Book: Три этажа



Три этажа

Три этажа

Эшколь Нево


Три этажа

Посвящается брату Ноаму


Eshkol Nevo

תומוק שולש

THREE FLOORS UP



Copyright © Eshkol Nevo



© Издание на русском языке, перевод на русский язык. Издательство «Синдбад», 2019.Первый этаж

Что я, в общем-то, хочу тебе сказать? Что за этой неожиданностью скрывалось нечто другое, то, о чем ни я, ни Айелет говорить не смели и что, как мы оба знали, – ну хорошо, я знал, – может произойти. Сигналы были на каждом шагу, только я старался их не замечать. Ведь что удобнее соседей, которые присмотрят за твоей девчушкой? Честно! За пять минут до ухода ты хватаешь ее на руки, никаких тебе сумок, никаких колясок, стучишься в соседскую дверь – и все. Она рада-радешенька. И они рады-радешеньки. И сам ты рад-радешенек, что свободен бежать по своим делам. И это дешевле, чем обычная няня. Вроде говорить о таких вещах не принято, но у меня, ей-богу, нет сил на самоцензуру, поэтому расскажу все как есть, а ты пообещай, что не вставишь это в одну из своих книг, идет?

Супруги-пенсионеры понятия не имеют, сколько сегодня платят няньке за час. Вряд ли они заходят на сайты бебиситтеров. Им можно предложить любую цену. Мы и предложили. Двадцать шекелей в час. Девять лет назад это было терпимо. Маловато, конечно, но терпимо… Но за это время средняя цена в нашем районе поднялась до сорока, а мы остались на двадцати. Иногда Айелет напоминала мне, мол, знаешь, надо бы им плату поднять. И я говорил, да, конечно поднимем. Но мы так и остались на двадцати. А они ничего не говорили. Люди воспитанные, из германских евреев – йеки; он ходит дома в костюме с галстуком, она – преподавательница фортепиано в музыкальной школе, выражается как в прошлом веке: «Прошу вас, сделайте милость». Может, они и хотели потребовать прибавки, но тевтонское воспитание не позволило. А мы себе говорили – ну, если вслух не говорили, то думали: пусть спасибо скажут, все равно от скуки маются. Это они должны нам платить за право сидеть с нашей Офри.

Не помню точно, сколько ей было, когда мы в первый раз ее к ним отнесли, но мало. Сколько времени надо ждать после родов, чтобы снова спать с женой? Месяц? Полтора? С этого все и началось. С секса. В последний месяц беременности у Айелет был токсикоз. К ней было не подступиться. Через месяц после родов у нее все еще кровоточило. А я… У меня от гормонов просто крышу сносило. В жизни со мной такого не бывало: посреди деловой встречи я мог уставиться на клиентку и вообразить, как волоку ее в туалет и срываю с нее одежду. Что самое странное – бабы этот голод как-то чуют. В тот период телки ко мне так и клеилась. Прямо-таки проходу не давали. Притом что я отнюдь не Брэд Питт. От тренерши по велоаэробике я получил такую эсэмэску, что закачаешься. При случае могу показать. Но я не поддался. Как говорится, стиснул зубы. Айелет это оценила. Нет, она не заявляла: «Я это ценю», она такого сроду не скажет. Но она все время повторяла: «Мне тебя не хватает, как и тебе – меня». В один прекрасный вечер она предложила: «Давай подкинем ее ненадолго Герману и Рут». И медленно провела пальцем по моему плечу. А это у нас знак.

Это была ее идея. На все сто процентов. В первый раз это предложила Айелет.

Мы вместе постучались к ним и спросили, не возьмут ли они к себе Офри на пару минут. Думаю, они сразу поняли, в чем дело. Что у нас за срочность. Они из тех пожилых пар, по которым видно, что в них еще есть искра. Герман, он такой высокий, статный. Вылитый канцлер Германии. А у Рут длинные седые волосы, всегда собранные в хвост, отчего она производит впечатление не старухи, а женщины. Она спросила у Айелет, когда Офри в последний раз кормили, и Айелет сказала, что девочка не голодная и что в любом случае это всего на пару минут. Рут уточнила, сосет ли она соску, и попросила оставить ей памперс – на всякий пожарный.

Герман тут же начал развлекать Офри, издавая всякие смешные звуки, и концом своего галстука щекотать ей животик. Офри ему заулыбалась. В этом возрасте, ты же знаешь, улыбки у детей инстинктивные, не настоящие. Но я все же сказал Айелет: «Смотри, как она ему улыбается». И Рут сказала, что дети Германа обожают.

Пойми, Офри к кому угодно не пойдет. Даже у бабушки на руках она, еще грудной, плакала. Но когда мы передали ее Рут, она к ней прильнула, положила головку ей на грудь и стала пальчиками играть с ее длинными волосами. Рут сказала ей: «Ах ты моя милая» – и погладила ее по щечке, а Айелет наклонилась к дочке и сказала: «Мы совсем скоро вернемся, ладно, солнышко?» Офри своими умными глазками посмотрела не на нее, а на меня. Вроде бы она собралась заплакать. Но нет. Только теснее прижалась к груди Рут, а та сказала: «Прошу вас, не волнуйтесь, мы вырастили троих детей и пятерых внуков», и Айелет повторила: «Это всего на пару минут» – и в последний раз погладила Офри по щечке.

Как только захлопнулась дверь нашей квартиры, я ухватил ее за задницу, но она замерла и сказала: «Погоди, ты ничего не слышишь? Не плачет она?» Мы замерли, но кроме обычного скрежета передвигаемой по полу мебели в квартире над нами, у вдовы, ничего не услышали. На всякий случай подождали еще пару секунд, и Айелет взяла меня за руку. «Только, пожалуйста, без прелюдии, ладно?» – сказала она и потащила меня в спальню.

Внуки Германа и Рут разбросаны по всему свету. Двое в Вене. Двое в Пало-Альто. А старшая живет с матерью в Париже, каждое лето приезжает в гости и сводит местных мальчишек с ума своими мини-юбками, загорелой кожей и зелеными глазами. Они подстерегают ее возле дома, как мартовские коты, а она специально их заводит, во время трепотни как бы невзначай касается их руками, но до себя дотрагиваться не разрешает. Настоящая французская кокетка. И уже на каблуках. Душится взрослыми духами. Прошлым летом Рут послала ее к нам, одолжить яйца, и я открыл ей дверь. Я был голый по пояс, и тут она мне с французским акцентом выдает: «Месье Арно, наденьте рубашку, это невежливо по отношению к даме» – и жеманно хихикнула. Я в ответ не засмеялся; просто принес ей яйца и подумал: сразу видно, что эта профурсетка растет без отца. Будь я ее отцом, я бы не дал ей разгуливать в такой короткой юбчонке. Но сейчас не о ней. К ней мы еще вернемся.

Другие внуки Германа и Рут тоже пару раз в год приезжают к ним в гости. И тогда их квартира, из которой обычно не раздается ничего, кроме звуков фортепиано и голосов с немецкого канала телевидения, становится шумной и веселой. Герман строит им во дворе всякие штуки – до выхода на пенсию он работал в израильской авиационной промышленности, и у него в этом деле сноровка. Он сооружает им горки, качели и лестницы, мастерит модели самолетов с дистанционным управлением. Если на дворе лето, он достает для них из сарая бассейн. Огромный, из крепкого пластика. По глади бассейна плавает кораблик-авианосец, на который они должны посадить летающие модели. Потом он вынимает авианосец, внуки переодеваются в купальники, залезают в бассейн и брызгаются друг в друга водой. Но никогда не безобразничают. Воспитанные детки. Не то что наши, местные. Едят с ножом и вилкой. На лестнице здороваются.

Когда внуки возвращаются домой, Герман с Рут впадают в депрессию. Как по расписанию. Назавтра после прощания они запираются у себя, и совершенно понятно, что стучать к ним в дверь бессмысленно. Это трудно объяснить, но на дверь как будто вешают особый знак, который сообщает: «Не сейчас». Через два дня после отъезда внуков они сами стучатся к нам в дверь и говорят, что, если нам надо, можно привести к ним Офри. Герман говорит Офри: «Чмокни Германа». Наклоняется и подставляет ей щеку. Она его целует, осторожненько, чтобы не поцарапаться о щетину. А Рут, обращаясь к Айелет, просит: «Хотя бы ненадолго. Бесплатно». И тихо, почти шепотом добавляет: «Герман так страдает, когда внуки уезжают. Уже двое суток не спит, не ест, не бреется. Не представляю, что с ним делать».

Так вот, эта история с поцелуями. Когда раньше я говорил тебе про сигналы, я имел в виду именно это. Началось с того, что, когда Офри к ним приходила, он просил его чмокнуть. Когда она уходила, тоже. Два раза. В каждую щеку. Но в последний год он мог вдруг распахнуть дверь, когда мы на площадке лестницы, по дороге из дома или, наоборот, домой, наклониться и позвать ее: «Эй, Офри, а чмокнуть Германа?»

Когда я сейчас тебе это рассказываю, мне хочется умереть; я чувствую, что умираю: ведь тут же все черным по белому! Но нам не хотелось глядеть ни на черное, ни на белое, вот что я пытаюсь тебе сказать. Мамаша Айелет – не тот человек, с которым можно оставлять ребенка. Мои родители вышли на пенсию и все время катаются по заграницам. Подолгу. Южная Америка. Китай. Прямо-таки заядлые путешественники. А тут у нас родилась Яэль. И родилась с пороком дыхательных путей. Мы с Айелет неделями просиживали возле ее кроватки в детской больнице «Шнайдер», сменяя друг друга; мы глаз не смыкали – вдруг, когда на секундочку закемаришь, она перестанет дышать? Из больницы несешься на работу, некогда даже заскочить домой переодеться. Я не то чтобы ищу себе оправдание, просто объясняю, почему мы все больше нуждались в Германе и Рут. Днем, вечером, в выходные. Иногда отводили к ним Офри всего на полчаса, иногда – на полдня.

Внезапно вспомнилось – как я мог про это забыть! – как однажды утром, когда Айелет приехала в «Шнайдер» меня сменить, она рассказала мне, что ей приснился сон: будто мы с ней сидим под дверями операционной. Но девочка, которую оперируют и которой грозит смертельная опасность, – это не Яэль, а Офри. И во сне ей не семь лет, а всего годик. А хирург, который выходит из операционной сообщить нам результаты, – это Герман. Только вместо врачебного на нем халат пациента – ну такой, с завязками сзади. Разреза на спине она не видела, просто знала, что он там есть. Герман провел пальцем у нее между бровями и сказал: «Офри будет жить». Она удивилась, что он говорит об Офри, а не о Яэль, но испытала такое облегчение, что не стала переспрашивать.

Я не пытался толковать этот сон. Ни в коем случае! Когда мы только начали с ней встречаться, еще в Хайфе, я как-то раз хотел объяснить ей ее сон, но она сказала, что я ничего в этом не смыслю и она сама разберется, что к чему. Но даже если бы я его проанализировал, я бы не связал его с тем, что произошло год спустя. Наверняка сказал бы что-нибудь вроде: «Возможно, во сне – только во сне! – ты предпочитаешь, чтобы болела Офри, потому что она сильнее и у нее больше шансов выкарабкаться».

Так уж мы устроены. Пока у тебя не родится вторая дочка, ты не способен по достоинству оценить первую. Только благодаря Яэль мы поняли, до чего необычная девочка наша Офри. Какая спокойная. Какая сдержанная. Воспитательницы и учителя в один голос говорили нам, что она очень взрослая для своего возраста. Но лишь с появлением Яэль и всех связанных с ней проблем мы поняли, что все они имели в виду.

Я сейчас скажу тебе кое-что, что тебе не понравится, но мне все равно: в каком-то смысле нам было бы легче, если бы то, что случилось, случилось бы с Яэль. С ней все просто: когда ей грустно, она плачет, когда что-то не по ней – ложится на пол и вопит. Офри никогда не орет. Она переваривает информацию. Обдумывает ее. Взвешивает про себя все за и против. Ты понятия не имеешь, что творится у нее в душе. Иногда после долгого размышления она роняет несколько точных слов. А потом снова погружается в себя и свои мысли, точно фиксируя все, что происходит вокруг. Девочка-радар, точно тебе говорю. Еще совсем маленькой она предчувствовала наши с Айелет стычки, по тому, как менялась энергетика в комнате, вставала между нами и говорила: «Папа, не ссорьтесь».

Она первая поняла, что с Германом что-то неладно. Еще до Рут. В один прекрасный день она вернулась от них и сказала:

– Герман сломался.

Что значит: сломался? Он все забывает. Что – все? Куда положил свои очки, где выход в сад, как его зовут.

– Может, он играет с тобой, Офрики? Может, это просто игра?

– Нет, папа, он сломался.

Несколько дней спустя они вечером постучались к нам в дверь. Оба. Герман направился прямо к Офри, попросил его чмокнуть, а потом опустился на четвереньки, чтобы покатать ее на спине по гостиной. Рут вручила Айелет тарелку с ломтиками своего мраморного пирога и спросила, можно ли воспользоваться нашим факсом. Они время от времени пользовались нашим факсом или просили Айелет помочь им со стареньким компьютером, который у них то и дело зависал. А мы просили у них молока. Или яиц. Или лука. У нас ведь здесь не то что у вас там, в Тель-Авиве, нет магазинов, открытых круглые сутки, и, если у тебя вышла томатная паста для шакшуки, значит, не будет и шакшуки. Иногда и у них вдруг кончались масло или сахар. Хотя не так часто, как у нас. Не сказать чтобы между нами установился равноценный обмен, но мы об этом никогда не задумывались. Наоборот. Говорили себе, что в этом-то и прелесть. Делимся по-соседски, как в былые времена, когда люди еще не были такими материалистами. Мало того: в последние несколько лет, стоило нам задуматься о переезде в квартиру побольше, чтобы у девочек было по своей комнате, а у Айелет – нормальный рабочий кабинет, один из нас обязательно возражал: как же мы без Германа и Рут? На этом все и кончалось.

Так вот, в тот день Рут пришла отправить факс, но не направилась прямиком к рабочему уголку, а остановилась на пороге. Ее волосы, обычно схваченные в конский хвост, были взлохмачены. Она запустила в них пальцы и тихо сказала:

– С Германом что-то творится. Что-то странное. Вчера возвращаюсь с работы, а он бродит по улице и спрашивает у прохожих, где он живет.

Айелет предложила ей присесть и выпить. Рут вздохнула и опустилась в кресло. Герман продолжал скакать с Офри по гостиной. Я взял Яэль на руки, чтобы Айелет могла приготовить Рут кофе с молоком.

Рут сказала:

– Плохо, что он целыми днями сидит один дома.

– Да, – согласилась Айелет. – Это с ума можно сойти, весь день в четырех стенах.

– Точно, – подтвердил я. – По себе знаю. Пока работал на фрилансе, не знал уже, куда деваться.

– Что же мне делать? – спросила Рут. – Я не могу бросить преподавание, на одну его пенсию мы не проживем.

– Скажите, пожалуйста, – спросил я, – а мы вам, случайно, денег не задолжали?

Тем временем Герман уселся на диван и стал подбрасывать Офри на коленях, напевая: «Хоп-хоп, райтер» – это у йеков популярная детская потешка, что-то вроде «Ехали мы, ехали». Она вскрикивала от удовольствия. А я подумал, что она для таких забав, пожалуй, великовата.

Великовата, чтобы сидеть у него на коленях и чтобы он держал ее за попу.

– Оставьте эти глупости, – сказала Рут. – Заплатите, когда сможете. Для Германа ваша девочка – источник радости. А это сейчас самое главное.

Айелет сказала:

– Пейте кофе!

Рут сделала глоток и продолжила:

– Он был самым красивым парнем в кибуце. Эти глаза! Серо-голубые. Как у кота. И уже израильский загар. Я была новенькая. Прямо с парохода. Когда тамошние заметили, что я глаз с него не свожу, меня предупредили: он меняет девушек как перчатки. И интересует его в девушках только одно.

Но мне было до лампочки, что говорят про Германа. Я думала: «Это потому, что он еще не знаком со мной!»

– И вы оказались правы? – улыбнулась Айелет. Рут очень серьезно посмотрела на Германа и Офри и сказала:

– И да, и нет. – Она помолчала, отхлебнула кофе и снова провела по волосам своими длинными пальцами пианистки.

Айелет сказала:

– Если понадобится помощь, мы тут, рядом.

– Правда, не стесняйтесь, – добавил я.

– Спасибо вам, – сказала Рут. – Вы на самом деле прекрасные соседи.

Ночью я сказал Айелет:

– Все, хватит. Больше нельзя оставлять Офри одну с Германом.

– Ты прав, – согласилась Айелет. – Кстати, надо с ними расплатиться. Не дело, что мы так с этим тянем. У тебя наличные есть? Нет? Можешь завтра снять? Сколько мы им задолжали?

– Не знаю точно, но много, шестьсот или семьсот. Ладно, сниму тысячу.

Никакой тысячи я на следующий день не снял. Даже пятидесяти шекелей не снял.

Неделю спустя мы еще дважды оставляли Офри у семейства Вольф.

Оба раза – когда возили Яэль на консультацию в детскую больницу «Шнайдер». И оба раза Рут была дома. Оба раза, вернувшись и обняв Офри, мы не заметили ничего необычного. Она снова рассказывала нам о причудах Германа: в яичницу с колбасой он вместо соли положил сахар и пытался включить телевизор с помощью пульта от кондиционера. Она рассказывала все это с горящими глазами. Оказывается, Герман сумел убедить ее в том, что это такая игра, в которой у нее, хоть она и ребенок, своя важная роль: напоминать ему, где что лежит, приносить нужный пульт, показывать, какие цветы в горшках пора полить, сообщать, какой сегодня день недели.

Айелет сказала мне:

– She is so innocent, smart and innocent[1].

– Soon she won’t be innocent anymore. It is just a matter of time[2], – ответил я.

Айелет – ей палец в рот не клади! – тут же поняла, что сейчас я снова заведу разговор о том, что хорошо бы нам завести еще одного ребенка, и отрубила:



– Даже думать забудь, Арнон. Если, конечно, ты сам не забеременеешь.

– English, baby, English, – призвал ее я.

– Мама и папа, вы что? Мужчины не бывают беременными! – подала голос Офри.

– Офри, как ты с нами разговариваешь? Я тебе не подружка все-таки, – возмутилась Айелет.

– Почему ты все время на меня сердишься? – спросила Офри. – Что я такого сделала?

– She is right, you know[3]… – начал я, но Айелет меня оборвала:

– А ты не вмешивайся!

У Айелет с Офри сложные отношения. С самого начала так повелось. Ну, может, кроме первого года, когда Айелет еще кормила Офри грудью. Но как только Офри отняли от груди и она заговорила, между ними как будто кошка пробежала. Вот они воркуют, словно две голубки, и вдруг – бац! – выпустили коготки. О том, на чьей стороне будет победа, вопрос даже не стоит. Офри сильная, очень сильная, но против Айелет ей не устоять – как устоять против прущего на тебя танка? Айелет называет это «ставить границы». Ребенок должен понимать, что ему можно, а чего нельзя. Но я с самого начала чувствовал, что тут кроется нечто большее. В том, как она с ней разговаривала, проскальзывала злоба. Словно пчелиное жало, замаскированное медом. Вот, например, ей ничего не стоит сказать дочери: «Смотри, сколько у Яэль подружек! А ты целый день валяешься на диване со своими книжками. Неужели тебе не обидно, моя милая?» Или: «Надеюсь, до завтра тебе хватит времени решить, что ты наденешь, красавица?» Или: «Вся вселенная у твоих ног, Офри! Вся вселенная! Ты вообще слушаешь, когда я с тобой разговариваю?» Даже в ласковых прозвищах, которыми она награждала Офри, – Звездочка, Фантазерка, Молчунья – да в них больше ехидства, чем ласки.

Иногда, когда она поздно возвращалась с работы, а Офри вела себя как-то не так, вызывающе, как ей казалось, или просто была погружена в себя и не отвечала ей, она могла сорваться по-настоящему и заявить дочери: «Я терплю твои выходки потому, что я твоя мать, но не думай, что кто-нибудь другой простит тебе такое поведение». А однажды – клянусь, я слышал это своими ушами – она сказала: «Чем я провинилась перед Господом, за что мне такое наказание?»

Но главное даже не в том, что именно она говорила, а в том, каким тоном она это говорила. Ядовитым. Безжалостным. Почему они так друг к другу относились? Не знаю. Офри по натуре медлительная, пожалуй склонная к созерцанию. Иной раз она и правда не слышит, что к ней обращаются. Когда ее подгоняют, она упирается и делает назло. Напротив, Айелет – огонь. Она не выносит тех, кто за ней не поспевает. Ее собственная мать с ней не церемонилась. Возможно, это на нее повлияло. Когда Айелет была маленькой, мать ее лупила. А жили они в фешенебельном Рамат-Авиве, представляешь? Не в каком-нибудь там задрипанном Лоде. В фешенебельном Рамат-Авиве! И мать лупила ее ремнем и била по рукам линейкой. Она росла без отца, и некому было ее защитить. Кстати говоря, это лишний раз доказывает, что мы никогда не знаем, что творится у людей за закрытыми дверями. До рождения Яэль мы с Айелет без конца ссорились по поводу Офри и ее воспитания. Айелет утверждала, что я ее порчу. Я возражал: «Да где я ее порчу? Она – идеальный ребенок, не ребенок, а ангел». После того как в семье появилась Яэль, ситуация слегка уравновесилась. Стол на четырех ножках устойчивее. Но я все равно считал, что обязан быть рядом с Офри и защищать ее. Чтобы ей не слишком доставалось от Айелет. Чтобы та не нанесла ей неизлечимой травмы.

Я расскажу тебе кое-что, хотя это может показаться тебе дикостью. После успеха «Тавлины» на меня посыпались предложения из Испании и Германии; многие рестораны наперебой приглашали меня обновить их дизайн. Ты даже не представляешь себе, какие имейлы они мне слали: «We admire your no bullshit style of creativity!», «The atmosphere you create makes people want to order the all menu!»[4]. При случае я их тебе покажу. Но я им отказал, хотя это был мой шанс вернуться к независимости и серьезный вызов мне как профессионалу. Истинная причина моего отказа – не та, которую я назвал Айелет, – заключалась в том, что работа за границей подразумевала частые и продолжительные отлучки, а я понимал, что нельзя надолго оставлять без присмотра этих двух кошек. Понимаешь? Я всегда чувствовал особую ответственность за Офри. И потому все случившееся выглядит еще ужаснее.

Скажи, это ничего, что я гружу тебя всеми этими проблемами? Ты уверен? Кстати, как у тебя-то дела? А то я тебя даже не спросил. Я видел, что твоя книга вошла в список бестселлеров. Сколько ты получаешь за каждую книгу? Всего-то? Они тебя дурят, уж ты мне поверь! Что? Продолжить рассказ? Значит, для тебя все это просто «рассказ»? К сожалению, для меня это реальная жизнь.

Ладно, неважно. На чем мы остановились? По понедельникам у меня интенсивная тренировка на велотренажере. Начало в семь, но, если хочешь занять определенный тренажер, надо прийти немного раньше. Ты никогда не занимался фитнесом? Хотя зачем тебе, у тебя с генами все нормально. А у нас в семье у всех мужиков проблемы с весом, так что, хочешь не хочешь, приходится за собой следить. Велотренажеры в зале расположены полукругом, напротив тренерши. И пронумерованы. Мне нравится номер четвертый. Дальше всех от кондиционера.

По понедельникам у нас распорядок такой: Айелет возит Яэль в Тель-Авив на занятия дыхательной йогой для детей; домой они возвращаются к половине седьмого, чтобы я успел на велоаэробику.

В тот день они застряли в пробке. Айелет позвонила с дороги и сказала, что они слегка опаздывают. «Поезжайте через Южный Аялон», – посоветовал я ей. Но она сказала, что уже свернула на Геа. Я разозлился. Я каждый раз внушаю ей, чтобы ездила через Аялон, потому что там меньше пробок, но она упорно тащится по Геа. Она, видите ли, так привыкла. Я уже понял, что примчусь в последнюю секунду и мне достанется велотренажер номер девятнадцать или двадцать, прямо за колонной. Оттуда и тренерши не видно. Понимаешь? Хотелось бы мне сказать тебе, что я обратился за помощью к Герману и Рут потому, что у меня что-то случилось – срочно вызвали на работу или вдруг закололо в груди, и я поехал в больницу. Но банальная правда заключается в том, что меня волновало одно: какой велотренажер я успею занять…

Рут была в музыкальной школе. Я спросил Германа, когда она вернется; он сказал, что не знает. Я прикинул: даже если я уеду сейчас, то Айелет будет дома минут через десять, максимум пятнадцать. Что может произойти за четверть часа? К тому времени и Рут уже вернется. Обычно она приходит с работы в полседьмого. Старики не любят менять свои привычки. Так что Айелет даже не узнает, что я оставил Офри одну с Германом. А если узнает, что ж, в следующий раз поедет через Аялон.

Офри, конечно, была на седьмом небе. Я ей объяснил, что это всего на несколько минут и что мама вот-вот за ней придет. Но она уже скакала на спине Германа, «поехали-поехали», и не очень-то меня слушала. Я хотел его предупредить, но не знал, как это сделать, его не обидев. Чтобы он не почувствовал, что я не слишком ему доверяю. И потому ничего не сказал. Послал Айелет эсэмэску: «Офри у Германа и Рут». Переоделся. И ушел. Но даже скажи я ему: «Вам в вашем состоянии нельзя выходить из дома», не уверен, что это что-нибудь изменило бы. Скорее всего, он ответил бы «Яволь!» и через минуту обо всем забыл.

Во время тренировки я отключаю мобильник. Все равно из-за шума в зале ничего не слышно. Вот почему только в конце сдвоенного сеанса я обнаружил четыре неотвеченных вызова. Но подумал, что Айелет по-прежнему торчит в пробке, или забыла ключи, или что-нибудь еще в том же духе, и пошел в душ. В следующий раз будет умней и поедет через Аялон. Вот что я подумал. На ошибках учатся. Я не спеша принял душ, представляешь? Намылился. Вымыл голову. Постепенно увеличивал температуру воды, пока она не стала обжигающе горячей. Что, ты тоже так делаешь? Честно? Я думал, только у меня этот бзик. Я тщательно вытерся и снова взглянул на мобильник. Двенадцать неотвеченных вызовов. Я позвонил Айелет. И через секунду уже летел домой.

Как объяснить, что чувствуешь в такой момент? Помнишь первые сборы после армейской службы, когда Эрлих по ошибке въехал на броневике в тот переулок в Хевроне? И в нас полетели бетонные блоки? А этот идиот не смог включить заднюю скорость. Помножь те ощущения на десять. На сто. На тысячу. В Хевроне я, в общем-то, не так уж и нервничал. У меня было убеждение, что ничего страшного с нами не случится. В стрессовых ситуациях я обычно не впадаю в панику. Но тогда, признаюсь откровенно, меня как шибануло. Я проклинал себя и барабанил кулаками по рулю.

Может, разница в том, что в Хевроне речь шла о спасении только моей шкуры. А сейчас в опасности оказалась моя дочь. Да, я облажался. Я знал, что облажался. Настолько явно, что Айелет не стала даже тратить время на обвинения. Не успел я выскочить из машины, как она обрисовала мне ситуацию: в поиски включился весь дом, полицейские вот-вот прибудут. Искали в нашем и в соседних кварталах. «Если он что-нибудь с ней сделал, – сказал я, – я его убью». – «Мы пока не знаем, что случилось, – сказала Айелет, – может, они просто заблудились». Но по ее глазам я видел, что она тоже думает про поцелуйчики и игры типа «поехали-поехали». Я спросил, смотрели ли в цитрусовой роще, и Айелет ответила: «Нет, так далеко еще не добрались». – «Тогда я пошел туда, – сказал я. – С пистолетом». – «А пистолет зачем?» – спросила она. И я ответил: «Если с ее головы упал хоть один волос, ему крышка».

Когда Офри ходила в старшую группу детского сада, там был один пацан, который к ней приставал. Некий Саар Ашкенази. Каждый день она возвращалась из сада с жалобами. Саар Ашкенази сказал то, Саар Ашкенази сделал это. Айелет поговорила с воспитательницей, но та уверила ее, что не замечает ничего особенного и что дети в этом возрасте путают реальность с фантазиями.

Наша дочь никогда не путала реальность с фантазиями. Именно так я и сказал Айелет: «Ничего наша дочь не путает». Однажды, проводив Офри в детский сад, я спрятался за кустом и стал ждать, пока в группе не кончатся утренние занятия и детей не выведут во двор. Поначалу все шло нормально. Офри играла с подружками, а я чувствовал себя полным идиотом. Сорокалетний мужик в девять утра прячется за кустами. Но тут к девочкам подкрался мальчишка. Сзади. Я имею в виду, что Офри стояла к нему спиной. И этот маленький говнюк дернул вниз ее брюки. Убежал на безопасное расстояние и начал громко хохотать, дескать, как не стыдно, трусы видно. Ты меня знаешь. Я человек не агрессивный. Во время интифады я предпочитал дежурить на кухне, лишь бы не ходить в патруль, помнишь? Но, поверь мне, если бы ты увидел, как с твоего Йонатана стягивают штаны, ты бы отреагировал точно так же. Чисто инстинктивно. Тут не до рассуждений…

Что я сделал с мальчишкой? То, что надо. Перелез через ограду, схватил его, притиснул к стене и сказал, что, если он еще раз притронется к Офри, я из него котлету сделаю.

Вечером позвонила его мамаша. Не с той семьей ты связался, сказала она мне. Оказалось, что отец Саара Ашкенази – король рэкетиров нашего района. Полиция не первый год пыталась привлечь его к ответственности, но он всякий раз выворачивался. Не веришь, что в нашем районе процветает рэкет? Вот и зря.

Короче, мать этого мелкого хулигана меня предупредила: «Аси сейчас за границей, изучает возможности расширения бизнеса, но скоро вернется. Когда он узнает, что ты сделал с Сааром, ты дорого за это заплатишь». Именно так она и сказала. Этими самыми словами. «Ты дорого за это заплатишь».

Тогда-то я и купил пистолет. Я убрал его в один ящик стола, магазин – в другой и оба ящика запер на ключ. «Если этот Аси сунется ко мне в берлогу, сказал я себе, – мне будет чем защитить моих медвежат».

Через неделю в газете появилось сообщение о том, что Аси Ашкенази арестовали в Ларнаке по обвинению в торговле наркотиками. Саар Ашкенази вместе с мамочкой мгновенно исчезли из нашего района. Воспитательница понятия не имела, куда они подевались, или не хотела об этом говорить. Но мне показалось, что она испытала облегчение. Пистолет я сохранил.

С тех пор я доставал его всего один раз, когда мы ездили на экскурсию в Вади-Кельт. Несколько лет назад арабы убили там двух туристов. Поэтому я решил на всякий случай прихватить пистолет с собой. Айелет сказала, что она не в восторге от этой идеи, но сказала таким тоном, что сразу становилось ясно: чисто теоретически она против, зато практически всецело за. Вечером, когда мы вернулись домой и девочки рухнули спать, а я пошел в душ смыть с себя пыль пустыни, она разделась, скользнула ко мне за занавеску ванны и хриплым голосом а-ля Мэй Уэст сказала: «У тебя пистолет при себе или ты мне просто так обрадуешься?»

Понимаешь? Даже таким сильным женщинам, как Айелет, нужен мужчина, способный их защитить. Это биологический инстинкт.

Короче говоря, я взял пистолет с запасной обоймой и побежал в цитрусовую рощу. Ты ведь у нас бывал, верно? Ну как не помнишь! На шашлыках, в День независимости? Два года назад? Так вот, от дома дорога ведет к синагоге, а за синагогой проложена тропинка, по которой до цитрусовой рощи ходу четыре-пять минут. Я уже лет десять слышу разговоры, что на месте цитрусовой рощи будут строить микрорайон для молодоженов, но пока не видел там ни одного бульдозера.

Когда Офри была маленькой, практически как только она пошла, я водил ее туда гулять. В сезон мы рвали с веток апельсины или грейпфруты, чистили и ели. Если фруктов не было, просто сидели в теньке. В третьем ряду деревьев кто-то положил на землю циновку и притащил два старых кресла и бамбуковый столик – такими торгуют в своих лавках друзы в Дальят-аль-Кармеле. Наверняка какой-нибудь старшеклассник, любитель кальяна, ходил сюда с дружками, пока всех не призвали в армию. К вечеру в цитрусовой роще – благодать. Сквозь листву просвечивает солнце, с моря задувает ветерок. Я устраивался в кресле, сажал Офри на колени и рассказывал ей сказки; иногда она мне что-нибудь рассказывала. Порой мы молчали и слушали птичий щебет. Клянусь, я никогда не испытывал такого блаженства, как во время этих прогулок с Офри. Когда родилась Яэль, я все равно старался хоть раз в неделю ходить с Офри в цитрусовую рощу. Дело в том, что я и сам – старший брат. И я знаю, каково это – заполучить младшего братишку. Ты семь лет был пупом земли, и вдруг… Понимаю, звучит глупо, но я до сих пор малость зол на брата Мики за то, что он скинул меня с трона. И вот я сказал себе: пусть Офри хотя бы час в неделю по-прежнему будет папиной принцессой. Неважно, чем мы занимаем этот час, главное, что мы вместе. Только мы двое. А в прошлом году она стала брать с собой в наше пристанище книжки. Она ведь у меня умница. Представляешь себе картину? Она сидит на циновке и читает «Маленьких женщин», а я принесенной из дома соковыжималкой давлю из апельсинов сок. Потом мы пьем его из бумажных стаканчиков, которые остались с празднования дня ее рождения. Что еще человеку нужно для счастья?

Именно туда, в наше пристанище, я и побежал. Айелет осталась дома с Яэль, поближе к телефону. Рут вместе с полицейскими отправилась обходить те места, где обычно любил бродить Герман. Но у меня было свое предчувствие; оно и заставило меня броситься в цитрусовую рощу. На улице уже стемнело. У входа горели фонари, но там, под деревьями, все было черно, хоть глаз выколи. Меня до крови оцарапала ветка, но я этого даже не заметил. Только потом, дома, обнаружил ссадину. Я бежал. В ноздри ударил запах гнили. Землю устилали фрукты, вовремя не собранные тайскими рабочими; над ними кружили стаи мух.

Добравшись до третьего ряда, я уже знал, что они там. Я их почуял. Не могу тебе это объяснить. Может, нос уловил запах шампуня Офри. Или сработала невидимая нить, которая связывает родителей с детьми: ты просто чувствуешь, что твой ребенок рядом, даже если его не видишь. Я вставил обойму, взвел курок и положил палец на спусковой крючок. С той минуты, как я вошел в цитрусовую рощу, меня преследовала одна и та же картина, и я знал, что, если мои худшие предчувствия оправдаются, Герман получит пулю в висок. Не в спину, чтобы пуля, упаси бог, не прошла сквозь него навылет и не попала в нее. Я зайду сбоку, приставлю дуло к его виску и нажму на спусковой крючок.

Плач. Первым я услышал плач. Отец различит плач своего ребенка из сотни хнычущих детей. Я мгновенно понял, что плачет не Офри. Что происходит? Неужели он, кроме нее, похитил еще одну девочку? Держа палец на спусковом крючке, я на цыпочках двинулся вперед. Ребенок угадает шаги отца из сотен других родителей. Я тихо подкрадывался ближе, когда совсем рядом вдруг раздался голос Офри: «Папа?» Голос звучал нормально. Ни следа истерики. «Да, милая, это я», – отозвался я. И прошел еще несколько шагов.

Я раздвинул последние ветки, которые заслоняли мне картину, и увидел их. Они сидели на циновке. Офри вытянула вперед свои ножки, и Герман положил ей на бедра свою крупную седую голову. Его галстук свисал у нее с колена. Герман плакал.



Он всхлипывал. В промежутке между всхлипами он поднял на меня свои серые глаза и сказал: «Простите меня. Пожалуйста, простите!»

Это было странно. Он просил его простить, но никакого сожаления у него в глазах я не заметил. В них светились что-то другое.

Я велел ему подняться.

Он продолжал рыдать. И не двигался с места. Я принял его плач за свидетельство признания того, что он совершил нечто непростительное. Я навел на него пистолет и сказал: «Вставайте, Герман, иначе я сам не знаю, что с вами сделаю».

– Он сломался, папа, – сказала Офри. – Он не может встать.

– Что значит – не может встать? – возмутился я.

При виде его головы у нее на бедре у меня как будто помутился разум. Я схватил его за руку и резко дернул вверх. Раздался хруст. Похоже, я сломал ему кость. Или порвал сухожилие. Он упал на колени и застонал от боли. Я отпустил его руку и позволил ему упасть на циновку.

– Что он тебе сделал? – спросил я Офри.

Она молча отвела глаза. Возможно, если бы она мне ответила, все сложилось бы по-другому. Но она не ответила, просто отвела глаза.

– Скажи мне, Офри, – настаивал я. – Как вы вообще здесь очутились?

– Мы заблудились, – сказала она. И снова замолчала.

Герман продолжал стонать от боли. У него на брюках, в районе ширинки – я только что это заметил – расползлось влажное пятно. Я не знал, когда оно появилось – раньше или прямо сейчас. Но в глазах… В глазах горел похотливый огонек. Вот что я в них увидел. Очевидный огонек сексуального возбуждения.

Я все еще держал палец на спусковом крючке. Мне хотелось пристрелить его, прикончить, как больную лошадь. Клянусь тебе!

– Вы заблудились? – спросил я Офри.

– Да, мы гуляли, и вдруг Герман сломался, и мы не знали, как вернуться домой, потому что зашли очень далеко, мы все ходили и ходили, и у него ужасно разболелись ноги. Потом он захотел писать, и, как раз когда он сказал, что хочет писать, я поняла, что мы идем по тропинке к цитрусовой роще, и сказала, что знаю одно место.

– Значит, это ты подала ему идею? Но зачем?

– Я же знала, что ты придешь сюда меня искать, – сказала Офри и обняла меня. – Я знала, что ты найдешь меня, папа.

Она заплакала, уткнувшись головой мне в ногу. И это не были слезы облегчения. Нет. В ее всхлипах прорывалось что-то такое, что меньше всего походило на облегчение. Я позвонил Айелет. Сказал, что нашел их и нуждаюсь в помощи, потому что Герман, судя по всему, сломал ногу и не может идти. Она спросила: «Как она?» – «Могло быть и хуже», – ответил я. «Что ты имеешь в виду?» – спросила она. «Так ты собираешься организовать подмогу или нет?» – сказал я.

Как выяснилось, полиция в подобных случаях действует по четко отработанной схеме. Вынужден признаться, что я был приятно удивлен. В первые же сутки Германа и Офри опросили и подвергли тщательному медицинскому осмотру с целью, как выразился руководитель отдела, «исключить вероятность сексуального насилия». С Германом разговаривали в ортопедическом отделении больницы Ассафа Харофе. С Офри – в полицейском участке, в присутствии социального работника. Дознаватели пришли к твердому убеждению: он не сделал ничего, что могло быть квалифицировано как сексуальное надругательство, хотя физический контакт между ними, безусловно, имел место. Гуляя по улицам, они держались за руки. Один раз он попросил ее поцеловать его в щеку. Затем, когда стемнело и они заблудились, он почувствовал унижение из-за своей беспомощности и заплакал, а она, пытаясь успокоить, гладила его по голове. Но этим все и ограничилось. Никаких следов спермы. Ни царапин, ни кровоподтеков. «К счастью, – сказал офицер полиции, – у нас нет никаких оснований для продолжения следствия».

Но я вовсе не чувствовал себя счастливым. Меня грызли дурные предчувствия. Они меня не оставляли. С какой стати он посреди улицы попросил, чтобы она его чмокнула? Даже не на лестнице в подъезде, а посреди улицы? Неужели сил не было сдержаться? А потом, этот огонек, который я уловил в его глазах… И его безутешные рыдания – никто не станет так плакать только потому, что заблудился. Что-то здесь не сходилось, хотя я не понимал, что именно. Но все, что говорил офицер полиции, звучало логично, и Айелет ему поверила. В последующие дни Офри вела себя как обычно: без малейших признаков перенесенной травмы, а у меня не было никаких доказательств. Только предчувствие.

Первые симптомы проявились через две недели. Дочка отказалась ходить на дополнительные занятия: не желала продолжать учиться играть на скрипке, посещать кружок по рисованию комиксов и секцию гимнастики. Я отвозил ее на очередные занятия, но она оставалась сидеть в машине.

– Почему ты не хочешь туда идти, Офри?

– Потому что не хочу.

– А почему не хочешь?

– Потому что.

В первую неделю я ей уступал. На вторую неделю проявил настойчивость, чуть ли не силой вытащил ее из машины и отвел на кружок комиксов. Через пятнадцать минут мне позвонила секретарь досугового центра: «Ваша девочка без конца плачет. Это мешает другим детям сосредоточиться на занятиях. Заберите ее, пожалуйста». Я пришел за ней, крепко ее обнял и спросил: «Что случилось, милая?» Она сжалась в моем объятии, словно испуганная прикосновением мужчины. Словно знала, что прикосновение мужчины может быть опасным. «Ничего, папа, – сказала она. – Я же говорила, что не хочу идти в кружок, а ты меня заставил». Айелет позвонила на работу учительница. Я узнал об этом звонке вечером, после того как мы убедились, что девочки спят. Оказывается, Офри перестала на перемене выходить во двор. Оставалась сидеть за партой и читать книжку. Подружки звали ее играть, но она им не отвечала. У нее снизилась успеваемость. В последнем диктанте по английскому она сделала шесть ошибок – больше, чем за весь предыдущий учебный год. Я пытался с ней поговорить. Выяснить, в чем дело. Она сказала, что ее одноклассники – какая-то малышня. Что ей неинтересно с ними играть. Что они болтают глупости и делают глупости. Что за глупости? Она в ответ ни слова. «Может, ты будешь выходить на перемену через раз?» – предложил я. Она промолчала. Утром обнаружилось, что у нее мокрая постель. Ее младшая сестренка только что научилась обходиться без подгузников, а Офри снова начала писаться по ночам. Она не казалась удивленной или смущенной. Молча шла в душ, мылась, вытиралась, доставала из шкафа и надевала чистые трусы. Ладно, с кем не бывает, подумал я, но назавтра повторилось то же самое.

Примерно через неделю я сказал Айелет: «С нашей дочерью творится что-то ужасное, а мы только ушами хлопаем». Мы лежали в постели, глядя в темноте в потолок, и Айелет тоненьким голоском, какого я раньше от нее не слышал, сказала: «Я не знаю, что делать, Арнон, я никогда не чувствовала себя такой беспомощной».

Я спросил, заметила ли она, что в последнее время у Офри изменился взгляд.

– Взгляд? – переспросила она. – Что значит – изменился взгляд?

Я так и не понял, она в самом деле ничего не заметила или притворялась, и сказал: «В ее взгляде больше нет невинности. Слушай, там, в цитрусовой роще, случилось что-то, о чем она нам не рассказывает. Когда я их там обнаружил… Не знаю… Герман вел себя как-то странно».

– Но полиция… – сказала Айелет все тем же тоненьким голоском.

– В интересах полиции, – прервал я ее, – закрывать, а не открывать дела.

Мы позвонили психологу. Ее порекомендовала нам приятельница Айелет. Ты в курсе того, что я думаю о психологах, но, когда припрет, идешь на все. Мы отправились в ее клинику в мошаве. Клиника располагалась в небольшом каменном строении позади роскошной виллы. В нее вел отдельный вход с тщательно замаскированной дверью. Ради анонимности пациентов. Внутри обстановка поражала богатством. Каждый предмет мебели – кожаная кушетка, стол, стулья – стоил примерно столько же, сколько наша квартира. Айелет воскликнула: «Как у вас красиво!» Она никогда не скупится на комплименты посторонним людям.

Психолог поблагодарила ее и спросила, что нас к ней привело. Когда мы изложили ей суть дела, она спокойным голосом сказала: «Предлагаю вам методику «Семь встреч». Две с вами. Две с вами и с девочкой. Две только с девочкой. И последняя – для подведения итогов и оценки результата».

Во время седьмой встречи она огласила свое заключение: «Я думаю, что было бы неправильно искать единственный внешний фактор, влияющий на то, что происходит с Офри. Перед нами комбинация ряда факторов. Рождение младшей сестры, повышение школьных требований, разрыв между уровнем ее развития и уровнем развития других детей, проявляющийся в ее отношениях со сверстниками. И конечно, неприятный инцидент с соседом, который, бесспорно…»

Айелет согласно кивала головой. У меня возникло впечатление, что она готова заулыбаться. Но не радостной улыбкой. Улыбкой облегчения. Ведь стоит услышать про «комбинацию ряда факторов», и жизнь предстает в совсем другом свете, не так ли? Знаешь что? Я не исключаю, что именно из-за этого я и сорвался. Из-за улыбки Айелет. Или из-за формулировки психолога. «Неприятный инцидент». Эта их профессиональная терминология. И за это бла-бла-бла мы платили пятьсот шекелей в час. Пятьсот шекелей! Неудивительно, что она может покупать такие кушеточки. Поэтому я перебил ее излияния на тему «комбинации факторов» и в лоб спросил: «Рассказала вам Офри или нет? И что она вам рассказала?»

Айелет положила руку мне на бедро, как ребенку, и сказала: «Арнон, позволь Нирит закончить…» Я сбросил ее руку и заорал: «Я желаю знать, что она рассказала вам о случившемся в цитрусовой роще! Я уже два месяца не смыкаю из-за этого глаз, а вы, насколько я понял, будете битый час трындеть нам про комбинацию факторов, а потом скажете, что очень сожалеете, но наше время истекло…»

– Предлагаю всем нам успокоиться, – сказала психологиня.

Я стукнул кулаком по столу: я не собираюсь успокаиваться! Я ваш клиент, и я требую сообщить мне сведения, которыми вы, в отличие от меня, располагаете.

Психологиня поправила у себя на шее красный шарфик. Она постоянно носила яркие шарфики, хотя на улице стояла жара. Меня обуяло желание схватить этот шарфик за концы и придушить ее.

– Я ничего от вас не скрываю, Арнон, – сказала она. – Из того немногого, что мне удалось выпытать у Офри, складывается картина, очень похожая на ту, которую выявило полицейское расследование. Они заблудились. Было темно. Она повела его в цитрусовую рощу, потому что была уверена, что именно там вы будете их искать.

– Она говорила, что по пути он просил ее его поцеловать?

Как мы ни давили, нам не удалось выжать из нее никаких новых подробностей. Зато она сказала:

– Во время нашей последней встречи я предложила ей нарисовать ее семью. Вот ее рисунок. Девочка опирается на отца, мать с сестрой стоят рядом. Здесь нет ни одной детали, которая указывала бы на травму, которую, как вы боитесь, он ей нанес. Иными словами, я предполагаю, что в цитрусовой роще не произошло ничего, связанного с сексом. Я подчеркиваю, что это не утверждение, а предположение, потому что в подобных случаях существует вероятность, что случившееся настолько травматично, что память о нем подавлена и загнана глубоко в подсознание, пока не позволяя нам до себя добраться. – Пока? – спросила Айелет. – То есть вы верите, что до нее можно добраться?

Психолог поиграла концами своего шарфика и сказала, что она этого не знает.

Я решил расставить все точки над «i»:

– Вы хотите сказать, что мы, возможно, никогда не узнаем, что там произошло? Что мы никогда ни в чем не будем уверены?

Мне хватило легкого наклона ее подбородка, который я заметил еще до того, как она открыла рот. Я встал с ее гребаной кушетки и вышел, хлопнув за собой дверью. С грохотом. И надеждой, что в ее выпендрежной двери останется уродливая трещина. Айелет нагнала меня на парковке.

– Что с тобой, Арнон, ты что, спятил?

Я сказал ей, что мне нужны ответы, а не траханье мозгов и что я еду к единственному человеку, от которого могу их получить.

Возможно, если бы Айлет пошла к Герману вместе со мной, не случилось бы того, что случилось. Но она не пошла. Ей было неудобно перед психологиней. Представляешь? Мы платим ей пятьсот шекелей в час, и нам же еще и неудобно.

– Вернемся, Арнон, – сказала мне Айелет. – Хотя бы до конца приема.

– Ты со мной едешь или нет? – спросил я.

– Нет, не еду. Если ты свихнулся, это не означает, что я тоже должна свихнуться.

Я сел в машину и поехал в больницу Ассафа Харофе. Я знал, что Германа уже перевели из ортопедического отделения в терапию. Больше я ничего не знал. На протяжении последних недель, если у нас заканчивался лук, я не готовил шакшуку. Они тоже не стучались к нам в дверь. Из того, что большую часть дня их машины на парковке не было, я сделал вывод, что Герман все еще в больнице, а Рут сидит с ним. Как-то раз Айелет столкнулась с ней в подъезде. Они возвращались с работы примерно в одно и то же время. Рут сказала, что, пока Герман лежал в ортопедии, у него обострились все возрастные болячки, и его перевели в другое отделение.

Я спросил Айелет, извинилась ли перед ней Рут. – Наоборот, – сказала Айелет.

– Что значит – наоборот?

– Насколько я поняла, она на нас очень зла.

– За что же ей на нас злиться?

– Она утверждает, что это из-за тебя Герман попал в больницу. Она говорит, что в цитрусовой роще ты дернул его за руку. Это правда?

– Он не мог сам встать.

– Так ты дернул его или нет?

– Дернул.

– Так вот, по ее мнению, во всех его бедах виноват ты.

– Она упоминала, что мы должны ей деньги?

– Нет, – сказала Айелет. – Но мы и правда должны им заплатить.

– Плати, если хочешь. От меня они не дождутся ни шекеля.

В торговом центре рядом с больницей я купил букет цветов. Я решил сделать вид, что пришел с миром. Это был единственный шанс, что Рут разрешит мне остаться с ним в палате наедине. В приемной терапевтического отделения мне назвали номер палаты – четырнадцатая. Ближайшую к двери койку палаты занимал старик-араб, который посмотрел на меня так, словно я солдат и ворвался к нему в дом. Я прошел дальше. Отодвинул занавеску и увидел Германа и Рут. Он лежал в постели с закрытыми глазами, из носа торчала трубка. Она сидела рядом и читала «Йекинтон» – газету йеков, которую им раз в неделю бросают в почтовый ящик. На тумбочке рядом с кроватью стояла тарелка с тонкими ломтиками ее мраморного пирога. Оба выглядели гораздо более старыми, чем мне помнилось. Ее пышная шевелюра вдруг показалась жидкой, как будто у нее выпала половина волос. Она подняла глаза от газеты и сказала:

– А, это ты.

Я протянул ей букет. Она сказала:

– Спасибо.

Но в ее голосе не слышалось благодарности. Я спросил, как он.

– Плохо, – ответила она.

– Что с ним?

– Все. Помутнение сознания. Закупорка сосудов. Опухоль в толстой кишке. Врачи говорят, что давно не видели такого букета болезней у одного пациента.

Я молчал. Что тут скажешь? Она тоже молчала. Так бывает, когда людям нужно слишком многое сказать друг другу.

Старик-араб застонал. Герман открыл глаза, посмотрел сначала на Рут, потом на меня. Задержал взгляд на мне. Отвел глаза и уставился на стену перед собой, как будто ему показывали финал чемпионата мира по футболу.

– Чуть не забыл, – сказал я Рут. – Медсестры просили вас зайти в администрацию. Надо заполнить какие-то бумаги.

Она посмотрела на меня с подозрением, поэтому я как можно сердечнее сказал:

– Не волнуйтесь, я с ним посижу.

Она вышла, и я задернул за ней занавеску. Подождал, пока не хлопнет дверь палаты, и тут же, не теряя ни минуты, наклонился над Германом, схватил его за подбородок, сдвинул влево, чтобы поймать его взгляд, и сказал:

– А теперь, господин Герман Вольф, ты мне расскажешь, что произошло в цитрусовой роще.

Он не ответил. Я выдернул у него из носа трубку и наклонился к нему еще ближе:

– Что ты сделал с моей дочерью, Герман?

Он по-прежнему молчал, но в его серых глазах вспыхнула искра.

«Я изображаю из себя идиота, чтобы не отвечать на твои вопросы», – вот что без слов говорила эта искра.

И потому я утратил над собой контроль.

Я обеими руками схватил его за шею и начал ее сжимать. «Если ты сейчас же мне не расскажешь, я тебя удавлю», – прошипел я.

Я допустил ошибку, оставив ему руки свободными. Надо было душить его одной рукой, а второй прижать его руки к кровати. Через несколько секунд он бы сдался и заговорил. Я в этом не сомневаюсь. Но я этого не сделал, и он сумел дотянуться до кнопки вызова. Я этого даже не заметил. Не слышал звонка. Но вдруг кто-то просунул мне руки под мышки и потянул назад, а кто-то еще навалился на меня спереди. В ход пошли локти, и кулаки, и пинки ногами. Все орали. Я отбивался, как лев, клянусь тебе, но в палату набежала куча санитаров, и в конце концов они прижали меня к засранному больничному полу, а один уселся мне на спину и с жутким русским акцентом сказал, что сейчас прибудет полиция и мне лучше не дергаться.

Вечером в участок приехала Айелет и внесла за меня залог. Она приехала прямо с работы, в адвокатской мантии, и, когда она появилась, я на долю секунды усомнился, кто это – то ли моя жена, то ли незнакомая красавица, которой я плачу, чтобы она защищала меня в суде. Я крепко ее обнял. Я хотел нащупать выступающую косточку у нее ниже поясницы. Удостовериться, что это она. Она ответила на мое объятие. Молча. Подарила мне это утешение.

Когда мы вышли из участка, она сказала:

– Тебе крупно повезло. Рут решила не подавать на тебя жалобу. А без ее заявления полиция не станет заводить на тебя дело.

До самых ворот участка я шел молча. Честно говоря, я все еще был в шоке от ареста. Помнится, в одной из своих книг ты описываешь, как парня сажают за решетку. В последней, да? Точно, в последней. Не обижайся, но ты понятия не имеешь, что это такое – оказаться на нарах. Это все равно что получить по морде! Что я имею в виду? Я всегда считал, что люди делятся на две категории – нормальные и преступники. И ты принадлежишь к одной из них. Промежуточных вариантов нет. Но когда ты лежишь в камере на вонючем матрасе и смотришь в потолок или на стены, исписанные твоими предшественниками, ты понимаешь, что все зависит от того, насколько сильно на тебя надавили и на какую болезненную точку нажали. В каждом из нас сидит преступник, в любую минуту готовый поднять голову, понимаешь?

На парковке Айелет подошла к машине со стороны водителя. Я сказал, что могу сам повести, но она села за руль, как будто меня не слышала. Когда мы тронулись, я сказал: «Знаешь, почему Рут не подала жалобу? Потому что понимает, что лучше не открывать этот ящик Пандоры», на что Айелет ответила: «Она не подала на тебя жалобу, Арнон, потому что я упросила ее этого не делать. Я сегодня с обеда не слезала с телефона, все ее уговаривала. Вот чем я сегодня занималась на работе. Объясняла, что у тебя трудный период, напоминала, сколько хорошего мы для них сделали. Знаешь, сколько тебе светило, подай она жалобу? Четыре года. Четыре года тюрьмы! Четыре года без Офри и Яэль!»

– То, что она не стала жаловаться, – не сдавался я, – только доказывает, что в цитрусовой роще что-то произошло. Ты защищаешь своего мужа, она своего. Это сделка. Жаль только, что расплачивается за эту сделку твоя дочь.

Тут Айелет взвилась:

– Ты больной на всю голову! Если честно, я вообще не понимаю, чего ты хочешь. Полиция говорит, что ничего не было. Психолог говорит, что ничего не было. Что ты увидел, когда туда добрался? Как плачет Герман. Тогда в чем дело? Ты что, ловишь от всего этого кайф?

– Что значит – кайф? На что ты намекаешь?

– Сама не знаю.

– Ну уж нет. Начала, так договаривай.

– Я правда не знаю, Арнон. Я тебя не понимаю. Я не понимаю, почему ты наорал на психолога. Не понимаю, почему ты попытался задушить Германа. Не понимаю, что с тобой происходит.

– Что со мной происходит? Моя дочь идет в цитрусовую рощу со стариком, который любит, когда его целуют. В темноте. Когда я их обнаружил, у него на ширинке было влажное пятно, а в глазах – похоть. Потом моя дочь начинает мочиться в постель. Каждую ночь. Вот что со мной происходит. Тебе все еще непонятно?

– Слушай, Арнон, не все же такие сексуально озабоченные, как ты.

– Это я сексуально озабоченный? Я?

– Да, ты.

– Что?!

– То, что слышишь.

– А тебе известно, – сказал я, – что из всех моих друзей я единственный, кто ни разу не изменил жене? Единственный!

– Постой-постой, – сказала она. – Тебе что, за это полагается награда?

Спокойно, дружище, без нервов, о’кей?

Я уже двадцать лет молчу как рыба о твоих шалостях. И не только я. Вся наша рота как в рот воды набрала. Ты знаешь, что на меня можно положиться.

Разумеется, я не называл никаких имен. Кроме того, никто не поверит слухам о тебе, особенно если послушать, как ты в разных интервью отзываешься о Шири и своих мальчишках. Ты – образцовый семьянин. Да и, если разобраться, что там было-то? Ну, немецкая журналистка, ну, поцелуй в щечку… Что такого? И вообще, разбить одно нацистское сердце – святое дело.

Ну как, успокоился? Можно продолжать?

В каждой ссоре есть точка невозврата, после которой уже ничего нельзя исправить. Ты с таким сталкивался? Вот именно это с нами и произошло. Что такого я ей сказал? «Если бы это случилось с Яэль, ты бы вела себя по-другому».

Согласись, это не какая-нибудь государственная тайна. В каждой семье у родителей есть любимчики. Вспомнив хоть Библию, историю Иакова и Исава. Каждому ясно, что Иаков – любимчик матери, а Исав – любимчик отца. Короче говоря, это естественно, что родитель одного ребенка любит больше, чем другого. А вот что неестественно – как выяснилось – это говорить об этом вслух. Ты не имеешь права заикаться о своих предпочтениях. Но я не сумел вовремя прикусить язык. Она сидела за рулем в своей мантии, с собранными в пучок волосами, и говорила со мной с такой снисходительностью, как будто она интеллектуалка, а я темнота. Я был обязан поставить ее на место. Их иногда надо ставить на место.

Но она остановила машину и велела мне выметаться. Она не случайно затормозила прямо посреди Четвертого шоссе. Зная, что рядом нет ни одной автозаправки, а до ближайшего перекрестка пилить и пилить. «Не дури», – сказал я ей. А она: «Если ты не выйдешь, выйду я».

Я прожил с Айелет достаточно долго, чтобы понять, что она не шутит. «Поезжай дальше», – сказал я. «Я выхожу», – ответила она и открыла дверцу. В машину ворвался гул автострады. «Закрой дверцу, – сказал я, – это опасно». Она повторила: «Или ты выходишь, или я». И оставила дверцу открытой.

Я вышел. Не мог же я бросить ее в темноте посреди дороги. Она тоже прожила со мной достаточно долго, чтобы хорошенько меня изучить. Чертова кукла.

Когда я служил в армии, она однажды в субботу приехала на Первую учебную базу меня навестить. Из Хайфы до Мицпе-Рамона добиралась на автобусах. Меня в жизни не окружали таким уважением, как в ту субботу. Товарищи освободили меня от дежурств и других работ и предоставили нам комнату, чтобы мы могли побыть наедине. Моей заслуги в том не было. Не сказать, что меня так уж любили во взводе. Это все она. А что она сделала? Проявила к ним каплю интереса и за ужином посмеялась над их шуточками. И все, как один, легли к ее ногам. Айелет это умеет. Ты ведь тоже на нее клюнул, я сам видел. Не отнекивайся, я заметил, как ты на нее посмотрел, когда она предложила тебе мороженое. Ты бросил на нее томный писательский взгляд. Ладно, я привык, что мужики так на нее реагируют. Кроме того, не обижайся, но ты точно не в ее вкусе.

В субботу вечером я проводил ее к воротам базы, чтобы посадить на автобус. Мы простояли там целый час, а то и полтора. Время пролетело незаметно, потому что мы разговаривали. В разговоре с Айелет забываешь о времени. У нее всегда наготове новая удивительная идея, которой она готова с тобой поделиться. Мы вместе двадцать лет, но я никогда не знаю, что она произнесет в следующую минуту.

Автобуса все не было. В конце концов из будки вышел дежурный и сказал нам, что в субботу вечером автобус не ходит. Надо идти пешком до перекрестка Призраков, а там ловить попутку. Она крепко обняла меня и сказала: «Пока, Нонни». – «Ты что, Лелет, – сказал я, – я тебя одну в такой темноте не отпущу. Я тебя провожу». Она удивилась: «А разве тебе можно уходить с базы?» Я соврал, что можно. Разумеется, покидать базу было строго запрещено; мало того, через два часа после окончания Шаббата у нас по расписанию была перекличка. Шансы, что я вовремя вернусь назад, стремились к нулю. Короче, я ушел в самоволку. Чем я рисковал? Вылететь с курса. Автоматом. Без суда и следствия. Но это было сильнее меня. Я просто не мог допустить, чтобы она посреди ночи стояла одна на перекрестке Призраков. Даже если это означало, что меня попрут с офицерских курсов.

Тут недавно была одна история, в лесистой части Кармеля, ты наверняка про нее слышал. Друзы напали на парочку на придорожной стоянке возле «Маленькой Швейцарии». Неужели не слышал? Они отогнали парня, а девчонку изнасиловали. В ходе следствия он сказал копам, что слышал ее крики о помощи, но не вернулся, потому что боялся. Нет, ты мне скажи, это мужик? Это выродок, а не мужик. Я бы нашел булыжник покрупнее и размозжил этим друзам головы. А вернее всего, вообще не ушел бы со стоянки. Встал бы между друзами и девчонкой и сказал бы: «Если вам так ее хочется, сперва убейте меня».

В ту субботу мы с Айелет вместе дошли до перекрестка. Она рассказала мне историю одной своей знакомой, с которой вместе служила. Про нее болтали, что у нее роман с офицером. Тут же она по ассоциации вспомнила фильм с Робином Уильямсом, который смотрела в субботу без меня, потому что меня не отпустили в увольнение, а от Робина Уильямса перескочила к фильму «Доброе утро, Вьетнам!» и заявила, что, по ее мнению, на наше поколение, не участвовавшее в больших войнах, сильно повлияла киношная война во Вьетнаме. Я слушал ее, время от времени вставляя собственные комментарии и стараясь не выдать свою нервозность.

Только посадив ее в машину и убедившись, что в салоне чисто, а водитель носит очки, я как безумный бросился на базу. В жизни я так быстро не бегал. Если бы измерить мою пробежку секундомером, я бы обошел трех эфиопов, занявших первое, второе и третье места, и побил бы рекорд офицерских курсов за всю их историю. Я опоздал на перекличку на пять минут. Но командир взвода сам опоздал на полчаса. Я чудом не вылетел с курсов. После церемонии, посвященной окончанию курсов, я рассказал Айелет, как рисковал в ту субботу. Я вообще не люблю вранья. Она сказала: «Ты с ума сошел. Я бы прекрасно добралась одна». На что я возразил: «Если бы меня отчислили, я бы расстроился, но за несколько месяцев принял бы это как данность. Но если бы, не приведи господь, с тобой что-нибудь случилось, я бы не смог дальше жить».

Я рассказываю тебе все это, хотя, если честно, шагая вдоль обочины Четвертого шоссе, думал совсем не про это. До самого перекрестка я размышлял о том, что у Айелет суровый, возможно слишком суровый, характер и что мне, возможно, имеет смысл найти себе кого-нибудь посговорчивей. Дойдя до перекрестка, я стал думать о своем отце. Память иногда играет с нами странные шутки. Я вдруг почему-то вспомнил, что он однажды выкинул. У Мики, моего брата, с шестнадцати до восемнадцати лет была подружка. Дафи. Милейшее создание. Невероятно славная. Длинные гладкие волосы. Огромные карие глаза. Мои родители ее обожали. И вот в один прекрасный день Мики приводит домой другую девчонку. Закрывает дверь своей комнаты. И через несколько минут мы слышим оттуда определенные звуки – ну, понимаешь какие. И тут отец встает с кресла – а он в это время смотрел матч с участием «Маккаби», то есть ты представляешь себе серьезность ситуации, – входит к нему в комнату, хватает его за грудки, вытаскивает в гостиную и кричит: «А где Дафи?» – «А что – Дафи?» – отвечает брат. Тем же наглым таким тоном, каким сегодня с ним разговаривают его собственные дети. Тогда отец как врежет ему по физиономии. «Если, – говорит, – ты больше не любишь Дафи, будь мужчиной и расстанься с ней. В семье Леванони мужчины уважают своих женщин. Так делали мой отец и отец моего отца, и ты тоже будешь вести себя так. Ясно?»

С этим воспоминанием я дошел от перекрестка до дома. И уже планировал, как с опорой на него заткну рот Айелет и докажу ей, что ничего я не сексуально озабоченный. Я заранее заготовил прекрасные фразы, характеризующие мужчин семейства Леванони, но, когда я открыл дверь, меня встретила тишина. Дверь, отделяющая гостиную от садика, была закрыта; диван был застелен простыней, поверх которой лежало тонкое одеяло. На двери спальни красовалась прилепленная скотчем записка: «Не желаю спать с тобой в одной постели. Ты меня пугаешь. Разорви эту записку (если, конечно, не хочешь, чтобы ее прочитала Офри). Спи в гостиной».

Утром меня разбудила Офри. Она подошла ко мне и спросила:

– Папа, почему ты спишь на диване?

– Потому что мы с мамой поссорились.

– Из-за того, что мы не едим здоровую пищу?

– Нет.

– Вы почти всегда ссоритесь по пустякам.

– Верно.

– Но потом всегда миритесь, правда?

– Конечно, милая.

– Пап, я хочу какао.

Мы с Офри обычно встаем первыми и рано уходим в школу. Айелет с Яэль встают через четверть часа и уходят в детский сад. Таков наш утренний распорядок.

Мы с Офри идем в школу пешком. За ручку. По дорожкам между домами. По пути она пересказывает мне книгу, которую читает, а я вполуха ее слушаю. Когда мы приближаемся к школе, она вынимает свою руку из моей. На последних ста метрах ей нравится выглядеть независимой. Я провожаю ее взглядом, пока не увижу, что она вошла в главные ворота. Пока не увижу, что она вошла в школьный двор, я своего наблюдательного поста не покидаю.

В то утро я предложил ей пройти через пекарню в торговом центре и купить по слойке с шоколадом. Она забеспокоилась, что мы опоздаем, но я сказал: «Ну и пусть, ничего страшного». – «Нет, – не согласилась она, – у нас естествознание, а Галина ругается на тех, кто опаздывает». Тогда я пообещал зайти вместе с ней в класс и сказать, что она опоздала из-за меня. «Ладно, пап, но только если не будешь меня позорить перед остальными», – предупредила она. Я кивнул: ни в коем случае. Не позорить означало не целовать ее у всех на виду и не здороваться с учительницей шутовским тоном. Не садиться за парту, изображая из себя ученика.

Мы сели на скамейку возле торгового центра и съели свои слойки. Я просто откусывал от своей. Она раскатывала слой за слоем и ела каждый по отдельности.

– В последнее время, – сказал я, – мы с мамой замечаем, что тебе нелегко. В последнее время, то есть после того случая с Германом…

Она продолжала молча разматывать свою слойку. – Если хочешь рассказать мне, что там произошло, я буду рад тебя выслушать.

Она молчала. Отвела глаза в сторону. Доев слойку, она прикусила губы, будто не давая словам вырваться наружу.

– Ты не хочешь рассказать мне, что там произошло? – снова спросил я. Я чувствовал: еще чуть-чуть, и она со мной поделится.

Но она сказала:

– Я хочу в школу.

Я довел ее до класса. Но, когда дверь за ней захлопнулась, не ушел. В стене классной комнаты было три окошка, задернутые шторками. Одна из них была немного сдвинута, и, встав под определенным углом, я мог увидеть задние ряды парт и Офри, которая направилась туда и села.

Я посмотрел на нее, и сердце у меня сжалось.

Когда взрослый выглядит подавленным, это ничего. Жизнь порой наносит нам суровые удары. Но ребенок?

Моя дочь открывала и закрывала молнию своего пенала. Достала из него карандаши. Что-то нарисовала на обложке тетради. Убрала карандаши в пенал. Время от времени она поднимала глаза на учительницу и снова их опускала. Сейчас, когда я тебе это рассказываю, я понимаю, что ничего особенного она не делала, и все же я заплакал.

Я не плакал с тех пор, когда был примерно в ее возрасте. Вообще-то я ничего не имею против слез, просто у меня их не бывает. Когда Айелет отменила свадьбу и на полгода бросила меня, потому что захотела «побыть в одиночестве», разве мне не хотелось плакать? Хотелось. Когда мне из-за долгов пришлось ликвидировать свой бизнес и возвратиться к работе по найму, разве мне не хотелось плакать? Хотелось. Поверь, что очень хотелось. Ты знаешь, сколько времени я потратил на создание своего дела? Десять лет. И вдруг меньше чем за месяц я лишился трех крупных клиентов, и все рухнуло. Когда Ирис из банка сообщила, что мне отказано в кредите, мои глаза оставались сухими.

Из-за чего я плакал, когда был в ее возрасте? Тебе правда интересно? Из-за всякой ерунды! Как-то мы гуляли с отцом, и я попросил его купить мне эскимо. Он дал мне монетку в одну лиру и велел ждать, пока нам не попадется киоск. Когда мы проходили над вентиляционной решеткой метро – представляешь себе, о чем я? у вас ведь такие тоже были – дыры в мостовой, из которых тянет ветром, – монета выпала у меня из руки и провалилась в яму. Яма была глубокая, метров трех, не меньше. На дне поблескивали другие монеты, много монет. Я стоял на решетке, топал по ней ногами, плакал и просил отца достать мне мою монету. Но отец – я точно запомнил его слова – сказал: «Там слишком глубоко. Кроме того, Арнон, это научит тебя беречь деньги».

Подглядывая через окно класса на Офри, я набрал номер Айелет. Она не ответила. Я набрал ее номер еще раз. Я хотел, чтобы она ушла с работы и приехала в школу. Я был уверен: стоит ей увидеть то, что видел я, она больше не назовет меня сексуально озабоченным. Но она не ответила. Я звонил ей семь раз. Но Айелет, она такая. «Если я тебе не отвечаю, – однажды призналась она мне, – то потому, что знаю: возьми я трубку, я наговорю тебе такого, что потом об этом пожалею».

Я ненавижу, когда мне не отвечают по телефону. Ненавижу. Но я с этим смирился. Как смирился со многими другими вещами, которые считал недопустимыми. Так бывает, когда любишь женщину с трудным характером. Но в то утро это меня раздавило. Как бы тебе объяснить? Я как будто получил удар ниже пояса. И потому бросил ей названивать и отправился домой. Я пошел не между домами, а по главному шоссе, по самому солнцепеку, и шагал не по тротуару, а по проезжей части. Подозреваю, мне хотелось, чтобы меня сбила машина. С тобой такое случалось? Я имею в виду не желание покончить с собой. Об этом я и не помышлял. Когда идешь по проезжей части посреди машин, ты вовсе не стремишься умереть. Просто тебе надо, чтобы тебя долбануло посильнее. Потому что ты это заслужил.

Почему заслужил? Потому что я идиот. Вот почему. Оставил ее у Германа, чтобы занять лучшее место на велоаэробике. Прекрасно зная, что он не совсем в себе. Если бы я подождал десять – да какой там десять, хотя бы пять минут, – моя девочка, которую я первым взял на руки после рождения, потому что Айелет зашивали, девочка, первым словом которой было слово «папа», девочка, малейшую боль которой я чувствовал как свою, – эта девочка не сидела бы сейчас в классе с пустым взглядом.

На семейных фотографиях Офри всегда выходит хуже, чем в жизни. Ничего не поделаешь, вздыхает Айелет, она не фотогенична. Но дело не в этом. Дело в той искорке в ее глазах, которую не способна ухватить даже самая совершенная камера. Эта искорка и делает ее красоту такой уникальной. Но после ее прогулки с Германом в цитрусовую рощу эта искорка погасла. Умерла.

Я шел посередине дороги, ведущей из школы к нашему дому, и лупил себя кулаками по лбу. Я правда хотел, чтобы сзади на меня налетела машина, швырнула меня на пару метров вперед, чтобы я переломал себе все кости, чтобы примчалась скорая и отвезла меня в «Ассаф Харофе», чтобы меня положили на койку рядом с Германом…

Но в тот утренний час, когда все уже развезли детей по детсадам и школам, на дороге было пусто. И я, увы, добрался до парковки возле нашего дома без всяких приключений. И тут увидел ее. Внучку Германа. Француженку.

Она как раз вышла из дома и направлялась ко мне своей вихляющей походочкой. Как будто танцуя тверк. В шортах и белой маечке с тонкими бретельками. Без лифчика. Одна из бретелек сползла на плечо. В шлепанцах на платформе она казалась выше ростом. От нее было не увернуться, даже если мне этого хотелось. Она шла прямо на меня, а приблизившись, привстала на цыпочки и чмокнула меня в обе щеки – вроде бы в щеки, но почти в губы, – и сказала:

– Бонжур, месье Арно, как поживаете? Вы, случайно, не едете в сторону Тель-Авива?

Мне бы сказать нет. Но я не мог, потому что и в самом деле ехал в Тель-Авив, на встречу с «Добрыми остатками». Это ассоциация, которую я организовал. Ну, не я один, а с несколькими коллегами. Неужели я тебе об этом не рассказывал? Значит, мы и правда давно не виделись. Поздно вечером мы собираем в городских ресторанах оставшуюся еду и, вместо того чтобы выкинуть ее на помойку, раскладываем по коробочкам и отправляем нуждающимся детям на юге страны. Отличная идея, верно?

Ну так вот. Я сказал внучке Германа, что еду в Тель-Авив. Не хотелось врать. Не успели мы отъехать, как она скинула шлепанцы и положила свои босые ноги на приборную панель. Мне бы сказать ей, чтобы она их опустила. Что это непорядок. Но у меня слабость к маленьким ножкам. В машине запахло ее духами. Теми же, что и прошлым летом, но в их аромате что-то изменилось – или что-то изменилось в ней.

Я спросил, когда она прилетела в Израиль, и она ответила:

– Вчера.

О чем еще с ней говорить, я не знал. И тут вдруг она спросила:

– Месье Арно, вы ведь в курсе, что случилось с моим дедушкой?

– Что ты имеешь в виду?

– Бабушка ничего мне не рассказывает. Вернее, кое-что рассказывает, но явно не все.

Я осторожно поинтересовался:

– А что… что бабушка тебе рассказывает?

– Что он шел по улице и упал. И сломал лопатку. Его положили в больницу, а там обнаружили у него еще кучу болезней. Это как-то нелогично. Кроме того, я легко распознаю, когда мне врут. У меня отец был тот еще врун. И мать – врушка. Я знаю эти, как их, признаки.

Я на полсекунды повернул к ней голову и снова перевел взгляд на дорогу.

– Хотелось бы и мне научиться распознавать эти признаки, – сказал я.

– Alors[5]… – сказала она, – первым делом – губы. Вот здесь. – Она коснулась пальцем моей нижней губы: – Когда врут, здесь немного дрожит. И здесь тоже. – Палец переместился ко мне на подбородок. – Как это называется на иврите?

– Подбородок?

– Нет, не подбородок…

– Челюсть?

– Ага, челюсть. Когда врешь, она напрягается. И конечно же, глаза. Но не то, что люди думают: что вруны, когда врут, не смотрят в глаза. На самом деле как раз наоборот. Они смотрят вам в глаза, чтобы вы им поверили, но у них во взгляде тень.

– Тень?

– Тень – это ведь противоположность солнцу?

– Да.

– Тогда да, тень.

– А когда бабушка рассказывала тебе о том, что случилось, у нее в глазах была тень?

– Большая тень. Потому я вас и спросила, может, вы что-то знаете.

Я подумал, что должен проявлять осторожность. У меня в машине сидела потенциальная шпионка. Если я поведу себя с ней правильно, она поможет мне раздобыть информацию.

– Я знаю не больше твоего, – сказал я. – Но мне кажется, тебе надо еще раз ее расспросить.

– Что вы имеете в виду?

– Если ты чувствуешь, что кто-то тебе лжет, настаивай, пока не вытянешь правду. Этому меня научила жизнь.

– О-ля-ля, месье Арно! – воскликнула она и легонько ткнула меня в плечо кулачком. – Да вы не только красавец, вы еще и умник! Вот повезло мадам Арно!

– Тебе куда в Тель-Авиве? – перебил я ее.

– На море. Хочу позагорать топлес.

Я чуть было не сказал ей, чтобы не забыла намазаться солнцезащитным кремом. Но прикусил язык – не хотелось выглядеть занудливым папашей.

– А я себе новую татуировку набила, – сказала она. – Хотите посмотреть?

Мы ехали по шоссе Аялон. На Аялоне такое движение, что от дороги глаз ни на секунду не оторвешь. Но я не мог не посмотреть. Она взялась за бретельку – ту самую, что съехала на плечо, – и опустила ее, обнажив верхнюю часть левой груди. Там была звезда Давида. Треугольник на треугольнике.

Она спросила меня, как мне, нравится?

Я ответил, что да.

Она потерла лежащие на приборной панели ноги одна о другую. Они и правда были очень маленькие. Не намного больше, чем у Офри.

– Вообще-то в том, что бабушка и дедушка постоянно в больнице, есть свои преимущества, – сказала она.

Мы стояли в пробке возле площади Атарим, в том месте, откуда хорошо видны волнорезы, похожие на дефисы в официальном названии города: Тель-Авив-Яффо.

– Да? – повернулся я к ней. – И что же это за преимущество?

– Пустой дом, – засмеялась она. – Можно привести кого хочу.

– Да ну? – отозвался я. – Скажи пожалуйста. – И снова уставился на дорогу.

– Когда я получаю удовольствие, – добавила она, – я имею в виду в постели, я люблю, чтобы парень, который со мной, это понял. Он этого заслуживает. За предпринятые усилия. И мне было бы очень неприятно, если бы бабушка и дедушка слышали это из другой комнаты.

Договорив, она покосилась на меня – проверить, какое впечатление на меня произвели ее слова.

Я и бровью не повел.

Она открыла окно, шумно вдохнула – было слышно, как ее грудь наполняется воздухом, – и сказала:

– До чего приятный в Тель-Авиве ветерок. А вот у нас в Париже ветер всегда противный.

Я высадил ее возле пляжа «Фришман». Она поцеловала меня в щеку, еще ближе к губам, чем утром, и сказала:

– А завтра вы в Тель-Авив поедете?

Это было неделю назад. С тех пор мои дни – вплоть до вчерашнего – походили один на другой. По вечерам, уложив девочек спать, мы с Айелет начинали выяснять отношения. Что служило поводом? Айелет говорила, что у меня поехала крыша и мне нужно лечиться. Что после того, как рухнул мой бизнес и я вернулся к работе по найму, меня не покидает обида и я вымещаю эту обиду на каждом, кто подвернется под руку. Что я не тот мужчина, за которого она выходила замуж. Что мужчина, за которого она выходила замуж, не стал бы душить больного старика. Она называла меня тираном. Говорила, что я спорю с реальностью, требую, чтобы все думали по-моему, а всех, кто не согласен с моими завиральными идеями, считаю идиотами. Что у меня всегда была такая склонность, и именно по этой причине она в свое время взяла полгода на размышление, прежде чем стать моей женой. Что именно этого она и боялась. Что все мои дутые тревоги по поводу Офри преследуют единственную цель – выставить ее плохой матерью. Ей это надоело. Ей это окончательно надоело.

Что говорил ей я? Поди поспорь с адвокатом. Едва я открывал рот, как она меня перебивала. Поэтому я мало что сказал. Зато много слушал, чувствуя, как каждое произнесенное ею слово отдаляет ее от меня все больше. Ее последние реплики доносились до меня как будто с другой планеты.

Потом я смотрел теледебаты и слушал, как их участники поливают друг друга грязью, пока не засыпал на диване в гостиной. Утром Офри будила меня, и мы шли в школу – она читала на ходу «Энн из Зеленых Крыш», а я сигнализировал ей, когда она приближалась к дереву. Каждое утро мы останавливались в торговом центре и покупали по слойке. Она разматывала свою на полоски, я кусал от целой слойки. Я перестал спрашивать ее про то, что произошло в цитрусовой роще. Понял, что мои вопросы ее тревожат, а ответа я все равно не получу. Поэтому я просто сидел рядом с ней, стараясь окутать ее облаком любви и без помощи слов дать ей как можно больше защиты. Обнимать и целовать ее тоже было нельзя: вдруг ее увидит кто-нибудь из класса и она смутится. Поэтому мне оставалось одно: самим своим присутствием внушить ей мысль, что в мире есть человек, на которого она может целиком положиться. Без пяти восемь мы вставали со скамейки. После первого дня она объявила, что больше опаздывать не намерена. Без двух минут восемь она со мной прощалась и с независимым видом шла к воротам школы.

В восемь ноль пять я сажал в машину французскую шпионку и вез ее в Тель-Авив. Так продолжалось до вчерашнего дня.

Забравшись в машину, она сразу задирала ноги на приборный щиток – каждое утро меняя цвет лака – и начинала рассказывать, какие парни клеились к ней вчера на пляже. Один из них подошел к ней с ракетками в руках и предложил сыграть, но она сказала, что не любит теннис: он спасовал и отвалил. Потом второй, кстати красавчик, выпытывал у нее, кем работает ее отец – уж не садовником ли? Она ответила: «Мой отец бросил нас, когда мне было шесть лет, и я понятия не имею, чем он сейчас занимается». Парень что-то залопотал и разом потерял в ее глазах всякую привлекательность.

Она вообще недоумевала, что случилось с мужчинами в Израиле. Раньше они были крепкими и жесткими, как панцирь моллюска. А сейчас стали мягкими как моллюски. И не понимают намеков! Вчера один взрослый мужчина пригласил ее поужинать в ресторан. Подливал ей вино. Она не сомневалась, что потом они поедут к нему. Даже сказала: «Умираю, до чего хочется в душ!» А он отвез ее на центральную автобусную станцию, чмокнул в щечку и спросил, не хочет ли она завтра сходить с ним в кино. В кино? Qu’est-ce que c’est que ca?[6] Он что, не понимает, что иногда девушке просто хочется секса?

Я не был уверен, что все ее истории правдивы. Это трудно объяснить. Но в том, как она их рассказывала, было что-то… Ее описания были слишком общими. Слишком отдавали клише. Будто она все это где-то вычитала. Но я ее слушал терпеливо, стараясь ничем не выдать, что жду, когда она заговорит о том, что меня действительно волнует.

Обычно она добиралась до нужного сюжета к концу поездки: да, вчера она навестила дедушку Германа. Он чувствовал себя неплохо. Рассуждал вполне здраво. Она решила воспользоваться случаем и спросила, как получилось, что он попал в больницу. Вдруг его голубые глаза стали серыми, и он надолго замолчал. А бабушка сказала: «Дедушке нельзя волноваться. Его надо беречь». А она спросила: «А что я такого сказала? С чего тут волноваться?» Бабушка ничего не ответила.

В другой день дедушке Герману стало немного лучше, и он вышел в холл посмотреть телевизор. Передавали чемпионат мира по художественной гимнастике. Она села рядом с ним, чтобы ему было не так одиноко. Он смотрел на экран и вдруг начал плакать.

– Разве это не странно – плакать из-за того, что несколько девчонок бросают в воздух мячи и ленты? – Очень странно, – согласился я. – Думаю, тебе следует продолжать это расследование. Судя по твоим словам, у меня впечатление, что ты права, Карин. Что они действительно что-то от тебя скрывают. И если ты не узнаешь этого сейчас, то не узнаешь уже никогда.

Она вытаращила глаза:

– Но, Арно, что я должна делать?

– Не знаю, – сказал я. – Ты умная девушка. Я уверен, если ты раскинешь мозгами, что-нибудь обязательно придумаешь.

Она всем корпусом повернулась ко мне и спросила, действительно ли я думаю, что она умная.

Я это подтвердил.

Потом она сказала:

– У вас в машине очень жарко. Вы не против, если я сниму майку и останусь в купальнике? А то я уже вся мокрая… В смысле – потная…

Ее заигрывания от поездки к поездке становились все более откровенными. Днем это на меня не действовало. Днем мне было все равно. Она то и дело норовила до меня дотронуться, как бы невзначай оглаживала свои бедра, а прощаясь, целовала меня в щеку у самого рта. Я даже не поморщился, когда однажды она сказала: «Мне страшно не хватает моего парижского вибратора. Не представляю, как я могла его забыть». Или когда заявила: «Я, конечно, сплю с молодыми парнями, но кончаю только с настоящими взрослыми мужчинами».

Днем она казалась мне девчонкой, которой отчаянно хочется, чтобы на нее обратили внимание, а потому готовой на самые вульгарные выходки.

Но ночью, ворочаясь на диване в гостиной, я мечтал о ней. Я занимался с ней любовью и причинял ей боль. Дергал ее за волосы, шлепал ладонью по заднице, слегка придушивал большими пальцами. Ей это нравилось. Она получала наслаждение от боли и приговаривала: «Сильней, месье Арно, еще сильней». В начале наших отношений Айелет тоже любила жесткий секс. Но несколько лет назад он ей разонравился – внезапно, без каких-либо причин. Он перестал доставлять ей удовольствие. Я это принял. Я не из тех мужчин, которые принуждают женщину делать то, что ей неприятно. В постели я получаю наслаждение от наслаждения партнера. Не хочешь жесткого секса – не надо. Когда мы от него отказались и перешли к более, гм, деликатным вариантам, я даже не почувствовал, что мне чего-то не хватает.

Ты не против, старина, если мы пересядем за другой столик? Нет? А то за соседний столик только что села парочка… Боюсь, они к нам слишком близко, а я как раз собираюсь тебе рассказать, что было дальше. Как тебе, удобно? Поверь, я страшно тебе благодарен за то, что ты уже два часа слушаешь мои излияния. Закажи себе что-нибудь. Я угощаю. У меня здесь скидка. Весь дизайн тут мой. От росписи потолка до подставок под пивные кружки. Неплохо, верно? Что тебе предложить? Еще выпить? А может, мясо? У них потрясающие антрекоты. Ничего? Уверен? Ну вот, здесь гораздо удобнее, правда? И никто не подслушает. Так на чем мы остановились? Ах да. Позавчера утром она садится ко мне в машину. Ну француженка, кто ж еще? Сначала, как я ее увидел, у меня аж в горле пересохло – из-за моих ночных грез, но потом она принялась плести истории про то, как парни на пляже не дают ей проходу; я понял, что она – просто маленькая дурочка, и успокоился. Подобные мысли, знаешь ли, быстро гасят всякое желание. Но тут вдруг – а мы еще до Герцлии не доехали – она бросает свою «Санта-Барбару» и говорит:

– Кажется, я придумала, как узнать, что на самом деле случилось с дедушкой.

– Да ну? Вот здорово!

Я постарался скрыть свое воодушевление.

Она начала рассказывать:

– Когда бабушка возвращается из больницы, она шлет имейлы Эльзе. Это ее лучшая подруга, она живет в Цюрихе. Бабушка пишет ей бесконечные имейлы. Наверное, докладывает обо всем, что у нее происходит. Короче, вчера я подкралась к ней сзади, пока она набирала пароль, и записала его у себя на руке.

Она показала мне свою тонкую руку с надписью черным фломастером: «WOLF 1247». Представляешь? Прямо на руке, как номер у жертвы холокоста.

Разумеется, я ее похвалил:

– Вот видишь? Я же говорил, что ты умная. Нашла отличный способ узнать все что хочешь.

Но она нахмурилась и сказала:

– Так я завтра вечером улетаю в Париж.

– Но ты же можешь залезть к ней в почту завтра утром.

– Я боюсь, – сказала она.

– Что значит боишься?

– Я боюсь лезть в бабушкину почту. Откуда я знаю, что там найду, Арно?

Мы помолчали. Она грызла ногти. Я провел рукой по щетине у себя на подбородке. Всю прошлую неделю она отрастала с какой-то дикой скоростью. Вроде брился два часа назад, а вот поди ж ты.

И тогда она задала мне вопрос, которого я ждал и которого страшился:

– А может, вы сходите со мной? Бабушка уезжает в больницу автобусом в восемь двадцать. Вы, как обычно, подхватите меня, но в Тель-Авив мы не поедем, а подождем в цитрусовой роще. Как только бабушка уйдет, мы вернемся к нам домой и прочтем, что она пишет Эльзе.

– Только не в цитрусовой роще, – сказал я. – Лучше на парковке возле сквош-корта. В это время там никого не бывает.

– Как скажете.

Итак, вчера утром я проводил Офри в школу. Она читала «Энн в Эвонли». Я держал ее за руку и слегка притягивал к себе, когда у нее на пути вставало дерево. Прощаясь, она поцеловала меня в щеку и сказала: «Я люблю тебя, папа». Со времени ее прогулки с Германом в цитрусовую рощу она ни разу не говорила, что меня любит. Я подумал, что это хороший знак. Что, возможно, она постепенно приходит в себя.

В восемь ноль пять я подобрал француженку, и мы направились на парковку возле сквош-корта. Там оказалось больше машин, чем я предполагал, поэтому я проехал ее до конца, до скамейки, на которой вечерами собирается местная молодежь и распивает водку, купленную на заправке. Девчонка положила свои ножки на приборную панель и сказала, что когда-то училась играть в сквош, но тренер начал к ней приставать, и мать, разозлившись, запретила ей продолжать занятия. Она еще какое-то время встречалась с тренером тайком от матери. У него в студии. Он был женат. На книжной полке у него стояла фотография жены и детей. Но ей это не мешало. В Париже не делают трагедии из таких вещей.

Пока она болтала, я считал, сколько песен передадут по радио. Смотреть на часы я не хотел, чтобы она не обиделась и не передумала, поэтому считал песни. Одна песня длится в среднем три минуты. Пять песен – четверть часа. Для надежности я переждал еще одну песню. «Free Falling» Тома Петти и группы The Heartbreakers. Классная композиция, скажи? Жаль, что теперь она вызывает у меня отвращение; я больше не могу ее слушать, не вспоминая о том, что было дальше.

Когда мы подъехали к дому, из подъезда как раз выходила судья с третьего этажа. Только этого не хватало, подумал я. Мы еще не сделали ничего предосудительного, но я сказал Карин: «Пригнись». Мы подождали, пока соседка не скроется за поворотом, и только тогда выбрались из машины.

Мы постучали в дверь, чтобы быть на сто процентов уверенными, что Рут нет дома. Нам никто не ответил. Француженка открыла дверь своим ключом, и мы вошли в квартиру.

В гостиной стояло пианино, на нем – бюст Моцарта. Я прямо-таки почувствовал, как Вольфганг Амадей впился в меня глазами, и быстро перевел взгляд на книжный шкаф. Книг у Германа и Рут было сотни. В основном старинных, на немецком языке. Ты наверняка знаешь всех этих писателей. Застекленные дверцы шкафа, насколько я помнил, всегда сияли чистотой, но в тот день они были покрыты густым слоем пыли.

Француженка спросила, не желаю ли я выпить. Я сказал, что, как мне кажется, нам надо поскорее сделать то, ради чего мы сюда пришли, и направился в угол комнаты, где стоял компьютер, но она преградила мне путь и сказала: «Я тоже думаю, что нам надо поскорее сделать то, ради чего мы сюда пришли». В следующую секунду она сняла с себя майку и лифчик купальника и скинула мини-юбку и трусы. Все это она проделала чуть ли не одним движением, как будто долго перед этим тренировалась. Прежде чем я успел ее остановить, она стояла передо мной на персидском ковре совершенно голая.

Из большого торшера на нее лился свет. Кожа у нее была гладкой, без единой царапинки, без единой морщинки, без единого пятнышка, кроме звезды Давида на левой груди. У нее было совершенное тело. Девчоночье тело. На меня накатила дурнота. Закружилась голова. Как бывает на высоте, если сдуру глянешь вниз, в пустоту.

– Оденься, – сказал я.

– Но, Арно, я думала, что…

– Нет, Карин, – сказал я. – Так не годится.

И тут она сломалась. Согнулась пополам и, как была, голая, опустилась на пол рядом с креслом и заплакала. Она плакала, как маленькая девочка. Шмыгая носом. И сквозь слезы причитала: «Я уродина. Ты не хочешь меня, потому что я уродина. Я тебе противна. Я жирная. У меня кривые ноги. Ты не хочешь меня, потому что у меня кривые ноги».

Я присел с ней рядом, на ковер. Я думал, что должен ее успокоить, иначе она откажется лезть в электронную почту Рут. И я в жизни не узнаю, что случилось с Офри в цитрусовой роще. Я гладил ее по волосам. Я говорил ей: «Ты очень соблазнительная, Карин, очень-очень соблазнительная. У тебя красивое тело. И прекрасные маленькие ножки. В последнюю неделю ты мне снишься каждую ночь».

Она сказала, что я вру. Волосы падали ей на лицо, и ее голос звучал приглушенно.

Я возразил, что никогда не вру. И продолжал гладить ее по голове, от макушки до загорелых плеч.

– Как приятно… То, как ты меня гладишь, – сказала она.

Если бы я был персонажем одной из твоих книг, этим все и кончилось бы. У тебя все всегда останавливаются в последнюю минуту. Перед бездной. Но в реальной жизни все не так. Потому что к тому моменту я сам себя убедил во всем, что ей наговорил. И мои ладони стали скользить вниз по ее голой спине. Она подняла голову, взяла меня за руку, вложила мои пальцы себе в рот и принялась их сосать. И у меня встал. В реальной жизни есть красная черта: стоит мужику ее перейти, ему уже не удержаться.

Избавлю тебя от подробностей. Тем более что рассказывать особенно нечего. Скажу только, что это было очень далеко от моих фантазий. Все происходило медленно, но не с нарочитой медлительностью, усиливающей возбуждение. Скорее с неловкостью. Никакой гармонии. Босая, без одежек она выглядела маленькой и хрупкой, что заставляло меня осторожничать. Честно говоря, я попросту боялся раздавить ее своим огромным телом. Не забывай, что я уже двадцать лет не был ни с одной женщиной, кроме жены. Она, как выяснилось, тоже. Когда я из нее вышел, обнаружил, что член весь в крови. Я не так уж и удивился. По тому, как она съежилась, когда я в нее вошел, и как пыталась изобразить оргазм, не представляя, что это такое, было нетрудно догадаться, что это у нее в первый раз.

Она вытерлась своей майкой, и я спросил ее, почему она скрыла от меня, что она девственница. Она погладила мне руку и сказала:

– Потому… Потому что не хотела, чтобы ты подумал, что я маленькая.

Меня охватил страх – нелепый, но оттого не менее сильный. Я испугался, что сейчас сюда ворвется мой отец, вышвырнет меня на лестницу и заорет: «А об Айелет ты подумал?»

Я спросил, закрыла ли она дверь.

– Конечно, – ответила она.

Я спросил, не больно ли ей. Она сказала: «Чуть-чуть» – и продолжала гладить мою руку. Меня это раздражало. Айелет после секса всегда покусывает меня в шею. Я вдруг понял, как мне этого не хватает. Сел и сказал:

– Вставай. Пошли к бабушкиному компьютеру.

– Незачем к нему идти, – ответила она.

– Как это незачем? А бабушкины письма к Эльзе?

– Нет никакой Эльзы.

– Нет?

– Нет.

Мне захотелось ее ударить. Я изо всех сил сдерживался, чтобы ей не врезать. Сунул руки под задницу, чтобы ни одна из них не взлетела к ее щеке. Или не схватила бюст Моцарта и не шваркнула ей по башке. Вставай, сказал я себе. Помойся. Оденься. И выметайся отсюда. Вечером она улетает в Париж, а пока все, что ты можешь сделать, – это свести ущерб к минимуму.

Так я и поступил. Встал. Смыл с себя ее кровь. Оделся. Сказал ей, что мне пора на работу. Что она красавица. Что она еще сделает счастливыми многих мужчин. Спросил у нее, не хочет ли она, чтобы я принес ей стакан воды. Или сварил ей кофе. Я старался ничем не оскорбить ее достоинства. Она все это время молчала. Свернулась клубком в кресле и следила за мной глазами. Обнимала руками коленки. Накручивала на палец волосы. Даже когда я наклонился, чтобы на прощанье поцеловать ее в щеку, она не произнесла ни слова. В тот момент я истолковал ее поведение как смирение с судьбой. Как признак зрелости.

Но все же на всякий случай вернулся с работы попозже. Чтобы не столкнуться с ней ненароком.

Записка с двери спальни исчезла. Айелет ее сняла. И все же я добровольно отправился в ссылку на диван в гостиной. Дважды посмотрел теледебаты. Когда смотрел повтор, заметил, что от воплей участников за милю несет фальшью. Что, как только спадает накал дискуссии, режиссер делает им знак и они начинают орать. Потом я лежал, уставившись в потолок, прокручивал в голове события этого дня и твердил себе: «Что ты натворил, идиот, что ты натворил?» Но потом успокаивал себя: «Не парься, она уже в Париже».

Тогда я и отправил тебе первую эсэмэску. Я понимал, что ты – единственный, с кем я могу этим поделиться. Хоть мы и не общались сто лет. Остальные мои приятели появились слишком недавно. Они слишком связаны с Айелет. Не верю, что они меня не продадут. А вот ты – никогда. Я слишком много про тебя знаю.

Ладно, шучу.

Не извиняйся, старик. Конечно, ты ответил не сразу. Не в четыре утра. Я просто вспомнил, что ты как-то говорил, что пишешь по ночам. Вот я и рискнул. Неважно.

Утром я пошел провожать Офри в школу. По пути она дочитала последние страницы «Энн в Эвонли» и остановилась убрать книжку в ранец. Потом она заговорила про всякие мелкие свары между одноклассницами. Альма сказала то-то. Мааян обиделась. А Рони подговорила остальных девочек не разговаривать с Альмой. Тогда обиделась Альма. Я не верил своим ушам. Последние пять недель она во время наших прогулок не вспоминала ни об одной девочке из своего класса. На месте нашего обычного расставания она снова сказала мне: «Я люблю тебя, папа». Я подождал несколько минут и вслед за ней зашел в школу. Поднялся на третий этаж и через щель в сдвинутой шторке заглянул в класс. Она сидела и делала все то же самое, что в прошлый раз, когда я за ней подсматривал. Открывала и закрывала молнию на пенале. Достала карандаши. Порисовала в тетрадке. Убрала карандаши в пенал. Учительница задала детям какой-то вопрос. Офри встрепенулась и подняла руку. Я увидел ее глаза. Озорная искорка в них вернулась. Я сдержался и не влетел в класс, чтобы от счастья подбросить ее в воздух. Искорка вернулась! Я еще несколько минут постоял у окна, надеясь, что она еще раз поднимет голову и даст мне возможность убедиться, что я не ошибся. Затем я послал Айелет эсэмэску: «Раскаиваюсь за то, как я себя вел в последнее время. Я правда пережал. Давай на мировую?» И пошел домой. На этот раз я шел по тротуару, а не по проезжей части. Собственная жизнь показалась мне вдруг исполненной смысла. По пути я остановился в торговом центре снять наличные. Возле банкомата стояла вдова со второго этажа. Я подождал своей очереди. На самом деле она не вдова, но ее муж постоянно пропадает за границей, и у нее глаза человека, который только что вернулся с похорон, и одета она всегда в черное. Поэтому мы с Айелет между собой зовем ее вдовой. Но сегодня утром она даже улыбалась, не говоря уж о том, что на ней была желтая блузка. Забрав купюры, она сказала мне: «Доброе утро, Арнон». – «Прекрасное утро», – ответил я. Потом снял тысячу шекелей, которые мы задолжали Вольфам, и бодрым шагом отправился домой. Впервые за пять последних недель я дышал полной грудью, и все мои проблемы, абсолютно все, казались мне мелкими и легко разрешимыми…

Но когда я подошел к дому, то увидел ее. Француженку. Она шла ко мне на своих платформах. Спрятаться было некуда. Она шла прямо на меня и, подойдя совсем близко, остановилась и сказала: «Обними меня». Я сделал шаг назад.

– Разве ты не улетела в Париж? – спросил я.

– Дедушка… Дедушка умер.

– Что? Когда?!

– Сегодня ночью, – сказала она, взяла меня за руку и положила ее себе на бедро. – Обними меня. – Сочувствую тебе, но… это не очень хорошая идея. Посреди улицы… Правда, Карин, это не очень хорошая идея. – Я как можно деликатнее отвел свою руку.

Она всем телом прижалась ко мне:

– Тогда давай уедем отсюда. Я хочу тебя. Ты мне нужен.

– Я не могу, – сказал я. – Что было, то было, но больше это не повторится. Я женат. У меня две дочери. Я не могу. Прости, Карин. Но это невозможно.

И тут ее как подменили. Мы стояли на парковке возле дома в половине девятого утра, а она принялась колотить меня кулаками в грудь и орать:

– А, теперь ты вспомнил, что женат? А когда вчера ты меня трахал, тебя это не колыхало? Ты сукин сын! Вот ты кто! Сукин сын!

К счастью, в этот момент муниципальные служащие, убиравшие палую листву возле дома, включили свои воздуходувки, что несколько заглушило ее крики. Но все же мне показалось, что из окна квартиры на третьем этаже высунулась голова судьи. Мне стало ясно: если эта сцена немедленно не прекратится, ждать появления других любопытных голов долго не придется.

Я схватил ее за локоть и втолкнул в машину. Она продолжала осыпать меня проклятиями – на иврите и на французском, – но сейчас она, по крайней мере, вопила в машине с закрытыми окнами. Я поехал на парковку возле сквош-корта, по дороге пытаясь ее успокоить. Я бессовестно ей врал. За двухминутную поездку я нагородил больше вранья, чем за всю свою жизнь. Она сказала: «Я приду к тебе и все расскажу твоей жене. Я выдам тебя, потому что ты сукин сын». Я запаниковал. Стал сулить ей златые горы. Мне надо было выиграть время. Я пообещал, что приеду к ней в Париж. Что сниму нам номер в отеле на пляже в Тель-Авиве. Прямо завтра. Самое позднее – послезавтра. Сказал, что тоже к ней неравнодушен. Что для меня это был не просто секс.

Знаю, дружище, знаю: я должен был поставить ее на место. Но я перепугался.

Мы пересидели возле сквош-корта десять песен. До седьмой Карин только ревела, размазывая слезы и сопли. Седьмой поставили «Karma Police» группы Radiohead, и, дождавшись припева, она без всякой связи с предыдущим вдруг начала вспоминать своего деда. Это были сбивчивые истории, похожие на ее рассказы про парней на пляже. Какие-то обрывки без начала и конца, а порой и без середины: «Тогда он поднял меня высоко-высоко, прямо в аэропорту, и сказал: „Добро пожаловать домой!“» Где? В каком аэропорту? Куда – домой? Поди разберись. В летнем лагере вожатая спросила его, приходится ли он Карин отцом, и он не моргнув глазом ответил: «А кем же еще?» Свои письма он всегда подписывал одинаково: «С вечной любовью, дедушка Герман». Однажды он сказал ей: «Может, твой отец и учился в университете, но он идиот, раз бросил такую чудесную дочку». За обедом он тайком от бабушки всегда давал ей вторую порцию десерта, а перед сном рассказывал ей сказки про девочку по имени Карина, которая была храброй и доброй и помогала зверям убежать из зоопарка к себе домой, в Африку. По случаю ее бат-мицвы они вдвоем отправились в Африку, только он и она, потому что бабушка не любит путешествовать, и она влюбилась в одного мальчика из их группы и всю поездку ходила за ним по пятам, а дедушка не сказал ей ни слова, не ругал ее, в том числе и потому, что сам ухлестывал за девушкой-экскурсоводом; один раз, когда они устраивали барбекю, она увидела, что он целуется с бабушкиной подругой за сараем в саду, и после он сказал ей: «Это наш с тобой секрет. Не надо ни о чем говорить бабушке. Зачем ее огорчать?» У них с дедушкой всегда были свои секреты, и именно поэтому… всю прошлую неделю ее не покидало странное чувство, что он что-то от нее скрывает. Что-то стыдное. Хотя перед этим никогда ничего не стыдился. Никогда. Но какое это имеет значение теперь? Теперь, когда он умер?

– И правда, – сказал я и снова как наяву увидел его голову на ногах у Офри. – Судя по всему, твой дедушка унес свои секреты с собой в могилу.

Карин кивнула, шмыгнула носом и попросила отвезти ее домой. Ей надо подготовиться к похоронам. Выбрать платье. Я ее обнял. Разумеется, я ее обнял – после всего, что она рассказала. Похоже, она и в самом деле любила своего деда. Между ними существовала особая связь. И, знаешь, я почувствовал укол вины. Он умер не из-за меня, но именно из-за меня он попал в больницу. С этим не поспоришь. Поэтому я обнял ее, но по-отечески. Целомудренно.

На обратном пути она молчала. Я надеялся, что ее злость прошла. Что она успокоилась. Поняла, что незачем являться к нам домой и лучше забыть о том, что между нами было. Что это в наших общих интересах. Я остановил машину на стоянке возле дома и уже вынимал ключ из замка зажигания, когда она повернулась ко мне и сказала: «Твоя жена придет на похороны, правда? Вот и отлично. Как раз там я ей все и расскажу».

Не успел я открыть рот, как она открыла дверцу и вышла.

Я остался сидеть в машине. Я был раздавлен. Несколько минут я не знал, что делать. Я задыхался. Открыл все окна, но воздуха все равно не хватало. Грудь сдавило. Это было невыносимо. И тут пришла твоя эсэмэска.

Ты всегда обладал потрясающим чувством времени.

Нет, правда, брат, ты ведь был не обязан встречаться со мной вот так, с бухты-барахты. Сколько мы не виделись? Год? Полтора? Перестань, не извиняйся. В жизни бывают периоды, когда мы все сидим по своим углам. Но ты освободил для меня целое утро. Ты реально крут!

Понимаешь, одно то, что я смог с кем-то поделиться своими проблемами, уже принесло мне облегчение.

Как только она вышла из машины, меня захватил водоворот мыслей, о которых тебе лучше не знать. Очень нехороших мыслей. Когда они приходят в голову, ты гонишь их от себя, но они возвращаются. Тебя как будто захлестывает петля, от которой невозможно освободиться. Постепенно эти мысли забивают твой мозг, не оставляя места ни для каких других.

Ладно, забудь, тебе все это ни к чему.

Моим первым побуждением было ее догнать. Схватить, пока она не успела набрать код на двери подъезда. Затолкнуть назад, в машину. Отвезти к морю, дождаться, чтобы с пляжа ушли спасатели, заплыть с ней на глубину и там утопить: опустить с головой под воду и держать, пока не задохнется.

Она такая маленькая. Это заняло бы не больше минуты.

Но, честно говоря, не думаю, что я на это способен. Я рассказываю тебе об этом просто для того, чтобы ты понял, о чем я тогда думал и до каких низостей додумался. Я на волоске от гибели. Она бросит Айелет на похоронах пару слов – и я потеряю все, что у меня есть. Все, что я строил, будет разрушено. Айелет никогда меня не простит. Недели не пройдет, как она вручит мне свидетельство о разводе, уж ты мне поверь. Перед самой свадьбой у нас с ней состоялся серьезный разговор. И она сказала: «Мне многое в жизни пришлось испытать. Меня не так просто сломать. Но с чем я никогда не смирюсь, так это с изменой. Для меня это красная черта. Я говорю тебе это сейчас, – добавила она, – чтобы между нами не было недопонимания. Чтобы ты не удивлялся». К тому же не забывай, что она адвокат. Она сделает все, чтобы лишить меня возможности видеться с дочерьми. Она заберет себе все наше имущество. Она будет пить мою кровь через соломинку, это я тебе гарантирую. Не говоря уж про то, что француженка – несовершеннолетняя. Представляю, как они сидят вдвоем у нас на кухне, и Айелет убеждает ее подать на меня в суд – из чувства женской солидарности. А судье будет плевать, что это она меня соблазнила, это она рассказывала мне о забытом в Париже вибраторе, это она разделась догола, хотя я к ней даже не прикоснулся.

Это как с Газой. Никому в мире нет дела до того, что они годами обстреливали нас ракетами «Кассам», пока туда не вошли наши войска.

Я получу реальный срок. После освобождения я не найду никакой работы. Над Офри будет издеваться вся школа. Ее одноклассницы не дадут ей проходу. «Мы читали в газете про твоего папу. Он настоящий извращенец». Они доведут ее до нервного срыва.

А все из-за чего? Если разобраться, к чему я стремился? Защитить своих женщин. Быть уверенным, что никто не причинит им зла.

Все, что я сделал, я сделал ради любви. Ты мне веришь?

Наверное, я люблю слишком сильно. Наверное, в этом моя беда.

В наши дни люди так не любят.

Нет, я не плачу. С какой стати? Просто немного щиплет глаза. Наверно от лука, который жарят на кухне.

У меня всегда такая реакция на лук, клянусь тебе. Лук для субботней шакшуки я режу с закрытыми глазами. Видишь, все пальцы в шрамах?

Стакан воды? За кого ты меня принимаешь? Закажи лучше пива. И стейк. Мне надо съесть что-то основательное. Ты будешь? Уверен, что нет? Не хочешь составить мне удовольствие и разделить со мной последнюю трапезу? Нет, я не преувеличиваю. Я чувствую себя как Иисус перед распятием. Точнее говоря, как Иисус на кресте. Гвозди уже вбиты мне в ладони. И из меня тонкими струйками вытекает кровь.

У тебя такое бывало? Когда кажется, что наступили последние мгновенья твоей жизни?

Ах да. Я забыл. Сколько лет назад это было?

В конце концов она оказалась не злокачественной, верно? Повезло. Реально повезло.

Вы с Шири вместе еще с армейской службы, да? Послушай, что я тебе скажу. Через двадцать лет совместной жизни супруги превращаются в единое целое. И если жена тебя бросает, она уносит тебя с собой. По крайней мере, часть тебя. Мы с Айелет – сиамские близнецы. В последние годы я не принял ни одного решения, не посоветовавшись с ней. Я всегда говорю другим: я должен с этим переспать. На самом деле я жду, пока не заснут девочки. Готовлю ей растворимый кофе, посыпаю его какао-порошком, как она любит, а потом излагаю свою проблему. Она высказывает свое мнение. Я не всегда с ней соглашаюсь, но она заставляет меня вникнуть в суть дела, увидеть то, что не лежит на поверхности. И мы не принадлежим к числу тех пар, что с годами становятся друзьями. Сегодня она заводит меня не меньше, чем в начале нашего знакомства. У меня встает, когда я просто смотрю, как она одевается, чтобы идти в суд. Меня прет от ее внешности и от ее запаха. Я обожаю наблюдать, как в субботу она танцует с девочками под песенки с Ютуба.

Что, тебе нравится, как я о ней говорю? Спасибо, я ценю. Беда в том, что, после того как француженка расскажет ей, что мы вытворяли на ковре Германа и Рут, все мои восторги в ее адрес перестанут иметь значение. Она казнит меня и не поморщится.

Я отчетливо представляю себе, как все будет. В конце траурной церемонии к ней подойдет Карин. Они пристроятся в хвосте группы скорбящих: Айелет – потому, что ей будет жарко, а Карин – потому, что захочет быть поближе к Айелет. Карин тихо заговорит. Я буду бессилен ей помещать. И это хуже всего.

Нож гильотины опускается мне на шею, а я просто стою и смотрю. Металл уже коснулся моей сонной артерии, а я даже двинуться не могу. Как паралитик.

Что бы ты сделал на моем месте, старик? Теперь, когда ты все знаешь? Нет, правда. Только не увиливай. Я же читаю твои статьи в прессе. У тебя обо всем есть мнение. Скажи первое, что тебе придет в голову.

Ты единственный человек, у которого я могу спросить совета, так что ты уж, пожалуйста, не юли. Конечно, больше всего мне хотелось бы посоветоваться с Айелет. Но это невозможно. Никто не понимает, насколько одиноким делает тебя измена.

Только не говори, что ты не представляешь себе, что сделал бы на моем месте.

Твой друг тонет, машет тебе руками, зовет на помощь, а ты как раз проплываешь мимо на лодке. Неужели ты его не спасешь?

Неправда, что у тебя нет лодки. У тебя есть лодка. Об этом знают все, кто читал твои книги.

Разумеется, у тебя полно своих неприятностей. Я же этого не отрицаю…

Знаешь что? Вообрази, что ты пишешь роман. Все, что я тебе наговорил, это – его начало и середина. Три четверти книги. Тебе остается только сочинить концовку. Но она должна быть хорошей. Нужен хеппи-энд. Потому что главный герой достаточно настрадался и наломал немало дров. Ты не спеши, брат. Я доем свой стейк с картошкой, а ты пока подумай. Только пусть у этой истории обязательно будет счастливый конец.

Второй этаж

Привет, Нета!

Ты, наверно, удивишься, получив это письмо. Мы уже тысячу лет не разговаривали, и вообще, кто сегодня пишет письма? Но электронная почта – вещь слишком опасная (скоро поймешь почему), а у меня, по правде говоря, нет никого, кому можно излить душу.

На самом деле я пыталась дозвониться до своей психологини. Той, к которой раньше ходила, помнишь? Мы с ней хорошо ладили. В конце концов, все решает алхимия взаимоотношений, даже с психологами. В подвальчик ее дома в Хар-Адаре я приходила в полуразобранном состоянии, а уходила… пожалуй, в таком же, но все же чуть менее расстроенная. Она избегала привычных клише: всех этих Оно, и Я, и ваша мама, и как вы к этому относитесь, и что вы по этому поводу чувствуете. Она разговаривала со мной на равных, а иногда даже рассказывала кое-что о себе и, если мы немного перебирали время, не делала из этого трагедии. В конце сеанса она клала руку мне на плечо (она действительно ко мне прикасалась!), и все эти годы я думала, что, если снова выйду из душевного равновесия, мне будет кому позвонить.

Ответил ее сын.

Я попросила позвать к телефону Микаэлу.

Наступила пауза. Длинная. Потом он сказал, что она умерла. Два года назад.

«От чего?» – спросила я.

«От рака».

Я не знала, что сказать. Сказала: «Простите». Сказала: «Примите мои соболезнования».

Он сказал: «Да».

Я сказала: «Ваша мать была выдающаяся женщина».

Он сказал: «Да».

Очевидно, он понял, что я ее пациентка. Очевидно, что таких, как я, звонило уже немало, и ему хотелось закончить разговор как можно скорее.


Я стояла с телефоном в руке и слушала частые гудки. «Как она могла! – думала я. – Вот так взяла и умерла!»

За неделю до этого разговора я воображала, как опускаюсь в ее мягкое кресло; под ногами у нас толстый ковер цвета бордо; между нами – калорифер, в котором, как обычно, работает всего одна спираль. Я мысленно добавила ей в прическу седых волос (все же пятнадцать лет прошло), но оставила бесформенный коричневый свитер, и слишком большие очки, и конфетки, которые она в начале сеанса положит в вазочку; по ее мнению, количество конфет, которые я положу в рот, позволяло ей судить о моем настроении.

Я заранее заготовила первую фразу. Несколько проникновенных слов. Я уже представляла себе, как пройдет эта встреча: когда в разговоре повиснет пауза; когда она укажет мне на очевидную связь между моими страхами по поводу Лири и моей матерью; когда из моих глаз хлынут освободительные слезы и она протянет мне носовой платок с приятным легким ароматом; когда она кинет быстрый взгляд на настенные часы у меня за спиной, слева; когда я возьму чек и спрошу, не изменилась ли цена; когда она на прощанье опустит руку мне на плечо; когда я энергичным быстрым шагом пойду от ее подвальчика к парковке через благоухающий цветами сад и медленно поеду по холмам к шоссе номер один, слушая по радио свои любимые песни (например, «Out on the Weekend» Нила Янга); я снова буду более или менее способна воспринимать музыку, позволяя ей проникать в меня и струиться по венам…

И нате вам! Никакого сада, никакого Нила Янга. Один телефонный звонок, и я кубарем скатилась с лестницы, так сказать, вернулась в исходную точку.

Нета, случилось кое-что, о чем я никому не могу рассказать. Но я обязана, просто обязана хоть с кем-нибудь этим поделиться.


Положение настолько серьезно, что вчера я начала искать церковь с исповедальней. Поехала в американскую колонию. Помнишь, как-то раз Номи – она еще работала в Обществе защиты природы и любила повторять слово «волшебно» – устроила нам туда экскурсию? Там мы и наткнулись на эту церковь, которую посещают иностранные рабочие.

На этой неделе я отправилась туда и бродила по округе почти два часа, но не обнаружила и следов этой церкви. В конце концов я остановила парня, который катил мимо на велосипеде (точно в твоем вкусе – трехдневная щетина и плечи!), и он сказал, что здесь и правда была церковь, но год назад ее снесли бульдозерами и на ее месте построили офисное здание. Вот же оно, прямо перед вами.

– А я-то думала, что церкви вечны, – сказала я ему.

Он рассеянно кивнул и покатил дальше (ты заметила, что молодые парни нас уже просто не видят? хотя тебя они, может, еще видят…). А у меня вдруг как-то опустились руки.

Знаю, знаю. Надо было продолжать искать. Но я в последнее время постоянно так себя веду. Легко бросаю начатое…

«Это не та Хани, которую я знаю». Мне кажется, я слышу, как ты это подумала. Или даже сказала вслух, сидя у себя в гостиной в Мидлтауне.

Наверное, поэтому я тебе и пишу. Ты помнишь меня в моей лучшей «версии». Стоит мне написать твое имя вверху страницы, и я чувствую, что стала хоть чуточку чище.

Не думай, у меня здесь полно подруг (люди от меня не шарахаются! Впервые в жизни!), но ни одной из них я не доверяю. С большинством (на самом деле со всеми, просто выражение «со всеми» звучит слишком мрачно) я познакомилась благодаря детям. В провинции контакты завязывают именно так. Мамаши, поджидая своих отпрысков у дверей детского сада, перебрасываются парой слов; потом кто-то предлагает отвести всю компанию на совместный полдник; если он не заканчивается катастрофой, вскоре организуют еще один полдник; пока ребятня общается между собой, мамаши болтают; поначалу обсуждают детей: они все – чудо, хотя порой с ними, конечно, нелегко; потом перекидываются на воспитательницу: не слишком ли ей жирно, два выходных в неделю? Один еще куда ни шло, но два?! То, что по утрам она читает им газеты, – это супер, но вряд ли таким малышам следует понимать, чем ракета «Кассам» отличается от ракеты «Град». Кстати, в воскресенье в парке проводится акция, детей будут бесплатно кормить обедом; заманчиво, правда? Можно, например, заказать пиццу… А ты слышала, летом открывается новый бассейн? Ну, это мэр перед выборами старается… Согласна, лучший в районе педиатр – это доктор Каспи; попасть к нему непросто, но имеет смысл отсидеть в бесконечной очереди и вытерпеть грубости его помощницы в приемной, я в это время пересматриваю фотографии прошлого отпуска – мы ездили в Шварцвальд, – поразительно, как всего за год выросли дети…

Поначалу я все ждала, когда в потоке этого пустого трепа прорежется что-то серьезное. Это только осторожное зондирование, говорила я себе, что-то вроде взаимного прощупывания. Еще чуть-чуть, и хотя бы одна из нас избавится от желания изображать свою жизнь в розовом цвете, и тогда между нами завяжется по-настоящему интересный разговор.

Со временем я поняла, что этого не случится. Все останется как есть. Посадка на рейс номер 000, вылетающий в никуда.

«Но это ведь зависит и от тебя тоже!» – слышу я твое восклицание, доносящееся с того берега Тихого океана (или Атлантического? Никак не запомню, какой из них нас разделяет). «Почему бы тебе, Хани, самой не направить беседу в более глубокое русло?»

Ну конечно. Не думай, что я не пробовала. Разбрасывала приманки. Но ни одна из них не клюнула.

Я, например, говорила: «Иногда меня так и подмывает послать все к чертям». Или: «После рождения детей я совершенно перестала читать. Из-за этого в жизни образовалась какая-то пустота». Или: «Моя дочь все еще разговаривает с воображаемыми подругами. Боюсь, как бы она не закончила, как моя мать».

В ответ – неловкое молчание. Опущенные взгляды.

После нескольких неудач я оставила эти попытки. Ограничилась трепотней. Через несколько лет в квартале появилась новая мамаша, не знакомая с принятыми у нас нормами поведения. Как-то раз мы с ней вместе ждали детей после занятий в секции дзюдо. Вдруг она сказала: «Мне в последнее время так тоскливо… Не представляю, как мне быть. Боюсь, если ничего не изменится, муж меня бросит…» И я в ответ мгновенно сделала каменное лицо. Мне стало страшно, что, если после долгих лет молчания я открою рот, из него хлынет лава, которая сожжет все вокруг.

(Помнишь тот вечер в Гватемале, когда нас водили смотреть на вулкан? Он спал уже 200 лет, но вдруг начал плеваться дымом. И знаешь? Мне кажется, что за все годы нашей дружбы это был единственный раз, когда я видела тебя испуганной. По-настоящему испуганной.)


Этот знак ♦ говорит о том, что я встала из-за стола, чтобы что-то съесть или зайти в туалет. Или о том, что я собираюсь писать о чем-то особенно трудном и должна сделать передышку, перед тем как…


Мне сейчас очень страшно, Нета. Я боюсь, что, если не расскажу кому-нибудь о том, что со мной происходит, просто сойду с ума. «Ничего нового, Хани, – ответишь ты. – Ты всегда боялась сойти с ума». – «Верно, – скажу я. – Только на этот раз все серьезно. Объясняю. Если на дереве одна сова, это ничего. Если две, терпимо. Но что, если однажды ночью их там будет три?»


Хотя погоди. Прежде чем перейти к совам, я должна перед тобой извиниться. За то, как себя вела во время твоего последнего приезда в Израиль.

(Может, ты уже все забыла? Или вообще не придала этому значения? Может, наша дружба жива только для меня, а для тебя она уже давно увяла, и ты даже не понимаешь, с какой стати я без конца делаю эти лирические отступления в скобках?)

Это была прекрасная идея – свозить детей в Иерусалим, в места нашего детства. Нет, правда. Показать им, где мы играли в три палки, – судя по всему, эта игра распространена только в нашем городе. Где прятались, когда убегали из дома. Где в первый раз пытались прокатиться на велосипеде без страховочных колесиков…

Правда, в те годы главным чувством, которое я испытывала, была зависть.

Тогда я этого не осознала. На самом деле только недавние события заставили меня понять, что резкая боль в груди, из-за которой я в последнюю минуту отменила нашу встречу, была вызвана завистью (строго говоря, не совсем в «последнюю минуту»: вы уже приехали в Шаар-ха-Гай. Может, потому ты так и расстроилась?). Скажем так: это было предчувствие зависти. Уверенность, что если я не отменю нашу встречу семьями в Иерусалиме, то окажусь в той же невыносимой ситуации, какую пережила за несколько дней до того, когда вы были у нас в гостях.

И вовсе не из-за того, что выглядела ты сногсшибательно (это фантастика: с годами ты становишься только красивее). Не из-за чисто американской непосредственности, которая сквозила в каждом твоем жесте, в твоей манере садиться и вставать или держать, оттопырив мизинец, чашку кофе…

Причиной был Ноам. Я имею в виду, не Ноам сам по себе, а… В смысле да, Ноам сам по себе, но не как мужчина. Тьфу ты. Совсем запуталась. Уму непостижимо, как трудно прямо выразить свою мысль. Короче, виной всему было ваше родительское равенство.

Проще говоря, детей вы воспитывали сообща, и это бросалось в глаза.

Он тебе не «помогал» (чем любят хвалиться мужчины), он все делал наравне с тобой. Все без исключения.

Или еще проще: мне было невыносимо видеть такого прекрасного отца, особенно с учетом того, что Асаф был в очередной командировке.

Нельзя сказать, что я никогда до этого не сталкивалась с хорошими отцами, но ни один из них не был твоим мужем. А с тобой нас связывает слишком долгое соперничество, в котором ты всегда побеждала. Пойми, я не в обиде, даже напротив: это служило мне стимулом тянуться вверх. И если в последние годы я перестала стараться, то как раз потому, что тебя нет рядом и мне не с кем соревноваться. (Я как сейчас вижу твою спину – мы участвовали в забеге на шестьсот метров… кстати сказать, такую дистанцию могли изобрести только у нас, в нашей школе-лицее «Лияда» при Еврейском университете Иерусалима! – и вижу, как она неумолимо удаляется от меня, взбираясь на холм.)

Не пойми меня неправильно. Знакомство с твоими дочками у нас дома растрогало меня до слез (помнишь, как твоя Альма и моя Лири вместе рисовали одну картинку, как будто знали друг друга уже много лет? Мы с тобой обменялись взглядами, понимая, что подумали одно и то же: «Дамы и господа! Позвольте представить вам второе поколение особей, демонстрирующих влияние необъяснимой и могущественной алхимии, известной также как «женская дружба»).

А какая красавица твоя Мия! Особенно умиляет, что эта кроха, в имени которой чувствуется что-то голливудское, лопочет только на иврите. И не думай, что я не заметила твою сдержанность, когда я сказала, что после рождения Нимрода бросила работу (ты ни о чем не стала меня расспрашивать, чтобы не акцентировать внимание на этой больной теме), или твое деликатное нежелание хвастаться своим богатством (оно проявилось даже в мелочах, например в одежде твоих дочек или в твоем заявлении, что у тебя нет с собой фотографий вашего нового дома). Честное слово, Нетуш, ты вела себя безупречно, ты была точно такой, какой я тебя помнила и какая ты есть.

Но каждый раз, когда Ноам спешил к одной из ваших дочек, которая вдруг заплакала…

Каждый раз, когда они его обнимали…

А потом он посадил Мию в коляску и повез ее гулять, чтобы дать нам спокойно поговорить…

У меня все внутренности скрутило в узел. Я испытала настоящую физическую боль. Как будто кто-то ударил меня кулаком в живот, схватил мою селезенку и с силой сжал.

Так бывает. Когда сыплешь соль, никогда не знаешь, куда она попадает – в салат или на чью-то рану. (Обещаю, что дальше буду использовать метафоры получше. Я слишком давно ничего не писала.)

Словом, мне очень жаль, что я в последнюю минуту отменила нашу ностальгическую поездку в Иерусалим. И не позвонила тебе, чтобы попрощаться перед вашим отъездом. А в девятом классе поссорила тебя с Ариэлой Клайн.

Ты поймешь меня? Простишь?

Надеюсь, что да. Больше мне ничего не остается.


Заранее никогда не скажешь, каким отцом станет твой будущий муж, но некоторые признаки существуют. Скажем, то, как он ведет себя с твоими младшими братьями (Омер и Гай в Асафа просто влюбились. Когда он вечером приходил к нам, они повисали у него на плечах; перед ужином играл с ними в прятки, после ужина – в искателей сокровищ: распихивал по всему дому клочки бумаги с подсказками и, пока они их собирали, давая взрослым часок передышки, готовил им «сокровище» – клубничное желе).

Или возьмем его реакцию на маленьких детей, нарушающих «личное пространство» взрослого (в медовый месяц, который мы проводили в Париже, мы как-то зашли в ресторан. За соседним столиком сидела семья с девочкой, и та не переставая хныкала. Вместо того чтобы разозлиться и потребовать от официанта пересадить нас за другой столик, Асаф принялся шутить с девочкой, изображая овощи. Когда он показал ей кабачок, ее родители растаяли и пригласили нас на уик-энд в свой летний дом в Ницце).

Но, возможно, самый верный знак – это его отношение к той девочке, которая по-прежнему жива в твоей душе. В конце концов, даже у самой сильной женщины бывают минуты, когда она нуждается в защите. Грипп, который лишает тебя последних сил. Несправедливые придирки босса на работе. Или мелкое дорожное происшествие. На въезде в город. Ничего серьезного. Бампер чуть погнулся. Но ты жутко перепугалась. И тебе было необходимо услышать его голос по телефону. Так вот, в подобных ситуациях Асаф всегда был на высоте, всегда был готов помочь, не унижая меня покровительством. Он признавал мое право жаловаться, но никогда не пытался воспользоваться им в своих интересах. Вот почему – в том числе – я вышла за него замуж. (Были и другие причины: он любил разговаривать со мной в кино и не шикал на меня, как мои прежние бойфренды. У него хорошо пахло от головы. Он действительно признавал мои таланты. У него была изящная походка. Когда я с ним познакомилась, он еще собирал марки. Я верила, что он никогда меня не бросит. Он смотрел на жизнь как на игру в искателей сокровищ. Даже после нашего первого свидания он продолжал покупать у слепых и глухонемых брелоки для ключей. Когда мы в первый раз пошли с ним в ресторан и я заказала себе равиоли, он захотел попробовать у меня из тарелки… Все, стоп. Этот список не работает. Я думала, что эти воспоминания выжмут из меня слезу, но у меня такое впечатление, что я описываю незнакомца.)


Я только что перечитала написанное и заметила, что мной владеет магия цифры три. Почти каждое мое высказывание состоит из трех частей, а в качестве иллюстрации я почти всегда привожу три примера. Возможно, это связано с тем, что я воспринимаю себя стороной треугольника? Возможно, становясь частью трио, ты подсознательно и весь мир делишь на три части?


Я пока не собираюсь говорить об Эвиатаре. Не сейчас. Если я заговорю о нем сейчас, ты меня осудишь, а я хочу, чтобы сначала ты ознакомилась с контекстом. А потом, пожалуйста, выноси мне оценку (разумеется, плохую, как же иначе?).

Ладно, вернемся к брату Эвиатара.


Все началось с моих родов. У меня только что отошли воды, а Асаф сидел рядом, уткнувшись в телефон, и слал эсэмэски. Представляешь? Меня раздирает от боли, а он знай себе тычет в кнопки. Известно, что эпидуральная анестезия немного замедляет ритм схваток, но я мучилась уже шесть часов. Я заслуживала хоть капли сочувствия? Я сказала ему: «Тебе не кажется, что здесь не лучшее место, чтобы слать эсэмэски?» Я еле сдерживалась, чтобы не заорать. Не хотелось выглядеть карикатурной женой, которая во время родов проклинает мужа. И знаешь, что он сделал? Вышел из палаты. И продолжил отправлять эсэмэски в коридоре. В этот момент у меня началась очередная схватка. Я застонала, довольно громко. Я была уверена, что он сейчас же прибежит в палату. Как бы не так. Эсэмэски были для него важнее. Он пришел только через минуту.

Позже, когда я лежала в послеродовой палате, он не пожелал взять Лири на руки. Сказал, что она слишком хрупкая и он боится ее уронить. «Кроме того, – добавил он, – ей сейчас больше всего нужна мать». Демагог! Он всегда имел склонность к демагогии, но с тех пор, как занялся профессиональными уговорами потенциальных инвесторов, еще развил в себе это качество.

Кстати, он вышел на работу уже через четыре дня. О’кей, я и не ждала, что он разделит со мной отпуск по уходу за ребенком – мы здесь не в Норвегии. Но побыть со мной дома хотя бы неделю, просто из солидарности? А потом по пять раз в день звонить с работы домой, чтобы узнать, как я? Спросить, как у меня настроение? Нет ли признаков послеродовой депрессии?

Я могла бы привести кучу примеров только из первого месяца жизни Лири, но не хочу казаться мелочной. (Помнишь последнюю ночь нашей экскурсии в Эйлат? Тогда мы с тобой и Номи составили «Список вещей, которых не станем делать никогда и ни за что». Мы поклялись не выходить замуж без любви. Не приглашать в пятницу вечером гостей, которые любят спорить о политике. Не навязывать своим детям дополнительных занятий. Не заставлять их делать уроки во время каникул. Не уезжать из Иерусалима, исключая службу в армии (обстоятельство непреодолимой силы). Не держаться больше полугода за ненавистную работу. Решая, куда пойти: в ресторан или в театр, – не делать выбор в пользу ресторана. Не отбивать друг у друга парней. Не изменять нашей дружбе. Мне вдруг подумалось: из-за того что Номи умерла молодой, ей не пришлось нарушать эти обещания. И еще: мы составили этот список слишком рано. Мы еще не знали, что на самом деле нас ждет и чего нам следует опасаться в будущем. Например: «Никогда не превращаться в жену, которая вспоминает каждую мелочь, чтобы доказать лучшей подруге, что муж у нее дрянь».)

Да и вообще, дело не в примерах. Дело в пропасти, которая разверзлась между тем, каким отцом я мечтала видеть Асафа, и тем, каким он оказался в реальности.

Скажи – я понимаю, что ухожу в сторону, но мне вдруг срочно захотелось узнать, – ты иногда слышишь голос Номи? Только не говори: «Я ее вспоминаю» или «Я о ней думаю». Я не про это. Я про ее голос, который звучит у тебя в голове. Полагаю, что нет. Потому что подобные штуки происходят только со мной (и с моей матерью). В последний раз это случилось во время семейной экскурсии на гору Арбель. Мы присоединились к группе родителей, у которых не было между собой ничего общего, кроме ужаса перед нескончаемыми субботами в обществе своих отпрысков. Идея заключалась в том, что каждый вносит немного (много) денег, и мы приглашаем гида, который составляет маршрут и придумывает, чем развлечь детей, которые потеряли способность просто наслаждаться природой. Так вот, мы стояли на вершине, переводя дух после тяжелого подъема, и гид рассказывал какую-то легенду про мастиковое дерево. Честно говоря, я никогда не умела по-настоящему слушать гидов; как я ни стараюсь, но посреди рассказа мое внимание рассеивается, как пыльца на ветру. Наверное, мне стоит обратиться к специалисту, который диагностирует у меня специфический синдром дефицита внимания, проявляющийся во время экскурсий, и пропишет мне дополнительный час объяснений гида. Как бы там ни было, я вдруг услышала у себя в голове голос Номи. «Никакое это не мастиковое дерево, – говорил голос. – Это терпентинное дерево». Я покорно кивнула, надеясь, что это ее удовлетворит. Но ты ведь знаешь Номи. «Скажи ему, – велела она. – Скажи ему! Зачем он вводит детей в заблуждение?»

– Не стану я ничего говорить! – ответила я. – Я не собираюсь мешать ему рассказывать.

Проблема в том, что я произнесла это вслух. Все – и большие, и маленькие – тут же повернули ко мне головы. Ты бы, конечно, выкрутилась, как-нибудь отшутилась бы. А я просто виновато улыбнулась и стала считать про себя до двенадцати.

Ладно, на меня и без того поглядывали как на чокнутую. Разве нормальная женщина решится на такую экскурсию без мужа?

Надо отдать Асафу должное – он предупредил меня заранее. Его фирма готовилась выйти с акциями на биржу. «Есть вероятность, – сказал он, – что пару суббот меня не будет в Израиле».

– Если сможешь, поедем вместе. Если нет, я и сама справлюсь, – ответила я.

Я совершила грубую ошибку. В провинции на женщину, рискнувшую отправиться в семейную поездку (и вообще принять участие в общественном мероприятии) без мужа, смотрят косо, как на нарушительницу устоев, способную посадить на мель Ноев ковчег.

Ведь что, в сущности, происходит? Когда ты одна, мужчины смотрят на тебя (даже если ты мать двоих детей и щеголяешь в потрепанных лосинах и старой футболке Асафа) иначе. А женщины, замечая обращенные на тебя алчные взгляды своих мужей, впадают в панику: ты представляешь для них потенциальную опасность. Они засыпают тебя вопросами про мужа, чтобы напомнить остальным, что он таки существует. «А когда он приедет? А как дети переносят его отлучки? Вы – настоящая героиня, что возите их на экскурсии. Я на вашем месте ни за что не решилась бы».

Дома мне слишком страшно! – так и подмывает меня крикнуть им в ответ. Дома я боюсь сама себя. Сердце колотится как бешеное, а волосы встают дыбом, как будто меня ударило током. И совы на дереве обретают дар речи!


Зарубежные командировки Асафа начались, как по заказу, сразу после рождения Нимрода. Фирма, в которой он работает, решила открыть филиалы в Европе и Америке, и его «вынудили» мотаться за границу, чтобы обеспечивать контроль над их деятельностью. Минимум дважды в месяц. Поездка в Америку занимает от недели до десяти дней. Поездки в Европу короче, три-четыре дня, не больше.

При этом, позволь я ему прочитать это письмо, он возразил бы следующее (представляю себе, как он стоит перед компьютером, на котором открыта программа PowerPoint, и листает страницу за страницей, для большей убедительности разбавляя «презентацию» историями из жизни):

1. Я демагог? О нет, это она – демагог. Зациклилась на одном-единственном аспекте нашей супружеской жизни и раздувает его значение, чтобы скрыть остальные. Примеры:

А. Каждое утро я, пока торчу в пробке, звоню ей и не кладу трубку, пока она хоть раз не рассмеется.

B. Именно благодаря мне стакан в нашем доме наполовину полон, а не наполовину пуст. Нимрод танцует только со мной. Только со мной Лири позволяет себе хоть чуть-чуть расслабиться.

C. Я уже молчу про то, что раз в месяц езжу с ней в психиатрическую лечебницу навестить ее мать. Целый час, а то и два я сижу на скамейке просто потому, что ей нужно, чтобы кто-то ее обнял, когда она оттуда выйдет.

D. «Что бы я без тебя делала?» – всегда говорит она мне, садясь в машину.

2. Я не понимаю ее претензий по поводу моих командировок. Я езжу не в отпуск. Я езжу работать. В такси по пути в аэропорт я не испытываю никакого восторга, а перед посадкой стараюсь купить в дьюти-фри как можно больше подарков для нее и детей.

3. Да, я могу уволиться хоть завтра. Но чем мы будем платить за школу верховой езды для Лири и секцию плавания для Нимрода, не говоря уже о сеансах самокопания для их матери?

4. Я виноват в ее депрессии? Мы вместе решили, что после декретного отпуска она не вернется в студию Рабина и будет иллюстратором-фрилансером. Она сама этого пожелала. Ей, видите ли, «надоело получать указания от тех, кто глупее ее». Я ее поддержал. Потому что понимал, что она несчастлива, а мне хотелось, чтобы ей было хорошо. Это нормально, если любишь человека. Нормально желать ему счастья. Да, после декретного отпуска она действительно не вышла на работу, но забыла выполнить вторую часть соглашения. Разве я виноват, что не могу не отвечать на эсэмэски от начальства – даже когда она рожает! – или отказываться от командировок, когда это требуется по работе? Возможно, мои начальники глупее меня, но:

A. Я не учился в «Лияде», и мне не внушали, что я венец творения.

B. В конце месяца они платят мне зарплату. Из которой она вносит долю в неоправданно высокий гонорар гида, проводящего семейные экскурсии.

5. Кстати, приятно слышать, что во время этих экскурсий мужчины бросают на нее «алчные взгляды». Я не удивлен. Три года дорогущих занятий фитнесом в «Студио Си», о которых она здесь умолчала, сделали свое дело. Только жаль, что, когда у нас раз в полтора года случается секс, это точеное тело холодно как лед.

6. Нет ничего более оскорбительного, чем женщина, уверенная, что, ложась с тобой в постель, делает тебе одолжение.

7. Хотя нет, есть: женщина, которая пишет своей лучшей подруге, что ты плохой отец.


Поразительно, но прозрение иногда наступает в самом неожиданном месте. Я повела детей на ближайшую детскую площадку, куда тащишься, когда ни на что другое просто нет сил. Там в песочнице из-под слоя песка выглядывают огрызки соленого печенья, а качели натужно скрипят. Туда даже совы не суются.

Там уже была соседская девочка, Офри. Они живут этажом ниже. Лири младше ее на два года, поэтому подружками я бы их не назвала, но умные дети как-то распознают друг друга. Вот и эти двое всегда радуются случайной встрече. Мать Офри пошла вместе с младшей дочкой на аттракционы для малышни, а я осталась следить за старшими. И тут вдруг Офри спрашивает:

– Мама Лири, а что такое вдова?

– Э-э, вдова… вдова… Ну, это женщина… у которой… э-э… у которой умер муж, – заикаясь, сказала я (о, этот страх ранить нежные детские души!). – Тогда почему мои мама с папой зовут вас «вдовой»? – продолжала Офри. – Ведь папа Лири не умер!

– Не знаю, почему они меня так зовут, – сказала я. – Наверное, тебе лучше спросить об этом у них.


В ту ночь я впервые за много месяцев включила свой «Мак» и составила траурное объявление.

В центре заглавными буквами написала полное имя Асафа.

Над ним поставила:

Наш отец и возлюбленный

Под ним:

Безвременно ушедший (то есть улетевший бизнес-классом). Шив’а состоится в доме вдовы. Просьба не являться раньше десяти утра.

Все это я обвела черной рамкой. Распечатала. Немного поиграла со шрифтами, чтобы добавить мрачности, и снова распечатала. Решила повесить объявление на дверь завтра, после того как дети уйдут в школу и детский сад, а затем слегка ее приоткрыть, как это делают при шив’е.

Клянусь тебе, я так бы и сделала. Я дошла до такого состояния, что была на все способна (в последний год я вытворяла вещи не менее странные, например, потратила два с половиной часа, чтобы добраться до леса Бирия, зайти в ресторан «Дом на краю пейзажа», выпить, глядя на гору Хермон, бокал красного вина и сразу поехать назад, чтобы вовремя забрать детей. Я позвонила в радиошоу и наплела целую историю про отца, сбежавшего в Америку, когда мне было пять лет, и про то, что это по сей день не дает мне завязать прочные отношения с мужчиной. Посреди ночи я громко спорила с совой…).

Но тут в дверь постучали.


Небольшое отступление о секретах в современную эпоху – прежде чем я (спасибо за терпение!) выдам тебе свой секрет.

Их не существует.

В современную эпоху секретов нет.

Все прозрачно, сфотографировано, задокументировано; любая информация «утекает», чтобы появиться если не в чате, то в «Твиттере», если не в «Твиттере», то в «Фейсбуке»; с тайнами покончено; конфиденциальность умерла: прямую трансляцию ее похорон смотрите по 20-му каналу.

Но! Если ты кому-нибудь проболтаешься о том, о чем я собираюсь дальше написать, я тебе отомщу и расскажу все твои секреты. (Намек: Синай, две недели до твоей свадьбы.)


За дверью стоял Эвиатар. В руках – небольшая спортивная сумка зеленого цвета. Я не видела его больше десяти лет, поэтому сначала вообще не узнала.

– Эвиатар, – представился он.

– Асафа нет дома, – сказала я, закрывая собой дверной проем.

– Я знаю, – сказал он. – Иначе не пришел бы.


Я так и не узнала, когда между братьями вспыхнул конфликт. И в чем была его причина. Не то чтобы Асаф об этом не говорил. Он как раз говорил. Только каждый раз предлагал новую версию. По одной из них, это началось еще в детстве. Они были слишком близки по возрасту, всего два с половиной года разницы. Эвиатар ревновал к старшему брату. Он старался понравиться отцу и делал все то же, что Асаф, чтобы доказать, что он лучший – в дзюдо, в шахматах. С девушками.

Потом родители развелись, и каждый из сыновей примкнул к одной из двух сторон. «Не понимаю, как он может поддерживать отца, – сказал тогда Асаф, – ведь ясно, кто в этой истории злодей, а кто жертва». Помню, однажды вечером он стоял на кухне и орал по телефону: «Если ты не придешь к маме на пасхальный вечер, нам с тобой больше не о чем разговаривать!»

Но на нашей свадьбе Эвиатар был. Я видела, как он танцует в сторонке со своими приятелями. Асаф шепнул мне: «Вот дерьмо, кто его вообще впустил?» Я подлила ему текилы, чтобы он не устроил скандал.

Когда родилась Лири, Эвиатар прислал нам чек и открытку: «Поздравляю с рождением дочери!» Чек был необычайно щедрым. Шесть тысяч шекелей, если я ничего не путаю. А может, больше. Асаф порвал его на кусочки и бросил в корзину для бумаг.

Несколько лет спустя в газетах начали появляться фотографии Эвиатара. Узкое длинное лицо. Крупный нос. И глаза, которые даже в черно-белой печати казались ярко-зелеными. Под фотографиями стояли подписи: «Принц экономического бума», «Оракул из Тель-Авива», «Король недвижимости». «Какой лопух доверит моему братцу свои деньги?» – кипел Асаф, но читал каждую статью до конца, включая цитаты из высказываний Эвиатара, после чего цедил сквозь зубы, всегда дважды: «Невероятно! Невероятно!»


– Мне надо спрятаться, – сказал Эвиатар.

– Что случилось? – спросила я.

Он уже зашел в квартиру, но продолжал стоять, не выпуская из рук спортивную сумку. Медленно и внимательно оглядел гостиную, обшарив глазами каждый уголок.

– У меня неприятности, Хани, – сказал он. – Крупные неприятности.

– Говори тише. Детей разбудишь.

– Извини. Я не хотел… В смысле я забыл… То есть…

– Кофе будешь? – пришла я ему на помощь.

– Надо же! – сказал он.

– Что «надо же»?

– Давно никто не предлагал мне кофе.

– Заходи, – сказала я. – Что ты стоишь на пороге?

– Может, ты сначала выслушаешь?

– С удовольствием выслушаю, но можно ведь делать это и сидя?

(Я изображаю себя более смелой, чем была на самом деле, и надеюсь, что ты простишь мне это поэтическое преувеличение. Но факт остается фактом: в первые минуты я не так уж разволновалась. В голове промелькнула целая куча предположений, объясняющих появление у нас Эвиатара, но ни одна из них и рядом не лежала с тем, о чем он мне рассказал.)

– Мне надо где-то отсидеться, – сказал он, устроившись за кухонным столом. – Буквально пару дней. – Голос у него немного дрожал. – Меня ищут. Но сюда они не сунутся… Это последнее место, где меня станут искать. Понимаешь?

– Нет. Давай-ка с самого начала.

– Прости, – сказал он.

У него был вид ребенка, застигнутого за шалостью. (Вообще мне кажется, что первым чувством, которое он у меня пробудил, был материнский инстинкт. Возможно, так всегда происходит, если перед тобой мужчина, с которым ты хочешь переспать?)

– Ты ведь знаешь, что я занимаюсь инвестициями в недвижимость?

– Да, конечно.

– У меня репутация специалиста (он пустился в объяснения, которых я не просила, как будто подготовился к речи заранее), обладающего чутьем к тенденциям рынка… Клиенты доверяют мне свои деньги, чтобы я вложил их в жилье, а потом с выгодой его продал.

– Ты хочешь сказать, что они вообще не собираются жить в купленной квартире?

– Чаще всего нет. Иногда они ее сдают. Но большинство тех, кто ко мне обращается, мечтают о выгодной сделке: купить и перепродать. Они знают, что в этом я эксперт.

– Понятно.

– Пока моя деятельность ограничивалась Израилем, все шло хорошо. Все были довольны. Но потом конкуренция вынудила нас искать объекты для инвестиций за рубежом. Мои клиенты давили на меня, и я рискнул вложиться в недвижимость в ряде стран Восточной Европы и Латинской Америки. И тут… Тут я прогорел.

– Ты хочешь сказать, что твои клиенты потеряли свои деньги?

– Именно. Но проблема в том, что я… не мог… Я имею в виду, они не должны были об этом узнать.

– Но почему?

– Потому что, если бы все как один потребовали свои деньги назад, мне нечем было бы с ними расплатиться, понимаешь? В нашем бизнесе бо́льшая часть средств находится в постоянном обороте.

– Ясно. И что ты сделал? Как тебе удалось скрыть истинное положение вещей?

– Я же тебе говорил: мне верили. У меня была хорошая репутация. Я подделал цифры в отчетах и стал ждать, когда цены на недвижимость пойдут вверх. А пока для пополнения баланса привлек мелких инвесторов, с которыми раньше никогда не работал. Таких, кто располагает небольшими суммами, скажем парой-тройкой сотен тысяч шекелей, но тоже хочет получить свою долю пирога.

(Ты следишь за моим рассказом, Нета? Представляю себе, как ты сидишь у себя в гостиной в Мидлтауне и морщишь свой гладкий лоб. Если только, догадавшись, куда я клоню, не ушла вместе с моим письмом в один из прекрасных парков, окружающих ваш колледж, чтобы сесть на немного влажную от недавнего дождя скамейку и спокойно продолжить чтение, иногда поглядывая по сторонам, нет ли поблизости любопытных чужаков…)

– Ты есть хочешь? – перебила я Эвиатара. Он всегда был тощим, но сейчас походил на чудом выжившего в холокосте. – Могу сделать тебе салат, – сказала я. – И разогрею шницель. (Забавно. Каждый раз, когда я предлагаю гостю то или иное блюдо, даже самое непритязательное, непроизвольно выпрямляю спину – сказывается опыт работы в «Октопусе».)

– Нет, спасибо, – сказал он. – Аппетита нет.

– Ладно. Продолжай. Так что же случилось? Я поняла, что ты потерял деньги и представил клиентам фальшивые отчеты, но…

– Ты слышала про серый рынок?

– Конечно, – сказала я. (Хотя я уже пять лет сижу дома и у меня малость поехала крыша, я делаю из мухи слона и путаю сон с явью, все же, дорогой деверь, я еще не совсем отупела.)

– У меня не было выбора! – воскликнул Эвиатар таким тоном, словно стоял перед судом и произносил речь в свою защиту. – Мне пришлось взять кредит, чтобы мои клиенты продолжали думать, что все в порядке, но в банки я обратиться не мог. Я убеждал себя: это временно. Надо подождать, когда цены на жилье за рубежом снова поднимутся. Но…

– Но они продолжили падать, – договорила я за него чуть более назидательно, чем того хотела.

– Да. И теперь они меня ищут, – сказал он и закинул руки за голову. Этот жест они с Асафом переняли у отца. Такой очень мужской жест, демонстрирующий уверенность в себе. Локти широко раскинуты, что подчеркивает удовлетворение, граничащее с самодовольством. Но сейчас Эвиатар близко сдвинул выставленные вперед локти, как будто пытался защитить голову.

– Кто тебя ищет?

– Все. Воротилы серого рынка. Клиенты. Скоро полиция подключится. Я уже три дня в бегах. Сплю в цитрусовых рощах. Я не имею права ничего от тебя скрывать. Ты должна знать, чем рискуешь, если решишься меня приютить. Все знают, что мы с Асафом на ножах, поэтому вряд ли они явятся за мной сюда. Но я хочу быть с тобой абсолютно честным.

– Как долго ты должен здесь пробыть? – спросила я. (На этом месте ты точно рванешь волосы на голове и заорешь: «Она что, спятила?!» Погоди, скоро ты заорешь еще не так.)

– Максимум двое суток, – сказал он. – Армейский друг организует мне яхту, которая послезавтра ночью перебросит меня на Кипр. Оттуда двумя перелетами, которые я уже забронировал, я переберусь в Венесуэлу. Сделаю пластическую операцию. И начну новую жизнь.

Я молчала.

– Я звонил Асафу, – сказал он. – Он отключился прежде, чем я успел рот раскрыть. Мне больше некуда идти.

Я молчала.

– Я верну долги, – сказал он. – Все. Мне просто нужно немного времени.

Нижняя губа у него дрожала. Дрожала вся челюсть. Я испугалась, что в следующую минуту он встанет передо мной на колени.

– Ты можешь пробыть здесь до завтрашнего утра, – сказала я. – Я не выгоню тебя на улицу прямо сейчас, но завтра утром тебе придется придумать что-то еще.


А теперь, Нета, можешь выражать свое возмущение.


Да, я размазня. Разумеется, размазня. Всегда была размазней. Во время школьных экскурсий всегда плелась в хвосте. На математике не успевала за программой. Последней в классе потеряла девственность. (Я знаю, что твой первый раз был кошмаром, но даже кошмарный первый раз идет в счет.) Я последней произнесла надгробную речь на похоронах Номи (текст, который я написала, был слишком бездарным, и я только во время похорон поняла, насколько он неуместен, поэтому спешно редактировала его в уме).


Я избегаю ответа на вопрос, который – знаю-знаю – тебе не терпится мне задать. Почему? Почему я позволила ему остаться, хотя в таблице, которую мать Номи советовала нам составлять всякий раз, когда нас одолевают сомнения, колонка «против» была намного длиннее колонки «за»?

Очевидно, что 99 процентов женщин, оказавшись в аналогичной ситуации, вышвырнули бы Эвиатара за дверь, руководствуясь простой и ясной заботой о детях. Почему же я попала в оставшийся одинокий процент? Если кто-нибудь коснется кончика ногтя Лири или Нимрода, я брошусь на него как тигрица. Когда Лири была в первом классе и некто Итамар дразнил ее на переменах, я около десяти утра пришла в школу, наврала охраннику, что Лири забыла свой бутерброд, нашла этого Итамара и сказала ему, что, если он еще раз тронет Лири, я из него шакшуку сделаю. (Ничего лучше, кроме шакшуки, я тогда не выдумала.)

Так что же случилось, что я ни с того ни с сего повела себя так странно?

Честное слово, Нета, я сама не знаю.

Просто иногда что-то внутри тебя приказывает, прямо орет тебе: «Сделай то, чего делать нельзя! Сделай то, чего делать нельзя!»

Понимаешь?

Не очень?

Ничего страшного. Я и сама не понимаю. И сова тоже.

Я не обижусь, если ты решишь дальше не читать это письмо. Ведь я без спроса превращаю тебя в соучастницу преступления, в мидлтаунскую Бонни при Клайде. Поэтому ты имеешь полное право пойти и выбросить эти листочки в синий контейнер для сбора бумажного мусора. Если я правильно помню ваш парк, там есть такой, недалеко от тебя.

Но я обязана продолжить писать. Я не могу больше держать это в себе.


Я предложила ему принять душ. Он отказался. Я как можно деликатнее сказала:

– Слушай, Эвиатар, во имя человечества – ты обязан принять душ.

Он грустно улыбнулся и сказал:

– Мне не во что переодеться.

Я принесла ему спортивный костюм Асафа (в списке своих мелочных придирок я упустила тот факт, что по утрам в субботу Асаф убегает из дома на тренировку по триатлону, утверждая, что ему нужен адреналин, иначе кровь застаивается. Понимаешь? Боится, что захиреет).

Я застелила диван в гостиной простыней, положила тонкий плед и подушку Асафа.

Он вышел из душа. В костюме Асафа, который был ему велик на несколько размеров, он походил на пугало. Пугало, с которого капает вода. Худые загорелые ноги. Довольно изящные. Будь он женщиной, это выглядело бы сексуально. Но он был мужчиной. И его ноги от щиколоток до колен покрывала густая поросль, еще влажная после душа. Малопривлекательная картина.

– Спасибо, – кивнул он в сторону импровизированного ложа. – Я уже трое суток не сплю.

– Понимаю.

– Не уверен, что и сейчас смогу уснуть.

– В крайнем случае включишь телевизор, – сказала я. – Только без звука, ладно?

Я вручила ему пульт. Он с минуту поколебался.

– Бери, бери, – подтолкнула я его. – Нет ничего лучше, чем зрелище чужих бед.

– Ты святая, Хани. – Он впился в меня своими зелеными глазищами. – Асафу с тобой повезло.

– Никакая я не святая, – сказала я. – И напоминаю тебе, что завтра утром…

– Меня здесь не будет, – подхватил он. – Я не забыл.


Ты, конечно, думаешь, что мне не спалось. Ведь у меня в гостиной находился беглый преступник. Но я быстро уснула и видела во сне Монтеверде. Ты тоже была в этом сне. Мы были в доме Энди и Сары. Внутри, в самом доме, лил проливной дождь, а снаружи, во дворе, между гамаками, плясало пламя в очаге. Это было необычно, но во сне я списала эту странность на очередной сюрприз, какими богато любое путешествие.


Когда я проснулась, Лири и Нимрод сидели на кухне и ели кукурузные хлопья. Оба были полностью одеты, хотя я не помнила, чтобы вешала им одежду на спинку кровати, как обычно делаю.

– Мама, а у нас дядя Эвиатар! – объявила Лири.

Только тогда я его увидела. Он стоял спиной ко мне, возле рабочего стола. Через несколько секунд он обернулся, держа в руках три пластиковые коробочки, и торжественно возгласил:

– Сэндвичи готовы! С сыром для Лири. С тунцом для… Андреа, да? И с колбасой для тебя, Нимрод. Хани, надеюсь, я все сделал правильно? – Он посмотрел на меня. – Мы хотели дать тебе еще немного поспать.

– Но… Как… Почему?

– Меня разбудила принцесса. – Он указал на Лири. – Спросила, кто я такой. Я объяснил, что я брат ее папы. Она спросила, почему она раньше про меня не слышала. Тогда я объяснил, что мы с ее папой поссорились. Серьезно поссорились. Поэтому я до сих пор не приходил к вам в гости.

– Мам, а я ему сказала, что мы с Андреа все время ссоримся… – вмешалась Лири, – но потом всегда миримся. И он должен помириться с папой!

– Я пообещал, что сделаю это при первом же удобном случае, – продолжил Эвиатар. – Тогда Лири спросила, не помогу ли я им «организовать утро», и рассказала, что надо делать.

– А я сам завязал шнурки! – похвастался Нимрод.

– Правда, мам, он сам завязал, – подтвердила Лири.

– Молодец, мой хороший! – Я действительно была рада. Нимрод уже полгода безуспешно сражался со шнурками.

– Вот наши ранцы, – обратилась Лири к Эвиатару. – Коробку Андреа нужно положить в мой ранец. Ей так нравится.

Я чувствовала себя неловко оттого, что стояла перед ним в помятой пижаме. Обычно по утрам мне лень переодеваться, и я отвожу их в школу и в детский сад в безразмерной майке и старых лосинах. Но сейчас я шмыгнула к себе в комнату, быстро натянула джинсы и черную рубашку, посмотрелась в зеркало и сменила черную рубашку на красную, которая уже сто лет висела без дела у меня в шкафу. Я обулась в туфли на каблуках. Низких, но каблуках. И вернулась в гостиную.

– Ну что, поехали? – спросила я, чтобы никто не успел отреагировать на мой вид (ведь Лири ничего не стоит ляпнуть: «Мама, какая ты нарядная!»). – Нет, мама Или обещала заехать за нами без четверти восемь! – сообщила мне дочь.

– Это идея Лири, – добавил Эвиатар, – не будить тебя, а позвонить ей. Как я понял, вы иногда выручаете друг друга.

– Выручаем, – согласилась я. – У нас дети ходят в одну и ту же школу и в тот же сад.

Мать Или (позор, я никак не запомню, как ее зовут! В телефоне она значится у меня как Или-мама, и в разговорах с ней я всячески изощряюсь, лишь бы не назвать ее по имени) позвонила и сказала, что ждет нас на улице. Я застегнула ранцы, и мы уже собрались выходить из дома, но тут Эвиатар воскликнул: «Эй, минутку, а попрощаться с дядей?» Мои дети подошли к нему и поцеловали его, каждый в свою щеку (в ту минуту я не обратила внимания на то, что Нимрод немного на него похож; я заметила это позже), и он их обнял. Как настоящий добрый дядюшка. «Андреа тоже хочет тебя обнять», – сказала Лири. Эвиатар ей подыграл: расставил руки пошире, как будто видел перед собой еще одну девочку, и сказал: «Хорошего тебе дня, Андреа».


Когда я вернулась в квартиру, он стоял в дверях со спортивной сумкой в руке.

– И куда ты сейчас? – спросила я.

– Не знаю, – ответил он.


Сколько отчаявшихся людей встречалось нам в жизни, Нета? Люди прячут свое отчаяние так искусно, что мы его просто не замечаем. Но отчаяние Эвиатара было абсолютно явным. Оно читалось в его бровях, в его опущенных плечах, в раскрытой ладони, которой он медленно и ритмично похлопывал себя по бедру.

– Ну хоть позавтракай, – сказала я.

Он поставил сумку на пол.


Наш завтрак продолжался до полудня. Как ни удивительно, толковали мы в основном обо мне. На все мои попытки перевести разговор на положение, в котором он оказался, он отвечал: «Брось. Меньше знаешь, крепче спишь». Я откинулась на спинку стула и рассеянно тыкала вилкой в листик салата, оставшийся на тарелке. Потом он наклонился вперед и спрятал лицо в руках. Между пальцами проглянула седая щетина. Странно, подумала я, младший брат поседел раньше старшего. Так быть не должно.

Он задавал мне вопросы. Вопросы по существу. Давно никто мной так не интересовался, Нета. Так откровенно. Сначала умерла Номи, потом уехала ты, и не осталось никого, с кем можно поговорить по душам. Знаешь, иногда я целое утро мысленно разговариваю с вами обеими, отвечая то за Номи, то за тебя. Я настолько глубоко вживаюсь в ваши образы, что забываю, кто я такая. Недавно я слушала интервью с Полом Остером, и он рассказывал о том, что, пока он пишет, его персонажи с ним разговаривают, а порой и спорят. Я успокоилась: значит, не только я страдаю галлюцинациями.

Он (Эвиатар, а не Пол) спрашивал: «А что ты делаешь по утрам, после того, как проводишь детей? Не тяжело одной сидеть дома?»

Он спрашивал: «Как твоя мама?»

Он спрашивал: «Насчет Лири и этой… Андреа? Твоя дочь не слишком большая, чтобы иметь воображаемую подругу?»

Он задал мне еще много вопросов, каждый из которых бил в больную точку. Когда я отвечала, он не отводил от меня глаз. Не косился в свой мобильник, как это делает Асаф. Я ни разу не заметила, чтобы его лицо как бы закаменело – верный признак, что твой собеседник думает о своем. Мне казалось странным, что посреди того кошмара, который на него свалился, он был способен интересоваться мной, – как если бы приговоренный к казни по пути на электрический стул спросил, какая завтра будет погода. Я уже собиралась рассказать ему о совах, когда вдруг обнаружила, что уже половина первого, а я еще не приготовила обед и уже не успею это сделать, потому что мне пора ехать за детьми. Тогда он сказал: «Давай я разогрею шницели и приготовлю картофельное пюре. Они любят пюре?» – «Да», – ответила я, но не поднялась со стула. Я уже опаздывала, но мне хотелось еще хоть ненадолго задержать на себе его взгляд. Кажется, уже целую вечность никто не расспрашивал меня обо мне.

– А что сделать на десерт? – спросил он. – Может, фруктовый салат?

– Да, – ответила я, вставая. – По дороге загляну в овощной, куплю апельсины. Без апельсинов фруктовый салат слишком сухой.

– Точно, – согласился он. И он остался.


Ты все еще сидишь на скамейке у себя в Мидлтауне? Или уже ушла читать лекцию, а письмо отложила на потом?

Знаешь, из всей нашей к вам поездки именно это впечатление врезалось мне в память сильнее всего. Я имею в виду твою лекцию. Я помню аудиторию и убранные под стекло афиши классических израильских фильмов (прямо напротив меня висела «Святая Клара» Ари Фольмана и Ори Сивана). Помню некоторых студентов (справа – девушку со слишком смелым вырезом; слева – двойника Джонатана Сафрана Фоера). Помню тебя. Я так гордилась тобой, Нета, что забыла про зависть. Не потому, что лекцию ты читала блестяще (ты действительно читала блестяще. Я видела все фильмы, которые ты приводила в качестве примеров, но никогда не анализировала их с точки зрения гендера, как это сделала ты). А потому, что ты вела себя не так, как другие.

Поясняю (помнишь кураторшу нашей параллели Ривку Губер с ее вечным: «Поясняю»?).

Все присутствующие в аудитории понимали: ты здесь не только для того, чтобы говорить, как поступает большинство лекторов, но и для того, чтобы слушать. Что тебе интересно мнение студентов. Но больше всего меня потрясло, когда я своими глазами увидела, как эти юные американцы постепенно освобождаются от своих подростковых комплексов и деланого равнодушия и постепенно начинают рассуждать о том, что их и правда волнует, а на самом деле – раскрывать свою душу; в этом возрасте связь между первым и вторым настолько прочна, что ее заметила даже я, человек случайный, не говоря уже о тебе; но ты и не подумала выпячивать перед всеми свою догадливость, выставлять ее напоказ, как это наверняка сделала бы я. Нет, ты продолжила лекцию, сплавив свои мысли с тем, что услышала от студентов, да так изящно (именно изящно – я не сразу подобрала подходящее слово), что в некоторые моменты мне начинало казаться, что я присутствую на уроке танцев. Интеллектуальных танцев – и ты в роли хореографа. Ты дала им прослушать «Змеиную кожу» в исполнении Эрана Цура – саундтрек к фильму «Шуру», и объяснила, что имел в виду поэт, написав: «Если бросишь меня на один день, на два дня я брошу тебя». И потом терпеливо беседовала со всеми, у кого еще остались к тебе вопросы. Включая ту зануду (в каждой группе студентов непременно есть своя зануда), которая просила объяснить ей все сначала.

На этой лекции раскрылись все твои лучшие качества. Харизма, острый ум, тонкий юмор, органичность…

И, в дополнение ко всему, внутреннее спокойствие. Безмятежное спокойствие женщины, сумевшей занять нужную клетку на шахматной доске существования.


Вдруг до меня дошло, насколько моя хитрость шита белыми нитками: я стараюсь ублажить тебя комплиментами, чтобы тебе стало трудней меня критиковать, когда прочтешь продолжение.

Но в моих восхвалениях столько же искренности, сколько стремления к манипуляции, Нета. Поэтому к концу той лекции мной овладела одна мысль: что если бы ты уже не была моей подругой, я бы сделала все на свете, чтобы ты ею стала.


После обеда Эвиатар сел с Лири делать уроки. Я его ни о чем не просила. Он сам вызвался. Лири сказала: «Андреа надо помочь с математикой, мам». Я еще не сказала ни слова, но по тому, как при слове «математика» у меня дернулась щека, он все понял и сказал: «Конечно, Лири, я ей помогу». Они ушли в ее комнату. Я не слышала, о чем они говорят. Слышала только звук его голоса и начинала понимать, почему клиенты доверяли ему распоряжаться их сбережениями. (Знаю, Нета, знаю, что сегодня эти люди остались без гроша, но давай на миг воздержимся от моральных оценок его действий? Позже мы к этому вернемся, обещаю.) Потом он устроил Нимроду баскетбольную «тренировку»: взял в прачечной комнате ведро, нашел у Нимрода под кроватью облезлый теннисный мячик и сочинил сценарий, согласно которому Нимроду досталась роль звезды, и он своими точными бросками добился победы команды хороших против команды плохих. Они полтора часа носились по квартире, позволив мне заполнить все заявки на детские лагеря на летние каникулы. Потом он его вымыл. Дело в том, что мыть Нимрода – это кошмар. Стоит намылить его шампунем, он орет как бешеный – еще до того, как шампунь попадет в глаза. Он ненавидит садиться в ванну, а потом его оттуда не вытащишь. В процессе он брызгается водой, превращая тряпки, которые я ношу дома, в какие-то отрепья. Вот почему я удивилась, обнаружив, что в ванной тихо, если не считать легкого плеска воды.

(Уже перед сном Нимрод рассказал мне, что дядя Эвиатар соорудил ему из бумаги лодочку, и они вместе отправили ее в плавание до «Кипра».)

Когда они вышли из ванной, Эвиатар держал его, завернутого в полотенце и с еще влажными волосами, за руку. «Где его пижама?» – спросил он, и я в первый раз обратила внимание на то, как они похожи. Орлиный нос, чуть оттопыренные уши, а главное, глаза – их цвет и взгляд, скользящий и глубокий одновременно.

Понимаешь? Лири как две капли воды похожа на мою мать. Нимрод совсем не похож на Асафа. Пытаясь найти объяснение, почему он так холоден с детьми, я иногда думала: «Может, если бы хоть один из них был на него похож, все обстояло бы иначе». Теперь у меня появилось новое соображение: а что, если он заметил, что Нимрод похож на Эвиатара? И это его оттолкнуло.

За всеми этими размышлениями я чуть не забыла, что они все еще стоят передо мной. Под ногами у них успела натечь небольшая лужица.

– Пижама под подушкой, – сказала я.


Он рассказывал им сказки, пока они не заснули.

То есть сначала он спросил их, какую книгу им почитать. Они, как всегда, начали спорить, и тогда, не дожидаясь, пока спор перейдет в свару со слезами, он предложил: «Может, рассказать вам сказку?» После этих слов ссора скончалась в зародыше. Дети замолчали и приготовились слушать.

Я тоже молчала. Прижалась спиной к стене их комнаты с другой стороны и навострила уши.

– Однажды в одном лесу вспыхнул пожар, – начал он.

– Андреа не любит страшные сказки, – перебила его Лири.

– А ты передай ей, чтобы не волновалась, – сказал Эвиатар. – Это сказка с хорошим концом.

– Обещаешь?

– Обещаю.

– Тогда ладно.

– Все лесные звери поспешили к реке, которая протекала посреди леса, чтобы защититься от огня. И только скорпион стоял на берегу и чесал себе клешнями голову. Как вы думаете, почему он не входил в воду?

– Потому что у него аллергия! – предложил Нимрод (у него аллергия на шоколад, йогурт, пчелиные укусы и весеннее цветение).

– Точно, – сказал Эвиатар. – Скорпион живет на суше. Его тело не приспособлено к воде. Но ему повезло. Потому что в это время там проходила… Кто? Черепаха. «Привет, черепаха, – сказал скорпион. – Можешь перевезти меня на спине на тот берег?» – «Ни за что! – ответила черепаха. – Ты меня укусишь». – «Зачем мне тебя кусать? – сказал скорпион. – Если я тебя укушу, мы оба утонем». – «Но ведь ты Скорпион Скорпионович, и ты обязательно меня укусишь», – сказала черепаха. «Обещаю тебе, Черепаха Черепаховна, что ни за что тебя не укушу», – сказал скорпион. «Поклянись!» – потребовала черепаха. – Пусть поклянется Господом Богом! – предложил Нимрод (одна из воспитательниц у них в детском саду очень набожная).

– «Клянусь, что не укушу тебя!» – сказал скорпион. И черепаха позволила ему залезть ей на спину. Огонь, охвативший деревья, быстро к ним приближался, поэтому они поскорее – насколько слово «скорость» применимо к черепахе – зашли в реку. Черепаха плыла к другому берегу, а скорпион лежал у нее на спине, держа клешни высоко над водой.

– Это страшная сказка, – сказала Лири. – А ты обещал Андреа, что будет не страшно. Можно я тогда возьму вас за руки?

– Конечно, можно.

– Они уже доплыли почти до середины реки, – продолжил Эвиатар, постаравшись придать голосу веселые нотки, – как скорпион вдруг почувствовал во всем теле зуд. Он знал, что это за зуд. Это был зуд, заставлявший его кусаться. Да, ему нестерпимо захотелось укусить черепаху. Он чувствовал, что прямо-таки обязан укусить черепаху. В конце концов, скорпион он или кто?

(В этот миг я чуть не ворвалась в комнату. Меня разозлило, что он собирался нарушить данное Лири обещание. Я знала, что конец у этой истории плохой, а Лири не всегда умеет отличить вымысел от реальности. Вообразит еще, что у нее по комнате ползают скорпионы!)

– Но тут, – Эвиатар повысил голос – будто специально для меня, будто знал, что я подслушиваю за стеной, – к ним незаметно подплыл большой добрый крокодил…

– Как же они могли его не заметить? – возмутился Нимрод. – Он ведь был большой!

– Пре-крас-ный во-прос! – Эвиатар явно растягивал слова, выгадывая время, чтобы придумать на возражение мальчика подходящий ответ. – Так вот… Во-первых… Крокодилы, хоть они и огромные, умеют подплывать тихо-тихо. А черепаха со скорпионом были так заняты переправой, а заодно и друг другом, что даже не подумали посмотреть – не плывет ли к ним большой и добрый крокодил, который всегда делает то, что должен делать добрый крокодил. Вот он к ним подплыл… тихо-тихо и, конечно же, под водой, а потом – оп! – открыл свою огромную пасть и… проглотил обоих!

– Господи спаси! – ахнул Нимрод.

– Оказались они, – продолжал Эвиатар, – у него в глотке. А вы знаете, что в глотке у крокодила тьма-тьмущая? Ни один лучик света туда не проникает. А что, по-вашему, делает скорпион, очутившись в темноте?

Лири с Нимродом молчали.

– Что вы делаете после того, как мама выключит свет и пожелает вам спокойной ночи?

– Дразнимся.

– А потом?

– Засыпаем, – сказала Лири.

– Вот именно! – сказал Эвиатар. – Так и скорпион. Он заснул. Забыл, что хотел укусить черепаху, и захрапел.

– Но крокодил, значит, их съел! – взволнованно сказал Нимрод.

– А вот и нет. Добрый крокодил не собирался их есть. Они вообще не в его вкусе. Одним глазом, который он всегда держит над водой, он увидел скорпиона на спине у черепахи и сразу понял, что сейчас произойдет, если только он не подплывет к ним сбоку и не сделает что-нибудь необычное. Ну вот он их и проглотил. А потом быстро подплыл к другому берегу и выплюнул обоих. Черепаха со скорпионом покатились по земле и раскатились в разные стороны. Черепаха поползла в одну сторону, а скорпион, который только-только проснулся, – в другую. Так все они – и скорпион, и черепаха, и крокодил – спаслись от огня, который не смог перебраться через реку, потому что он – огонь. Все хорошо, что…

– …хорошо кончается! – подхватила Лири. – Расскажи еще сказку!

– Нет, уже поздно, – сказал Эвиатар.

– А ты шепотом, – попросил Нимрод. – Ну пожалуйста!

– Только тихим-тихим шепотом, – согласился Эвиатар тоном заговорщика, и мои дети засмеялись. Я и сама, стоя за стеной, невольно улыбнулась.

– Ладно, воробышки, – сказал он. – Сейчас я выключу свет, а вы будете делать то, что делаете, когда становится темно.

– Мы подразнимся! – бодрым голосом выкрикнул Нимрод. – А потом заснем!

– Позови, пожалуйста, маму, чтобы пожелала нам сладких снов! – сказала Лири. (Я всегда желаю им на ночь шоколадных снов, мармеладных снов, зефирных снов и к каждому лакомству добавляю по поцелую.)

– Да, конечно, – сказал Эвиатар. – Сейчас позову.

Когда я входила, а он выходил из комнаты, мы слегка соприкоснулись плечами. Звучит соблазнительно, но на самом деле он такой тощий, что чуть не уколол меня своей костью.

Зато дети были, как всегда, ласковыми. Это мои самые любимые минуты. Я пристраиваюсь рядом с каждым из них, сначала обнимаю под одеялом Нимрода, потом – Лири. Глажу их и целую. Мы немножко болтаем. Нимрод любит, чтобы ему почесали между лопатками. Лири – чтобы ее погладили по голове. Обоим нравится, когда я трусь носом об их шейки.

Если у меня и есть повод гордиться собой как матерью, то он состоит в том, что я научила своих детей выражать любовь физическим прикосновением. Я видела, как они прощаются с другими детьми, не стесняясь их обнять. Иногда это выглядит смешно, потому что другой ребенок не понимает, что произошло, и стоит столбом, бессильно опустив руки, но, несмотря ни на что, эта сцена наполняет мое сердце счастьем.

Почему? Потому что, по крайней мере в этом отношении, мне удалось разорвать цепь: моя бабушка не обнимала маму, а мама не обнимала меня. Но я обнимаю Лири. А значит, и она будет обнимать свою дочь.


Перед тем как закрыть глаза, Лири спросила, можно ли Андреа остаться у нас ночевать.

– Она боится возвращаться домой в темноте, – объяснила мне дочь. – Сейчас на улице полно скорпионов.

– Ради бога, – сказала я.

– Ты передашь ее маме, что она переночует у нас? – спросила Лири. Ответственная, как старшая дочь. Вся в меня.

– Передам, – пообещала я.

Нимрод не сказал ничего, хотя, судя по дыханию, еще не спал. Удивительное дело: он отнимает у старшей сестры вещи, чиркает фломастером у нее в тетради, дергает ее за волосы и без конца дразнит, выводя ее из себя…

Но он никогда не насмехается над ней из-за Андреа. Только иногда, когда ее нет поблизости, подходит ко мне и тихо говорит: «Андреа ведь не взаправдашняя, верно? Лири ее просто придумала, да?»


Не прошло и получаса после того, как уснули дети, как раздался звонок в дверь. Эвиатар споласкивал посуду и ставил ее в машину. Я поднялась открыть дверь, но он быстро преградил мне путь и приложил палец к губам, приказывая молчать. Заглянул в глазок. Взял лист бумаги и написал: «Это они. Скажи, что ищешь ключ». Я так и сделала. Подвигала разные предметы, изображая поиски. Тем временем он выскользнул на балкон и вскарабкался на перила. Я жестом велела ему подождать и быстро нацарапала записку: «Соседи напротив за границей. Перелезь на их балкон. Спрячься в игрушечном домике их сына». И пошла открывать дверь. Я специально откинула цепочку, чтобы показать, что мне нечего скрывать, и с улыбкой сказала: «Добрый вечер. С кем имею честь?» (Я была неподражаема, честное слово!) Бандюганы были оба, как на подбор, коротышки, но от их стриженых голов так и веяло жестокостью. Первый, с квадратным подбородком, был в белой тесной футболке. Второй – с выступающим вперед острым подбородком – в такой же тесной черной футболке. – Мы разыскиваем Эвиатара Гата, – сказал острый подбородок.

– Думаю, вы ошиблись адресом, – сказала я. – Это дом Асафа Гата.

– Это мы знаем, мадам, – сказал он.

Они вошли в квартиру и принялись обходить комнату за комнатой.

– Простите, но кто вам позволил? – возмутилась я. Я шла за ними по пятам, стараясь преградить им путь. – Здесь дети! Кто дал вам право врываться в чужой дом и?..

Они не обратили на меня ни малейшего внимания (только потом я поняла, насколько страшным было это их молчаливое равнодушие) и продолжали искать Эвиатара. Под креслами. На антресоли. Они открывали шкафы, передвигали вешалки с одеждой, опрокинули на пол корзину с грязным бельем… Я протестовала, угрожала позвонить в полицию и даже сфотографировала их со смартфона, но все это не произвело на них ни малейшего впечатления.

Нимрод и Лири спали. Даже когда бандиты включили у них в комнате свет. Даже когда они распахнули их шкаф (в этом они, слава богу, пошли в Асафа: их из пушки не разбудишь). Если один из головорезов, подумала я, посмеет тронуть моих детей, я применю навыки, полученные на курсах самообороны. Я уже оперлась на одну ногу, приготовив вторую, чтобы врезать по яйцам тому, в белой футболке, но они довольно быстро убрались из детской. Как будто им самим было неловко там шуровать.

Наконец они вышли на балкон. В подобных обстоятельствах обычно говорят: «Я затаил дыхание». Нет, дыхания я не затаила, но большой палец у меня на ноге поднялся над вторым и прижал его к полу, как со мной часто бывает в состоянии стресса.

Они провели на балконе несколько долгих секунд, после чего вернулись в гостиную. Тип в белой футболке сказал: «Извините за беспорядок». (Честное слово, он сказал: «Извините».) «Видимо, мы получили ложную информацию». Черная футболка поднял ко мне свой острый подбородок и добавил: «Позвольте, мадам, дать вам совет. Если Эвиатар Гат случайно здесь появится, не впускайте его в дом. Это принесет вам большие неприятности. У вас ведь дети, правда?»

– Уберите разгром, – сказала я им.

– Что? – Они смотрели на меня с изумлением.

– Вы перевернули мой дом вверх дном. Кто, по-вашему, будет все это убирать?


Ничего они не убрали. Потому что на самом деле я их об этом и не просила. Но было бы здорово, если бы попросила, скажи? Вообще, пока я тебе пишу, меня не покидает соблазн рассказать не о том, что произошло, а о том, что могло бы произойти. Пока что я сдерживаюсь, но ты имей это в виду. Я не уверена, что меня хватит надолго.


После того как бандиты убрались восвояси, мы с Эвиатаром, вполголоса переговариваясь с балкона на балкон, пришли к следующему соглашению. (Сова сидела на ветке молча, но с таким суровым видом, что сразу делалось ясно: она этого не одобряет.) Оставаться у нас ему нельзя – это слишком опасно. Я открою ему соседскую квартиру (ключ они вручили мне перед отъездом), и он будет прятаться там, пока не подгонят яхту, которая должна переправить его на Кипр. Если, конечно, один из подбородков не начнет снова крутиться возле нашего дома. В этом случае Эвиатару придется искать себе другое пристанище.

– Конечно, – сказал он.

– Хочу заранее тебя предупредить, – сказала я. – Эта соседская квартира немного странная.

– Ну, я не то чтобы в таком положении, чтобы капризничать, – сказал он.

(Позволь, кстати, задать тебе вопрос как кинокритику: в людях, которые в состоянии стресса сохраняют чувство юмора, действительно есть что-то сексуальное или нам просто так кажется, потому что нас приучили к этому герои боевиков?)

Соседка сверху, судья на пенсии, отодвинула штору. Не до конца, но все же сдвинула. Я вздрогнула. Только этого мне сейчас и не хватало! Чтобы страж закона и порядка (пусть она в отставке, но связи у нее наверняка сохранились) увидела, что творится у нее под носом. Я знаком велела Эвиатару подождать и поспешила открыть ему квартиру напротив нашей.


Все стены в соседской квартире увешаны часами.

Когда я говорю «увешаны», я не преувеличиваю. Несколько штук в гостиной. В каждой комнате. В коридоре. Собственно говоря, в их квартире нет ни одного уголка, в котором не раздавалось бы тиканье часов. Они висят плотно друг к другу, разделенные минимальным расстоянием.

Собирать коллекцию начал отец. Мать – она говорит об этом так, будто речь идет о мебели, купленной в ИКЕА (что может быть нормальней?), – рассказала мне, что он перевез часы еще в их первую квартиру, а с тех пор каждый год добавляет в коллекцию еще несколько экспонатов.

Не знаю, смогу ли передать тебе, насколько дико это выглядит. У них на стенах нет ни одной картины – только часы. Круглые часы и овальные. С римскими цифрами на циферблате и вовсе без цифр. С кукушкой и с маятником. Показывающие местное время и время в других странах. И все они тикают одновременно, никогда не останавливаясь: тик-так, тик-так. Хозяева, судя по всему, к этому привыкли, но у меня каждый раз, когда я к ним захожу, начинает дергаться глаз.

В семье четверо детей. Старшей восемнадцать лет, младшему шесть.

Я часто думаю: каково этим детям расти с таким наглядным осознанием быстротечности времени.

Но, как ни странно, это невероятно спокойная семья. Символ стабильности. Представляешь? Если не считать этого часового фетишизма, они жутко правильные. Банальней не бывает.

В отпуск всегда ездят в одно и то же место – на Крит. Всегда ровно на десять дней. Они оставляют мне ключ, чтобы я раз в два дня проветривала квартиру. «Часы должны дышать», – как-то раз заявил мне их отец. (Клянусь, он так и сказал.)

Обычно, когда я в первый раз иду проветривать квартиру, то обхожу все комнаты и смотрю, что в них изменилось. Иногда можно проследить связь между часами и образом жизни обитателя комнаты: так, в спальне сына-подростка появились часы со стрелками в виде женских ножек. Связь не всегда так очевидна: почему, например, в спальне дочери, которую скоро должны призвать в армию, все часы без корпуса, с открытым механизмом?

Впрочем, на сей раз у меня не было времени любоваться часами. Я даже свет не включила.

– Дверь никому не открывай, – приказала я Эвиатару. – Ни в коем случае. Завтра в полдень я принесу тебе поесть. Постучу три раза – пауза – и еще два раза.

– Спасибо, – сказал он. – Прости за все, что…

У него снова задрожала нижняя губа.

– До завтра, – прервала я его.


Ночью мне приснилось, что мы с тобой вдвоем идем по улице Гренады. Владельцы магазинов пожирают нас глазами. Я чувствую, что на меня они пялятся больше, чем на тебя, и мне это приятно, но тут нам навстречу идет мой армейский командир Рами Лейдер и приказывает нам как можно скорее убираться из города, потому что завтра здесь начнется гражданская война. Я пытаюсь с ним спорить, убеждаю его, что здесь уже много лет не звучало ни одного выстрела, но он властным голосом говорит, что не сомневается в своих источниках информации, и ведет нас к центральной автобусной станции. Автобус трогается с места, и тут я вспоминаю, что забыла в общежитии свой счастливый свитер в клеточку, который купила на блошином рынке. Я очень хочу его вернуть, вскакиваю с сиденья и собираюсь выйти из автобуса, но вдруг вижу твое лицо, Нета; оно мертвенно-бледно, как у совы, ты с силой толкаешь меня обратно на сиденье и говоришь, что возвращаться назад слишком поздно и нечего переживать. А свитер для меня захватит Андреа.


В половине восьмого утра я постучалась в соседскую дверь. Я знала, что это опасно. Но дети просили – нет, требовали дядю Эвиатара. Каждый по-своему: Лири снова легла в постель, выстроила баррикаду из подушек, зарылась под одеяло и тихо, но твердо объявила, что они с Андреа не встанут, пока не вернется дядя Эвиатар. Нимрод стоял посреди гостиной и орал: «Дядя Эвиатан! Дядя Эвиатан!» Лири крикнула ему из детской: «Не Эвиатан, а Эвиатар, дурак!» – «Сама дура!» – парировал Нимрод. Я стояла между ними, увешанная их одежками, точно вешалка, точно зная, что должна делать. В течение недели я проделываю это десятки раз: напрягаю мышцу, отвечающую за установку границ, у каждого родителя расположенную чуть выше диафрагмы, и тоном, не терпящим возражений, произношу: «Вставайте. Сию минуту. Дяди Эвиатара нет. Мы опаздываем в школу. Если вы сейчас же не встанете…»

Но впервые за семь лет это не сработало. Напрасно я напрягала нужную мышцу – она меня не слушалась. (Разве не странно: приказываешь что-то своему телу и душе, а они отказываются подчиняться?)


Я пошла к соседям напротив. Постучала: три раза, пауза, еще два раза. Эвиатар открыл дверь. Вид у него был растерянный, взгляд – мутный.

– Доброе утро! – сказал он.

– Доброе утро. Я… Мне нужна твоя помощь.


За пятнадцать минут они оделись, причесались и почистили зубы. В каждом ранце лежал сэндвич, приготовленный по личному заказу его владельца. За это же время Эвиатар, преобразившийся в Мэри Поппинс, успел сыграть с Нимродом в дерево (присел посреди гостиной на корточки, раскинул руки-ветки и предложил Нимроду вскарабкаться на «вершину»), а с Лири и Андреа – в города (кто первый не вспомнит город на нужную букву, тот проиграл). Дело было не в том, что он с ними делал, а в том, как он это делал. Самозабвенно. Как будто за ним по пятам не гнались головорезы. Хотя знаешь? Даже не это главное (я формулирую свои мысли, пока пишу, так что прости, если мой рассказ звучит путано). Главное, что он уловил (как ему это удалось? да так быстро?), в чем состоит основная проблема моих детей. Они не любят смены обстановки. Не любят переходить из гостиной в ванную, а из ванной – на кухню. Из кухни – к входной двери. На каждом этапе они зависают. Их не сдвинешь с места. Но Эвиатар нашел способ как-то незаметно заставлять их шевелиться. А я смотрела на все это со стороны и чувствовала (не обязательно в этом порядке): я здесь и не нужна; я могу слегка расслабиться – наконец-то, после всех этих лет; я так привыкла жить на взводе, что и сейчас все еще напряжена; но при виде Эвиатара во мне как будто что-то начинает вибрировать, словно где-то внутри идет процесс закипания: появляются крохотные, чуть заметные пузырьки, которые – ты это предчувствуешь – вот-вот превратятся в огромные пузыри, и вода забурлит ключом. Сова этим страшно недовольна. Ночью я это от нее еще услышу.


Я открывала дверь, когда он наклонился к Лири и сказал: «Помнишь, о чем мы договорились?» (У них уже есть какие-то договоренности? С ума сойти!)

Лири неуверенно кивнула.

– Если Мика скажет, что на перемене не хочет с тобой играть, – не отставал от нее Эвиатар, – что ты ей ответишь?

– Тебе же хуже.

– И что это будет означать?

– Что я умница и красавица, и тот, кто со мной играет, тот везунчик.

– А что значит «везунчик»?

– Что ему хорошо.

– Отлично! Теперь ты, – он повернулся к Нимроду. – Дай пять! Крепче жми! Еще крепче! Молодец! А теперь обнимемся. Крепче! Еще крепче! Крепко-крепко!

– Мам, а можно дядя Эвиатар проводит нас в школу? Ну пожалуйста, пожалуйста, – заныла Лири.

– Нет, принцесса, – сказал он ей, прежде чем я успела открыть рот. – Мне нельзя.

Я была уверена, что она начнет протестовать. Чуть ли не драться (да, у моей дочери есть такая манера: она широко раскидывает руки, а потом резко хватает меня за талию), но, видимо, тон его голоса заставил ее понять, что это не поможет. Поэтому она просто его обняла и долго не отпускала. Потом обняла еще раз – уже от лица Андреа. И, выпрямившись, сказала: «Дядя Эвиатар, ты прелесть».


Возвращаясь домой, я достала из почтового ящика газету. С первой страницы на меня глянуло лицо Эвиатара, более молодое, чем в действительности. Анонс отсылал читателя к экономическому приложению: «Исчезновение гуру недвижимости. Клиенты и полиция ведут поиски». Я начала стоя читать. Вдруг у меня возникло смутное ощущение, что на меня кто-то смотрит, и я с газетой в руке ушла к себе.

В газете не было ни единой детали, о которой я уже не знала от него. Касательно фактической стороны дела.

Весь вопрос заключался в подаче материала. (Ты хотела моральной оценки? Вот она: как эта история отразилась на его клиентах.)

Мне долго казалось, что нас (девочек, которые выросли в Иерусалиме и учились в «Лияде») воспитывали в понимании того, что деньги и чувства несовместимы. Есть действия, которые ты предпринимаешь ради заработка. И есть другие, продиктованные чувствами. Все это вранье! Деньги – это и есть чувства. Страха. Самоуважения. Зависти. Когда кто-то отдает тебе свои деньги, он одновременно вручает тебе тот тяжкий труд, который позволил ему их заработать, включая все болезненные компромиссы и мелкие унижения, встретившиеся на его пути. В каком-то смысле это делает его таким же уязвимым, как если бы он, скажем, был в тебя влюблен.

Например, автор статьи рассказывал о чете пенсионеров из Хадеры, которые доверили Эвиатару все свои сбережения и теперь не знали, чем будут платить в начале следующего месяца по счетам. В газете напечатали их фотографию: вот они сидят за кухонным столом, покрытым пластиком, и держат друг друга за руки. Но в их позе не было ничего романтического. Они цеплялись друг за друга, чтобы не пойти ко дну.

Супруги с тремя детьми из Кирьят-Оно жаловались, что с понедельника должны забрать детей из детского сада и яслей и понятия не имеют, как им это объяснить. Что говорят ребенку, которого вдруг разлучают со всеми его друзьями? Что его родители – лохи, а платить за это будет он?

Владелец транспортной компании приобрел в кредит два новых микроавтобуса, рассчитывая на прибыль, которую ему обеспечит Эвиатар. Теперь он вынужден сокращать расходы и увольнять сотрудников, которым станет нечем кормить семью.

Все эти люди рассказывали примерно одну и ту же историю, с легкими вариациями: кто-то из знакомых порекомендовал им Эвиатара; они с ним встретились, и он предложил им выгодно вложить их средства. Каждые три месяца они получали на электронную почту четкие и понятные (в отличие от банковских) отчеты. Сумма дивидендов впечатляла. На бумаге. Но в последние несколько недель появились тревожные признаки. Инвестор сменил секретаря. Сообщения, которые клиенты отправляли его новой помощнице, оставались без ответа. И отчет был прислан с двухдневным опозданием.

«Мы еще не поняли, что нас водят за нос, – с душераздирающим простодушием сказали пенсионеры. – Он произвел на нас такое хорошее впечатление!»

«Десять лет работы псу под хвост», – сокрушались молодые супруги.

Инспектор полиции, возглавивший расследование, обратился к общественности с призывом оказать помощь в поисках Эвиатара, добавив, что в его практике это одно из крупнейших за последние годы дел о мошенничестве.

Ужас, правда? Будь это сюжет американского фильма, мне бы по сценарию полагалось ворваться в соседскую квартиру, яростно наброситься на Эвиатара, швырнуть ему в лицо газету и заставить признаться в семи смертных грехах, а когда он встанет передо мной на колени, повернуться к нему спиной и бросить через плечо: «Есть вещи, которых не прощают!» Или: «Я не желаю иметь ничего общего с таким мошенником, как ты».

Вместо этого я пошла в соседскую квартиру и предупредила его, что теперь за ним охотится и полиция.


Но перед этим мне позвонил Асаф.

Как ты знаешь, при международных звонках каждой очередной реплике предшествует определенная пауза. На сей раз она показалась мне особенно долгой.

– Видела газету? – спросил он.

– Да.

– Представляешь, этот урод звонил мне позавчера. Сказал, что влип по уши. Что ему нужны деньги. Я бросил трубку. Представляешь? Решил и меня впутать в эту историю! Ты только подумай! Согласись я ему помочь, к тебе в дверь уже ломилась бы полиция!

– Похоже, он и правда попал в беду, – сказала я.

– Знаешь что? Сам заварил кашу, пусть сам и расхлебывает!

– Да.

– Это на него похоже, – кипятился Асаф, – продавать людям пустые надежды. И убегать, когда они лопаются.

– Его ищут по всей стране.

– Жалко, что еще не нашли. А найдут, посадят. Надолго. Это послужит ему уроком. Хотя… Ничему это не послужит. Горбатого могила исправит.

– Он не горбатый, – сказала я.

– Что? Ты его еще защищаешь?

– Нет, – испуганно сказала я. – С какой стати мне его защищать? Он разрушил людям жизнь.

– Вот именно. Мне только что звонила мать. Говорит, что от стыда готова сквозь землю провалиться. Она теперь на улицу носа не высунет. С ним всегда так. Наделает глупостей, опозорит нас, а я потом вместо матери хожу за продуктами, потому что ей совестно встречаться с соседями. А теперь представь себе десятилетнего пацана, на которого косится вся бакалейная лавка! А ты стоишь там и думаешь, чем ты перед ними провинился?

– Так вот почему вы всю жизнь не ладите?

– В том числе.

– Про бакалейную лавку ты мне не рассказывал…

– И он еще имеет наглость мне звонить! Уму непостижимо!

– Когда люди в беде, они часто делают глупости…

– Опять его защищаешь?

– Я не…

– Ладно, брось. Я просто зол и срываю зло на тебе. Меня все утро одолевают расспросами. Как будто я за него отвечаю. Ни для кого не секрет, что я его брат. Все читают те же сайты, что и я.

– Не переживай. Это просто мутная волна, и скоро она схлынет.

– Да, ты права.

– Хорошо, что ты сейчас за границей, а не в Израиле. Здесь тебя замучили бы знакомые.

– И то верно. Не такая уж ты у меня и дурочка. Я соскучился.

– Когда ты возвращаешься?

– Послезавтра утром.

– А разве не завтра?

– Я собирался, но нарисовалась еще одна срочная встреча. Для нас это важно, потому что…

– Тогда до послезавтра.


А теперь – перерыв. Лекция в рамках курса «Теория нравственности». (Представь себе образовательную программу армейского радио. Говорит молодая аспирантка с гнусавым голосом. Он у нее немного дрожит, что неудивительно – это ее первое публичное выступление: «В рамках нашего исследования мы попытались выявить различия между универсальной моралью, определяющей поведение человека по отношению к людям, с которыми он взаимодействует в профессиональной или общественной жизни, и моралью частной, то есть его отношениями с родными и близкими. Мы предполагали, что обе эти этические модели являются частями единого целого, однако на практике выяснилось, что зачастую между ними имеется существенное противоречие, которое ставит нас перед вопросом: какая из двух моделей для нас важнее? Какой следует придерживаться?»)


О боже, Нета, сколько усилий я прилагаю, чтобы убедить тебя в том, что со мной все в порядке и я не изменилась! Что несмотря на все, о чем я здесь рассказываю (и еще расскажу), я все та же хорошо тебе знакомая Хани.

Сколько усилий я прилагаю, чтобы казаться крутой! Я только что перечитала это письмо. Господи, сколько скобок! Сколько уловок, призванных скрыть, что я больше не крутая. С меня слетела спесь. Две беременности превратили меня в руину. Плюс постоянный недосып. Плюс страх, что Лири похожа на мою мать не только внешне. Плюс бесконечно долгие дни, на протяжении которых мне не удается даже словом переброситься ни с одним взрослым человеком, если не считать утренней болтовни с Асафом, который всегда пытается меня развеселить, но лишь усугубляет мою тоску, потому что он опять куда-то уезжает, а я остаюсь гнить дома. Знаю, что в этом не принято признаваться, но ежедневное многочасовое общение с детьми высасывает из тебя все соки. Возможно, есть матери, которые строят с детьми игрушечные замки и черпают в этом счастье. Но это не мой случай. Я уже видеть не могу пластилин и конструкторы. Когда Лири была поменьше, я обожала складывать с ней пазлы. Это время прошло. Да, у меня еще бывают проблески радости, еще выдаются благодатные минуты, но я уже восемь лет заперта в ловушке – именно в ловушке – стремления добиться успеха в деле, с которым не справилась моя мать. А между тем меня засыпает пылью времени, Нета. И я не сопротивляюсь. Понимаю, что это избитое сравнение, но я и сама чувствую себя избитой. У меня больше нет сил изображать веселье, которого я давно не испытываю.


Можно было бы сказать, что все гораздо проще: в моей жизни появился мужчина с искрящимся взглядом. И то, как он повел себя с моими детьми, вернуло мне желание.

Да, желание.

Влечение к Асафу угасло во мне из-за его отношения к детям. Как будто для меня родительские чувства и секс неразрывно связаны. Как в случае с выключателем и светом: щелкнешь первым, зажжется второй. Наверное, прав Фрейд: сексуальное влечение – не более чем вариация привязанности мальчика к матери, а девочки – к отцу. Кроме того, Асаф ничего не знает про сов; он слишком нормален, чтобы я могла ему о них рассказать. Возможно, именно это и воздвигает между нами барьер. Как бы то ни было, с фактами не поспоришь: в постели с Асафом мои тело и душа если и вибрируют, то скованно. (Не скажу, что я никогда не кончала. Он знает мое тело. Но даже мои оргазмы остаются сомнительными. Понимаешь, о чем я?)


Если бы Асаф получил (во второй раз) возможность ответить на это письмо, он бы сказал:

1. Сомнительные оргазмы? Твою мать!

2. Я отказываюсь быть отцом? Да это она держит детей при себе. Не отпускает ни на шаг. И никогда не отпускала. В ее глазах я все всегда делаю не так: не так беру их на руки, не так сажаю в бустер, не так кормлю. Она изначально в меня не верила. И старательно подгоняла реальность под свои представления. Эвиатар искупал Нимрода, с ума сойти! Я тоже купал Нимрода. Мне это понравилось – купать Нимрода. Даже очень. До того раза, когда она вошла в ванную и обнаружила, что в ванне, по ее мнению, слишком много воды; она заорала как ненормальная: на меня нельзя положиться, я утоплю ребенка, что я за отец! Это был конец. После этого я больше его не купал.

3. Она и к Лири меня не подпускает. Не так откровенно. Это прослеживается в мелочах. Когда, например, я посылаю дочке эсэмэску из-за границы, она ее ей не показывает, а потом утверждает, что просто забыла. Она не разрешает ей чуть позже пойти спать, чтобы дождаться меня с работы. Она считает, что я наношу ребенку вред, недооценивая поэтичность ее души. Простите, но в этом возрасте воображаемая подруга – это не поэтичность души. Это уже проблема.

4. Если бы Хани дала мне шанс, я мог бы стать отличным отцом. Когда ей некуда деваться и она вынуждена на несколько часов оставить меня с детьми, мы прекрасно ладим. Нимрод – который, кстати, ни капельки не похож на Эвиатара, – меня обнимает. Ластится ко мне. Лири перестает упоминать Андреа, потому что знает: в отличие от ее мамочки я эту дурь не поддерживаю. Но мы, в смысле я и дети, почти никогда не остаемся одни. Хани мне не доверяет. Она нервничает, если не видит их больше чем пару часов. Ей кажется, что она их бросает. Что за дичь! Просто ей нужна уверенность, что они принадлежат ей. Она хочет, чтобы, когда у них что-то не ладится, они звали на помощь ее, а не меня. Чтобы я хоть в чем-то облажался. Да, вот он, мой настоящий грех: я добился успеха на работе. Вот что ее по-настоящему грызет. Не мои командировки. Не мои измены. Ее грызет мой профессиональный успех. Ведь это она училась в престижном лицее – она, а не я. Это она должна была получать большую зарплату и летать за границу. И вдруг появляется какой-то провинциал и легко обходит ее на вираже. Так пусть хотя бы окажется паршивым отцом. Чтобы можно было по-прежнему задирать перед ним нос.

5. В студенческие годы, когда мы познакомились, в легкой надменности, с какой она смотрела на меня, было нечто манящее. Некий шик. Даже скрытая за ее заносчивостью растерянность – эти бесконечные метания с факультета на факультет, эти поиски своего предназначения, грандиозного, как у Вайноны Райдер, предназначения, реализация которого наконец-то сделает ее по-настоящему (по-настоящему!) счастливой, – смотрелась очаровательно. Когда нам было по двадцать лет.

6. Я все еще к ней привязан. Это правда. Но должен признать, что это довольно мучительно – жить с женщиной, которая постоянно стремится оказаться где-то не здесь. Которая вечно всем недовольна.

7. И, если уж начистоту, единственное, чем я наслаждаюсь в своих поездках, – это возможность на несколько дней избавиться от ощущения, что я ее не устраиваю. Несколько дней свежего воздуха, свободного от горечи и разочарований.


После телефонного разговора с Асафом я сделала то, чему в последние четыре года регулярно посвящаю каждое утро, – принялась расчесывать свою профессиональную рану. Я просматриваю все рекламные объявления в газетах, отмечая, какие из разработанных мной логотипов еще используются, а какие сменились, потому что клиент пожелал обновить свой имидж. У меня стойкое впечатление, что за минувшие восемь лет компании буквально помешались на дизайнерском лифтинге (зачем заниматься реальным реформированием, если можно просто нарисовать новую картинку?). Фактически из всех моих логотипов, из всего моего «дизайнерского наследия» (ха!), сохранился только логотип фирмы, выпускающей молочные продукты. В тот день я увидела его на газетной странице. Но вместо привычного чувства гордости он вызвал во мне раздражение. Показался устаревшим, чтобы не сказать допотопным.

Я отложила газету и пошла к платяному шкафу.

Если бы я сказала, что наряжаюсь ради Эвиатара, это было бы не совсем верно.

Если бы я сказала, что и не думаю наряжаться, это тоже было бы не совсем верно.

Поэтому я просто опишу тебе, что надела.

Серую юбку, довольно плотно облегающую задницу (по-моему, я была в ней, когда мы ходили в ресторан в Мидлтауне). Узкую желтую рубашку на пуговицах (ты ее не видела). Желто-оранжевые туфли в цвет. На относительно низком каблуке. Я подкрасилась. Совсем слегка. Немного туши для ресниц и чуточку румян. На шею повесила цепочку с восьмиугольным кулоном – самая, пожалуй, подозрительная деталь всего ансамбля (я не носила его с тех пор, как родилась Лири).

Я постучала в дверь: в одной руке – контейнер с подогретыми шницелями, в другой – газета.

В ответ – тишина. В горле защипало горечью обиды: сукин сын, ушел, даже не попрощавшись.

Но через несколько секунд дверь открылась.

– Я заснул, – извинился он.

– Самое время, – улыбнулась я.

– И то правда, – улыбнулся он едва заметной улыбкой.

Я закрыла за собой дверь. Часов на стенах было больше, чем мне помнилось, и они теснились еще плотнее.

Он проследил за моим взглядом и сказал:

– От этого тиканья рехнуться можно. Ловишь себя на том, что вот-вот заорешь.

– В твоем случае это не лучшая идея, – сказала я. – Может услышать соседка сверху. Я не рекомендовала бы тебе привлекать внимание бывшего окружного судьи Дворы Эдельман.

– Спасибо за информацию.

– А ты у нас селебрити. – Я развернула на обеденном столе газету. И села.

Пока он читал, я следила за выражением его лица. Искала признаки смятения. Стыда. Но он быстро бежал глазами по строчкам, явно выискивая полезные сведения. Чтобы выжить.

– Скажи, а ты не можешь отплыть раньше? – спросила я. – Здесь ты ставишь под угрозу всех нас.

– Я не могу отплыть средь бела дня.

– Очень жаль.

Он сложил газету, протянул ее мне и сказал:

– Я верну всем этим людям их деньги. С точностью до гроша.

– Я тебя не осуждаю.

– Конечно же, осуждаешь.

– Есть хочешь? – улыбнулась я.

– Очень.

Я принесла из кухни тарелки и приборы и накрыла на стол.

– А как насчет тарелки для Андреа? – спросил он.

Я рассмеялась. На удивление громко, с облегчением. Мы никогда не осмеливались взглянуть на всю эту историю с Андреа под комическим углом.

– Как хорошо ты смеешься, – сказал он. – Тебе надо чаще смеяться.

Я промолчала. Я не знала, что сказать.

– Приятного аппетита, – сказал он.

Мы начали есть.

Мы не соприкоснулись руками, когда я передавала ему соль.

Мы не коснулись друг друга ногами под столом.

Он вытер рот салфеткой, пристально взглянул мне в глаза и спросил:

– Почему ты помогаешь мне, Хани?

– Что ты имеешь в виду?

– Ты не обязана мне помогать.

– Потому что ты в беде, – сказала я.

Или: «Потому что кроме меня тебе никто не поможет».

Или: «Потому что Асаф не хочет, чтобы я тебе помогала».

Или вообще промолчала.

– Знаешь, – сказал он, – я ведь звонил своей бывшей подружке. Она бросила трубку.

– Ее можно понять.

– Да, но все же…

– Как долго вы были вместе?

– Восемь месяцев.

Я откинула назад голову и засмеялась.

– Нехорошо надо мной смеяться, – сказал он.

– Я смеюсь не над тобой, а вместе с тобой…

– Что поделаешь? У меня не очень-то получается. Я имею в виду, с женщинами.

– Может, тебе стоит попробовать с мужчинами? – сказала я.

Или: «Какая жалость. Из тебя вышел бы прекрасный отец».

Или вообще промолчала.

(Я не прикидываюсь, Нета. Просто не уверена, что именно сказала, а что только хотела сказать. Что было на самом деле и что могло бы быть, как мне хотелось. Честное слово!)

– Знаешь… – произнес он и закусил губу.

– Что? – Я немного наклонилась вперед.

– Забудь, – сказал он.

– Ненавижу, когда так отвечают, – сказала я.

Я откинулась на спинку стула. Сложила руки на груди. Нахмурилась. Короче, пустила в ход тяжелую артиллерию.

– Ладно, – медленно выговорил он. – Шансов, что мы с тобой еще когда-нибудь увидимся, практически ноль. Поэтому я скажу. Все равно это не имеет никакого значения.

– Так что же?

– Но предупреждаю, тебе это может не понравиться. – Он нацелил указательный палец мне в нос.

– Не угрожай, – сказала я.

Или: «Меня не так уж легко смутить».

Или: «Я тебя слушаю».

Или вообще промолчала.

Он перевел взгляд с меня на настенные часы. У меня возникло ощущение, что он так ничего и не расскажет. Но я ошиблась.

– Когда вы с Асафом только начали встречаться, – сказал он, глядя в сторону, – вы как-то в субботу приезжали в Нагарию. Асаф уже не жил дома, и родители попросили меня освободить для вас мою комнату.

– Помню, – сказала я. – Тогда Асаф в первый раз привез меня к вашим родителям.

– Да. Вы еще говорили о «катюшах». Ты спрашивала, каково это – жить под ракетными обстрелами. – Точно!

– Неважно. После ужина я пошел в паб кибуца Эврон. Когда я служил, мы часто там бывали. Я немножко выпил. Потанцевал. Пообжимался с барменшей. Самое странное, что у меня не встал. Мы тискались как надо. И она была горячая штучка. А у меня не встал. Я подумал, может, это из-за выпивки. Поэтому не пошел к ней, а договорился на следующую субботу. И вернулся домой. Как я уже говорил, я был малость под градусом, еле-еле попал ключом в замочную скважину. А потом на автомате двинулся к себе в комнату и открыл дверь…

– Ой!

– Ты… лежала в постели рядом с моим братом. И ты была… такая…

– Погоди-погоди, я была голая?

– Э-э…

– Голая или нет?

– Не совсем. Между ног была простыня… Одна нога прикрыта, а вторая нет.

– А верх?

– Скорее обнаженный.

– О господи…

– Окно было открыто, и светила луна – полная или почти полная, и ее свет струился по твоему телу, а я… Я стоял там и чуть не задохнулся от твоей красоты.

– Не преувеличивай.

– Я не преувеличиваю. Проблема в том, что воздух, который я удерживал в груди, вдруг вырвался, и, наверно, это прозвучало как стон. И Асаф проснулся. – О господи!

Я мигом выскочил из комнаты, уверенный, что он за мной погонится. Но он не погнался. Только на следующий день – вы с мамой были на кухне – он меня поймал, когда я выходил из туалета, прижал к стене в коридоре и прошипел, что я извращенец. Что, если я посмею к тебе приблизиться или просто с тобой заговорить, он меня пришибет.

– Не похоже на Асафа.

– У него в руке был японский нож. Он открыл лезвие, приставил мне к горлу и сказал: «Хани – моя девушка. Девушка, на которой я собираюсь жениться. Если ты ее у меня отобьешь, тебе конец».

– Это точно не похоже на Асафа.

– Это его сторона, о которой ты, Хани, не знаешь. Зато я, к сожалению, знаю эту сторону лучше некуда. Поэтому… Я воспринял его слова очень серьезно. Сложил свой вещмешок и попросил, чтобы меня подбросили в часть.

– Этого я вообще не помню…

– Ну… Я тогда был для тебя пустым местом. Воздухом.

– Ну что ты…

– Все в порядке. Не извиняйся. Это нормально.


Мне вдруг захотелось закурить. И не просто захотелось, а нестерпимо захотелось. Когда я забеременела Лири, то бросила курить, но потом иногда, в основном по ночам, испытывала легкое желание затянуться сигаретой. Оно быстро проходило. Но сейчас оно разгорелось пламенем. Аж пальцы свело. Я вспомнила, что в прошлом году видела соседку, в чьей квартире мы сейчас сидели, на скамейке возле дома – она выходила туда покурить. Может, у нее где завалялась пачка сигарет? «Подожди секунду», – сказала я Эвиатару.

Я и правда нашла пачку в ящике стола. Вместе с зажигалкой. «Винстон лайт» я не люблю, но в таких случаях не до капризов. Я вернулась на кухню и предложила сигарету Эвиатару.

– Нет, спасибо, – отказался он. – Я бросил. Плохо действует на клиентов.

Я сделала первую затяжку. Постаралась выдохнуть дым в сторону от него.

Слово «плохо» мигало у меня в сознании, как дорожный указатель по пути в Лас-Вегас. Загорится и погаснет.

– Эта картина… Ты с простыней… – сказал он. – Она годами не выходила у меня из головы.

– Ну уж…

– Чистая правда.

– Такая же чистая, как твои отчеты клиентам?

– Это несправедливо, Хани.

– Не думаю, что ты вправе судить о том, что справедливо, а что нет.

– Ладно, не хочешь, не верь. Но это правда. Твой образ возникал передо мной в самых разных ситуациях. Я даже придумывал сценарии.

– Сценарии?


Я на минуту прерываюсь и вдруг краснею: что я тут понаписала. Я помню, что во времена «Октопуса» мы без конца болтали про секс. Парни не давали тебе проходу, так что тебе было о чем поговорить. Ко мне тоже иногда приставали прыщавые юнцы, которые не стеснялись подкатиться к девчонке, далекой от совершенства.

Помню, что самые захватывающие разговоры мы вели после того, как у каждой из нас случалось очередное приключение. Тогда между нами не было и крупицы зависти. Только взаимопонимание. Мы наслаждались вновь открытой для себя непристойной истиной, которая заключается в том, что каждый мужчина делает «это» по-разному (особенно на их фоне выделялись ультраортодокс Эльяда, который, пока ты делала ему минет, цитировал Талмуд, и Йоав с факультета психологии, принимавшийся плакать, когда ты трепала его по волосам, причем его слезы падали тебе точнехонько на соски. Кстати, мне вдруг подумалось, что обе эти истории слишком анекдотичны, чтобы быть правдой; может, ты их сочинила, как и некоторые другие? Хотя вряд ли. Ты ведь не такая врушка, как я. Это мне ничего не стоит выдумать целого Эвиатара, лишь бы произвести на тебя впечатление).

Потом ты познакомилась с Ноамом. А я с Асафом. И эти разговоры прекратились. Возможно, потому, что их тема утратила для нас значение. А возможно, потому, что между каждой из нас и нашим избранником возникла близость, которую не хотелось осквернять.

Я сейчас сообразила, что мы уже пятнадцать лет не обменивались сексуальными рецептами.

Поэтому сейчас мне стыдно писать тебе о том, что было дальше.


Знаешь что? Пожалуй, я позволю себе еще одно отступление. Опишу кое-что из прошлого. Возможно, после этого мне будет легче продолжить.

Последний раз (до Эвиатара) у меня так же снесло крышу после похорон Номи.

Впрочем, нет. Это было не сразу после похорон и даже не сразу после поездки к ее родителям в ха-Керем.

Я помню траурные объявления, расклеенные у них в подъезде. Помню, что я стояла как мешком ударенная и тупо пялилась в листок, на котором было написано ее имя, пока ты меня не подтолкнула – давай, мол, вперед. Точнее сказать, ты меня не толкала, просто мягко коснулась моей спины.

Мы вошли в квартиру, которая всегда нравилась нам больше, чем наше собственное жилье. У нас дома атмосфера была мрачнее некуда, потому что маму уже забрали. Отец, как ни старался, не мог заполнить образовавшуюся пустоту. У тебя-то мама была, но она без конца к тебе цеплялась, по поводу и без повода. Бедная девочка… Сегодня, когда я сама стала матерью, я понимаю, какая нам дана власть. Как одно наше ехидное замечание способно… Уму непостижимо, как тебе удалось после такого детства вырасти нормальным человеком. Если только не назло им? Может, именно таким способом ты одержала над ними победу? Тем, что стала настолько нормальной?

Так вот, дом Номи. Ее отец, Джош, с поредевшим конским хвостом на голове. Он держал лавку «Мистер Пуп» на пешеходной улице Бен Иегуды, помнишь? Мне кажется, во всем нашем выпуске не было человека, не покупавшего у него бейджиков со словом «Полиция» или с портретом Майкла Джексона.

Ее мать, Барбара, – бывшая активистка «Вудстока», которая заводила нам диски Сантаны (я ничего не путаю?) и учила нас, что можно танцевать, чтобы привлечь внимание мальчиков, а можно – просто для удовольствия.

Оба они, Барбара и Джош, в тот день сидели у себя в гостиной и очень нам обрадовались. Барбара обняла нас и сказала: «Как приятно вас видеть! Давненько вы у нас не появлялись». Мне показалось, что ее объятие стало не таким крепким, как было в нашем детстве. Джош сказал мне: «That was so beautiful, твоя речь на похоронах». Я проглотила готовое сорваться с губ «спасибо» ввиду его полной неуместности, а Барбара сказала: «Присаживайтесь, что же вы стоите?» Она пожала руки Асафу и аму («Nice to meet you») и странно веселым голосом добавила, обращаясь к нам: «Она очень вас любила, вы ведь знаете?» – «Мы тоже очень любили ее, Барбара», – ответила ты. А я молчала, думая про себя (вечно я все порчу, не делом, так мыслями), что наша дружба с тобой всегда была намного крепче, и, с радостью приняв в свою компанию Номи, мы все же относились к ней чуточку иронично; в ней и правда было что-то нелепое – эти ее цветочки в волосах, и ботинки «Палладиум», и несчастная любовь с болельщиком футбольного клуба «Бейтар», с которым у нее не было ничего общего. Она производила впечатление человека, опоздавшего родиться лет на десять, но, несмотря ни на что, мы в ней нуждались, потому что без нее казались бы слишком стереотипными «иерусалимскими девами» и занудами, не говоря уже о том, что без нее не смогли бы заводить столько новых знакомств, ведь это она устраивала вечеринки и вообще была у нас заводилой: «А не махнуть ли на музыкальный фестиваль в Арад?», «А давайте после школьной экскурсии останемся на денек в Эйлате!», «Девочки, мы едем в Синай!», «Я договорилась: нас ждут на сбор урожая в кибуце Манара». (За эту последнюю инициативу – особое ей спасибо. Если бы не Эрика, волонтер из Аргентины, я имела все шансы отправиться на службу в армию девственницей, но мне повезло: свой первый раз я прошла с парнем, уверенным, что у меня самое красивое в мире тело. Правда, через неделю он разбил мне сердце.)

Без Номи мы не сдвинулись бы с места, и это истинная правда.

Ее стремление стать нашей подругой открыло нам глаза на то, что мы с тобой составляем некое единое целое. Что это дорогого стоит. И, как ни странно, хотя лучшими подругами были мы с тобой, именно Номи служила тем стимулом, без которого…

Помнишь, как в один из дней недельного траура я протянула тебе руку, а ты взяла ее и крепко пожала? Ты, как всегда, сделала ровно то, что требовалось сделать.

Я чувствовала, что куда-то проваливаюсь, Нета. Как будто в доме Джоша и Барбары не было пола. Я чувствовала, что со смертью Номи закончилась и моя жизнь, какой она была до этого. И теперь начиналось что-то другое, но между мной и этим новым зияла пропасть страха (аналогичное чувство я испытываю и сейчас, стоя на краю пропасти, сулящей перемены).

Когда мы ехали в Иерусалим на похороны Номи, я попросила Асафа свернуть, чуть не доезжая до Шаар-ха-Гая, направо, на грунтовую дорогу, ведущую к Мемориалу погибших летчиков. Еще не совсем стемнело, но я больше не могла ждать. Я сказала ему: «Мне надо тебя почувствовать». Сначала он не понял. Крепко меня обнял. По-дружески. Тогда я расстегнула ему ремень и откинула назад его сиденье. Тут уж он сообразил, что к чему, но я оказалась сверху, а мне хотелось не этого. Я быстро сняла трусы, задрала подол платья, растянулась на своем сиденье, развела ноги и сказала: «Иди ко мне! Быстро!»

Бывает желание, а бывает потребность. То, что произошло в его «фиате», было вызвано потребностью. Я нуждалась в том, чтобы кто-то подчинил меня себе. Побежденной женщине нечего бояться. Ей плевать на пропасть. Она лежит на пассажирском сиденье, свободная от любой ответственности. Ее задранные вверх ноги покоятся на приборной панели, по телу пробегают волны восхитительной боли, и она хотя бы пару секунд верит, что ничего не изменится, что время остановило свой бег на краю бездны и можно еще целую вечность не шевелиться.


Кстати, судя по моим расчетам, в тот вечер в машине мы зачали Лири. Конечно, у меня нет стопроцентной уверенности. К тому же это выглядит чересчур символично.


– Да, – сказал Эвиатар, – ты права. Слово «сценарии» сюда плохо подходит. Наверное, лучше сказать «истории». Я сочинял истории, которые приводили меня к тебе. Которые случайно сталкивали нас. И заканчивалось… ну, ты догадываешься чем. Засыпая, я прокручивал в голове эти истории. Иногда даже рядом с другой женщиной… я имею в виду в постели.

– Я знаю, что ты врешь, но мне приятно это слышать, – сказала я.

Или: «Зачем ты мне все это рассказываешь? С какой целью?»

Или: «Приведи пример».

– Что значит «пример»?

– Расскажи хотя бы одну из этих историй.

– У меня язык не повернется.

– В таком случае позволь тебе не поверить.

– Можно мне сигарету? – спросил он.

– А я думала, что это «плохо действует на клиентов», – усмехнулась я.

Он протянул руку за сигаретой. Ни капли не обидевшись. Щелкнул зажигалкой. Он мог наклониться и прикурить от моей сигареты, но предпочел воспользоваться зажигалкой. Тыльная сторона его ладони была покрыта ужасного вида пятнами.

Он глубоко затянулся. Выдохнул дым, который смешался с дымом от моей сигареты.

– Закрой глаза, – сказал он. – Об этом можно говорить и слушать только с закрытыми глазами.

Я закрыла глаза. Потом приоткрыла один, чтобы проверить, закрыл ли глаза и он, и снова зажмурилась. Я слышала только его голос, который не очень отличался от голоса Асафа, если не считать нотки страха.

– Напротив Ямин Моше есть кафе. Когда я в Иерусалиме, провожу там деловые встречи. И вот однажды вечером туда заходишь ты. Ты приехала в гости к отцу, но у него дома только растворимый кофе, а тебе захотелось эспрессо. Ты сказала ему, что выскочишь за кофе и тут же вернешься. Я как раз закончил встречу и провожаю клиента к выходу, но тут вижу у стойки бара тебя. Я с тобой здороваюсь. Ты не сразу меня узнаешь. На тебе джинсы и легкая блузка с небольшим вырезом. Да, забыл сказать, что дело было летним вечером. Небо темно-синего цвета. Я предлагаю тебе со мной выпить. Но ты говоришь, что не можешь, потому что тебя ждет отец. Тогда я говорю, что провожу тебя, и ты соглашаешься. Мы идем по улочкам квартала Ямин Моше, где живет (в моей истории) твой отец (надеюсь, ты не против), и разговариваем. В воздухе одуряюще пахнет жасмином. Улочки становятся все уже и безлюднее. Наконец мы подходим к небольшому скверу, в глубине которого стоит скамейка. Вокруг – дома, в которых никто не живет. Мы начинаем целоваться, сначала легкими поцелуями, а потом страстно впиваемся друг в друга, но тут ты отстраняешься и говоришь, что нас могут увидеть. Не успеваешь ты это сказать, как в сквер заходит группа японских туристов, и гид на английском объясняет им, что Ямин Моше – это первый еврейский квартал, построенный за пределами старого города, и одновременно – место встречи влюбленных Иерусалима. Группа смеется над нами по-японски, и мы понимаем, что больше не можем здесь оставаться. Тогда я наклоняюсь к тебе и шепотом предлагаю пойти в отель «Мишкенот Шаананим». И ты соглашаешься. – Ни за что бы не согласилась…

– Знаю, но ведь это фантазия. А в фантазии все возможно.

– Хорошо.

– Мне продолжать?

– Да.

– Ты уверена?

– Нет.

– Ну вот… Мы заходим в гостиничный номер. Это люкс. Две комнаты. Гостиная с телевизором и спальня. Ты велишь мне раздеться и ждать в гостиной, а сама идешь в спальню. Через несколько секунд ты меня зовешь. Я вхожу. Ты лежишь на кровати, и простыня прикрывает одну твою ногу…

– Как в Нагарии.

– Именно. Но на сей раз без моего брата. Ты пальцем манишь меня к себе.

– И?

– Что «и»?

– Что дальше?

– Мы лежим в одной постели.

– И все? А подробности?

– Подробности?

– Да. В каком месте ты прикоснулся ко мне в первый раз?


Он ответил не сразу. Я чуть не открыла глаза. Но я знала, что стоит мне их открыть, как все исчезнет. Все, что начало во мне набухать.

Я услышала, как он достал из пачки еще одну сигарету.

Услышала щелчок зажигалки.

Услышала звуки фортепиано – ученик Рут играл сонату.

Услышала у себя в голове голос совы: «Что ты творишь? Что ты творишь?»


– В каком месте ты хотела бы, чтобы я к тебе прикоснулся? – наконец спросил он.

– К шее, – быстро, пока не улетучилась смелость, ответила я. – У меня там пара чувствительных точек.

– Пальцами или губами?

– Губами.

– Хорошо. Тогда так… Я ложусь рядом с тобой, кладу руки тебе на бока и наклоняюсь над тобой…

– Медленнее. Не спеши.

– Мед-лен-но, мед-лен-но. Я прижимаюсь губами к твоей шее, внизу. Потом неторопливо поднимаюсь к другой чувствительной точке, до…

– Уха…

– Когда я добираюсь до уха, мой живот почти касается твоего, а грудь – твоей груди…

– Я чувствую статическое электричество…

– Я тоже. Что я делаю потом?

– Проводишь кончиком языка по мочке моего уха…

– Хорошо…

– А потом твой язык проникает ко мне в ухо.

– Глубоко?

– Глубоко. Как можно глубже.

– Хорошо. А ты? Что в это время делаешь ты?

Он сказал «А ты?» таким голосом, что мои бедра свело краткой судорогой.

– Я обхватываю тебя ногами, – сказала я, – и крепко к тебе прижимаюсь.


Так мы и говорили, Нета. С закрытыми глазами. Сидя по разные стороны стола.

Сначала мы просто произносили слова. Ты слышишь собственный голос, и тебе хочется рассмеяться. Но постепенно слова превращаются в образы, а образы – в ощущения. Как бы это тебе объяснить? (Возможно, с тобой такое тоже было, хоть раз? Тогда мне ничего не нужно объяснять.) Это не похоже на реальный акт. Но стоит включиться в эту игру (а у меня никогда не было проблем с воображением), как ощущения обретают невероятную полноту. Твое тело реагирует на слова как на настоящие прикосновения. Ты слышишь: «Спина» – и чувствуешь свою спину. Ты слышишь: «Ногти» – и чувствуешь, что тебя царапают.

Мы оба испытали оргазм. По-моему, я чуть раньше. «Подожди меня», – попросил он. Но я не могла. Это было слишком остро. Слишком сладко. Слишком горько. Я подробнейшим образом описывала ему свои ощущения. Как учащается мой пульс. Как внутренний жар заливает промежность. Как ускоряются и усиливаются спазмы. Я говорила без остановки, и мой голос звучал все более хрипло, пока не перешел в протяжный стон: «А-а-а-а!»

Он встал и пошел в ванную.

Ученик Рут все мучил свою сонату. Я подумала, что надо бы со следующего года записать Лири в музыкальную школу.

Тикали часы. Я не понимала, почему услышала их тиканье только сейчас.

Эвиатар вернулся из душа, благоухая соседским парфюмом. И снова сел с другой стороны стола.

Я была рада, что он так сделал. Не хотела, чтобы он ко мне приближался. Не хотела, чтобы он меня касался. (Знаю, звучит странно, но, попробуй он меня коснуться, я бы влепила ему пощечину.)

Я достала из пачки две сигареты. Одну для себя, вторую – для него.

Он оторвал от газеты первую страницу со своей фотографией и сложил из нее кулек.

Мы стряхивали пепел в эту бумажную пепельницу. С небрежным спокойствием. Как будто ничего не произошло. (Если вдуматься, то ведь и правда ничего не произошло.)

Я смотрела, как он стряхивает пепел, и думала, что у него короткие пальцы и что Асаф в принципе гораздо красивее его.

– Можешь оказать мне услугу, Хани? – спросил он.

– Что?

Мне нравилось, как он выговаривает мое имя. Как будто в конце два «и», а не одно.

– Я должен заплатить греческому шкиперу этой яхты. Но у меня за душой ни гроша. Мой счет в банке заблокирован, и я не могу снять деньги через банкомат.

(Я знаю, Нета, именно это он и проделал со своими клиентами. Я тупая, но не полная дура. Я все поняла. Разумеется, поняла.) Но все же спросила:

– Сколько тебе нужно?

– Две тысячи шекелей, – сказал он. – Я все верну, как только доберусь до Венесуэлы.

– Никаких проблем, – сказала я. – Сиди здесь. Я буду через десять минут.


По пути к банкомату я танцевала. Ну, не то чтобы танцевала, ты ведь меня знаешь. Танцевать я никогда не умела. Но меня не покидало ощущение, что во мне сменили внутреннюю звуковую дорожку. Кто-то убрал диск Ника Кейва, на много лет застрявший в моем проигрывателе, и на его место поставил, скажем, «The Black Eyes Peas».

После меня к банкомату подошел нижний сосед. Отец Офри. Они с женой между собой называют меня «вдовой». Я была рада, что именно он увидел меня такой. После любви. Забрав деньги и чек, я обернулась и сказала: «Доброе утро, Арнон». И задержалась на секунду, чтобы удостовериться, что он отметил произошедшую со мной перемену. «Отличное утро», – ответил он. В его взгляде я ясно прочитала: «Ого! Неужели?» Этого мне хватило. Больше и не требовалось. Я отвернулась, убрала деньги в сумку и на крыльях полетела к дому.

(Помнишь, как в День независимости мы под утро возвращались домой из синематеки, когда в венах еще кипит возбуждение от бессонной ночи и ты шагаешь размашистей, чем обычно? Так вот примерно так я и шла.)

Перед домом стояла полицейская машина.


Пока они находились в моей квартире, большой палец у меня на ноге даже не дрогнул. Я чувствовала себя ветераном против новобранцев и была готова к любому повороту событий. Кроме того, я ощущала свою над ними власть, потому что они были мужчинами, а я – привлекательной женщиной. Что касается вранья, то с этим у меня никогда не было проблем. Что нормально, если растешь с отцом, который тебе внушает: «Маме рассказывать об этом не обязательно» (обычно о том, что он нарушил правила дорожного движения, чтобы побыстрее довезти меня до школы, или, несмотря на волнение, полез купаться в море, хотя спасатели с вышки уже ушли). И с матерью, которая повторяет: «Папе об этом рассказывать не обязательно» (обычно о неразумных тратах и приставаниях на улице незнакомых мужчин).

Это нормально, если через неделю после твоей бат-мицвы твою мать запирают в психушке, и единственным для тебя способом победить в битве с братьями за внимание оставшегося родителя становится изобретение все новых и новых трагедий: то в школе тебя обидели мальчишки, то вожатая группы скаутов унизила тебя перед всей группой. Я всегда использовала в своих выдумках зернышко правды, чтобы рассказ выглядел достоверным, но раздувала его детали до неузнаваемости. Отец раз за разом покупался на мои хитрости, как купилась и полиция, когда я заявила: «Если Эвиатар с нами свяжется, я немедленно вам сообщу. Это и в моих интересах».


Я выждала полчаса, прежде чем постучать в соседскую дверь.

Три удара. Пауза. И еще два.

Он приоткрыл дверь на самую малость. Мы начали разговор через узкую щель, в которую я не столько видела, сколько угадывала линию его лба, переходящую в линию носа и спускающуюся к шее. Но я почуяла его страх.

Сквозь узкую щель проникали не все слова.

– Прости, что задержалась, – сказала я. – Полиция…

– Я видел, – сказал он. – Из окна спальни…

– Я сказала им, что понятия не имею, где ты…

– Зря ты сюда пришла, Хани. Вдруг они следят за домом?

– Я хотела принести тебе…

– Это слишком опасно. Уходи, Хани. Сейчас же.

– Но я…

– Минутку, Хани… – Он открыл дверь чуть шире и коснулся (впервые по-настоящему) моей руки. – Спасибо за все, что ты для меня сделала. И не волнуйся… я имею в виду – из-за Лири… С ней все будет в поря…

– Откуда ты знаешь?

– Знаю, и все.

– Спасибо тебе за все, что ты для меня сделал, – сказала я.

Или встала на цыпочки и по-настоящему поцеловала его в губы.

Или промолчала, как идиотка.

У него за спиной раскачивался огромный маятник часов. Я не помнила, видела ли раньше эти часы. Я хотела спросить его, не кажется ли ему, что в слове «часы» есть какая-то магия, но у нас больше не было времени…

Подлинная разлука всегда чем-то напоминает ампутацию.


В ту ночь мне снилось, что у каждого человека в мире есть собственный шрифт, которым набрана история его жизни, и во сне я просила президента Комитета по печати, чтобы мне заменили шрифт. Тот ответил, что это невозможно: шрифт присваивается человеку при рождении и остается с ним на всю жизнь. Я затопала ногами, как обычно это делает Лири, но президент стоял со скрещенными на груди рукам и не думая мне уступать.


Мне снилось что-то еще, но что именно, я не запомнила, потому что сразу не рассказала свой сон (помнишь, как в поездках мы по утрам рассказывали друг другу, что нам снилось под воздействием антималярийного препарата лариам? Мне нравилось, что ты не пыталась толковать мои сны. Ты сдерживалась).


Я решила обо всем рассказать Асафу, как только он вернется. Я все равно не умею долго что-то от него скрывать, а потому решила, что лучше покончить с этой историей как можно скорее. Но выяснилось, что его командировка оказалась не слишком успешной, и мне стало его жалко (не могу не признать правоту Асафа, который утверждает: когда ему не везет, я испытываю к нему больше тепла). Днем раньше, днем позже, подумала я: не горит.

Я рано разбудила детей и отвезла их в школу и детский сад до того, как он проснулся. Не хотела рисковать, что он узнает обо всем от них.

По дороге они ни словом не обмолвились о дяде Эвиатаре. Я тоже молчала.


Когда я вернулась, Асаф читал газету. Статью о поисках Эвиатара. «Скоро они его поймают, – сказал он. – Это вопрос времени. Что за идиот. Лучше бы сдался. По крайней мере, у него был бы шанс на смягчение наказания».

Я слушала его и думала: «Он не знает, что случилось, он не знает, что случилось, он не знает, что случилось». И еще: «Своим молчанием я углубляю пропасть между нами».

Когда вечером пришли домой дети, они тоже ничего не сказали отцу.

«Ладно бы Нимрод, – удивлялась я, – но Лири? Она обожает такие драмы».

Я безуспешно пыталась вспомнить, была ли у Эвиатара возможность попросить их сохранить в тайне его визит. Насколько я знала, он носу не высовывал из соседской квартиры, следовательно, не мог ни о чем с ними договориться.

Или радостное возбуждение от кучи подарков, привезенных Асафом, вытеснило образ Эвиатара из их сознания? Дети наделены благословенной способностью быть занятыми только собой.

И все же…

Я понимала, что рано или поздно случится что-нибудь, что напомнит им Эвиатара, пробудит полустертое воспоминание, и тогда все выйдет наружу.

Я также понимала, каковы будут последствия.

Асаф не кричит. Стоит кому-то обмануть его доверие, он просто вычеркивает этого человека из списка близких. И тому, кто вычеркнут, нет пути назад. Я наблюдала, как это происходит с его друзьями. С его коллегами.

Но я не испугалась. Напротив. Для человека, чья жизнь вот-вот полностью перевернется, я пребывала в состоянии удивительной безмятежности. Мне снились на редкость приятные сны: мельница в Ямин Моше обдувает меня таким ласковым ветерком, что я испытываю почти сексуальное наслаждение. Я встречаю Эвиатара на берегу Амазонки; он плывет на гигантском добром крокодиле, и, хотя после пластической операции он выглядит иначе, я сразу его узнаю…

На следующий день, загружая в посудомойку посуду, я думала: «Возможно, я пользуюсь этой машиной в последний раз».

Я развешивала в шкафу детские вещи и думала: «Возможно, я открываю этот шкаф в последний раз».

Я готовила спагетти болоньезе и думала: «Возможно, я зажигаю конфорку на этой плите в последний раз».

Проделывая все это, я хранила полную невозмутимость. Словно антрополог, изучающий собственную жизнь. Словно актер, читающий закадровый текст в фильме-катастрофе за минуту до катастрофы. Что, по зрелом размышлении, довольно странно. Я приложила столько усилий, чтобы иметь нормальную семью, и вот, когда появилась реальная опасность, грозящая уничтожить главное достижение моей жизни, я демонстрирую абсолютное безразличие.


Но Лири так ничего и не сказала. И Нимрод ничего не сказал. Андреа – тем более. Я ждала два дня. Три. Четыре. Ничего не случилось. Эвиатар, по-видимому, уже добрался до Венесуэлы, но полиция все еще обращалась к общественности за помощью в его поисках.

Дети, как всегда, продолжали беспрерывно ссориться. Асаф старался вернуться с работы попозже, чтобы поменьше их видеть. А я начала думать, что сошла с ума. Что мой контакт с реальностью, который за последний год претерпел существенные нарушения, окончательно оборвался.


Я всегда ненавидела книги, авторы которых описывают женщин как психопаток. Обычно в таких книгах обязательно фигурирует чердак. Если их экранизируют (согласись, это отличная тема для твоего нового курса в Мидлтауне), то героиня – растрепанная, в рваной ночной рубашке – устраивает такую истерику, что ты невольно думаешь: «О господи, скорей бы за ней пришли санитары!»

Для ясности: я в жизни не надену рваную ночную рубашку. И у нас нет чердака. Но все же…


В прошлом году это случалось несколько раз. Всегда, когда Асаф бывал в отъезде. Всегда поздно вечером. После того, как дети заснут. Сперва я слышу пронзительный крик: «Ха-ни! Ха-ни!» Я выхожу на балкон и вижу там сову. Знаешь, с белой маской на морде в форме сердца. Она смотрит на меня и говорит. Женским голосом. Она говорит обо мне ужасные вещи. Что я плохая мать. Что я неправильно живу. Я защищаюсь как могу, пока ей не надоест и она, фыркнув от отвращения, не заткнется.


Я знаю, что это странно. Поэтому никому об этом не рассказываю. Даже Асафу. Я помню, как мой отец под конец разговаривал с мамой. Помню его тон. И не хочу, чтобы Асаф так же разговаривал со мной. Вот и сейчас – мне понадобилось написать целое письмо, чтобы открыться тебе. Но, даже признаваясь тебе, я не уверена, что смогла описать свои ощущения и не показаться чокнутой. Это немного похоже на… На грезы наяву. Только без приятности. Это и правда крайне неприятно – не понимать: то, что с тобой происходит, происходит на самом деле или нет. Но самое ужасное, что после отъезда Эвиатара на дереве появилась вторая сова. Весь год там была только одна сова – понимаешь? – и вдруг их стало две. Одна может быть случайностью. Две – это уже симптом. Обе говорили со мной одновременно, и обе меня распекали. Но между одной совой, которая тебя клянет, и двумя, делающими это вместе, существует принципиальное различие. Это трудно объяснить. Есть вещи, с которыми можно смириться, и вещи, с которыми смириться нельзя.


Впрочем, эпизоды с совами обычно длились очень недолго. Минуту. Максимум две. Но сейчас я пересказываю события целых двух дней, которые, возможно, существуют только в моем воображении! Где здесь логика, Нета?

С другой стороны, где логика в том, что я подвергла опасности своих детей ради человека, с которым едва знакома?

Знаю, знаю, я могу просто подойти к Лири и спросить ее, помнит ли она дядю Эвиатара. Но что, если она вытаращит глаза и скажет: «А кто это такой?» Как много времени пройдет, прежде чем за мной не явятся санитары?


Они пришли за ней в воскресенье вечером. Я знаю, что в воскресенье, потому что в половине шестого по телевизору показывали «Маленький домик в прериях», и отец выключил телевизор на середине очередной серии и голосом, какого мы никогда от него не слышали, сказал, чтобы мы немедленно шли к себе в комнату. Он действовал из лучших побуждений: не хотел, чтобы мы присутствовали при том, что должно было произойти; он боялся, что сцены, свидетелями которых мы станем, останутся в нашей памяти на всю жизнь. В результате нам пришлось их воображать на основании звуков, доносившихся до нас из-за стены. Но ведь воображаемые сцены тоже могут остаться в памяти на всю жизнь.

Кстати, он поступил правильно, что вызвал медиков. У него не было выбора. За один уик-энд моя мать на глазах из несчастной женщины превратилась в женщину опасную. Я бы на его месте сделала то же самое. Я на него не сержусь.

После того как ее забрали, отец открыл дверь нашей комнаты и разрешил нам вернуться в гостиную. Там еще пахло ее духами. Нам удалось досмотреть конец серии. Семейство Инголлз сидело за обедом. Все девушки – в платьях. Чарльз закрыл глаза, сложил перед собой руки и воздал благодарение Господу за то, что и сегодня у них на столе есть насущный хлеб.


Я помню, как в последний раз звала тебя на помощь (и ты приехала! примчалась аж в кибуц Малкия! Три с половиной часа езды от Иерусалима до Кирьят-Шмона, час ожидания на автовокзале и еще полчаса на автобусе!). Сотовых телефонов тогда не было. Я не знала, ждать тебя или нет. В кибуце нам разрешали звонить родителям раз в неделю, в четверг вечером, чтобы сообщить, что в Шаббат нас дома не будет. Но я позвонила не родителям, а тебе и сказала: «Нета, кажется, у меня поехала крыша. Можешь завтра приехать?» – «Постараюсь, – ответила ты. – Не знаю, что мать скажет». В два часа дня в пятницу, закончив дежурство у ворот кибуца, я вернулась в общежитие, уверенная, что ты не приедешь. Мне казалось, что уже слишком поздно. И вдруг в половине третьего мне позвонили из будки у ворот и сказали, что меня спрашивает девушка. Я побежала к тебе не чуя под собой ног. Но ближе к воротам перешла с бега на шаг. Не хотела тебя пугать. Ты бросилась мне навстречу. Ты была в гражданском (кстати, почему? Ах да, тебя тогда еще не призвали), и мы крепко обнялись. Наверное, с тех пор как мы познакомились, мы еще никогда так крепко не обнимались. Ты сказала: «Слышь, Хани, а ты не могла сойти с ума не в этой богом забытой дыре, а где-нибудь поближе?» И мы рассмеялись. Я хохотала во все горло. Мы направились в столовую, и одно то, что я шла рядом с тобой, меня успокоило; мне даже стало немного стыдно, что я вытащила тебя в Малкию, устроила всю эту драму, и, когда ты спросила: «Так что же у тебя случилось?» – я ответила: «Неважно, все уже прошло». Но ты – а тебе тогда было всего восемнадцать; откуда в тебе такая проницательность? – стояла на своем. «Если ты мне не расскажешь, ничего не пройдет», – сказала ты. «Вон, смотри, – затараторила я, – там у нас маленький зоопарк, а это детское общежитие, представляешь, детям не разрешают ночевать дома, с родителями! И вон там бассейн, но он открыт только с мая по октябрь, а это фабрика, там делают игрушки, прикинь, вот класс – жить в кибуце, где делают игрушки…»

Но ты не повелась на мои попытки увести разговор в сторону. Ты вежливо молчала и ждала, когда я выдохнусь. Это произошло, когда мы поравнялись с магазином. Мы собирались туда зайти – я хотела купить тебе что-нибудь попить после такой долгой дороги, – но ты остановила меня и сказала: «Подожди, давай посидим». Мы сели на бордюр тротуара, и ты положила мне на плечо руку – не уверенно, а чуть ли не боязливо, во всяком случае, с сомнением (откуда в том возрасте нам было набраться опыта разрешения житейских кризисов?) – но именно неуверенность твоего прикосновения и растопила лед в моей душе. Я расплакалась. Всхлипывая и утирая слезы, я попыталась тебе объяснить. «Не знаю, Нета, что со мной творится в последние дни, но мне страшно, мне ужасно страшно… Как будто у нас внутри… в сердце, в душе, есть что-то такое, что соединяет все наши части, это что-то все помнит, направляет нас, организует нашу жизнь, от него зависит, кто мы и к чему движемся, это наша сущность – что-то вроде позвоночника, только он состоит не из костей, а из чувств, понимаешь?..»

Я помню, что ты кивнула. Это было очень великодушно с твоей стороны. Потому что в тот момент ты, конечно, ничего не поняла. «Это что-то вроде веры в себя, – продолжила я, – но не только. Это некая уверенность, что существует нечто, что является тобой, что в этом бардаке, который мы называем человеческой индивидуальностью, есть нечто неизменное, на что можно опереться, чтобы расшифровать реальность, перевести ее на нормальный язык. Но в последние несколько дней это нечто во мне тает… Я сама таю. Некто, кто считается мной, сидит в постовой будке и… Во время дежурства нам запрещают читать. Слушать радио тоже нельзя. Подруг у меня здесь нет. Зря я сюда приехала. И я уже не понимаю… Она уже не понимает… Вот видишь, я рассыпаюсь, не могу даже сформулировать мысль… у матери… перед тем, как она… перед тем, как ее забрали… она тоже не могла закончить ни одной фразы, пока дойдет до конца, забудет, что было в начале… В общем, я ничего не понимаю…»

– Но эта штука, про которую ты говоришь, этот самый позвоночник… Он ведь не совсем сломался, – сказала ты. – Доказательство? Тебе хватило ума, чтобы мне позвонить.

– Верно. У меня… У меня мелькнула одна мысль.

– Какая мысль?

– Я подумала, может, ты… Может, ты расскажешь мне обо мне.

– Рассказать тебе о тебе?

– Может быть, так я вспомню, кто я.

– Хорошо. – Ты резко повернулась, схватила меня за плечи и поймала мой взгляд, который я до того старательно отводила. – Хорошо, я расскажу тебе о тебе.

Я видела, что ты испытала облегчение, потому что мое невнятное бормотание сменилось конкретной и выполнимой просьбой.

– Жила-была девочка по имени Хани, – начала ты. – Однажды в седьмом классе учитель Библии Алон Гева сказал, что предлагает устроить суд царю Давиду по делу Вирсавии и Урии Хеттеянина и спросил, кто хочет принять участие в разбирательстве. Руки подняли только мы с ней. «Отлично, – сказал Алон Гева. – Тогда Нета будет прокурором, а Хани – адвокатом». – «Кто такой адвокат?» – спросила девочка по имени Хани. Все засмеялись, а я подумала, что эта девочка – очень смелая, раз она не побоялась перед целым классом снобов из «Лияды» признаться, что чего-то не знает. Я пригласила ее к себе, подготовиться к суду. Мы стали первыми в истории иудейского права прокурором и адвокатом, которые работали в сотрудничестве.

– Точно! – воскликнула я, захваченная воспоминанием.

– Мы решили, что соберемся у меня, – продолжала ты, – потому что Хани сказала, что у нее дома слишком мрачно. Мне хотелось ей предложить: «Может, лучше пойдем к тебе, потому что у меня ужасная мать». Но я промолчала. На самом деле тогда я так про свою мать не думала. Каждая семья – это что-то вроде отдельной планеты, и иногда, чтобы понять, что на ней творится, нужен инопланетянин. Эта девочка – Хани – помогла мне это понять. После ее второго приземления на мою планету она мне сказала: «Знаешь, твоя мать ведет себя с тобой так, как будто она тебе не мать, а мачеха». Я ахнула. До нее никто не осмеливался так прямо, без экивоков, сказать мне об этом.

– А ты тогда сказала: «Слушай, Хани, ты, похоже, выиграешь суд. Ты отличный адвокат».

– Точно.

– Прости, Нетуш, я тебя перебила. Продолжай.

– Это тебе помогает?

– Кажется, да.

– Ладно, так вот. Однажды эта самая Хани, о которой мы говорим, нарисовала и распечатала новое меню для «Октопуса». Тайком от хозяина она положила его на один столик, а к вечеру показала, что этот столик принес больше всего прибыли. Она убедила его дать ей заново оформить все меню. В другой раз, неподалеку отсюда, в кибуце Манара, в разгар сбора яблок, аргентинский волонтер по имени Энрике подошел к ее дереву с гитарой и со смешным испанским акцентом спел битловскую «Something in The Way She Moves». Когда он закончил, все захлопали в ладоши, и он ждал, что Хани его поцелует. Но она никогда не любила танцевать под чужую дудку, поэтому просто улыбнулась ему своей очаровательной улыбкой и вернулась к сбору яблок, а поцелуи приберегла для ночного свидания у него в комнате, выбрав то место и время, где и когда они будут подлинными, личными, а не коллективными. А в другой раз…


Ты продолжала говорить мне обо мне, пока не поняла, что я успокоилась. Тогда ты встала и сказала, что обещала матери приехать на пятничный ужин. «Но автобус уже не ходит», – возразила я, а ты ответила: «Не переживай, доберусь автостопом». – «В это время ни одной машины не поймаешь», – сказала я, а ты повторила: «Не переживай». И точно, только я проводила тебя до ворот, как от фабрики игрушек отъехала машина, и водитель, конечно же, был счастлив подбросить такую красавицу до Иерусалима – невероятно, но он направлялся как раз в Иерусалим. Перед тем как сесть в машину, ты в последний раз обняла меня, обхватила за плечи и спросила: «Обещаешь, что все будет в порядке?» Я пообещала. Мне и правда стало лучше.

Сейчас мне немного неловко, что я опять нуждаюсь в твоей помощи, именно в твоей. Прошло двадцать с лишним лет, и мне хотелось верить, что это время прошло не зря. Что муж, двое детей, собственный рабочий кабинет – что все это обеспечило бы мне определенную стабильность. Но, видимо, наш дух движется не вперед, а по кругу. И обрекает нас на бесконечное падение в одну и ту же пропасть.


Я отправлю тебе это письмо. Ненавижу книги и фильмы, в которых в финале выясняется, что письма так и не были отправлены. Убожество.

Но ты не обязана мне отвечать, Нета. Хотя я понаставила здесь множество вопросов, я не очень надеюсь получить от тебя ответы. Мне не нужен адвокат. Тем более – прокурор. Кто мне действительно нужен, так это свидетель.

Я должна была рассказать кому-то эту историю, ни о чем не умалчивая, чтобы поверить, что случай с Эвиатаром действительно имел место. Или, по крайней мере, что на самом деле я его выдумала. Что я была в таком отчаянии, что мне пришлось его выдумать.


Я перечитала свое письмо с самого начала. Попыталась взглянуть на него твоими мидлтаунскими глазами и подумала: будь я на твоем месте, я бы, пожалуй, испытала легкое беспокойство. Возможно даже, это письмо заставило бы меня все бросить и помчаться в Израиль, прибежать ко мне, крепко меня обнять и взять с меня обещание, что со мной все будет в порядке.

Не знаю. Возможно, пока я писала, меня малость занесло; возможно, письменная форма изложения сама по себе толкает на преувеличения, и все эти похоронные объявления и истерика в скобках в девять утра казались мне уместными, а сам факт, что я села тебе писать, сам факт, что, пока я писала, ты была со мной, уже немного меня успокоил (вот в чем ужас сумасшествия: страх, что ты свихнешься, не просто происходит от одиночества, он и провоцирует одиночество. Он запирает тебя в ловушке кошмарных мыслей, которые ты прячешь от мира, в удушливой ловушке, из которой нет выхода…).

Как бы то ни было, уже давно не девять утра. Через десять минут я должна забрать Лири и Нимрода с дополнительных занятий. Если я не приведу своих птенцов в родное гнездо, этого не сделает никто. Никто! Этого я допустить не могу. По дороге я зайду на почту, куплю марки, наклею их на конверт и вручу почтовой служащей. Потом загляну в магазин, куплю куриную грудку для шницелей, которые уберу в морозилку, а потом разогрею. И со мной все будет в порядке. Возможно.

Асаф сегодня вечером улетает. На сей раз ненадолго. Всего на одну ночь.

Мы уложим детей, а потом, скорее всего, займемся любовью. Это у нас что-то вроде ритуала: я наношу ему на тело татуировку – память обо мне, которую он унесет с собой.

У нас бывают моменты взаимного тепла, о которых я здесь не упоминала. На самом деле наш брак не так однозначен, как ты могла подумать. Я уже не говорю о финансовых обстоятельствах.

Утром я позвоню в студию Рабина. Амикам питает – и всегда питал – ко мне слабость. Он согласится принять меня обратно. Если я до сих пор не открыла собственную студию, то, наверное, уже никогда не открою. Я думаю, что главное, что я должна сейчас сделать, – это вырваться из дома, пока однажды вечером на дереве не появятся три совы…

Вероятно, существует определенная доза одиночества, которую способна выдержать каждая из нас. Я забыла, что мне – особенно с учетом моей семейной истории – следует держаться настороже. Я слишком глубоко погрузилась в себя, и мне пора выкарабкиваться наружу.

Пожелаешь мне удачи? Стенки у ямы жутко скользкие.

Твоя Хани.

P. S. Мне в любом случае будет приятно, если ты черкнешь мне пару слов. Чтобы я знала, что ты жива.

Может, тоже поделишься со мной парой секретов?

Не может быть, чтобы у тебя не было секретов. Они есть у каждой женщины.

Третий этаж

Знаю, что это смешно. Тем не менее, Михаил, я должна с тобой поговорить. Мне больше не с кем разделить это бремя. Уже несколько недель я все думаю, как, не показавшись самой себе нелепой, обратиться к тебе. Не ехать же мне на кладбище и не разговаривать с могильным камнем, как полуграмотной деревенской старухе. Не писать письмо с адресом: «Рай, улица Чистых Душ»; не идти к гадалке, чтобы в хрустальном шаре появилось твое лицо. Я подобными вещами не занимаюсь. Мы с тобой подобными вещами не занимались. Но мне позарез нужно с тобой поговорить. В последнее время случились некоторые события, из-за которых эта потребность превратилась в настоятельную необходимость.

Несколько дней назад я разбирала вещи в твоем кабинете, откладывая часть на выброс, а часть – в картонную коробку, чтобы забрать при переезде (о нем я расскажу ниже, а пока не будем забегать вперед), и в дальнем ящике нашла электронный автоответчик. Судя по толстому слою скопившейся на нем пыли, он лежал там с тех пор, как ты вышел на пенсию.

Я прекратила разборку – ты же знаешь, что мне ничего не стоит отвлечься от хозяйственных хлопот, – подключила автоответчик к телефону и набрала наш номер. После четырех звонков включилась кассета и раздался твой теплый уверенный голос: «Здравствуйте, вы позвонили в семью Эдельман. Пожалуйста, оставьте сообщение после звукового сигнала, и мы обязательно вам перезвоним».

Я уже год не слышала этого голоса. На самом деле – больше года. В последние недели жизни твой голос изменился: стал более мягким, менее категоричным. Чем ближе подступала смерть, тем легче ты готов был допустить, что способен на ошибку. Что ты всю жизнь ошибался.

Но из автоответчика слышался твой прежний голос. Ты замолчал, раздался звуковой сигнал, а потом – долгая тишина: пустота, требующая быть заполненной.


Конечно, я проделала еще кое-что, например, измерила, как много времени проходит с того момента, как замолкает твой голос, до того, как звучат три звуковых сигнала, означающие конец сообщения (две минуты). Я подсчитала, сколько слов можно произнести в течение двух минут (от двухсот до двухсот пятидесяти, в зависимости от темпа речи. С тех пор как тебя не стало, мой темп сильно замедлился). Но принципиально я уже приняла решение: я буду оставлять тебе сообщения на автоответчике.

Разумеется, этот подход не намного отличается от тех, что я перечисляла выше, и разумный человек не стал бы к нему прибегать. Но, когда я слышу твой голос, я хотя бы на несколько минут могу заткнуть глотку своему внутреннему прокурору, который говорит: «Двора, не будь смешной», – и заполнить зияющую пустоту.


Любовь моя (я слишком редко называла тебя так), прежде чем я расскажу тебе, что происходит в моей жизни, ты, конечно, захочешь выяснить, что происходит в стране. Полагаю, что там, в вашем мире теней, новостей не передают, а я знаю, как для тебя важно быть в курсе событий.

Михаил, сегодня вся страна уставлена палатками. Одна молодая девушка раскинула на бульваре в Тель-Авиве палатку в знак протеста против дороговизны жилья, ее примеру последовали и другие. От каждой пары палаток родилась еще одна палатка, и сегодня на главной улице каждого города и поселка их выстроились целые ряды. Субботним вечером из них выныривает молодежь, собирается на площадях и митингует за социальную справедливость и возрождение страны. Репортажи с этих митингов передают по телевидению в прямом эфире, а я смотрю их и горюю, что ты не можешь вместе со мной порадоваться этому чуду. Конечно, у этих ребят и девчонок каша в голове, их лозунги невнятны, а речи сбивчивы, но они пылают страстью, которая напоминает мне нас в те годы, когда мы верили, что вдвоем сумеем изменить мир.

Около трех недель назад я решила кое-что предпринять.

Сколько раз мы, сгорая от зависти, наблюдали, как наши сограждане, собираясь на площадях, выкрикивают лозунги и призывы, которые поддерживали и мы, но в силу своего служебного положения не могли выкрикивать вместе с ними. Но сейчас, после выхода на пенсию, ворота клетки распахнулись. Так почему же, спросила я себя, я продолжаю сидеть за решеткой? Почему бы не присоединиться к кому-нибудь из соседей и не махнуть автостопом в столицу, чтобы принять участие в манифестации?


Разумеется, я начала с семейства Разиэль. Авраам, как всегда, сказал: «Заходите, заходите, что же вы стоите на площадке?» – но продолжал стоять в дверном проеме, скрестив на груди руки. Я сказала, что зашла узнать, не собираются ли они, случайно, на манифестацию. «Какую еще манифестацию?» – спросил он.

Я не могла скрыть своего удивления: «Вы что, новостей не слушаете?» – «А-а, – презрительно фыркнул он. – Мы на такие мероприятия не ходим. Кроме того, вечером в субботу мы с друзьями играем в покер. Мы давно договорились и не станем ничего отменять».

– В покер? – Я не собиралась изображать неодобрение, но он понял мои слова именно так.

– Мы играем не на деньги, Двора, – испуганно произнес он. – Просто так, ради удовольствия. Каждый ставит двадцать-тридцать шекелей, не больше.

– Что ж, – не сдержавшись, бросила я. – Желаю вам сегодня вечером выиграть. Тогда вы, может быть, наконец заплатите взносы в домовый комитет.

– Я заказал новую чековую книжку, – поспешил оправдаться он. – Как только получу, сразу заплачу.

– Отлично! – сказала я и повернулась уходить.

– Доброй вам недели! – крикнул он мне вслед.

Как ему не стыдно каждый раз кормить меня одним и тем же враньем, Михаил? И какая наивность с моей стороны верить, что человек, не способный заплатить взнос в домовый комитет, выразит желание принять участие в акции гражданской солидарности?


Я спустилась этажом ниже. Из-за двери семейства Гат доносились громкие детские крики. Я засомневалась, стоит ли к ним стучать. Вдруг я не вовремя? Но мне хотелось во что бы то ни стало попасть на эту манифестацию. Мне открыла Хани. Она держала на руках сына. Дочка стояла рядом, цепляясь за ее юбку. Я извинилась, что беспокою их в такой поздний час. Она устало улыбнулась:

– Видели бы вы, что тут творилось час назад…

– Я хотела узнать, вдруг вы, случайно…

Но тут девочка с силой дернула Хани за юбку, обнажив верх ее задницы и резинку трусов.

– Сколько раз я говорила тебе, чтоб ты не смела так делать! – закричала Хани на дочь, оттолкнула ее от себя, поправила юбку и, виновато кусая губы, спросила: – Вы, кажется, что-то сказали?

– Я хотела узнать… вы с мужем, случайно, на манифестацию не собираетесь?

– Во-первых, – ответила Хани, – как вы можете заметить, моего мужа здесь нет. Асаф за границей. Лично я как раз хотела бы поехать. По-моему, это дело серьезное. Но я не представляю, как за такое короткое время найти бебиситтера.

– Понимаю.

– А завтра утром мне рано вставать – я вернулась на работу. Извините, Двора. А к Разиэлям вы не заходили?

– Они сегодня играют в карты.

– Тогда попытайте удачи этажом ниже, у Рут. Или в квартире напротив.

– А может, зайти к Кацам?

– Они на Кипре. Насколько мне известно, возвращаются только завтра.

– Странно… Пару дней назад мне показалось, что я кого-то видела у них в квартире, – сказала я.

Внезапно Хани напряглась и, сверкнув на меня взглядом, спросила:

– Вы уверены? Как он выглядел?


Она не просто просила, но прямо-таки умоляла описать ей человека, которого я видела у Кацев.

Я попыталась остудить ее возбуждение. Объяснила, что жалюзи были полузакрыты, и я мало что рассмотрела.

Но она настаивала: что конкретно я видела?

Я хотела сказать, что в тот день было жарко. Очень жарко. И я не уверена, что это был не мираж. Но я уже поняла, что она от меня не отстанет, пока я не поделюсь с ней своими наблюдениями, пусть и не слишком надежными. Поэтому я сказала, что вроде бы это был мужчина. Довольно худой. Поначалу я решила, что это грабитель, и даже думала позвонить в полицию, но потом убедилась, что он просто ходит из угла в угол по гостиной. Не прикасается ни к каким вещам. У него была спортивная сумка, но он ничего в нее не прятал.

– Спортивная сумка? – вздрогнула Хани. – Какого цвета?

Она спустила с рук сына и оттолкнула дочку, которая снова стала тянуть ее за юбку. Мне показалось, что сведения, которых она от меня ждала, были для нее так важны, что она не хотела, чтобы дети ее отвлекали.

Я сказала, что, по-моему, в смысле мне показалось, что сумка была зеленой. Вроде бы зеленой. И тут она… обняла меня, Михаил. Я бы с удовольствием более подробно описала тебе, как это было, но, боюсь, не успею. Я не хочу, чтобы сигнал автоответчика прервал меня на полуслове, поэтому просто скажу, что ее объятие было долгим и крепким. А сейчас я с твоего позволения положу трубку и снова наберу наш номер.


Мы с Хани не так чтобы близко знакомы. Ни разу не обменивались рукопожатиями. Вот почему, когда она меня обняла, я прямо-таки замерла в ее руках. От изумления не смогла даже пошевелиться. Но она и не думала меня выпускать, как сделал бы любой человек, понимая, что его объятие не вызывает ответной реакции. Напротив, она все сильнее прижимала ладони к моей спине, между лопатками, как будто захватила меня в ловушку. Так мы и стояли, приклеенные друг к другу. Постепенно я почувствовала, что мое тело расслабляется, а плечи и грудь поддаются ее натиску. Вся моя скованность куда-то улетучилась.

Понимаешь, Михаил, с тех пор как тебя не стало, меня никто не обнимал. Никто не прикасался ко мне с такой нежностью. Мне неожиданно выпал шанс разделить хоть с кем-то бремя одиночества.

– Спасибо! Спасибо! Тысячу раз спасибо! – сказала Хани и выпустила меня. Ее руки все еще держали меня за талию, но хватка ослабла так же резко, как началась. Я была совершенно сбита с толку.

– Вы даже не представляете, насколько то, что вы мне сейчас сказали, для меня важно! – воскликнула она. – В последние недели, Двора, мне немного не по себе… Я как-то потеряла уверенность в себе… Вернее сказать, уверенность в том, что я вообще существую, понимаете? И то, что вы тоже его видели… и что у него была зеленая сумка… Это значит, что третьей совы не будет, понимаете?


Я ничего не понимала. Не понимала, кем был тот худой мужчина. И что он делал в квартире Кацев. Какая связь между ним и совами. Тем не менее я ей кивнула. В конце концов, чувства, которые она описала, были не совсем чужды и мне. В конце декретного отпуска, с Адаром, со мной творилось то же самое. Потому-то я так быстро и вышла на работу. Я чувствовала, что за долгие часы сидения дома во мне что-то начинает рассыпаться. Что меня охватывает паралич воли; желание на все махнуть рукой и с головой нырнуть в тоску, подчинившись призывному пению ее сирен. Это было так страшно и будило такое чувство вины, Михаил, что я не могла довериться даже тебе. Именно поэтому я отказалась от второго. Я имею в виду, от ребенка. Мне хватило одного взгляда на бездну, над которой натянута тонкая ниточка душевного здоровья, чтобы испугаться: а вдруг в следующий раз я в нее упаду? И я вернулась на работу, потому что там хотя бы знаешь, с чем имеешь дело.

Ты и правда удивлен, Михаил? Мне кажется, что нет. Мне кажется, в нашей совместной жизни нет ничего, что могло бы тебя удивить. В сообщениях, которые я тебе оставляю, нет никаких страшных тайн из прошлого. Какую великую тайну каждый человек скрывает от мира? Тайну своей уязвимости. Но я открывала тебе эту тайну каждый божий день.

А вот что касается событий, которые произошли после твоего ухода… Тут, я думаю, мне удастся заставить тебя по меньшей мере недоуменно вздернуть бровь. Но не будем забегать вперед. Ты ведь любишь, чтобы факты излагались по порядку. Начало, середина и конец.


– Я сейчас позвоню в пару мест, – сказала Хани. – Если сумею найти бебиситтера, я с вами поеду.

– Хорошо, – ответила я. Хотела добавить что-то вроде: «Вы правильно сделали, что вернулись на работу». Или: «Если вас снова обуяет страх перед пропастью, приходите ко мне на чашку чая. Чашка чая, выпитая в нужный момент, способна творить чудеса». Но Хани уже ушла вглубь квартиры вслед за детьми, словно рыбка, проглоченная морским анемоном.

Поэтому я промолчала.

И спустилась этажом ниже.

У Рут совсем недавно закончился семидневный траур по Герману. Поэтому я решила сначала постучать в квартиру напротив, где живет адвокатша. Я уже поднесла палец к двери, но меня остановил раздававшийся из-за нее мужской голос. И дело было не в словах, которые он произносил. Из-за закрытой двери слов особо не разберешь. Дело было в его интонации. Ты бы и сам без труда ее узнал: обычно таким тоном говорят подсудимые, когда присяжные уже вынесли обвинительный приговор и остается только дождаться решения судьи о сроке заключения.


Муж адвокатши просил о помиловании. Когда о помиловании просят женщины, они плачут. Когда о помиловании перед вынесением приговора просят мужчины, они напрягаются всем телом, чтобы не разрыдаться, и голос у них ломается, скачет от баса к фальцету, словно они внезапно вернулись в переходный возраст.

Адвокатша отвечала ему холодным, ровным, безжалостным тоном. Он заговорил громче, а молящие интонации стали еще явственней. Я услышала, как скрипнул стул. Затем – звуки его шагов. Так всегда бывает: тот, кто просит, должен двигаться, а тот, кого просят, может сидеть. Муж адвокатши еще возвысил голос: «Послушай, Айелет!» Продолжения я не расслышала, мешал шумовой фон. Но мне и этого хватило. Я убрала палец от двери и развернулась. Я понимала, что, если сейчас к ним постучу, против своей воли окажусь замешана в семейную драму.

Ты замечал, Михаил, что в моем присутствии люди почему-то начинают выставлять напоказ свои разногласия? Я легко представила себе эту сцену: вот я к ним вхожу, и они, преодолев первое смущение, немедленно принимаются обвинять друг друга. Скорее всего, причиной их ссоры послужила измена мужа. Что еще может заставить мужчину так каяться, а женщину – любую женщину – взять на себя роль прокурора? А может, я ошибаюсь. Может, причина в другом. Они находятся на том витке супружеской жизни, когда дети еще малы, а потребности мужа и жены прямо противоположны; в результате у каждого из них есть собственный список претензий к другому, и чем дальше, тем этот список делается длиннее.

В любом случае я понимала, что в конце концов они потребуют, чтобы я вынесла им приговор, а я категорически не хотела этого делать. Одно из самых больших преимуществ статуса пенсионера состоит в том, что тебе больше не нужно решать чужие судьбы. Кроме того, я спешила на манифестацию.


К Рут я тоже не пошла. У нее я застряла бы надолго. Пришлось бы листать альбомы с фотографиями. Она угостила бы меня чаем со штруделем. Дело кончилось бы тем, что мы с ней остались бы сидеть – две овдовевшие старушки – и смотреть манифестацию по телевизору.

Вместо этого я вызвала такси.

Я уверена, что ты не стал бы платить сотню шекелей за такси до Тель-Авива.

А вот я, Михаил, стала. Ничего не поделаешь, теперь я сама принимаю решения.

Спокойно! Я не упрекаю тебя в скупости. Ты не скряга. Я и не говорю, что ты скряга. Я полагаю, что ты всегда старался ответственно подходить к распоряжению нашим семейным бюджетом. Но теперь, когда ты ушел, я не вижу смысла в мелочной экономии. Зачем? Для кого? Адар не нуждается в нашей помощи. Наши деньги лежат себе в банке, а вот время ими воспользоваться потихоньку тает.

В общем, я заказала такси. И, если честно, выложила за него не сто шекелей, а сто двадцать.


С ума сойти, до чего мне до сих пор важно твое мнение!


Такси остановилось на улице Ибн-Габироль, перед полицейским кордоном, и водитель сказал мне: «Извините, мадам, но дальше вам придется пешком. Из-за манифестации полиция перекрыла все улицы». – «Ничего страшного, – ответила я. – Я выйду здесь». Я влилась в толпу, которая направлялась к улице Каплана, где должны были соорудить сцену для выступающих на митинге. Мне было приятно увидеть в числе пешеходов несколько седых голов. То и дело кто-то из парней или девушек затягивал песню, и остальные подхватывали припев. Без конца раздавались слова «справедливость» и «равенство», но слышались и обычные разговоры, и попадались пожилые дамы, неодобрительно косившиеся на всю эту суету.

Шагать пока было приятно. С моря дул свежий ветер. На улице Пинкас на меня внезапно нахлынули воспоминания детства. Твоего детства, разумеется. Я всегда считала, что они гораздо больше моих заслуживают длительного хранения. Вот здесь, на месте этого здания, когда-то был пустырь, на котором вы с дружками играли тряпичным мячом в футбол. Ты, разумеется, был арбитром – как же иначе! – и обе команды соглашались с твоими решениями. А вот на этом дереве, на углу улицы Дубнова, вы соорудили огромный деревянный шалаш – по крайней мере, тогда он казался вам огромным – и отсиживались там после школы. А вот на этом углу ты однажды упал с велосипеда и сломал плечо. Ты не плакал. Еще чего! Твой отец постоянно внушал тебе, что мужчины семейства Эдельман не плачут. И ты двадцать лет держал свои слезы в себе, пока не встретил меня.

Чем ближе я подходила к улице Каплана, тем труднее становилось двигаться вперед. Толпа сделалась плотной. Ветер стих, не в состоянии проникнуть между тесными рядами шагающих людей. Я почувствовала, что задыхаюсь, и стала осматриваться в поисках скамейки. Вот бы присесть, перевести дух. Я злилась на себя, что слишком тепло оделась. Хватило ума в разгар лета вырядиться в жакет! Я развернулась на девяносто градусов, к западу, в сторону моря, надеясь выбраться из толпы, но она так напирала, что нечего было и думать идти против течения. Вскоре я вообще больше не могла сделать ни шагу. Толпа меня сдавила. Сердце колотилось, в горле пересохло. Меня толкали и сжимали со всех сторон. Будь со мной ты, Михаил, ты бы, конечно, своими сильными руками проложил нам дорогу, защитил бы меня от толпы и поддержал. Но тебя не было. Я была совсем одна, Михаил. Колени у меня подкосились, ноги оторвались от земли, а в легких совсем не осталось воздуха…

Последнее, что я помню, – это небритые щеки молодого парня, который склонился надо мной и спросил: «Мадам, с вами все в порядке?»


Очнулась я в палатке.

В окружении нескольких молодых людей. Они выглядели встревоженными.

Чей-то голос произнес: «Она открыла глаза!» Другой голос крикнул: «Принесите ей воды!»

С меня осторожно сняли жакет. Дали мне попить. Попросили приподнять голову и подложили под нее две подушки, чтобы я смогла поднести стакан ко рту. Я сделала пару глотков. И только тогда, полностью открыв глаза, обнаружила, что лежу посреди импровизированной гостиной – циновки, драные кресла, несколько подушек… Эта убогая гостиная находилась на бульваре Ротшильда.

– Как я сюда попала? – спросила я.

Они объяснили: я потеряла сознание на углу улицы Каплана. Упала в обморок. Два парня подняли меня и усадили в рикшу (оказывается, в Тель-Авиве есть рикши). Все подступы к больнице Ихилов были перекрыты из-за манифестации, поэтому они попросили рикшу отвезти меня на бульвар, а сами позвонили врачу, который принимал участие в шествии. Тот быстро примчался на велосипеде, осмотрел меня и сказал, что мне просто нужно полежать.

– Спасибо, – сказала я. – Пожалуй, мне пора домой. – Я попробовала подняться, но голова закружилась, в глазах потемнело, и я упала назад, на подушки.

– Не торопитесь, – сказала мне девушка с волосами, заплетенными в десятки тонких косичек, и положила руку мне на плечо. – У вас посттравматическое стрессовое расстройство. Все пройдет, нужно только время.


Да, Михаил, именно так она и выразилась. Из всех в мире палаточных лагерей я умудрилась выбрать тот, где собрались психологи. Представляешь?

Когда я немного оправилась и смогла сесть, то увидела, что повсюду развешаны плакаты: «У нас есть тело, но нет души!», «Психология по дешевке», «Нет социальной справедливости без борьбы». В ответ на мой вопрос девушка с косичками объяснила, что палатки вдоль всего бульвара принадлежат разным группам. В той, где приютили меня, хозяйничали стажеры-психологи, съехавшиеся со всех концов страны, чтобы выразить протест против нищенской зарплаты своих коллег, работающих в государственных учреждениях.

Она налила мне еще стакан воды и сказала: «Пейте, вам это необходимо!» Я влила в себя еще пару глотков, а она тем временем продолжила: «Мы поддерживаем общий протест, и в качестве своего вклада устроили в этой палатке пункт бесплатной неотложной психологической помощи». Она кивнула в сторону хлипкого раскладного столика, который стоял в нескольких метрах от нас, и сказала: «Каждый желающий может записаться».

Я спросила, что происходит после того, как запишешься. Собственный голос показался мне странным, словно принадлежал другой женщине. Девушка объяснила, что после регистрации вас направляют к одному из стажеров, находящихся в палатке. Поначалу желающих было мало, но в последние дни эти слова она произнесла с гордостью – они не успевают принять всех и даже организовали ночные дежурства. Из-за манифестации им пришлось прервать работу на несколько часов, но после полуночи прием продолжится.

– Вы можете остаться здесь, полежать на матрасе, – сказала она и добавила: – Вы никому не помешаете. Как видите, с личным пространством у нас здесь не очень.


Мне хотелось сказать ей: «Вы все очень славные, правда. По работе я в основном сталкивалась с насильниками и убийцами, и мне особенно приятно узнать, что в нашей стране еще есть и такая молодежь, как вы, но, при всем к вам уважении, уже поздно, а меня ждут дома…»

И в этот самый миг, в этом фантастическом месте, посреди беспрерывного гула автомобильных клаксонов, меня пронзило осознание простого факта, который давно стал данностью и который я непонятно как больше года ухитрялась не замечать: дома никто меня не ждет.


Ближе к полуночи в палатку потянулись пациенты. Они подходили к столу регистрации; их записывали и направляли к психологу – в одну из двух стоящих рядом палаток или к ближайшей скамейке на бульваре. С того места, где я лежала, до меня доносились обрывки разговоров. Не только со скамейки, но и из палаток: стенки у них были тонкие, а входной полог откинут. В одной из них даже имелось небольшое окошко, через которое внутрь проникал воздух.

Я не собиралась подслушивать. Ты прекрасно знаешь, какого мнения я придерживаюсь – мы придерживаемся – о психологах. Особенно после того, что случилось с Адаром. Но я лежала там, на матрасе, и волей-неволей напрягала слух (пожалуйста, Михаил, прими это как «смягчающее обстоятельство»). И, признаюсь, этим людям удалось меня удивить. Дважды.

Во-первых, я была поражена готовностью, чтобы не сказать страстным желанием каждого, кто входил в палатку, полностью обнажить свою личную жизнь перед совершенно чужим человеком, да еще посреди окружающей толкотни. Неужели у этих людей нет родных или близких, с кем можно поделиться сокровенным?

Например, на скамейку села женщина лет пятидесяти. Она рассказала психологу, что уже двадцать лет работает в одном из зданий на бульваре и с того момента, как начались протесты, чувствует, как в ней просыпается жгучая ненависть к начальству: «Они гребут деньги лопатой, а нам платят гроши». Затем – она обращалась к психологу, которого впервые увидела всего несколько минут назад, – добавила: «В последнее время меня посещают по-настоящему страшные мысли. Мне хочется им навредить. Сделать им что-то плохое. Подсыпать им в кофе крысиного яду… Или еще что-нибудь в том же роде. Я не могу избавиться от этих мыслей. Не знаю, что мне с ними делать».

Ответа психолога я не слышала. По бульвару пронеслась группа из сотни бегунов в майках с принтом: «Пробежка за жилье». Психолог и его пациентка продолжали беседовать, как будто промчавшийся мимо потный табун был естественным природным явлением. Зато я страшно испугалась: вдруг кто-то из марафонцев нечаянно меня раздавит. Только после того, как последний из них скрылся из виду, я снова прислушалась. Но поскольку я потеряла нить их разговора, то переключила внимание на другую палатку. Ту, в которой было открыто окошко.


Пациент рассказывал женщине-психологу – мне были видны только ее ноги, – что он двадцать лет состоит в браке, но чувствует влечение к мужчинам. Жена ни о чем не подозревает, дети тоже, никто из друзей ни о чем не догадывается, но время от времени он посещает такие места, где может утолить свою страсть. «Я не жду, – говорил он, – что вы предложите мне решение, я не думаю, что такое решение существует. Просто так долго носить в себе этот секрет… это до того… понимаете? Сам факт, что я говорю с вами здесь… Понимаете?»

Подобные беседы длились всю ночь, и я их слушала, качаясь, словно маятник, между изумлением и ужасом: изумлением перед тем, с какой легкостью люди выворачивают себя наизнанку перед незнакомцами, и ужасом перед содержанием их откровений. Во время этих психологических сеансов мимо нас двигались, порой заглядывая к нам в палатку, самые пестрые личности. В открытую всем ветрам импровизированную гостиную врывались бомжи, пьяницы и просто хамы. Но пациентов это не смущало. По крайней мере, у меня сложилось впечатление, что им ничего не стоит на весь бульвар кричать про свои сексуальные отклонения, пагубные пристрастия и про ложь, которой они пичкают своих близких.

Мало-помалу, Михаил, я пришла к довольно радикальному выводу: речь идет не о единичных случаях, а о массовом явлении. Судя по всему, в последние годы граница между «личным» и «публичным», между «внутренним» и «внешним» помимо нашей воли сдвинулась. Если не вовсе стерлась.


Моим вторым сюрпризом стала реакция тех, кто называл себя «психологами». И здесь меня тоже швыряло от изумления к ужасу и наоборот. Изумление вызывал их юный возраст (они были в шортах, Михаил! Ничего общего с образом пожилого респектабельного эскулапа с трубкой в зубах, каким я представляла себе доктора, лечившего Адара), их способность – на самом деле потрясающая – внимательно слушать пациента, несмотря на творящийся на бульваре балаган, их искреннее желание ему помочь.

Что меня ужасало? Эти профессионалы ни разу не выступили с моральным осуждением порочных наклонностей, в которых им признавались пациенты! Ни разу! Возможно, самым возмутительным примером была худенькая девушка, которая около двух часов ночи присела на скамейку и поведала своей психологине об остром сексуальном влечении, которое она испытывает к своему старшему брату.

Психологиня слушала. И слушала. И слушала. И наконец только и сказала: «Хорошо, что ты об этом говоришь. Вероятно, нелегко жить с такими чувствами».

Господи боже мой! – хотела я крикнуть. Эта девушка стоит на пороге инцеста. И ты не предостережешь ее, что за моральные последствия у такого акта? Не скажешь ей, что даже у самых отдаленных племен на Амазонке существует полный запрет на секс в лоне семьи?! Ведь это именно то, в чем эта девушка действительно нуждается. Это то, что всем пациентам, толпящимся в палатке и ждущим снаружи, на самом деле требуется. Чтобы им сказали, что есть хорошо и что есть плохо. А вы, вместо того чтобы это им объявить, говорите: плохое оно также и хорошее, и хорошее также и плохое. Да, правда, они покидают палатку с довольными лицами. Кто-то их выслушал не осудив. Кто-то их поддержал. Красота. Всем нам хочется, чтобы нас поддержали.

Но утром неразрешенная моральная дилемма вернется и снова начнет их терзать. И на этот раз еще и сильнее, потому что теперь она уже обнародована, она на поверхности.


Конечно, я этого не сказала. Я не считаю, что у меня как частного лица имеется право на высказывание собственных суждений.

И еще одна вещь заставила меня промолчать: я понадеялась, что разговоры, которые я подслушиваю, еще чуть-чуть приблизят меня к возможности понять то, что мне хочется понять, представить себе то, что мне хочется себе представить: что именно произошло при лечении Адара? Как случилось, что после трех месяцев бесед с психологом он решил, что мы, его родители, повинны во всех его грехах и что желательно ему держаться подальше от нас на неограниченный срок? Что есть в ней, в этой психологической практике, такого, нам обоим чуждого, что заставило его совершить нечто столь экстремальное?

Я знаю, что тебе не нравится, когда я говорю об Адаре. Если бы ты был здесь, ты бы, скорее всего, сменил тему разговора. Или бы ушел в себя, показывая, что с твоей точки зрения разговор окончен. Но сейчас ты мертв, Михаил. И потому у тебя нет другого выхода, кроме как выслушать меня до конца.


Я впервые заговорила только на следующее утро.

Обитатели палатки собрались вместе, чтобы составить документ для собрания представителей всех лагерей, которое должно состояться в конце бульвара после обеда. Они начали с того, что назвали «социальными снами». Каждый из участников рассказал сон, который ему привиделся ночью, и вместе они попытались найти, что в этих снах общего на более глубоком уровне. Парень, который проводил эту встречу, объяснил, в чем идея: каждый сон наряду с личностными элементами содержит также элементы, связанные с явлениями в том обществе, к которому человек принадлежит.

Меня тоже пригласили рассказать свой сон, но я сказала, что снов никогда не запоминаю, и ответом были согласные и глубокомысленные кивки всех рассаженных по кругу участников. После того как была установлена единая подоплека всех снов – холокост, а как иначе! Ты не обязан быть великим психологом, чтобы знать, что в нашей стране это было и будет глубинной подоплекой всего на веки вечные, – они перешли к обсуждению своих позиций. Они говорили очень красиво, честное слово. Выслушивали друг друга почти так же, как они слушают своих пациентов.

Обязана отметить, что и в иврите они делали сравнительно мало ошибок. Но практических аспектов они не касались. Вообще. Иными словами: они понятия не имели, как достигнуть того, чего хотят.

Когда на минуту наступила тишина, я спросила, можно ли мне вставить слово.

Конечно, конечно, закивали они мне.

Я выпрямилась. Мое тело еще не полностью оправилось, но голос, к моей радости, был четким и ясным, как тот, что бывал в суде. Я сказала:

– Вы мечтаете. Вам кажется, что ваши требования будут приняты только потому, что на вашей стороне правда. Но это работает не так. Если вы хотите что-то изменить, вы должны провести это через законодательные органы. То есть через кнессет. Можно предположить, что в ближайшем будущем члены кнессета и захотят доказать, что они чувствительны к биению народных сердец, но на протяжении всего обсуждения вы вообще не говорили о юридических аспектах того, что вас беспокоит.

Девушка с множеством косичек, та, что раньше поила меня водой, спросила:

– На основании чего вы это говорите?

Я усмехнулась:

– На основании чего? Около двадцати лет я была окружным судьей.


После того как я помогла психологам сформулировать законопроект, оформить два административных ходатайства и подготовить упорядоченный список требований улучшения условий их труда, основанный на прецедентах соглашений о заработной плате в других секторах, по палаткам прошел слух, что на бульваре находится окружной судья на пенсии, который предоставляет людям бесплатную помощь. Итак, Михаил, меня вдруг стали приглашать на собрания врачи, студенты, жители Южного Израиля, театральные работники. Их невежество в области законодательства было невероятным. Все, без исключения, не знали, каковы их права, и поэтому не составляло особого труда их спасать: очерчивать им варианты решения проблем, которые их волнуют. Я говорила, и они записывали. И задавали вопросы. Более умные и менее умные. Зерна и плевелы. Хаос, казалось, был одним из организационных принципов того, что творится на бульваре. И все же некоторые вещи оставались незыблемыми: например, стоячий воздух, который создавал ощущение, что ты движешься в супе. Или девушка с массой косичек, которая прилипла ко мне и все утро бродила со мной из палатки в палатку, время от времени заботясь о том, чтобы я пила воду.

Сама по себе ходьба среди палаток не была трудной. Но влажность, как уже говорилось, была сумасшедшей, гарь от машин, которые продолжали гнать по бульвару, прилипала к коже, и после изнурительной встречи с работниками театра (и невыносимой, Михаил, – сплошные мыльные пузыри и фантазерство) я извинилась перед моей проводницей и сказала, что мне скоро придется вернуться домой, принять душ.

Она громко запротестовала:

– Но, Двора, вас ведь ждут в других палатках! Вас призывает народ!

Я опустила глаза. Виновато. И она сказала:

– Недалеко отсюда есть дом, где мы принимаем душ. Пойдемте, я вас туда отведу.


Представляю тебя сейчас, как ты медленно проводишь пальцем по верхней губе – так ты всегда делал в зале суда, когда хотел выразить сомнение по поводу какого-то заявления, которое высказал адвокат или ответчик и которое в твоих глазах – явная ложь.

Чтобы твоя Двора пошла в душ к чужим людям? Я ведь в жизни не соглашалась ночевать в чужих домах под предлогом, что привычна к своему личному душу. И в гостиницы я привозила с собой торбу, набитую всякими мылами и косметикой. Чтобы так вот запросто, посреди дня, без сменной одежды пойти в вонючий душ, в котором моется весь бульвар?

Но тут такое дело, Михаил: они во мне нуждались. А во мне уже давным-давно никто не нуждается. Ты – на туманной стороне. Адар – один черт знает, где он.

Из офиса уже не звонят спросить, где хранится то или иное дело.

И ничего нет хуже, Михаил, чем чувствовать себя лишней. Лишней утром. Лишней днем. Лишней вечером. И вдруг возникает девушка, которая говорит мне, что я нужна, необходима, что меня ждут.

Я вскарабкалась следом за ней по лестнице одного из домов на бульваре, и на каждом этаже останавливалась, чтобы перевести дыхание.


В воображении – признаюсь и каюсь! – я видела молодежную квартиру со стенами в дырках от гвоздей и грязным, усеянным окурками полом. А тут за дверью с простым замком мне открылся пентхаус, просторный и со вкусом обставленный. Мощный кондиционер разбрасывал по комнатам воздух, прохладный, но не леденящий, и из сияющих чистотой окон видны были деревья фикусов, что растут на бульваре.

К нам вышел пожилой человек. Девушка ему заулыбалась: «Как дела, Авнер, все в порядке?» – «Все отлично, Мур», – ответил мужчина, а потом повернулся ко мне, взял меня за руку, поцеловал ее и сказал:

– Авнер Ашдот, с кем имею честь?

Я отняла свою руку и сказала:

– Двора.

Я видела, что он ждет продолжения, и поэтому добавила:

– Эдельман.

– Ок-руж-ной су-дья Дво-ра Э-дель-ман? – спросил он таким тоном, когда нельзя решить, уважение это или насмешка.

– Простите, мы знакомы? – сказала я.

И он улыбнулся и сказал:

– Скажем, что наши пути пересекались.

Я не могла решить, приятная ли у него улыбка или злобная.

Мур кашлянула и сказала:

– Не хочу мешать встрече однокашников, но Двору ждут на бульваре. Она помогает нам всем с юридической точки зрения.

Авнер Ашдот устремил на меня слишком долгий взгляд и потом сказал:

– Отлично, просто здорово.

И тут Мур спросила, могу ли я немедленно принять душ.

И Авнер Ашдот сказал:

– Конечно, пошли за мной.


Ты, Михаил, всегда утверждал, что это аморально, вкладывать в душевую тысячи шекелей. Что требуется для душа, кроме потока воды? Ты бы вынес решение и добавил еще несколько пар слов (даже в судебных решениях ты для выражения отвращения любил произносить двойные определения): возмутительное транжирство, чистейшая показуха, болезненный гедонизм.

После того как я выкупалась в компьютеризированной ванне Авнера Ашдота, я бы хотела, если можно, вынести на обсуждение еще одно двойное определение: чистейшее наслаждение.

Кнопки, которые регулируют тепло, холод и мощность струи, чтобы вы могли настроить все точно, а не примерно по вашему вкусу.

Устройство, не позволяющее парам слишком сгущаться.

Полки для туалетных принадлежностей, что полным-полнехоньки. Включая природные мыла и масла для ванны.

Ароматические свечи.

Кнопки для изменения цвета воды путем включения цветного освещения под водой.

Мягкие бархатистые полотенца.

Я знаю, что все это тебя интересует не больше, чем луковичная шелуха. Мне ясно, что эти технические усовершенствования в твоих глазах – ничто. Но мне важно, чтобы ты понял, Михаил: я не просто получила удовольствие от этой ванны – аж забыла, что вроде пора и честь знать, – но почему-то и много дней спустя я продолжала с тоской ее вспоминать. Прямо-таки по ней скучать.


Я сказала Авнеру Ашдоту:

– Спасибо. Ваша ванная комната и правда замечательная.

И он сказал:

– Я летчик, – и широко раскинул руки. Руки у него были тонкие и длинные. Очень не похожие на твои.

Я почувствовала, что должна сказать что-то еще, и сказала:

– Это очень любезно с вашей стороны.

И он сказал:

– Спать с ними в палатках я больше не могу из-за проблем в спине. Так хоть это.

– Совсем немало, – сказала я.

И он сказал:

– Это принцип. Почему бы не дать, если у вас есть?

Я снова сказала:

– Это очень любезно с вашей стороны. – И вдруг смутилась. Ведь не в моих правилах дважды повторять одно и то же за короткое время.

– Ну? Поехали? – поторопила меня Мур.

А Авнер Ашдот сказал:

– Это вам. – И вручил мне визитную карточку. На мгновение я заколебалась, взять ее или нет. У меня было странное, необъяснимое ощущение ловушки. Необратимости этого шага. Но Мур нервно переступала с ноги на ногу. С ее точки зрения, неподходящее время для колебаний.

И потому я ее взяла.


Визитная карточка все еще была в кармане моих брюк, когда я вышла из такси, на котором вернулась домой. Предвосхищая твой вопрос: да, я провела еще одну ночь в палатке на матрасе. Встретилась со всеми, кто нуждался в моих услугах. Выяснила, что между участниками акции протеста существуют острые противоречия. Назначила новые встречи на ближайшую неделю. Выкурила сигарету. Прошла сеанс рефлексологии. Сыграла на гитаре. Я пила теплое пиво, а питалась в основном пиццей с пепперони. Я знаю, ты не веришь в подобного рода резкие метаморфозы. Но, во-первых, резкая метаморфоза возможна, если под коркой внешней неподвижности идет процесс бурления, готовый в любой миг вырваться наружу. А во-вторых, это было, Михаил. У меня есть доказательства в виде фотографий.

И вот я стояла перед нашим домом, в котором мы прожили двадцать пять лет. Внезапно он мне показался – как бы это выразиться? – убогим.

Нет, не убогим. Отвратительным. Парковка, расчерченная на пронумерованные квадраты. Логотипы страховых компаний на заднем стекле каждой машины. Подстриженный по линейке кустарник перед входом. Домофон последней модели. Новенькие почтовые ящики – ни одного сломанного. На каждом не больше двух имен. Ряд чистеньких велосипедов. Столь ценимая нами тишина. Никакой громкой музыки. Никаких звуков скандала. Ужас.

Ты с гордостью называл наш пригород «островком здравого смысла».

Мне он в тот момент показался островком бесхребетного консерватизма. Добро пожаловать в Обывательск.

Ты часто повторял: «В тот день, когда вся страна станет такой же чистой, организованной, сознательной и разумной, мы поймем, что прогноз Герцля осуществился и сионизм победил».

Но в тот день я бы ответила тебе: «Сионизм загибается, а обитатели этого дома продолжают беспробудно спать. И пока им на голову не упадет крыша, они не проснутся и ничего не изменится».


Знаешь, что мне захотелось сделать, Михаил? Обойти весь дом и постучать в каждую дверь: к Рут и к Хани, к Кацам и к Разиэлям – и сказать им: «Жители Обывательска, проснитесь! Бросьте свой покер! Прекратите трястись над своими детьми! Забудьте про свои жалкие измены, на которые вас толкает не страсть, а пустота вашей жизни! Поднимите задницу с кресла перед телевизором и пошлите подальше финансового консультанта, который советует вам взять кредит и купить еще одну квартиру точно в таком же доме, расположенном точно в таком же пригороде. Избавьтесь от сонного морока, нехватки веры, нежелания шевелиться и равнодушия. Оставьте свое помешательство на отпуске, новом автомобиле, новых бытовых приборах. Перестаньте таскать детей по дополнительным занятиям. Рядом с вами происходят серьезные события, а вы дрыхнете».


Разумеется, ничего такого я не сказала. Не постучала ни в одну дверь. Стоило мне зайти в свой подъезд, как меня захватила та же серость существования. В квартире напротив Рут и Германа все еще ссорились. Вдруг раздался крик отчаяния. Кажется, потом кто-то заплакал. Я не уверена. На втором этаже я остановилась возле квартиры Хани. С минуту колебалась: может, постучаться к ней и попросить меня обнять, но от двери веяло чем-то таким, что я поняла: мой приход будет не ко времени и не к месту.

Но, войдя к себе, я кое-что сделала: сфотографировала нашу квартиру, стараясь представить ее в наилучшем свете. И выставила в интернет на продажу.


Да, Михаил, в интернет. Пока мы с тобой были при исполнении служебных обязанностей, нам приходилось проявлять осторожность. Пользоваться только рабочей электронной почтой, не заводить аккаунтов в социальных сетях. Но сейчас, когда я на пенсии, от кого мне прятаться?


Да, Михаил, я знаю: сейчас невыгодно продавать квартиру. Впрочем, послушать тебя, продавать квартиру всегда невыгодно. Я также знаю, что на деньги, вырученные за нашу большую квартиру, смогу купить в Тель-Авиве только студию. Что продажа квартиры – сложное дело. На рынке недвижимости полно жуликов.

Еще я знаю, что в Обывательск мы переехали не случайно. Мне известно, что в большом городе найдется немало желающих свести с нами счеты, тех, при виде кого надо побыстрее переходить на другую сторону улицы. Суди сам: я пробыла в Тель-Авиве всего два дня и кого я встретила? Этого мошенника, Авнера Ашдота.


Я так и слышу, как ты восклицаешь: «К чему такая спешка? Выпей чашку чая. Обдумай все спокойно. Такие решения не принимаются с бухты-барахты, под воздействием минутной эйфории, не имеющей связи с реальностью».

Но, Михаил, те сутки, что я провела на бульваре, стали соломинкой, переломившей спину Дворы.


Ты должен понять, Михаил: в каждом уголке нашей квартиры я ощущаю твое присутствие. Я слышу звук твоих шагов. Неровных – один чуть быстрее, другой – чуть медленнее. По ночам я поворачиваюсь на бок и ищу тебя на твоей стороне кровати. Я слышу твой голос, когда смотрю телевизор. Ты высказываешься – как правило, негативно – о содержании передачи. Долгие месяцы после твоего ухода я продолжала покупать маринованные огурцы. Да, ты присутствуешь и на кухне. Иногда посреди запахов стряпни я вдруг почувствую, что пахнет тобой. Иногда я по ошибке ставлю на стол два прибора. Выходя из дома, я про себя говорю тебе: «Пока». И про себя здороваюсь с тобой, возвращаясь.

Но еще страшнее, что наступают минуты, когда я больше тебя не чувствую. В последнее время они наступают все чаще. Я силюсь и не могу вспомнить форму твоих ушей. Или мне удается решить кроссворд без твоей помощи. Без тебя прочистить пробку в раковине. Тогда в том месте, где был ты, я чувствую пустоту. И понимаю, что квартира, в которой мы когда-то жили, обратилась в пустыню. Если я в ней останусь, меня опутает паутина твоей смерти и я умру, как умирает пойманная муха.

Конечно, рано или поздно я умру. Приговор мне уже вынесен. Но я хочу отложить его приведение в исполнение, успеть, если получится, еще немного пожить. Ваша честь, мне всего шестьдесят шесть лет. Можешь ли ты это понять?


После того как ты сделал мне предложение – на пляже, при свете луны, – а я его приняла (разве я могла его не принять? я была девятнадцатилетней девчонкой, по уши в тебя влюбленной), ты торжественно произнес: «Завтра пойдем к твоему отцу, спросим его согласия на наш брак». Я рассмеялась, но совсем не весело: «К моему отцу? Мне его согласие не требуется. С какой стати он будет решать, выходить мне замуж или нет? Пусть они с матерью скажут спасибо, если мы пригласим их на свадьбу».


Так вот, Михаил. Твое согласие мне не требуется, но я хочу, чтобы ты был в курсе того, что я делаю. В последние недели в моей жизни произошли настолько крутые перемены, что мне самой с трудом в них верится. Я убеждаюсь в их реальности, только когда говорю с тобой, когда оставляю на автоответчике эти сообщения.


На чем я остановилась? Ах да. Благодаря публикации в интернете мне выпал редкий шанс познакомиться с множеством самых разнообразных персонажей. Жалко, что тебя со мной не было, – полюбовался бы вместе со мной на пестрый калейдоскоп потенциальных покупателей, явившихся осматривать нашу квартиру. За неимением места я не могу описать тебе все тридцать две персоны, поэтому разделю их на пять типажей. Итак: брюзги, самоделкины, жулики, посредники. И последний – Авнер Ашдот.

Брюзга врывается в квартиру ураганом и, не успев пожать тебе руку или хотя бы буркнуть: «Здрасте», сразу начинает все критиковать. «Дом-то старый, верно? Сегодня так уже не строят». Затем он осматривает каждую комнату, вслух перечисляя недостатки: «Кухня маленькая. Гостиная неудачных пропорций. Стены тонкие. Планировка ванной комнаты – это ужас. Спальня как раз ничего, но выходит на улицу». – «Нам очень нравилось здесь жить…» Тебя вдруг охватывает желание защитить то место, в котором ты провела большую часть своей жизни.

Тогда брюзга недоверчиво хмыкает, выражая полнейшее недоумение: что тут может понравиться?

Со своей стороны, самоделкины – это мечтатели. Они осматривают квартиру, но видят только ее «потенциал». С собой они приносят рулетку и, едва переступив через порог, принимаются мысленно все переделывать. «Эту стенку мы снесем. Поставим перегородку из гипсокартона. Здесь будет пергола. Та-ак, эти две комнаты придется соединить. Балкон замуруем…»

Твое присутствие излишне. Когда ты возражаешь, что закрывать балкон нельзя, потому что это противозаконно, они пробормочут (обращаясь друг к другу: они общаются только друг с другом, на тебя – ноль внимания): «Это не проблема. У нас есть связи в мэрии».

Что касается «жуликов», то они являются провернуть сделку. Эти времени даром не теряют. Окинув комнаты беглым взглядом – внутрь они даже не заходят, – они устраиваются в гостиной, жестом приглашая присесть и тебя (как будто хозяева они, а ты – гостья), и, заложив ногу за ногу, изрекают: «Ну что, обсудим грязь?»


В первый раз я не поняла, Михаил. Клянусь тебе.

В полном смущении я посмотрела на свою блузку: может, на ней пятно, которого я не заметила? Когда живешь одна, все возможно. Некому спасти тебя от пятен. Потом я испугалась: вдруг что-то не так с канализацией. Или с бачком в туалете. Неужели он подтекает? Я же ничего в этом не понимаю. Но нет. «Грязью» на их языке называются деньги. «Обсудить грязь» означает начать торговаться. А торговаться, в свою очередь, – это предложить смехотворно низкую по сравнению с указанной в объявлении цену. И безапелляционно заявить: «Учитывая состояние квартиры, мадам, это реальная цена».

У «посредников» всегда потный лоб. Меня посетило пятеро из них. И у всех потел лоб. И все в один голос убеждали меня, что без их услуг мне не обойтись: «Мы проведем для вас предварительный отбор. Мы позаботимся о том, чтобы к вам приходили только серьезные люди…» Ну, этих я быстро раскусила.

Понимаешь, Михаил, я не нуждалась в предварительном отборе. Наоборот. Я – одинокая женщина. Мне доставляло удовольствие встречать у себя посетителей. Солидных или жуликоватых. Вежливых или грубиянов. Все лучше, чем слушать эхо собственного голоса.

А Авнер Ашдот? Что ж, он, безусловно, заслуживает отдельного рассказа.


Авнер Ашдот предупредил о своем визите заранее. Он не назвался. Я знала, что должен приехать мужчина в годах, но не ожидала, что это будет он.

– Почему вы не сказали по телефону, что это вы? – спросила я.

– Не думал, что вы меня запомнили, – ответил он.

– Пойдемте, – сказала я. – Покажу вам квартиру. (Ты меня знаешь, Михаил: в замешательстве я всегда стараюсь переключиться на что-нибудь полезное.)

Мы пошли осматривать квартиру. Он следом за мной заходил в каждую комнату и молча окидывал ее цепким взглядом. Я сводила его на задний балкон, показала, какой оттуда открывается вид. Он за все это время так и не произнес ни слова. В ванной комнате я попыталась растопить лед: «До вашей ей, конечно, далеко!» Но он даже не улыбнулся.

Записной книжки у него с собой не было, но у меня сложилось впечатление, что она у него в голове и он заносит в нее каждую деталь. Наконец он сказал:

– Цена, указанная в объявлении, слишком низкая.

– Слишком низкая?

– Я готов дать за вашу квартиру на двадцать процентов больше.

– Это очень щедро с вашей стороны.

– Это не щедрость, это трезвый расчет. Сейчас рынок из-за протестов стагнирует, но протесты не вечны. Скоро цены пойдут вверх.

– Откуда у вас такая уверенность?

– В Израиле всегда так. В этом смысле счастливые и несчастные семьи похожи друг на друга. Все хотят иметь собственное жилье. А по возможности и еще одно, чтобы вложить деньги. Но пространства у нас мало. Площадок под застройку не хватает. Поэтому рост цен неизбежен.

– Ну, вам виднее.

– Кстати, я нашел вам квартиру в Тель-Авиве. За те же деньги. У вас даже немного останется.

– Постойте-ка… Откуда вам известно, что я ищу квартиру в Тель-Авиве?


Прости, Михаил, ты прав. Я должна тебе его описать. Когда в каком-нибудь процессе у меня возникали сомнения по поводу приговора, ты всегда просил уточнить: «А как он выглядит, Двора?»

Он высокий. Это, наверное, первое, что бросается в глаза, когда смотришь на Авнера Ашдота. Высокий, но не сутулый. Логично ожидать, что с таким ростом и в таком возрасте он будет похож на вопросительный знак, но это не так. Он похож на восклицательный знак. Его возраст выдает только походка. Немного медлительная. Точнее говоря, размеренная. Как будто рассчитывает каждый шаг.

Или лучше начать с одежды? Он одевается очень элегантно. С почти неизраильским шиком. Как будто много лет прожил в Европе, только недавно вернулся в Израиль и еще не успел обновить гардероб в соответствии с принятой у нас неряшливой модой. Разумеется, сорочка, застегнутая на все пуговицы и заправленная в брюки. Кожаный ремень с большой пряжкой. Не хотела бы я быть ребенком, которого порют таким ремнем.

Я не случайно упомянула про порку. От этого Авнера Ашдота веет какой-то скрытой агрессией. В чем именно это проявляется? Я пытаюсь это понять, Михаил. Прикладываю массу усилий. Подобные вещи не так просто определить. Иногда это просто ощущение – ты как будто чувствуешь в атмосфере едва заметный признак угрозы. Возможно, всему виной его глаза. Они у него красивого цвета. Голубые. Но никто не скажет, что у него красивые глаза. Они не вызывают желания долго в них смотреть. Напротив. Вызывают желание отвести взгляд.

– Откуда я знаю, что вы собрались перебраться в Тель-Авив? – уставившись на меня, повторил он. – Ну, допустим… у меня свои источники. – И, помолчав минуту, добавил: – Я не надеюсь, Двора, что вы предложите мне принять у вас душ. Но стакан холодной воды вы мне нальете?


Вот так, за стаканом воды, как за бокалом вина, мы начали разговор.

Который оказался долгим. Каждый раз, когда я пыталась вернуться к причине нашей встречи, то есть к продаже квартиры, Авнер Ашдот выдавал очередную байку, далеко уводившую нас от насущной темы.

Как выяснилось, он много лет работал в министерстве обороны, объездил чуть ли не весь мир и сталкивался с самыми разными культурами. Самое сильное впечатление на него произвел – и даже после тридцати лет странствий продолжал завораживать – тот факт, что у каждого народа свои представления о нормах поведения. Скажем, в Париже на супружеские измены принято смотреть сквозь пальцы. Часть его работы состояла в том, чтобы по указанию службы внешней разведки устанавливать прослушивающие устройства в домах высокопоставленных чиновников. И что же он слышал? Чаще всего разговоры всех этих шишек, как мужчин, так и женщин, крутились вокруг адюльтера. В Италии, напротив, отношение к браку более консервативное, зато свирепствует коррупция, а влияние мафии на повседневную жизнь людей не поддается описанию. В Неаполе невозможно открыть ни одну лавчонку, не получив добро от каморры. Самое поразительное, что все воспринимают это как данность, как естественный порядок вещей…

Авнер Ашдот рассказал мне о многих местах, в которых побывал, и о многих пороках, которые наблюдал.

– После того как насмотришься на все это, – заключил он, – начинаешь понимать, что мораль – штука относительная. Становишься терпимее. К другим. И к себе.

– Не уверена, что могу с вами согласиться, – сказала я. – Вернее, уверена, что не могу.

Он в ответ улыбнулся:

– Согласись вы со мной, ваша честь, меня бы это встревожило.

Поставил свой стакан и встал из-за стола.


– Обдумайте мое предложение, Двора, – сказал он. – Лучшего вам не получить.

– Посмотрим, – сказала я.

Его самоуверенность немного раздражала. Мне попадались похожие на него адвокаты. Их заносчивость всегда будила во мне желание осудить их клиентов.

– Посмотрим, – повторил он.

Потом наклонился и поцеловал мне руку. Поцелуй был нежнее и длился дольше, чем в первый раз, у него в тель-авивской квартире. Я не торопилась отдернуть руку и почувствовала, как от ладони по руке и плечу пробежала приятная волна, достигшая корней волос.


Не волнуйся, Михаил. Я не глупенькая девчонка. Проводив Авнера Ашдота, я не бросилась к окну, чтобы проследить за ним взглядом, не стала звонить близкой подруге, чтобы поделиться подробностями нашей встречи. Это не в моем духе. Не в нашем с тобой духе.

После ухода Авнера Ашдота я сделала ровно то, что на моем месте сделал бы и ты: постаралась выяснить, каким образом «наши пути», как он утверждал, «пересеклись». И откуда он узнал, что я ищу квартиру в Тель-Авиве. Я просмотрела свои записи. За тридцать лет. Ничего не нашла и тогда позвонила Мире и попросила ее, не привлекая внимания, проверить, не фигурировал ли в одном из судебных процессов, которые я вела, обвиняемый по фамилии Ашдот. Она, как всегда, оказалась на высоте и не задала лишних вопросов. На следующий день она мне сообщила, что проверка дала отрицательный результат. На всякий случай я попросила ее проверить также те процессы, которые вел ты. Один Ашдот все же отыскался. Но не Авнер, а Аарон. И не сотрудник службы безопасности, а бухгалтер транспортной компании «Эгед», проходивший по делу о хищениях из фондов фирмы. В 1996 году. Холостяк, переживший холокост. Ни одного оставшегося в живых родственника. Это существенно снижало вероятность того, что Авнер Ашдот каким-то образом с ним связан.


В такие минуты мне очень тебя не хватает, Михаил. Супруги со стажем делят между собой не только домашние хлопоты, но и воспоминания. Как я помнила твое детство, так и ты помнил мои судебные процессы: обвиняемых, защитников, приговоры… Радость или огорчение, которые я приносила каждой из сторон. Я их забывала. Вычеркивала из памяти, чтобы следующий процесс начать с чистого листа. И если мне иногда требовалось вспомнить свой собственный старый приговор, проще всего было обратиться к тебе.

Вот и сейчас я мысленно задаю тебе вопрос, но не слышу ответа.

Этим вечером я отправилась спать в печальном (потому что тебя не было рядом) и встревоженном (из-за Авнера Ашдота) настроении.


Поправь меня, если я ошибаюсь, Михаил, но за все время нашей совместной жизни мы никогда не рассказывали друг другу свои сны. Ты утверждал, что сны призваны заполнять пропасть между желаемым и действительным, а в твоей профессиональной и личной жизни такой пропасти не существует. Ты заявлял: «Я не нуждаюсь в снах, и мне никогда ничего не снится!» А вот я в них нуждалась. И мне сны снились. Но я никогда не могла запомнить, что именно мне снилось, – сон улетучивался, стоило мне проснуться.

Сон, который я видела ночью после встречи с Авнером Ашдотом, я тоже помню смутно. Большая его часть стерлась. И все же впервые за многие годы мне удалось ухватить один образ, и, пока он не растворился, я описала его в блокноте для кулинарных рецептов. Сейчас я прочитаю тебе все, что записала, и будем надеяться, что сигнал автоответчика не прервет меня на полуслове.

Возле моей койки в больнице стоит группа врачей, среди которых и Адар. Они обсуждают предстоящую мне операцию. Из их разговора я понимаю, что они собираются вырезать мне какой-то орган, но не понимаю, какой именно. Я хочу спросить их об этом, но из горла не вырывается ни звука. Они продолжают говорить обо мне, как будто меня здесь нет или я их не слышу. Я беру лист бумаги и пишу: «Согласно закону о правах пациента, вы обязаны предоставить мне всю необходимую информацию». Я вручаю листок самому высокому врачу. Он читает, смеется и передает записку Адару, который тоже улыбается. «Видишь теперь? – говорит ему врач. – Вот почему мы решили удалить ей ее сверх-я».


Ты, наверное, сразу бы все понял. Твой культурный кругозор всегда был шире моего. Я потратила полдня, роясь в медицинских энциклопедиях, пока не выяснила, что у нас нет органа под названием «сверх-я» и что мой сон имеет отношение к психоаналитической теории Фрейда, который делил наше сознание на три структуры – как бы на три этажа.

«Всемирная энциклопедия» помогла мне вспомнить, что на первом этаже располагаются наши инстинктивные влечения, именуемые «Оно». Промежуточный этаж занимает «я», которое пытается навести мосты между нашими влечениями и реальностью. На верхнем, третьем этаже царит его величество «сверх-я», с суровым видом призывающее нас к порядку и требующее, чтобы мы учитывали, как наши поступки воздействуют на общество.

Я прямо-таки слышу, как ты тоном человека, которому прекрасно известен ответ, задаешь мне вопрос: «Существуют ли хоть какие-то доказательства справедливости этой теории? Прошла ли она научную проверку?»

– Нет.

– В таком случае какова ее ценность?

– Никакой.

– Это чистое безобразие! – говоришь ты. – Ты можешь представить себе решение суда, не основанное на доказательствах? Медицинский диагноз без указания симптомов? Только в психологии возможен профессиональный спор вокруг теории, не имеющей фактического подтверждения!

Я киваю, будто бы соглашаясь с тобой, но про себя думаю: «Это все защитный механизм, приведенный в действие твоим «я», Михаил, потому что всякое упоминание о психологии и всем, что связано с Адаром – твоим единственным и нелюбимым сыном, – вызывает мощный всплеск твоего «Оно».


Мне трудно говорить, Михаил. Что-то сжимает горло. Пойду выпью стакан воды и попробую еще раз.


Через несколько дней после своего визита мне позвонил Авнер Ашдот и пригласил приехать посмотреть квартиру в Тель-Авиве. Я ответила, что не уверена, что это меня интересует.

– Но это ни к чему вас не обязывает, – настаивал он. – Я за вами заеду. Посмотрите квартиру, а потом я отвезу вас домой. C’est tout[7].

– И все же, господин Ашдот, сначала нам нужно кое-что выяснить.

– Пожалуйста, – ответил он.

– Вы говорили, что наши пути пересекались. Вы не могли бы прояснить, при каких обстоятельствах? – Это не телефонный разговор.

– Почему? Нас что, прослушивают?

– Насколько я знаю, нет.

– Насколько вы знаете?

– Я шучу, Двора. Вам не о чем беспокоиться. Я покинул службу безопасности три года назад. Мою линию не прослушивают. И вообще, не тревожьтесь. У меня самые благие намерения.

– Которые ведут прямо в ад.

– Да, мне известно, что ими вымощена дорога туда. В котором часу мне лучше завтра за вами заехать? – Завтра я занята. Меня ждут в палатке на бульваре Ротшильда.

– Тогда послезавтра. Не стоит слишком тянуть. Квартиры в этом районе быстро расхватывают.


Отвоеванные мною сутки я использовала для достижения двух важных целей.

Во-первых, расширила поиски касательно личности Авнера Ашдота. Ты всегда говорил, что не следует просить людей об услуге, чтобы не быть перед ними в долгу. «В нашем положении, – считал ты, – приходится проявлять особую осторожность, чтобы никому и ничем не быть обязанными. Разумное предостережение. Для того времени. Но сегодня, Михаил, мое положение изменилось. Песок из часов моей жизни высыпается, и, если сегодня я не попрошу об услуге, не факт, что смогу попросить о ней завтра.

Благодаря нескольким звонкам нашим знакомым в полиции, в министерстве обороны и министерстве внутренних дел у меня сложилась следующая картина: Авнер Ашдот служил в МОССАДе и три года назад вышел в отставку. Занялся бизнесом, в основном в сфере недвижимости, и добился немалых успехов. Вдовец. Отец единственной дочери, проживающей в небольшом поселке в Араве. Других детей нет. Существенную часть своего состояния жертвует на благотворительность. Несудим и, если не считать курсов повышения водительского мастерства, которые он прошел некоторое время тому назад, никаких неприятностей с правоохранительными органами не имеет.


Нет, среди его родственников, даже самых дальних, не было беременной женщины, погибшей под колесами машины. Ну в самом деле, Михаил. Поверь в меня хоть немножко. Неужели ты думаешь, что я не проверю подобное предположение?


Второе важное дело, которое я предприняла, – пошла покупать себе одежду. С тех пор как тебя не стало, Михаил, я не купила себе ни одной новой шмотки. Не для кого наряжаться (в этом отношении ты был идеальным партнером: замечал каждую пару сережек, каждое колечко и не скупился на комплименты). И знай: я приоделась не ради Авнера Ашдота. Я не могу даже сказать, что он мне нравится. Пока что. Но он одет так элегантно, что рядом с ним я чувствую себя замарашкой. И мне захотелось – прежде чем мы вступим в деловые переговоры – быть с ним на равных. Вот и все.

Поэтому я купила себе новое платье. Но не получила от этого никакого удовольствия. Продавщица с поразительной бестактностью предложила мне черное платье. Я с ходу отвергла эту идею. Даже при том, что черное «стройнит». Я годами носила только черное и белое, строгое и респектабельное, но сейчас, когда дверца клетки распахнулась, во мне проснулась тяга к чему-то яркому. Пока я стояла в примерочной, ни ты, ни кто другой туда не проскользнул (помнишь, в нашей молодости я тебя отпихивала, а потом прижималась к тебе, угрожая шепотом, что пожалуюсь в полицию?), а платье, которое мне понравилось, оказалось для меня страшно дорогим, даже учитывая, что я веду хозяйство очень экономно. Единственным, что позволило мне себя уговорить, стала мысль, что эта покупка – первая в ряду тех, что я совершу на «лишние» деньги, которые, если верить Авнеру Ашдоту, получу после продажи своей квартиры и приобретения новой.


Впрочем, я еще ничего не продала и ничего не купила, напомнила я себе на следующий день, когда ждала его возле своего подъезда. Пока ничего. И я ничем не обязана Ашдоту.

– Какое красивое платье! – восхитился он, когда я садилась к нему в машину. И нагнулся, чтобы поцеловать мне руку.

Но я вовремя ее отдернула и сказала:

– Давайте проясним ситуацию. Тот факт, что я еду с вами, еще не означает, что я дала свое согласие на какую-либо сделку или на часть какой-либо сделки.

– И в мыслях не было! – со своей противной улыбочкой сказал он и, чуть помолчав, добавил: – На заднем сиденье лежит пакет, а в нем – миндальный круассан. Не желаете?

– Остановите, пожалуйста, машину, – сказала я.

Он и ухом не повел.

– Немедленно остановите машину! – потребовала я грозно. Таким тоном я говорила в суде, когда мне не хотелось ударять молотком.

На сей раз он послушался и остановился у обочины. Если мне не почудилось, его тонкие руки слегка дрогнули.

– Откуда вам известно, что я люблю миндальные круассаны? – спросила я.

– Мне это неизвестно, – совершенно спокойно ответил он. – Это последний круассан, который оставался в кондитерской.

– Совершенно случайно! – усмехнулась я.

– Да, совершенно случайно.

– Не могу сказать, что я вам верю.

– Но это правда, Двора, ничего не поделаешь! Едем дальше?


Квартира, которую он для меня нашел, была просто чудо. Последний этаж с лифтом. Тихая улица. Рядом с бульваром. Без парковки, но у меня нет машины. Три светлые и не маленькие комнаты. Гостиная, спальня. И еще одна комната – чтобы «приютить кого-нибудь из молодежи».

– Приютить кого-нибудь?..

– Это моя последняя идея, – объяснил он. – Хочу вернуться к старому доброму обычаю: молодой парень или девушка со скромными доходами снимает комнату в квартире одинокого пожилого человека. Выгодно обоим. А поскольку различия в образе жизни представителей разных поколений сегодня не такие острые, как были раньше, им будет легко договориться о взаимном соблюдении некоторых простых правил.

– Например?

– Над этим мы пока работаем. Мор – та девушка с косичками, которая приводила вас ко мне, – и ваш покорный слуга создаем в интернете специальный сайт. Он поможет этим двум группам найти друг друга, заложит основу их будущего сосуществования. Мор рассказывала мне, что вы помогаете активистам протестного движения. Вот я и подумал: может быть, вам будет интересно стать первой в практической реализации этой идеи и вдохновить других последовать вашему примеру.

Я молчала, и тогда он быстро добавил:

– Разумеется, это не является обязательным условием приобретения квартиры, ни в коем случае!

– Честно говоря, – сказала я, – мне нравится эта идея…

Кажется, в этот момент меня начало отпускать напряжение.


Я не расслаблялась, Михаил. Я все время была начеку. Ведь мы с тобой отправили в тюрьму немало шикарно одетых мошенников с хорошо подвешенным языком, которые, пользуясь наивностью своих жертв, проворачивали всевозможные аферы. Конкретных деталей каждого дела я не помню, зато не забыла их принципиальную особенность: даже когда виновные несут заслуженное наказание, никто не в силах вернуть жертвам деньги. И самоуважение.

Я постоянно держала это в голове, пока осматривала квартиру.

Шаг вправо, шаг влево – новое опасение; взгляд направо, взгляд налево – новое подозрение. Вот в таком ритме я и передвигалась по квартире вслед за Авнером Ашдотом. Тем не менее должна признать, что его идея о сдаче комнаты заставила чашу моих внутренних весов качнуться в его сторону. Человек, который придумал такое, сказала я себе, не может быть однозначно плохим. Но он по-прежнему не желал открывать, где мы с ним раньше встречались. Почему? Что за тайна?


Обсудить детали сделки мы отправились к нему. Он предложил мне бокал вина. Я попросила воды. И снова повторились те же увертки: вместо того чтобы перейти прямо к делу, он заговорил совсем о другом.

В этой квартире, рассказал он, они жили с женой до того, как развелись; с тех пор он овдовел. И поспешил уточнить: «Выглядит странно – разведенный вдовец, но так уж вышло». Они с Нирой прожили в браке двадцать пять лет. В любви, но не всегда в согласии. Его работа, его бесконечные поездки – порой он отсутствовал по нескольку месяцев – все это мало способствовало укреплению супружеских отношений. Покидая дом, поневоле привыкаешь пользоваться определенной свободой; в свою очередь, оставаясь дома одна, жена привыкала обходиться без него. Когда он возвращался, им приходилось заново притираться друг к другу. Иногда они целую неделю учились необходимости взаимных уступок. А тут – телефонный звонок, и он опять уезжает за границу.

И все же они не расставались. Они по-прежнему любили друг друга. И у них была Ася, которую они растили вдвоем. Ася была непростым ребенком. Они несколько раз меняли ей школу. Что-то в ее отношениях с миром было не так. Какая-то постоянная, хроническая, мучительная неспособность с ним ладить. – Такой ребенок, – сказал он, – с такими завышенными требованиями, вполне может разрушить семью.

Я кивнула.

– Но может и сплотить ее, – добавил он. – Именно так произошло у нас с Нирой.


Но после того как они пережили самые трудные годы, а Ася поступила в Институт Вейцмана, на агрономический факультет, и наконец-то нашла свое место в мире – как раз тогда Нира его и бросила.

Авнер Ашдот отпил глоток вина. Его лицо, особенно уголки губ, выдавали, что в его душе идет борьба: он приоткрывал рот, чтобы заговорить, но тут же прикусывал язык.

Я напряженно ждала исхода этой внутренней битвы. Даже остановись он сейчас, все равно он уже сказал слишком много. Он не принадлежал к поколению людей, готовых выворачивать душу наизнанку перед чужаками с бульвара Ротшильда. Он принадлежал к нашему с тобой поколению, а мы всегда носим на груди табличку со словами «Личное пространство».

И все же, к моему удивлению, он продолжил свой рассказ:

– Когда я уходил в отставку, коллеги устроили мне торжественные проводы. Наши сограждане не понимают, зачем стране такой раздутый оборонный бюджет. Им бы надо хоть разок прийти на такое мероприятие. За один вечер организаторы швыряют на ветер десятки тысяч шекелей. Оркестр. Деликатесы. Импортный алкоголь.

В знак согласия я прицокнула языком. И в самом деле, чистое безобразие.

– На таких сборищах все обычно напиваются. Не до блевотины, но достаточно, чтобы кое у кого отказали тормоза. Вечеринка подходила к концу. Некоторые гости уже ушли. Тогда ко мне подошел Гади Теслер и в присутствии Ниры вдруг сказал: «Что же ты не пригласил семью этого шведа, как его там? Хольмстрём?» Расхохотался во все горло и похлопал меня по спине. А потом сложил пальцы пистолетом, приставил себе ко лбу, изобразил выстрел и снова залился смехом. Когда он ушел, Нира спросила: «Что он имел в виду?» – «Вряд ли ты захочешь это узнать», – ответил я.


Авнер Ашдот налил себе еще вина. Медленно покрутил бокал в руке, не поднося к губам, и спросил:

– Вы точно не хотите выпить?

– Да не тяните, рассказывайте дальше! – ответила я.

Он уцепился за мое «не тяните» как за соломинку:

– В том-то и дело, Двора! В том-то и заключается проблема с секретами. Пока вы о них не подозреваете, они вам не мешают. Но как только вам бросят кончик нити, вы обязаны за нее потянуть.

– Так вы ей признались?

– На первом же занятии группы курсантов наш командир сказал нам: «Заранее вас предупреждаю: профессия, которой вы собираетесь себя посвятить, – это профессия одиночек. Вас будет преследовать сильнейший соблазн – разделить с близким человеком возложенное на ваши плечи бремя. Но как только вам захочется доверить кому-либо секретную информацию, вспомните, что случилось с Бруно Шмидтом.

– Кто такой Бруно Шмидт?

– Агент ЦРУ. Служил в Восточной Германии. Сболтнул что-то жене, а жена сболтнула подруге. К несчастью, эта подруга – случайно или нет – оказалась агентом Штази. Шмидт и его жена двадцать лет провели в заключении, в разных тюрьмах, и освободились только после падения Стены.

– А что же… Нира?.. Мирилась с вашим молчанием? Не пыталась возражать?

– Тогда было другое время. Это сегодняшние мужчины встают перед камерой и вываливают на публику все секреты своей личной жизни. Но тогда… Мужчины не имели привычки трепать языком. Они отбывали на задание, а когда возвращались, жены не задавали им вопросов…

– Что-то мне слабо верится, что она никогда не задавала вам вопросов…

– Наверное, ей так было удобнее. Как бы то ни было, после двадцати пяти лет совместной жизни она вдруг захотела все знать. Не просто захотела – потребовала. Очень настоятельно. Она не оставила мне выбора, понимаете?

– Вы могли молчать и дальше, – сказала я.

Авнер Ашдот поставил бокал на стол. Я заметила, что у него слегка дрожит рука. Я догадалась, что он рассказывает эту историю другому человеку впервые. И удивилась: почему мне?

Он улыбнулся – скорее печально, чем радостно, – и сказал:

– Сразу видно, что вы не знали Ниру. Ей было трудно отказать. По этой причине она добилась таких успехов в должности директора школы. Кроме того, я, честно говоря, и сам в тот момент испытывал сильное искушение исповедаться и очиститься. Очиститься через исповедь. Тогда я решил: расскажу одну историю. Всего одну. Но после того как она услышала про Хольмстрёма (настоящий провал, ужасная ошибка в установлении личности), она потребовала, чтобы я рассказал и все остальное. Я говорил ночь напролет, а она внимательно меня слушала, все больше морща лоб. Утром она вела себя как обычно. Я решил, что мы преодолели это испытание. Но вечером она ушла ночевать к Асе, а через неделю вернулась и собрала свои вещи.

Авнер Ашдот одним глотком допил свое вино.

– «Я уже не знаю, кто ты такой на самом деле, – вот что она сказала перед уходом. – Я вообще не знаю, кто ты».


Пока я разговаривала с Авнером Ашдотом, меня вдруг охватила тоска по тебе, Михаил.

Все эти дни волны тоски временами накатывали на меня. Иногда рядом что-то случалось, и тогда они, эти волны, бились у меня в душе, собираясь в огромный вал. Этот разговор про ложь и секреты и ощущение, что Авнер Ашдот не только Нире, но и мне рассказал далеко не все, внезапно пробудили у меня в душе горькое сожаление: я вспомнила, Михаил, что мы с тобой всегда были честны друг с другом. Наша жизнь не всегда была раем. В том, что произошло с Адаром, я обвиняла тебя. Но обвиняла в открытую. Может, мы и не обсуждали это вслух, но между нами была полная ясность. Я не представляю себе, что можно жить иначе. Что можно прожить с человеком двадцать пять лет и понятия не иметь, чем он занимается.

Если бы меня спросили, что такое любовь, я бы ответила: «Любовь – это уверенность в том, что в мире, полном лжи, есть человек, абсолютно искренний с тобой, как и ты абсолютно искренна с ним; между вами все – правда, все высказанное и невысказанное».


Захваченный своим монологом, Авнер Ашдот не заметил, что у меня испортилось настроение. По тону его голоса я поняла, что он приближается к ключевому эпизоду.

– Потом, – продолжил он, – она настроила против меня Асю. Она в подробностях описала ей все мерзости, какими я занимался, и с тех пор дочь со мной порвала. Перед смертью ее мать успела со мной помириться. В последние месяцы ее болезни я не отходил от ее постели. Но дочь так меня и не простила. Правда, мы иногда видимся, но между нами – Берлинская стена. Между мной и моим ребенком, над которым я трясся больше двадцати лет…

– Кроме тех периодов, когда вы… были в отъезде. – Я чувствовала, что обязана сделать это уточнение.

– Верно. Ася говорит то же самое. Что на самом деле меня никогда не бывало дома. Что она никогда не могла на меня положиться. Что ей не нужен был отец, который рассказывает ей на ночь сказки. Ей нужен был отец, который был бы рядом. Просто был бы рядом.

«И она права, – подумала я, но тут же осеклась: – Какая, в конце концов, разница, кто прав? Мы ведь не в суде. И никто не требует от меня приговора».

– Короче говоря, – заключил Авнер Ашдот, – теперь я стараюсь ради нее. Все, что я делаю, я делаю ради нее. И эта затея с жильем для молодежи – это тоже ради нее. Чтобы она знала, что ее отец способен и на добрые дела. Это ужасно – знать, что между тобой и твоим ребенком зияет пропасть. С этим нельзя мириться…

Он сказал это, как бы подводя итог, а затем допил вино и уставился в пустой бокал. Но вдруг поднял на меня глаза, словно желая пронзить меня взглядом. Я поспешила отвести глаза в сторону. В голове все еще звучали его слова: «Это ужасно – знать, что между тобой и твоим ребенком зияет пропасть. С этим нельзя мириться…» Нет, не может быть… Откуда ему знать?..

При мысли о том, что ему известно про Адара, у меня по спине побежали мурашки, и я поняла, что должна немедленно сменить тему разговора. «Так что же насчет квартиры, господин Ашдот?» – спросила я. Но не сумела совладать с собственным предательски дрогнувшим голосом.


Авнер Ашдот взял ручку и лист бумаги и написал несколько цифр.

– Итак. Первое: я покупаю вашу квартиру. Второе: на эти деньги вы приобретаете ту симпатичную квартиру, которую мы с вами только что смотрели. И третье: на разницу вы делаете в ванной ремонт, чтобы она стала такой же, как моя.

Он протянул мне листок. Я взяла его и, даже не взглянув на написанное, сказала:

– Должна подчеркнуть, что вопрос с подселением молодого жильца имеет для меня большое значение. – Для меня тоже, – ответил Авнер Ашдот. – Как только подпишем договор, начнем вместе искать подходящую кандидатуру.

Я объяснила, что эти молодые ребята с бульвара… всколыхнули мое воображение. Мне захотелось чем-нибудь им помочь.

– Прекрасно вас понимаю, Двора, – сказал Авнер Ашдот.

Я так и не поняла, чего в его голосе больше: почтения или насмешки. Возвращая ему листок, я спросила:

– Полагаю, вам причитаются комиссионные за посредничество?

– Нет, – с улыбкой ответил он.

– Нет?

– Нет. Вместо комиссионных я хочу вас кое о чем попросить.

(Честно говоря, я подумала, что его просьба будет носить сексуальный характер. Его манера целовать мне руку. Его комплименты моему внешнему виду, когда я садилась к нему в машину. Его упорное желание меня подпоить. Его попытки ненароком заглянуть в вырез моего платья. Его преувеличенная откровенность. Все вроде бы указывало на это. Я уже подготовилась к категорическому отказу. Не то чтобы я была против физического контакта. Честно говоря, долгое и теплое объятие Хани пробудило во мне жажду ласки. Но мне не нравится, когда секс становится частью сделки. Это для меня неприемлемо.)

Авнер Ашдот встал со стула и принялся мерить комнату шагами. Мелкими и осторожными. Подошел к окну и приоткрыл его, как будто собирался выкурить сигарету, выпуская дым наружу. На долю секунды коснулся правой рукой кармана рубашки, где мужчины носят пачку сигарет, но тут же уронил руку.

Я вдруг вспомнила, что точно так же делал Адар, когда бросил курить.


– Я хочу, чтобы вы съездили со мной в одно место, – наконец сказал он.

Его взгляд по-прежнему был устремлен на улицу. – Съездить с вами?

– Это можно назвать экскурсией.

Он повернулся ко мне.

– Но куда?

– Не могу сказать. Допустим, это часть сделки.

– И надолго эта экскурсия?

– Меньше трех часов. Спасибо новой дороге.

– И когда выезжаем?

Он посмотрел на часы:

– Сейчас.

Я тоже посмотрела на часы:

– Сейчас я не могу. Я договорилась встретиться с активистами протеста. Они меня ждут.

– Тогда завтра. Но не позже.

– Что за спешка?

– Есть спешка, Двора, вы уж мне поверьте.

– Мне нужно подумать.

– Хорошо, думайте. Но не очень долго.

– Знаете что? – улыбнулась я. – Лучше всего мне думается в ванне.


Все время нашего разговора с Авнером Ашдотом меня так и тянуло к его ванной. Если бы меня снимали на камеру, никто ни о чем не заподозрил бы. Я не косила глазом в ее сторону. Ни на градус не поворачивала к ней колени. Я всем своим существом стремилась к наслаждению, но внешне это никак не проявлялось.

Я сама удивилась легкости, с какой у меня вырвались эти слова.

Зато Авнер Ашдот ни капли не удивился. Он воспринял мою просьбу как нечто самое естественное на свете, как логическое завершение нашей встречи. – Конечно, – сказал он. – Прошу вас. – И еще раз повторил: – Конечно. На полке есть свежие полотенца.

Я отчетливо помнила, какие они у него мягкие и пушистые.

С тех пор как тебя не стало, Михаил, у меня было так мало поводов для радости. Ты должен меня понять. Ты меня понимаешь?

Это говорю тебе я. Твоя Двора. Все еще твоя.

Но эта смерть… Смерть супруга… Ты должен понять. Понимаешь?

Что-то в тебе меняется. Не может не измениться. Понимаешь?

Каждый раз, когда мне в жизни приходилось от чего-то отказываться, оставаясь запертой в клетке, я в утешение твердила себе: «Ничего страшного, получу свое в следующий раз».

Но смерть… Ты понимаешь?

Смерть подводит тебя к мысли, что следующего раза не будет. Что ты так и не получишь свое. И от этого что-то в тебе меняется. Усиливает чувство разочарования. Ты должен меня понять. Сумеешь?


Краны и кнопки. Струи воды, которые, повинуясь моему капризу, меняли напор. Пенные гели, экологически чистое мыло, ароматические свечи (я зажгла две), цветное освещение и бархатистые полотенца… Из-за всех этих роскошеств я совершенно упустила из виду тот печальный факт, что мне опять не во что переодеться.

Зато Авнер Ашдот ничего не забыл. Когда смолк шум льющейся воды, он, поняв, что я закончила, спросил меня через дверь:

– Вам нужна сменная одежда?

– Да, но…

– Приоткройте дверь. Я собрал в пакет кое-что из вещей Ниры. Подберите что-нибудь себе по вкусу. У вас примерно один размер.

«Ну, это уж чересчур», – подумала я, намереваясь сухо ответить: «Благодарю вас, но это лишнее».

Он меня опередил:

– У меня к вам только одна просьба, Двора. Если вам не трудно, сразу, как оденетесь, пройдите, пожалуйста, прямо к выходу. Я пережду у себя в кабинете. Видеть одежду Ниры на другой женщине… Мне… Я пока к этому не готов.

Так я и сделала. Высушила голову, причесалась, надела зеленое платье, которое оказалось мне впору, в последний раз посмотрелась в зеркало, вышла из ванной и направилась к входной двери.

Перед ней я остановилась и сказала:

– Спасибо.

– Пожалуйста, – ответил мне невидимый голос.

– Э-э… Авнер, – добавила я. – Я подумала. Заезжайте за мной послезавтра, в девять утра.


Интересно, догадался бы ты уже на той стадии, какая мне была расставлена ловушка. В конце концов, ты всегда быстрее меня умел анализировать улики. Не раз, просто выслушав перед сном мой сбивчивый и лаконичный рассказ о процессе, который вела я, ты мгновенно делал вывод, как правило верный.

Как правило. Потому что порой твоя стремительность вела к ошибкам. Из-за них ты так терзался в последние недели жизни. Вспоминал родителей Риви Магал и свое решение прекратить дело против парня, изнасиловавшего их дочь, за недостатком доказательств. Ты вспоминал, как ее отец подошел к тебе в коридоре зала заседаний, схватил тебя за руку и сказал: «Ваша честь, простите меня, я, конечно, человек простой и невежественный, но объясните мне, как вы могли выпустить на свободу человека, который признался в совершенном преступлении?»

Лежа на больничной койке, ты сказал мне надтреснутым голосом: «Возможно, ты, Двора, была не такой сообразительной, как я. И, когда ты входила в зал суда, публика не замирала в почтительности. Но посмотри на свои результаты. Тридцать лет работы – и ни одного несправедливого приговора».

Конечно, я тебя утешала. Именно так и поступаешь с человеком, которого любишь. «Это ведь мелочь, – сказала я. – Ты не брал взяток, Михаил, ты не подсуживал ни одной стороне. В случае с Риви Магал обвинение сработало небрежно, а мы оба знаем, что должны судить по закону, а не по справедливости».

Но должна признать: от его слов у меня в груди вспыхнула и замигала искорка гордости.

Если супруги заняты в одной и той же профессии, нет ничего странного в том, что между ними возникают зависть, соперничество и разногласия. Особенно если он начинал карьеру обвинителем, а она – адвокатом. Я и правда много лет тебе завидовала. Ты был талантливее меня и добился больших успехов. Даже когда твои приговоры оспаривались коллегами, Верховный суд оставлял их в силе. Тебя повышали в должности, тебе поручали громкие резонансные дела, в то время как я топталась на месте, довольствуясь скромным положением. И вот наконец-то я хоть в чем-то тебя превзошла!


Итак, мой дорогой и любимый Михаил, что бы ты подумал? С ходу догадался бы, что именно скрывает от меня Авнер Ашдот? Тебе хватило бы имеющихся улик?

Если они и были, я их не видела. Ни одной. Причина моей слепоты ужасна. Ни одна мать не сознается в подобном. Разве что автоответчику. Сейчас, вдохну поглубже и… черт, до чего трудно…

Я не подумала, что с этой историей как-то связан Адар, потому что с годами Адар занимал мои мысли все меньше.

В первый год после нашего разрыва и минуты не проходило, чтобы я о нем не вспомнила. Где он? Что делает? Чем питается? Ты тогда заподозрил, что я завела любовника, помнишь? Ты чувствовал, что, даже когда мы занимались любовью, я была «не с тобой». Сегодня я наконец-то могу тебе сказать: это правда. Я была не с тобой. Я была с ним. Я лежала под тобой с закрытыми глазами и думала о том, где спит Адар. В какой кровати. Есть ли у него теплое одеяло?

Я пыталась разузнать хоть что-нибудь. Через его старых друзей. Через интернет. Но все мои усилия оказались бесплодными. В первый год, шагая по улице, я воображала себе, что вот у меня найдут рак и Адару хочешь не хочешь придется изменить свое решение и навестить меня в больнице.

На второй год я продолжала о нем думать. Но немного меньше. Ты вообще не желал о нем говорить. А то, о чем не говорится вслух, постепенно растворяется в тумане забвения. Сам он нам не звонил. Даже в дни рождения. Не писал писем. То есть вел себя в полном соответствии со своими словами, сказанными во время нашей последней встречи в тюрьме: «Больше ничего общего». Так прошел год. И еще один. И тут ты заболел. Я оставила работу, чтобы ухаживать за тобой. Я целиком посвятила себя заботам о тебе. (Адар наверняка сказал бы: «Как обычно…») Накануне похорон я ломала себе голову, знает он или нет, придет или нет. Когда он не пришел на похороны, я надеялась, что он заглянет ко мне в дни семидневного траура. Стоило скрипнуть входной двери, я поднимала голову: может, он? Но он так и не пришел. Неужели то, что случилось между нами, думала я, может служить оправданием для столь резкого разрыва с нами? И, повторяя твои слова, говорила себе: «Нет, не может. Ни в коем случае».


Сегодня я ответила бы иначе. Какая разница, кто прав, а кто виноват. Мы же не в суде. И никто не требует от меня, чтобы я выносила приговор.

После того как мне приснилось, что мне ампутировали мое сверх-я, я по интернету заказала полное собрание сочинений Фрейда. Да, Михаил, я оплатила еще и срочную доставку. Мое Оно не желало ждать и плюнуло на экономию. Ровно через сутки мне домой привезли все семь томов.

Разумеется, ты покачаешь головой и хмыкнешь: «А я что говорил?» – если я признаюсь тебе, что нашла у Фрейда массу сомнительных утверждений. «Зависть к пенису»? Что за чушь! Я с большой теплотой относилась к твоему мужскому органу, Михаил, находя его прекрасным в своем роде, но мне и в голову не приходило возжелать себе такой же. Напротив, мне всегда казалось, что это страшно неудобно: ходить с этой штукой между ног.

Тем не менее нельзя не признать, что Фрейд предложил и несколько светлых идей, отзвук которых до сих пор волнует мир. Например, мысль о том, как подсознание неожиданно дает о себе знать в повседневной жизни: человек делает оговорку, и эта оговорка выдает его истинные намерения. Нам не раз приходилось слышать такие предательские оговорки из уст обвиняемых или адвокатов, и мы мгновенно понимали, что именно они пытаются от нас скрыть. (Помнишь Арманда Блюма, который явился к тебе в кабинет, чтобы сообщить, что обвинение и защита согласны на «компромисс по сговору сторон»?)

Как жаль, Михаил, что ты не можешь вместе со мной читать Фрейда. Мне очень хотелось бы обсудить с тобой его теории. Предполагаю, что ты сказал бы: «О человеке можно судить только по тому, как он ведет себя в реальной жизни, то есть по вершине айсберга. Семь восьмых айсберга, скрытых под водой, вообще не имеют значения». А я возразила бы: «Но из этого не следует, что их не существует». Ты: «Твой Фрейд идеализирует влечение к смерти, а это опасно». А я: «Да что ты говоришь! Отрицать такое влечение гораздо опаснее!»

А потом, распаленные спором, мы оказались бы в постели и продолжили его совсем другим способом…


Почему я уже во второй раз упоминаю Фрейда? (Представляю, как ты подергиваешь мочку уха – ты всегда так делал, если адвокат обрушивал на тебя подобности, которые, по твоему мнению, не имели отношения к делу…)

На встречу с активистами, которая состоялась на следующий день, один парень пришел с опозданием. Я подняла голову, чтобы его поприветствовать, и вдруг на долю секунды мне показалось, что это Адар. На самом деле он ни капельки не походил на Адара: длинные волосы, прямой нос, тонкие губы… Ты бы не догадался, почему я вначале приняла его за Адара. Но сейчас я понимаю: это мое подсознание. Оно заранее знало, чему суждено случиться.

Сама эта встреча, кстати, оставила меня в некотором недоумении. Ее участники затеяли бурный спор, хотя по принципиальным вопросам между ними не было никаких разногласий. У меня сложилось впечатление, что их взаимные придирки вызваны какими-то личными мотивами – подозрениями и обидами, о которых я не имела ни малейшего понятия. Один парень на несколько минут вышел из палатки. Когда он вернулся, все посмотрели на него так, словно он совершил тяжкое преступление. «Чего вы? – спросил он. – В чем дело?» Ему никто не ответил. Я думаю, что причиной нервозности была общая усталость. Прожить целый месяц в палатке, посреди шумного бульвара, – это не просто. Совсем не просто.

Я изо всех сил старалась примирить самых активных спорщиков, предлагала варианты компромисса, но они были отвергнуты даже без обсуждения. Теоретически все присутствующие безоговорочно разделяли ценности братства и сотрудничества, но на практике – так мне показалось – каждый стремился в первую очередь выделиться из толпы. Заявить: «Я не такой, как остальные. Я другой. Моя точка зрения самая правильная».

В результате я покинула собрание значительно менее воодушевленная, чем была вначале, но по-прежнему храня убеждение в необходимости менять нашу действительность. Вносить в нее новизну. Кстати, идею помочь молодым людям с жильем все приняли с восторгом, назвав ее великолепной.


Как мало в наших разговорах, Михаил, мы уделяли внимания воображению! Да, в суде воображению нет места. Имеют значение только факты. И мы привыкли пренебрегать воображением. Игнорировать его. Мы сослали его в исправительную колонию.


В машине Авнер Ашдот слушал «Так говорил Заратустра» Рихарда Штрауса. Я села к нему при первых тактах третьего фрагмента и, пристегнув ремень, сказала: «Von der großen Sehnsucht» – «О великом томлении».

Авнер Ашдот кивнул и убавил звук.

– Пожалуйста, оставьте, – попросила я, и он снова сделал музыку громче.

Мы ехали в молчании, сначала по улицам, медленно, потом выбрались на автостраду, и все это время салон наполняли прекрасные звуки (прости, Михаил, но это и правда прекрасная музыка) гобоев и скрипок.

На повороте к Беэр-Шев заиграли последнюю часть: «Nachtwandlerlied» – «Песню ночного странника». Меня вдруг пронзила неприятная мысль: с чего это я еду среди дня на прогулку, когда должна сидеть за столом и писать приговоры? Но тут же, словно пробудившись от страшного сна и сообразив, что это был всего лишь сон, я вспомнила: я больше не веду судебных дел. И больше никогда вести их не буду.

– Михаил, – сказала я, – то есть мой муж…

Авнер Ашдот убавил звук и чуть повернул ко мне голову – легким, почти незаметным движением, но его было достаточно, чтобы я поняла: он меня слушает. – Мой муж не разрешал мне заводить дома Штрауса. «В моем доме, – говорил он, – никто не будет слушать сочинений президента Имперской музыкальной палаты!» Он на этом стоял.

– Ну надо же!

– И страшно возмущался, когда по телевизору шли дебаты о том, допустимо или нет исполнять произведения Вагнера. «Вагнера они бойкотируют! – кипятился он. – Он умер в девятнадцатом веке! Бойкотировать надо Штрауса!»

– Полагаю, родные вашего мужа пострадали в холокосте?

– Вовсе нет. Для него это был вопрос принципа.

– Значит, он был человеком принципов.

– Безусловно.

– Постойте-ка! Тогда откуда вы так хорошо знаете эту музыку, если никогда ее не слушали?

– По средам я заканчивала работу раньше его. Приходила домой и слушала Штрауса. Диск я прятала в конверт Баха. Наверное, я поступала нехорошо. Но я так люблю Штрауса. Для меня это… квинтэссенция вкуса к жизни…

– Полностью с вами согласен. Остановимся чего-нибудь выпить?


Ты удивлен, Михаил? Уверена, что нет. Уверена: ты знал, что именно хранится в конверте Баха, но тебе хватило мудрости молчать. Сделать мне эту небольшую уступку. И еще много других мелких уступок, чтобы в один прекрасный день взамен стребовать с меня огромной уступки.


Музыка Штрауса меня расслабила. Ничем другим я не могу объяснить, почему разговор, который мы завели в кафе на заправке, принял такой оборот. Оглядываясь назад, я думаю: все было продумано заранее. Я выступила в роли марионетки, а Авнер Ашдот – в роли кукловода. Предложение о покупке моей квартиры. Квартира в Тель-Авиве. Преждевременные и слишком откровенные признания о его личной жизни. Музыка в машине: именно Штраус, именно это произведение. Он тщательно спланировал операцию по моему соблазнению. Но им двигала не любовная страсть. Он вел себя как шпион, собирающий ценную информацию.

– Вы ничего не рассказываете о своих детях, Двора, – сказал он.

В кафе на заправке почти не было посетителей. За соседним столиком ортодокс читал спортивное приложение к ежедневной газете; чуть дальше устроилось семейство – отец, мать и ребенок в коляске. В воздухе витал запах омлета с овощами.

– Что там рассказывать? – сказала я.

К нашему столику подошла официантка, вытерла его тряпкой и поставила прибор из солонки с перечницей, в котором была только солонка.

– Что будете заказывать? – спросила она.

Авнер кивком предложил мне сделать заказ первой. Я попросила чай с миндальным круассаном. Он – кофе американо. Дождавшись, пока официантка удалится от нас на достаточное расстояние, он спросил:

– Так сколько у вас детей?

Мне понравилось, что он подождал, пока официантка отойдет. Понравилось, что он не стал провожать ее глазами, хотя она была прехорошенькая, а продолжил смотреть на меня.

– Один, – ответила я. – У меня один ребенок.

– Как его зовут?

– Адар.

– Красивое имя.

– Согласна.

– И как Адар относится к вашему решению продать квартиру?

– Он о нем не знает.

– Не знает?

– Мы не общаемся.

Авнер Ашдот понимающе кивнул. Молча. С его стороны было умно сделать паузу. Я и без того испугалась собственной откровенности. Родственники, близкие друзья, коллеги по работе – все они избегали заговаривать с нами об Адаре. Боялись твоей реакции. Даже во время шивы никто не упомянул его имя. Хотя я этого хотела. Я на это надеялась. Я подозревала, что у меня в душе есть некий запертый резервуар мыслей и чувств, вскрыть который мог бы вопрос, заданный в нужном месте и в нужное время. Но никто его не задал. Разумеется, я и сама могла бы заговорить. Затронуть эту тему. Но я до последнего дня ждала, что Адар вот-вот появится, войдет своей чуть косолапой походкой в дом, где он вырос, и сядет в гостиной рядом со мной.


Больше Авнер Ашдот меня про Адара не спрашивал. Даже когда мы вернулись в машину и продолжили путь. «Заратустра» близился к финалу, такому умиротворенному и не похожему на бравурное начало: четыре жалостных стона альта и флейты. Авнер Ашдот выждал два такта тишины и спросил:

– Поставить еще Штрауса?

Я кивнула. Я думала, он достанет диск и поставит на его место другой, но он просто нажал на кнопку, и система сама включила нужную запись.

Послышались первые знакомые звуки. Я мысленно поблагодарила его за выбор сочинения. Это ведь тоже талант – уметь выбрать правильную музыку. Я закрыла глаза и впустила в себя поток звуков, поддалась греховному наслаждению – дважды за день слушать Штрауса.

Когда я открыла глаза и посмотрела в окно, то с ужасом обнаружила, что понятия не имею, куда мы забрались. Я вздрогнула: я еду с мужчиной, которого едва знаю, в какое-то место, которое он отказывается мне назвать, и я не представляю себе, где мы находимся. Что с того, что он тоже любит «Метаморфозы» Штрауса? Может, это тоже – как купленный мне миндальный круассан – всего лишь часть заранее продуманного плана?


Словно почувствовав мое беспокойство, он голосом профессионального гида сказал:

– Справа от вас – холмы Судьбы. Здесь на офицерских курсах я учился ориентированию на местности. Похоже на пустыню, верно?

– Верно.

– В долинах между холмами живут люди и животные. Из здешних колодцев даже можно пить воду.

– Колодцев?

– Трудно поверить, но на холмах Судьбы есть не меньше девяти действующих колодцев. Бедуины привязывают веревку – она обычно лежит возле колодца – к большому чану, в котором когда-то хранили оливки, опускают этот чан и достают из глубин земли воду.

– Какая она на вкус? – спросила я.

– Райская, – ответил он.

– И правда верится с трудом.

Этот невинный разговор немного меня успокоил. Так болтают между собой туристы. Я глядела в окно, надеясь увидеть колодец.

– А почему… – вдруг спросил он, – почему вы не общаетесь со своим сыном, Двора?

– Это… долгая история, – запнувшись, ответила я.

– Так в нашем распоряжении все время мира.


Помнишь ту субботу в Сде-Бокере, Михаил?

Мы отправились туда отметить окончание твоей стажировки. Твой приятель пустил нас пожить в свою хибарку. Мы бросили в домике вещи и пошли, пока не стемнело, прогуляться. Мы шли к источнику, о существовании которого ты знал. Рука об руку мы шагали между желтыми стенами, сдвигавшимися все ближе.

– Неужели здесь есть вода? – удивилась я. – Трудно поверить.

Ты улыбнулся и сказал:

– Подожди, сейчас сама увидишь.

И тут мы увидели каменных баранов. Мы заметили их первыми и остановились. Мы молча наблюдали, как они цепочкой выходят из вади и карабкаются в гору.

– Какое благородство движений! – восхитилась я.

– Благородство, – повторил ты и поцеловал меня в шею.

Мы дошли до источника. Кроме нас, там никого не было. Мы еще не были судьями. Еще не завели привычку перед каждым своим поступком дважды думать, пристойно так делать или нет. Мы просто скинули с себя одежду и голышом окунулись в холодную воду. Потом ты расстелил на плоском камне пикейное одеяло, и мы любили друг друга. Мы были знакомы всего несколько месяцев, и меня снова поразило, с каким пылом ты занимаешься сексом. Дома меня это иногда даже пугало; мне казалось, что в твоих ласках есть какая-то скрытая ярость – то ли на меня, то ли на кого-то еще. Но там, на природе, это было… естественно.

Я помню, что, когда все кончилось, тебе на ягодицу села оса. Я прогнала ее с криком: «Соль, вода, соль, вода!» – и мы расхохотались. Когда смех утих, я сказала: «А что, если я сейчас забеременела?» Ты погладил меня по голове и сказал: «Мальчик с твоими глазами? Было бы здорово!»


После долгого и мучительного молчания, которое Авнер Ашдот стоически выдерживал на протяжении многих километров, я сказала:

– Он с нами порвал. Три года назад сообщил нам, что больше не хочет иметь с нами дела. С тех пор мы о нем не слышали.

– Но что случилось?

– Много всего. Это… сложно.

– И все же?

– Он… запутался. Ждал, что мы его выручим. Мы его не выручили, и он… потерял голову.

– В чем он запутался?.. Если можно узнать?

– Они с приятелями выпили. Под утро, возвращаясь домой, он сбил на пешеходном переходе беременную женщину. Он ехал быстро. Намного быстрее, чем разрешено в черте города. Удар пришелся ей по голове. Она скончалась на месте. Спасти плод не было ни одного шанса. Она была на пятом месяце. Они проверили Адара на алкотестере. Заставили дважды подышать в трубку, с интервалом в минуту. Так принято. Обнаружили повышенный уровень алкоголя в крови. Сильно повышенный. Его обвинили… обвинили в убийстве.


Я помню твое лицо, Михаил, когда мы, заплатив залог и подписав поручительство, привезли его домой. Твое искаженное лицо напоминало карикатуру: твердый подбородок стал квадратным. Брови, и без того густые, встопорщились кустами. Ноздри дрожали от ярости.

– Идиот! – сказал ты Адару. – Ты просто идиот. Поверить не могу, что мой сын такой идиот.


Знаешь, Михаил, по прошествии времени все видится яснее: когда ты это говорил, за твоими гневными словами не звучала любовь. Обычно, если внимательно прислушаешься, под родительским гневом можно различить любовь. Но у тебя был только гнев. За годы, в течение которых я просила тебя быть терпимее к нему и его глупым поступкам, твой гнев только рос, заполняя душу, пока не вытеснил из нее всю доброту. Мы лебезили перед школьными директрисами, – и тебе это удавалось лучше, чем мне, – лишь бы Адара не исключили. Мы принимали упреки других родителей и их снисходительные советы. Мы отказывались от встреч с друзьями, у которых были маленькие дети, потому что боялись, что Адар их обидит. Мы без конца твердили ему: «Все, дорогой, хватит; в следующий раз ты будешь наказан». Когда ему было восемь лет, ты устроил над ним суд (я знаю, ты искренне считал, что это ему поможет) и вынес приговор, пригрозив при следующей провинности отправить его в школу-интернат, а он в ответ лишь рассмеялся. Потом мы часто его наказывали – и не всегда действовали педагогично, – и каждый раз он только смеялся. Нам так и не удалось его понять, смягчить его нрав, приблизить его к себе. Потом настал черед самобичевания: «Наверное, мы сами виноваты; мы прозевали момент, когда еще можно было его образумить». Все эти взаимные попреки, которые не произносились вслух, но постоянно крутились у каждого из нас в голове: «Он такой из-за тебя, Двора, потому что ты бросила его трехмесячным…» – «Из-за меня? Ну конечно, Михаил, ты его не бросал, потому что никогда с ним и не был; ты с самого начала им не интересовался» – «Я им не интересовался? Это ты, Двора, во всем ему потакала…» Ты помнишь, как в коридорах суда – после того, как на него завели в полиции первое дело, – коллеги перешептывались у тебя за спиной? Однажды ты зашел к себе в кабинет, и твои помощники мгновенно умолкли. Разве ты не догадался, о чем они болтали? Помнишь, как ты сделал замечание отцу, который позволил себе грубые выкрики во время судебного заседания? «Если бы вы лучше воспитывали своего сына, – сказал ты, – он не сидел бы сейчас на скамье подсудимых». И адвокат процедил сквозь зубы – достаточно громко, чтобы ты услышал: «Чья бы корова…»

В тот вечер прорвало все шлюзы. Ты осыпал Адара самыми унизительными оскорблениями, но он в ответ молчал. Он весь трясся – таких усилий ему стоило сдерживаться. И только после того, как ты выплеснул на него всю свою злость, он сказал: «Я знаю, папа, что я – жвачка, прилипшая к подошве твоих красивых ботинок, но что поделаешь, жвачке сейчас нужна помощь».


Авнер Ашдот долго молчал, прежде чем задать мне вопрос:

– Что именно он просил вас сделать? Дело-то выглядит безнадежным. Превышение скорости, вождение в пьяном виде, беременная женщина… Что тут можно сделать?

На обочине, в бетонном «кармане», голосовал одинокий солдат. Солдат. Одинокий. В полдень. Нам следовало бы остановиться. Заднее сиденье у нас было свободно. «Если мы остановимся, – пообещала я себе, – я больше ничего не скажу». Я и так сказала слишком много. А что, если Авнер Ашдот записывает мои излияния? Меня снова начали грызть подозрения. Его телефон лежал в ящике для перчаток, вместе с бутылкой минеральной воды, и помигивал огоньком. Что, если это мигает включенный магнитофон?

Авнер Ашдот проехал мимо солдата, не притормозив. Даже не сбросив скорость. Кажется, даже поддав газу. Меня придавило к сиденью. Мелькнула леденящая кровь мысль: он не остановился потому, что солдат помешает ему меня похитить.

– Почему вы не остановились? – спросила я.

– Зачем?

– Чтобы подсадить солдата!

– Я подумал, что вы будете против. Я имею в виду, вам не понравится, если к нам присоединится посторонний человек…

– В следующий раз спросите меня. Вместо того чтобы решать за меня, чего я хочу и чего не хочу. – Я могу за ним вернуться, если для вас это так важно, Двора. Так мне вернуться?

Я выдохнула.

Это был очень долгий выдох. Как в алкогольно-респираторную трубку.


Я не стала просить Авнера Ашдота вернуться за солдатом. Зато спросила, почему у него мигает телефон.

Он взял его, осмотрел и сказал:

– Не знаю.

По-моему, он не лгал.

– Это вас раздражает? – спросил он. – Я могу взглянуть… Может, удастся отключить…

– Да нет, не стоит.

Справа от дороги, на бетонных блоках, появились предупреждающие надписи «Опасность обстрела!» В какой-то момент я услышала собственный голос, произносивший:

– Он… то есть Адар… хотел, чтобы мы подключили свои связи. Попробовали оспорить в суде достоверность теста на алкоголь. Что были прецеденты… – Понятно. И что же Михаэль?

– Михаил. Не Михаэль, а Михаил.

– И что на это сказал Михаил?

– Правду. Что это невозможно. Что результаты проверки не допускают двоякого толкования. Адар просил его связаться с адвокатом, попробовать найти лазейку или хотя бы предпринять какие-то закулисные шаги, поговорить со своим старым другом, председателем суда, чтобы дело поручили судье подобрее, но Михаил ему ответил: «Единственное, что может тебе помочь, – это раскаяние. Ты сбил беременную женщину, и у меня впечатление, что тебе на это наплевать». Адар сказал: «По крайней мере, признайся честно: ты можешь мне помочь, но не хочешь».

Вот и все. Михаил разъярился. Он закричал: «Что значит: «признайся честно»? Ты намекаешь, что я лгу?» Адар сказал: «Да». – «Извинись немедленно», – потребовал Михаил. «Ты серьезно? – прошипел Адар. – Уж если на то пошло, это ты должен извиниться!»

Это продолжалось каждый вечер. Целую неделю. Я металась между ними, пыталась их помирить, объяснить каждому мотивы второго. Понимаете, когда я вела гражданские суды, меня считали чемпионкой компромисса. Я мирила Крамера с Крамером и Розу с Розой, но тут…

– Вы оказались между молотом и наковальней, – заключил Авнер.

Я кивнула и отвернулась к окну.


Мы ехали по абсолютной пустыне. Пески и пески, ни одного дерева на горизонте. Ни одного кустика. Среди холмов время от времени появлялись русла ручьев – пересохшие, каменистые.

– Хотите пить? – спросил Авнер.

– Хочу, – ответила я.

Он достал бутылку, поднес ее ко рту, зубами открыл колпачок и протянул мне.

Я выпила почти всю воду.

– Однажды вечером, – продолжила я, чувствуя, что говорю не потому, что мне хочется говорить, а потому, что так надо, – однажды вечером, когда Михаил произносил одну из своих гневных тирад, Адар вдруг встал и подошел к нему. Думаю, что его вывели из себя слова: «Так тебе и надо!» Михаил сказал ему: «Ты убил беременную женщину. По мне, так тебе самое место в тюрьме. Так тебе и надо. Ты это заслужил». Тогда Адар вскочил, схватил стул и швырнул в отца. Он попал ему в голову. Михаил упал, а Адар стал пинать его ногами в живот, выкрикивая: «Так тебе и надо! Так тебе и надо!» В промежутках он бросал мне: «Не лезь, не то и тебе достанется!» Потом он бросился к себе в комнату, сунул в мешок для мусора какие-то шмотки и ушел.


Я знаю, Михаил. Знаю, что дала тебе обещание ни с кем не говорить о том вечере. Я тогда обработала твои раны и сказала: «Объясним всем, что ты упал с лестницы». Но ты хотел пожаловаться в полицию. Нельзя допустить, говорил ты, чтобы он после такого правонарушения остался безнаказанным. Я хорошо помню, что ты употребил слово «правонарушение». Я упросила тебя не обращаться в полицию. Над ребенком и так висит обвинение в убийстве. «Умоляю тебя, Михаил, – сказала я. – Сколько раз за всю жизнь я о чем-нибудь тебя молила?»

Следующие сутки ты громко возмущался, твердил об оскорбленной гордости и попранных принципах, пока наконец не согласился. «Я это сделаю ради тебя, – сказал ты. – Только ради тебя. И при одном условии: если мы не сообщаем в полицию, значит, того, что здесь произошло, не было. Я не желаю это обсуждать. Ни с тобой, ни с другими. Никогда».


Дорогу переходило стадо непонятно откуда взявшихся и непонятно куда направлявшихся белых коз. Женщина-пастух с ребенком в холщовом слинге поторопила последнюю, черную козу. Самую упрямую. Авнер Ашдот повернулся ко мне и сказал:

– Вы, конечно, были в шоке. Я имею в виду, что никто не ждет подобного от своего ребенка.

– И да и нет, – призналась я. – В шестнадцать лет у Адара уже был привод в полицию. Он ударил охранника, не пускавшего его на дискотеку. За месяц до происшествия он сбежал из дома и несколько дней слонялся со шпаной, которая приставала к туристам на набережной в Эйлате. Нам позвонили из полиции, просили приехали его забрать, пока он чего-нибудь не натворил. Так что… признаки уже были. – Но все же это его отец.

– Да. Его отец.

Последняя коза перешла дорогу. Пастушка со своим ребенком освободила шоссе, и мы поехали дальше.

– После того вечера вы с ним больше не виделись? – немного помолчав, спросил Авнер Ашдот.

Я ответила не сразу. На импровизированном указателе, прикрепленном к дорожному знаку, было от руки написано «Ферма Узиэля». Мы свернули на грунтовую дорогу, вьющуюся среди холмов. Я подумала, что как раз туда мы и едем. Я надеялась, что на этом наш разговор закончится и мне больше не придется говорить. Вместо облегчения эта внезапная исповедь принесла мне лишнюю тяжесть на сердце.


Мы не поехали к ферме Узиэля. Мы продолжили путь в неизвестном направлении.

Авнер Ашдот смотрел на меня выжидающе.

В конце концов я не выдержала:

– В то время мы еще виделись. Пока он сидел в тюрьме, я к нему ездила. Два раза в неделю тратила два с половиной часа в один конец, возила ему чистые простыни и белье. Михаил об этом, конечно, знал, но со мной не ездил. «Пусть сначала извинится», – говорил он. А Адар говорил: «Пусть сначала он сам извинится».

Потом Адару назначили психотерапию. Израильская пенитенциарная система предусматривает такую возможность для заключенных, которые, как считается, способны к исправлению. После трех месяцев лечения он пришел к выводу, что во всем, что с ним случилось, виноваты мы. «Вы завели в доме такие жесткие правила, что не оставили мне шансов оправдать ваши ожидания. Вы вечно повторяли: «Это не наш путь», «Мы ведем себя иначе». Разве я мог в таких условиях найти свой собственный путь?»

Мы сидели в комнате свиданий, напротив друг друга, на привинченных к полу металлических стульях. Было очень шумно. Так это там происходит: посетители и заключенные сидят в одном помещении и говорят все сразу. Полнейшая какофония. Посещение длится всего сорок пять минут. Вроде бы достаточно, но на самом деле сорок пять минут – это ничто.

Адар сказал мне: «Какой отец устраивает своему ребенку показательный суд в гостиной, скажи мне. И за что? За то, что я взял у него из кошелька пару шекелей? Мне было восемь лет, мама, восемь лет! Отец заставил меня встать на табурет и спросил, что я могу сказать в свое оправдание. Тебе это кажется нормальным? Тебе кажется нормальным, что он грозил восьмилетнему мальчишке услать его в интернат?»

Я сказала ему:

– Папа хотел… Я имею в виду, мы… Мы хотели наставить тебя на верный путь…

У нас были… добрые намерения».

И тогда он почти крикнул: «Что мне за дело до ваших намерений? Результат оказался дерьмо!»

На нас посмотрели охранники. Один из них подошел и встал рядом с нами. Я постаралась успокоить сына: «Мы поговорим обо всем этом дома, Адари, тебя скоро выпустят…» Но он меня перебил: «Я не вернусь домой, мама. Я все обдумал и понял. Моя жизнь пошла наперекосяк из-за вас. Если я хочу быть счастливым, я должен на какое-то время от вас оторваться. Стать самостоятельным».

«Ты что, – сказала я, – хочешь сам себя наказать? Зачем тебе это? Куда ты пойдешь?» – «Ничего, разберусь», – ответил он. «Не уверена», – сказала я. А он сжал кулаки и процедил: «Если я вернусь домой, ничем хорошим это не кончится… Мы с отцом… Хорошим это не кончится».


Авнер Ашдот вздохнул. Он на миг приподнял правую руку над рулем, словно хотел меня погладить, но тут же вернул ее на место. Так меня и не погладив.

Я опустила свой козырек, чтобы заслониться от солнца. И чтобы было чем занять руки.

– Что… что вы ему сказали, Двора? – тихо спросил он. – Хотя что тут скажешь…

– Я сказала ему… Я попросила его сохранить связь хотя бы со мной. Но он ответил: «Прости, мама, но ничего не выйдет. Я должен порвать с вами. С вами обоими. По крайней мере, на ближайшее время». И все. Он просто встал и ушел. Заключенные никогда не уходят со свидания первыми, а у нас оставалось еще десять минут. Целых десять минут! Но он взял сумку, которую я привезла, и, даже не попрощавшись, вернулся к себе в камеру.

Дома я рассказала Михаилу, что Адар дал нам отставку, но он ответил, что сын нами манипулирует. Что «ближайшее время» настанет очень скоро, и он к нам прибежит. Потому что ему понадобятся деньги. И у него не будет выбора. Когда после освобождения Адара прошло полгода, но он так к нам и не обратился, Михаил сказал: «Знаешь что? Невелика потеря! Смотри, насколько лучше стала наша жизнь без… без этого вечного страха, что он опять что-нибудь натворит».

«Это твой сын!» – крикнула я. Впервые за все годы, что мы прожили вместе, я повысила на него голос. Но он тихим и спокойным голосом повторил: «Невелика потеря!» Я сказала: «Я буду за него бороться. Я не собираюсь от него отказываться». – «Воюй сколько хочешь, – ответил он. – Но без меня». – «Я не нуждаюсь в твоей помощи, – сказала я. – Сама справлюсь». Тогда он сказал: «Ты не понимаешь, Двора. Я закрывал глаза, когда ты бегала к нему в тюрьму и сюсюкала с ним, хотя он сбил беременную женщину и избил меня. Но сейчас я заявляю четко и ясно: если ты будешь нянчиться с ним, то потеряешь меня».


Потом, Михаил, я рассказала о тебе Авнеру Ашдоту и другие вещи. Я должна была это сделать, чтобы он понял, что ты за человек, что за человек ты был, и уравновесить это твое «Невелика потеря!», которое даже в пересказе еще раз меня ужаснуло. Я рассказала ему, что ты три раза в неделю ездил к своему отцу в хоспис, сидел рядом с ним и держал его за руку, несмотря на обиды, которые он тебе нанес. Я рассказала ему, что ты ежегодно делал щедрый анонимный взнос на счет ассоциации «Мое тело», которая борется за ужесточение наказания за сексуальное насилие (я знаю, что тем самым ты нарушил правила профессиональной этики и мне следовало бы об этом молчать, но я не смогла). Я рассказала ему о том, с каким уважением ты всегда относился к судебным стенографисткам, на которых остальные судьи смотрели сверху вниз и нередко им грубили. И не только к ним, но также к уборщикам, мелким клеркам, помощникам судей, охранникам, сотрудникам архива – всему вспомогательному персоналу суда; перед каждым праздником ты подходил к каждому из них, желал счастья и благодарил за хорошую работу. Когда в суде появлялся новый охранник, который не знал тебя в лицо и просил предъявить документ, ты не закатывал глаза, а спокойно показывал свое удостоверение…

Я рассказала ему, каким прекрасным мужем ты был. Как щедр ты был на комплименты. Ни одна женщина в мире не получила от своего супруга столько комплиментов, сколько я. Много ли найдется в мире женщин, которым муж на протяжении тридцати лет дарил бы цветы каждую неделю, но каждый раз в другой день, чтобы это не превратилось в рутину. Я рассказала ему о записках. Не волнуйся, я их не цитировала. Просто рассказала, что каждую субботу ты просыпался раньше меня, писал на клочке бумаги короткое любовное послание в стихах и прикреплял его к холодильнику.

Только после того, как я все это рассказала, я почувствовала, что могу добавить: «Да, он был упрям как мул. Но когда живешь с упрямцем, со временем начинаешь понимать: или ты тратишь свою жизнь на войны, или ты учишься уступать».

– Хотя в случае с Адаром, – сказала я, – я была готова сражаться. – Но, пока я произносила эти слова, я почувствовала на языке противный привкус лжи. – Я бы сражалась, но не видела смысла. Адар исчез, как будто канул под землю. Я уже три года ничего о нем не слышала. Он даже на шиву Михаила не соизволил прийти.


Возможно, другого шанса у меня не будет. Если я сейчас не выскажу автоответчику эту жестокую правду, наверное, уже не выскажу ее никогда.

Итак.

Я могла бы упорнее искать Адара. Могла бы нанять частных сыщиков. Могла бы обшарить весь мир, но напасть на его след. В конце концов, мы в Израиле: где тут особенно спрячешься? А когда я его нашла бы, я убедила бы его хотя бы звонить. Хотя бы мне. Ведь он сам сказал, что ему жаль рвать и со мной. Еще он сказал: «На какое-то время». Разве нормальная мать не приложила бы больше усилий к поискам, не сумела бы его уговорить? Но я этого не сделала. Я не сделала этого потому, что надо мной нависла высказанная тобой угроза: «Или он, или я». А я слишком хорошо тебя знаю, чтобы понимать: ты способен эту угрозу осуществить.

Разве можно ставить женщину перед таким выбором, Михаил? Кто для нее важнее – муж или дети? Но я сделала этот выбор. Любой материнский суд, конечно, признал бы меня виновной и приговорил к смертной казни. Мать, которая отказывается от своего сына… В сознании еврейской матери нет греха страшнее.

В последний день твоей шивы народу было уже меньше. Когда ушел последний гость, мы остались с Хавой Розенталь. Она помогла мне загрузить посудомойку. «Как приятно, что пришли все его стенографистки, – сказала она. – Как трогательно». «Да, – согласилась я. – Он очень хорошо к ним относился». – «О да, – подтвердила она. – Твой Михаил был настоящим джентльменом». Я снова с ней согласилась. И тут она без перехода заметила: «Адара сегодня не было». – «Не было, – не стала спорить я. – Его и вчера не было. Мы не общаемся». – «Никогда не понимала, – сказала она, – что у вас с ним произошло. Это все из-за той… аварии?» – «Мы с Михаилом не любим об этом говорить», – ответила я, и она кивнула: «Конечно. Не хочешь, не надо». Она не стала на меня давить, и поэтому я все ей рассказала, прямо там, на кухне, вытирая стаканы. Это вышло само собой. И чем дальше я рассказывала, тем заметнее сочувствие в ее глазах сменялось враждебностью. Она попятилась от меня и пятилась, пока не коснулась спиной пробковой доски, на которой когда-то, до того как ты их содрал, висели прикнопленные фотографии Адара, а сейчас висят только счета.

Я закончила свой рассказ, но не дождалась от нее ни слова утешения или поддержки. «Ты сделала свой выбор, Двора», – холодно произнесла она. С тех пор я больше ни разу с ней не виделась – ни с ней, ни с другими своими приятельницами по читательскому клубу. Должно быть, она с ними поделилась, и они дружно решили меня исключить – во всяком случае, на очередное заседание, посвященное разбору «Истории» Эльзы Моранте.

Мне нечего сказать в свое оправдание. Кроме, может быть, следующего: я не думала, что смогу жить без тебя, Михаил. А без него, как ни стыдно в этом признаваться, думала, что смогу.


Авнер Ашдот свернул к объездной дороге.

Подобно Хаве Розенталь на шиве, он тоже от меня отодвинулся.

«Фрейд прав, – думала я, глядя в окно. – Все мужчины ищут в женщине замену матери, а я не слишком хорошая мать. Никогда ею не была. В три месяца сплавила Адара няньке. Не могла смириться с собственной бестолковостью. В школе я была отличницей, в университете – отличницей (в рейтинге лучших студентов шла вторым номером, сразу за тобой). Но с Адаром… С первой минуты меня не покидало ощущение, что я с ним не справляюсь.

Ты пытался меня утешать. Говорил: «Ты не виновата. Просто он трудный ребенок». Поначалу, когда я все еще верила в себя, я отвечала тебе: «Трудных детей не существует».


Из окна я видела тесно сгрудившиеся лачуги бедуинов. В одной из них – воображение само нарисовало мне эту картину – мать зовет детей обедать. В лачуге душно и жарко, на женщине – толстая черная галабия, но она чувствует себя комфортно. Эта ее роль – быть матерью, и она играет ее органично. Она расставляет на столе оловянные тарелки – по числу детей. Двигается она плавно и без напряжения. Тарелки как будто сами переходят из ее рук в нужные места на столе. Над ними поднимается аппетитный запах. Например, риса с морковью. Приходят дети. Они громко смеются. Им весело. И она смеется вместе с ними.

Если бы я была такой, как она, матерью от рождения, помогло бы нам это?

А если бы таким был ты, Михаил?


Авнер Ашдот привалился плечом к окну.

Я чутьем определяю, в какую минуту рядом со мной вершится суд. Я знала, что сейчас он меня судит. И признает виновной. Прощайте, комплименты. Прощайте, пожатия рук. Ну и пусть, подумала я, может, оно и к лучшему. Все равно еще слишком рано пускать кого-то в свое сердце.


Нам попалась еще одна табличка, указывающая дорогу на ферму. Ферму «Азрикам». Я вспомнила, что ее называли «фермой отшельников». Вроде бы однажды в споре о пастбищах ты вынес решение в пользу ассоциации, представляющей бедуинов, в том числе владельца этой фермы. Или решение было не в их пользу?

Авнер Ашдот нажал на кнопку и открыл окно. В салон ворвался горячий сухой воздух. Правой рукой Авнер потянулся было к карману рубашки, как будто там лежала пачка сигарет, и снова ее уронил.

– Давно бросили? – спросила я, лишь бы нарушить повисшее между нами молчание.

– Что бросил?

– Курить.

Он улыбнулся:

– Пять недель и четыре дня. Но я не считаю.

– Представляю, как это трудно.

– Я делаю это ради нее. Ради Аси. Она терпеть не может, когда я курю. Ну, вот я и стараюсь… стать лучше. Но вы правы – отвыкать от привычки трудно.

– Знаете, А́внер… – Я впервые назвала его по имени.

– Авне́р, – поправил он меня, и в уголке его глаз зажглись озорные искорки. – Ударение на последнем слоге.

– Мне кажется, что после моей откровенности вы, Авне́р с ударением на последнем слоге, тоже должны перестать скрытничать и сказать мне, куда мы едем.

– В поселение Ноит, в Араве, – сказал он. – Там живет моя дочь.


Словно в ответ на его слова у обочины внезапно поднялся и сразу улегся вихрь из песка и пыли.

Зачем, черт возьми, он везет меня к своей дочери? Хочет, чтобы я его перед ней защищала? Но каким образом? И в каком качестве он собирается меня представить? Попутчицей? Или, не приведи господь, своей любовницей? И почему он с легкостью сообщил мне цель нашей поездки, хотя раньше наотрез отказывался ее называть?

Я не знала ответов на эти вопросы. Но решила использовать его же тактику: ни о чем не спрашивать в лоб, предпочитая двигаться окольными путями.

– А как ваша дочь оказалась в Араве? – спросила я.

– В университете, – ответил Авнер, – она изучала пустынное земледелие. И тогда же заявила нам, что будет работать в этой области. Мы не восприняли ее слова всерьез. Что может знать о пустыне девочка, привыкшая проводить время в уютных кафе? Но после защиты диплома она села в автобус и укатила в Араву. Заранее договорилась, что ее возьмут помощницей без зарплаты, только за жилье и питание. «Там такие просторы! – говорила она. – Но вам этого не понять!»

– Она права, – сказала я и выглянула в окно. До самого горизонта не просматривалось ни одного строения. Только акации, акации и снова акации.

– Она была там счастлива, – продолжил Авнер. – Впервые с тех пор, как родилась наша дочь, мы видели ее счастливой. И были счастливы за нее.

(Адар тоже пережил свой золотой век… Помнишь, Михаил? На каникулах после девятого класса. Его взяли на работу в зоопарк в Рамат-Гане. Помнишь, как он улыбался? Ты называл его Адаром Вторым. Ты говорил: «Я думал, что есть только Адар Первый, а оказывается, есть и Адар Второй». И в твоих глазах – впервые за долгое время – вспыхнул огонек надежды. А потом… Из кассы зоопарка пропали деньги. Обвинили Адара. Он отрицал свою причастность к краже. Он кричал и плакал. Но даже мы поверили ему не до конца. Ценой огромных усилий, проявив чудеса красноречия, мы убедили директора – отпетого мерзавца – не заявлять о краже в полицию. Но больше нога Адара Первого не ступала в зоопарк. А Адар Второй исчез, будто его и не бывало.)


А если бы мы ему поверили? Искренне, всем сердцем? Грудью встали бы на его защиту? Могло бы это что-то изменить? Неужели в тот момент мы еще могли его спасти, Михаил?


– За три года, – продолжал Авнер, – Ася успела поработать в нескольких теплицах. Переезжала с места на место. Финики. Помидоры. Помидоры черри. Огурцы. Зеленые перцы. Красные перцы. Дыни. Баклажаны. Ну, и так далее. К концу второго года она предложила администрации нескольких сельских поселений свежую идею. Видели, иногда внутри большого перца растет еще один маленький перчик?

– Конечно.

– Оказывается, они завязываются самопроизвольно, без оплодотворения. Это явление известно как партенокарпия.

– Разве такое возможно?

– Наука пока не нашла объяснения этому феномену. Но моя дочь, изучив его, заявила, что при создании определенного температурного режима и использовании гормонов процессом можно управлять, иначе говоря, заниматься направленным выращиванием перцев с маленькими перчиками внутри – и не кривыми уродцами, как это чаще всего происходит, а ровными и красивыми.

– А это не слишком… самонадеянно с ее стороны? Простите…

– Не извиняйтесь. Точно так реагировали и местные опытные агрономы. Она попросила выделить ей делянку для эксперимента, и они, дружески похлопывая ее по плечу, наперебой советовали ей бросить эту затею. Если даже именитым ученым не удалось добиться успеха, то уж ей-то точно не на что рассчитывать. Кроме того, претендовать на земельный участок могут только дети фермеров, готовые продолжить семейное дело, а она вообще нездешняя. Но она не сдавалась. Выложила перед ними данные своих наблюдений, таблицы и графики и сказала: «Покупатели будут расхватывать эту продукцию. Вы только представьте себе: покупаешь перец и вдобавок к нему получаешь еще один, маленький, в качестве бонуса. Настоящий киндер-сюрприз!» В конце концов она уговорила главу поселения Ноит выделить ей несколько дунамов земли и скромный домишко на краю деревни. Когда мы с Нирой увидели эту делянку, чуть ли не вплотную примыкающую к иорданской границе, то… просто молча обменялись взглядами. На обратном пути мы пришли к общему мнению: ей предоставили этот клочок земли, чтобы посмотреть, как она с треском провалится. Но она не провалилась. Эта девочка, у которой весь школьный дневник был исписан замечаниями по поводу плохого поведения, которую отовсюду – от скаутской организации до кафе, где она работала официанткой, – выгоняли из-за бесконечных конфликтов со всеми, эта девочка создала первую в мире теплицу для перца «Матрешка».

– Матрешка?

– Это товарное наименование нового сорта. Она сама его придумала.

– Так ее перцы уже продаются? Почему я о них ничего не слышала?

– Они пока работают над улучшением вкуса маленьких перчиков. Совершенствуют методику производства. Например, год назад они обнаружили, что особенно хорошие результаты дает опыление «родительского» растения пчелами определенного вида – точнее сказать, это не пчелы, а так называемые земляные шмели. Так она познакомилась с молчаливым молодым парнем, который работал в Ноите на пасеке. Зовут этого парня Адар…


Лента закончилась, Михаил. Вот почему последние два дня я не оставляла тебе сообщений. Не думай, что я сделала это нарочно, прервав рассказ на самом интересном месте. Я не собиралась тебя мучить. По правде говоря, ты заслуживаешь того, чтобы тебя малость помучили, но это не входило в мои планы. Просто лента закончилась, а найти новую не так просто. Их больше не продают. Никто больше не пользуется автоответчиками. Я обошла несколько магазинов и в одном из них мне предложили заглянуть в пассаж на улице Алленби. Там, среди лавок филателистов, приютился магазинчик электротоваров, знававший лучшие дни.

Его владелец – настоящий амбал семь на восемь – попытался со мной флиртовать. По всей видимости, ему нравятся женщины… со стажем. Пригласил меня на чашечку кофе.

Я ответила ему фразой, которую услышала от долговязой сутулой девицы, явившейся в палатку психологов за моральной поддержкой: «Я еще не до конца порвала со своим бывшим».


Вторая вещь, которую я хотела сделать, поняв, что мы едем к Адару, – это позвонить тебе (первой было желание отхлестать по физиономии Авнера Ашдота). Я хотела с тобой поделиться. Ввести тебя в курс дела. Я не собиралась спрашивать у тебя разрешения – еще чего! Я уже тебе говорила, что больше не нуждаюсь в твоем разрешении. Но мне казалось справедливым тебя оповестить.

Я хотела набрать твой номер и включить громкую связь, чтобы ты слышал все, о чем потом рассказал мне Авнер Ашдот. Как его дочь постучала в хижину Адара, и он – мрачнее тучи – открыл ей дверь. Как вместо того чтобы испугаться, она показала ему перец сорта «Матрешка». Как он молча подошел к холодильнику и достал из него угощение – мед и нарезанное на дольки яблоко. Как она спросила его, любят ли пасечники пчел. Как он ей не ответил. Как она не обиделась, а сразу поняла, что перед ней болезненно застенчивый человек. Как за время совместной работы в теплице из крох информации, которую он изредка выдавал, ей удалось выстроить цельную картину: после переезда на юг Адар общался только с животными. Сначала он работал в заповеднике, затем на ферме, где выращивали альпака, пока не узнал, что в Ноите ищут пчеловода. «Неудивительно, – подумала она, – что он не умеет вести себя с людьми». Однажды вечером – они как раз закончили развешивать на плантации «матрешек» шмелиные ульи – он спросил, не хочет ли она с ним прогуляться. Они дошли до аварийного резервуара и остановились полюбоваться на рябь, пробегавшую под порывами ветра по поверхности воды. Тогда он повернулся к ней и сказал: «Ты понятия не имеешь, кто я такой. Я – язва на теле человечества. Я приношу людям только горе и боль, хочу я того или нет. Беги от меня, пока не поздно». И, к ее великому удивлению, поцеловал ее. До этой минуты она даже не была уверена, что нравится ему.

Этот поцелуй словно прорвал плотину, и их затопило наводнением чувств. Буквально через несколько недель они отпраздновали свадьбу – даже без раввина, на лужайке перед баскетбольной площадкой, – и перебрались в Асину хибарку, потому что новые дома дают только детям местных фермеров. Правда, тот факт, что они образовали семейную пару, повысил их шансы быть принятыми в общину – если все будет хорошо.

В поселке их домишко называют «монастырем молчальников». Уж такие они люди, Михаил, – твой сын и его жена. Они убеждены, что слова – источник недоразумений. И считают, что надо не болтать, а делать дело.


Еще мне хочется, Михаил, чтобы ты услышал окончание истории. Месяц назад у них родился сын. Они настояли на домашних родах, но не все прошло гладко. Асю срочно перевезли в больницу в Эйлате. Жизнь ей спасли, но она пока не совсем поправилась после операции. Врачи разрешают ей вставать с постели не больше чем на час в день. Операционный шов воспалился, и не все ткани восстановились.

Когда Авнер сказал ей, что мы встретились в Тель-Авиве, она попросила его привезти меня к ним. Чтобы я им помогла. Только предупредила, чтобы он заранее ничего не говорил Адару. Потому что он будет против.


У нас есть внук, Михаил. Представляешь?


– Включите музыку, – приказала я Авнеру Ашдоту. – Мне срочно нужна музыка.

– Штрауса?

– Нет! Что-нибудь поспокойнее.

– Шопена?

– Шопен годится.

Пространство машины заполнили звуки Концерта для фортепиано с оркестром № 1 Шопена. Сначала – лиричное вступление струнной группы. Затем сольная партия фортепиано. Она всегда казалась мне печальной, напоенной ностальгией, но тогда я почувствовала в ней какую-то неуверенность. Музыка как будто слегка заикалась. Как будто чего-то боялась.


У меня защемило в груди, в том месте, где имплантированы стенты. После разрыва с Адаром у меня участились боли в области сердца, и ты настоял, чтобы я пошла к врачу. Ты оказался прав. Ты во второй раз спас мне жизнь (в первый раз ты сделал это, уведя меня из родительского дома). Меня по сей день дрожь берет при одной мысли о том, до какой степени были забиты мои артерии. Протяни я чуть дольше, сердце бы не выдержало. После того как мне ввели катетер, это ты, Михаил, сидел возле моей больничной койки. Ты отменил все свои заседания. Ты держал меня за руку. Ты носил мне из кафе в торговом центре рядом с больницей чай с миндальными круассанами. (Я знаю, что все эти подробности тебе известны. И если я об этом говорю, то обращаюсь не столько к тебе, Михаил, сколько к себе. Именно сейчас для меня важно вспомнить о твоих лучших чертах.)

По идее пациент не должен ощущать присутствия стентов, но со мной это было не так. Я их чувствовала и продолжаю чувствовать. Особенно в минуты сильного душевного волнения. Они дают о себе знать острой режущей болью.

После долгих, очень долгих минут, на протяжении которых в машине звучала только музыка, Авнер Ашдот сказал:

– Подъезжаем к Ноиту.

Я попросила его остановиться чуть раньше.

Он затормозил в нескольких метрах от распахнутых ворот. Будка охранника пустовала. Покрытый ржавчиной щит сообщал: «Добро пожаловать в Ноит. Сельский кооператив». Авнер Ашдот заглушил мотор, но оставил Шопена.

Он накрыл мою руку своей ладонью.

Я быстро отдернула руку, как будто к ней прикоснулись не пальцы, а клешни краба. Не глядя ему в глаза, я сказала:

– Мы не дети, Авнер. Если вы хотели, чтобы я увиделась с сыном, надо было меня предупредить.

– Это Асина идея, – сказал он, – и вы должны это знать. После того как вы в первый раз приходили ко мне принять душ, я рассказал ей о вас. Рассказал, какое впечатление вы на меня произвели… Тогда у нее и родилась эта идея…

– Не имеет значения, – прервала я его, – у кого родилась эта идея.

– Мне жаль, что так вышло, но…

– Так не должно было выйти, – снова прервала я его. – Коварно. По-хитрому. Вы одурачили меня, Авнер. А я не люблю, когда меня дурачат.


Я привыкла спорить с людьми, Михаил, и ждала, что Авнер Ашдот выдвинет встречные аргументы. Я ждала от него логичных и доказательных возражений. Я ждала, что он сообщит мне дополнительные сведения, которые заставят взглянуть на факты под новым углом. Я ждала, что он сошлется на прошлый опыт, свидетельствующий в его пользу или, по крайней мере, служащий ему смягчающим обстоятельством.

Вместо этого Авнер Ашдот вздохнул и сказал:

– Наверное, вы правы. – И, помолчав, добавил: – Трудно избавляться от вредных привычек. Я всю жизнь действовал хитростью, Двора. Все последние тридцать лет.

Из ворот выехал грузовичок. В его кузове сидели тайцы.

Авнер подождал, пока грузовик удалится, – как будто опасался, что тайцы его услышат, – и только тогда сказал:

– Я боялся, что, если я скажу вам, куда мы едем, вы откажетесь. Или попросите время на раздумье. А времени совсем нет. У них там все не очень хорошо, Двора. Но вы правы… Простите меня.

– Я не пешка на вашей шахматной доске, Авнер.

– Разумеется, нет.

– Я не Нира. Меня вы не смогли бы двадцать пять лет водить за нос.

– Не смог бы.

– Если вы еще хоть раз попробуете меня обмануть, наше знакомство на этом закончится.

– Согласен.

В груди у меня продолжала бушевать боль. Воды в бутылке почти не осталось. Я перевернула ее и вылила на язык последние капли.

– Подождем немного, – сказала я. – Пока не доиграют Шопена. Если мы пойдем сейчас, я не уверена, что у меня выдержит сердце. Когда кончится музыка, позвоните Адару и скажите ему, что я у ворот. Я не собираюсь ему навязываться. Если он не пожелает меня видеть, мы развернемся и поедем назад в Тель-Авив. Понятно?


В финале Концерта № 1 Шопена музыка накатывает на вас волнами. Фортепиано, скрипки, гобои – все инструменты звучат одновременно. Сначала кажется, что они спорят между собой, кто сильнее, но в последние секунды их голоса сливаются воедино, и уже невозможно отделить один от другого. Ясно одно: финал близок…


Тем не менее, Михаил, я хочу описать тебе все подробности этой встречи. Поскольку тебя со мной там не было (а полагалось бы быть, не будь ты таким упрямым ослом), то попытайся хотя бы вообразить себе эту картину.

Во-первых, Ноит утопает в зелени.

Лужайки. Кустарники. Пальмы, дающие спасительную тень. На каждом подоконнике – ящики с цветущими растениями. Невысокие, скромного вида дома, разделенные узкими проходами, по которым можно проехать только на велосипеде.

Но никто не ездит на велосипедах в полуденный зной. Все как будто в оцепенении. На улице – ни души. Не видно ни одной машины. Даже гамаки не качаются. Мы медленно продвигались вперед. Перед домами громоздились кучи хлама, какой обычно сваливают на заднем дворе. Я заметила автомобильное сиденье. Ободранный диван. Ржавый скутер.

В самом конце улицы притулилась убогая хибара. Без цветочных ящиков. Перед входом была натянута веревка для сушки белья, плотно увешанная одеждой на прищепках, – свидетельство того, что здесь кто-то живет. Рядом стоял пикап, накрытый желтым брезентовым чехлом.

Мы остановились. Из-под колес нашего автомобиля поднялись облачка пыли. Шум мотора стих мгновенно. Авнер Ашдот повернулся ко мне – убедиться, что со мной все в порядке.

Почти в ту же секунду распахнулись две двери дверца нашей машины и дверь хибарки. Я выбралась наружу. Из хибарки вышла жена твоего сына. Хрупкая – если попытаться описать ее одним словом. Стройная. С длинными светлыми волосами. Вокруг рта – мелкие морщинки. Верхняя губа как будто застывшая с выражением обиды. Оно показалось мне до странности знакомым, пока я не сообразила, что точно такое же привыкла видеть на лице Адара. Он вышел из домика вслед за женой. Бородатый. Хмурый. С ребенком на руках. И вдруг застыл на пороге, словно желая держаться от меня на безопасном расстоянии.

Его хрупкая жена ничуть не испугалась. Подошла к нам, поцеловала отца в щеку, взяла меня за руку и сказала:

– Спасибо, что приехали, Двора.

И без лишних слов повела меня к ребенку.

Грудь раздирало от боли, но я послушно пошла за ней. И с первого же взгляда обнаружила, что твой внук, Михаил, чертовски похож на тебя. Высокий лоб, нос той же формы, чуть приплюснутые уши. Цвет лица – Авнера, но черты – твои.


– Как его зовут? – спросила я Асю, не уверенная, что имею право ее расспрашивать. Что имею право вообще раскрывать рот.

– Беньямин, – ответила она.

– Можно… его подержать?

Она подняла глаза на Адара.

– Нет, – отрезал он, даже не взглянув на меня. Развернулся и ушел в дом.

Его жена быстро положила руку мне на плечо.

– Не обижайтесь, – сказала она. – Его можно понять. Для него это потрясение.

«Для меня тоже, – хотела ответить я. – Для меня тоже».


На протяжении двух дней твой сын не сказал со мной ни слова. На протяжении двух дней нам вообще было не до разговоров. Их жилище настоятельно нуждалось в наведении порядка.

Они так боялись чем-нибудь навредить малышу, что двигались как парализованные и обращались с ним как с хрустальной вазой, передавая свой страх и ему. Молока у Аси не было – сказались тяжелые роды и последующая операция, – и ребенка кормили молочными смесями. Его мучили газы. Родители выглядели совершенно потерянными. Даже странно: в эпоху интернета чувствовать такую беспомощность. Впрочем, интернета у них не было. Пеленального столика тоже не было. Я сама еще тот эксперт – сколько лет прошло с тех пор, как я возилась с грудным ребенком? Но по сравнению с ними я казалась специалистом экстра-класса. Адар всегда был рукастым парнем, и я сказала Асе, чтобы она попросила его смастерить что-нибудь похожее на пеленальный столик. Он принялся за работу, и через пару часов столик был готов. Ася взглядом спросила, куда его поставить, и я кивком головы указала на самое удобное место. Я отправила Авнера в Беэр-Шеву купить другую молочную смесь, люльку, которую можно качать, детскую ванночку и игрушки. Адару приходилось заменять Асю в теплицах и еще собирать мед из ульев. Его не было дома по нескольку часов, и все это время заниматься Беньямином было некому. Некому было носить его на руках, чтобы смягчить боль от газов. Асе нельзя было его поднимать, чтобы не разошлись швы. Я спросила у нее, может, Адар все же разрешит мне брать на руки малыша – хотя бы в отсутствие отца. Адар в этот момент находился в нескольких метрах от нас, мыл посуду на кухне, а я застилала простыней новый столик. Я могла обратиться прямо к нему, но боялась, что не дождусь ответа. Но, как ни странно, он коротко кивнул, показывая, что не возражает. Я решила, что это хороший знак.


Адар ушел в теплицы, а я взяла Беньямина на руки, положила его головку себе на плечо, похлопала по спинке и стала петь ему песенки, которые пела Адару в раннем детстве. Через некоторое время у меня устали руки, и я положила его в колыбельку, которую Авнер привез из Беэр-Шевы. Малыш заплакал. Я снова взяла его на руки. Ему нравилось сидеть у меня на руках. А мне нравилось, что ему это нравится. Это вселяло в меня уверенность. Когда Адар был маленьким, ему не нравилось ничего из того, что я делала. Всегда казалось, что он хочет чего-то другого. Я снова послала Авнера в Беэр-Шеву, купить слинг. Он поехал туда второй раз за день, полный желания принести пользу. Я искупала малыша и, обнаружив, что это его успокаивает, через пару часов искупала еще раз. Намыливая его приплюснутые ушки, я про себя улыбалась, вспоминая тебя, Михаил. Я жалела, что тебя нет со мной, что ты никогда не узнаешь, что это такое – держать на руках внука. И еще я на тебя злилась. За то, что ты вычеркнул Адара из своего сердца и заставил меня отчаяться и поверить, что мы упустили момент, когда еще можно было спасти положение.

Я злилась на тебя за то, что после всего этого ты еще имел нахальство умереть раньше меня. Оставить меня одну. Совершенно одну. Я так пылала яростью, что, будь ты, Михаил, сейчас рядом, она спалила бы тебя дотла. Я жалела, что тебя нет рядом. Потому что тогда мы сгорели бы вместе.

Авнер вернулся из Беэр-Шевы со слингом. Он взглянул на Асю – посмотреть, оценила ли она, как он старается. Мне он привез миндальный круассан. Мне удалось откусить два кусочка, когда проснулся Беньямин. Я надела слинг, сунула его внутрь и вышла во двор подышать. Мне необходим был воздух. Солнце садилось, и жара спадала. Из-за ремней слинга выглядывала крошечная головка Беньямина.

Мне показалось, что он улыбается, и я подумала, что это еще один добрый знак.

Из теплиц вернулся Адар. Он прошел мимо, не удостоив меня даже взглядом. Как чужой.


Ты не был в суде и не видел, но с точно таким видом он проходил мимо мужа сбитой им женщины – как будто того не существует.


Ночью Беньямин проснулся. Что делать, младенцы имеют привычку просыпаться по ночам.

К нему встала Ася. Я поднялась вместе с ней, приготовила смесь. Она его держала, а я кормила. Скоро она устала, у нее разболелся шов, и тогда я взяла у нее малыша, завернула в одеяло и вышла с ним во двор.

В Араве ночи другие. На небе больше звезд. Воздух суше. Издалека доносится звяканье колокольчиков. Значит, есть ветер.

Я шла по пустынным улочкам поселения, покачивала Беньямина на руках и напевала ему песенку на стихи Натана Альтермана «Кончен труд дневной, наступил покой». Судя по тому, что уже на втором куплете его длинные реснички сомкнулись, песня ему понравилась. Я пела ее и Адару, но он под нее не засыпал. Ясмина – няня, сменившая меня через три месяца, пела ему колыбельные на ладино, и вот их он любил. Я попросила ее научить меня их петь; она согласилась и даже записала мне слова на бумаге. Представляешь? Я репетировала песни на ладино в машине по пути домой. Но когда я пела их ему, он только беспокойно сучил ножками.

Дело было не в колыбельных. Дело было во мне. Он не желал меня слушать.

Я вернулась в хибарку с Беньямином на руках. Положила в колыбельку, накрыла простынкой. Тонким одеялом накрыла и Асю, заснувшую на диване. Я заметила, что на левой ноге у нее шесть пальцев. Потом я легла на расстеленный для меня матрас. Меня одолевало сильное желание пойти в другой конец комнаты, где на другом матрасе спал Авнер Ашдот, и проверить, сколько пальцев у него на ногах. А потом – прости, Михаил, но это правда, – лечь рядом с ним, тесно к нему прижавшись. Ощутить тепло его тела, согревающее меня через одежду. Найти в нем утешение за все ошибки, которые я совершила в жизни, включая последнюю – мое стремление найти утешение в нем.


– Спасибо, Двора, – на следующее утро сказала мне Ася. – Вы очень нам помогли.

– Да, Двора, – добавил Авнер. – Вы просто сотворили чудо.

Адар вешал новую полку для игрушек. Казалось, он полностью сосредоточен на деле и не слышит нашего разговора. Но он повернулся и бросил мне:

– Когда ты намерена уехать?


Я не смогла ему ответить. Самые болезненные удары целят в душу, и тело к ним не готово. Меня слова Адара заставили согнулась от боли. Но он и не ждал от меня ответа. Закончил прилаживать полку, двумя точными движениями сложил стремянку и сказал Асе, что идет в теплицы.

От хлопка двери проснулся Беньямин. Ася схватилась рукой за низ живота и бросила на меня взгляд, говоривший: «Пока вы здесь, пожалуйста, возьмите его». – «Прости, – также молча, одним взглядом, ответила ей я. – Но у меня тоже есть ребенок, и он тоже нуждается в моей помощи».


Я вышла из дома. Авнер поспешил вслед за мной.

– Не надо, – сказала я.

– Но…

– Нет, – отрезала я. – Это не касается никого, кроме нас с Адаром.

Я направилась к теплицам. Авнер от изумления замер на месте. Я двинулась вперед энергичным и решительным шагом, но через несколько десятков метров остановилась, осознав тот обескураживающий факт, что я понятия не имею, в каком направлении должна идти под этим палящим солнцем. Помнится, Авнер говорил, что выделенный Асе участок земли находится недалеко от границы с Иорданией; значит, идти надо на восток, то есть удаляясь от шоссе на Араву. Я свернула на грунтовую дорогу. Становилось все жарче; я обливалась потом, капли которого ползли по мне как колонны муравьев. Часть меня уже хотела отказаться от этой затеи. Но другая часть не собиралась сдаваться. Я миновала несколько домов и здание детского сада, и тут глазам предстала первая теплица. Затем еще одна. И еще. И еще. Десятки теплиц, разбросанных по пустыне. Я сложила ладонь козырьком, присмотрелась и поняла, что не представляю себе, как выяснить, в какой из них работает Адар.


Где ты, сынок? Я обращалась к нему молча, про себя, как иногда делала раньше, дождавшись, когда ты уснешь и больше не сможешь подслушивать мои мысли.


На лобовом стекле пикапа, припаркованного возле одной из теплиц, играли лучи солнца. Я пригляделась: кузов пикапа был накрыт уже знакомым мне желтым чехлом.


Я открыла дверь теплицы. Вдаль тянулись бесконечные ряды зеленых растений, с которых свисали красные перцы. По земле змеились шланги капельных оросителей. Через каждые несколько метров к потолочным балкам были прикреплены белые картонные коробки с отверстиями по бокам. Судя по доносившемуся из них жужжанию, это были шмелиные ульи.

Я не сразу заметила Адара. Но потом мой слух уловил шелест раздвигаемых листьев, и я его увидела.

Я прочистила горло.

Он повернулся ко мне. На его лице читалось удивление – и старательная попытка его скрыть. Он подошел ко мне ближе и спросил:

– Что ты здесь делаешь?

– Вот, пришла посмотреть на знаменитые перцы «Матрешка».

– Ну что, посмотрела?

Я хотела сказать ему, что увидела не все: где же маленькие перчики, спрятанные внутри больших? Но он посмотрел на часы и нетерпеливо переступил с ноги на ногу. Тогда я сказала:

– Я хотела… поговорить с тобой, Адар. Мне кажется, нам есть о чем поговорить.

Он потеребил бороду:

– О чем?

– Скажи, ты действительно хочешь, чтобы я уехала?

Он не ответил. Долго, с минуту, не отрываясь смотрел на ближайшее растение и наконец произнес:

– Я не такой, как вы, Двора. Я не мастер трепать языком.


Это было больнее всего, Михаил. То, что он назвал меня Дворой. Больнее, чем его подчеркнутое равнодушие. Больнее, чем его исчезновение из нашей жизни. Он лишил меня статуса матери. Вот что было невыносимо. И он сделал это не для того, чтобы причинить мне боль. В том, как он сказал «Двора», не было вызова. Напротив. Он произнес мое имя с самой естественной интонацией. Обозначив, кем я для него стала. Женщиной по имени Двора.


Мое самолюбие было ущемлено, и мне потребовалось время, чтобы это проглотить.

– И все же, Адар, – после долгого молчания сказала я, – мне надо знать, ты хочешь, чтобы я осталась? Или нет?

Он сорвал с растения листок. Помял его пальцами.

«Здесь, в пустыне, – подумала я, – совсем другие расстояния. Между человеком и человеком. Между фразой и фразой».

Наконец он выдавил:

– Для меня это слишком неожиданно. Я построил для себя что-то новое, и вдруг… Вдруг появляешься ты. Без предупреждения. Это сбивает меня с толку. Для меня это слишком быстро.

– Тогда давай не будем спешить, – предложила я. В моем голосе слышалась мольба. Почти подобострастие. С каких это пор я научилась так пресмыкаться?

Он покачал головой (недоверчиво? враждебно? с болью? Я не понимала. Это дитя, плод моего чрева, оставался для меня существом непостижимым и почти чужим).

– Послушай, Адар, – сказала я. – Сейчас Авнер меня увезет. Но если ты захочешь, чтобы я вернулась, просто дай знать.

Он бросил листок на землю.

– Может, захочу, а может, и нет… Не надо торопить события.


Я попрощалась с Беньямином, расцеловав его в пухлые щечки. Попрощалась с Асей, легонько ее приобняв: прижимать ее к себе крепко я боялась, чтобы не причинить ей боль. С Адаром я не прощалась. Когда я садилась в машину Авнера Ашдота, он все еще не вернулся из теплиц. Понимаешь? Он специально остался в теплицах, чтобы не прощаться со мной.

Весь первый час мы с Авнером Ашдотом молчали, будто наши дети заразили нас немотой. Мы ехали мимо военных баз и памятников павшим солдатам, и я удивлялась, как это не заметила их по дороге туда.

Мы остановились у автозаправки. Служащий протер нам губкой лобовое стекло, и Авнер Ашдот дал ему щедрые чаевые. Ты никогда не давал чаевых на бензоколонках. Ты возмущался, что из тебя тянут лишние деньги.

Когда мы выбрались на автостраду, Авнер сказал:

– Мне очень жаль, Двора.

Мы оба понимали, о чем он сожалеет. Притворяться не было смысла.

– У вас были добрые намерения, – вздохнула я вместо того, чтобы заплакать.

– Да, – сказал он. – Но результат – дерьмо.

Он накрыл своей ладонью мою руку. И на этот раз я ее не отдернула.

– Вас обидели, – сказал он. – Я этого не хотел. Адар ничего нам не рассказывал… Я имею в виду, что только от вас, по пути туда, я впервые узнал все подробности.

– Вы рискнете утверждать, что знали, как я люблю миндальные круассаны, но не знали про историю с Адаром?

– Поверьте, круассан был случайным совпадением. А Адар… Он про вас почти не говорил. Он ведь вообще не болтун… Мы знали, что вы в ссоре. Знали даже, что была шива по его отцу, и он на нее не поехал. Но почему, мы не знали. Не знали, насколько все…

– Серьезно? Да, Авнер, это действительно серьезная история.

Он посмотрел на меня с сочувствием. Затем перевел взгляд на дорогу и сказал:

– Он хороший парень, Адар. Вы это понимаете?

– Не заметила, чтобы он светился добротой.

– Послушайте, он… Он крепкий орешек. Я сам не сразу к нему привык. В первые несколько раз, когда я к ним приезжал, он не обменялся со мной ни единым словом. Я обижался. Возмущался. А потом, в один прекрасный день, – я был у них в четвертый или в пятый раз – он на прощанье принес и поставил мне на капот банку меда. Понимаете? Это его способ общения. Даже то, что он взвалил на себя работу в Асиных теплицах… Вы представляете себе, какой это каторжный труд?

«А вот мне на прощанье он ничего не дал», – подумала я, а вслух сказала:

– Это все прекрасно и даже изумительно, но все же… В Адаре есть… и всегда было что-то… жестокое. Вы знаете, что он ни разу не попросил прощения у мужа женщины, которую сбил?

– Не знал. Нет.

– На суде они сидели в нескольких метрах друг от друга. И Адар ни разу на него даже не посмотрел.


Я пересказала Авнеру наш с Адаром лаконичный разговор в теплице «матрешек». Пока я говорила, он не снимал своей ладони с моей руки. Гладил ее.

– Все не так плохо, как я думал, – сказал он, когда я замолчала. – Он оставил дверь приоткрытой. Как и Ася. Они оба оставили дверь приоткрытой.

– Но Адар по-прежнему чувствует себя оскорбленным. И это чувство сидит в нем очень глубоко.

– Нам надо перевести дух. И вам, и мне. Набраться терпения. Самые жестокие разлады между людьми происходят из-за того, что одной стороне не хватает терпения дождаться, пока вторая созреет.

– Ну, не знаю… Мне бы толику вашего оптимизма.

Авнер Ашдот ничего не сказал. Молча раздвинул мои пальцы и переплел их со своими.


Все из-за того, что Хани меня обняла. Хани, моя соседка. До того дня я и не подозревала, как истосковалась по человеческому теплу. С того дня начался обратный отсчет. Этот счет я вела мысленно и безмолвно. Но заранее знала, каким будет финал.

Я пригласила Авнера Ашдота подняться ко мне на третий этаж на чашку кофе. Хотя мы оба прекрасно знали, что я пью только чай и воду. От подробного описания того, что произошло дальше, я тебя избавлю. Всякой откровенности есть предел. Скажу лишь, что я выяснила: на левой ноге у него и правда шесть пальцев. А после его ухода на меня навалилось непереносимое чувство одиночества.

И чтобы ты понимал: он вел себя как джентльмен. Приготовил легкий завтрак. Омлет с луком и салат из крупно нарезанных овощей. Мы завтракали вместе. За столом он бесконечно расточал мне комплименты. Погладил меня рукой по щеке. Несколько раз спросил, не обижаюсь ли я, что он уходит. Он рад бы остаться, но у него назначена встреча…

Я сказала, что все в порядке. Чтобы он не брал в голову.

Но после его ухода со мной что-то случилось. Не знаю, Михаил, но на меня как-то сразу обрушилось все. Все события последних недель. Меня охватило неистребимое желание поговорить с тобой. И глубокая тоска – оттого, что это невозможно.

Наша квартира внезапно показалась мне заброшенной фермой. Четыре комнаты, со всех сторон окруженные не ведающими любви холмами.


Ты меня знаешь. В такие минуты мне необходимо заняться каким-нибудь делом. Я решила, что начну паковать вещи, готовясь к переезду. Рассортирую что куда: зимняя одежда, летняя одежда, посуда, которую возьму с собой, посуда на выброс… Старые письма. Газетные вырезки. Фотоальбомы. Я провозилась гораздо дольше, чем предполагала. Хотя мы с тобой никогда не были барахольщиками, но все же в этой квартире мы прожили двадцать пять лет. Ты себе даже не представляешь, сколько здесь накопилось хлама.

Твой кабинет я оставила напоследок. Только через неделю я нашла в себе мужество туда войти. Сердце у меня колотилось. Я решила двигаться от простого к сложному. Сначала разобрать книжные полки, а уж затем взяться за письменный стол с его многочисленными ящиками, которые всегда оставались для меня недоступными. Что ж, я выяснила, что они не скрывали ни мрачных секретов, ни писем от тайных любовниц (эх, Михаил, за столько лет – ни одной машинисточки для расслабона?). Только две пары часов «Ролекс», которые ты получил в подарок, но не носил, не желая бахвалиться перед окружающими, да выдержки из профессионального дневника, которые ты, по всей видимости, собирал в качестве материала для будущей книги, так и не написанной (между нами говоря, оно и к лучшему).

В нижнем ящике я нашла этот автоответчик. Подключила его к телефонной розетке, и ты своим низким голосом предложил мне оставить сообщение.

Тогда я и поняла, что должна делать. С тех пор я говорю с тобой. Это выглядит нелепо, я понимаю. Разговаривать с механизмом. Разумный человек на такое бы не пошел. Но если последние недели чему-то меня и научили, так это тому, что разумных людей не бывает. Как и разумных поступков. Есть только поступки, которые человек в определенную минуту обязан совершить.


Пока я оставляла тебе эти сообщения, я не ждала от тебя ответа, Михаил. Я не верила, что ты подашь мне какой-то знак или явишься мне во сне, чтобы ответить на мои вопросы. Я хотела поговорить с тобой, потому что знала, что скажу тебе только правду. Всю правду. Ничего, кроме правды. И это заставит меня сделать самое трудное: снять с себя все маски и взглянуть на себя со стороны: вот мое лицо, а вот выбор, который я сделала, и последствия этого выбора – как хорошие, так и дурные.

Видишь ли, Зигмунд Фрейд был очень мудрым человеком, но вчера ночью, дочитав последний том из его собрания сочинений и положив его на тумбочку возле кровати, я поняла, что он допустил одну грубую ошибку. В нашей душе нет никаких трех этажей! Они, эти этажи, существуют в пространстве между нами и другими людьми; в промежутке, отделяющем наш рот и ухо человека, которому мы рассказываем свою историю. А если такого человека нет, нет и истории. Если некому открыть свои секреты, не перед кем оживить свои воспоминания и не у кого найти утешение, тогда ты разговариваешь с автоответчиком. Вот так, Михаил. Главное – с кем-то говорить. В обратном случае ты так и не узнаешь, на каком этаже ты обитаешь, и будешь обречен вечно шарить в темноте лестничной клетки в поисках выключателя.


Вчера я участвовала в «Марше миллиона» на площади Кикар-а-Медина. В отличие от предыдущей манифестации на эту я поехала на автобусе. На конечной остановке меня встретил велорикша. Это был Ишай, молодой человек, который будет жить со мной в моей новой квартире. Чудесный парень. Учится на юридическом. Мечтает открыть свою контору, специализироваться на экологическом праве и защищать природу от алчных капиталистов. Идеалист. Жутко некрасивый. Тебе бы он понравился.

Нам удалось добраться до улицы Вейцмана, где нас ждали активисты, которым я помогала в последние недели, несколько человек из кампуса психологов и Авнер Ашдот. Мы медленно шли вперед – Авнер не может быстро ходить, – пока не достигли площади. Остановились перед сценой. Не слишком близко, но и не слишком далеко. Дул приятный ветер. Я оделась сообразно обстоятельствам: не как судья, а как женщина, явившаяся на демонстрацию: в просторные легкие брюки и тонкую блузку с небольшим вырезом. На ногах – кроссовки. Я знала, что на этот раз в обморок не упаду, но если, не дай бог, со мной что-нибудь случится, рядом будет Авнер Ашдот. Площадь постепенно заполнялась народом. Участники акции несли огромные растяжки с крупными надписями и маленькие самодельные плакаты. По сторонам от площади, как я заметила, шла обычная жизнь: целовалась парочка, перед банкоматом выстроилась небольшая очередь, упал и заплакал ребенок. Нормальная людская суета. И все же, думала я, не все так просто. Как много здесь тех, кто не желает принимать мир таким, какой он есть, кто верит, что его можно улучшить, и ради этого пришел на площадь. Все-таки это потрясающе.

В десять вечера появились первые ораторы. За ними другие. Одни из них говорили умные вещи, другие – вещи менее умные. Но каждый без исключения говорил искренне.

В перерывах между выступлениями на сцену поднимались незнакомые мне певцы и музыкальные группы. Когда заиграла очередная группа, Авнер Ашдот пригласил меня на танец. Я согласилась. Я очень давно не танцевала на людях. А ведь ты знаешь, как сильно я люблю танцевать. Ноги у Авнера тяжелые, как бревна, поэтому мы отвлеклись от быстрого темпа музыки и танцевали медленный вальс. Посреди площади. Моя голова слегка касалась его груди, его дыхание чуть ласкало мои волосы, и мы кружились, почти не сходя с места.


За пару минут до полуночи мы запели государственный гимн. Хором в триста тысяч голосов. Тогда я почувствовала, что нам еще есть на что надеяться. Что, как поется в нашем гимне, «еще не пропала наша надежда».

Я знала, что долго это ощущение не продлится, но на мгновение я за него уцепилась, Михаил. Пусть на мгновение, но оно было моим.


Завтра приедут грузчики. Послезавтра утром я впервые проснусь в доме, который не будет нашим домом. В постели, которая не будет нашей постелью.

Думаю, это мое последнее тебе сообщение. Записи я возьму с собой и уберу в дальний ящик. Возможно, когда-нибудь после моей смерти Беньямин найдет их и прослушает.

В субботу мы с Авнером снова едем в Ноит. Ася звонила. Сказала, что малыш по мне скучает. И что Адар не возражает против моего приезда. Во всяком случае, не слишком категорично возражает…

Ты бы наверняка сказал: «Что за спешка? Сначала обживись немного в новой квартире».

Ты бы наверняка сказал, что лучше подождать, пока Адар не пригласит меня по-настоящему. Что не надо никому навязываться. Что это не в наших правилах.

Но отныне, мой любимый, мое счастье и мое несчастье, я больше не следую этим правилам.

У меня теперь свои собственные. Об авторе

Три этажа


Эшколь Нево родился в 1971 году в Иерусалиме. Он внук третьего по счету премьер-министра Израиля Леви Эшколя, в честь которого и был назван. Изучал психологию в Университете Тель-Авива. Преподает писательское мастерство в Художественной академии «Бецалель» (Иерусалим), Тель-Авивском университете, Колледже Сапир и Открытом университете Израиля. Основатель и владелец крупнейшей школы писательского мастерства в Израиле, считается ментором многих молодых израильских талантов. Нево – автор пяти романов, сборника рассказов и книги нон-фикшн. Все его романы являются бестселлерами в Израиле, изданы во многих странах мира. Удостоен Золотой и Платиновой наград Ассоциации книгоиздателей Израиля, других престижных отечественных и зарубежных литературных наград. Живет в Раанане, в пятнадцати километрах севернее Тель-Авива, с женой и тремя дочерьми.

Примечания

1

Она так невинна, умна и невинна (англ.).

Вернуться

2

Скоро она перестанет быть такой уж невинной. Это только вопрос времени (англ.).

Вернуться

3

Знаешь, а ведь она права… (англ.)

Вернуться

4

«Мы восхищены вашим дерзким творческим подходом»; «Благодаря созданной вами атмосфере посетители готовы заказать все меню от начала до конца!» (англ.)

Вернуться

5

Зд.: Ну, значит, так (фр.).

Вернуться

6

Что это еще такое? (фр.)

Вернуться

7

Вот и все (фр.).

Вернуться


home | my bookshelf | | Три этажа |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу