Луговым пытались познакомиться с девушкой, несмотря на то, что она в клубе была с парнем. Девушка была веселая, «заводная», за словом в карман не лезла. Шаров не мог теперь вспомнить, что их тогда так раззадорило. Бывало у них, и не раз, после веселья в клубе не менее веселое время с девушками на чьей-нибудь квартире. Не часто и без насилия. А здесь как переклинило, заводили ее насмешливые интонации.

Парня этой девушки они просто прогнали пинками, и он ушел. И это распалило студентов еще больше. Зажав вырывающейся девушке рот, они утащили ее в безлюдную часть парка и стали насиловать по очереди. А потом как протрезвели неожиданно. А может, так и есть, может, и протрезвели, ведь, кроме пива, ничего в тот вечер не пили. А еще Шаров помнил слова девушки, как она шарила по траве в поисках трусиков и сумочки и зло, без слез говорила, что им не жить теперь, что все вы, уроды, кровью умоетесь.

– И что потом? – спросил Гуров после длительного молчания.

– Потом? Потом по домам разошлись. Молча. Утром уже Вадик всех собрал, и мы стали думать, что делать. Испугались того, что натворили. Решили на время скрыться из Москвы, никуда не ходить, «Нирвану» вообще за километр обходить. Короче, затаиться. Ничего не было, ничего не знаем, и все тут.

– Что, эту девушку вообще не знаете? Ни имени, ни фамилии, ни где учится или работает?

Шаров только отрицательно помотал головой. Он сидел на кровати, унылый еще и оттого, что все вынужден был рассказать полицейским. Теперь и за это придется отвечать, но это лучше, чем если тебя зарежут когда-нибудь в темном углу. Кого она там наняла, Шарову было неизвестно, но как-то она нашла крутого, который их всех выследил.

Гуров достал блокнот и стал терпеливо фиксировать со слов Шарова описание девушки, ее спутника, которого прогнали насильники. По этим данным можно попробовать установить знакомых пострадавшей, а потом уже выяснить, кто этот мститель. В том, что это месть, Лев уже не сомневался. Как там сказал только что Шаров? Глаза у нападавшего были бешеные? С ненавистью нападал, значит, не грабитель.

Глава 7

– Так, ребята, не все потеряно, – деловито заговорил Орлов, когда Гуров закончил свой рассказ о событиях на даче у Шарова и допросе в больнице. – Значит, ночной клуб «Нирвана»? Так, и оттуда девушка с парнем не поехали домой на такси, не пошли на остановку общественного транспорта.

Генерал открыл на своем ноутбуке карту Москвы и увеличил ее до размеров нескольких улиц в районе клуба. Повернув ноутбук экраном к сидевшим напротив оперативникам, он показал карандашом:

– Здесь произошло нападение? Они шли от клуба по парку в этом направлении, а все остановки общественного транспорта вот здесь и здесь.

– Ночь, Петр, – напомнил Крячко. – Молодые люди, хотелось пройтись, побыть вместе, поцеловаться на уединенной лавочке. Это не объяснение? Себя вспомни в молодости.

– В четыре часа утра? – с сомнением в голосе возразил Гуров. – После ночных плясок? Думаю, всем хотелось скорее добраться до дома и завалится спать.

– Нет, вы определенно забыли собственную молодость, – сокрушенно покачал головой Стас. – Мы ведь говорим о двадцатилетних молодых людях, у которых гормоны бушуют. Не о стареющих оперативниках, которые за всю свою долгую и бурную жизнь настолько замотались в ночных рейдах, что только и думают теперь о нескольких часах спокойного сна, как о манне небесной.

– В отпуск, что ли, хочешь? – с иронией посмотрел на него Орлов. – Ты чего разошелся?

– Убеждаю вас, седых прагматиков! Не факт, что она живет где-то рядом.

– Факт! – прервал Крячко Лев. – Факт, Стас. Вспомни, что рассказывал Шаров. Они несколько раз видели эту девушку в клубе, она им понравилась. Они за ней наблюдали, и она всегда была с этим парнем, и уходили они домой по этому парку. Если она жила в другом районе, то хоть разочек, но могла уехать на такси или на троллейбусе. Нет, Петр прав, она живет в том районе, в пределах нескольких улиц.

– Нужно подготовить для МУРа и территориальных отделений полиции ориентировку на розыск пострадавшей, – стал загибать пальцы Орлов. – Включить туда ее описание, задание агентуре по выявлении фактов изнасилования в том районе. И, самое главное, нужно искать в медицинской среде. Девушка могла обратиться в медицинское учреждение, а врач, пожалев ее, не сообщила об изнасиловании. Либо она обратилась к врачу частным образом. К знакомому, например, или по чьей-то рекомендации. Все-таки трое здоровых парней ее насиловали, не могло там все обойтись без повреждений, должна была обратиться.

– Вот, мы подготовили ориентировку для рассылки, – вытащил из папки лист бумаги Стас.

– Хорошо, оставь. Я посмотрю, подпишу и велю отправить. Теперь что касается преступника. Какие есть соображения?

– Формально, можно подумать на ее парня, с которым она бывала в клубе, – заговорил Крячко. – Влюблен, робок, бесхарактерная личность. Это следует из показаний Шарова, из того, что ухажер девушки безропотно ушел, оставив ее с хулиганами. Не факт, что именно так и было, не факт, что безропотно, но ушел же, не стал драться, защищать.

– Ну и? – спросил Орлов, с интересом глядя на него.

– А в тихом омуте, как известно, черти водятся, – подхватил Гуров. – Сначала струсил, потом в нем проснулась решимость. Или слишком расчетлив. Понимал, что в открытой схватке с тремя парнями у него шанса нет, и решил потом с ними разобраться по одному и с кинжалом.

– Трудно представить себе такого человека, но допустим, – кивнул Орлов. – А как в эту схему укладывается кинжал? Он у него откуда?

– Вариант второй, – спокойно продолжил Лев. – Парень сам не в состоянии наказать насильников. Он находит исполнителя. По стечению обстоятельств, это именно тот, у кого был кинжал из коллекции Пименова. Совпадение, и не более. Я это говорю к тому, что искать киллера надо не в окружении девушки, а в окружении ее ухажера. Если он не способен защитить девушку, то он точно не подходит на роль убийцы, который завалил Беню Кальмара, напал на дизайнера в загородном доме Пименовых, да и на Шарова напал другой человек. Тот его в лицо видел, он бы узнал того паренька из парка, которого они с друзьями прогнали пинками под зад. Ориентировка на преступника, ранившего Шарова, уже пошла из районного отделения полиции.

– Так… – Орлов помолчал, постукивая карандашом по столу, потом добавил: – Ну, что же. Это не новая версия, кинжал похитить могли по-прежнему по наводке Барона либо его конкуренты. И появление кинжала в деле этой троицы сопливых насильников, видимо, случайность, просто совпадение.

– А если нет? – вдруг спросил Лев.

– Объясни! – внимательно посмотрел на него генерал.

– Если бы я мог, – пожал тот плечами. – Не знаю, интуиция, наверное. Просто это совпадение кажется странным, нелепым. Не готов пока дискутировать на эту тему, фактов не хватает.

– Ладно. Что делается по розыску третьего фигуранта, Никиты Лугового? Есть надежда, что мы его найдем живым?

– Пока не обнаружено тело, то есть, – ответил Крячко.

– Прагматик, – невесело усмехнулся Орлов.


Гуров не особенно рассчитывал на поквартирный обход. Да и что могли рассказать жильцы окрестных домов, чьи окна выходили на парк? Как по аллее шли парень и девушка, как к ним присоединились еще трое парней и как вся компания пошла дальше? Так в этом нет ничего предосудительного. А еще все произошло в такое время суток, когда большая часть людей уже спит. Надежда только на кого-то, страдающего бессонницей и глядящего от скуки в окно, наблюдая за редкими прохожими. И важно, чтобы человек был внимательным, чтобы его чем-то заинтересовала эта компания, чтобы он мог запомнить молодых людей. А что можно разглядеть с расстояния почти в двести метров, пусть и при свете уличных фонарей? Если только у кого-то при себе окажется бинокль!

Пименова вызвали на допрос вместе с сыном. Гурову показалось, что отец имеет влияние на Вадима, что при Аристархе Николаевиче разговаривать будет проще. Давление увеличится вдвое, и сын сознается. Очень важно, чтобы он сознался. Точнее осознал, что они натворили. И есть шанс, что он об этой девушке или ее парне расскажет побольше, чем Шаров. Какие-то приметы, может, видел раньше входящей в какое-то учреждение, в какой-то офис. А там, глядишь, в этой организации ее кто-то знает в лицо или она вообще там работает. Это же шанс, хороший шанс. Может быть, Вадим осознает и скажет, где можно найти Лугового. Тогда вероятность найти девушку увеличится еще на тридцать процентов. А там уже можно близко подойти и к личности преступника с кинжалом. Ну, собственно, и к кинжалу, тайне кражи и убийства Кальмара.

Аристарх Николаевич с плотно сжатыми тонкими губами сидел перед Гуровым прямо, сложив руки на коленях. Его сын, наоборот, сгорбившись, вертелся на стуле, все время что-то поправляя, ерзая и хлопая себя по карманам. Он шевелил своими полными красными губами, то ли собираясь что-то сказать, то ли ворчал про себя. Сейчас они были очень непохожи: отец и сын. Вроде бы благополучная семья, думал Гуров, глядя на свидетелей. Пименов-старший всю жизнь проработал в науке, хорошо получает, в большом почете и в научной среде, и в среде популяризаторов науки. Его часто приглашают участвовать в различных просветительских и общественных передачах на телевидении, печатают в десятке журналов.

И за сына переживать Пименову, казалось бы, нечего. Студент МГУ. Причем поступил Вадим сам, без посторонней помощи, без звонков. Это Гуров установил точно. Учится хорошо, перспективы блестящие. Не глуп Вадим, совсем не глуп. Но вот с моральной стороной у него проблемы, и очень большие. Но все же какие они разные. Да, Аристарх Николаевич даже в молодости не позволил бы себе так обойтись с девушкой. А вот его сын с дружками «отличились». А ведь это уголовное дело и реальный срок, потому что совершено преступление группой лиц, налицо предварительный сговор. Девушка обязательно в показаниях следователю отметит, что насильники давненько пытались с ней познакомиться. Не в тот злополучный вечер они впервые встретились. Отчислят Пименова-младшего из МГУ, как пить дать, отчислят. Всех троих отчислят.

– Итак, – начал Лев. – Аристарх Николаевич, Вадим Аристархович! Я пригласил вас обоих сегодня не случайно. Мы беседовали по отдельности, а теперь возникла необходимость снова встретиться. В целях экономии времени, мы сразу побеседуем втроем. Дело в том, что многие вопросы стали пересекаться, и они у меня появились к вам обоим. Хотелось бы ответы получить сейчас и здесь. И от вас обоих одновременно.

– Что-то еще произошло? – сухо спросил профессор, глядя на полковника напряженным взглядом.

– Именно так, – кивнул Лев. – Но давайте начнем по порядку. Ограбление вашей квартиры в Москве, Аристарх Николаевич. В квартире после похищения дорогого средневекового кинжала был найден труп вора. Точнее, одного из воров. Убит он был подделкой, копией вашего раритетного кинжала. Из этого следует, что к похищению готовились заранее. Есть еще ряд факторов, которые нам удалось установить, и я утверждаю, что похитить клинок намеревались давно. Затем случилось странное нападение в вашем загородном доме. И нападавший был вооружен похищенным кинжалом. Только чудом дизайнеру удалось остаться в живых, преступник скрылся и не стал никого убивать. Загадка? Да, но только до недавнего времени. Мы сразу заподозрили неладное, появились у нас некоторые гипотезы, и мы стали разыскивать друзей Вадима. Но неразлучная троица, видите ли, уже больше месяца не дружит, не встречается, не проводит вместе вечеров и ночей в клубах.

– Это бывало и раньше, – так же сухо отозвался Пименов и внимательно посмотрел на сына. – Лето, каникулы. Каждый занят своими делами.

– Это точно. Павел Шаров месяц торчит на даче, а его мать никому не говорит, где он. Отдыхает, и все тут. А Никита Луговой вообще исчез из Москвы, и никто не знает, где он находится. Родители в панике, знакомые только разводят руками. Кому-то Луговой сказал, что едет на турбазу в Подмосковье, кому-то, что с приятелями рванул в Крым.

Гуров говорил, а сам украдкой посматривал на Вадима. Сразу в начале разговора давать парню понять, что про их преступление уже известно, он не хотел. Догадывается тот, куда клонит полковник? Ну и пусть догадывается. Вот и начал свое волнение показывать, не может с собой справиться. Герои-любовники, мать вашу!

– Так вот хочу вам сообщить, уважаемые господа Пименовы, что два дня назад Павел Шаров подвергся нападению на своей даче и был серьезно ранен. Если бы не наш сотрудник, который его разыскивал, Шаров мог погибнуть. Напал на него в доме неизвестный человек, похожий по описанию на преступника, напавшего на дизайнера в вашем загородном доме, и вооруженный вашим раритетным кинжалом.

– Что?! – Пименов-старший вытаращил на полковника глаза, потом снял очки и принялся их старательно и нервно протирать. – Что же это такое! Что вообще происходит вокруг моей семьи?! Это все из-за кинжала?

– Из-за кинжала? – медленно покачал головой Лев. – Мне кажется, что кража кинжала – это просто совпадение. И что он попал в руки тому человеку, который хочет отомстить вашему сыну, его друзьям за что-то, что случилось около месяца назад.

– Отомстить? – Профессор нацепил на нос очки и снова уставился на Гурова. – Что вы говорите? Это же нелепость какая-то. Какие-то воры, преступники, уголовные элементы – и мой сын с друзьями, студенты московских вузов. Что происходит вообще? Вы можете мне вразумительно объяснить?

– Вадим, может, ты объяснишь своему отцу? – Гуров пристально смотрел в лицо Пименова-младшего. – Давайте, Аристарх Николаевич, спросим его вместе.

– Вадим! – Профессор повернулся на стуле лицом к сыну и тут же замолчал, пораженный его видом.

Пименов-младший сидел все так же сгорбившись, только больше не крутился на стуле. Его взгляд был направлен куда-то в стену. Потухший, выражавший тоску, взгляд отчаявшегося, испуганного человека. Надо ему помочь, надо его разговорить, пока еще обстановка позволяет, потом он может замкнуться и замолчать на несколько дней. А у оперов каждый день на счету, им еще Лугового надо найти, и при этом надеяться, что он живой, что он просто спрятался где-то в страхе.

– В общем, Аристарх Николаевич, история довольно неприятная, – начал Лев, глядя на Вадима. – Эти три оболтуса под действием винных паров, а может, просто пивных, изнасиловали девушку месяц назад. Изнасиловали, а потом, протрезвев, испугались. Понимаете, они были слишком пьяны, чтобы контролировать себя, свои страсти. Но достаточно трезвыми, чтобы все помнить до мелочей. Испугались, потому что хорошо помнили, что девушка, когда они закончили над ней издеваться, пообещала, что подонкам теперь не жить.

– Вадим? – Профессор с ужасом и болью посмотрел на сына. – Это правда?

Но молодой человек молчал, глядя в стену, теперь по его лицу пробегала судорога, он двигал желваками на скулах, морщился. Вот и пришло к тебе осознание того, что вы натворили, подумал Гуров с горечью. И себе жизнь испортили, и девушке. А из-за чего? Из-за минутной страсти, чувства безнаказанности. Даже не так. Скорее всего, они на миг выпустили из себя подонков, которые таились в их душах под масками благополучных мальчиков из хороших семей.

– Так что, Аристарх Николаевич, я полагаю, что убийство в вашей квартире произошло тоже по этой причине. Мститель искал Вадима, чтобы убить его, наказать насильника, а случайно ему в темноте попался квартирный вор. Это было просто нелепым совпадением. Но, видимо, убив, он все же разглядел, что перед ним тело не вашего сына, и он стал его искать. Вторая попытка была в загородном доме. И снова не тот. Теперь убийца вовремя понял, что перед ним другой человек, и просто скрылся. А потом этот же мститель нашел Шарова на даче. И только чудо помешало ему выполнить намеченное. Наш сотрудник, который искал Шарова, чтобы допросить, вовремя оказался на месте. Он чуть было не задержал мстителя, но пришлось оказывать помощь раненому.

– Что с Пашкой? – хмуро осведомился Вадим. – Он хоть живой?

– Эх, вы! – с горечью произнес Пименов-старший. – Как же вы могли? Девушка… Ей ведь дальше жить! Что вы с ней так!

– Да что ты о ней, папа? – возмутился Вадим. – А обо мне, моя судьба тебя не волнует? Только эта шлюха?

Аристарх Николаевич молча, без размаха, ударил сына по щеке, и тот сразу замолчал, опустив голову. Гуров выдержал паузу, потом снова заговорил:

– Она не шлюха. Даже по тому, что рассказал твой друг Шаров, она не шлюха, а вполне нормальная девушка. У нее был парень, но вы его прогнали, как выразился Шаров, пинками под зад. И не она с вами пошла, а вы ее догнали, когда она с другом вышла из клуба. Вы ее потом утащили поглубже в парк и там насиловали. Кое-кто даже два раза. Это она пообещала, что вам не жить. Нет, Вадим, не шлюха она, это вы подонки! Простите, Аристарх Николаевич, что я так про вашего сына.

– Как стыдно! – Пименов-старший закрыл лицо руками. – Какой ужас, кошмар! И это мой сын, это сын, которого я воспитывал. Неужели я это все вложил в его сознание, в его душу, неужели такую мораль я ему прививал с детства!

– Так, хватит терзаний, – решительно заявил Гуров. – Сейчас главное – найти эту девушку и остановить мстителя, пока он вас одного за другим не зарезал. Кстати, и кинжал у него забрать. Слишком дорогое орудие мести.

– Черт с ним, с этим кинжалом, – отнял руки от лица профессор. – Надо найти этого человека, остановить его! Помогите, вы же можете, товарищ полковник!

Больше часа Гуров и Пименов бились, пытаясь заставить Вадима вспомнить детали, которые позволили бы опознать девушку, навести на мысль о том, где она может работать или учиться, в каком районе она живет, какие места отдыха посещает. Но ничего нового Вадим не сказал. Пожалуй, он помнил еще меньше, чем Шаров. И о том, где искать Лугового, Вадим тоже не имел представления. Да, они договаривались не показывать носа из дома, а лучше исчезнуть на время из Москвы, но никто из друзей не рассказывал о своих планах, не предупреждал, куда и насколько уедет. Двое суток Гуров не выходил из кабинета, принимая сообщения по служебной электронной почте, по телефону через дежурную часть и свой собственный мобильный телефон. Крячко мотался по городу и ближайшим пригородам, проверяя и перепроверяя сообщения. Времени на официальные запросы и ожидания ответов не было. Любой найденный труп мужчины, подходящий по возрасту, любое преступение, связанное с попытками нападения на молодых парней с холодным оружием, любое сообщение о необычном и странном холодном оружии заставляло Стаса срываться с места и лететь по указанному в сообщении адресу.

И снова не то, и снова никакого совпадения. Правда, дважды опознание тел молодых людей было затруднено состоянием. Несколько раз оперативники МУРа выезжали проверять сообщения об оказании медицинской помощи гинекологического характера на дому. Каждого человека проверяли досконально на возможную причастность к оказанию помощи разыскиваемой девушке, которую изнасиловали трое фигурантов. И снова не то, и снова несовпадение. Гурову начало казаться, что они ошибаются и увлеклись ложным направлением. Он терзал себя мыслями, что где-то упустил ниточку, что розыск пошел по ложному пути, свернул не на ту логическую тропинку, и теперь приходится без толку перелопачивать уйму информации и терять массу времени. Возможно, что терять бесцельно.

Орлов молчал. Он знакомился с материалами, которые Гуров приносил ему, перечитывал протоколы, включая и протокол перекрестного допроса Шарова и Пименова. Парни не врали, это было очевидно. Рапорты оперативников поступали и из района турбазы, где, по словам Лугового, он собирался провести месяц. Стали поступать и из Крыма, из того района, где якобы собирался отдыхать Луговой. И снова никаких следов, никого похожего на предоставленную фотографию. Пусто!

– Его убили! – выпалил Гуров. – Мы зря теряем время.

– Ты уверен? – спокойно спросил генерал.

– Нет, не уверен, – раздраженно отозвался Лев. – Я буду уверен, когда мне предъявят тело.

– Тогда просто продолжай работать, – так же спокойно сказал Орлов. – Ничего не изменилось. Думай, думай. Это часть твоей работы. А вот в перечне твоих служебных обязанностей нет такой строки – отчаяние, растерянность. И еще. Я давно, тысячу лет уже знаю Льва Гурова. Я узнал его, когда он был молодым и непреклонным капитаном милиции. Он всегда был уверенным, даже несколько самоуверенным. И ничего с тех пор не изменилось. Только Лев Гуров немного повзрослел и стал полковником. Вот и вся разница. Что-то еще изменилось?

Гуров посмотрел на старого друга, на улыбающегося и страшно осунувшегося Крячко, потом тоже улыбнулся и произнес:

– Спасибо, ребята. Это хорошо, когда рядом есть друзья. Старые, надежные друзья. Тогда и отчаяние, и растерянность покидают тебя быстро. Ладно, я снова пересмотрю свою позицию и подумаю, что можно сделать еще, что и где мы упустили.

– Да нигде мы не упустили, – вздохнул Стас. – Маховик оперативного розыска раскручен до конца. Идет время сбора информации, она валит валом сейчас, и это неизбежно. Но скоро количество перерастет в качество, и тогда…

У Гурова зазвонил мобильный телефон, и Крячко мгновенно замолчал, глядя на него. Орлов тоже стал смотреть на телефон, который Гуров поднес к уху.

– Слушаю!

– Лев Иванович, это Бурмистров! Простите, что звоню с постороннего телефона, просто времени нет, а мой сел. Хотел вам срочно сообщить. Мы нашли ее.

– Кого? – напряженным голосом спросил Лев и, прикрыв трубку рукой, шепнул: – Майор Бурмистров из МУРа.

– Женщину. Гинеколога на пенсии. Она месяц назад оказывала в домашних условиях помощь девушке, которую изнасиловали трое парней. Она живет в двух кварталах от клуба «Нирвана», а девушка – подруга ее внучки. Пожалела девчонку и не стала никуда сообщать, сама помогла.

Гуров опустил руку с телефоном и устало посмотрел на старых друзей:

– Они нашли врача, который оказывал помощь изнасилованной девушке.

– Ну, вот и переросло в качество, – торжествующе развел руками Крячко.

– Подожди радоваться, – возразил Лев. – Может быть, это совпадение, ошибка.

Но это не было совпадением. Шестидесятипятилетняя врач хорошо помнила и дату, и время, когда внучка привела к ней свою подругу Варю. Женщина сомневалась, пыталась уговорить девушку отправиться в травмпункт или в женскую консультацию, но Варя вела себя так, что врач даже испугалась. Девушку трясло, но не от страха, а от злости, от ненависти к насильникам. Она сразу заявила, что если Алла Валерьевна не поможет ей, не осмотрит ее, то она покончит с собой, потому что жить с таким позором и, тем более, забеременеть от подонков не хочет. И врач сдалась.

Гуров сидел в гостиной у Аллы Валерьевны Петровской и слушал ее рассказ. Седые волосы старого врача были аккуратно зачесаны и свернуты в тугой узел на затылке. Женщина была удивительно опрятная, собранная, сосредоточенная. Видимо, долгие годы работы хирургом наложили этот неизгладимый отпечаток на человека.

– Я не могла поступить иначе, – говорила Петровская. – Поймите вы это! И тут даже дело не в медицинской этике и не во врачебной тайне. Я обязана была оказать ей помощь, и я обязана была сообщить по закону о совершенном преступлении. Но девочка грозилась покончить с собой. Я не могла рисковать. Я собиралась разговаривать с ней еще и еще, продолжая наблюдать и лечить, и была уверена, что она согласится сообщить в полицию. Всего месяц прошел. Может, мне и удалось бы.

– Алла Валерьевна, – улыбнулся Гуров. – Я пришел не винить вас, не угрожать вам преследованием по закону. Если честно, то я пришел вас поблагодарить, что вы помогли этой девочке. И сейчас вы своего обещания не нарушили. Мы сами узнали о преступлении, сами пришли к вам. А еще я хочу вам сказать, что за этим изнасилованием стоит еще более страшное преступление. И не одно. Так что давайте работать вместе.

– Во что же вляпалась эта девочка! – с горечью в голосе покачала головой Петровская.

– Об этом потом, а сейчас вернемся к изнасилованию. Вы уверены, что данный факт имел место? Я имею в виду, Варю точно изнасиловали, или она пришла к вам, чтобы замаскировать свой добровольный секс с парнем?

– Точно, – вздохнула врач. – Я достаточно насмотрелась на результаты таких действий мужчин. У девочки были разрывы, повреждения слизистой оболочки. Ей было больно, очень больно. В любом случае она прервала бы половой контакт с партнером из-за этой боли, если бы все происходило по обоюдному согласию. Нет, Лев Иванович, ее насиловали. И потом, я заметила на ее запястьях синяки от пальцев, ее держали за руки. И на коленях, и в районе лодыжек. Это все характерные признаки.

– А что она вам рассказывала? Ведь вы ее расспрашивали?

– Конечно, я пыталась расспрашивать, даже несколько раз начинала разговор о том, что нужно обратиться в полицию, пока видны доказательства. Но она отказывалась. Единственное, что она рассказала, что это происходило в парке ночью и что их было трое.

– Значит, вы говорите, что Варя выглядела злой, а не убитой горем? – задумчиво проговорил Лев.

– Да. Я думаю, она бы прибила любого из них, если бы в тот момент увидела.

Плохо, подумал Гуров. Очень плохо, что у врача сложилось такое впечатление. Это же, вполне вероятно, может означать, что сама пострадавшая и наняла киллера для мести. Тогда она из жертвы попадает в разряд преступников, и никакое изнасилование ее не оправдает. Нет, разумеется, суд примет в расчет состояние аффекта. Она может ограничиться условным сроком, если только нанятый ею парень никого не убьет. А если он успеет убить? А если Луговой уже мертв? Плохо, ох как плохо!

– Скажите, а Варя было девственницей до изнасилования?

– Нет, она уже жила половой жизнью. Я спросила ее, но это и так было понятно.

– А каково сейчас ее состояние? Я имею в виду не только физическое, но и моральное? Как вы полагаете, Алла Валерьевна?

– Девочка немного успокоилась, конечно, – ответила гинеколог. – У нее еще и характер сильный. Волевая натура. Я думаю, что Варя переживет эту беду, ее не будут преследовать комплексы всю оставшуюся жизнь. Ведь знаете, как иногда бывает в таких случаях. Женщина после изнасилования всю жизнь не может избавиться от брезгливости, страха, неприятия полового акта даже с любимым мужчиной. Ступор, рефлекс. А физическое состояние удовлетворительное. Воспаления нет, слизистая оболочка заживляет раны быстро. Все будет хорошо.

– Ну, и замечательно. – Гуров поднялся на ноги. – Вы понимаете, Алла Валерьевна, что нам придется побеседовать с пострадавшей, нам нужно точно установить насильников, хотя мы и так знаем, кто они. Просто нужна формальность в виде официальной процедуры опознания.

– Да, я понимаю. – Женщина нахмурилась и опустила голову. – Я обещала Варе не заявлять в полицию, но думаю, что она поймет меня. Вы ведь сами пришли, вы сами раскрыли это преступление, а не по моему сигналу. Так что я практически не нарушила своего слова. Хотелось бы, чтобы и девочка так думала. Хотелось бы ее щадить, ведь у нее вся жизнь впереди. Пусть она поменьше сталкивается с непорядочностью, злом и горечью. Пусть верит в людей и добро.

– Я согласен с вами, Алла Валерьевна, – улыбнулся Лев. – Мне бы тоже хотелось, чтобы у людей сохранялась вера во все это. Наверное, я бы ушел из полиции, не будь у меня такого желания. А так… Есть из-за чего возиться в этой грязи, есть смысл и цель! Большая цель, а не только одного сегодняшнего дня.


Варя Ягодина сидела в кабинете майора Бурмистрова и смотрела на Гурова спокойно, без волнения. На лице девушки не было никаких эмоций. Трудно даже представить, где бы она могла сидеть с таким спокойным лицом. Перед представителем фирмы, в которой хотела бы работать, в кабинете стоматолога или в кабинете участкового врача, закрывая больничный? Черт, где угодно можно ее представить, но только не в кабинете МУРа. Неужели такие железные нервы у этой невысокой худощавой девушки двадцати двух лет? Если так, то невольно начинаешь думать, что она могла нанять киллера и хладнокровно ждать результатов его работы. Как она сказала ребятам? Что им теперь не жить? Все сходится, и реакция сейчас подтверждает это. Ведь не может Варя не понимать, что в полицию ее вызвали не случайно.

– Я могу вас называть просто Варя? – спросил Гуров после того, как представился сам.

– Пожалуйста, – пожала девушка плечами, смело глядя ему в глаза. – А что за нежности такие? Я все смотрю, в фильмах задержанных называют «гражданин» или «гражданка», по фамилии, а вы вон как.

– Во-первых, вы не задержанная.

– А во-вторых? – Варя держалась хорошо, уверенно, но без наглости. – Если говорят «во-первых», то, видимо, последует и «во-вторых».

– А во-вторых, не следует верить всему, что показывают в кино. Чаще всего режиссеры и продюсеры экономят на консультантах. Кроме того, если показывать работу полиции такой, какой она есть на самом деле, фильмы смотреть никто не будет, уснут со скуки. Фильмы снимаются для развлечения зрителей, а не для того, чтобы показать все как есть.

– Учту, товарищ полковник, – кивнула девушка. – Так если я не задержанная, то кто?

– Вы – потерпевшая. Пока вы только потерпевшая.

И вот тут нервы у Вари стали сдавать. Гуров уловил это совершенно четко. Дернулись брови, взгляд мгновенно ушел с лица собеседника, а руки бесцельно стали теребить сумочку, пытаясь найти в ней что-то, что могло бы их занять. Когда люди волнуются, они непроизвольно пытаются занять свои руки. Им они очень мешают в такие минуты.

– Мы долго искали вас, Варя Ягодина. Мы знали об изнасиловании тремя подонками, но не могли найти жертву. Теперь у нас есть не только факт преступления, но и потерпевшая. И я очень вас прошу все рассказать, дать полные показания, чтобы мы могли привлечь негодяев к ответственности по закону.

– А если вы ошибаетесь? Если ничего не было? – прищурив красивые глазки, тихо проговорила она.

– Было, Варя, я все знаю, – покачал головой Гуров. – Мне пришлось даже Аллу Валерьевну уговорить признаться. Вы уж не сердитесь на нее, она ведь вам помогла.

– Ясно, – с горечью в голосе ответила Варя. – А что вы там еще говорили, что я пока потерпевшая. А потом я кем могу стать?

– Я очень надеюсь, что никем, – искренне сказал Лев. – Очень мне хочется, чтобы вообще ничего такого с вами не случалось, не было бы этой беды. Тем более мне не хочется, чтобы вы из потерпевшей превратились в обвиняемую.

– Что?! – Глаза у Вари сделались просто огромными. – Это у вас такие шутки в ходу в полиции, или вы пытаетесь меня развести на деньги, на взятку? Запугать какими-то липовыми сведениями? Вы еще скажите, что это я этих уродов сама изнасиловала, нанесла им душевную и психологическую травму!

– Стоп! – резко оборвал девушку Гуров. – Давайте-ка эмоции в сторону! Тут дело посерьезнее!

– Вы думаете, серьезнее, чем то, что они со мной сделали? – выпалила Варя, блестя глазами.

– Серьезнее, девочка, значительно серьезнее. Что ты сказала, когда они тебя оставили в покое там, в парке ночью? Вам не жить, уроды? Так было?

– И что? За эту угрозу вы меня посадите?

– За угрозу нет. Возьми себя в руки и послушай, что я тебе скажу, – хмуро предложил Лев. – Трое парней, напавших на тебя в парке, – подонки, и иного слова для этого я даже искать не хочу. Но дело в том, что на одного из насильников дважды было совершено нападение с целью убить его. Одна попытка увенчалась успехом. Почти. Был убит, но только другой человек. А второй парень лежит сейчас в больнице с тремя ножевыми ранениями. Третьего мы не можем найти вот уже неделю. Понимаешь? А после твоей фразы «вам не жить» ситуация приобретает зловещий оттенок.

– Что? – На лице девушки появилось неподдельное удивление, потом непонимание, а потом она разразилась громким хохотом.

Гуров смотрел на Варю, и у него начинали по коже пробегать мурашки. Что-то было в этом смехе зловещее. Смех ведьмы. Он тряхнул головой, пытаясь согнать наваждение. Только в мистику не хватало скатиться, зло одернул он самого себя.

– Все трое пострадали? – Варя наконец снова заговорила, борясь с приступом истерического смеха. – Все трое, говорите? А я пообещала, что им не жить? Так вот оно и сбылось! И суда не надо, и наказания по закону тоже.

– Это не смешно, Варя! Я понимаю твое состояние, но это не смешно. Нужно остановить киллера, иначе он убьет еще кого-то. Говори, кто мстит за тебя? К кому ты обратилась за помощью?

– Я? – Лицо девушки приняло серьезное выражение. – Вы что, считаете, что это я кого-то наняла, чтобы отомстить?

Варя так смотрела на него, что Гуров почему-то сразу ей поверил. Нет, не она. Но кто? Что тогда за чертовщина творится вокруг этого дела? Неужели у кого-то еще есть причина так ненавидеть этих парней, что он хочет их смерти?

– Поймите, – снова перешел на «вы» Лев. – Я просто ничего не знаю. Есть цепь событий, но первых звеньев этой цепи у меня нет. Могу только сказать, что цепь довольно зловещая.

– Но я-то здесь при чем? – снова возмутилась девушка, но он остановил ее движением руки:

– Спокойно, Варя, спокойно! Вот об этом я и хотел с вами поговорить. Я склонен вам верить, верить, что вы к этой мести отношения не имеете. Простите, что говорю «склонен верить», а не «верю» вам. Такая у меня служба, не имею я права верить на слово, не опираясь на факты, на доказательства. Да и жизненный опыт мне подсказывает, что в этом кабинете чаще врут, чем говорят правду. Так что не обессудьте. А поговорить я с вами хотел вот о чем. Кто из ваших знакомых мог самостоятельно взяться за эту месть, кто мог захотеть и, самое главное, кто смог бы вступиться за вашу честь и проучить подонков?

Девушка молча смотрела на полковника, внимательно вглядываясь в его лицо. Верила, не верила? Пыталась понять? Кажется, все-таки поверила, решил Гуров, когда Варя заговорила после долгой паузы.

– Я не знаю, на кого подумать. Понимаете, я ведь никому не говорила, даже не намекала. Поэтому и в больницу не обратилась, чтобы скрыть все это. Знала только внучка Аллы Валерьевны, но и Машке я не сказала всего. Просто что так вот получилось… Ни время, ни место, ни обстоятельства перед ней не раскрыла. Так что некому за меня мстить. Не знал никто.

– А ваш молодой человек, который с вами был в тот вечер? Саша, кажется, Лопухов?

– Сашка? – Лицо девушки дернулось, как от боли. – Я его не видела с того вечера.

– Он мог это сделать? Мог начать мстить этим уродам?

– Что он может, – тихо ответила Варя, – так это стихи читать да вздыхать, за мороженым бегать по одному моему знаку. Они его прогнали, и он ушел. Бросил меня.

– А если он поступил расчетливо? – предположил Гуров. – Если понял, что защитить не может, а сам проследил за этой троицей, установил личность каждого, а потом… потом начал мстить за вас?

– Хреновый из Сашки мститель, – криво усмехнулась Варя. – Простите за грубость. Трус он, он подтянуться толком не может, а вы про месть.

– Не сам, а позвал кого-то на помощь, только они, допустим, опоздали. И тогда тот, другой, стал мстить вместо Лопухова. Такое возможно?

Варя уставилась в окно тоскливыми глазами и отрицательно покачала головой. Наверное, на нее снова нахлынули воспоминания унизительного насилия, которое ей пришлось пережить, боль в душе. А может, еще и предательство преданного друга. Человека, которого она считала преданным другом. А он оказался трусом. Но так ли все это?

Гуров снова и снова расспрашивал девушку, предлагал варианты, но Варя только меланхолично качала головой и отвечала односложно. Не знала она такого человека, кто бы смог по собственной инициативе взяться за такую месть. Кто был бы в состоянии выполнить все, о чем рассказывал полковник Гуров. А через полчаса, когда Варя уже ушла, в кабинет быстрым шагом вошел Бурмистров. Майор был, как обычно, сосредоточен и деловит.

– Была потерпевшая? Уже допросили, Лев Иванович? – снимая пиджак и вешая его на плечики, начал расспрашивать Гурова оперативник. – Прояснили что-нибудь?

– Нет, Максим, Варя понятия не имеет, кто бы мог за нее таким образом мстить. А других вариантов мотивации этого неизвестного человека у меня нет. Не могу я придумать другого повода убивать именно эту троицу. Может, они еще что-то натворили втроем, и им мстят за другое? Но я уже проверял и эту версию, и десяток других.

– Тогда я вас окончательно расстрою, Лев Иванович, – усаживаясь за стол напротив, сказал Бурмистров. – Все, что мне удалось разузнать об Александре Лопухине, говорит за то, что он тут ни при чем.

– Точно? – без всякого энтузиазма спросил Гуров.

– Куда уж точнее. – Бурмистров сложил руки перед собой и начал монотонно излагать привезенные сведения: – По натуре Лопухов рохля и слабак. Им все помыкали в свое время, только многим это быстро надоедало. Варвара Ягодина взяла его под свою опеку. Как бы это поточнее сказать – не стала давать его в обиду парням, да еще кичилась этой своей ролью. А Лопухов начал перед ней пресмыкаться. Мальчик на побегушках, к тому же влюбленный в девчонку по уши. А Варе лестно, что он ее желания угадывает.

– Так, может, такая любовь к девушке и была волшебством, которое из рохли сделало героя? – предположил Гуров. – Нет?

– Нет, героя из него не сделать, физические кондиции не те. Абсолютно неспортивный паренек. Да вы бы его сами видели! Задохлик! А насчет друзей и знакомых, кто бы мог чисто физически выполнить все то, что сделал наш «мститель», включая и альпинистские фокусы, таких у Лопухова нет. Ни среди приятелей, ни среди одноклассников, ни среди соседей. Я, конечно, дал задание изучить окружение и связи Лопухова поглубже, но думаю, что рассчитывать на положительный результат нам не стоит.

– Черт, кто же он такой, этот киллер? – Гуров энергично потер усталое лицо. – Мистика какая-то!

– Он должен быть где-то рядом с ней, Лев Иванович, – задумчиво произнес Бурмистров. – Не рядом с Лопуховым, а рядом с Варей Ягодиной.

– Она никому не рассказывала об этой своей беде. Как он мог узнать? Как?

– Ну, может, как-то намеком или по каким-то признакам он догадался? – начал размышлять вслух майор.

– Не было намеков, и признаков не было, – возразил Лев. – Девушка очень боялась, что кто-то узнает, и все держала в тайне. Даже подружка, внучка этой Петровской, не знала подробностей. Только факт изнасилования. Как киллер мог узнать обо всем? И не просто узнать, но и установить всех фигурантов? Вот тебе задача. Правда, в этой задаче кроется и ответ. Догадаемся, как он мог узнать, значит, точно очертим круг подозреваемых. А может, в этом кругу будет всего один человек. Ты представляешь его комплекцию по описанию Шарова и ландшафтного дизайнера? Учитываешь его альпинистские навыки? Этот парень не слабак и готов убивать, уже убивал. Вот тебе портретик. Это точно не Лопухов. Это вообще никто из студентиков! Тут что-то другое.

Глава 8

Саша Лопухов стоял за деревом и смотрел на Варю. Он грыз костяшки пальцев, морщился от боли в груди. Сашка и не знал, что так может болеть. Это ведь не физическая боль, так же у него болело в ту ночь, когда трое парней подошли к Варе в парке, когда они с ней возвращались из «Нирваны». Самым обидным и унизительным было то, что они подошли не к «ним», а к «ней». Они сразу стали не замечать молодого человека, который сопровождал девушку, сразу посчитали его за пустое место. А ведь Сашка, по сути, таким и был на самом деле. С этим он был согласен. И она с этим была согласна. То, что она не давала его в обиду, не разрешала парням в их группе смеяться над ним, не означало, что она была влюблена в Сашку. Просто Варе нравилась роль вожака, лидера, нравилось, что Сашка исполняет роль пажа, мальчика. Но Варе было простительно, Варя – это Варя.

Сашка стиснул зубы и закрыл глаза. Его переполняла бессильная злость, слезы душили, когда он вспоминал, что произошло дальше там, в парке. Если бы Варя попросила его помощи, поверила в то, что Сашка может ее защитить, если бы она только взглядом дала понять, что верит в него, тогда бы он горы свернул. Нет, Сашка сейчас стоял за деревом, боясь подойти к девушке и понимая, что ничего бы он в ту ночь не сделал. Трус он, и по трусости тогда ушел. Он даже оправдание себе придумал. Не прогнали бы его парни, он бы стоял столбом и смотрел. А они его прогнали пинками, и он был им за это благодарен. И ушел, оставив Варю с этими хулиганами. Сколько раз он потом представлял, как, разъяренный и страшный в своем гневе, накинется на них, разметает, может, получит удар ножом. И Варя склонится над ним, со слезами и нежностью будет прижимать свой платок к ране и просить его не умирать.

Или как он наймет сильного умелого бойца, который найдет каждого из этих подонков, приведет в условленное место к Сашке, и он зловещим голосом спросит с каждого из них, глядя в глаза. А потом этот киллер каждого убьет на глазах Сашки. И, главное, он ничего не станет рассказывать Варе. Незачем знать слабой женщине, что это мужская месть, месть насмерть. Можно, конечно, принести ей кисти их рук или уши, чтобы показать, что зло наказано! Нет, это уже слишком, это из дешевого романа или приключенческого фильма. А жить надо в реальном мире, где случается такое. И где Сашка оказался никчемным слабаком.

– Александр Лопухов? – раздался за спиной строгий мужской голос.

Сашка обернулся и сразу все понял. Двое молодых крепких мужчин с уверенными глазами. В костюмах, а под полами пиджаков, наверное, оружие. Только так это и бывает. Он сник и опустил голову.

– Майор полиции Бурмистров, Московский уголовный розыск, – представился одни из мужчин. – Вы задержаны, Лопухов. Проедем с нами.

Сашка послушно пошел с полицейскими, так же послушно сел с ними в машину. Сейчас он ни о чем не думал. В голове трепыхалась только одна мысль: «Расплата». Именно трепыхалась, а не билась, не рвалась наружу. Сашка отчетливо понял, что он конченый человек во всех отношениях. И не будет у него уже ничего. Даже Вари. И будет он всеми проклят, ненавидим и презираем. Так ему и надо!

Гуров, когда к нему в кабинет привели Лопухова, поднял на парня глаза и сразу вспомнил слова Бурмистрова. Майор так и охарактеризовал этого типа, очень красноречиво. Чего девчонке не хватало, позволила бы ухаживать за собой нормальному парню, современный и сильный не бросило бы ее в беде. Да в его присутствии не всякий хулиган посмел бы подойти к ним. А глядя на этого, именно хочется подойти и поглумиться.

– Садись, Лопухов, – кивнул Лев на стул рядом со своим столом. – Разговор у нас будет долгим и серьезным. Догадываешься, о чем?

Лопухов кивнул головой, не глядя на мужчину за столом. Он уставился тоскливым взглядом в пол, стараясь не смотреть на свои колени, которые предательски вздрагивали. И руки у Сашки тоже дрожали. Пришлось сжать их коленями, но от этого дрожать начинало все тело. Мужчина молчал, Сашка чувствовал, как он разглядывает сидевшего перед ним парня, и во взгляде только презрение. Ну и пусть. Пусть! Жизнь все равно кончена.

– Ты был в ту ночь с Варей Ягодиной в клубе «Нирвана»? – спросил Гуров, специально не называя ни дня, ни времени. Если за человеком есть вина, если он ее готов признать, он понимает, о чем идет речь. – Был?

– Был, – тихо ответил Лопухов, подтвердив все подозрения Гурова.

– И в парке, когда ты провожал Варю домой, вас догнали три парня? Так?

– Да…

– Ты их раньше видел где-нибудь? Они тебе знакомы в лицо, или ты знал их ближе?

– Они в клубе еще до этого пытались с Варей познакомиться, – тихо ответил Сашка. – Там видел.

– Что произошло в ту ночь, когда они вас с Варей Ягодиной догнали в парке?

– Я не знаю, – срывающимся голосом ответил Сашка. – Они меня прогнали.

– Они тебя избили? Угрожали ножами? Как все было?

И Сашка, давясь собственным унижением и стыдом, стал рассказывать, как они догнали их и стали разговаривать с Варей, упрекать ее, что она не хочет с ними знакомиться, какая же она гордая и неприступная. Они даже не обращали внимания на ее спутника, вели себя так, как будто его и не было рядом. А Варя вела себя с ними вызывающе и не останавливалась. Она насмехалась над парнями в своей обычной манере. Один даже за руку ее схватил, пытаясь остановить, а Варя попыталось вырвать руку. Тут один из парней наступил Сашке на ногу и посмотрел удивленно, как будто удивился, что ухажер этой гордой девчонки еще здесь. Ему велели исчезнуть. Да-да, именно исчезнуть, а не уйти, убежать. А Сашка стоял и смотрел в землю. Он не мог поднять на Варю глаза, боясь, что увидит в них презрение. Ведь момент был упущен. Нужно было с самого начала осадить подонков, велеть им убираться, а он смолчал. А потом ситуация все больше и больше затягивалась, и «возникать» было уже глупо.

Парни быстро разобрались с помехой. А может, этот ухажер был для них небольшим сопутствующим развлечением, объектом насмешки. Один пнул Сашку под зад и велел исчезнуть отсюда. Второй развернул его за плечо лицом к дому и тоже пнул. Третий толкнул прямо подошвой ботинка в спину, отчего Сашка чуть не упал. Он по инерции сделал несколько шагов в сторону дома, и оборачиваться, останавливаться было глупо. Все внутри сжалось, ноги сами несли Сашку. Варя с ними разберется, она сильная, ее в группе все уважают. Сашку прогнали, а Варю проводят домой и докажут, что они сильнее. С такими наглыми никто не посмеет подойти к Варе. Сашка думал так, потому что панически боялся думать о другом, о том, что грозит Варе, что может произойти там, где он ее оставил с тремя подонками.

– И после этого вечера ты с Варей больше не встречался? – спросил Гуров. – Не разговаривал с ней?

– Нет…

– Почему? Тебя не беспокоило, что с ней могло случиться, ты не хотел узнать, может, все обошлось?

– Я боялся ее презрения, – тихо ответил Сашка. – Хотя она и так меня всегда презирала. Боялся снова увидеть ее презрение.

– И ты не знаешь, что с ней произошло?

– Что? – спросил Сашка еле слышно, потому что его онемевшие губы почти не слушались. Звенело пустотой во всем теле. Он боялся услышать, хотя и знал наверняка, что сейчас услышит.

– Эти трое изнасиловали твою девушку, – холодно и жестоко произнес Лев. – Ты знал об этом?

Парень сжался, съежился, обхватив себя руками за плечи. Его трясло так, что аж зубы клацали. Он попытался отрицательно покачать головой, но вместо этого получилось какое-то судорожное движение. Выдавить из себя хоть слово он тоже не сумел. И тогда Гуров начал минута за минутой пересказывать, как развивались события той ночи. И, закончив свое повествование моментом, когда хулиганы прогнали Лопухова и он ушел, Лев задал свой вопрос:

– Что было потом?

Лопухов вздрогнул, но глаз не поднял. Лев повторил свой вопрос. Парень схватился за голову и, вцепившись пальцами себе в волосы, стал дергать голову вниз, приговаривая:

– Зачем? Зачем? Зачем вы спрашиваете? Зачем вы меня мучаете?!

– Тебе Варя велела отомстить за нее? Говори! Как ты это сделал?

– Я не понимаю, – тряс головой Лопухов.

– Все ты понимаешь, – хмуро перебил его Лев. – Кто убивает этих парней, кто за ними охотится? Кого ты нанял отомстить за Ягодину?

– Я? – Сашка поднял глаза на Гурова, даже удивленно стал озираться по сторонам. – Убивают? Их убивают за то, что они сделали с Варей? А кто? Кто это делает?

– Лопухов, хватит придуриваться! – снова повысил голос Лев, но в глубине души он уже начал сомневаться в причастности этого паренька в таком хорошо подготовленном и сложном деле.

Что-то здесь не так. Или он очень умело играет, или действительно не имеет к этому никакого отношения. Или Лопухов талантливый актер, или он типичный неврастеник и трус. С большим трудом Гурову удалось привести задержанного в чувство, чтобы тот начал отвечать членораздельно и вполне осмысленно. Еще пару часов Лев бился, пытаясь получить сведения о том, где Лопухов находился в ночь убийства Бени Кальмара в квартире Пименова. Где находился, когда в загородном доме Пименова было совершено нападение на ландшафтного дизайнера. Ясно, что не сам Лопухов нападал, но он и в самом деле мог нанять кого-то более опытного и умелого, которому все равно, кого и где убивать. А еще надо установить, где был Лопухов в тот момент, когда трое подонков насиловали Ягодину. Наблюдал, или находился дома, или его видели в другом месте, где он мог просить помощи. Лопухов в данном деле промежуточное звено, искать надо исполнителя. Надо остановить убийцу, пока он в самом деле не зарезал всех троих. А парень настроен серьезно, судя по ранениям, которые он нанес Шарову.

Гуров оценивающе смотрел на уставшего и вспотевшего Лопухова. Пожалуй, на сегодня хватит. Теперь все придется проверять и устанавливать показаниями свидетелей. Он уже был уверен, что это ложная ниточка, но версию необходимо проверять даже в том случае, если ты в нее не веришь. Никаких белых пятен за спиной не должно оставаться во время розыска. Каждое направление, каждая версия должны быть четко и максимально отработаны. Без этого вперед двигаться нельзя. Лев поднял трубку внутреннего телефона:

– Это Гуров. Заберите Александра Лопухова из моего кабинета и оформляйте в изолятор временного содержания.


Телефон заработал неожиданно. После почти месячного молчания он вдруг ожил. Звонок был коротким, чуть меньше минуты, но техническая служба зафиксировала, что аппарат работал недалеко от Рязани, а не в Крыму и не в Сочи.

– Станислав Васильевич! – Голос начальника технической службы звучал взволнованно. – По системе навигации мы определили, что это примерно в пятидесяти километрах от Рязани. Спасский район, на берегу Оки.

– И что, он там? – сразу же спросил Крячко. – Это не черта города, как я понимаю? Видимо, он где-то прячется в сельской местности или в кемпинге.

Стас включил правый поворотник и аккуратно съехал на обочину. Впереди нескончаемым потоком неслись по МКАДу легковые машины, огромные грузовики. Он прикинул, сколько потеряет времени на то, чтобы приехать в Управление, обсудить все, а затем рвануть в Рязань. Именно на машине, потому что покупать билеты, ждать поезда или самолета, просиживая штаны в пассажирской зоне целых два часа, времени не было. Набрав номер Гурова, Крячко стал ждать. Почти через минуту послышался недовольный голос напарника. Недовольный потому, что Стас нарушил их старое правило: если друг не ответил сразу, значит, он занят, отключись, и он тебе перезвонит. Но сейчас ситуация была несколько иной.

– Стас, что-то срочное?

– Да, очень, – быстро заговорил Крячко. – Десять минут назад в Сети прошел исходящий звонок с телефона Лугового. Всего сорок восемь секунд, но наши его сумели локализовать территориально. Он недалеко от Рязани.

– «Он» – это может быть всего лишь украденный у Лугового телефон, – проворчал Гуров.

– У украденных телефонов первым делом выбрасывают сим-карты, – возразил Крячко. – Украденные телефоны обычно выдерживают по нескольку месяцев и вывозят из своего региона. Лева, я нутром чую, что это наш фигурант. Прячется он. И не в Крыму, и не на южных курортах или в подмосковных санаториях.

– Так, надо связаться с местными… – начал было Гуров, но Стас перебил его:

– Нет, надо ехать. Я поеду, Лева. Прямо сейчас развернусь и поеду туда. До места не то что день, каждый час на счету. А если его так же вот вычислит и киллер? Тут меньше двухсот километров, я там буду через каких-то три часа.

– Хорошо, – согласился Гуров и, немного помолчав, добавил: – Ты там поосторожнее, а то кто его знает, этого Лугового. Может, он до такой степени неврастеник, что сидит в старом овине с обрезом на изготовку и вздрагивает от каждого шороха. Я позвоню в местное управление, чтобы о тебе там знали и оказывали незамедлительную помощь. Если чт