Book: Искушение архангела Гройса



Искушение архангела Гройса

Вадим Месяц

Искушение архангела Гройса

Андрею Сенаторскому,

гибель которого заставила меня сесть и написать эту книгу

– Все эти чудеса, – промолвила Эмина, – создание Гомелесов. Они вырубили пещеры в этих скалах, когда были еще властителями страны, или, верней, окончили работу, начатую язычниками, населявшими Альпухару в момент их прибытия. По мнению ученых, на этом месте находились прииски чистого бетийского золота, а древние пророчества утверждают, что вся эта местность снова станет когда-нибудь собственностью Гомелесов…

Ян Потоцкий. Рукопись, найденная в Сарагосе

Ибо Ахав был хан морей, и бог палубы,

и великий повелитель левиафанов.

Герман Мелвилл. Моби Дик

Я выбираю регион для жизни по кладбищу. Прихожу, смотрю на таблички. Там, где живут до девяноста восьми – ста лет,остаюсь.

Вечный Жид на фестивале «Славянский базар» в Витебске (из подслушанного разговора)

1. Чайник

– Шнурапет! – с нарастающим раздражением процедил Костя сквозь зубы. – Шнурапет! Подумать только… «Шнура», а потом «пет»! – Носитель непонятной фамилии казался ему пижоном. – Шмаровоз какой-то. Кто он? Поляк? Хохол? А? – Костя обвел взглядом присутствующих. – А может, литовец? Подумать только… Шну-ра-пет! Купил у меня тридцать кубометров леса. Может, он вообще немец? Издеваются над народом, как хотят.

– Это да, – поддакнул Авдеев. – Чего только не бывает. Еще вчера поляки приезжали к нам за картошкой, а теперь летают в Катынь, наводят свои порядки. Я читал. Не доказано ничего. Могли НКВД переодеть в форму гестапо, а могли и наоборот…

– Ты не знаешь его? – спросил Костя примирительно.

– Кого?

– Шнурапета. Андрея Шнурапета из Кобыльника.

– Нет.

– Я сам ему позвоню.

– Сам? – встрепенулся Авдеев.

Костя смерил Авдеева недоверчивым взглядом. Он не любил, когда в серьезности его намерений сомневались.

– Сам. Лакеев у нас нет. Напиши мне депутатский запрос! И отвечу тебе лично.

– А секретарь? Он зачем?

– А секретаря нет. Не положено. Я сам отвечаю на запросы, работаю.

– И Василия Васильевича знаете?

– Угу.

– И Ивана Вацлавовича?

– Я, знаете ли, мясом не торгую!

Уже третий год Константин Константинович Воропаев числился главным лесничим национального парка. По здешним меркам – большим человеком. В связи с повышением изменился в лучшую сторону. Выглядел сердитым, если не суровым. То есть ответственным. У близких людей считался застенчивым, а самим собою бывал только на охоте, в одиночестве. Общественную деятельность воспринимал как докучливую, но необходимую повинность. Раз в неделю исполнял депутатские обязанности, но мы ни разу к нему не наведывались. О карьере всегда отзывался шутливо. Он любил лес. Знал его с детства и не представлял иной жизни, кроме как вместе с родным Нарочанским краем. Отношение к лесу было глубоко личным, а в эту область он никого не допускал.

Мы сидели на хуторе, бывшей партийной даче на берегу озера Мястро, в годы борьбы с привилегиями наскоро переименованной в Новомядельское лесничество. В последнее время дом сдавали туристам за сто долларов в сутки: по большей части россиянам и немногочисленной местной знати. Хороший деревянный сруб, баня во дворе, столетние грабы, огороженная территория. Когда-то Костя жил здесь с женой Рогнедой и сыном Александром, потом получил дом в Мяделе и переехал. Сейчас заскочил к Панасевичам по каким-то мелким вопросам, предложили пообедать – не отказался.

Антоновна разливала уху, делилась впечатлениями от новой службы. После переоборудования хутора в гостевой дом она стала распорядительницей. Панасевичи жили по соседству, через забор; всегда состояли при этом хозяйстве, традиционно ходили париться в партийную баню.

– Не можа быць такога на белым свеце, – причитала она. – Не, не можа. Лярва масковская. Кажа: я зняла хату – значыць, нихто не имеець права тут хадзиць. Што ж гэта такое? Чаго гэта? Я всягда имею права тут хадзиць. Тры часа тапила ёй баню, тры часа! А яна схадзила папарыцца на пяць минут. И усё – выходзиць, благадарыць. «Спасиба» сказала, и усё! Бач ты – спасиба! Я ёй тры часа тапила, а яна – спасиба. От лярва!

Авдеев на лету уловил ход ее мыслей, решил обобщить.

– Раней у Беларуси жыли вяликия арлы, – он развел руками, изображая размах орлиных крыльев. – Вяликия птахи! Хищники, санитары. А вось чаму? А таму, што были тут вяликия лясы.

Он посмотрел куда-то в потолок.

– Арлы сядзели на вяликих лясах. И усе их баялися. А потым мы тыя лясы пасекли. Усё звяли на щэпки. Ты скажы, Канстанцинавич, скажы им. Мы усе лясы пасекли, а рыбу зъели.

Константин Константинович в разговор подобной направленности включаться не хотел. Кивал головой на всякий случай и ел суп. Я обедал вместе с ними, ожидая пробуждения господина Чернявского. Вместе с ним сегодня собирались ехать в город. Он переутомился, уснул среди бела дня. Стрелки часов подсказывали, что пора бы проснуться, и я попросил Антоновну толкнуть Чернявского раз-другой.

– А то поздно уже. Пусть как-то определится. Я часто в Минске бываю. Могу в следующий раз взять. Намекни ему как-нибудь…

– Сейчас он у меня определится, – сказала Антоновна зловещим шепотом и ринулась в спальню с мухобойкой.

– Ата-та! Ата-та! – Из комнаты донеслись ее возгласы и резкие хлопки по какой-то мягкой и отзывчивой части тела. – Айда, Серафим Павлович! Вставайте! Карета подана, мать вашу!

Серафим Павлович вышел из комнаты мятый и непротрезвевший. Огляделся, явно не узнавая ни окружающих его товарищей, ни обстановки. Раздосадованно крякнул, уронил на пол очки, которые держал в обеих руках за дужки; бросился к электроплите и схватил кипящий чайник. Все привстали от неожиданности. Глаза Серафима вылезли из орбит, рот, казалось, был набит каким-то твердым рассыпчатым веществом. Раскачивая исходивший паром чайник, Чернявский соблюдал при этом осторожность, но подходить к нему никто не решался. Он был сосредоточен на какой-то мысли, пригрезившейся ему во сне. Поблуждал по дому с чайником, прислушиваясь к его остывавшему нутру и своим пробуждавшимся идеям. Что-то бормотал о детях и собаках. Наконец выскочил во двор и, подбежав к моему автомобилю, начал бережно поливать кипятком его ветровое стекло.

– Почему не завел двигатель? – кричал он. – Надо дать машине прогреться. Антоновна, подай кипяточка! Побольше! Сережа, прогрей мотор!

Антоновна вышла на крыльцо, встала руки в боки. Рассматривала соседа, играя взглядами, пока Чернявский ее не заметил. На ее появление он отреагировал еще более странно. Произнес вдруг с артистичной фамильярностью:

– Я многое о вас понял, Маргарита Антоновна! Посмотрел, какую говядину вы выбираете, – и понял! А вот вам этого не понять! – расхохотался он напоследок.

Я наконец вышел во двор. Листва раннего лета шумела над нашими головами. Где-то в вековых лесах кукушка рассыпала свои щедрые обещания. «Вяликие» орлы кружили над нами, мечтая вернуться на постоянное место жительства в Беларусь. Было абсолютно понятно, что в город я сегодня еду один. Видимо, за полночь. Надо было отвезти Чернявского до хаты, успокоить родных, собраться…

2. Иероглиф

Выехав из Мяделя, я решил заскочить домой, попрощаться с женой. У поворота на Гатовичи заметил, что ко мне приближается разноцветный трактор с четырьмя детскими вагончиками. В таком катают детей по курортному поселку. Картинка из послевоенного европейского кино. Костя говорил мне что-то о приезде губернатора Минской области. Сказал, что завтра будет вынужден надевать пиджак. Значит, они решили покатать начальство по дендросаду на паровозе. Бог в помощь.

Время здесь застыло – некоторые изменения произошли, но дух остался прежним. Не знаю, чем определяются приметы эпохи: одеждой людей, выбором товаров в магазинах, наличием тех или иных памятников и мемориалов, транспарантами… Дух времени чувствуется безошибочно. Мы в прошлом. В сладком, пыльном прошлом, мешающем нежную радость узнавания с застарелой неприязнью и возмущением. Приехать сюда – вернуться в недавнее державное вчера. Пусть державы уже нет и не будет, но здесь осталось нечто навсегда ушедшее. Остались мы сами – те, кто бессознательно сохранил эту страну. Не допустили полного разрыва. Осталась палочка-выручалочка, последний несожженный мост, лазейка. Хорошо, что под боком сохранился заповедник старых порядков и нравов. Безвизовый режим. Единая экономическая зона. Зона. Вот именно.

Соляру я заливал обычно в Илье: следующие заправки будут только на подъездах к городу. В этих краях они смотрятся трогательно: пара цистерн у края дороги, будка кассира, киоск и деревянный сортир. Час был поздний, в темноте АЗС походила на полустанок или бивуак анархистов. Я вылез из машины, направляясь к туалету. По пути мне встретились два невысоких китайца. Они поздоровались, коротко спросили о сорте бензина и тут же скрылись в сумраке, шумно о чем-то споря на родном языке. Перемены произошли и здесь: раньше ни китайцы, ни даже кавказцы в деревенской местности мне не встречались. У кассового аппарата тоже сидел китаец, крупный, похожий скорее на спортсмена-тяжеловеса, чем на гастарбайтера. Солидный. При пиджаке и галстуке. Увидев меня, он громко рыгнул, но, прикрыв рот рукою, тут же объяснил:

– Извините, это мой чай.

– Мне на двести тысяч, – сказал я, рассматривая выбор напитков в мобильном холодильнике. – И бутылку воды.

– Берите без газа, – сказал китаец с удивительной сердечностью, и я не услышал ни фальши, ни акцента. – Я всегда пью воду без газа.

– Принципиально?

– Нет, просто так полезнее. Я не хотел бы вдаваться в детали, но вам будет лучше, если вы возьмете без газа.

– Ну хорошо, – пожал я плечами. – Давайте одну бутылку.

Он встрепенулся.

– Нет. Пожалуйста, возьмите побольше. Возьмите десять. Ну, хотя бы восемь бутылок. Они вам пригодятся.

– Почему вы так думаете?

– У нас лучшая вода в республике. Это последний ящик. Поверьте мне на слово. Это очень хорошая родниковая вода. Теперь такая вода – редкость.

– Ну, если вы настаиваете, – сказал я шутливо, – давайте ящик. Что за вода, кстати? «Боржоми»?

– Да, – расплылся он в улыбке. – Она самая. «Боржоми» без газа. Настоящий «Боржоми» всегда без газа.

Я вытащил ящик из холодильника, расплатился. Потом подмигнул ему и довольно натурально рыгнул:

– Извините, это мой кофе…

Китаец улыбнулся, помахал рукою:

– Приезжайте еще. У нас лучший бензин, лучший «Боржоми»!

Заправщики возились с моей «Вестфалией» долго. Давно стемнело, но по движению их теней можно было понять, что они протирают корпус автомобиля от пыли. Один стоял на коленях у двери водителя, с мультипликационной скоростью водя по ней тряпочкой. Увидев меня, он открыл дверцу.

– Пожалуйста, товарищ. Садитесь, пожалуйста. Можно попросить вас о маленьком одолжении?

Он тараторил, и я поначалу воспринял его слова за некую вежливую абракадабру.

– Об одолжении! Маленьком одолжении! Это вопрос чести. Я дал слово. Это очень серьезно, товарищ. Вот деньги!

Увидев пачку долларов в его руках, я прислушался. Речь шла о дочери этого человека и ее подруге. Парень просил, чтобы я забрал их в Плещаницах и довез до аэродрома. Мне пришлось бы сделать небольшой крюк, но денег за услугу он предлагал чудовищно много. Судя по толщине пачки, десять или даже больше тысяч долларов.

– Деньги передать девочке? – Хотя мне было не по пути, я уже почти согласился. – На родину? Ваши сбережения?

– Нет, это вам, – кивал он благодарно, почти униженно. – Это вам за работу.

На сумасшедшего он похож не был, и я решил, что столкнулся с трудностями перевода. Вытащил сотню из пачки и повертел перед его носом.

– Это – за работу. Остальное – девочке! Правильно? Деньги – Китай, да?

В разговор включился второй работник, он оказался еще настойчивее первого:

– Почему Китай? Мы из Японии. Мы японцы, товарищ. Японские коммунисты. В изгнании. У нас тоже есть коммунисты. Вы не знали?

Я начал нервничать.

– Все, ребята. Забираю девочек на остановке, и баста. Деньги передаю вашей дочери.

Я хлопнул дверью, процедил сквозь зубы привычное слово «товарищ» и выскочил на проселок.

– Деньги вам! Вам! – кричали азиаты, чуть не приплясывая.

Единственный фонарь, болтающийся над будкой кассира, скудно освещал их изломанные силуэты, придавая зрелищу жалкий и зловещий шарм. На душе остался неприятный осадок, словно после дурацкого представления. Почему они доверили мне такую кучу денег? Может, что-то срочное? Я надеялся, что произвожу впечатление порядочного человека.


Светало. Я подъезжал к Вилейскому водохранилищу. Мир окутывал туман: клочья его поднимались от воды, скользили по ней, выползая на шоссе. Лес ненавязчиво напоминал о своей древней тайне, поскрипывая отсырелыми стволами. Пачка денег покоилась на пассажирском сиденье, излучая, казалось, какое-то самостоятельное свечение. Темнота рассеивалась, окрашиваясь в фиолетовый и лиловый. Лунный свет дробился на поверхности водоема и постепенно вплетался в завязь рассвета, распыленную над линией горизонта. Я включил радио. Салон заполнился непривычно возбужденной литовской речью. У соседей началось что-то вроде голодного бунта. Я не понимал смысла отдельных фраз, но догадывался, что слушаю репортаж с площади перед парламентом.

Мировой кризис тасовал правительства, переливая недовольство по сообщающимся сосудам европейского сообщества. Крики революционеров оказали на меня убаюкивающее действие. Подъезжая к Плещеницам, я вдруг сообразил, что в селе – несколько автобусных остановок и на какой из них меня ждут японские девочки, непонятно. Увидев беседку для торговли ягодами и грибами, в которой неторопливо расставляли свои банки и ведра местные бабульки, решил спросить. Свернул на обочину, вышел из машины, присматриваясь к баночкам с земляникой. Женщины приветствовали меня, торопясь приступить к торговле, но вдруг рухнули ниц почти одновременно, крестясь и перешептываясь. Я подошел к ним, пытаясь заговорить и пожелать доброго утра, но они только испуганно бормотали что-то, не смея поднять на меня глаз.

– Девушки, мне бы земляники, – сказал я весело, но ответа не получил.

Я взял стакан с ягодами, спросил о цене, но хозяйка только глубже склонилась к земле, словно увидела начало светопреставления. Поговорить об автобусных маршрутах в селе мне не удалось. Я растерянно вернулся к машине. Закурил, ожидая, что торговки придут в себя и хоть как-то объяснят происходящее, но они как будто впали в транс и вовсе перестали шевелиться. Мужик, проходивший по шоссе с обувной коробкой в руке, швырнул ее на асфальт и побежал в лес. Я посигналил ему вдогонку, завел мотор и медленно двинулся к селу, размышляя о превратностях жизни.

На следующей остановке меня ожидало такое же разочарование. Люди падали на землю, бормоча молитвы и проклятия. Мальчишки закидали мой автомобиль камнями – хорошо, что стекла остались целы. С автобусным маршрутом я разобрался: он проходил по главной улице. Я переезжал от остановки к остановке, натыкаясь на ту же удивительную реакцию местного населения.

Наконец я увидел девочек. В белых платьицах и колготках, бантах и туфельках, они стояли с букетом гвоздик возле столба электропередачи, обклеенного объявлениями, и походили на первоклассниц в День знаний. Было видно, что они ждут меня, – быть может, японцы сообщили о моем приближении по телефону. Я надеялся, что встреча с ними разъяснит все странности. Девочки, заметив мой микроавтобус, радостно засуетились. Одна подняла ранец, стоявший неподалеку, другая начала махать букетом цветов над головой.

Однако и на этот раз вышла прежняя история. Завидев меня, народ разбежался, лишь пожилые люди рухнули на колени. Девочки, приблизившись к машине, тоже увидели в ней что-то опасное, закричали и бросились наутек. Я недоуменно следил за их фигурками, исчезавшими среди заборов и поленниц, теряя всякую надежду понять смысл происходящего. Мой вид оказывал на жителей Плещанниц магическое воздействие. Я вышел наружу и подошел к пассажирам, оставшимся на остановке. Один из них, похожий на учителя математики, встретился со мною взглядом и указал пальцем на необычный знак, нарисованный на дверце автомобиля.

– Иероглиф, – прошептал он пересохшими губами и как будто потерял сознание, откинувшись на лавке и разбросав руки в разные стороны.

Момент истины облегчения не принес. Я осмотрел машину и увидел причину сегодняшних неурядиц. На дверцах моего «бусика» с обеих сторон был нарисован синим маркером лихо закрученный иероглиф, значения которого не могли знать ни я, ни встреченные сегодня люди. Издалека иероглиф походил на гору с шапкой облаков над ней, но при внимательном рассмотрении казался злобным лицом самурая или даже черта с короной на голове. Рисунок был сложным, скорее абстрактным, чем содержательным, но его выразительность впечатляла даже неискушенных. Увидев его впервые, я тоже вздрогнул. Почему он обладал таким мощным действием? Я еще не понимал значения неожиданно приобретенной силы и думал в основном о том, как передать деньги бедным детям. Пришла в голову мысль вернуться к японцам для получения разъяснений, но в городе меня ждали неотложные дела. По наивности я все еще полагал, что случившееся не столь фатально и что пугающий людей иероглиф можно соскрести, закрасить… поменять машину. Я не понимал, что ночная встреча оказалась роковой именно для меня, а не для множества сельских жителей, столь яростно отреагировавших на древний символ, который я невольно донес до их сознания.



Я посмотрел на пачку сотенных купюр, и мне захотелось избавиться от них во что бы то ни стало. Может, купить новую машину? Даже в деньгах чудилось присутствие таинственного и пугающего знака. Я впервые встретился с символом, имевшим универсальную власть. Звезды, свастики и руны могли вызывать уважение или ненависть, но не более. Закорючка на двери моей машины заставляла людей преклоняться перед ее страшным совершенством. Я мог бы нанести этот знак себе на куртку или сделать татуировку – и, видимо, обрел бы неограниченное могущество. Пока же я катался по райцентру, упиваясь властью. Люди падали на колени, как подкошенные. Я смущенно улыбался, гоняя по рассветным улочкам, пока это баловство мне не надоело. Пора было ехать в город. С утра я назначил несколько встреч.

До Минска оставалось с полчаса пути, когда километрах в семи от ближайшей вёски[1] мне попалась очаровательная бабуся в пальто и мужском берете, сигналившая рукой у обочины.

– В город?

– Мне у кафэ. На Серабранке. Знаеце?

Я не знал, но старушку посадил, удивившись, для чего ей кафе в такую рань.

– Кавы папиць, пазаутракаць, – обиделась бабка.

Я промолчал, и она, видимо, приняла это за призыв к объяснениям.

– Я кажды дзень туды езжу. Першае, другое, трэцяе. Дома я николи такое не згатую. Гэта ж скольки трэба у магазине купляць!

Я заинтересованно вздохнул.

– И не дорого вам?

– Пенсии хватае, у самы раз. И смачна тожа. Я усю пенсию зъядаю. Паследни раз у кафэ схаджу – и ужо мне новую пенсию палучаць. А куды мне тыя грошы? Я там пасяджу, и дзень пройдзе.

От бабушки пахло. И не только старостью. Можно себе представить, каким уважением она пользовалась на Серебрянке. Энергичность и жизнелюбие поразительные. Из области в город – попить кофе, провести время. И так каждый день. На иероглиф даже не обратила внимания. Единственная из всех. Я начал присматриваться к ней. Пока я знал лишь двоих, на кого знак не действовал. Себя, да и вот ее, Патрикеевну.

– Я у сяле жыву, у хаце. Зимой у кватэру перабираюся. Але кафэ николи не кидаю. На заутрак застаюся и на абед, а на вячэру ужо грошай не хватае. Не, на рэйсавым автобусе николи не еду, бо дорага.

Бабуся попалась разговорчивая. Высадив ее на Серебрянке, я вдруг вспомнил о деньгах. Неужели она… Нет, деньги оказались на месте – на заднем сиденье, под курткой. Зачем ей? Пэнсии хватае у самый раз. Мы договорились встретиться завтра на том же участке дороги. По крайней мере, с ней проблем коммуникации не возникнет. Я посмотрел, как молодцевато бабка распахнула стеклянную дверь кафе, и газанул в город. Дорогу мне пересек ошалевший заяц с выкрашенным аптечной зеленкой ухом. Аистята в гнезде над вывеской «С.Т.О.» порвали вертлявого ужа на две равные части.

3. Дом у вертолетной площадки

Квартира на четвертом этаже в доме сравнительно новой застройки приглянулась нам огромной кладовкой и возможностью расширения жилплощади. Из квартиры шел отдельный ход на чердак, который в дальнейшем предполагалось переоборудовать в мансарду. Виды из окон открывались чудесные. Поля, леса, немногочисленные подъемные краны. Через дорогу начинался сам курортный поселок – населенный пункт со всеми необходимыми коммуникациями. Несколько гостиниц и санаториев, магазины, рынок, почта-телеграф с доступом к Интернету. Туристы из России, Литвы, Польши. В основном семейные пары старорежимного образца, мы давно таких не видели. Исчезающий менталитет, последние призраки коммунизма. Вечерами они прогуливались по асфальтовой набережной озера Нарочь, спускались с трехлитровыми банками к роднику, шли в кегельбан или на танцы. Озеро в туманную погоду казалось морем, над его лесистыми островами кружили стаи неизвестных птиц, прогулочные катера бороздили водную гладь. Зимой отдыхающие катались по льду на велосипедах. В распоряжении курортников было несколько кафе, ресторан с эстрадной музыкой, два киоска «Союзпечати», настоящих – с газетами и журналами.

Мы переехали в эти края незадолго до Нового года. По некоторым соображениям из России мне надо было бежать. Жена имела белорусское гражданство, и я смог получить местный паспорт, а также поменял фамилию на девичью фамилию супруги. Все гениальное просто. Безвизовый въезд в РФ и полное отсутствие меня там в каком-либо юридическом и физическом виде. У Иланы на возвращение в родные края были собственные причины. Ей хотелось восстановить духовную связь с родиной – она и раньше искала места, природой напоминающие Беларусь. Леса, озера, грибы, мята в урочище Дубовое… люди… Да, здесь жили удивительно хорошие люди.

Возвращалась жена, однако, не ко всему народу, а к друзьям, близким друзьям. Семейная чета Воропаевых стала для нее вроде родни, особенно Рогнеда, с которой Илана безоглядно делилась горестями и радостями и состояла в долгосрочном заговоре во имя спасения человечества. Рогнеда работала в организации, которую основала когда-то сама, силой своего энтузиазма – в дендрологическом саду имени С. А. Гомзы, учителя физкультуры моей супруги. Располагался сад между озерами Нарочь и Мястро, был разделен на пять ботанико-географических зон (по числу материков) – и на каждом участке были представлены растения, характерные для данного региона. Налево – Сибирь, направо – Северная Америка, прямо – Европа, тропическая фауна – в теплицах. Рогнеда заботилась о деревьях, как о детях. Я и сам в этом саду чувствовал себя ребенком, бредущим за экскурсоводом, как тень.

Костя служил главным лесничим национального парка, стал начальником. Его возили на «уазике», с ним здоровались на улице. Сашка пошел по стопам родителей – устроился егерем в парк, стал начальником отдела охоты. Рабочее и свободное время проводил в лесу, как и отец. Мужчины охотились, женщина их кровожадность порицала, но смиренно готовила кабанье жаркое, колбасу и тушенку. Она научилась молчать. На отстрел зверя существовал план: поголовье было необходимо иногда сокращать. Охота решала продовольственную проблему в мире символических зарплат. С другой стороны, у Рогнеды имелось собственное серьезное увлечение, почти призвание. Когда-то она приобщилась к духовному знанию гуру Пайлота Баба Джи, подарившему народу уютной республики новую религию. Многие белорусы, особенно женщины, последователи Бабы, обрели веру в провидение и свои собственные силы. Думаю, Баба был адептом какого-то индуистско-буддийского учения. Я видел календарики с его фотографией. На снимке его можно было принять за инструктора по карате. Потом Баба умер, но дело его осталось жить. На него равнялись, ему подражали. Ненавязчивость учения избавляла Рогнеду от необходимости спорить и отстаивать свои идеи перед мужем и сыном, редкостными материалистами.

Илана полюбила эти края, еще будучи студенткой. В здешних озерах она изучала микроскопического рачка-дрессену, писала о нем дипломную работу и во время практики ежедневно опускалась на ледяное дно водоема с ведром. Она была экологом и, хотя по специальности давно не работала, сохранила навыки бережного отношения к окружающей среде. Дети в Белоруссии ликовали. Лыжи, снежные бабы, охота, шикарная рыбалка, подводный лов зимой, грибы, ягоды, солнце, воздух и вода летом. Жизнь здесь была полна переменчивых разноцветных картин – и нас на первых порах эта насыщенность вполне устраивала.

Существовал еще один фактор, исподволь привязывавший нас к этому месту. Гога. Дядя Роберт. Отец Рогнеды, инструктор по спортивной гимнастике. Илана в детстве была влюблена в него и до сих пор считала идеальным мужчиной. Образец независимости, жизнерадостности и силы. Мы познакомились с дядей Гогой в Минске в начале тысячелетия, еще был жив белорусский письменник Бляхер, вельможный муж Иланиной тетки. Дома у них с тетей Томой под бронзовым бюстом Наполеона проходила очередная семейная пьянка. Иланина родня пыталась ограничить меня в приеме напитков посредством строгих взглядов. И вот вошел дядя Роберт.

– Приветствую вас, сэр! – сказал он.

– Приветствую вас, эсквайр! – ответил я.

И понеслось.

У меня появился влиятельный союзник. Его появление пробуждало во мне чувство юмора, которым я, кажется, в обычной жизни не отличаюсь.

Роберт приезжал в Нарочь навестить дочь и внука. Но в основном на рыбалку. Рыбалка была чуть ли не единственной степенью свободы, в которой он нуждался. Основной валютой для него стал копченый угорь. Иногда он вырезывал диковинные фигурки из корней, покрывал их лаком. В жизнь и культуру Республики Беларусь Гога вписался вполне органично. Любил тормознуть на шоссе, показать лавочки-беседки и детские качели, которые когда-то изваял с товарищами на своих давних шабашках. В бытность Союза часто ездил по стройкам Сибири. Особенно меня покорило то, что он знал и любил мой родной город. Наверное, поэтому мы так и сошлись характерами.

На последнем кадре, застывшем в глазах Иланы, дядя Гога плывет кролем по Медяльскому озеру. Вечный юноша. Молодой атлет. Сколько ему тогда было? Семьдесят? Гога умел «делать картинку». Его парализовало под вполне патриотичным автомобилем «Москвич», когда он по обыкновению лежал под ним и возился с подвеской. Нашли его только под вечер, увезли на «Скорой». В парализованном состоянии дядю Роберта представить себе было трудно. Самое тяжелое для героя – ничтожная кончина. Инсульт лишил его дара речи и возможности передвижения. Пребывать в состоянии «овоща», как Бляхер, Гога был не готов. Не его стиль. Он это понимал – и вскоре умер, избавив родных от лишних хлопот и вздохов. После смерти дяди Гоги возвращение на родину стало для Ланы чуть ли не долгом. Если одни веселые люди уходят, на их место должны приходить другие. Эсквайр оставил нам эти райские места в наследство, поручил любить, холить и радовать своим активным присутствием.

Квартиру в курортном поселке Нарочь мы купили через год после его смерти. Около вертолетной площадки. Там был всего один вертолет, и появлялся он только в конце лета. На геликоптеры мне нравилось смотреть с детства: когда-то я собирал марки с летающими аппаратами. Благодаря какой-нибудь «сарафанной почте», связующей нас с загробным миром, эсквайр наверняка был в курсе нашего переезда – одобрял его и был счастлив за нас. Иначе и быть не могло.

– До свидания, эсквайр!

– До встречи, сэр!

4. Энергетическая пирамида

Я поднимался по лестнице с пластмассовым тазиком, полным бытовой мелочи, завернутой в газеты, когда впервые столкнулся с нашей соседкой. Ольга – так она представилась – с любопытством меня разглядывала.

– Издалека к нам?

– Издалека, – ответил я. – Из союзного государства. Из сопредельного союзного государства.

– Из союзного? Интересненько. А сколько в вашем имени букв?

– Пять. А в вашем?

– Я же сказала, что меня зовут Ольга. Значит, четыре. Мягкий знак не считается.

– Почему?

– Потому что это только звук. Смягчение звука. Понятно?

Мне было не очень понятно, но я из вежливости кивнул. Мало ли на свете странных людей с загадочными увлечениями. О нумерологии я ничего не знал. Главное – страсть, одержимость, остальное приложится. Ольга показалась мне положительным человеком, который знает, чего хочет от жизни.

– Вы сделали правильный выбор, переехав сюда, – продолжила она менторским тоном. – Еще полгода назад здесь было невозможно жить. Теперь – другое дело. Демографические проблемы нашего региона требуют скорейшего разрешения. Речь не только о социальной сфере. А сколько букв в имени вашей жены?

– Пять, – сказал я, как отрезал. – А в вашем имени три. По-моему, вас зовут не Ольга, а Оля. Без всяких мягких знаков. Может быть, даже Оленька.

При определенных допущениях она была хороша собой. Одержимость немного искажала ее черты, лишала преимуществ, которые могли бы доминировать, будь она поспокойнее.

– Ни в коем случае! – отреагировала Оленька резко. – Четыре или пять букв создают устойчивый баланс, дают шанс на выживание и развитие. А вот человек с именем из трех букв обречен. Конечно, многое зависит от языка, национального колорита. Например, был у меня один знакомый. Его звали Пол. Англичанин. Вот как мы смотрим вокруг? Долго, пристально, да? А он раз – и все вокруг охватил одним взглядом! Он – циник! В имени всего три буквы, а какая гармоническая личность! Экстрасенс!

Я насторожился. Говорить, что в имени Пол не три буквы, а четыре (если, конечно, речь идет не о Пол Поте), не хотелось.

– У британцев давние традиции магизма, – сказал я. – Друидизм недавно признан официальной религией.

Женщина меня не слушала.

– Его зовут Пол. Как Пола Маккартни. Он из Англии, – продолжила она воодушевленно. – Красивый. Серьга в мошонке уха. Он циник!

Женщина обладала любопытным разговорным словарем, который, как потом выяснилось, она называла хорошим «лексиконом речи». Слова и словосочетания воспринимала на слух очень приблизительно, но пользовалась ими настолько уверенно, что могла сбить с толку любого. «Карловы ванны» вместо «Карловых Вар», «флакон» вместо «плафона», «психиаз» вместо «псориаза», «Марчелло промахнулся» вместо «Акела».

– Почему? Почему циник? – спросил я, удивившись.

– Как почему… Высоко себя ценит, – парировала она. – Нет. Он не сам сюда приехал… Он не такой, как вы… Мы его вызывали. С некоторых пор жить здесь стало невозможно. Инфляция, цены, венерические болезни. Ослабление общественного иммунитета. Если ты ослаб, то дальше уже неважно, какая у тебя болезнь. Так рушатся страны, государства. Раскрываются тайны. И не только военные тайны. Раскрываются тайны мироздания. В каждой женщине должна быть загадка, да? Весь мир сейчас охватил кризис. Думаете, случайно?

– Абсолютно случайно. – Она начинала меня злить.

– Вы ошибаетесь! Однако искренне заблуждаться – ваше право. Как бы я хотела, – Ольга похлопала меня по плечу, – искренне заблуждаться, пребывать в иллюзиях, в розовых пузырях… Пойду выпью успокоительного отвару. А то стала такая меланхольная…

Снизу подоспела супруга с бумажным китайским абажуром в руках.

– Илана, – вежливо представилась она. – Вижу, вы уже познакомились.

– Пять букв! Я так и знала! – произнесла Ольга торжественно. – Очень приятно! Вот это действительно очень приятно! Илана, вы знаете, что ваш муж заблуждается? Он весь во власти самообмана.

– А что случилось?

– Ничего не случилось. Теперь ничего плохого не случится. Пол воздвиг над озером Нарочь энергетическую пирамиду. Мы застрахованы от случайностей. Мы вышли на берег всем городом. Стояли на берегу, видели… А он возводил… Она и сейчас там. Ищущий да обрящет. А вообще-то, главное – любить и быть любимой. В женщине должна быть загадка. Иланочка, как вы думаете? Должна?

Иланочка заторопилась в дом, почувствовав, что разговор может затянуться. Она умела деликатно отшивать людей и так же деликатно их заинтересовывать.

– Ольга, удивительные вещи вы говорите! Хорошо, что мы сюда переехали. – Она заговорщицки приложила палец к губам. – Мы обязательно на досуге все это обсудим. Пирамида? Потрясающе! Египетская?

– Больше! Намного больше!

Мы уже закрыли дверь, когда Оленька прокричала нам вслед о недопустимости сокращения имен:

– Мы калечим этим всю жизнь. Жизнь наших детей! А ведь и они вправе называться по-взрослому! Мы должны жить как дети! Приходите, я сегодня запекла замечательную курицу! В табаке!

Вечером за окном выли волки. Другого объяснения этим звукам не было. Волки, кто ж еще? Хотя в волчьем вое я не разбирался, представить себе, что это скулит собака, не мог. Не бывает на свете таких собак. Разве что собака Баскервилей. Фонари за окном не горели, ветер крутил и швырял охапки крупного снега. Вой раздавался со стороны стройки, где Сашке при благоприятном стечении обстоятельств должны были дать кооператив. Я позвонил ему, но Сашка рассмеялся в ответ и посоветовал вызвать отряд автоматчиков. Я устыдился своей трусости и, ложась спать, вспомнил, как когда-то давно ел с женою шашлык, в котором она – в шутку, само собой – предположила не что иное, как человечину. «Чье это мясо? Ведь не свинина, не говядина, не баранина… Собака на вкус другая. Значит, это человеческое?» В ответ бывший с нами знакомый, прокурор, задумчиво протянул в телефонную трубку: «В какой деревне, говоришь, делали шашлык? Климовичи? Точно, вчера там пропал без вести председатель. Как он вам на вкус?»

5. Белая женщина

Менты остановили нас перед поворотом на курортный поселок, между санаториями МВД и «Нарочанский берег». Ехали мы из Мяделя, куда заскочили поздравить Воропаевых. В ответ получили елку из лесхоза. Шел второй день нового года, праздники продолжались. Днем вернулись из Минска, где встретили праздник у родителей жены. Они жили на Соколе, около аэропорта. Елку решили оставить на Рождество и Старый новый год. На радость детям. Из-за дерева нас и остановили, потребовали квитанцию о покупке.

– Что везете?

– Детей.



– А в багажнике?

Взяток здесь вроде не берут – что ж им было надо? Мы прикрылись именами высокого начальства, сослались на завершение праздничных торжеств. Елки в это время уже выкидывают. Менты соглашались – не соглашались, шутили – хмурились, но в конце концов отпустили. На душе остался осадок, какой бывает после встречи с пьяным Дедом Морозом.

Первой заплакала Катька. Среди ночи. Это случалось и раньше, но сегодня вышло как-то особенно трагично. Мы с Ланой тревожно переглянулись: ребенок не умолкал. Детское горе, ночь перед Рождеством, вой волков, далекие завывания сирен. Эти слезы пугали, но они же порождали странное чувство уюта. Ребенок, рыдающий где-то на задворках Вселенной. Леса, заваленные снегом. Редкие огни деревень. Дочь плакала по-настоящему. Уютный флер улетучился. Илана прошмыгнула в детскую комнату. Я слышал, как они шепчутся за стеной, но ничего не мог разобрать. Минут через двадцать встал, пришел к детям. Гришка спал, застыв в позе ползущего по-пластунски партизана. Мама сидела с дочерью, пытаясь дознаться о причинах ее слез.

– Ты увидела что-то во сне?

– Нет.

– Наяву?

– Нет.

– Мужчину?

– Нет.

Иного разговора не получалось, рассказать девочка толком ничего не могла. К ней приходила какая-то женщина. Женщина в белом. Как в кино.

– Что ей было надо?

– Ничего.

– Она злая?

– Добрая.

– О чем вы с ней говорили?

– Мне нельзя рассказывать.

– Вы говорили об этом доме?

– Нет. Мне нельзя.

– Что нельзя?

– Я не могу тебе рассказать. Никому не могу…

И Екатерина вновь заходилась в рыданиях. Ужас положения заключался в том, что мы ничем не могли ей помочь. То ли она была связана какой-то страшной клятвой, то ли ничего не помнила. Я поправил икону, висевшую среди детских рисунков, зажег гирлянды на елке. Остаток ночи дочка спала с нами.

К Гришке привидение пришло через пару ночей. Он плакал примерно с такими же отчаянными интонациями, переходившими в истерический кашель. Уверенности, что это вновь белая дама, у нас не было. Катька после первого случая о ней вообще не вспоминала, но мальчик говорил, будто это опять явилась она, та же тетя, что приходила к Кате.

– У нее все руки в родинках, – прорыдал Гриша в паузе между приступами.

Мы переглянулись. Руки в родинках, кольца, золотые коронки – это уже что-то достоверное. Я с тоской представил, что нам придется бороться с полтергейстом. А так хорошо все начиналось.

– Она живет в новогодней елке, – неожиданно сказал сын. – Не надо выключать лампочки на ночь. Тогда ей хорошо.

– Она звала тебя куда-нибудь? – спрашивала Лана. – Приглашала?

– Нет.

– Что ей надо от вас? Она хочет дружить с вами? Хочет украсть? Она может причинить вред?

– Нет, мама. Не может.

Гришка в своих ответах был непреклонен, как и сестра. Стоило дойти до чего-то существенного, как у обоих сразу включался блок, который невозможно было преодолеть. Я подшучивал над происходящим. Куда может позвать новогодняя елка? Только в лес. Зачем нас звать в лес, когда мы и так проводим там большую часть своего времени? Лана моего настроения не разделяла.

На Рождество ходили в церковь в Кобыльнике. Православного народа там было много. Половина православных, половина католиков. Судя по размерам кладбищ. Протиснуться в храм было трудно, а если зайдешь, то уж не выйдешь. Дети пробрались первыми, устроились у подоконника, где красовался вертеп, принялись играть фигурками из папье-маше. Хор девочек у алтаря исполнял слегка милитаризированное:

Христос, правитель христиан,

всех континентов и всех стран.

Уже две тыщи лет ведет

он свой искупленный народ!

– У меня было такое лет до шести, – сказал позже Костя, слушая наш разговор. – Тоже женщина в белом. Потом все прошло. Не волнуйтесь.

– Молитесь в этой комнате чаще, – подытожила Рогнеда. – Брызгайте святой водой. Конечно, я могу узнать, кто жил в этой квартире до вас, но вряд ли вам это нужно. Лишняя информация направляет нас по ложному следу.

6. Матюшонок

Первая зима прошла нормально. Единственное заметное событие – ссора с нашим соседом Матюшонком. Зима оказалась снежной. В тот вечер Илана в очередной раз застряла во дворе на машине. Позвонила домой, попросила помочь. «Бусик» наш довольно тяжелый, движок же всего полтора литра. Нужно было либо звать народ, либо брать авто на буксир. Я выбежал на улицу в халате, помог жене отвести детей к подъезду. Гриня все что-то расчищал, дубасил по корпусу автомобиля еловой веткой.

– Гриша, мне выбили в детстве зуб такой вот штукой. – Я отобрал у ребенка палку. – Мой первый коренной зуб! – и молча указал на подъезд.

Поднялся, надел брюки и свитер, пока семейство пило из термоса чай и укладывалось в постель. Вышел на улицу, сел за руль и немного погазовал взад-вперед. Когда понял, что сел окончательно, начал сигналить, чтобы привлечь внимание местных жителей.

– Машину можете толкнуть? – докричался я до двух мужчин, вышедших из Наташиного дома: Наташа Волынец продавала нам коровье молоко из родительской деревни.

Парни что-то бормотали, топтались на месте.

– А чего ты тут в такую погоду?

– Толкните. Это нетрудно.

Они принялись старательно мне помогать – толкали, пинали, но были слишком пьяны.

Я вылез из Ланиного «Опеля» и увидел Матюшонка, чокнутого старика, вечно сидящего на лавочке у подъезда. У этого соседа была кладовка в подвале, и он проводил в ней часы досуга. Матюшонок важно позвякивал ключами, когда собирался спуститься вниз, подмигивал прохожим. Он подкармливал там рыжего кота, возился с удочками, выкатывал старые коляски, сломанные велосипеды. Хранил под землей самогон и брагу. Пытался продать мне раков и копченого угря. Он заведовал подземной частью нашего дома.

Увидев его, я воспрял.

– Можно лопату, Андрей Сергеевич? – закричал я. Мне было очень холодно.

Он сначала долго смотрел на меня, потом забормотал:

– Не дам… Мне она самому… Москалям не даю… Оккупантам…

Я попробовал еще раз:

– Простите, если что не так! Лопату-то одолжите, а?

Но он не внял и, когда я подошел достаточно близко, попытался стукнуть меня снегоуборочным орудием по голове. Что-то сдвинулось в его маленькой башке. Старик был пьян, но живописен. Брежневские брови, стальные блестящие зубы. Когда он все-таки сумел заехать лопатой мне по лицу, я схватил Матюшонка за щеки, нагнул и пару раз стукнул лбом о свое колено. Не сдержался. Я знал, что и синяков на его морде не останется.

– Москаль, сука… – шептал Матюшонок, – мы еще поговорим.

– Я выучу твою мову, – ответил я. – Не надо национализма.

Я отобрал у него лопату и начал раскапывать наш «Опель». Сосед пару раз подступал с бранью, но в конце концов смирился и даже сунулся помогать мне толкать машину.

7. Они позорят наш район

Возможно, необычное случалось и раньше, но я старался этого не замечать. Новые города, люди, все время меняющаяся обстановка. Дискомфорт – обыкновенное дело в процессе привыкания. И потом, необычно само состояние покоя. В этом состоянии почти у каждого неизбежно возникает чувство, что за ним кто-то следит. Белоруссия следила за мной, хотя я еще не совсем понимал зачем.

Мне часто приходилось подвозить попутчиков. Автостоп – нормальная практика для сельской местности. Старушки, подвыпившие мужички, дети, идущие из школы. Один раз вез пьяного старика в поликлинику – тот несколько дней мучился зубной болью, лечился водкой, отважился вот поехать к врачу. Слушая его невнятные россказни, заметил еще одного голосующего – на автобусной остановке в Микольцах. Останавливаться времени не было, но лицо голосовавшего показалось мне знакомым. На сердце появилось странное предчувствие, будто я сделал что-то не то. Мне казалось, что я узнал этого человека. Проблема заключалась в том, что его здесь быть не могло. Ну никак.

Иногда люди даже не голосовали, а просто напряженно смотрели вслед – то ли с укоризной, то ли c завистью. Им не нравились российские номера? Национальные проблемы случались, но мелкие. Например, в магазинной очереди, когда мы замешкались с выбором покупок, семейная пара неожиданно возмутилась: «Посмотрите на них! Только о себе думают…»

Первая весточка, от которой нельзя было отмахнуться, прилетела во время поездки в Поставы: по субботам мы часто ездили в Витебскую область на рынок. На въезде в город висел плакат: «2011 год – год предприимчивости и инициатив». Инициативы были представлены тут же. В парке Победы, кроме свежепосеребренного памятника героям, было установлено несколько металлических пальм, покрашенных желтой краской. Фонтан, льющий воду на лопасти водяной мельницы, напоминал о круговороте воды в природе и имел, скорее всего, дореволюционное происхождение. Город был старый, с многовековым укладом, с живописными окрестностями. Обычно мы любовались этими окрестностями из окна автомобиля, а на рынок ездили за продуктами.

Я любил это место. Костел, собор, ресторан, загадочный магазин «Океан», где можно купить лучший велосипед из Европы. Главное – рынок.

Центром экспозиции являлся киоск женского белья, украшенный плакатами с девушками. Инстинктивно мужские маршруты по базару приводили к этому цветнику, каким бы старомодным и незатейливым он ни был. Выбор продаваемого белья отличался от представленного на картинках. Покупательницы тоже отличались от дам на постерах, хотя попадались и отрадные исключения. Местная красота была русой, горбоносой и длинноногой. Промежуточные формы встречались редко: либо тяжелая женственность сельских матрон, либо чудом сохранившаяся шляхетская худосочность.

Около киоска с женским бельем на милицейском стенде я и увидел фотографию Гарри, которую сам сделал лет двадцать назад.

Перепутать было невозможно. После смерти Гарри я перебирал альбомы и постоянно натыкался именно на этот снимок. Раскрасневшийся, с шальными глазами, взлохмаченный, Гарри был запечатлен после основательной пьянки. Транспарант был категоричен. «Они позорят наш район». Комментарий к фотке был также впечатляющим: «Спаивает население Поставского района, незаконно реализуя алкогольную продукцию». Над текстом красовалось имя: Буткус Альгирдас Петрович. Рядом с Гарри-Буткусом висели портреты его товарищей по несчастью. Жовнерук Ольга Вильгельмовна в 2011 году неоднократно доставлялась в медицинский вытрезвитель за нахождение в пьяном виде в общественном месте. Малькевич Ванда Болеславовна, как и Гарри, спаивала население Поставского района паленой водкой. Германович Михаил Витальевич участвовал в кухонных драках с женой и проходил по графе «кухонные боксеры». У Натальи Николаевны Адамович отобрали ребенка – она злоупотребляла спиртными напитками. Такая же участь постигла Светлану Геннадьевну Яхимович. Молодые девушки, славянские прелестницы.

Я снова бросил взгляд на своего давнего друга и направился искать жену. Я не стал ей ничего рассказывать.

– Что с тобой?

– Ничего. Обознался. – Я сообразил, что Илана Гарри почти не знала, а единственная их встреча закончилась ссорой.

Мы поехали назад, в центр города. На Красноармейской остановились у магазина «Рыбачим вместе» в здании городской бани. Зашли с сыном выбрать ему удочку. Инвентарь там был хороший, даже фирменный, за полцены в переводе на российскую валюту. Я выбрал два удилища – себе и сыну. Купил снасти для донки, Гришке подобрал поплавки и коробочку грузил. Мы вышли на улицу: жена с детьми остановилась возле бочки с квасом. Очередь из четырех человек. За это время я успею смотаться на рынок. Я сказал Илане, что забыл на рынке кепку, и пообещал вернуться через десять минут. В мгновение ока очутился у «позорящих район».

Фотографии были сняты, стенд опустел. Только рубрики в пустых окошках напоминали о многообразии несистемной «белорусской оппозиции». «Кухонные боксеры», «пьяные за рулем», «самогонщики». В администрации рынка объяснений я не получил.

8. Страусиная ферма

Она находится на трассе Вильнюс – Полоцк. Птицеферма, где разводят страусов, содержат вольеры с горными козлами и свиньями. Как ни крути, достопримечательность. Меня угораздило попасть туда в субботу, в день народного гулянья. Праздновали чью-то свадьбу. Автобус с гостями неловко припарковался у обочины, молодые вышли из недлинного черного лимузина. Жених и шафер в белых пиджаках, сквозь карманы которых просвечивали синие и красные пачки сигарет, невеста с прической, похожей на торт.

Пошел дождь. Радостная толпа принялась протискиваться в узкие двери деревянного ресторана «Соловьиная роща». Я устал пропускать девушек в помещение и, улучив момент, прорвался в ресторан.

– Вы тут всех страусов съедите, – волновался я.

Сам того не желая, я вписался в дружный свадебный коллектив. Практика внедрения в компании была мне не чужда, но этим опытом я давно не пользовался. Машинально рассказал за столом несколько анекдотов, соседями оказались две чудные девушки из Молодечно. Решил воспользоваться шансом, узнать, чем живет местная молодежь.

– Между первой и второй перерывчик небольшой.

– Я за рулем, красавицы.

– Что за отмазки? Мы обидимся.

Я поотказывался еще немного, потом пригубил полрюмки перцовой настойки.

– Скачки на страусах будут?

Девушек звали Яна и Татьяна. Обе в коротких черных платьях, рельефные, ногастые. У Яны – рыжий парик. У Татьяны – дреды. Невзирая на их обворожительность, я собирался в ближайшее время свалить до хаты.

– Поухаживайте за дамами, – наклонилась ко мне Яна. – Побудьте нашим кавалером. Очень вас прошу. Нам нужно, чтобы все видели, что мы сегодня не одни. – Она положила свою маленькую круглую ручку на мою.

– Еще не окольцованы, – проявил я чудеса наблюдательности. – На такой руке хорошо смотрелось бы.

– Шутите? У меня пальцы короткие и пухлые.

– Не прибедняйтесь, Яночка.

– Если вы настаиваете, я проработаю этот вопрос. Вы чем занимаетесь по жизни?

– Бизнес. Автомобили, – соврал я. – Невидимые автомобили.

– Что? Это как? – развеселились обе. – Похоже на «Мертвые души».

– Так и есть. Как вы начитанны. Если существуют невидимые миры, то в них должно быть налажено производство невидимых автомобилей.

Девушки переглянулись, не зная, как реагировать на мое сообщение.

– Можешь не интересничать, – решительно сказала Татьяна. – Ты нам и без этого понравился.

– Приятно оказаться в компании умных людей. Особенно девушек. В компании умных людей, знающих толк в жарком из страусов. Знаете, что они в случае опасности прячут в песок свою голову?

– Там насыпали специальную кучу песка, – хихикнула Яночка. – Может, потанцуем? – добавила она робко. – Не надо про машины. У меня брат разбился насмерть на автомобиле. Не хочу об этом вспоминать.

Мы вышли на середину зала, где под звуки Леди Гаги уже кружилось несколько аляповато одетых пар.

– Хорошая музыка, – сказал я вежливо и взял девушку за талию.

Яна оказалась невысокой, лоб на уровне моего подбородка. Машинально я поцеловал ее в этот лоб, почувствовав на губах вкус тонального крема.

– Не надо грустить о том, чего не вернешь, – добавил я на всякий случай.

– Я и сама так думаю, – романтически вздохнула она. – А музыка, на мой взгляд, отвратительная.

Вскоре мы вернулись к столику, я отодвинул стул, приглашая даму сесть. Она почему-то вспыхнула и чмокнула меня в щеку.

– Ну вы даете, – прокомментировала Татьяна. – Подметки горят. Если что, могу постоять на шухере.

Она не походила на сводницу и тем более на невзрачную подругу, которых красотки для контраста водят с собой. Рассудительная особа: хотя именно за такими дамами я не раз замечал склонность к авантюризму. Яна ничего не ответила, но еще сильнее покраснела. Я предложил выпить. Празднество перешло в стадию «горько». Народ принялся скандировать это слово с преувеличенным энтузиазмом: девушка с тортом на голове и парень с прозрачными карманами слиплись в поцелуе.

– Раз, два, три, четыре, пять, – отсчитывала свадьба нестройным хором.

– Наша невеста знает три способа минета, – заговорщицки прошептала Яночка, и девушки засмеялись. – Делится секретом с каждым встречным…

– Ну и что… Полезная вещь? – спросил я.

– Полная чушь. Лед, мед, сгущенка. Просто мерзко. Я поначалу думала, что речь о какой-то особой технике, а тут глупость какая. Взбитые сливки еще куда ни шло… Примитив, короче.

Женщины продолжали:

– Надо войти в ритм с сердцем мужчины, направить всю его энергию на себя. Почувствовать свою полную власть над ним. Забрать его себе, заглотить. Когда я такое делаю, я забираю их душу, – говорила Танечка, ярко улыбаясь. – И еще мне нравится, что они ничего подобного мне сделать не могут.

– Вы удобно устроились, – отозвался я, догадавшись, что часть разговора прослушал. – Про сгущенку она придумала сама или прочитала в прогрессивной прессе?

– Что она сама может придумать? – вздохнула Танечка. – Тридцать лет, а у самой психология старой девы. Вцепилась в первого встречного, а чтоб не ушел, балует его сексуальными штучками. Надоест ему через месяц вся эта сгущенка.

– И он вернется к нам! – подытожила Яночка. – Мы его, извращенца, вернем на землю.

Как мне хорошо с вами, – сказала Яна неожиданно. – Вы удивительно похожи на моего брата. Нет, не внешностью – разговором.

Мне захотелось уйти, и я решил сделать это по-английски. Обмениваться телефонами не имело смысла. Вообще ничего не имело смысла в этой ситуации. Я встал из-за стола и столкнулся с каким-то мужиком, видимо, стоявшим все это время у меня за спиной.

Гарри. Его я ни с кем бы не спутал. Самый настоящий Гарри, погибший в автомобильной катастрофе на трассе под Новосибирском восемнадцать лет назад. Матвей Самуилович Грауберман по кличке Гарри собственной персоной в форме официанта ресторана «Соловьиная роща» при страусиной ферме под городом Поставы. Он часто мне снился, опровергая факт своей гибели каждым словом и движением, но пробуждение возвращало все на свои места. Он погиб. Умер. Я был у него на могиле.

– Извините, – сказал он. – Сок будете?

Голос остался прежним.

– Время не скажешь? – спросил я невпопад. – Который час?

Гарри ткнул освободившейся рукой в циферблат моих часов.

– Время детское, – осклабился он. – Хорошие котлы. Английские?

И ушел со вторым графином в другой конец стола. Слово «котлы» тоже было из нашего с ним словаря. Когда-то во дворе дома беглый зек припер ножом в телефоне-автомате его отца, произнеся сакраментально-загадочное: «Снимай котлы, приладу чуешь?» Блатного жаргона мы не знали, но фразу сразу взяли на вооружение. Сомнений не было, это был Гарри. Официант в провинциальном ресторане союзной Республики Беларусь. После смерти он сделал головокружительную карьеру.

Гибель Граубермана стала для меня когда-то серьезной подлянкой, которой я никак от него не ожидал. Мы собирались жить до самых что ни на есть седин. «Другу детства, юности и старости» – так я подписал ему подарочный альбом с художественными фотографиями голых женщин, изданный в ГДР, когда мы встречались в Москве последний раз.

Шел 1994 год, боевые действия в Чечне только начались. Встретившись в Москве после пары лет жизни в разных частях света, о политике мы не говорили. Война присутствовала каким-то незримым фоном в жизни, люди бредили, фантазировали, играли в справедливость и принципы… Интересно, за кого был Грауберман? В круг его экономических интересов нефть не входила: я даже не знаю, чем он занимался последние годы перед смертью. В девяностом торговал шапками из енота-полоскуна, закупая их в универмагах столицы и перевозя самолетом на родину. За четыре года его горизонты должны были расшириться. Уголь? Лес? Автомобили? Кокаин? Гарри не считал нужным вводить меня в нюансы своего бизнеса. На семейном фронте дела его были подозрительно запутанны. Ушел от Ларисы – она попросила меня воздействовать на мужа (все-таки был свидетелем на свадьбе), но он отшутился. «Если бы ты знал, какая у меня малолетка! Рассказывает о сексуальных фантазиях детства. Я люблю девушек в очках». От приятелей я слышал, что он умудрился кого-то мимоходом изнасиловать, но от уголовной ответственности ушел. Гарри был сообразительный парень. С харизмой. Однако с кем бы я ни разговаривал после трагедии, ни от кого, кроме бедных его родителей, слов сожаления не услышал.

Я никого не осуждал: маленький город, перессорились, не поделили деньги и женщин. Обыкновенная история. Из Энска он тогда ехал с незнакомой дамой; ни она, ни ее ребенок не пострадали. Погиб только Гарри. От столкновения с «КамАЗом» его разорвало на части. Руки, ноги, голова… Я не стал вдаваться в подробности. «Чтобы ты успокоился, тебе нужно отрезать руку и ногу», – шутили мы когда-то о свойствах нашего нетрезвого темперамента. Гарри успокоился первым. За рулем в ту ночь был Овца (по другой версии, Игнатовича звали Интеллигентом) – ему не повезло тоже. Находился в розыске по какой-то нехорошей статье – и его тут же повязали. Темная, неприятная история. Тогда все истории были такими.

Пили мы в тот вечер «Чинзано». Продовольственные лавки были закрыты, но Гарри проявил смекалку, зашел купить мяса в ресторан гостиницы «Академическая» на Ленинском. Прошел на кухню, выбрал вырезку. Он чувствовал себя хозяином жизни, жаркое приготовил сам. Я и не знал о его кулинарных способностях. Во времена нашей совместной жизни мы питались консервами.

Гарри стал литовцем. Друг моего детства, юности, зрелости и старости стал литовцем, спаивающим беззащитный белорусский народ. Это в его стиле.

– Альгирдас Петрович, можно вас на секундочку? – Я подошел к Грауберману, несущему огромное страусиное яйцо на специальной подставке.

– А, это опять вы. Что вы говорите? Не понял.

Я осекся. На литовское прозвище Гарри не реагировал. Я почувствовал себя дураком и вернулся к Яночке.

– Встретил приятеля, – объяснил ей. – Не узнает. Обидно, конечно. Но насильно мил не будешь…

– Может, обознался, – посочувствовала она. – Мне мой Сережа тоже встречается повсюду. Голосует на дорогах. Я никогда не останавливаюсь.

Я поперхнулся. Значит, я не один. Значит, это повсеместно. Мои любимые покойники начали являться мне на здешних дорогах пару месяцев назад. Я считал это обманом зрения. Старался не думать, не замечать.

– Дай мне свой телефон, пожалуйста, – сказал я. – Мне надо будет поговорить с тобой. Сейчас не лучшее время для таких разговоров.

– Ты уходишь? – протянула она разочарованно. – А как же любовь?

Танечка дружелюбно хохотнула:

– Очаровал девушку и бежать? Никак от вас такого не ожидала. Вы отлично смотритесь вместе. Что за спешка? Ну что ж… Давайте тогда выпьем на посошок…

Я, с трудом скрывая раздражение, наполнил бокалы и почувствовал, что Яна зацепила большим пальцем ремень моих джинсов.

– Не уходи. Останься хотя бы на полчаса.

9. Легион

Снилось, что я стою у заброшенного костела на краю литвинской деревни. Вход на разрушенную колокольню открыт. Передо мной висит веревка от колокола, словно приглашая к благовесту. Я из любопытства прикасаюсь к этой веревке, но не успеваю за нее дернуть. Из-под земли, разрывая зеленый плодородный слой, медленно и неумолимо начинают расти каменные кресты. Тяжелые, неповоротливые, они появляются среди поля один за другим, словно жестокосердные воины, и замирают, поднявшись чуть выше человеческого роста. Я стою и смотрю на дорогу со стороны храма. Первый крест вырастает прямо у моих ног и смотрит мне в лицо, как неожиданный собеседник. В раскинувшейся по обе стороны каменной перекладине с выбитыми на ней неизвестными литерами я вижу раскрывающиеся объятья. Остальные распятия восходят произвольно. То здесь, то там. Хаотический беспорядок их возникновения кажется главной загадкой сна. Сделано все, чтобы я не мог предугадать их появления. Каменные полчища встают на горизонте, наступают на меня тевтонской свиньей, неумолимым ливонским строем.

Тени распятий намного опережали их физическое продвижение. Темные стрелы распространялись по желтизне поля со скоростью света, расправляли пшеницу, откидывая ее в разные стороны. Их щупальца доходили до некоей очевидной для них точки, спотыкались и с прежней скоростью втягивались назад, в то время как на месте их остановки появлялась новая каменная поросль. Некоторые из распятий, выйдя на свет божий, долго не могли определиться в сторонах света и недовольно крутились на одном месте, пока наконец не подыскивали себе наиболее приемлемое положение. Если с востока каменное войско шло более-менее сплоченным строем, то на западе поначалу возникали лишь редкие флуктуации. Гиганты возникали и оставались стоять на внушительных расстояниях друг от друга. Вскоре картина переменилась: они смогли организоваться в боевой клин на западе, оголив восток.

Распятия были подвижны. Они пользовались тем, что я не могу за ними уследить. Количество перекладин на них было произвольным: католические, православные, варварские. Иногда в поле возникало что-то похожее на лесенку, на каменный хребет исполинской рыбы. Иногда в поле вырастали каменные стрелы или просто столбы.

Шарахнуло сзади. Я почувствовал, что каменный гость встал у меня за плечом. Со страшным скрежетом рухнул крест, стоявший метрах в десяти справа: его выдавливал из земли другой, более мощный и жизнеспособный.

Они враждовали друг с другом. Боролись за право на существование, и борьба эта была беспощадна. Я был здесь лишь случайным персонажем, невольным свидетелем катаклизма.

Через несколько минут поле походило на ожившее богатое кладбище, на мрачный средневековый город, раскинувшийся на просторе всей земли, на Сорок Сороков. Я стоял неподвижно, но что-то упрямо манило меня ринуться в эту зловещую кущу, принять участие в игре и, может быть, взять управление ею на себя. Я отличался от каменных истуканов мягкостью и пластичностью плоти. Мог бежать, прыгать, танцевать. Оцепенение, охватившее меня на первых порах, прошло, я привык к своему мертвому окружению и хотел говорить с ним на равных. Они могли поднять меня на дыбы или, наоборот, растоптать. Теперь все зависело лишь от моей ловкости и выносливости.

Я мог бросить им вызов. Спутать их планы. Если все происходящее существовало для того, чтобы испугать меня, то я оставался в выигрыше, потому что не испугался. Если я был для них никем и ничем, то тем более имел шанс выжить. Я сделал шаг, и тут же разлапистый масонский крест поднялся на том месте, где я стоял секунду назад. Я двинулся дальше и, подпрыгнув, схватился за перекладины креста, появившегося предо мной первым. Поле зашумело, недовольно заворочалось, крест, на котором я повис, пошел назад, под землю, словно я начал вдавливать его своим телом. Удержаться на нем мне не удалось, я потерял равновесие и упал. Тут же новое распятие со свистом зацепило меня на свои крылья и потащило вверх. Я соскользнул. Встал рядом, покровительственно похлопав его по плечу. Недолго думая, обнял, словно приглашая на медленный танец, почувствовав, что тектонические движения замедляют ход. Рост нового ландшафта закончен, строительство завершено. Я стоял в обнимку с теплым от подземного жара корявым распятием, валясь с ног от усталости. Я был удивлен, что обладаю такой отчаянной волей к жизни.

Чей-то добрый насмешливый голос звучал в вышине:

– Проснитесь, пан! Здесь не место для отдыха! Пан так любит девушек, что даже уснул! И они полюбят вас, обязательно полюбят. Или уже полюбили? Вставайте, признавайтесь!

10. Гервяты

Я открыл глаза и поднялся с белой скамейки, на которой, похоже, провел ночь. Я находился в саду, уставленном скульптурами и деревьями. Выкрашенный розовой известкой костел невероятных размеров возвышался за спиной. Костел был похож на таинственный замок из сказок братьев Гримм или Шарля Перро. Тут могли обитать людоеды, золушки, рыцари Круглого стола. Во всем виделось что-то чрезмерно светское. Фигуры апостолов, выполненные в античной манере, недавно выбелены. Газоны ухожены, вечнозеленые туи подстрижены.

На лужайке работали двое мужчин. Один – с бензиновой газонокосилкой, другой, более пожилой и солидный, – с обыкновенной метлой.

– Пан любит польских девушек, – повторил старший. – Как спалось?

Мне хватило ума улыбнуться. Мужики внушали мне доверие, хотя в жизни с католиками я общался мало.

– Со всеми бывает, – сказал я дружелюбно, начиная рассматривать скульптурную группу перед входом, переходя от одного памятника к другому. – Извините, если помешал. Давно хотел навестить ваши места. Дзенькую бардзо за понимание.

Дворники одобрительно кивнули моей жалкой мове, пожелали интересного времяпрепровождения.

– К нам многие приезжают…

Я подошел к лепному бородачу в римской тоге, присел на корточки, чтобы прочитать его имя. S. Simon. Святой Симон. Семен? Саймон? Пантеон польских святых был мне неизвестен. Мы чудовищно спесивы по отношению к иноверцам и до сих пор не можем принять раскольников всерьез. S. Jacobus, S. Andreas, S. Taddaeus, S. Bartholomeus… Почему все они на одно лицо? Типовой проект?

Мое внимание привлекли постройки во внутреннем дворике перед храмом. Большой деревянный крест с врезанным между перекладинами языческим солнцем, похожим на штурвал корабля. Другой крест, кованый, с характерными литовскими змейками, исходящими из центра во все стороны. Он размещался на остроконечной башенке, установленной на столбе с барельефом Девы Марии, держащей на руках младенца. Она напоминала Родину-Мать. Я вошел в костел. Помещение оставалось в полурабочем состоянии, здесь шел ремонт. У входа валялись рулоны плотного целлофана, перепачканные известкой. Ряды длинных деревянных скамей в храме кое-где прикрыты газетами и кусками рубероида, покрашены коричневой краской на манер школьных парт. Алтарь небогатый: башенки, пики, реалистические гипсовые распятия на бархатном фоне, застывшая бутафорская кровь, вытекшая из ран Спасителя… ангелы с твердыми крыльями… несколько картин маслом, изображающих коронацию Девы на небесах. Стрелки часов на стене приближались к полудню.

Я подошел к столику с церковно-приходскими книгами, безучастно полистал тетрадные страницы в клетку с перечислением заказанных молебнов за «змарлых» Янов, Тадеушей, Катарин, Марысь… Латиница по-соседски мешалась с кириллицей, из многозвучия польских, литовских и русинских имен слагалось имя единого народа. Альгирдаса Буткуса среди них не было. Он на ферме, достает яйца из-под страусов.

В костел вошел крепкий старик, разбудивший меня сегодня. В зеленой робе, коротких спортивных брюках и обрезанных по щиколотку резиновых сапогах на босу ногу.

– В раю тоже необходима перепись населения, – сказал он шутливо. – Интересуетесь? – Он чихнул, прикрывшись рукавом. – Сведенборг утверждает, что там такие же дома, только много красивее. В домах покои, гостиные, спальни. Во дворах сделаны клумбы, цветут сады, зеленеют лужайки. Все как здесь. Только лучше. И города там повторяют земные постройки. Лучшие районы этих городов на холмах. Там проживают духовно развитые личности. Более темные люди обитают в низинах. Вы в курсе?

– Нет. Как-то не задумывался…

– Зря. Свидетельств множество. Блейка, скажем, посещали и Вольтер, и Сократ, и Эдвард Первый, и царь Ирод. Мир и рай – это единое целое. Одно перетекает в другое. Я это давно понял. И смерти теперь не боюсь, и Страшного суда… «Поскольку все сущее существует, и ни вдох, ни улыбка, ни слеза, ни единый волос, ни единая песчинка не могут исчезнуть…» Небесный Иерусалим повсюду. Вы должны обладать «четырехкратным зрением», чтобы увидеть это. Или вы видите? Видите или нет?

– Видел. Вчера. На одной птицеферме.

Он пропустил мою ремарку мимо ушей и продолжил цитирование:

– «И ангел явился в сиянии крыл и лучиком света гробы отворил!» Понимаете, как все просто? Восьмой день творенья наступит сразу после победы над Сатаной. И тогда мы будем любить и славить. Помните картину Брейгеля «Страна лентяев»? Вы были сегодня похожи на одного из ее героев… Так безмятежно спали… Веровать, как сказал один праведник, это все равно что держаться за конец уходящей в небо веревки. Иногда кто-то дергает веревку со стороны небес, заставляя нас задуматься…

Старик показался мне подвыпившим, но вещи, о которых он говорил, были любопытны.

– А вы готовы к Страшному суду? – насторожился я. – Это когда? Через год? Или болтают? – Я видел какие-то мимолетные сюжеты по телевизору на эту тему, натыкался на ссылки в Интернете, но никогда не удосуживался войти в курс дела.

– Болтают. Страшного суда нет, молодой человек. Вернее, он идет вечно и непрерывно, это постоянное испытание, а не экзамен в конце семестра. Мы и сейчас на Страшном суде. Встать, суд идет!

Он хлопнул себя по бокам, словно пингвин, и, пританцовывая, прошел в глубь зала. Я почувствовал, что проповедь закончена, и подумал, что мне не мешало бы оказаться дома. Сон с каменными изваяниями до сих пор тревожил меня больше. Я не помнил ничего с того момента, как встретил Гарри. Черт, а где моя машина? Я похлопал себя по карманам: ключи были на месте. Мобильник, кошелек, сигареты…

Однако занятный старик своей лекции еще не закончил. Акустика в храме была удивительно хороша, несмотря на ремонт. Дед залез на деревянную кафедру, обращенную почему-то в сторону алтаря, и продолжил свою речь, повернувшись ко мне спиной.

– Можно ли увидеть Бога, находясь в раю? – воскликнул он. – Рай не может состоять из обыкновенной почвы, огня, воздуха и воды. Он должен быть лучше Земли, он состоит из некоторой иной субстанции. Альберт Великий назвал ее quinta essentia – «пятое вещество». Все ли могут входить в соприкосновение с этим материалом или только христиане? Может ли квинтэссенция допустить в рай души язычников и еретиков? Встречается ли это вещество на нашей планете? Где залегает?

– Так Бога можно увидеть или нет? – спросил я, удивившись громкости своего голоса.

– Вряд ли, – шутливо отозвался старик. – В послании апостола Павла к Тимофею говорится вполне конкретно. Бог обитает в «неприступном свете, Которого никто из человеков не видел и увидеть не может». В религии, как и в жизни, есть выразимое и невыразимое. В православии, а вы, я вижу, интуитивно относите себя к этой конфессии, различие между Божественной Сущностью и той частью Бога, которую можно почувствовать и познать, является главной темой. Западное христианство теоремы Гроссетеста не восприняло. Мы видим Бога только лишь в свете его славы.

– А почему вы стоите ко мне спиной? – поинтересовался я у служителя. – Мне кажется, что таким образом не очень удобно общаться.

Дедок засмеялся несколько нездоровым смехом:

– А я вижу вас в отражениях Его славы!

Я вышел на улицу, позвонил жене. Спокойным голосом объяснил, что со мной случилось. Разговаривая, сделал круг вокруг храма, разглядывая деревянные распятия, завезенные сюда братскими литовцами, несколько гранитных надгробий ксендзов.

В Нарочь из поселка Гервяты Гродненской области возвращался на рейсовом автобусе. Примерно сто километров, полтора часа. Мелькали леса, вёски и городки, реки и озера. В радиоприемнике у водителя звучало нечто этнографическое:

«На Беларусі Бог жыве» —

Так кажа мой просты народ.

Тую праўду сцвярджае раса у траве

І адвечны зор карагод.

Я понимал далеко не все, хотя догадывался, что слова могли бы стать местным гимном. «“На Беларуси Бог живет”» – так скажет мой простой народ». Идея эксклюзивной простоты белорусов меня давно достала. Никаких тебе размышлений, никакой риторики про Град Божий и Небесный Иерусалим. Все понятно. Господа увидят до Страшного суда не только Христос и Дева Мария, а каждый, кто захочет. Потому что он живет здесь, среди нас. На территории, назвавшей себя когда-то Великим княжеством Литовским и возросшей от Буга до Черного моря. Со всеми крестовыми походами, татарскими набегами, переходами из рук поляков к кацапам – и вот, наконец, обретшей независимость благодаря пьяному самодурству Ельцина, Кравчука и Шушкевича. Если Бог живет не в абстрактных высших сферах рая, а на этом благословенном клочке земли, то, может, он все так и устроил? Может, Беларусь и является тем самым раем, о котором так много рассуждали схоласты, саддукеи и аскеты? «Саагаст сошел с небес на Полесье», «Христос приземлился в Гродно». «На Беларуси Бог живет». Боже, скажи для начала, где я оставил свою машину?

Кунсткамера I

КЛЮЧ И КАСТЕТ

Уходя на работу, Серафима всегда надевала перчатку – дедовскую крагу с желтым отливом, ушитую на дамский манер. Вторая перчатка была утеряна во время войны. Фронтовая легенда вяло поддерживалась, но правую перчатку сохранили скорее из общей неряшливости, чем из воспоминаний о дедушке.

Когда Тамара Степановна сообщила о болезни коровы, Серафима чистила мотоцикл. Каждое ее утро начиналось не с водных процедур, а с полировки сверкающих никелированных крыльев «Харлея», приобретенного когда-то за тридцать пять тысяч условных единиц. Мотоцикл был главным достоянием семьи. Стоил дороже дома и приусадебного участка. Серафима занималась им лично, отчима до техники не допускала. Она и замуж не вышла из-за «Харлея». Мотоцикл надежнее любого мужика.

– У Зорьки вымя отекло, – сказала Тамара Степановна трагическим голосом. – И глаза остекленели.

Валера шоферил на «Газели», Тамара Степановна сидела дома. Раньше она работала фельдшером в Сморгони, но теперь вышла на инвалидность. Лет семь назад Тамара попала под «КамАЗ», который раздробил ей тазобедренный сустав и правое бедро. Мужики решили поначалу, что ее пришибли, и хотели свезти в канаву. На их беду, оказались свидетели. Нарушителей посадили, Тамару реанимировали. Теперь ее главным промыслом стала корова. Летом дачники каждый день заходили за молоком и творогом. К осени надои спадали, но жить было можно. Серафима прирабатывала инструктором в байкерском клубе. С матерью и Валеркой держалась на дружеской ноге, но независимо. Казалось, она состоит в тайной секте и бездумно выполняет ее устав. На своем «Харламове» почти не каталась. Раз-два в месяц на какой-нибудь слет. Последний раз была в Киеве, на гонках Crazy Hohols Racers. Наград не привезла, но вернулась довольная.

– Вымя массажировала? – спросила Серафима мать, но та только махнула рукой. С коровой случилось что-то неладное.

До города, даже на хорошей скорости, было часа полтора. Девушка приближалась к Минску спокойно и нахраписто. Она знала, что привлекает внимание. На это и рассчитывала, профессионально выпячивая попку перед иномарками. Свои русалочьи волосы убрала в конский хвост, повязала косынку. Остальное – униформа, черная кожа да блестящие клепки. Разве что желтая перчатка на правой руке не в тему. Мужчины провожали мотоцикл завистливыми взглядами: зрелище яркое, но сиюминутное.

В Илье Фима заправилась на знакомой бензоколонке. Китаец, торгующий журналами для автолюбителей, заговорщицки ей подмигнул. Журналов не предлагал – все равно не купит. На прощание подарил гонщице бутылку «Боржоми».

– Приезжайте еще. У нас лучший бензин, лучший «Боржоми»!

С Долгиновского тракта Серафима свернула на Орловскую, доехала до проспекта Победителей. Город приподнял стены, расправил рекламные щиты. Серафима направлялась в центр. Ее не интересовало, разрешено ли там мотоциклетное движение. С сотрудниками автоинспекции она предпочитала не общаться. В отличие от провинциальных скептиков город Серафима любила. Ей нравился его стремительный рост, величественность полупустых улиц, добрососедство капитализма с социалистическою предприимчивостью.

В столице Фима никогда не парковалась. Не было причины. За шмотками на «Харлее» не ездят. Ей нравилось катать ребятишек. Один раз пригласила девушку, которую видела до того по телевизору. Нахальную, смелую, богатую. Дочь крупного промышленника. Они разговорились. Поначалу Серафиме было интересно. Когда наскучило, она выскочила с пассажиркой на Логойский тракт, набрала запредельную скорость. Километров через сорок притормозила, оставив девушку на обочине. Поймает мотор, рассудила она.

Пацанов катать было приятнее. У Фимы было на примете несколько дворов, где ее принимали с особенными почестями. Подростки составляли на бумаге очередь, несмотря на необязательность ее появлений. Бросали жребий, ревновали и ссорились. Мальчишки попадались забавные, безбашенные. Один начал лапать ее за грудь, когда она лавировала между грузовиками и фурами. Ей понравилось. Она довезла его до родительского дома. Улыбаясь, схватила обеими руками за шею. Поцеловала, оставив вокруг рта бедняги фиолетовый обод помады.

На день Петра и Павла у нее были другие планы. Пришлось поколесить по городу еще часа полтора в ожидании вечерних пробок. Часам к семи центр должен был охватить безысходный ступор. Серафима с удовлетворением наблюдала за неизбежным уплотнением, слушала нервные гудки, улыбаясь мрачным лицам водителей. Бензиновые выхлопы мешались с осенней сыростью. Серафима миролюбиво продвигалась по проспекту Независимости, разглядывая владельцев автотранспорта. Пристроилась за свежим «мерсом» черного цвета. В салоне на заднем сиденье лежал длинный серый зонт, чем-то напоминающий убитого аиста, несколько пакетов из супермаркета. Серафима проследовала за автомобилем, рассматривая напряженные лица мужчин, водителя и его шефа. Оба молчали. Босс подбрасывал на руке белую пачку сигарет, но не курил. Около кинотеатра Фима потянулась к боковой мотоциклетной сумке, сунула туда руку и молниеносно хлопнула кастетом по заднему пассажирскому стеклу. Кастет оставался висеть у нее на пальцах в желтой фронтовой перчатке, когда она зацепила шикарную на вид борсетку пассажира и уверенно крутанула газ.

Серафима начала набирать скорость, проскакивая сквозь трафик, подобно слаломисту на горном спуске. Насмехаясь. Не оборачиваясь. Виляя жопой. Напевая эстрадные мелодии без слов. Светофор перед дворцом Лукашенко заставил ее на полминуты замешкаться. Гаишники в ярко-желтых жилетах рассматривали, как насупленно она потрескивает двигателем на перекрестке в ожидании зеленого сигнала. Обсуждали и приценивались. Вскоре она пронеслась по мосту над тускнеющей рекою, промелькнула мимо какой-то грандиозной стройки, усеянной журавлями подъемных кранов, и беспрепятственно выскочила на полупустую трассу.

По деревне шла пьяная Зинка-молдаванка, уборщица из продовольственного. Серафима поравнялась с нею, заглушила мотор, поздоровалась. Сидеть полдня в скрюченном положении она устала. Откинулась в седле, встала и пошла пешком, ведя мотоцикл между ногами.

– Чоппер? – поинтересовалась Зина моделью байка. Идти ей было трудно, и уборщица попыталась облокотиться о спутницу – плохая идея.

– Откуда ты знаешь такие слова? – удивилась Фима. – Осторожнее, он весит полтонны.

Девушки шли по краю канавы, их ноги цеплялись за бурьян и вросшие в землю бетонные плиты. До дома было рукой подать, но Серафима не торопилась.

– Один мужик решил сделать подарок зубному врачу, – сказала Зинка и расхохоталась. Это могло быть как началом анекдота, так и завершенным сообщением.

Однако она продолжила:

– Время было бедное. Не такое, как сейчас. – В последней фразе чувствовалась особенная горечь, и Фима подумала, что от молдаванки она сегодня просто так не отвяжется. – Время было бедное, – повторила Зинка. – Вот он и решил отблагодарить врача не деньгами, а говядиной. – Она хихикнула вновь.

– Как это?

– А вот так. Говядиной. – Зинка показала жестом большой кусок мяса в руках. – Он работал на скотобойне…

– Благородный поступок, – согласилась Серафима.

– Хер с ним, с поступком, – опять заржала уборщица. – Он завернул его в газету, положил в сумку и пришел на прием. А там очередь. Иногда подождать приходится, понимаешь?

Фима кивнула. Вести «Харламова» было тяжело, но они уже подошли к калитке.

– Очередь. Все боятся. Ты была когда-нибудь у зубного врача?

Зинка задумалась, помолчала.

– Врач ему зуб вырвал, и мужик про мясо-то и позабыл! Вот как бывает! – вскрикнула она. – А там очередь. Ну, разве не смешно?

– Нет, Зина, не смешно, – сказала Серафима серьезно.

– Очень смешно! – возразила Зинка. – Очень!

– Нет.

– Ну как не смешно, когда там очередь, всем страшно, а он выходит весь окровавленный из-за этого мяса. Оно через газету протекло.

Серафима поняла смысл истории, улыбнулась.

– Это мне мой отец рассказал, – всхлипнула молдаванка. – Ты богатая? Помоги мне вылететь в Кишинев. Он сегодня умер. Узнай хотя бы, когда следующий рейс.

Фима вздрогнула, сообразив наконец, что происходит. Достала мобильник, позвонила, но автоответчик поставил ее на очередь к оператору. Девушки стояли на деревенской улице, еле освещаемой редкими фонарями, слушая Поля Мориа в телефонной трубке. Прошло минут десять, но справочное не давало о себе знать. Одна мелодия сменяла другую, не предвещая какого-либо положительного разрешения.

– Я все равно сегодня уеду. На поезде, на автобусе… Можешь занять мне денег? Я верну, ты же меня знаешь.

Серафима обреченно похлопала себя по карманам, денег у нее не было. Открыла мотоциклетную сумку, достала украденную борсетку, заглянула внутрь. Удивленно ойкнула, заторопилась домой.

– Ты прости меня, Зина! Я очень тебе соболезную. Но у меня сейчас нет денег. И у Валеры нет, и у мамы. Извини меня. Я уйду сейчас. Я должна.

Она слезла с «Харлея», из последних сил толкая его к железным воротам. Уже совсем стемнело.

Как только она вошла на двор, почуяла недоброе. В темноте все казалось прежним, но по ощущению что-то случилось. Поставила мотоцикл на место, укрыла его чехлом. Вошла в дом.

– Ма-ам, ты где? Вале-ера!

Вспомнила, что мать к этому моменту должна доить корову, почти бегом направилась в хлев. На огородной тропинке валялось всякое барахло. Валеркина фуфайка, шарф.

По пути ей встретился взъерошенный отчим. Определенно здесь что-то произошло.

– А-а, – протянул он. – Явилась. Иди, погляди, что тут у нас. Картина Репина «Дурные на разминке».

Серафима подошла к открытым дверям сарая. Прямо у входа на пластиковом ящике сидела Тамара Степановна, обхватив голову руками. Услыхав шаги дочери, встрепенулась.

– Шайтан, – пробормотала она, взглядом показывая на дойную корову по кличке Зорька. – Уже третий час как не сдвинется с места.

Хлев полыхал гостеприимным светом, горел золотом устланный соломой дощатый пол. Клубы пыли старались приобрести осмысленные художественные формы. Зорька стояла в стойле, если так можно выразиться, на коленях. Подогнув передние ноги, она упиралась грудью в пол и молитвенным немигающим взглядом смотрела в залапанную брусчатую стену перед собой. Лохматые темные уши были неподвижны, словно рога. Красивые карие глаза ничего не выражали. Ведро с водой, поставленное у ее морды, оставалось нетронутым. Из-за нелепости положения костлявый крестец коровы поднялся еще выше, выпячивая, словно диковинный плод, набухшее недоеное вымя, едва прикрытое черной кисточкой хвоста. Пятнистый теленок с белым треугольником на лбу испуганно поглядывал из-за своей загородки в левом краю хлева. Другая телка, названная Молодухой, стояла на привязи и переминалась с ноги на ногу. Тамара сняла очки, потерла их о рукав мужской фланелевой рубахи.

– Я и подойти к ней боюсь, – сказала она. – Валера пытался ее поднять, но без толку. Напасть какая-то. И позвонить некуда. У тебя мобильник с собой?

Серафима шумно расстегнула замок кожанки, протянула телефон матери. Стояла и смотрела на все. Дедушкина крага – в одной руке, столичная борсетка – в другой.

– Это справочное аэропорта, – сказала Тамара без удивления. – Дурные на разминке.

Чувствовалось, что она вот-вот заплачет.

Серафима ни о чем не думала, когда достала из украденной сумочки большой бронзовый ключ с узорчатым гербом на основе. Старый, явно недекоративного происхождения, он напоминал о пиратских кладах и тайне черепахи Тортиллы. К дужке был прикреплен ремешок из сыромятной кожи, достаточно длинный, чтобы носить ключ на груди. Фима подошла к корове и накинула ей ключ на шею, даже не задев рогов с острыми черными окончаниями. Зорька удовлетворенно вздохнула и поднялась, словно ждала этого весь вечер.

– Мне Зинка анекдот рассказала, – сказала Фима деловым тоном. – Ну, такая чушь… Ты бы телку подоила, сейчас за молоком придут.

Корова доверчиво глядела в лица женщин, ключ на ее шее медленно раскачивался, пока не принял отвесное положение и замер над мутной лужей, излучая в сырой полутьме стойла все еще робкое, нездешнее свечение.


ИХТИАНДР

Андрей раздвинул заросли осоки локтями. Прикасаться к непослушной колючей траве не хотелось. В штормовке было жарко, но ему было легче терпеть жару, чем прикосновения растений и укусы комаров. Лодка лежала на прежнем месте. Засыпанная прошлогодними листьями на треть, она поднималась жестяным килем из травы: встреча со старой подругой оказалась тиха и радостна.

– Здравствуй, лодка, – сказал Андрей и погладил ее лоснящийся бок, ошлифованный волной и временем. Гладкий, как пасхальное яйцо. Встречи с любимыми предметами иногда более глубоки и эмоциональны, чем общение с людьми.

Сквозь кусты протиснулся Авдеев. Неясно, как тяжелая одышка могла сосуществовать с идеальной безмятежностью его лица. Он бросил взгляд на лодку и сказал с сожалением:

– На замке. У тебя ключ есть?

Андрей рассеянно кивнул, не желая расставаться с сокровенными мыслями. Счастливая меланхолия накатывала на него редко. Он неторопливо притянул к себе проржавевшую цепочку с номерным замком, с улыбкой набрал «0911». Колесики с цифрами плохо слушались, проскакивая под большим пальцем или вообще застревая от долгого простоя. Наконец лодка была освобождена. Цепочка скользнула змейкой в траву и затаилась.

Андрей вернулся к автомобилю, вытащил из открытого багажника острогу, изготовленную из лыжных палок и мотоциклетных спиц. Легкая двухметровая конструкция после сборки походила на трезубец Нептуна или вилы с выставленными наружу зубьями. Добротное оружие, хоть сейчас на войну.

Авдеев взял целлофановый пакет с водолазными масками и зажатым между ними нарезным батоном. Сунул под мышку пластиковую бутылку с водой, похлопал по карманам, чтобы не забыть сигареты. Он нащупал в наколенном кармане-клапане запасную пачку и поместил ее в более защищенное от воды место: положил себе на макушку и прижал кепкой.

– Леша, – услышал он за спиной проникновенный голос Андрея. – Леша, скажи мне, пожалуйста, почему меня комары кусают, а тебя – нет?

Было в этом голосе что-то угрожающее. Сзади стоял человек со страшным орудием подводного лова. Авдеев решил отшутиться:

– Я водку пью, Андрей. Они меня стороной обходят. Боятся потравиться. Понимаешь?

– Нет, Леша, не понимаю. Все сложнее. Я тоже иногда пью водку. Но они кусают меня от этого еще сильнее. Я бы сказал, что запах алкоголя их привлекает. И комаров, и мух, и оводов. Пьяный пот для них что валерьянка для кошки.

– Значит, у меня невкусная кровь. Отрицательный резус-фактор.

– Отрицательный? – вздрогнул Андрей. – А может быть, у тебя СПИД? Может быть, ты ВИЧ‑инфицированный?

Авдеев положил на плечо пустой холщовый мешок из-под сахара. Захлопнул багажник и пошел вслед за Андреем по вновь образовавшейся тропе. Андрей нес весла на одном плече, острогу – на другом. Авдеев тащил вспомогательные снасти. На его голом торсе с небольшим пивным животом высвечивался незагорелый отпечаток от майки-безрукавки. На груди покачивался серебряный крестик на светлом, выцветшем от долгой носки шнурке.

Мужики без труда перевернули лодку, слаженно столкнули ее в воду. Погрузились. Авдеев положил на нос моток веревки, громыхнув несколькими кирпичами, служившими якорем, сел за весла. Андрей расположился на корме. Солнце поднялось высоко, почти до зенита. Вода, скорее всего, уже прогрелась. Несколько дождливых дней, случившихся накануне, ушли в прошлое.

Они легко скользили по пустой озерной глади в направлении острова. Молчали. Улыбались. То ли друг другу, то ли своим мыслям. Метрах в двухстах от заросшего кустарником мыса, смотрящего в сторону Скемы, остановились и бросили якорь.

– Ну, я пошел, – сказал Андрей, надевая маску.

Протянул Авдееву батон. Сел на задний бортик с острогой в руках, по-аквалангистски перекувыркнулся и с немногочисленными брызгами ушел под воду. На уме вертелась песенка, услышанная недавно по радио: «Уходи, дверь закрой. У меня теперь другой».

На глубине песня зазвучала еще громче. Андрей погружался, спускаясь по якорной веревке, мысленно подпевая девичьему голосу. Увидев дно, поплыл. Постепенно, по касательной. На дне покачивались илистые заросли сапропеля, темно-зеленого, с редкими бурыми пятнами. Марсианское зрелище. Андрей шел параллельно этому клубящемуся лесу, присматриваясь к малейшим его всплескам и движениям. Солнечные лучи падали сверху соломенным снопом, глубинные толщи распределялись слоями – и по степени освещенности, и по температуре воды. К дворовому шлягеру добавился стук в ушах, вскоре перешедший в тупую боль, которую нужно было проглотить или к ней привыкнуть. Он сделал несколько характерных упражнений, поднял голову, надеясь увидеть днище лодки. Ее в пределах видимости не оказалось. Заметив волнообразное движение в зарослях, ударил туда острогой. Один, два раза. На остриях повисло три извивающихся угря, небольших, меньше метра в длину. Победно подняв острогу над головой, пошел наверх; воздуха в легких почти не оставалось.

Авдеева увидел неподалеку: тот разомлел на солнышке, курил, попыхивая желтым, как и его усища, дымом. Андрей подплыл к нему, невысоко приподнимая свой многозубец над поверхностью. Угри змеились, хлестали хвостами по его лицу. В их шевелении было что-то античное.

– Леша, прими товар, – сказал Андрей и, пока Авдеев снимал рыбу с зубьев и складывал в мешок, отдышался.

– Хорошее начало, – сказал Авдеев. – Как комары? Не мешают?

Андрей погрузился опять. На этот раз поплыл сразу на прежнее место. Он был уверен, что нашел счастливую поляну. Второй заход принес монструозную тварь, длиной около двух метров. Авдеев умудрился насадить ее сразу на три зуба остроги. Отличный удар. Он чувствовал, что входит во вкус: вынырнув, поднес гигантскую вилку к лицу и поцеловал царь-угря в плоский и склизкий лоб.

– Попался, хозяин. Долгожитель. Как вас зовут, ваше сиятельство? Карл? Фердинанд? Петр?

– Это самка, – разочаровал его Авдеев. – Видишь, какая голова? Значит, самка. Царица морей.

– Тебе бы в зоопарке работать.

– В аквариуме, – поправил Леша. – Рыбы в аквариумах живут.

Они сложили гиганта вдвое, засунули в мешок, который тут же сделался наполненным и живым.

– Не устал? А то могу заменить.

– Спасибо. Мне нравится. Ихтиандр возвращается в родную стихию.

Прилипчивая песенка не отставала. Оказалось, Андрей помнит чуть ли не весь ее текст:

Натерпелась, наждалась. Я любовью обожглась. И теперь я наконец-то будто снова родилась…

Красивые слова, жизненные. Он задумался о далекой школьной юности, первой любви, выпускном вечере.

Следующий удар пришелся в голову примерно такой же крупной особи. Угорь оказался сильнее, чем предполагалось. Когда Андрей притянул его к себе, чтобы как следует вздеть на острогу, угорь мощно вильнул телом и сорвался со спицы. Андрей шуганул своим орудием ему вдогонку несколько раз. Не попал. Он уже готовился к всплытию, когда из зарослей отчетливо показалось змеиное кольцо другого чудища. Чудище выросло из мха, вздулось – и огромной хищной петлей потянулось к шее аквалангиста. Замашки плотоядных змей: анаконд и питонов. У страха глаза велики, но Андрею показалось, что угорь составлял сантиметров пятьдесят в диаметре, чего в природе не встречается. О его длине приходилось лишь догадываться.

Расставаться с такой добычей не хотелось. Андрей всплыл, схватился за борт лодки, начал быстро дышать носом, чтобы как можно скорее наполнить легкие кислородом.

– Пусто? – равнодушно спросил Авдеев.

Андрей не ответил, лишь приложил палец к губам для обозначения важности момента.

– Отдохни. Всех не поймаешь. Давай я занырну. Разомлел я здесь на солнце. Что с тобой?

Неожиданно лодку ударило так, что Авдееву с трудом удалось сохранить равновесие. Бесконечным серебристым потоком по поверхности озера шел косяк уклеек. Рыбки мелькали в глазах, не отклоняясь от своего маршрута ни на йоту. Веселенькие, юркие. То ли память предков их вела, то ли характер подводных течений. Лодка плавно покачивалась в быстро движущейся рыбьей массе. Авдеев тяжело дышал, зачарованно глядя им вслед.

– Щекотно, – сказал Андрей. – Якорь на месте?

– Далеко они нас не утащат, – отозвался Леша. – Ты когда-нибудь видел такое? Всеобщая мобилизация! Куда они? Почему так спешно?

Андрей вдохнул поглубже и пошел на погружение. Рыбки ударялись по щекам, бились в маску, приятно щекотали тело, но плаванию не мешали. Вскоре стая осталась наверху, полупрозрачно заслоняя солнце калейдоскопическими тенями. «Мне не нужен больше твой номер в книжке записной».

Он внимательно оглядывал дно водоема, пытаясь узнать место, где только что видел угря-гиганта. Книга рекордов Гиннесса, сто процентов. Может, это сом? О существовании столь больших угрей Андрей не слышал. Если есть гигантские сомы или там щуки, значит, и угри могут быть очень большими. Некоторые считают, что динозавры еще не вымерли, а сохранились в таких вот озерах, имеющих выход к морю. У плезиозавра, судя по картинкам, такая же шея. Длинная, змееподобная. Недаром многих морских чудищ ошибочно зовут змеями: и спрутов, и осьминогов, даже крокодилов…

Ил, устилавший дно Нарочи, оставался кладбищенски спокоен. Андрей был уверен, что монстр где-то рядом, но старческая мудрость подсказывает ему затаиться. «Надо найти какую-нибудь расщелину, пещеру, – думал охотник. – Такая большая рыба должна жить в собственном гнезде. У нее должна быть штаб-квартира, может быть, даже дворец. Как в сказках. Был же раньше дворец на Мядельском озере. Был, да ушел под воду. Вместе со всеми его крестоносцами и правителем их Гедимином».

Увидев шевеление справа, Андрей молниеносно ударил острогой в ту сторону и зацепил еще одного угря среднего размера. Ударил опять. Теперь уже наугад. Попался еще один. Удивительное место. Рыбное. Счастливая поляна. Надо отметить ее как-нибудь. Андрей решил временно привязать к якорю спасательный оранжевый жилет Авдеева, чтобы обозначить место.

– Еще два? Нормалек. – Леха заскучал уже основательно. – Андрюша, не могу я здесь больше сидеть. Хочу в воду.

– Хорошо. Скоро поменяемся.

Андрей нырнул опять, поплыл в прежнем направлении. Почувствовал, что устал. Не отдавать же Авдееву такую добычу! Ему мерещился морской змей с короной на голове, песенка медленно точила его душу: «Но подружка мне призналась, что тайком с тобой встречалась. По щеке бежит слеза. Я скажу тебе в глаза».

Вскоре ему пришлось забыть и песенку, и змея, и мечты детства. В поисках чудо-рыбы Андрей опустился совсем глубоко и шел в нескольких сантиметрах от дна, надеясь на свою реакцию и легкость остроги. Угриные всполохи виднелись то здесь, то там, но он больше не обращал на них внимания. Мелочь, успеется. Прямо по ходу он заметил шарообразный предмет, похожий на пушечное ядро, но в несколько раз превышающий его в диаметре. Что-то подсказывало, что камень как-то должен быть связан с властителем этих вод. Он приблизился к нему, прикоснулся острогой, стараясь не затупить ее о твердую породу. Валун напоминал часть фасада провинциального Дома культуры – такие огромные шары украшали здания, построенные в советские времена, красовались на парапетах у парадных лестниц. Поверхность оказалась металлической на ощупь, пористой, напоминающей коксующийся уголь. Андрей положил острогу рядом с камнем, обхватил его двумя руками, стараясь ободрать склизкий растительный налет с его боков и верхушки. Илистая дрянь отходила на удивление легко, словно наросла совсем недавно. Очистил шар, решив, что тот, видимо, создан природой или людьми из метеоритного железа. На левом его боку он обнаружил какой-то барельеф и решил очистить это место как можно тщательнее. Наросты отваливались клочьями, стоило лишь прикоснуться.

Наконец работа была завершена. Андрей обогнул загадочный мегалит и уставился на рисунок, выдолбленный на нем неизвестно когда, неизвестно кем, неизвестно зачем.

Наверх поднимался как ошпаренный. Он понимал лишь одно: отсюда пора валить. С озера, из города. Может быть, из страны. Зловещий смысл древнего знака воспринимался напрямую, без включения интеллекта, минуя возможности анализа и интерпретации. Иероглиф отпечатался на сетчатке его глаз навсегда, навечно, сколько ни мусоль, ни три глаза, ни промывай их родниковой водой или авиационным бензином.

Жалкий, дрожащий, он подгреб к лодке, перевалился за ее борт и на мгновение распластался на днище. Авдеева на месте не оказалось. Ждать его также не предcтавлялось возможным. Андрей осмотрелся и стремительно погреб в сторону шоссе. «Если Леха нырнул, то вот-вот всплывет, – думал он. – Он может быть только возле острова». Страх гнал вперед, заставляя забыть о дружбе и здравом смысле. Он вглядывался в горизонт, но увидеть что-либо был уже не в силах. Тяжелые слезы застили его глаза, ужасный облик увиденного сдавливал черепную коробку, стучал в висках.

Он причалил к берегу, машинально вытащил лодку одной рукой на песок. Кое-как оделся, поднял мешок с рыбой, но, что-то вспомнив, отшвырнул его в сторону. Глаза его рыскали в поисках церковного креста. Андрей перебежал дорогу, поднялся по огромным бетонным ступеням к стеле «Памяти павших». Последний раз он был здесь в день своего бракосочетания. Образ мускулистого солдата с поднятым автоматом «ППШ», изображенного на стеле, не принес ему спокойствия. Он начал молиться, насколько был на это способен. «Господи, помилуй мя, Господи…» Собрал все цветы, лежавшие у постамента, в охапку, сложил в сухой пахучий стог. Потом рухнул на него головой и уснул. Глубоким, бессмысленным, беспробудным сном. Как убитый. Менты, разбудившие его к вечеру, не могли поверить, что он не пьян. Увидев их над собой, Андрей тут же твердо решил, что не скажет им ни слова…


МАМА АВА

Авдеев вышел из вёски под вечер. Перед этим выпил, но пьян не был. Пыщ с Сивуком на несколько дней ушли из семей и переселились в палатку на Швакштах. Рыбачили, пили пиво. Отдыхали. Встреча одноклассников. Вечер воспоминаний. Они действительно виделись в последние годы редко: в магазине, в маршрутке, у нотариуса. Уйти из дома с палаткой – поступок простой, но по здешним меркам экстравагантный. В палатках живут туристы. А они с ребятами – местные жители. Мужики устали от женщин, решили сменить обстановку. Когда Авдеев почувствовал, что тоже устал от женщин, пошел на Швакшты. В Кобыльнике встретил знакомого милиционера, разговорились.

– Газеты читаешь? – спросил Толик. – В Островце будет атомная электростанция. Энергетическая независимость не за горами.

– А если рванет? – забеспокоился Авдеев. – Япония почти затонула. Рыбой радиоактивной торгует. Кальмарами.

– У нас своей рыбы полно, – резонно ответил милиционер. – А кальмаров я в гробу видел.

– А я люблю. Отличная вещь, – не согласился Авдеев. – Креветок особенно. Капусту морскую, корейскую морковь.

– Тебе что, своей капусты мало?

Разговор съел уйму времени, начало смеркаться. Авдеев, раздосадованный болтливостью милиционера, поковылял в сторону Вильнюсской трассы. Если рванет, греха не оберешься, думал он. Сто километров, много это или мало для облака радиоактивного заражения? Евросоюз от атомной энергии отказался, у литовцев станцию закрыли. А у нас наоборот. Ну и правильно. Еще покупать будут, когда кончится уголь.

Около костела к нему пристроилась рыжая коротконогая собачка с высоко поднятым пушистым хвостом. Ей Авдеев почему-то понравился. Он протянул ей сушку в знак признательности, но собачка отказалась. Бежала рядом, махала хвостиком, преданно заглядывала в глаза. Лисичка, окрестил ее Авдеев. Лисичка-сестричка.

– Кто в теремочке живет? – спрашивал он у собачки добрым голосом и улыбался.

Стало совсем темно. Темно и тихо. Авдееву это было не по душе. Хмель выветрился, оставив в глубине глотки ком надтреснутого сушняка. К тому же доканывала одышка. Самая страшная смерть – в подводной лодке, размышлял Авдеев. Взрыв двигателя, радиация, рвота. Америка не поможет, лежим на дне. Темнотища, вонь, капитан погиб первым. Тесно такой оравой в кубрике. И главное, нечем дышать. Кислорода осталось минут на пять. И до поверхности километр. А сверху айсберг, вечная мерзлота. И вражеские прожекторы. И беспилотники. И радары. Но мы – без паники. Паниковать – последнее дело.

– Последнее дело, – повторил он, оглядываясь по сторонам. – Лисичка, твою мать! След! Голос!

Собака уже давно отстала, но Авдеев продолжал командовать и распаляться:

– Умница! Героиня! Представлена к награде!

Он прошел мимо огромного католического кладбища на окраине города: оно было известно массовым захоронением немецких солдат времен Первой мировой. Вспомнил зловещего орла, высившегося над лесом солдатских крестов, и ему стало одиноко и неуютно. «Вяликия беларуския арлы» не покрывали его своей теплой тенью. Тьма опустилась на Нарочанский край, застигнув Авдеева на полпути от места назначения. Он не расстроился.

Прикинув что-то в уме, свернул с дороги влево. Надеялся найти ночлег на каком-нибудь хуторе, а то и в стогу сена. Некоторое время брел по кочкам и буеракам, жалея, что не прихватил с собой никакой палки. Наконец ему попался одинокий дом на окраине вёски: то ли недостроенный, то ли заброшенный. Таких здесь много.

Авдеев вошел в избу, почувствовав прелый запах старых матрасов, пролитого машинного масла и негашеного карбида. Предметов обстановки здесь почти не осталось: в гостиной посередине комнаты стояла заплесневелая кушетка, в кухне доживал последние дни полуразвалившийся фанерный шкаф, обклеенный отходящими то тут, то там обоями. На полу валялось несколько колченогих табуреток. Авдеев нашел фуфайку в прихожей – положить под голову. Придвинул кушетку к стене. Поставил рядом табуретку – для часов и очков. Аккуратный человек.

На кухне, в одном из ящиков шкафа, отыскалась банка консервов. «Минтай в масле». Ему выдавали такие сухим пайком, когда он служил в Красноярске. Гадость, но жрать можно.

В фуфайке оказалось полпачки папирос «Казбек» выпуска 1975 года.

– Антиквариат, – пробормотал Авдеев, давясь незнакомым дымом. – Что за табак? Чеченский, что ли? Террористический?

Вспомнил о недавнем взрыве на станции метро. В таких вот заброшенных домах могут орудовать террористы. Изготовлять бомбы, пояса шахидов. Сколько таких заброшенных деревень вокруг! Мест, куда не ступала нога милиционера. Беларусь находится на одном из первых мест по количеству ментов на душу населения. Но их все равно мало.

Он вышел на двор, подошел к ржавой металлической бочке с дождевой водой и умылся. Вода попахивала болотом, но казалась пригодной для питья. Он выпил несколько глотков, брезгливо сморщился. На круглой водной глади плавала луна: изъеденная облаками, щербатая, как подтаявший рафинад. Он провел рукой по воде, пустил волну. Луна ожила, задрожала, в ее одутловатом облике проступило что-то коровье. Авдеев погладил желтую корову, перекрестился и пошел спать. Лежать на старой телогрейке было уютно: напоминала дедушкину. Авдеев помечтал немного и скоро уснул.

Проснулся, почувствовав, что его лицо лижет собака. Нетерпеливая, поскуливающая от радости. Лисичка. Она самая. Он поздоровался со вчерашней спутницей, ласково потрепал ее за ушами. Солнце встало, в доме было как-то особенно приветливо и светло. За окном раздавался ритмический, хлесткий стук – как от скакалки по асфальту. В доме слышались воскресные шорохи, стук разделочного ножа, треск масла на сковородке, мурлыканье радиоприемника. Авдеев поднялся, сел на кровати.

Лисичка встала перед ним на задние лапки, уткнулась мордой в ширинку. Авдеев вздрогнул и погладил ее по голове.

Обстановка в доме переменилась. Полы подметены, пыль и паутина исчезли, на окнах появились занавески, на полочке в углу – иконы. Авдеев заметил, что на ночь его кто-то бережно укрыл коротким бежевым пледом: вчера его не было. Вообще изба приобрела жилой вид, будто недавно здесь был ремонт. Хорошее, чистое помещение. Обставленное скромно, но с душой. У противоположной стены под охотничьим гобеленом стоял телевизор на журнальном столике, проигрыватель, несколько дисков с фильмами из магазина «Эврика» в Кобыльнике. Авдееву уже не хотелось переться в Швакшты к собутыльникам. Хорошо бы полежать здесь на кушетке, посмотреть кино, покурить.

В комнату вошел мальчик лет четырех. С двумя пластмассовыми рыцарями в руках. Они сражались. Ребенок комментировал поединок звуками «быжь-быжь».

– Здравствуй, папа, – сказал он. – Мы едем сегодня на озеро?

Авдеев посмотрел на него, судорожно вспоминая, что вчера пил и с кем.

– На какое озеро? – спросил он осторожно.

Мальчик ему нравился, в нем чувствовалось что-то родное. Авдеев сразу принял все как есть, полагая, что обстоятельства должны быть умнее наших воспоминаний. Мало ли что с ним могло случиться. Провалы в памяти, амнезия. Это излечивается. Это описано в литературе. Удар по голове – и ты ничего не помнишь.

– Как на какое? – удивился мальчик. – На Швакшты. Тебя же там друзья ждут. Поехали. Ты обещал.

– Раз обещал, то поедем, – пробормотал Авдеев. – Обязательно поедем. Сейчас только схожу в туалет, – смущенно поднялся, словно сказал что-то не то. – Сейчас. Побреюсь только.

– Мама, он согласился! – закричал ребенок и убежал в кухню.

– Ава Оскаровна, – раздался грудной женский голос за окном. – Ава Оскаровна, вы встали? Пойдемте. А то опоздаем на службу.

В дверном проеме показалась женщина, высокая и статная. Увидев ее, Авдеев нелепо уставился на приподнятую то ли бюстгальтером, то ли молодостью грудь. Не решился посмотреть в глаза. Достаточно было одного взгляда, чтобы понять, что женщина удивительно красива.

– Доброе утро, – весело сказала мама Ава. – Завтрак на кухне. Мы с Яковлевной до храма. Не забудь покормить Лисичку.

Она подошла к Авдееву и привычным жестом погладила его по голове.

– Выспался? Не хотела тебя будить после вчерашнего. Ромка уже поел. Собирайтесь и езжайте. Я приеду вечером. У меня для тебя сюрприз! Думаю, ты удивишься… – Последнюю фразу она добавила с такой добродушной игривостью, будто делала сюрпризы каждый день. – Что ты такой испуганный?

– Нормально. Все нормально.

Он нашел в себе силы заглянуть ей в глаза и увидел в них любовь и привязанность. Давно он этого не видел. Приключение пришлось ему по душе. Отличное приключение. Любовное. Почти любовное. «Думаю, ты удивишься… Сюрприз… Конечно, удивишься. Еще как удивишься». Уже удивился. Как тут не удивиться.

Он вызвался сходить за сигаретами: не по вкусу, мол, чеченский табак!

Ава кивнула, но шутки, кажется, не поняла. Они попрощались у калитки. Он пошел в одну сторону, жена с немолодой подругой в другую. Подруга была с большим букетом белых роз в руках, роскошных, но уже немного увядших.

Сивук и Пыщ ему не поверили. Так бы и сказал, что ночевал у любовницы. Авдеев особо не возникал. В его жизни появилась тайна. Неразгаданная загадка. Возвращаться пока что он не решался, хотя ощущение, что он обманул ребенка, сосало под ложечкой до самого вечера. Его в детстве обманывали часто. Что это такое, он помнил. На рыбалке больше следил не за поплавком, а поджидал красные «Жигули» Авы Оскаровны.

Они не приехали. Он ждал допоздна, до такой же темноты, как вчера. Сердце саднила обида, хотя непонятно, кто из них и на кого должен был обижаться. Бросила меня мама Ава. Поматросила да и бросила. Разошлись как в море корабли. На ночь глядя уговорил Сивука съездить в поселок на велосипеде. Сам сел за руль, товарища усадил на багажник.

Дом нашли легко. Остов автомобиля во дворе, ржавая бочка с рафинадной луной, «Минтай в масле» на нижней полке кухонного шкафа. Хромой аист бродил по территории, искоса заглядывая в глаза приезжим. Фуфайка валялась в прихожей на прежнем месте. Авдеев достал из ее кармана надорванную пачку и вспомнил, что именно папиросы «Казбек» когда-то курил его дедушка. Пока он предавался воспоминаниям, Сивук притащил откуда-то с огорода лопату.

– Отличное орудие труда, – сказал он. – Именно труд превратил обезьяну в человека. В хозяйстве пригодится.


НАНОСЫ

Нарочь делится на две части полуостровом Наносы, по обеим сторонам которой образуются два плеса: Большой и Малый. Максимальная глубина (метров под тридцать) на Большом – в Гатовских ямах, Малый плес метров на десять мельче. На полуострове располагается одноименная деревня. Преобладает сосновый бор южно-таежного ареала, в конце мыса – лиственный лес, потом начинаются заливные луга. Здесь сохранился полуразрушенный немецкий дот времен Первой мировой. Из культовых камней наиболее известна Чертова плотина. Нагромождение валунов разного размера уходит в воду на расстояние более километра, ширина ее такова, что по ней могут ехать рядом четыре телеги. Считается, что валуны принесены ледником из Скандинавии во время позерского оледенения двадцать тысяч лет назад, но у местных жителей свое мнение. Они уверены, что гряду построил черт. Хотел соединить каменными мостами деревни на разных берегах озера в колдовских целях. Начал таскать камни из окрестностей. Однажды, когда он нес камень, пропел петух. Черт уронил булыжник и навсегда оставил свою бессмысленную работу.

Сивук оказался в этих местах на строительстве богатого маёнтка[2] на краю деревни. Дом из красного кирпича был поставлен у самой воды: оформили еще до указа о водоохранной зоне. Строил человек из города, неприжимистый. В свободное от работы время Сивук уходил на окончание мыса смотреть на воду. Казалось, что вода – со всех сторон. Сивук представлял себе, что он на необитаемом острове, и ему становилось хорошо. Рыбачить на мелководье резона не было, а любоваться природой можно.

В тот вечер он отправился за грибами: недавно прошли дожди. Заядлым грибником он не был, но оставаться на стройке не хотелось. Пойменная трава – зеленая до неестественности, высокая и тонкая как волос. Островки растительности появлялись то здесь, то там – еще не высохшие, какие-то вечно молодые. Трава лежала волнами в низинах, устилала обочины по обеим сторонам тропы. Сивуку хотелось полежать на лесном пологе, но он почему-то считал, что не может себе этого позволить.

Лесок грибами оказался беден. Несколько сыроежек, один подосиновик. Внимание Сивука привлек старый древесный гриб необычной формы. Из старого пня торчало природное образование, похожее на человеческую ногу. Поначалу ногу можно было принять за сделанную из гипса или отлитую из какого-то попорченного временем пластика. Сивук обрадовался находке: такую вещь можно показывать друзьям или даже выставлять в музее. Из озорства он пощекотал ноге пятку, попытался оторвать. На ощупь нога была плотной и шершавой, как замша. Обычно такие грибы растут на деревьях, но встречаются случаи произрастания на соломе, целлюлозе. К дереву прикрепляются крепко-накрепко. Этот экземпляр тоже ни в какую не отрывался, хотя Сивук был крепким парнем. Со злости он пнул диковинный гриб сапогом. Отошел в лес за какой-нибудь палкой. Если что, готов был сходить в лагерь за топором. Нашел у края дороги хорошую березовую дубину, оторванную ураганом, на месте слома вполне острую.

Очистил ее от веток и пожухлой листвы. Вернулся на место, но удивительного гриба не обнаружил. Разворошенные пряди травы, целлофановый пакет с сыроежками, брошенный им и еще не прогоревший окурок. Гриба не было! Никаких следов: ни ямки, ни разрыхленности. И пойменная трава, укрывающая своими лапами вековой дерн. Сивук похлопал по траве руками, разочарованно вздохнул.

Неподалеку он увидел еще один похожий гриб, вдвое больше первого. На этот раз решил быть осторожнее. Этот трутовик также имел форму человеческой ступни – повторял ее во всех подробностях, вплоть до уникального рисунка кожи (спирали на наших ладонях и ступнях уникальны). Нога, торчавшая из земли, подтверждала, что все в космосе отражается друг в друге, рифмуется, перетекает из одного сосуда в другой.

Сивук достал из кармана моток бечевки, которую использовал на стройке в качестве измерительной ленты, и привязал дикорастущую ногу к мощному березовому стволу. Нужно привести мужиков из деревни, сфотографировать и документально оформить. Десять свидетельских показаний имеют больший вес, чем одно. Хорошо бы пригласить хозяина. Интеллигентный человек, ему поверят. Сивук обмотал гриб нейлоновым шнуром, словно боялся, что тот убежит, и помчался на стройку.

Удалось найти Шинкарева и Фридмана. Сивук благоразумно не стал объяснять им детали аномального явления, сказал лишь, что нашел в лесу что-то интересное.

– Снаряд? Здесь много снарядов. И с Первой, и со Второй.

Составить компанию рабочим согласилась Лера, девушка-студентка из города.

– Лерочка, а кудри у вас с рождения или вы делаете завивку?

Дерево на месте находки было варварски вырвано с корнем и валялось тут же, обрывки веревки виднелись на стволе. Пахло сгоревшим порохом – это признали даже скептически настроенные коллеги. Гриб исчез так же бесследно, как и первый. Провожая девушку вечером до дома, Сивук приобнял ее и почувствовал, что дрожит:

– Я расскажу вам обо всем, что сегодня случилось. Это чертовски важно. Я завтра приду и обязательно расскажу. Дайте только время собраться с мыслями. Ладно? Обещайте, что выслушаете меня…


ПОХОРОНЫ В ПАРИЖЕ

Утро начинается со звонка в дверь, на будильнике полвосьмого. Кого черт принес? Какая еще крыша? У нас протекает крыша?

Эдуард Шаблыка живет на четвертом этаже многоквартирного дома с женой Ольгой, имеет сына, но тот сейчас в городе, учится в академии МВД. Без ребенка в доме стало скучновато. Сначала они с супругой надеялись на возврат романтического настроения, однако годы не те. Эдуард ушел с головой в работу, Ольга увлеклась эзотерикой, стала во всем видеть знаки и символы.

– Я вчера была в ЖКХ, – говорит она по телефону подруге. – Мне назначили на восемь. Представляешь, – добавляет она с придыханием, – назначили!

– Ну и что? – отвечает подруга. – Назначили, что ж в этом такого? Деловые люди ценят свое время.

– Мне назначили на восемь и дали три минуты на разговор. Представляешь? – Ольга переводит дыхание. – Я пришла на пятнадцать минут раньше, чтобы успеть. Главного инженера зовут Лев Васильевич. Лев Васильевич. Лев! Три буквы в имени! Вы не знакомы? Приятный такой мужчина, стильный. Мне даже захотелось с ним сфотографироваться, когда я его увидела. Но я не стала.

«Это что-то новенькое, – думает Шаблыка, – это, пожалуй, требует разъяснений. Что значит – захотеть сфотографироваться с незнакомым мужчиной?»

– И зовут его Лев, – повторяет Ольга, распаляясь все больше. – Лев! Представляешь? Три буквы в имени. Три буквы, как у Пола Маккартни. На человека, чье имя состоит из трех букв, можно положиться. По своему опыту знаю. Он выслушал меня и сказал: завтра же будет сделано. И вот они приехали. В оранжевых комбинезонах. Двое или трое. На подъемном кране. Представляешь? Я показала им на кухне место, где протекает. Мы же на последнем этаже…

«Это ее нумерологический бред», – успокаивает себя Шаблыка. Поднимается с постели, накидывает халат. Проходя на кухню, треплет Ольгу по плечу.

– Хозяйственная ты наша…

Включает электрический чайник, с удовлетворением слушая шаги рабочих на чердаке. Надо же, какой сервис. Вчера поступила заявка – сегодня уже приступили к исполнению. Они дорожат своими рабочими местами.

Желтая подъемная лестница проходит прямо перед его окном, метрах в двух. Шаблыка подходит к окну и смотрит вниз на автоподъемник. Новенькая немецкая автолестница «Метц» установлена на родной советский «КамАЗ».

Год назад Эдуард смотрел передачу, посвященную параду пожарников в Минске: вся история пожарной охраны прошла перед его глазами. От конок с цистерной и ручным насосом до сверхмощных «Мерседесов», встающих на службу МЧС. Сегодняшний подъемник не красный, как это принято у пожарников, а желтый. Наверное, службе ремонта крыш присвоен желтый цвет. Шаблыка любуется сверкающими механизмами, неспешными грузными мужчинами, управляющими подъемником. Хорошо начинать день с такого зрелища.

Он поднимает глаза и видит, что такие же подъемники стоят у каждого здания в поселке. Ай да Лев Васильевич! Ай да имя из трех букв! Неужели и там замечено протекание крыш? Краны стоят повсюду, даже у будки стоматолога. У нежилой полуразрушенной постройки из белого кирпича напротив их окон тоже стоит машина и суетятся люди.

Солнце за лесом давно встало, но только сейчас вышло из-за тяжелой декорации туч. Вдали по проселку скользят мотоциклы, молоковозы, грузовики. Небо рябит траекториями ласточек. Сверху-вниз-наискосок отпечатывается след реактивного самолета. И высокие желтые лестницы у каждого дома. И деловитые мужчины в спецодежде несут свою вахту на наших крышах.

Слева, в таком же доме, как у них, похороны. У подъезда стоит маленький «зилок» с синей кабиной. Его кузов украшен еловыми ветками. Около куста рябины сложены одинаковые венки из магазина «Ритуал». В этом доме у Шаблык знакомых нет. Народ бродит, сбивается в кучки, перешептывается. Кажется, люди не замечают красоты окружающих их желтых лестниц. Эдуард различает в толпе отца Сергия из церкви в Кобыльнике. Наконец из подъезда выносят маленький легкий гроб с телом старушки. Шаблыка сожалеет, что оставил свой бинокль в беседке в Антониенсберге, а когда вернулся, не нашел.

Процессия начинает свой ход. Музыка установлена на грузовике: из черного динамика начинает звучать траурный марш Шопена в исполнении оркестра. Поп встает впереди рядом с парнем, которому поручено нести крест. Мужчины без труда несут гроб на плечах вслед за автомобилем. Ремонтники тоже начинают сворачивать деятельность. Рабочие спускаются с крыш. Лестницы плавно сокращаются в размерах, ложатся на лафеты. Весь транспорт выстраивается вслед похоронам и слаженно покидает поселок.

Эдуард вспоминает молодость. Когда-то, еще в советское время, ему посчастливилось побывать в Париже в составе научной делегации. Впечатления остались на всю жизнь. И вот вспомнилось нечто похожее на сегодняшнее. В Париже он видел похороны на Монпарнасе, около театра Марселя Марсо. В одной из мансард умерла старуха. Жилой фонд в старом Париже старый и неудобный. Спустить гроб по винтовым лестницам с крыши нет возможности. Вот французы и решили использовать в этом деле лестницы пожарной охраны. Стрела пожарной машины поднимается в небеса, гроб надежно закрепляется. И покойник, перед тем как лечь в сырую землю, испытывает чувство полета. И провожающие его в последний путь стоят на тротуаре, задрав головы, а гроб качается над ними. И не падает.

Поклонный крест

Год основания Мяделя – 1324-й. Об этом напоминает памятник неизвестному рыбаку, находящийся на въезде в город со стороны Нарочи. Памятник красивый, похож на увеличенную сувенирную продукцию местных умельцев. Рыбак стоит у парусной лодки, на мачте которой расположена часовенка с тремя золотыми куполами. В его сетях реалистично плещутся уклейки, лещи, щуки и окуни. Поодаль от рыбака, перед полуразвалившимся двухэтажным домом с плоской крышей и чахлой порослью антенн, стоит стандартное деревянное распятие, вырастающее из цветочной клумбы. Распятие серо-черное, с желтыми трилистниками на концах; за ним на литовский манер укреплен образ солнца (а может, тернового венца), из-за чего крест немного похож на штурвал корабля. А Христос – белый, раскинувший руки, как чайка, которых в этих озерных краях множество.

11. День независимости

О том, что мы приглашены на День незалежности к соседям, мне сообщили дети.

– Папа, это очень важно, – говорил Гриша. – Всенародный праздник. Я пообещал, что приведу вас.

– Опять тухлятиной будут кормить? – Я включил чайник и посмотрел на супругу. Оленька уже дважды приносила нам нечто непотребное. Прокисшие щи в двухлитровой банке, черную икру Made in USSR… – Может, она хочет от нас избавиться?

– По-моему, она рачительная хозяйка. Не от нас она хочет избавиться, а от продуктов. Выкинуть жалко, а дома никто не ест…

– Ты тоже так делаешь? – насторожился я. – Это у вас белорусское, национальное?

– Когда это я тебя тухлятиной кормила? – сделала обиженное лицо Илана. – Ольга – женщина заполошная. Всем хочет помочь, наставить на путь. Ну, и угостить между делом. У тебя в имени сколько букв?

Я поцеловал жену в щеку и направился в «Певник» за бутылкой. В магазине царило приподнятое настроение. Мужчины неторопливо отоваривались, некоторые не в первый раз. Администрация по случаю независимости украсила помещение несколькими воздушными шарами и новогодними лентами из бумаги. Торговля шла преимущественно спиртным. Женщины приготовились к празднику заранее. На полке, освободившейся от бутылок, был выставлен старорежимный приемник «Спидола», транслировавший новости. Я впервые услышал речь здешнего президента. Говорил он зажигательно, проникновенно. Время приближалось к полудню, а страсти уже накалились. В столице открывался военный парад.

«Товарищи солдаты, сержанты, прапорщики! Офицеры и генералы! Дорогие ветераны! Уважаемые соотечественники и гости!»

Народ шумел, никто не обращал внимания на выступление, пока женский голос в толпе не выкрикнул:

– К вам обращаются! Мужчины! Послушайте, что человек говорит.

Тетку оборвали нестройным хохотом:

– Из призывного возраста вышли!

«Сейчас военной угрозы для нашей страны нет. Но история, в том числе и новейшая, учит: порох всегда надо держать сухим! Мирный и созидательный труд должен быть надежно и безусловно охраняем».

– Это точно. Сушите весла!

Лукашенко был суров, но справедлив. Он вкратце описал военную доктрину страны. Заметил, что Белоруссия не разрабатывает и не использует оружия массового поражения, не финансирует международную преступность и терроризм, не готовит боевиков для организации революций у соседей. «Мы не торгуем женщинами и детьми», – веско добавил он.

«Мы создали на своей прекрасной земле красивое и гордое государство! Мы доказали свое право «людзьмі звацца» и, как мечтали наши классики-пророки, заняли «свой пачэсны пасад між народамі». Мы выстоим и сегодня! Преодолеем любые трудности и достойно выдержим навязанные нам испытания. Слава ветеранам и труженикам тыла Великой Отечественной войны! Вечная слава героям, отдавшим свои жизни за свободу и счастье будущих поколений! Будем же достойны их великого подвига! Пусть живет и крепнет любимая Родина! С праздником! С Днем независимости Республики Беларусь! Ура!»

Я был рад, что услышал такую боевую речь, прочувствовал сложное положение страны, в которой поселился, и этим, надо полагать, присягнул ей на верность. Выступлений Че Гевары, Троцкого или Гитлера мне слышать не приходилось. Я вообще не думал, что подвержен влиянию пропаганды. Сегодня выяснилось, что вполне. Когда в мужских словах есть логика и страсть, их нельзя не услышать.

12. День независимости (2)

Эдуард Шаблыка сидел в большом удобном кресле, слегка покоцанном кошками, издалека кивал вновь вошедшим гостям и сразу вводил их в тему предстоящей дискуссии.

– На свете существует только одна свобода, это свобода от евреев, – говорил он каждому, кто появлялся в поле его зрения. – От евреев и американцев. Но это одно и то же.

После этого полагалось включаться в разговор или благоговейно молчать. Я поздравил соседа с Днем независимости и подчеркнул:

– Правильно! Смерть немецко-фашистским оккупантам!

Шаблыка выглядел расслабленным, обмякшим. Я не ожидал, что хозяин отреагирует на мою реплику.

– Вот именно! Оккупантам! Диалектика природы! Жертва и палач меняются местами. Мы освобождаем землю от одного врага, но ее незаметно захватывает другой. Шестьдесят лет назад нашу независимость нужно было воспринимать как победу над немцами, сегодня – над мировой закулисой.

Шаблыка завел нескончаемый монолог, и у меня появилась возможность осмотреться.

Вчера в отпуск приехал их старший сын, курсант академии Министерства внутренних дел. Вечеринка, как я понял, была приурочена к его приезду. Стриженный под машинку спортивный парень с упрямым выражением лица сидел по правую руку от Эдуарда и напряженно смотрел в стакан с красновато-мутной жидкостью. Ольга приготовила кисель – я и забыл давно, как он выглядит. Хлопец молчал, нас не представили. Остальные были мне более-менее знакомы. Лев Васильевич из ЖКХ, местный интеллигент, светский лев; дед с бабкой, приехавшие из близлежащей деревни; подруги Ольги по «эзотерическому оккультизму»; несколько молодых людей, которых я, скорее всего, встречал, прогуливаясь по поселку.

Мне было непонятно, зачем мы сюда пришли. Я положил оливье себе на тарелку, взял на вилку несколько зеленых горошков, незаметно понюхал.

– Оккупанты, говорит! – витийствовал Шаблыка, продолжая комментировать мою фразу. – Конечно, оккупанты! Вы были на экскурсии в Минске? В любом еврейском городе? Что вам обычно говорят? Что со скорбью показывают? Еврейское гетто! И рассказывают, как тут всех мучили и жгли. А потом везут в старый город, в центр. И говорят: тут жили богатые евреи. А остального города почти нет. То есть еврейский город был, а белорусского не было… Где логика? Вы определитесь, бедные вы или богатые? Счастливые или несчастные?

– Ужасно, ужасно, – соглашались женщины. – Куда только власть смотрит? Тем более раньше – партия, правительство. Они должны были проследить, нанести упреждающий удар.

– Разве ж за всеми уследишь? Вон у нас сколько евреев было, а где они теперь? На Брайтоне. Колбасу режут. Попили нашей кровушки, взялись за американскую.

– Эх, утратили мы чувство интернационализма, – подытожил Лев Васильевич. – А ведь как все было просто. Тактично. Деликатно. Не нужно думать об этом.

Шаблыка не обратил на его слова внимания.

– Они чувствовали свою вину! – продолжил Эдуард Павлович. – Понимали преступность деяний. Борис Берман. Нафталий Френкель. Федор Эйхманс. Израиль Плинер. Лазарь Коган… Сто сорок лет террора! Пять тысяч убитых каждый день. Перед Второй мировой начали в массовом порядке менять фамилии, маскироваться. В Кишиневском погроме погибли сорок человек. Дворовая драка, а шум на весь мир! Они отомстили казакам: уничтожили четыреста тысяч лучших русских людей.

Шаблыка вздохнул, но не устало, а, как мне показалось, с облегчением. Он не только освобождался от внутреннего груза и плода долгих раздумий, он делал нечто ему приятное, представляя свой любимый предмет со всех сторон. Другим любимым предметом являлся его сын Максим. Эдуард Павлович сообразил, что неплохо бы его представить вновь пришедшим гостям:

– Товарищи, внимание! Следующим номером нашей программы… В общем, Максим Эдуардович Шаблыка, сотрудник МВД, отличник учебы, черный пояс по карате.

Оленька тоже решила принять участие в презентации сына:

– Отличник. Любит работать. Он вообще у нас любитель. Мы его воспитали. Дисциплина, хороший лексикон речи. Флаконы мне сегодня протер. – Она махнула в сторону люстры. – Мы с ним, во-первых, поели утром овсяночку с бананчиком, и во-первых, я колбасочку с лучком обжарила, и отварила макарончик, и тоже с лучком обжарила. Так вкусно мы с Максимкой покушали. В женщине должна быть загадка. А мужчина, он всегда циник. И это хорошо.

Для Ольги ничего не было второстепенным: всегда только «во-первых».

Парень встал, кивнул головой и вновь сел на табуретку, показывая всем своим видом, что вступать в пустопорожние беседы не намерен. Отец похлопал его по плечу, продолжил:

– Макс стал звездой радиоэфира. К нему звонят корреспонденты газет. Но он скромен. Посмотрите, как он ответил буржуазной прессе. «Простой смертный крестьянин. Обожаю спорт, экстрим, нагрузки. Моя слабость: авто, мотоциклы. Еще я готов отстрелить ноги пидорам и тем, кто под них косит, ненавижу эмо и оппозицию, также ненавижу фуфлогонов. Люблю бананы». Как емко! Выразительно! Не в бровь, а в глаз! Макс, может, расскажешь, как ты стоишь на страже порядка? Люди должны понимать, что происходит в столицах. Пятая колонна нашего общества пустилась кривляться, хлопать в ладоши на площадях, звонить будильниками мобильных телефонов. Расскажи, Максик.

Тот неохотно поднял глаза:

– Что тут говорить. Фуфлогоны. Предложить ничего не могут. Извращаются. Мы их учим. Лечим. Многие возвращаются к нормальной жизни. Те, кто не хочет, – добро пожаловать на Окрестино, Володарского. Или в Новинки. А еще лучше – чемодан, вокзал, Европа. Нам здесь пидоры не нужны.

Наступила неловкая пауза. Она вряд ли была связана с грубостью высказанного, а лишь с его рубленой неполнотой. «Революцией в сетях» в Нарочи никто не интересовался. Ольга перехватила инициативу, воспользовавшись затишьем:

– Во-первых, что мы все о плохом да о плохом! – Перевела дыхание и продолжила: – Во-первых, давайте выпьем за наш праздник. Эдик, умой личико водичкой! У тебя уже глаза соловьиные. С Днем независимости, друзья! Мы скоро новый дизайнер в квартире сделаем. Вот увидите!

Народ одобрительно зашелестел, загремел бокалами. У Шаблык был роскошный столовый сервиз, купленный еще в советские времена в Чехословакии: он до сих пор служил им верой и правдой. Биографию Шаблыки я не знал, но хозяин, видимо, принадлежал к номенклатуре и до сих пор имел в республике политический вес.

– Это правда, что поляки угнали у вас машину? – неожиданно спросила меня девушка, сидевшая напротив. – Я что-то такое слышала… Как вам удалось ее вернуть?

Я вздрогнул:

– Да нет, все нормально. Просто я встретил друга детства на свадьбе. Съездили с ним в Островец.

– Как там? Хорошо? – спросила девушка.

– Плохо, – ответил я. – В Гродненской области всегда было хуже, чем у нас.

– В Гродненской области цивилизация, – заявил вдруг интеллигент из коммунального хозяйства. – Там чище, чем у нас. Католическая традиция чистоплотней.

– В психиатрии это называется анальным комплексом, – согласился я. – Человек пытается вымыть и очистить все окружающее. Стирает одежду несколько раз в день, меняет постель…

– Наверное, у таких людей совесть нечиста, – согласилась девушка. – Вот они и пытаются все вокруг обелить.

– Нет!!! – поймал нас Шаблыка на слове. – Если совесть нечиста, то люди пытаются все вокруг очернить! Достижения социализма, например. Кусать руку, тебя кормящую, – это традиция особых народов. У них это в природе – подсадить людей на чувство вины. Думаете, евреи обижены на немцев? Да ничуть! Сначала создается легенда о зверствах. Наивный арийский народ проникается чувством вины, и все. Бери его тепленьким. Они вновь захватили Германию, подсадив ее на чувство вины. С Россией происходит то же самое. Аналогичная схема.

– Все эти чубайсы из наших местечек, – горько выдохнула Ольга. – Разбогатели, возвысились. Вот и хотят вернуться. Теперь уже полными хозяевами. Смешно даже. Хозяева должны быть красивы и благородны. А тут – попки шкафчиком, кривые ножки… Про шнобели я не говорю. А нам… Нам нужно себя беречь. В женщине должна быть загадка. Она должна спать в носочках. Вы спите в носочках, Иланочка?

Лев Васильевич, светский лев, сохранявший до поры до времени осторожный нейтралитет, вспомнил вдруг историю своей юности:

– Эдуард Палыч, а вот Пидопличко во время войны спас еврея, прятал его в погребе, кормил. И что ты думаешь? Тот после победы устроил всех его детей в институты. Дураков, дебилов. Они отучились, стали доцентами, завкафедрами. Понимаешь, какой благодарный человек. На добро ответил добром.

– Ха-ха, Лева! А какая польза от этих дебилов народному хозяйству? Ты подумал, какая хитрожопая у твоего подпольщика получилась благодарность?

– А мы были в пионерском лагере между Хостой и Мацестой, – вставила Оленька. – И вот пошли с подружкой в горы и сделали там себе шапки из папуаса…

Она почувствовала, что говорит что-то не то, и остановилась. В комнате воцарилось молчание. Громко жужжали мухи. На фоне обличения отдельных народов шапки из папуаса казались чем-то чрезмерно кровожадным.

– Из чего, Оленька? Из какого папуаса? – спросил Шаблыка вежливо.

– Как из какого? Там заросли его. Заросло все кругом. Хоста и Мацеста, это же на юге.

– Оленька имела в виду папоротник, – расхохотался Эдуард. Он научился понимать жену и мог бы устроиться к ней в переводчики.

Все было засмеялись, но в разговор неожиданно включилась моя супруга. Я понимал, каково ей все это выслушивать, но думал, что из чувства добрососедства она готова на жертвы. Она начала решительно.

– Я еврейка и по матери, и по отцу, – сказала Илана, сразу расставив все точки над i. – Пятая статья. Пятая колонна. На юрфак ход был закрыт. На экономический тоже. Пошла на экологию. В семье говорилось: если хочешь чего-нибудь здесь достичь, будь лучше прочих в несколько раз. В сто раз, в двести. Это возможно, парни. Я и старалась. Я всю жизнь работала, училась, я книжки читала, когда вы водку пили. Я в шахматы умею играть лучше всех в этой комнате. Я понимаю, что вы психуете, но это государство создали мы! Думаете, зря наши дедки и бабки топтались под луной Шагала? – Илана показалась мне пьяной. – Мужчины… вы что, не знали, что я жидовка? Вы – дураки курносые, мать вашу! – Она встала, вздохнула, окинула стол пьяноватым взглядом… – С вашими выводами моя жизнь не совпадает. Я здесь новый человек, конечно… – Ланка совсем разошлась. – Вы говорите, что на войне погиб каждый четвертый белорус, гордитесь этим. А чем тут гордиться? Воевать надо, а не умирать… Здесь замочили миллион евреев, что уже половина всех жертв… Сто двадцать тысяч угнанных в Германию не вернулись, но тоже вошли в списки погибших. А че они не вернулись, парни? Че они не вернулись к вашему Сталину? Сели пить баварское светлое? Такой вот день Незалежнасци. Скажите, пожалуйста, я что… виновата в том, что я еврейка? Меня мама так родила… Если мы в чем-то виноваты, соберите документы, передайте в Гаагу, куда угодно. Устройте суд, трибунал, и мы ответим. А что трепаться-то зря? Это моя страна. Моя. Наша. Общая! Лучшее, что я сделала в жизни, – вернулась на родину. Здесь лежат кости моих предков начиная с четырнадцатого века. Ваши кости тоже здесь лежат. Вашим костям тесно? Вы знаете имена ваших прадедов? А я знаю! – Илана вздохнула и села на свой табурет. Я заметил, что она очень перебрала сегодня.

– Все мы советские люди, – подхватил Лев Васильевич. – Нехорошо играть в политику на трагедии. Евреи сделали революцию и стали самими нами, советскими людьми. Они приняли все горести, разделили все радости вместе с нами… За время войны погиб каждый четвертый белорус…

– Каждый шестой! – неожиданно резко возразила девушка, интересовавшаяся моим автомобилем. – Погиб каждый шестой. Здесь полегло около миллиона военнопленных со всего Союза, сто пятьдесят тысяч служили немцам – они что, тоже жертвы? Ну и большевики хорошо поработали. И вы, Илана, извините нас. Извините, что молчим. Мысленно мы с вами.

Шаблыка расплылся в улыбке.

– Вот как! Бунт на корабле? За словом в карман не полезут.

Ненавистник фуфлогонов мрачно кивнул, налил себе апельсинового сока в стакан из-под киселя и перед употреблением его понюхал.

– От евреев освободиться можно, – вдруг выдохнула Ольга. – Не такая уж большая это проблема. Можно дружить, а можно и не замечать. Главное – понять, как освободиться от мертвецов. Они всегда с нами! Смотрят на нас, перешептываются. Сегодня они друзья, а завтра…

Народ испуганно замолчал. Мне тоже показалось, что соседка приняла на грудь лишнего. Лицо ее пошло пятнами, на шее появилась испарина. Она не могла отчетливо выразить свою мысль, но, видимо, чувствовала то, чего не ощущают другие. Я насторожился. История с Гарри все еще не выветрилась из головы. Завершить мысль соседке не дал Матюшонок. Чокнутый пенсионер пришел на огонек, правильнее бы сказать, на запах. Дверь к Шаблыкам была открыта, старик не стал стучать. Из прихожей послышался его сипловатый голос, поздравляющий всех с Незалежностью и хорошими погодами.

– Гладиолус Оленьке принес, – базлал Матюшонок. – Лидка сама посадила. Луковица с кулак! Медовый цвет, хмельной! Пчелкам радость, девкам страсть!

Вскоре его физиономия появилась в дверном проеме, он долго снимал с себя сандалии и, судя по виду, устал.

– С праздником, сябры! – выкрикнул он.

Цветок Матюшонок сорвал на клумбе у дома, и не самый удачный. Вялый, полузасохший, хотя и внушительных размеров, этот дар вряд ли можно было считать сюрпризом.

– Привет, – без энтузиазма сказал Шаблыка. – Заходи, коли пришел. Нальем. Годовщина как-никак… Свято…

Матюшонок перевел глаза с эмвэдэшного Максима на меня, контуры его мысли с треском замкнулись.

– Максимка, хватай его! Россиянина! Шпиён, диверсант, поджигатель! Он здесь, чтобы лишить нас свободы! Нарочно приехал! Пишет доносы в Москву, совращает девок! Олигарх! Ворюга! Азиат! Контрабанду распространяет! Я работал в магазине «Конфискат», знаю таких! На вид красавчик, а под полой запрещенные консервы!

Все рассмеялись. Магазином при местной таможне в свое время пользовались многие. Конфискованная у транзитников продукция реализовывалась за полцены, а если по блату, то и бесплатно. Сигареты, консервы, водка. Непонятно, почему все это отбиралось пограничниками, но разнообразие в продовольственный рацион поселка вносило. Какие там крабы, какая икра? Сплошные бычки в томате.

Матюшонок выпил предложенную ему дозу, недовольно поморщился и добавил:

– Зря вы пригрели у себя эту змею.

День независимости неожиданно отлился в моем сознании в загадочный символ. В моей жизни вышло так, что мои многочисленные друзья по преимуществу были евреями. И я почему-то пережил почти всех, несмотря на их пресловутую хитрость и живучесть. У меня был свой собственный маленький холокост, представленный моими погибшими еврейскими друзьями. Гога Ванштейн, Гарри, Штраух… Всех сейчас не упомнить, я называю лишь самых близких. Мне было плевать на все, сказанное сегодня на вечеринке, для меня эта пьеса имела некоторый личный смысл. Я вспоминал отзвуки фраз, интонации, законченные предложения… Они поднимались, как легкие пушинки в продуваемой комнате, и в новом порядке опять располагались в моей голове.

Ничто ничего напрямую не означает. Весть передается по-другому. В каждом шуме, в каждой самой идиотской фразе есть что-нибудь сказанное и для тебя. Это не лозунг, не наставление, не намек. Просто нечто, невольно продвигающее тебя к пониманию того, что с тобой происходит. Сегодня вечером мне стало понятно, что я в этом понимании нуждаюсь. И что оно приближается ко мне.

13. Рыцари мусоровоза

Стулья задвигались: кто-то поднимал тост на посошок, кто-то слизывал с пальца крем минского торта. Через минуту от застолья не осталось и следа. Мы с Иланой вернулись к себе, она передала мне пару пакетов с мусором. В восемь вечера на вертолетную площадку приходила мусорная машина. Это был момент единения. Место встречи изменить нельзя. Мы с женой по какой-то причине этой ежедневной встречей пренебрегали. Стационарные мусорные баки располагались сразу за школой, мне нетрудно было сгонять туда на машине, иногда сходить пешком. А вот людям нравилось собираться, судачить о том о сем, смотреть на содержимое мусорных ведер соседей. В связи с Днем незалежности я решил присоединиться к коллективу.

– Здравствуйте! Давно не виделись! – шутили соседи друг с другом.

Матюшонок стоял поодаль, брезгливо плевался. Шаблыка выделялся из небольшой толпы красной жилеткой и большим, почти такого же оттенка красным ведром. Остальные были одеты скромнее, но все-таки наряднее, чем обычно. Женщины накрашены, мужчины наглажены. Сквозь запах свежего алкоголя пробивался стойкий приторный парфюм, видимо, один на всю округу.

Девушка, оказавшаяся в курсе моих недавних похождений, тоже почему-то стояла вместе с нами, хотя была не из нашего дома, а может, и вообще не из поселка. Я подошел к ней и спросил напрямую, откуда она знает про мою историю с машиной. Она приветливо улыбнулась:

– Я была на этой свадьбе.

– Правда? – удивился я. – Где сидели?

– Сидела я далеко. Далеко от вас с девчонками. Но мы часто сталкивались, когда танцевали.

– Это ваши подруги? Я перебрал в тот день

– О, я тоже! – рассмеялась она.

– Я встретил одногруппника. Не виделись двадцать лет. Усугубили напитками. Взяли тачку. Продолжили до утра. Вернулся через пару дней на ферму, забрал машину, – повторил я отработанную для жены легенду.

– Друга я не приметила, – пожала она плечами. – Я вас помню с девушками. Было видно, что они понравились вам обе и вы были просто не в состоянии выбрать… – говорила она предельно простодушно, никакого осуждения.

– И что же я сделал?

– Вы решили брать обеих! Мне показалось, вы уезжали куда-то вместе с ними… Они тоже выбрали вас. И не ошиблись. Мне казалось, я на сеансе какого-то французского фильма. Так элегантно все, непосредственно.

– Что непосредственно?

– Разговоры, поцелуи… Не знаю, как сказать… Просто мне на вас было приятно смотреть. Свободные люди. Не скованные комплексами.

– Свободным можно быть только от евреев, – пошутил я.

– Ни от кого нельзя. Ни от евреев, ни от мертвецов, ни от самого себя…

В рассудительности отказать ей было невозможно. Мы простояли на площадке, мирно болтая, минут тридцать, но мусоровоз так и не пришел. Шаблыка на правах хозяина предложил прогуляться до помойки за школой. Отряд двинулся за его красным жилетом со стадной покорностью. Мужчины курили, женщины разговаривали. Я не заметил, как моя собеседница исчезла.

14. Крест в лесу

Мы бродили с Гришкой в районе Малой Сырмежи: пошли по грибы. Лес здесь хороший, чистый. Если долго гулять, придешь в Европейский союз. Гулять было приятно, но грибы еще не подоспели. Лето выдалось сухим. Поэтому мы пробавлялись черникой, не собирали, а просто рвали и ели. Я рассказывал сыну, как в его возрасте влюбился в девочку оттого, что у нее был черный от черемухи рот. Гришка меня не слушал, любовные проблемы были ему незнакомы. Его больше интересовало, что такое черемуха. Я рассказывал по памяти детства. С этими плодами во взрослой жизни давно не встречался.

Вдоль лесной грунтовки рос ягель, серый северный мох. Гришка насобирал его себе в корзину. Я не помнил, почему в Беларуси проявляется полярная растительность. Мы брели в сторону оставленной где-то на обочине машины, всматривались в просветы лесного массива. Гришка первым заметил странную металлическую этажерку, украшенную искусственными цветами. От их обилия сразу было не разобрать, что это широкий осьмиконечный крест в маленькой оградке.

– Папа, могила! – Он ринулся к памятнику, разгреб от старых листьев железный ящик предполагаемого надгробия. – Прочитай!

– Ты не умеешь читать, сыночка?

– Прочитай. Тут прописные буквы.

Оградка и крест были выкрашены голубой, уже облупившейся краской. На кресте намотан старый рушник, на уголке забора – горшок, из которого произрастали нежные розовые цветочки. Здесь же стояли два остова проржавевших керосиновых ламп без стеклянных колпаков. На ящике, сходном скорее с несгораемым сейфом, чем с памятником, была приклеена табличка из нержавейки, на ней неровными буквами, исполненными электрогравером, значилось: «Здесь 25 августа 1999 года трагически оборвалась жизнь Ереминой Татьяны Васильевны».

– Тут кто-то умер, – сказал я сыну. – Трагически.

– Инсульт? – спросил Гриша, и я удивился, что он знает такие слова.

– Инфаркт, – ответил я, догадываясь, что в девяносто девятом году здесь случилось что-то похуже.

– Ее здесь зарыли?

– Нет, она лежит на кладбище. Тут бы никто не позволил. Это просто чтоб все знали, что эта женщина здесь умерла. Видел крестики вдоль дорог? Это в память о тех, кто разбился на автомобиле. А это для обозначения места, где умерла Татьяна.

Гришка кивнул, собрал в охапку мох из корзины и аккуратно рассредоточил его по краям заборчика.

– Так ей будет теплее.

– Поехали лучше рыбу ловить, – осенило меня. – Нафиг нам эти грибы?

– Здорово, поехали! – обрадовался Гришка. – Рыба вкуснее. И шевелится.

15. Пилорама

Через несколько минут мы были у Андрея Шнурапета в Кобыльнике. Он давно хвалился соседской компостной кучей, дающей экологический биогумус для огорода и отличного земляного червя. Не стучась в калитку, мы прошли с Гришкой во двор, поздоровались с незнакомыми мужчинами и женщинами, сидевшими на веранде. Шнурапеты что-то праздновали, но застолье, видимо, шло так хорошо, что присутствие хозяев стало необязательным.

– Мир вашему дому, – сказал я вежливо. – Где хозяин?

– Пилит, – ответили мне почти хором.

Я решил не переспрашивать и углубился в строительное многообразие участка. Найти Андрея было нетрудно – по восторженно визжащему звуку его новой пилорамы. Приобретение распилочного цеха делало его независимым от его близнеца Анатолия, с которым у него с давних пор завязалось яростное соперничество. Братья без конца и края делили инструмент, ссорились, кажется, даже судились.

Мы стояли, переминаясь с ноги на ногу, любуясь работой рамщика, вдыхая распыленные в воздухе ароматы леса, но помешать Шнурапету не решились. Гришка громко чихнул – древесная взвесь клубилась над пристройкой Андрея, поднимаясь в небо золотыми, похожими на стружки облаками. Я прошел к сараю, взял лопату, прислоненную к двери, отыскал среди барахла пыльную пол-литровую банку. Народ на веранде загомонил, радуясь то ли удачно произнесенному тосту, то ли красочному блюду, поданному к столу. Мы направились на двор к соседям. Я раскапывал помойку, Гришка отлавливал червяков. Худосочные они в этих местах. Тонкие. Будто специально выращенные для рыбьей мелюзги. Другой наживки было не достать; в магазине можно купить лишь опарыша или мотыль.

– Любите вы, городские, копаться в говне! – К нам подошел Андрей, раскрасневшийся, немного поддатый.

– Решили тебе не мешать. Что мастеришь? Гроб своему братцу?

Шнурапет рассмеялся:

– Срочный заказ. У нас один чувак решил построить смотровую вышку…

– Как в концлагере?

– У богатых свои привычки… На рыбалку собрались?

На веранде опять закричали, зазвенели посудой.

– У нас сегодня праздник, – объяснил Андрей. – День рождения Галкиной сестры. А я работаю…

Я увидел, что на горке за забором, около нашего «Опеля», стоит старая, видавшая виды «Газель». Два угрюмых парня грузили на нее произведенные Андреем доски. Один из грузчиков показался мне знакомым. Я неожиданно прекратил разговор, встал с места и напрямик двинулся к машине. С лопатой в руках. За спиной голосил Шнурапет, к его бодрому насмешливому баритону примешивался веселый голосок сына. Я обернулся и увидел, что Гришка стоит, приплясывая, на компостной куче, размахивая банкой, наполненной червями.

Переговорить со Шнурапетом мне так и не удалось. Вскоре мы были захвачены в плен гостеприимством Галины и ее сестры, усажены за стол, включились в хоровод здравиц… Начавшееся лето было многообещающим. Теперь я встретил Гарри совсем по соседству. Матвей Самуилович Грауберман работал на стройке в Кобыльнике. От судьбы не убежишь.

16. Купалинка

В том году празднование Купалы перенесли на большую поляну на задворках костела, стоявшего на выезде из города. Раньше отмечали в Урликах, но теперь отдыхающие устраивали праздник отдельно от местных жителей. Городские оставались на берегу, аборигены перемещались в глубь материка. На нарочанском жаргоне место называлось «у Теляка».

Неподалеку находилась усадьба Федора Теляка, предпринимателя, одного из самых преуспевающих жителей города. Когда мне дали таинственный адрес, переспросил: Голяка? Поляка? На подъезде со стороны Мяделя попадался указатель на поселок Теляки: возможно, в здешних краях это распространенная фамилия.

На гулянку приехали всем семейством, припарковали машину около гражданского «газика» с двумя ментами, наблюдавшими за торжеством. Народ подъезжал на велосипедах, подходил пешком, было много женщин с колясками. Справа от дороги возвышался большой костер, благоразумно расположенный около водоема. На импровизированной сцене шли приготовления. Женщина в длинном пиджаке и с ярко-рыжими курчавыми волосами проверяла микрофон. Другие работники сцены были в народной одежде: в красочных льняных сарафанах, цветочных венках. Гармонист в косоворотке и красном жилете разминал пальцы на баяне, подобранном под цвет жилета. За спиной артистов развевались узкие ядовито-зеленые флаги.

Началось.

Ведьма оставила развратные действия с метлой, подошла к микрофону и зычно вопросила:

– Назовите прозвище нашего поэта и земляка, имя которого носить педагогичный институт у Минску?

Народ весело зашумел, предоставляя право ответить на такой легкий вопрос детям.

– Максим Танк, – раздался ломкий девичий голосок.

– Правильно, Яночка, – обрадовалась ведьма. – Объявляю праздник Купальницы открытым! Мне нужно десять человек, которых я прошу разделиться на две команды! Аплодисменты для наших удельников!

Я обратил внимание на крепостную ограду большого шале в самом начале улицы за поляной. В мощную булыжную кладку был вмурован мотоцикл. По всем законам поп-арта. Мы с сыном заинтересовались явлением архитектуры, пошли посмотреть. Наши женщины встали в очередь за мороженым к передвижному продовольственному киоску.

Дом господина Теляка действительно был уникальным, и не только по меркам Нарочанского края. Разноуровневый забор состоял из булыжных секций, в которые то здесь, то там были вмурованы различные артефакты. Колеса телег, зеркала из комнаты смеха, заднее крыло от автомобиля «Победа», выкрашенное в розовый цвет. Мотоцикл «Иж», долгое время бывший в употреблении, но готовый, казалось, в любой момент сорваться с места. Приземистый, напряженный, полный сельского достоинства, он выглядел памятником скромным советским временам, когда люди предпочитали родную горилку заморскому «Джеку Дэниэлсу».

Гриша деловито потрогал колеса мотоцикла, провел пальцем по окрашенным спицам.

– Накачанные, – сказал он. – Как думаешь, если его включить, поедет?

– Если бензин есть, поедет. Только трудно на него сесть, пока он в стене. И потом, у нас нет ключа зажигания…

По улице гнали коров, и нам пришлось посторониться. Гришка встал на подножку мотоцикла, покрутил ручку газа, обмотанную изолентой, проверил тормоза.

– Папа, а корову тоже можно вмуровать в стену?

Я осматривал здание: целая крепость. В одном из углов забора строилась сторожевая вышка наподобие концлагерных. Я не удивился бы, если бы дом Теляка ощерился дулами пулеметов и зенитных комплексов.

Праздник тем временем разгорался. Люди растеклись по поляне, занявшись разговорами и угощением из передвижного ларька. Чипсы, сникерсы, вобла. Квас, несколько сортов сока. Дети налегали на мороженое. Появился отряд девочек-подростков в национальной одежде; девочки были при исполнении и мороженого не ели. Они держались поближе к сцене, у некоторых через руку были перекинуты красивые вышитые рушники. Отряд пришел сюда петь и читать стихи.

Культурная программа продолжилась очередным вопросом ведьмы:

– Имя какого беларуского письменника носит прозвище нашего света[3]?

– Купала, Янка Купала, – закричали стар и млад. Это был совсем простой вопрос.

Запели «рушниковые» девочки.

Купалiнка-купалiнка,

Цёмная ночка…

Цёмная ночка, дзе ж твая дочка?

Мая дочка у садочку

Ружу, ружу полiць,

Ружу, ружу полiць,

Белы ручкi колiць.

На месте, где дочка Купалинки колет белые ручки, пропалывая розу, мне, как и многим в толпе, захотелось плакать. Девочки пели протяжно и жалобно.

С сумерками на поляне начала собираться молодежь. Некоторые девушки в пышных венках, стягивающих распущенные по плечам волосы, были не по-здешнему красивы. Ромашки и васильки венков напоминали не только о таинственном наследии предков, но и о хипповом братстве шестидесятых. Дети водили разрозненные хороводы или бегали на свободных участках стойбища поодиночке. Мы с горем пополам поймали наших: им было пора отходить ко сну. Илана повезла детей на «бусике», я решил остаться и потом вернуться пешком. Я любил ходить по этой дороге вечером, прислушиваясь к разговорам юношей и девушек, возвращающихся с танцев в Курортном поселке.

Крестьяне обступили костер со стороны поля, а из леса к огню должны были выйти духи предков. Было безветренно, и огонь поднимался вертикально, пробиваясь сквозь остроугольный шалаш костра, собранный из березового и соснового сушняка. Костер напоминал извергающийся вулкан, пламя рассыпалось на искры. Люди продолжали шутить и разговаривать, ведьмы запевали куплеты, девушки в отдалении менялись венками и поправляли прически, но магнетизм огня мало-помалу заставлял всех всмотреться в его первозданную суть. Разговоры стихали, люди переходили на шепот, замолкал детский хохот, баянист рассеянно перебирал клавиши, оглядываясь по сторонам. Я не любил глядеть на огонь: в этом мне чудилась какая-то коровья доверчивость, покорность, готовность к поражению. Пока люди уносились по волнам памяти и беспамятства вместе со всполохами костра, я обратил внимание на молодую совсем девушку, длинноволосую ухоженную брюнетку. Не похоже, чтобы она была местной жительницей.

Девушка стояла с подругой, по виду ровесницей, немного невзрачной и лишенной романтического флера, к которому так располагала сегодняшняя ночь. На головах у обеих были одинаковые венки из синих и желтых полевых цветов – наверное, собирали и плели вместе. Девушки были юны, слишком юны, и мой интерес к ним носил характер праздного любопытства. К темноволосой приставал какой-то парень в рабочей одежде.

– Прогуляемся к воде, – услышал я обрывок его развязной речи. – Купала – праздник воды! Всем надо купаться! – хохотал хлопец. – Вы знаете, что жизнь зародилась в воде?

Я с раздражением заметил, что он берет девушку за руку и даже пытается предсказать ей судьбу по линиям ладони.

– Вы не замужем, – говорил он. – Я вижу линию брака и детей.

Парень проявлял неожиданную для чернорабочего осведомленность и начитанность. Девушка молчала, но улыбалась в ответ приветливо. Вторая осмелилась вклиниться в его монолог.

– Тоже мне гадалка, – строго сказала она. – Обручального кольца нет – вот и вся наука. Много вас тут, болтунов.

Парень не обиделся.

– Я оказываю вам знаки внимания! – воскликнул он. – Ради вас я готов изучить не только хиромантию, но и астрологию. Кто вы по знаку зодиака? Скажите мне правду. Близнецы?

– Не догадались. Мы Львицы.

– Светские львицы? Настоящие? Я в восторге! Хотите участвовать в праздничном фейерверке на берегу реки? Я не шучу. У нас с другом – целый ящик китайских боеприпасов. Ракеты, минометы! Петарды и шутихи! Шампанское! Шоколад! Все для светских львиц. Приходите. Не пожалеете… Вы будете сегодня прыгать через костер? Лично я буду. Обязательная программа. Я, кстати, мастер спорта по прыжкам с шестом…

– Мы прыгаем с парашютом, – отшучивались девушки.

Наконец парень повернулся ко мне. Танцующее пламя осветило его веселое лицо, до сих пор не утратившее ни прежнего нахальства, ни высокомерия.

В нескольких метрах от меня стоял мой друг Гарри. Альгирдас Буткус, согласно милицейским сводкам города Поставы.

17. Мишаня

Я встретился с Сашкой Воропаевым, перекинулся парой фраз, заторопился в сторону девушек. Однако на прежнем месте ни их, ни Гарри уже не было. Навыки быстрых знакомств и случайных связей остаются даже после смерти. Я был уверен, что Гарри повел девушек к воде. От костела нас отделял небольшой ручей, проходящий под мостом автострады. Я обошел костер слева и по скользкой тропинке спустился к ручью. Вид оттуда открывался прекрасный.

Ручей шел под мостом, ровный как стрела, и терялся в темноте. Лунная дорожка тянулась как раз посередине водяной глади. На берегу сидели несколько мужиков с бутылкой водки, завернутой в обложку женского иллюстрированного журнала. Пластиковые стаканчики белели в темноте. Лунные блики отсвечивали на золоте зубных коронок.

– Не видели парня с двумя девчонками? Только что здесь были.

– Сигареткой угости…

– Видели?

– Нет, не видели…

Было понятно, что они говорят правду. Белорусы – на удивление правдивый народ. Я сел рядом с ними, протянул пачку синего «Голуаза».

– Из города? – со значением спросил один из них.

– Из Купы, в универсаме купил. Вы действительно никого не встречали? Мужик моего возраста и две дамочки с цветами на голове…

– Не было здесь никого…

Гарри собирался пускать фейерверки: значит, его местоположение я скоро вычислю. Я, не попрощавшись с мужиками, пошел вдоль ручья за каким-то человеком. Шел все быстрее, стремительно сокращая расстояние между собой и ним. Окликнуть незнакомца не решался. Почти поравнявшись с ним, я неожиданно споткнулся обо что-то мягкое, лежавшее ровно поперек дороги. Упал. На берегу какой-то чудак устроился на ночлег. Я чуть не наступил ему на голову. Мы оба сидели на глинистой прогалине у воды, парень проснулся, недовольно осматривался по сторонам. Чернявый, длинноволосый, неопрятный, он заворчал, начиная просыпаться и раздражаться.

– Ну что опять? – спросил он со злостью. – Принес?

Очевидно, он принял меня за кого-то другого.

– Извините, – ответил я вежливо. – Не заметил вас. Здесь темно. С праздником.

– Купи прибор ночного видения, – сказал длинноволосый. – Который час, а? Ну, че молчишь? Контуженый? Лай-ла-лай, веселый карапуз.

Это была Мишкина присказка: бессмысленная, но смешная. Мишка, Мишаня, Муля… Михаил Гройс, профессорский сынок из соседнего дома в Москве, представитель золотой молодежи советских лет. Он часто повторял присказку про карапуза, по поводу и без повода. Фраза стала еще более уместной, когда лет в тридцать он отрастил себе внушительное пузо, по которому постукивал ладонью, произнося эти слова. Еще один персонаж моей буйной молодости. Он умер лет пять назад в поселке под Петербургом. Я видел некролог: международное содружество адвокатов выражает соболезнования семье безвременно ушедшего из жизни…

– Муля, это ты? Живой, что ли?

– Живее всех живых, – ответил он самодовольно. – В тюремное очко играешь? Давай партию на раздевание. Нравится твоя куртка. А то холодно, бля…

– Нет, не играю, – отмахнулся я. – Что ты здесь делаешь?

– Считаю слоников. Кто ты такой? Дай куртку. Который час? Трудно ответить, что ли?

Он схватил меня за левую руку, задрал рукав, наклонился над часами. Ругнулся, чиркнул зажигалкой.

– Время детское, – сказал он радостно. – Хорошие котлы. Английские?

Я разглядывал его одутловатую от пьянства физиономию, смутно начиная догадываться, что мне предстоит такое же нелепейшее общение, как и с другом Гарри. В жизни два этих чувака никогда не встречались, жили в разных городах, друг другу представлены не были. Они были действующими лицами моей давней судьбы, и их появление в курортном поселке Нарочь на северо-западе Беларуси не лезло ни в какие ворота.

Человек, похожий на Мишаню, поднялся с земли, отряхнулся.

– Можешь подбросить меня до автобусной остановки?

– Какой?

– Здесь недалеко. По дороге в Мядель.

– У меня были другие планы…

– Это быстро. Одна нога здесь, другая там.

Он протянул мне руку, помогая подняться. Я поблагодарил его – и по ходу движения еще раз взглянул в его улыбающееся лицо. Передние зубы у парня были ровны и белы, а у Гройса одна из лопаток была по диагонали отбита. И хотя современная стоматология творит чудеса, меня это немного успокоило.

– Ты не юрист по образованию? – спросил я, все еще не веря в спасительную разгадку.

– Мама – русская, папа – юрист, – ответил он незамедлительно. – А что, нужна помощь?

– Ты похож на одного человека…

– Ты тоже похож, – кивнул он.

Мы вернулись на Купальную поляну, где народу стало еще больше. Люди смеялись, пели, не слушая баяниста. То тут, то там возбужденно взвизгивали женщины, басили мужчины. Брехали собаки в поселке. По дороге мы встретили милиционера в фуражке, надетой задом наперед. «Мишка» козырнул ему, приставив руку к непокрытой голове, но милиционер лишь мутно посмотрел на него и, не проронив ни слова, скрылся в ночи.

– Откуда ты?

– Все мы оттуда, – ответил он. Его загадки и прибаутки меня раздражали. – Строим с товарищем атомный реактор в Островце. Хотим избавиться от энергетической зависимости. От вас, кацапов, хотим избавиться… Ха-ха-ха…

– От кацапов? А ты-то кто?

– Я немец, – ответил он неожиданно. – Самый настоящий нордический немец. Немец, воспитанный на французской классической литературе…

Ошибки быть не могло. Такую чушь мог сказать только Мишка. Михаил Владимирович Гройс. Во плоти.

18. Кладбище в Теляках

Мы выехали на Минскую трассу, проскочили санатории, туристический кемпинг Антонинсберг. Где-то на сто пятидесятом километре он попросил меня остановиться посреди леса. Внешность его совпадала до мелочей. Нос с горбинкой, ярко-голубые глаза с внутренней подсветкой, цыганская копна волос. Небольшие кисти рук – слабые, вечно влажные.

Мы оставили машину на обочине дороги и побрели по бездорожной траве. Воды еще не было видно, но озеро Нарочь чувствовалось где-то рядом.

Кладбище лежало на спуске к озеру и возникло перед нами в зловещей отчетливости среди кустов и стоящих в низине деревьев, что казались равными крестам по высоте.

– Погуляй пока, осмотрись, – предложил приятель. – Хорошее место?

– Слушай, как тебя зовут? – спросил я.

Парень зыркнул на меня колючими очами.

– Микаэл. Ми-ка-эл, – выговорил он по слогам со значением. – В переводе означает «Кто как Бог?». Это вопрос. Мое имя – главный вопрос философии. Можно перевести «никто не равен Богу». Можно – «Который как Бог». Впрочем, ты можешь звать меня просто Мишей.

– Очень приятно.

Мы разошлись в разные стороны: Микаэл удалился куда-то под откос. Я остался среди могил, обыкновенных крестов и советских обелисков, не понимая, что, собственно, может быть здесь интересным.

Ночь случилась лунная: пригорок хорошо просматривался. К тому же у меня была зажигалка. Первый памятник принадлежал славной старушенции в темном платочке. На овальном фотопортрете сидела бабушка, которую можно пожелать любым внукам. Опрятная, ласковая. На камне было выбито по-польски: Wolaj Veronika Egorovna, Urozd. 1908 R, zyla 76 L, zm. 24.XI.1984. Рядом располагалась могила ее мужа, обозначенного как Stp. Wolaj, zyl 71, zm. 2. VIII. 1973. Следующая могила в ряду принадлежала кому-то из членов рода, но надпись на ней была уже по-русски. Валай Юлия Степановна, 1896–1963. Я с одобрением отметил ее приверженность алфавиту Кирилла и Мефодия. Основное потрясение ждало меня впереди.

Прогуливаясь среди могил, я разглядывал внешние очертания памятников, размышлял о преобладании православных крестов над католическими, но именами усопших не интересовался. Мишка не появлялся. В принципе я мог бы бросить его здесь. Человек, сравнивающий себя с Господом, способен, на мой взгляд, найти дорогу до дома самостоятельно. Бессмысленные плутания надоели, и я присел на лавочку возле одной из могильных плит. Закурил, радуясь звенящей тишине Купальской ночи. Здесь языческих праздников не отмечали. Люди мирно спали в своих могилах.

По соседству лежал Теляк Иван Николаевич 1932 года рождения. Я от нечего делать готов был помянуть незнакомца, но не мог из-за отсутствия традиционного напитка. До меня дошло, что человек, чей дом я сегодня с пристрастием рассматривал, носит такую же фамилию. Кажется, по другую сторону шоссе находилась деревня с таким же названием. Целяки на местном наречии. Я встал, чтобы проверить догадку.

Следующее захоронение принадлежало Теляку Леониду Михайловичу, родившемуся в 1942 году. Неподалеку располагалась могила Теляка Петра Устиновича. Я пошел по кладбищу, содрогаясь от незыблемости и правоты патриархального крестьянского мира. Я находился на семейном погосте Теляков. Теляки, их жены и дети окружали меня со всех сторон, высокомерно поглядывая с выцветших фотографий и внушая ужас своей необъяснимой общностью.

Теляк Елена Викентьевна. Теляк Андрей Семенович. Теляк Иосиф Викентьевич. Теляк Егор Иосифович. Теляк Татьяна Семеновна. Теляк Анатолий Иванович. Теляки Мария Викентьевна и Александр Иосифович, похороненные рядом. Теляк Леонид Семенович. Теляк Михаил Петрович. Теляк Надежда Павловна. Теляк Мария Михайловна. Теляк Леонид Антонович. Теляк Иван Михайлович. Cielak Helena. Cielak Michal. Cielak Leonid. Теляк Павлина Семеновна. Теляк Семен Семенович. Теляк Анна Семеновна. Теляк Устин Викентьевич. Теляк Андрей Семенович. Теляк Антон Михайлович. Теляк Александр Адамович. Теляк Виктор Анатольевич. Теляк Зинаида Васильевна. Теляк Андрей Ильич. Теляк Анатолий Иванович. Теляки Иосиф Михайлович и Лариса Ивановна. Теляк Викентий Мартинович. Теляк Юльян Семенович. Теляк Владимир. Теляк Иван. Теляк Мария. Теляк Леонид Петрович…

Несколько случайных имен вроде Гурских и Полещуков лишь подтверждали, что из каждого правила есть исключения.

Одна из могил заслуживала особого внимания. Я обнаружил ее в самом конце осмотра, хотя находилась она чуть не в центре. Мраморный клинообразный памятник советского образца, свежие цветы на плите, рюмка с прозрачной жидкостью, плавающая в ней засохшая березовая сережка. Все бы ничего, если бы не портрет, размещенный на обелиске в характерной овальной рамочке. На нем был изображен генералиссимус Сталин в скромном кителе без знаков отличия. Надпись на плите гласила: «Теляк Иосиф Виссарионович». Я перекрестился, понюхал содержимое стопочки. Все правильно, без обмана. Поминать генералиссимуса не стал.

По существу, этот пятачок земли на берегу самого обширного в Республике Беларусь водоема принадлежал одному роду, одной крови, одному духу. У меня было ощущение, что я оказался на могиле гигантского доисторического животного или небывало могущественного царя.

Мишаня появился из темноты, обхватив какой-то тяжелый предмет, завернутый в мешковину. Недоверчивый блеск в его глазах сменился на непонятное сладострастие и алчность.

– Дело сделано, – громко сказал он. – Отвезешь обратно?

– Что там у тебя?

– Узнаешь. В правильное время. В назначенный час. Не торопи события.

– Тогда не повезу тебя, Ми-ка-эл…

– Хорошо. Это камень. Жлоб, у которого я работаю, просил привезти с кладбища определенный камень. Я нашел его и теперь должен доставить по назначению. Все?

– Ты работаешь на Теляка? Теляка Федора… Хм…

– Федора Николаевича. Какая удивительная прозорливость… Как тебе местный погост? Понравилось? Хочешь найти захоронение своей родни? Фамильный склеп? Есть вероятность, что он где-нибудь существует…

– Спасибо за совет…

– Перемена мест у славян – самый страшный грех, предательство родины. Сейчас об этом забыли, но грех остался. Не забудь сказать об этом на исповеди.

Я так и не понял, шутит мой новый знакомый или говорит всерьез. В славянских верованиях я не разбирался, с церковью имел поверхностные отношения.

19. Партизаны

Домой возвращался за полночь. Мои друзья, как оказалось, оба работали на строительстве парашютной вышки у господина Теляка. Работа предстояла долгая: сейчас мужики закладывали фундамент. По правилам конструкция должна была быть тридцати метров в высоту. С двадцати уже можно прыгать. Остальные десять метров – на громоотвод. На этом Теляк и желал подзаработать: отличный аттракцион для скучающей молодежи. Строить вышку под заказ ему не хотелось: проще купить в какой-нибудь расформированной военной части. В Беларуси ничего стоящего Федору не попалось, он искал вышку в России. А мои «мертвецы» пока что для услады глаз хозяина поставили в его ограде чудную сторожевую этажерку, украсив ее на праздник лампочками иллюминации.

С Гарри мы сегодня виделись, и, хотя не смогли поговорить, я свыкся с мыслью, что он живет теперь где-то неподалеку. Я медленно катился по лесной дороге, соединяющей Кобыльник с Купой. В поздний час на проселке было пустынно. Молодежь разошлась по домам, танцы, купания и прыжки через костер закончились. Лес затих в ожидании рассвета. Я думал о туфельках, которые могли потерять золушки в этом лесу, не говоря о прочих деталях туалета.

Первый выстрел раздался в районе вертолетной площадки.

Я увидел вспышку слева по борту. Пуля просвистела совсем рядом, пролетев через передние окна машины, открытые по причине теплой погоды. Я нажал на газ, но выстрелы зазвучали и впереди. В лесу была организована хорошо продуманная засада: два или три снайпера. Хороших стрелков в этих местах предостаточно. Я затормозил, лег на переднее сиденье, открыл дверцу и выполз из автомобиля. Партизаны, нафиг.

Только очутившись в траве, я понял, сколь незавидно мое положение. За спиной лежало поле, голое и большое. В пелене тумана виднелись очертания вертолета посередине, но добежать до него, чтобы укрыться, было невозможно. Дорога к поселку отрезана, развернуться трудно. Пока я буду вертеть рулем, меня обязательно пристрелят.

Я прятался за своим «Форд Фокусом» небесного цвета, который купил недавно в Минске для себя, оставив жене «Опель Вестфалию». Прятался – вариантов не было. Машину по такому случаю было не жалко. Стоило всерьез опасаться, что ребята подойдут ко мне вплотную и прикончат по всем законам гостеприимства. Я подумал, что смог бы развить приличную скорость, двигаясь задним ходом. Главное – сделать это неожиданно и резко. Партизаны наверняка были уверены, что загнали меня в угол, и сейчас наслаждались моей беспомощностью перед лицом близкой расправы.

Послышался треск в кустах, звук ломающегося валежника. Я решил, что враг приближается, и приготовился к худшему, но шум стих, будто кто-то выключил радио. Безмолвие, стучащее в ушах. Будто я глубоко под водой.

Опять раздался треск сучьев. Я подполз к переднему колесу авто и напряг зрение. Посередине дороги, метрах в двадцати от машины, стоял высоченный молодой лось. С небольшими лопатами рогов, горбатый и поджарый, он не проявлял признаков беспокойства, а просто стоял на тропе, осторожно оглядываясь по сторонам, и выбирал, куда двинуться дальше. Монументальное зрелище.

Зазвонил мобильник. Жена. Я принял звонок, кое-как прошептав приветствие.

– Где ты? – спросила она с тревогой в голосе. – Праздники закончились. Уже четвертый час. Ничего не случилось? Я сон страшный видела.

– Уже на подъезде к дому, – ответил я по возможности бодро. – И возле меня стоит вот такущий лось. Сфотографировать?

– Ты все это время наслаждался живой природой?

Я выключил трубу, понимая, что сейчас лучший момент для побега: пока в прицеле присутствует животное, позволяющее сбить противника с толку. После начала перестрелки я не вырубал зажигания. Мне оставалось как можно быстрее забраться на сиденье, передвинуть ручку коробки передач на задний ход и газануть, истошно крича и сигналя. Я пролетел по проселку почти полпути до въезда в Кобыльник, но из-за плохой видимости не заметил поворота дороги и съехал в кювет. Снайпер, издеваясь, прострелил мне левую переднюю шину. Со стороны Купы уже не стреляли. Тем не менее было очевидно, что меня продолжают пасти. Я выскочил из машины, понимая, что теперь шансов на спасение у меня больше. Побежал по полю прямиком в туман. Споткнулся о валун, оставшийся здесь со времен схождения ледников, но устоял на ногах. Казалось, я слышу неровное дыхание преследования, топот армейских сапог, лязг передергиваемого затвора карабина. В воздух взвилась сигнальная ракета, осветив окрестности. Я увидел стог сена слева по курсу, островок леса далеко впереди. Вторая ракета подтвердила мои худшие опасения. Охота на меня велась самая настоящая.

20. Лестница в небо

Я бежал уже долго, не очень соображая, где нахожусь и куда направляюсь. Выпала роса, я промочил ноги. Светало. Казалось, источником света были клочья тумана, нависшего над землей. Благодаря этому тусклому освещению я мог кое-как выбирать дорогу. Преследование, может, давно прекратилось, но по-прежнему чудился враг, пристально следящий за моими перемещениями из лесных чащоб. Островки леса, встречавшиеся мне на пути, были повреждены прошлогодним ураганом и смотрелись как разоренные птичьи гнезда. От этого становилось еще тревожнее. Ни укрытия, ни приюта. Силы зла овладели Нарочанским краем. Противник обезличился: по миру разлилось зло, и опасность ждет за каждой кочкой и бугорком. Я старался не думать, кому понадобилась моя жизнь: московскому киллеру, воскресшему мертвецу, пьяному хулигану… Удивительно, что мысли вызвать милицию даже не возникло. Для начала я не знал телефона. 01? Это, кажется, пожарная охрана. 02? Так было во времена СССР. Кажется, с тех пор я в милицию не обращался. Да и раньше не обращался.

Я обращался к друзьям. Теперь мои лучшие друзья погибли, спились, задохнулись выхлопными газами или разбились спьяну на скользких дорогах отчизны. Друзей, мужскую дружбу заменила мне семья. Илана, Гришка и Катька. Остальные – приятели, партнеры, временные компаньоны невнятного бизнеса. А ведь когда-то мы были фанатиками наших отношений: братских, рыцарских. Пусть под боевым крещением и понималось совместное пьянство, съем девок, вызывающие выходки. Жизнь подчинялась законам дворового братства. Коллективно-мистическому идеалу. Один за всех, и все за одного.

Покой вернулся ко мне на границе с полем, колосившимся то ли рожью, то ли пшеницей. Окаймленное по краям блеклыми синими цветочками, поле предстало вдруг в первозданной цельности: словно снежный покров, дорогой теплый мех, священное море. Оправленные легким пушком колосья покачивались, разбегались в стороны волнами: то ли согласно движению атмосферы, то ли в такт внутреннему дыханию земли. Поле было живым, разумным, мудрым, как фантастический мозг планеты Солярис из кинофильма юности. Солярис, символ ограниченности познания, невозможности осмысленного диалога – не только между цивилизациями, но и просто между людьми. Я вспомнил, что главному герою в этом фильме явилась его возлюбленная, покончившая жизнь самоубийством много лет назад. И он не обрадовался, а, наоборот, испугался. Старался избавиться от нее всеми правдами и неправдами. Когда я увидел кино в первый раз, был еще подростком. Мне поведение космонавта показалось глупым. Девушка была хороша собой, сексуальна. В чем проблема? Живи, радуйся, люби. Господь дал, Господь взял. Он что, не может подарить то же самое еще раз? Он всемогущ. Значит, может. Здравый смысл порой не помогает существованию, а тормозит его естественное течение.

Я вошел в рожь медленно, как в воду. Неожиданно стало легче, хотя я не задумывался о священных смыслах понятия «хлеб». Из травы выпорхнула испуганная птица и вертикально поднялась к небу, отчаянно чирикая. Я проводил ее глазами и увидел веревочную лестницу, раскачивающуюся метрах в пятидесяти от меня на высоте человеческого роста.

Я недоверчиво подошел, взялся руками за нижнюю перекладину. Посмотрел вверх, но за клочьями тумана ничего разобрать не мог.

Лестница висела посреди поля, спущенная, видимо, с какого-то бесшумного вертолета или неопознанного летающего объекта. Было тихо, уютно, тепло. Прикосновение к деревянному, отшлифованному частым употреблением кругляку было приятным. Я подтянулся на перекладине, проверяя прочность конструкции. Надежно, как в спортивном зале. Потом подтянулся еще раз, подпрыгнул, перехватил следующую. По веревочным лестницам я никогда не лазал: ощущение шаткости смущало. Я полез к небу, осторожно продвигаясь по иллюзорным ступенькам, тщательно проверяя каждый шаг, каждое движение. Вскоре я поднялся довольно высоко, завис на высоте птичьего полета, и передо мною открылась лоскутная панорама рассветной местности. Слева поблескивали сталью воды озера Мядель, в полях виднелись силосные и водонапорные башни с аистиными гнездами на вершинах, оставленные трактора, нагромождения строительного леса на опушках, китайские стены скирдованного сена, пасущиеся кони. В низине лежал поселок Пасашки с маленьким поклонным крестом желтого цвета на подъезде. По расположению этой деревни я вычислил свое местонахождение: километра три до дома. Похоже, лестница была спущена мне с небес, чтобы я сориентировался на местности. Я мог бы продолжить восхождение, добраться до облаков, до стратосферы, но не хотел. Рука, столь заботливо спустившая мне эту лестницу, могла переменить свое отношение к моей заблудшей душе, коварно перерезав в какое-нибудь мгновение капроновые тросы.

«Веровать – это все равно что держаться за конец уходящей в небо веревки. Иногда кто-то дергает веревку со стороны небес, заставляя нас задуматься…»

Я потихоньку начал спускаться вниз, когда заметил мужика в камуфляже, шедшего с винтовкой на плече по тракторной колее, проходящей поперек поля. Я еще раз поблагодарил Бога за помощь. Остановился, пытаясь разглядеть лицо убийцы. Что нужно от меня этой падле?

Пожилой, приземистый, отягощенный монументальным пивным брюхом, красномордый от употребления алкоголя и холестериновой жратвы, мужчина шел по моему следу, зная, что я безоружен и уязвим. Напарника его в пределах видимости не было, но он мог скрываться в лесу.

Мужик меня не видел и вообще казался беззаботным. Он остановился, аккуратно положил винтовку на траву, спустил штаны и сел, чтобы оправиться. Этот шанс упускать было нельзя. Я в два счета оказался внизу, стараясь не привлекать внимания лишним шумом, подбежал и пнул что было силы в сгорбленную спину. Он, кряхтя, повалился вперед и заохал. Я поднял карабин, судорожно передернул затвор и приставил к его затылку.

– Что тебе надо, дяденька? – спросил я, чувствуя закипающую ярость и жажду реванша. – Кто такой? Кто меня заказал? Имя, отчество, фамилия. Говори, сука. Пристрелю, как барана, – повторил я монолог из криминального фильма.

Он только захрипел в ответ.

– Молодец, дяденька, – продолжил я, улыбаясь. – Подотрись и начни сотрудничество со следствием.

Я отошел в сторону, давая ему возможность привести себя в порядок. Мужик торопливо подтерся смятой в руках газетой, натянул галифе и обернулся ко мне своей трясущейся бурой мордой.

Это был Лев Васильевич Машиц, местный интеллигент, светский лев. Сотрудник Управления жилищно-коммунального хозяйства. Вместе с ним мы праздновали день Незалежности у Шаблык несколько дней назад. Он посмотрел на меня, чуть не плача, и поднял вверх руки.

21. Потерянный рай и рай обретенный

– Испугал ты меня, Сережка, ох испугал, – говорил Машиц через несколько минут после выяснения обстоятельств. – Такой грех мог взять на душу, такой грех… Лисичек пошел пострелять, – объяснял он. – Тридцать долларов невыделанная, шестьдесят выделанная… Так я их кефирчиком, сметанкою…

– Ты выстрелы ночью слышал?

– Слышал, Сереженька, слышал… Салют. Великий салют запускали. Такой праздник, всенародный, объединительный. Девки купаются голыми. Парни поют. Красота, да и только!

– Что ты несешь? Выстрелы слышал? Меня обстреляли ночью на подъезде к Нарочи…

– Сереженька, кто же тебя мог обстрелять? Шутники какие? Или ты сам шутишь? Кто же будет здесь стрелять? У нас порядок, чистота, дисциплина. Мы только на лисичек… На зайчиков…

Я чувствовал, что старик не врет, но для пущей уверенности хотел выслушать его до конца. Когда масса его словоблудия стала критической, я неожиданно перешел на «вы», подчеркивая этим, что инцидент исчерпан.

– Извините, Лев Васильевич, но вы на моем месте поступили бы так же, – добавил я, надеясь вернуть его доверие. – Я был в сложной ситуации. Уходил от преследования. Должен был спасти свою жизнь. Для Родины… Для семьи…

Он необыкновенно обрадовался моим словам, сказав, что и сам готов отдать жизнь за свободу Отчизны.

– Смерть фашистским оккупантам, – подытожил я наш разговор. – Вы бывали на «линии Сталина»? Говорят, хороший музей.

– Замечательный, просто замечательный, – замахал он руками. – Как познавательно, воспитательно! Мы не забываем подвига наших отцов. Помним о тех, кто вел их в бой, организовывал работу на фронте и в тылу.

– Вы воевали?

– Мал был, Сереженька. Мал годочками. А то бы повоевал. Отомстил бы за сестер и братьев!

Я понимающе кивал в ответ. Встреча со Львом Васильевичем возвращала меня к нормальной жизни.

– Что бы вы сказали, если бы ваши друзья, старшие, погибшие на войне, вдруг воскресли? – потянула меня за язык наивная панибратская эмоция.

Но старикан, похоже, был готов к такому вопросу. Он ответил мгновенно:

– Что бы я сказал, Сереженька? Я бы сказал, что Александру Григорьевичу удалось осуществить народные чаяния, реализовать великий замысел. Мы превратим нашу республику в земной рай. А в раю, Сереженька, смерти нет. Мы близки, необычайно близки к завершению проекта. Если б не Запад, мы бы его уже воплотили. У ангелов Восток всегда впереди, перед лицом, куда бы ни обращались они лицом и телом. Это трудно нам понять, Сереженька, потому что мы с тобой должны вертеться в разные стороны. А у них Восток всегда перед глазами. Господь, как солнце, постоянно находится перед ними, и они видят Его. Если ты видишь ангелов, ты видишь Господа, и Восток видишь, Сереженька. Потому что Господь, он и есть Восток. Взор их обращен к Востоку, но они видят и все прочие стороны света, потому что силен внутренний взор у них.

– Не знал, что вы стали религиозны, Лев Васильевич, – пробормотал я удивленно. – Откуда такие подробные сведения?

– Коммунисты теперь верят в Бога, Сереженька. Как тут не поверить? Мы видели на своем веку рай земной: жили в нем, строили его. И вот нас обманули. Украли у нас нашу обетованную страну. И это хорошо, Сережа. Слышишь, Сергей, это очень хорошо!

– Отчего же?

– Господь дал нам возможность увидеть, чем мы обладали. Дал шанс вернуть достойное существование. Можно ли жить достойно при ростовщическом, спекулятивном капитализме? Нет, Сереженька, нельзя. Нам с тобой нельзя. Кому-нибудь можно, а нам нельзя. Жизнь ради денег. Интеллект ради денег. Дух ради денег. Профанное знание – то же самое пищеварение. Результат один. Фекальный результат, Сереженька. Вот и вся цена этой хваленой цивилизации. У нас было другое, совсем другое. Настоящее, героическое. Эх-эх… Что имеем – не храним, потерявши – плачем. Народная мудрость всегда права… Народ еще сложит о нас свои сказки, споет песни. Какой хороший праздник вчера был. Девки поют. Парни купаются. Даже собачки и те радуются, хвостиками виляют. А ведь могли брехать. Злобно брехать до рвоты, Сереженька! Они такие, собачки наши!

– Вы считаете, что назло ростовщическому капитализму могут воскресать люди?

– Диалектика, Сереженька! Мы в такой ситуации, что и мертвые встают, чтобы нам помочь. Бойцы, верные сыны. Они достают свое боевое оружие, выходят на партизанские тропы. Подрывают вражеские эшелоны, казнят гауляйтеров и полицаев. «План Ост» осуществлен иудами из Политбюро. Они не знали силу нашего народа, его мистическую мощь. Отдай партизану все: корову, кошку, свинью. Им оно нужнее! Если у тебя есть петух, отдай его бригадам народного ополчения. Пусть вострубит победу! У тебя есть петух, Сереженька?

– Будет! – сказал я обнадеживающе. – Но почему именно петух?

– Устал я, мальчик мой! Напугал ты меня. Приду сейчас домой – и помру. Чувствую приближающийся разрыв сердца.

Я пожалел старика, обнял, повесил карабин на его плечо.

– Он все равно не заряжен, Сереженька. Возьми его себе, родной. Тебе он теперь нужнее…

– Не заряжен? А что ж ты тогда испугался?

– Страшно, Сереженька. Такой грубый у тебя был голос.

Старик не изворачивался: он действительно мог испугаться. Я вспомнил, как он брел на полусогнутых ногах по земляной тропе. Как сидел на корточках, когда я его арестовал. Он вызывал во мне искреннюю симпатию: и своими путаными речами, и страстью, с которой произносил их. Из него мог бы получиться хороший оратор.

– Извини, Васильевич. Из меня твои партизаны чуть вчера не вынули душу. Может, приняли за агента мирового империализма?

– Ошибки в нашем деле случаются, Сережа! Но я бы на твоем месте сходил в милицию. Покушение на убийство. Бытовое хулиганство. Там решат…

– Схожу… Хотя какая разница… Главное – понять мотивы. А еще главнее – этих ребят обезвредить. Как у вас с преступностью? Я думал, искоренена…

– Искоренена. На корню, – подтвердил он напористо. – Поэтому тут не преступность… Тут что-то другое… Провокация? Галлюцинация?

– Я, дядя Лева, тебе гильзы принесу. Пулек насобираю. Ты за психа-то меня не держи.

– Я верю тебе, Сереженька. Как сыну родному верю. Ты стал свидетелем важных перемен. Можешь теперь ответствовать за всю свободную Беларусь!

– В смысле?

– В таком-то вот и смысле… В таком… Все четырнадцать республик нашего Союза предали дело социализма, повелись на сладкий пряник… Обесчестили себя. Разрушили промышленность, бесплатное образование и медицину. Зачеркнули подвиг отцов. Забыли про Берлин. Про Космос. Забыли – и тут же подверглись Вавилонскому столпотворению. А мы не повелись! Мы. Белорусы. Поэтому в нашей стране стали воскресать люди со всех просторов нашей необъятной Родины. Строители коммунизма. Неуловимые мстители. С одной стороны, народ вымирает, спивается, отказывается иметь детей. С другой – встает из могил. Все просто и понятно. Закон баланса. Это подтверждение нашей правоты. Мы смогли выстоять против всех. Против марионеточных режимов других несамостоятельных государств. Чтобы тебе поверили, должно произойти чудо. И оно произошло. И скоро народы преклонят колени перед подвигом Беларуси, сохранившей свою общенародную сущность. Мы построили рай! Царство небесное, совпавшее с царством земным. Это лучший ответ нашим критикам, оппонентам, предателям. Миром правит святой дух! Осмотрись – он здесь, он вокруг! Все освящено в этой стране святым духом. Строгим, но справедливым. Скромным, но могущественным!

– Красиво говорите, Лев Васильевич, – вздохнул я. – Мне бы вашу уверенность.

На строителей коммунизма ни Мишка, ни Гарри похожи не были. Они были похожи на потерянное поколение, на разлагающий и бессмысленный элемент. Обретя вторую жизнь, от своих безнравственных принципов не отказались – со стороны это выглядело именно так. Мои братаны были при жизни предельно далеки от какого-либо идеала. Само существование идеалов считали оскорблением здравого смысла.

Кунсткамера II

ПАРТИЗАНСКАЯ ЛИСТОВКА

«Студень 1943 г.

Смерть немецким оккупантам!

К нарочанским рыбакам!

Рыбаки Нарочи! Беритесь за оружие,

истребляйте немецких оккупантов!

Дорогие товарищи, сыны и дочери Нарочи!

Немцы захватили Нарочь, и вам, нарочанским рыбакам, под угрозой пыток и расстрела запрещают ловить рыбу. Каждого, кто будет замечен у озера даже с удочкой, ожидает жестокая расправа фашистских извергов и их псов – предателей Родины.

Немецкие кровавые захватчики принесли на белорусскую землю рабство, разорение, ограбление и смерть. Реками льются слезы и кровь народа, стонущего под игом гитлеровского рабства, пылают деревни. Вас, рыбаки Нарочи, фашисты обрекли на голодную смерть, пытают и убивают.

Недавно оголтелые гитлеровцы учинили дикую расправу над мирными жителями деревни Занорочь Мядельского района. В местечке Кобыльники немцы расстреляли 50 человек стариков, женщин и детей, среди которых было немало нарочанских рыбаков.

Товарищи! Братья и сестры!

Вспомните, как в 1914–16 гг. ваши отцы и деды тысячами топили в Нарочи, беспощадно истребляли немецких захватчиков. Вспомните славное революционное прошлое нарочанских рыбаков, борьбу отцов ваших за свободу и независимость, против угнетателей, борьбу за свободную Нарочь.

Никогда белорусский народ не потерпит фашистского рабства!

Никогда нарочанские рыбаки не будут рабами немецких помещиков и баронов! Никогда гитлеровским захватчикам, жадным грабителям и насильникам, не владеть Нарочью!

Смерть немецким оккупантам!

Прочитал – передай другому».


Матюшонок достал листовку из почтового ящика, повертел в руках и даже посмотрел на просвет. Если настоящая – то музейная ценность. А если подделка, то детки пошутили глупо. В ящиках соседей что-то белело, но разобрать, листовки ли это, было нельзя. На лавочке у подъезда сидел Авдеев с каким-то незнакомым хлопцем и пил крепленое вино «Экспромт престиж».

Матюшонок присел рядом. Парень слушал Авдеева, кивал головой:

– Ну их в жопу… В жопу, со всей ответственностью говорю…

Матюшонок вынужденно слушал их разговор минут пять. Перечитывал партизанскую памятку. Потом поднялся, подошел к мужчинам.

– Вы знаете, – сказал он. – Я родился на Западной Украине, в Ивано-Франковске.

– Ну и что? – насторожился Авдеев.

– Вот что, – важно ответил старик. – Родился далеко, но кое-что знаю. Знаю, что слово «жопа» у нас не принято говорить. Несерьезно. Смешно как-то, невежливо! В нашем регионе люди пользуются словом «срака»! Срака – других вариантов не предусмотрено.

Он поднял палец высоко над головой, молча передал листовку (что и требовалось) и степенно удалился, оставив спорщиков в немом недоумении. Удаляясь в свою квартиру, он приостановился и добавил излишне громко:

– До свидания, мужчины! Прочитал – передай другому!


СЛУЧАЙ В ПРИМЕРОЧНОЙ

Соня сидела за кассовым аппаратом. К ней подошла Клава поделиться мнением.

– В Минске все ходят на площадь и хлопают в ладоши, – сказала она. – Совсем обнаглели. Столько проблем, а они аплодировать.

– А что плохого? – удивилась Соня. – Радуется народ. Вот и хлопает. У меня внучка, как услышит музыку, тоже начинает хлопать. Танцевать не умеет еще, маленькая. Может, они не умеют танцевать? – предположила кассирша.

– Умеют. Они все умеют. Вот и зажрались. Хотят показать народу, что они не такие. Что им все дозволено теперь.

– Пьяные?

– Ты за событиями следишь, Аркадьевна? – возмутилась Клава. – Тут ползучий заговор по всей стране, а ты как в розовых очках.

– Ну не знаю, – расстроилась Соня. – По телевизору не показывают. Откуда мне знать?

– Еще их по телевизору показывать! Они только и хотят, чтоб их показали по телевизору! Ты понимаешь, что говоришь?

Соня не поняла, но на всякий случай согласилась. Действительно, зачем показывать по телевизору всякую ерунду? Новость ее задела. Было что-то необычное в ней, привлекательное. Она мечтательно вздохнула.

– У вас станки для бритья есть? – спросил растерянный покупатель. – Импортные. Нигде найти не могу. Mach 3. И лезвия.

– Нет, что вы… – развела Сонечка руками. – Они давно уж исчезли. Дорогие очень. Не покупает никто. Не будем же мы их заказывать из-за вас.

– Может, закажете? – протянул мужчина шутливо. – А то никак побриться не могу. Противно. Раздражение.

– Купите одноразовые, – предложила Соня. – Езжайте в Поставы. Или в Островец. Может, они заказывают.

– Скоро жрать нечего будет, а ему бритву подавай, – прокомментировала Клава, когда покупатель ушел.

В полупустом универмаге было светло и уютно. Бессмысленная разносортица товаров внушала уверенность, что так должно быть всегда. Ситчики, клеенки, посуда, канцелярка, резиновые сапоги, сандалии. Ассортимент жалкий, но не безнадежный.

Клава вновь подошла к Сонечке, чтобы завершить свою мысль.

– Ты не думай. Ничто не осталось безнаказанным, – сказала она. – Наши ребята знают свое дело. Работа развернулась по всей стране.

– Кто такие? – поинтересовалась Соня. Тема по-прежнему вызывала в ней любопытство. Все-таки столичная жизнь.

– Как кто? Органы, конечно. Как только захлопаешь – тебя тут же и сцапают. И в автозак. И увезут в неизвестном направлении. Там похлопаешь. Все предусмотрено заранее.

– А почему? Разве нельзя? Что тут такого?

– Как почему? Издеваются. Революция должна себя защищать. Думаешь, они сами хлопают? Нет, конечно. На деньги западных спецслужб. Мы их от Гитлера освободили, а они теперь платят деньги провокаторам. И немалые, говорят, деньги.

– За аплодисменты?

– За аплодисменты. Теперь нельзя хлопать даже на концертах. Даже на собраниях. Могут не так понять.

– Как жаль, – вздохнула Сонечка.

События в Минске казались ей новой интересной игрой. Местом, где можно познакомиться с хорошими, веселыми людьми. Чем-то вроде дискотеки, куда она не ходила по причине не слишком молодого возраста. А на такую акцию бы пошла. Только вот в тюрьму не хотелось.

– Не волнуйся, – подытожила Клавдия. – Эта зараза скоро и сюда придет. Это как СПИД, как наркотики.

Женщина, по виду из отдыхающих, повесила два сарафана себе на локоть и прошла в примерочную. Полная блондинка в прическе с укладкой производила впечатление курортницы из «Белой Руси», санатория МВД. Какая-то неуловимая деталь подчеркивала принадлежность дамы к спецслужбам, пусть и не по прямой линии, а лишь по родственной. Женщина скрылась за занавеской, на алюминиевой перекладине появились ее льняной жакет и юбка. Вход воспрещен.

Продавщицы продолжили беседу, пожалели действующего президента республики, согласившись, что и ему свойственно ошибаться.

Эмвэдэшница вышла из примерочной, повесила сарафаны на стенд женской одежды. На лице недовольная гримаса, на лбу пропудренный пот.

– Ты смотрела «Славянский базар»? – сменила тему Клавдия. – Такой хороший концерт, а Путин нас не поздравил. Всегда писал специальный адрес, а теперь нет. Показал свое отношение к славянам. А ведь там и казахи выступали, и немцы, и грузины, даже чеченцы приехали. А он все равно не поздравил. Симптоматично, да? Может, он не русский совсем?

– Девушки, у вас нет сорок восьмого размера? – Блондинка подошла к продавщицам, виновато улыбаясь. – Маловаты мне ваши одежды.

– К сожалению, все что есть – на прилавке. На складе ничего не держим.

– Ну, не беда. Спасибо большое.

Женщина удалилась. В магазине остались несколько мужчин с низкой покупательной способностью. Один купил авторучку, другой взял тренировочные штаны, пошел примерить. Универмаг огласился воплем негодования, визгливым, некрасивым. Блондинка, оказывается, никуда не ушла, а продолжала крутиться в примерочной в полуголом виде, разглядывая себя в зеркало. Мгновенного взгляда Сонечки на обнаженную натуру хватило, чтобы оценить и качество ее белья, и некоторую запущенность телесных форм. Женщина рывком задернула шторку, продолжая вопить из укрытия:

– Маньяк! На каждом шагу извращенцы!

Мужчина, потупившись, стоял в сторонке. Когда блондинка вышла, поспешил принести извинения. Она неожиданно окинула его игривым взглядом.

– Вы маньяк, правда? Сексуальный?

Мужик не нашел, что ответить, извинился еще раз и захлопнулся в примерочной со своими трениками. Женщина попрощалась с Клавдией и Софьей еще раз.

– А сорок восьмого нет? Маловата мне ваша одежда…

Продавщицы испуганно замотали головами: дежа‑вю, наложение реальностей, заедание пластинки…

– Так есть или нет?

– Нет, – наконец вымолвила Клава. – Ходовой товар. Народный. Все раскупили.

Женщина вежливо распрощалась с ними в очередной раз, продавщицы переглянулись. Поговорили про принципиальность Елены Ваенги. Она выгнала со своего концерта пьяного олигарха.

– У нее это ненастоящая фамилия. Она с Севера. В Мурманске родилась. В местечке под названием Ваенга. Вот и взяла себе псевдоним. Они всегда так…

– Слушай, Клава, – перебила Сонечка подругу, – а ведь она в раздевалке без сарафана была. Зашла и разделась. Она не примеряла ничего. Сарафаны-то на вешалке висят. Понимаешь?

– Знаю, Аркадьевна, – отмахнулась Клавдия недовольно. – Знаю, но молчу.

Тем временем из примерочной показался мужик с трениками на плече. Подошел на кассу расплатиться.

– Дайте мне скидку за моральный ущерб, – пошутил он и протянул сто тысяч. – Сдача найдется?

– Да уж наберем как-нибудь, – в тон ему ответила Соня.

Пока она возилась с кассой, из-за шторки показался второй мужик, в такой же одежде, с таким же лицом. Точная копия первого. Не обращая внимания на окружающих, задумчиво направился к выходу. Было слышно, как хлопают в тишине его резиновые пляжные тапки. Женщины проводили его оцепенелым взглядом. Такого они еще не видели.

– Вы рассчитаете меня или нет? – подал голос покупатель. – Нет у меня времени на ваши сплетни!

– Вы нас подслушивали? – в ужасе прошептала Сонечка. – Так порядочные люди не поступают.

Мужик поперхнулся от негодования.

– С вас сорок восемь тысяч, – уточнил он. – А Лукашенко вашего скоро повесят, как Чаушеску. Ход истории не изменить.

– Иди проспись, – встряла Клава. – Ходят тут всякие. Вызову сейчас наряд милиции, там и поговоришь.

– Ну и поговорю, – хохотнул покупатель. – Я у Лукашенко твоего пуговицу оторвал. Ясно? Подошел и оторвал. В политическом задоре. Вот и кукую тут у вас в глуши. Как жертва политических репрессий. Или жертва режима не может купить у вас штаны?

– Алкаш, – согласилась Сонечка с подругой. – Пуговицу-то, наверное, на божнице хранишь? Или в музей сдал?

Тем же вечером примерочная в универмаге курортного поселка Нарочь была демонтирована, а на ее месте установили компьютерную точку. Слух о паранормальных явлениях далеко не распространился. Администрация сработала оперативно, по законам военного времени. Охранник отнес злополучное зеркало на склад, накрыл кусками картона от разломанной упаковки. Зачем в таком маленьком универмаге примерочная?


ТАЙНАЯ ВЕЧЕРЯ

В Беларуси – свобода вероисповедания. Чрезмерная. Как людям запретишь верить, если буквально все напоминает о Божественном происхождении? Здесь никому не придет в голову, что человек произошел от обезьяны. Мы – Божьи творения, рабы Божьи. И каждый проявляет свою рабскую сущность по-своему. По одной улице толпой несут православную икону ортодоксы, по другой – католическую латиняне. Их маршруты могут не пересекаться, а если колонны встретятся, то с уважением разойдутся. С сектантами сложнее, а их в наших краях все больше и больше.

Возле урочища Дубового (за Рассохами) отстроили свои особняки мормоны. Заборы с колючей проволокой отделяют их от нас. Даже дети перестали шалить и подглядывать за ними. Мормоны по американской привычке стреляют без предупреждения. Свидетели Иеговы более открыты. Приходят в квартиры, передают из рук в руки рукописные листочки свидетельств.

Кришнаиты танцуют на улицах, колотят в бубны. Они не совершают визитов. Те, кому нравятся оранжевые одежды, придут к ним без пропаганды. Какой-то Пол возвел энергетическую пирамиду над озером Нарочь, Пайлот Баба Джи отверз женщинам третий глаз. Даже у нас во дворе открылся молельный дом неизвестного христианского учения. Здание из белого кирпича ранее было частью местной средней школы, но потом от нее отторглось из-за неуплаты. Снимали его разные организации; предпочтение отдавалось некоммерческим. Три года сектанты собирались здесь на виду всей Купы, но вели себя тихо. Прошлым летом стали устанавливать у себя под окнами батут на летнее время. Наши детки попытались на нем попрыгать – оказалось, что он для детей общины. Наши попытались в общину вступить, но одного желания прыгать на батуте оказалось мало. Через год на домике появилась вывеска: «Библия – книга жизни».

Ничем не примечательный дом, почти библиотека, куда можно прийти и почитать книгу жизни. Он отличался от прочих строений микрорайона тем, что в зимнее время с его крыши свисали сосульки необычайных размеров. На всех домах маленькие, а здесь огромные. Если бы не Гришка, я на это внимания бы не обратил. Дети более внимательны к мелочам мира.

И вот мы возвращаемся с охоты с пустыми руками. Лисицы обвели нас вокруг пальца. Махнули хвостами и растаяли в дымке полей. Гришка доволен. Ему лисичек жалко. Мужские инстинкты в нем еще не проснулись. Спрашивает, почему у лисичек такие облезлые хвосты, переживает. Потом вспомнил о сосульках на молельном доме.

– Папа, оторви мне несколько штук. Я не достаю.

– Оторву, конечно. Дело хорошее. Будем изучать их, проверять на прочность, да?

– Сосульки можно растопить и принять из них ванну.

– Правильно. Экономия воды.

Когда мы вернулись, сосулек на сектантской крыше не оказалось. Они были там всю зиму. И вот исчезли. Я перехватил взгляд Гришки.

Он молча указал на вытоптанные дорожки по периметру молельного дома. Следы вели к крыльцу. Мы подошли к зданию. Я прильнул к незашторенному окну в мимолетных росчерках мороза. Члены общины сидели вокруг просторного канцелярского стола, три пластиковых красных тазика стояли перед ними. Они ели лед. Не сосали сосульки, как делают это дети, а именно грызли его, не жалея зубов и поцарапанных необычной пищей губ.

Грузный мужчина с красно-фиолетовым лицом восседал во главе собрания с самой большой сосулькой. Он что-то говорил, жестикулируя ледышкой, как дирижерской палочкой. После окончания очередного тезиса ожесточенно откусывал от сосульки большой кусок и старательно его жевал. Прихожане делали то же самое и, видимо, обдумывали услышанное. Связь с Библией как книгой жизни со стороны не прослеживалась, но в чужой монастырь со своим уставом не ходят.

– Что там? – нетерпеливо засопел Гришка.

Я приподнял его и поставил на подоконник. Опасность быть замеченными существовала, но люди слишком увлеклись трапезой, чтобы озираться по сторонам. Гришка с негодованием уставился на конкурентов. Начал передразнивать жующих, по-вампирски причмокивать.

– А Теляк-то, Теляк! Какой наглый.

– Теляк? – переспросил я, услышав знакомое имя. – Кто это?

– В Кобыльнике у костела, помнишь? Дом с вмурованными мотоциклами? Со сторожевой вышкой. Помнишь?

Да, это был Теляк, собственной персоной. Вдруг Федор Николаевич оторвался от проповеди и поднял на нас глаза. Его красная физиономия приобрела абсолютно свекольный оттенок. Он попытался встать, указывая пальцем на шпиона, но, видимо, сердце не выдержало. Он схватился за левый бок, выронил сосульку на дощатый пол, и она разбилась на мелкие осколки. Сектанты бросились помогать ему, какая-то баба в черном платке подбежала к окну, но мы с Гришкой в этот миг, хохоча, уже бежали по детской площадке в сторону подъезда. Книга жизни! Вот ты какова!


БОРКИ

Голубиный помет на церковных куполах со временем теряет запах, превращаясь в нечто, похожее на известку. Наляпанный бесформенными глыбами на медных ромбах и фальцах, этот материал нужно хотя бы раз в сто лет убирать. Это сложно и даже рискованно. Проще обнести храм лесами снизу доверху и потом уже скрести, чувствуя опору под ногами. Желательно в респираторе. Взвесь векового помета сжигает бронхи и легкие.

Отец Геннадий пригласил для работы ребятишек из соседних деревень: вполне им по силам. Вскоре был привлечен к уголовной ответственности за педофилию. При обыске у него обнаружили валюту в количестве шестисот египетских «долларов», а также две видеокассеты из далекой Аргентины с записью тамошних православных обрядов. Сам отец Геннадий за границею не бывал, записи были подарком от дона Педро, но в нагрузку к обвинению в педофилии пришили и политическую статью.

Люди его любили, арест восприняли с недовольным ропотом. Саша Желудь тоже расстроился. Несколько дней назад они с отцом Геннадием выпили у того в гостях цельный погреб узбекистанского кагора.

– Пост только начался, – ворчал отец. – Креста на тебе нет. – Потом прошел в комнату, снял с себя рясу, крест, вынул из шкафа мятую клетчатую рубашку с уже засученными рукавами. – Наливай, подлец!

Они еще не протрезвели, когда на церемонию открытия приехал Филарет (тоже навеселе), на скорую руку освятил храм и подарил всей бригаде по трехтомнику изданной в Норвегии Библии на русском языке. Каждый том по полторы тысячи страниц. Ценный подарок. Заслуженное поощрение. Храм Николы Угодника в Борках наша бригада реставрировала все лето.

О том, что отца Геннадия замели, мы еще не знали, когда в Старых Дорогах ОБХСС остановил два наших «КамАЗа». Обмерили все, составили протокол. Двенадцать кубов древесины. Как раз на стропила под второй купол. Бухгалтер заявил, что впервые нас видит. Начальник Девятов пообещал Желудю лет пять-шесть. Саша тут же нашелся:

– Я тоже имею факты, как вы пиздили у нас из столовой вместе с Матреной Сергеевной мясо. Целыми свиными тушами. Оба гоните самогон. И продаете его по завышенной цене. Могу обнародовать.

– Ты можешь не дойти до прокуратуры.

– Я, когда уезжал, составил бумагу, товарищ Девятов. Если завтра не буду в Слуцке, бумага пойдет в Минск. Там вами займется республиканская прокуратура.

Мент застыл:

– Это… Парень. Надо поговорить…

Однако говорить не стал. Матерясь, вышел из помещения на природу, подошел к шлагбауму.

– Выпусти оба «КамАЗа».

– Как так?

– У меня есть все документы.

Мы жили в хате на церковном дворе. Вечером пошли набрать воды, чтоб сварить макароны. Через полчаса опять пошли к колодцу за водой для чая. Когда поднимали ведро, оно показалось подозрительно легким. Достали: ведро был полно пуха. Будто кто-то подушку выпотрошил. Сухой пестрый пух. Ни капли воды в колодце. Даже часа не прошло – и вода исчезла.

Через неделю – опять происшествие. Вернулись из Минска. На этот раз пухом был засыпан весь дом: будто распороли перину или несколько подушек. Причем наши подушки остались целы. Окна заколочены крест-накрест досками, забиты нашими ватниками и прочим хламом. Одеяла прибиты к полу поверх кроватей. Потолок почему-то закопчен, пахнет гарью, хотя следов костра нет. На стене углем нарисованы какие-то круги.

Нас все в округе знали. Приносили жратву, самогон. С населением мы дружили.

Тут-то и приехал в Борки новый служка. Отца Геннадия к тому времени повязали окончательно. Служка приехал один, на автобусе. Зашел к Желудю за ключами – мы только успели оборвать доски с окон, застелили койки, вымели пух. Отдали ему ключи. К тому времени строительство было почти закончено. Попик ушел, возвращается через пятнадцать минут, бросает ключи на кровать. Глаза выпучены, губы трясутся:

– Моей ноги здесь больше не будет!

И бегом на автобус. Мы поначалу не обратили на него внимания – мало ли странных людей. От этого пуха сами не могли прийти в себя. Ближе к ночи пошли в храм, за инструментом. Как входишь, сразу чувствуется: что-то не то. Какой-то свист непрерывный, наподобие ультразвука. Там архитектура довольно странная была – двойные стены. Если запалить пару топок, можно быстро протопить весь храм. И потом мы внутри поставили часовенку, чтоб молиться зимой. Приход все равно маленький. Зимний храм шестнадцать на двадцать четыре метра. В этой часовенке весь инструмент и оставался. Только вошли, голову подняли. А там такой белый парапет под куполом – и на нем как черная бахрома. Крысиные хвостики. Шевелятся, свисают. Высоко – метров пятнадцать. Я до этого так много крыс видел только в порту Сухуми году в восьмидесятом. Отошел за будку помочиться, а там кусты шевелятся, железные урны катаются по земле. И везде крысы… крысы… крысы… Ужас. И здесь тоже: глаза блестят, светятся. У алтаря вообще одна на другой. В несколько слоев.

Мы все бросили: рубанки, дрели, плахи хорошие, доски. Уже вечером были в городе. А там на Орловской отец Филарет пьяный перевернулся на «мерсе».

Выскочил из машины, разбрасывает деньги:

– Вы этого не видели, вы этого не видели…

Церковь не старая, 1901 года постройки. Ее один купец возводил, хотел отмолить грехи дочери. Причем сначала поставил кирпичный завод, потом построил храм, а завод разрушил. Чтоб больше таких кирпичей не было. На каждом кирпиче клеймо «Розенберг», хоть сейчас в коллекцию.

В тридцатые годы крест с колокольни сбросили, он упал в траву. Полынь метра по два вымахала, а там, где лежал крест, – проплешина. Когда с колокольни смотришь – видно, какой был этот крест.


МЕСТЬ

Ленка болела неизлечимо и мучительно. Куцкевич постоянно ходил пьяный и, зайдя в спальню, спрашивал: «Когда ж ты сдохнешь, Ленк?» Она уже не могла ответить. Теперь она померла. Около ее дома на Щорса выстроились автомобили, стоял грузовик, украшенный елками и траурными венками. У входа печалились женщины и молчаливо курили мужчины. Мы прошли сквозь знакомые сени. Священник завершил свою речь призывом оказать помощь семье Куцкевич: «Будем и мы добры к тем, для кого тяжела эта утрата».

Когда люди пошли к выходу, я столкнулся с Ленкой нос к носу и машинально поздоровался, лишь после сообразив, что это ее сестра. Ленка будто не уходила совсем, в поселке оставалась точная ее копия. Вскоре гроб, маленький и легкий, вынесли через окно, и Ленка на мгновение взлетела над землей.

На следующий день мы собирались на охоту. Я взял с собой сына. Поначалу поехали на старое место в Лукьяновичах. Мы с Гриней залезли на вышку, Сашка пошел высыпать прикорм. Вскоре забрался к нам. Сынок попробовал подержать карабин, но тут же вернул, разочарованно прошептав: «Тяжелый». Кабан появился скоро. Приблизился к куче отрубей и тут же стремительно отбежал в сторону, прячась за кустами.

– Учуял мой запах, – подытожил Сашка. – Еще не выветрился.

Еще с полчаса мы ждали добычи, все пристальнее вглядываясь в сумрак. Черные коряги и пни горбатились кабанами в сгущающейся тьме. Слышался деловитый стук дятла. Сынок шуршал во тьме, сопел, но вскоре затих. Я поискал его рукой и нащупал помпончик шапки.

– Готов, – сообщил Сашке. – Теперь будет спокойнее.

Он проснулся, захотев писать, и мы спустились на землю.

В Триаданах сына оставили в машине с Костей, а сами двинули к кордону. Cашка шел быстро, я еле поспевал за ним и вскоре поскользнулся и упал, вываляв карабин в снегу.

– Хорошие у тебя унты, – сказал Сашка. – Но скользкие.

Он пошел по тропе, стараясь ступать как можно мягче. Я двигался следом нога в ногу. Мы подкрадывались, пока визг и фырканье стада не стали слышны совсем близко.

– Вот они. – Сашка протянул мне прибор ночного видения. – Ищи кого-нибудь, кто отбился. Слышишь, они начали резаться.

Большое стадо пока что выглядело как единый лохматый организм, растянувшийся вдоль кордона. В прицел отдельных зверей мне было не видно: я еще не привык к темноте. Наконец опустил винтовку на сошки и припал к оптике, удивляясь неожиданно яркой картине происходящего.

Сашка осторожно переместил карабин, потянув его на себя, и я понял, что случайно нажал на кнопку подсветки. Кабаны не ушли – растворились. Мы подождали минут двадцать, вглядываясь по очереди в прибор ночного видения, и побрели обратно к Костиному внедорожнику.

Главный лесничий национального парка Константин Константинович Воропаев не мог скрыть досады.

– Зачем свет? Я же говорил вам, что не надо включать свет.

Мы вернулись в Лукьяновичи, в саму деревню, к скотоферме. Здесь, на окраине поселка, кабаны часто выходили ночью в колхозное поле, разрывая бурты с кукурузой. Вышли на грунтовку, идущую по краю поля, и, пройдя по ней метров сто, свернули к полуразрушенному сеновалу.

– Иди теперь за мной вот так, – сказал Сашка и начал скользить валенками в снеговом покрове. – До тех двух стожков. Ветер боковой. Они нас не учуют.

Из леса раздавались хриплые звуки и неравномерный топот.

– Вот они, – как и в прошлый раз, Сашка протянул мне бинокль. – Будут жрать и постепенно подойдут к нам. Подпустим поближе.

В прибор я увидел огромного секача, стоявшего посреди лесной дороги; две или три тени поменьше копошились в буртах слева от столбов электропередачи. Справа от дороги тоже возникали неясные очертания зверей, но тут же терялись в складках рельефа. Казалось, сама тьма порождает их и сами они – сгустки тьмы, ее правители. Князья тьмы и хаоса, исчадья ада.

Справа промышляла мамка с тремя поросятами. Она появилась неожиданно, совсем недалеко от нас: вышла из-за холма. Потомство следовало за ней, торопливо, бессистемно, постоянно меняясь местами в своей нехитрой очереди. Из чащи подходили все новые звери.

– Стреляй в первого, – занервничал Сашка; я выжидал чего-то, переводя прицел с одного зверя на другого. – Стреляй, она нас учуяла!

Звук выстрела слился с визгом: кабан упал, вздымая над собой вихри снега. Скорее всего, я попал ему в хребет – обычно они умирают, не проронив ни звука. Я видел издалека, как зверь барахтается в снеговом крошеве, не прекращая своих бесовских завываний. Сашка побежал к нему, крикнув мне, чтоб я загнал новый патрон в патронник. Я передернул затвор и бросился за ним. К моменту нашего появления кабан уже окочурился, вытянув окровавленную морду в сторону родного леса.

– Хороший выстрел, – похвалил меня Сашка, – все как доктор прописал. Ровно в лопаточку.

Тогда я еще не мог знать результатов произведенной Сашкой разделочной экспертизы: пуля попала кабану в позвоночник на уровне лопатки, по неизвестной причине повернула и прошла по длине всего позвоночного столба, перед тем как застрять в крестце. Беспонтовая советская пуля повела себя с удивительной изобретательностью. У меня было странное ощущение, что за Ленку мы отомстили.

Поклонный крест

Деревня Теляки находится на отшибе дороги Мядель – Нарочь, если свернуть в направлении Целяки – Скарины. Песчаный проселок вскоре приведет к кирпично-деревянному зданию, у которого за столбом ЛЭП из груды цветов вырастает православный крест в искусственных цветах, приделанных к распятию широким багажным скотчем. На фоне лужаек и веселых дощатых домиков крест смотрится празднично. Он радует взор, приветствуя каждого входящего в поселок. Если миновать Теляки и проехать еще минут семь, откроется вид на Засценак Брили («застенок» – это большой хутор). Здесь расположено беленое здание свинофермы и водонапорная башня серого металла. Если ехать дальше, уткнешься в тупик из садово-огородных участков. А если повернешь налево, доедешь до сухостоя у поворота на деревню Внуки, где 8 августа 2010 года мне повстречались двенадцать аистов, сидящих на высохших ветвях. Не знаю, что означало это знамение, но, видимо, нечто хорошее. По крайней мере, я решил, что это лучший подарок от моих богов мне на день рождения.

22. Дым с нижнего этажа

Летом я часто просыпался из-за запаха табачного дыма, доносившегося с нижнего этажа. Кто-то из соседей курил сигареты «Минск» – я знал этот запах, потому что Воропаев курил такие же сигареты. Дыма видно не было: просто в определенное время в нашей спальне появлялся запах табака. Долгое время мне не приходило в голову идентифицировать курильщика. Наверняка это был кто-то из моих знакомых. Однако люди, встреченные на лестничной площадке и во дворе, казались одними, а скрывшиеся в своих квартирах – другими. Образы не совмещались. Я не бывал ни у кого в гостях в нашем подъезде, кроме Шаблык. Не любил ходить в гости.

Я мог бы устроить скандал. Попросить человека курить в другом месте. Но меня устраивало текущее положение вещей. Возвращаясь вечером домой, я часто натыкался на сладкую компанию неряшливых забулдыг, сидевших на лавочке у подъезда. Маленький худосочный Петя с несообразно большой головой говорил мне когда-то, что он герой венгерских событий и к тому же известный конькобежец. Длинный Саша с пшеничными усами походил на героя немецкого порнофильма. В редкие минуты трезвости глаза его становились удивительно застенчивыми – тогда он приглашал меня на рыбалку.

– Поедем на Мядельское, – говорил он. – Я возьму у друга лодку. Ему только надо бутылку поставить. Поставишь?

Я соглашался, но Саша вновь погружался на дно жизни до следующего момента раскаяния и желания искупить вину свежей рыбой. Один раз он заходил к нам. Я попросил мужиков помочь перенести вещи – и они за символическую плату азартно взялись за дело. Саша втащил по лестнице чемодан жены, занес его в прихожую.

– Во. А что это наша Лерка у вас делает? – сказал он, указывая на котенка, найденного детьми во дворе пару недель назад.

Котенка пришлось отдать, а с Сашей после этого случая мы стали заговорщически перемигиваться.

Рыбалка, кошки, воспоминания о защите социализма в Венгрии и Чехословакии, конькобежный спорт и непрестанный алкоголизм были основными увлечениями нашего двора. Общение не могло выйти за круг этих тем. К компании присоединялись несколько мужчин абсолютно незапоминающегося вида и, конечно, чокнутый Матюшонок. Несмотря на возникшую вражду, мы продолжали здороваться. Как-то он предложил купить у него партию копченого угря. Я вежливо отказался, удивившись, что старик вошел в «большой бизнес». К тому же у Матюшонка начались яростные разборки с невесткой, уставшей от пьянства свекра и даже обратившейся по этому поводу в суд. Суд она выиграла, хотя не знаю, в чем это выражалось.

– Старый пидорас! – кричала она теперь. – Опять в подвал залез! Я тебя там закрою!

Матюшонок со товарищи часто пил в подвале. Мужики играли в разведчиков, индейцев, казаков-разбойников. Так жить интереснее. Они выручали друг друга из милиции, укрывали на конспиративных квартирах от взбешенных жен, помогали в случае тяжелого похмелья. В этом было что-то до боли советское, нечто из кинофильма «Афоня» или «Любовь и голуби». Я вспоминал своего дедушку, который, приехав из дальневосточной деревушки, устроился выдавать инвентарь на лыжной базе и после работы традиционно принимал на грудь. Бабка, приехавшая к нам годом раньше, выслеживала его, грозила гильотиной и письмом товарищу Брежневу, но дед не унимался. В те годы мы поклялись с ним, что будем друг за друга «восставать», то есть помогать и поддерживать. Клятва наша осталась нерушимой. Когда он умер, я чувствовал, что из жизни ушел убежденный борец со здравым смыслом и женским полом.

Я слушаю, как хлопает выбивалка по старому ковру (его, наверное, повесили на турник во дворе), ржание испуганной лошади (сюда часто приезжает мужик на телеге и привязывает свою кобылу на детской площадке), улыбаюсь щебету детей и птиц. Вчера кто-то хотел меня убить. Какая высокая честь. Лесные братья, партизанская нация. Тут ведь все партизаны, куда ни глянь. Литвины, семиголы, жмудь, аукштайты. И все мы против нового миропорядка. И я с ними.

Я закрываю глаза и вижу бескрайние поля моей новой родины, июльские желтые просторы в ожидании хлеборобов, заросли кукурузы по обочинам, которую так любят обрывать мои дети, туман, зависший во дворах селений, перетекающий на кладбища вместе с зелеными огоньками, пляшущими над могилами.

23. Тревожный звонок

Я сидел на кухне и наслаждался арбузом, когда мне позвонил Федор Теляк, предприниматель. Услышав его голос, я похолодел – звонок мог пролить свет на историю с покушением. Я приготовился к шантажу и подвоху. Теляк же, к моему удивлению, принялся рассказывать о себе.

– Вы знаете, как тяжело крупному бизнесу в нашей стране. Постоянные поборы. Помните, что случилось с «Балтикой»? Их хотели заставить профинансировать строительство очередного ледового дворца. «Балтика» отказалась. И ей не отдали нашу «Крыницу». А они, между прочим, уже вложили деньги. Так работает план президента по достижению социальной справедливости. Вы верите в социальную справедливость, Сергей Юрьевич?

– Как вам сказать, Федор Николаевич… Думаю, что некоторая социальная справедливость быть должна. По отношению к многодетным женщинам, старикам, больным, меньшинствам…

– О, спасибо, что запомнили мое имя-отчество, – рассмеялся Теляк. – Я думал, мне будет тяжело с вами… Время меньшинств проходит, Сергей Юрьевич. Двадцатый век был веком меньшинств. А теперь на дворе век двадцать первый. Меньшинства притесняют нас, не дают нормально работать. В этом смысле у нас все нормально. Не то что в России. Бедная страна. Вы россиянин? Москвич?

– Жил когда-то, – ответил я неохотно, так и не поняв, к чему он клонит. – Мною тоже овладевает беспокойство по поводу титульных наций, но не очень сильное, Федор Николаевич. Я давно не был в России. Не знаю, право, верно ли то, что о ней говорят. Телевидение искажает суть вещей. Вы думаете, умами россиян правят телеведущие развлекательных программ?

– Что вы? – рассмеялся Теляк вновь. – Россией правит Господь Бог. Это нам, белорусам, приходится выбирать своих руководителей. От них так много зависит. Помните, что творилось здесь при Шушкевиче?

– «На Беларусі Бог жыве», – вспомнил я слова эстрадной песни на стихи местного классика.

Тревога моя нарастала. Мне звонил человек, нанимающий на работу мертвецов. Отыскавший среди миллионов и миллионов ушедших из жизни за последние десятилетия именно моих приятелей. Человек заметный. Самый богатый в наших местах, пусть о характере его деятельности и содержании бизнеса ничего никому толком не известно. Человек, якшающийся с мормонами, баптистами, Свидетелями Иеговы. Возможно, финансирующий их. Тип зловещий, опасный, даже преступный, по мнению многих честных горожан.

– Федор Николаевич, – спросил я вдруг неожиданно для самого себя. – А чем вы занимаетесь? Давно хотел поговорить с вами о делах, предложить сотрудничество.

Теляк на другом конце провода глубоко вздохнул.

– Какой вы, право, молодец. Какой молодец, – запричитал он. – А я тут совсем растерялся, подыскивая ключи к вашему сердцу.

– Серьезно. В чем заключается ваш бизнес? В двух словах. А то люди говорят…

– Люди много что говорят, – неожиданно резко оборвал он. – Если честно, я произвожу конфеты. Вообще сладости. Я кондитер, если вас эта формулировка устраивает.

Этим заявлением Теляк меня огорошил: ничего необычного в производстве конфет я не видел, но замурованные мотоциклы, сторожевые вышки, кладбище, наполненное под завязку однофамильцами или родственниками, не говорили в пользу того, что передо мной кондитер. В моем воображении это был кто-то наподобие сладкоежки. Я отмахнул большим ножом очередной ломоть арбуза и выразил Теляку свое одобрение восторженным мычанием.

– На «Заре коммунизма» у меня контрольный пакет акций, процентов шестьдесят пять, на «Коммунарке» – близкий к контрольному. Я не зря вспомнил историю с «Крыницей». У меня сейчас могут отнять процентов десять, но блок-пакет у нас все равно останется. Мы просто так отсюда не уйдем. Мы судимся сейчас. В феврале прошлого года сняли мораторий на хождение акций середины девяностых. В марте президент издал указ номер сто семь, давая преимущество на покупку льготных акций местным органам. По указу Мингорисполком должен был исполнить решение в течение девяноста дней. А они очухались только в ноябре. Я хорошо подсуетился!

– Приятно поговорить с деловым человеком, – протянул я, подумав, что Теляк попросту пьян и что ему надо убить время, хвастаясь и набивая себе цену.

– Спасибо, Сергей Юрьевич! Проблема в том, что у меня, как и у всякого делового человека, есть враги. Конкуренты. Беспощадные конкуренты. Украинские. Вам говорит что-нибудь название концерна «Отшен»?

– Да нет. Я всегда был далек от этого…

– Им владеет Петя Отрошенко. Министр торговли Украины. Наш пострел везде поспел… Вот он и вошел в сговор с первым вице-премьером и «Белгоспищепромом». Я не боюсь конкуренции. Пусть Петя строит новую фабрику и конкурирует. Его не интересует Беларусь. Ему нужно наше сырье. У нас сельское хозяйство лучше, чем на Украине. И через нас они хотят прорваться на российский рынок. Ясно как белый день.

Я немного устал от ожидания развязки, более того, начал подозревать, что она в планы господина Теляка не входит. Федор тем временем распалялся все больше:

– Я пришел на эти фабрики двадцать лет назад. Они были фактически развалены. Сегодня это современные производства, новые линии и так далее. В прошлом году нас лишили права продавать в России конфеты под советскими марками: «Аленка», «Красная шапочка», «Мишка косолапый»… А ведь это целая вселенная. Это то, что может восстановить наш Советский Союз.

– Вы политик? – перебил я раздраженно. – Зачем вам это?

– Я романтик! Абсолютный романтик, – мгновенно парировал он. – Восстановление Союза происходит вне нашей воли. Это Провидение, Господень план. Считайте, все, что я делаю, – производство конфет. Я готов забыть про все свои общественные нагрузки. Нам запретили делать «Красную шапочку» – мы разработали новые бренды, создали собственного оператора «Белкондитер». Мы вернулись в Россию!

Речь Теляка звучала победно и вызывающе. Он воевал с ветряными мельницами своего воображения и не мог остановиться, пытаясь вовлечь и меня. Впрочем, его страсть начала мне нравиться.

– У нас зарплаты свыше пятисот долларов! – орал он. – Мы предлагаем нашим работникам отличный соцпакет! Помогаем с жильем! Оздоровлением! Оказываем поддержку ветеранам и молодым матерям! У нас никогда не будет хлопающих и топающих диверсантов! Бомбистов, кидающихся в нас плюшевыми медведями! У нас есть свобода слова, а у них – безнаказанность. Свобода творить безобразие! Мы должны помогать нашим людям, любить их!

– Вы же против социальной справедливости, – вернулся я к началу разговора. – Или я вас неправильно понял?

– Вы еще ничего не поняли, – заявил он вдруг довольно невежливо. – Я постараюсь донести до вас смысл моего послания. У вас на столе кроме недоеденного арбуза лежит пара моих конфет. «Суфле» в золотых обертках. Производство фабрики «Коммунарка». Как видите, я контролирую не только Отрошенко, но и вас!

Я пошарил глазами по столу, но конфет не увидел. Предприниматель был явно не в себе, хотя про арбуз догадался правильно. Тоже мне ясновидящий… Это можно было понять по хрусту. И потом, кто в конце июля не ест арбузов в наших краях.

– Чем могу помочь, Федор Николаевич? – спросил я как можно более сухо. – Я понял, что у вас есть проблемы, но не понял, какое участие в них мог бы принять.

Теляк зарычал. Показалось, он вот-вот бросит трубку.

– Помочь?! – возопил он. – Как вы можете мне помочь? – продолжал он с неприятным акцентом на «вы» и «мне». – Это вы, Сергей Юрьевич, нуждаетесь в помощи. Я потому и звоню вам. Я, знаете ли, проснулся сегодня в пять утра, но дождался десяти, зная ваши сибаритские привычки! Не хотел тревожить ваших сновидений. Кошмары не мучают? Кладбища с открытыми гробами? Упыри? Наемные убийцы?

Эта сволочь была в курсе моих недавних бед. Теляк знал о нападении и, возможно, сам его и организовал.

– Что тебе надо? – спросил я грубо.

– Приходи, поговорим, – мрачно выдохнул Теляк. – Где находится мой дом, ты знаешь. Жду тебя завтра. В полдень.

Чудовищный Теляк бросил трубку, оставив меня с трясущимися руками. Я хотел позвонить в милицию. Потом решил туда пойти. Отделение находилось недалеко, на Ленинской, но, представив себе, как я буду рассказывать про покойников, строящих у бизнесмена смотровую вышку, к этой идее охладел.

Я высыпал арбузные корки в мусорное ведро, поставил блюдо в мойку. На столе лежали две конфеты в золотых обертках. «Суфле» кондитерской фабрики «Коммунарка». Теляк и впрямь видел сквозь стены и расстояния. Экстрасенс. Оракул. Я взял одну из конфет в руки, машинально прочитал адрес производителя. СОАО «Коммунарка», ул. Аранская, 18, 220033, г. Минск, Республика Беларусь. Легче от этого мне не стало.

24. Усадьба у костела св. Апостола Андрея

К Теляку я подъехал минут на двадцать раньше. Заезжал в Кобыльник за литровыми банками для варенья, разговорился с продавщицей. Она сообщила мне о падении метеорита у села Глубокое – только что услышала по радио.

– Лично я считаю, что это нечто техногенное, – сообщила она. – Скорее всего, российский спутник.

– Может, американский?

– Может, американский.

С нею было хорошо, но я должен был идти к Теляку. Старался не думать о предстоящей встрече, ночью спал нормально, с женой новостями делиться не стал. Смотрел на добрую, отзывчивую продавщицу и думал, как мне изменить свою жизнь. Уехать в Австралию?

– Скорее всего, это был китайский спутник, – сказал я после затянувшейся паузы.

– Почему вы так думаете?

– Чутье. Третий глаз. – Я ткнул себе в лоб указательным пальцем, но она не поняла моего жеста.

– В милиции разберутся, – согласилась она. – У меня там сын работает. У него два высших образования.

Подъехал к дому Теляка, припарковался на внушительном расстоянии. Подошел к воротам минут за пять до назначенного времени, вошел в калитку, обратив внимание, что кроме мотоцикла и автомобильного крыла хозяин вмуровал в стену пару самоваров и керосиновую лампу.

Теляка я не узнал. Не то чтобы я с ним часто виделся, но он запомнился мужчиной мощным, бородатым и брутальным. Однако передо мной оказался сутулый человек со светлой жиденькой бородкой и такими же соломенными волосами. Он стоял на пороге с граблями, которыми убирал прошлогодние листья по углам двора.

– Рот фронт, Федор Николаевич. Все трудитесь?

– Фронт рот, – ответил Теляк. – Проходите. Чай? Кофе?

Мы вошли в дом, я мельком увидел медвежью шкуру, лежащую у камина в гостиной. Люстру от Сваровски, большой портрет хозяина с полуголой мулаткой на коленях.

– Гоген? – поинтересовался я вежливо, но Федор только посторонился, пропустив меня вверх по лестнице.

Мы вошли в его кабинет, абсолютно лишенный примет постсоветского барочного стиля. Пластиковый деск, компьютер с огромным монитором, книжные полки, изготовленные из такого же бордового пластика. Книги – в основном энциклопедии и собрания сочинений. На стенах – портреты каких-то неизвестных мне королевских особ. Дешевые репродукции – некоторые вообще были отпечатаны на цветном принтере.

Мы сели по разные стороны стола. Он – в вертящееся кресло, я – на деревянный стул. Не успели переглянуться, как в комнату вошла молодая женщина с кофейником и булочками на подносе. В ней было нечто необычное, чего я не мог поначалу толком определить. Потом уже, спустя какое-то время, сообразил, что меня удивил ее взгляд. Влюбленный. Она вся светилась любовью, и это меня к Теляку расположило. Человек, способный вызвать столь сильные чувства у женщины, не может быть ординарным.

– Я хочу предложить вам работу, – сказал Теляк и протянул мне фарфоровую сахарницу с красными орнаментальными петухами. – Работа несложная, оплачивается хорошо. Короче, мне нужен курьер. У вас ведь есть автомобиль?

– А почему вы решили, что я соглашусь?

– Потому что я предлагаю вам хорошую работу. Завтра мне необходимо перевезти кое-что в Брестскую область. Каменец, знаете?

– А что будет, если я не соглашусь? – спросил я. – У меня жена, дети, полно хозяйственных забот.

– Я сообщу в органы, где скрывается свидетель по делу Ластовского. Я понятно излагаю суть дела?

Это был банальный шантаж. Меня поразили простота и категоричность его мышления.

– Вы считаете, следствие по-прежнему заинтересовано в этом? – спросил я, равнодушно ухмыльнувшись.

Он пристально посмотрел мне в глаза и достал мобильник из нагрудного кармана джинсовой рубахи.

– Позвонить? Послушайте, я предлагаю вам отличный бизнес. Я оплачиваю вам командировку в Каменец. По возвращении вы получаете две тысячи долларов. Я обращаюсь к вам потому, что вас рекомендовали мне люди, которым я доверяю как самому себе. Давайте не будем спорить. Соглашайтесь.

– Надеюсь, это не кокаин? – спросил я мрачно. – Судя по предложенной сумме, вы предлагаете мне перевезти в Каменец пакет незаконной дури.

– Хорошо. Вы получаете три тысячи долларов.

– Что я повезу?

– Как бы вам сказать… Антиквариат. Предмет искусства. Я гарантирую, что уголовному преследованию это не подлежит. Это камень. Древний камень. И я бы хотел, чтобы вы передали его в музей Белой Вежи. Звучит невинно, не правда ли?

– У меня еще один вопрос. Скажите, что вам известно о стрельбе под Кобыльником? Вы проявили такую осведомленность…

– Я очень рад, что вы согласились сотрудничать с нами. Поверьте, лучшей кандидатуры в этих краях мне не найти.

Теляк встал, подчеркивая, что аудиенция закончена. Стоя допил кофе из миниатюрной чашечки.

– В знак особого расположения к вам я займусь этим вашим делом. Виновные будут найдены и наказаны.

– Жестоко наказаны? – спросил я, передразнивая какой-то российский фильм, увиденный недавно по телевизору.

– Жду вас завтра здесь в восемь утра. До свидания.

25. Привидение

Он позвонил мне около полуночи и сказал, что груза будет два. Один – в Каменец, другой – в Вискули. Что это рядом и я могу не волноваться. Выезжать надо прямо сейчас. Сию минуту. Я чуть было не сорвался на грубость, но он вновь напомнил о деле Ластовского, после чего с отеческой искренностью в голосе объяснил, насколько это ему необходимо.

– Пожалуйста, Сергей Юрьевич! Не подводите меня. В связи с накладками я увеличиваю вашу зарплату вдвое. Три тысячи пойдет? Хорошие деньги, соглашайтесь…

Он, очевидно, был ненормален или страдал провалами памяти.

– Дважды два – четыре, – сказал я весело. – Вы бы хоть записывали, что говорите.

– Слова не играют никакой роли, Сергей Юрьевич. Слова существуют для чертей. Только черти обращают внимание на слова и руководствуются ими в своей борьбе. Они, Сергей Юрьевич, не могут читать наши мысли, не просчитывают движений наших душ. Так что слова – для того, чтобы их запутать. Нужно научиться обманывать смерть. Ее тоже можно запутать, обвести вокруг пальца.

– Я поеду за шесть тысяч.

– Может быть, за четыре? – неуверенно пробормотал он. – Я спас вашу жизнь. Неужели вы еще не поняли?

– Не понял.

– Аванс будет ждать в условленном месте. Я сейчас все объясню. Это в двух шагах от вашего дома.

Он принялся рассказывать, где я должен забрать груз и куда его должен завтра доставить. Слово «Вискули» казалось знакомым. Я слушал Теляка, все больше убеждаясь в его безумии.

– Старайтесь ехать самой длинной дорогой. Посмотрите по карте. Чем больше непредсказуемых действий вы будете совершать, тем безопаснее будет ваша поездка. Предлагаю поверить мне на слово. Плохих учителей не бывает, бывают плохие ученики. Обмануть смерть – это обмануть самого себя. Вы этому скоро научитесь. Мои люди не случайно остановили выбор на вас.

– Я связался с вами только потому, что хотел бы разобраться с этими вашими людьми, – сказал я. – А на шантаж мне плевать.

– Вы знаете далеко не все, молодой человек, – подытожил Теляк зловещим голосом. – И дай бог вам этого никогда не узнать. Ладно. Езжайте. Я буду звонить с инструкциями. Держите телефон в доступном месте, пожалуйста. Не пренебрегайте моими советами. В конце концов, я старше вас на тридцать лет.

Мне нужно было сказать нечто правдоподобное Илане. Я прошел в спальню и, к своей радости, обнаружил, что она спит. Я вырвал страницу из блокнота и написал, что срочно должен поехать в Брест. Что там будет проездом мой друг детства, живущий ныне в Португалии. Что другого шанса повидаться у нас не будет. Что завтра во второй половине дня я планирую воссоединиться с семьей. Для правдоподобности добавил, что надеюсь на ее гостеприимство, если вдруг мне придется привезти своего товарища на пару дней к нам. Пообещал поддерживать с ней мобильную связь. Бросил в рюкзак зарядник от телефона, несессер, запасную майку, порезал полбуханки черного нарочанского хлеба и шмат сала. Положил в карман перочинный нож, головку чеснока. Я привык к белорусскому стилю жизни.

Место, где Теляк предложил мне забрать контрабанду, заслуживает отдельного описания. Я должен был доехать до мусорных баков за школой, повернуть направо в лес и там за каким-то металлическим забором взять сумку с грузом и предоплатой.

В лесу было убийственно темно. Чаща мерцала иллюзорными мириадами зеленых глаз. Я выбрался на поляну и двинулся дальше. Справа располагалось чье-то картофельное поле, фары высветили шелестящий целлофан теплиц. Когда я доехал до огороженного участка поля и открыл дверь машины, то обнаружил, что сегодня полнолуние. Луна освещала огромную, с футбольное поле, площадку, предназначенную, видно, для какого-то строительства. Казалось, ночной лес в любой момент может выстрелить. В радиоприемнике голос по-литовски бубнил непонятные заклинания, из которых я понимал лишь слово saule (солнце) и jezus. Два человека по очереди повторяли один и тот же текст, находясь, похоже, в состоянии транса. Их перекличка чем-то походила на спор, в котором мнения собеседников совпадали до буквы. Мужчина говорил одно, и женщина отвечала ему другое. И не было этому ни конца, ни края. Я переключил приемник на музыку, сделал погромче и направился к железным воротам, приоткрытым без особого гостеприимства.

То, что открылось моему взору, было еще более странно. Посередине абсолютно пустого, лишенного даже травяного покрова поля стоял деревянный туалет «типа сортир». Дверь его поскрипывала от ветра. Я подумал, что, если сейчас кто-нибудь выйдет оттуда, упаду в обморок. Шагнул вперед, нагнулся. У забора, сразу за воротами, действительно стояла пузатая сумка из кожзаменителя – такие были в моде на излете советской власти. Мягкий блестящий материал коричневого цвета выдавал в ней нечто дамское, другое дело, что для дамы сумка была слишком громоздкой. Я торопливо подхватил ее, почувствовав внушительный вес содержимого. Вернулся в машину, поставил багаж на заднее сиденье.

Очередная параноидальная мысль пришла ко мне. Выходя, я оставил дверь автомобиля открытой: за время моего отсутствия кто-то мог залезть в машину и спрятаться сзади. Я развернулся и вдавил педаль газа до предела. Выскочил на дорожку, ведущую к вертолетной площадке, испугав влюбленную парочку, возвращавшуюся с танцев. Я видел, как они шарахнулись в сторону от моей визжащей тормозами «Вестфалии» и гневно замахали руками вдогонку.

Я выскочил на трассу и двинулся в сторону Минска. В приемнике протяжно пела на народный лад какая-то славянская девка. Ее сочный, молодой голос убаюкивал.

Туман яром, туман долиною…

Туман яром, туман долиною.

Я подумал, что выпадение тумана было бы мне приятно. Видимость понижается, но красота окружающего мира важнее видимости. В конце концов, я никуда не торопился.

За туманом ничого не видно,

Тiльки видно дуба зеленого.

В девушке чувствовалось духовное здоровье, любовь к пению и родной земле, какой бы она ни была: белорусской или украинской. Было что-то чудесное в этой песне, хотя до этого я ее никогда не слышал. Смысла я почти не понимал, но догадывался, что она о любви.

Вспышка справа озарила зеркальце дальнего вида. Все-таки в машину кто-то залез, похолодел я. Или что-то загорелось в моторе? Или опять стреляют? К новой вспышке я отнесся внимательнее. В районе Занарочи кто-то баловался фейерверками. Чуть ли не на обочине дороги. Ужас вновь вернулся ко мне и стих только вместе с рассветом.

26. Белая Вежа

Я катился по Брестскому шоссе до Кобрина, где вырулил на местную дорогу. Позавтракал в деревне Ежики Жабинского района у поклонного креста. Злые духи меня оставили, поездка получилась спокойной. Единственное, что я запомнил, – гигантское изображение зубра на въезде в Брестскую область. А так дорога как дорога. Леса, поля, стога, радуги в небесах. В глубине души я был благодарен Теляку за эту поездку. Супруге позвонил ранним утром, сказал, что скоро буду на месте. Илана восприняла мой отъезд беззлобно, разве что удивилась. Я решил по возвращении рассказать ей правду. В конце концов, нормальная работа. Курьер. Мало ли какие причуды бывают у богатых? Перевозят же пушечные ядра из музея в музей… Или что там у него? Теляк убедительно попросил меня посылку не разворачивать, чтоб не портить фирменной упаковки.

– Рано или поздно вы все, Сергей Юрьевич, узнаете. Кстати, деньги я плачу в том числе и за конфиденциальность перевозки.

Он звонил сегодня утром, довольно толково объяснял, что и как я в этой командировке должен сделать. Он мог очень внятно излагать мысли. Шоссе в городе переходило в улицу Чкалова, улица Чкалова вела в центр. Я припарковался около красного кирпичного магазина у подножья холма, на котором возвышалась белоснежная русская церковь.

В городе играли свадьбы. На сравнительно маленькой площади с уютным островком сквера посередине было припарковано как минимум три свадебных кортежа. Женихов оказалось меньше, чем невест (если судить по одежде). Девушки в белых шелестящих платьях радовали взор, но на мои приветственные улыбки не откликались.

Город возник после того, как его основатель, князь Волынский, Владимир Василькович, открыл Писание на первом попавшемся месте и прочел пророчество Исаии. И тогда послал он умного мужа по имени Алекса вверх по реке Лосне, чтоб тот нашел место для нового города. Алекса место нашел. Князь тогда тоже приехал сюда и место, найденное Алексой, полюбил. Расчистил его, вырубил лес, поставил там город и назвал его Каменец, потому что «была земля камениста». Галицко-Волынская летопись считает, что произошло это между 1276 и 1288 годами. Давно.

Городскую башню осаждали язычники-ятвяги, крестоносцы, татары, москали, ляхи, шведы. Случались эпизоды междоусобицы. И все-таки башня сохранилась в первозданном виде до сегодняшних дней, явив собой символ собственной нерушимости – и тленности всех государств, возникающих на этой благословенной территории. Здесь хозяйствовали легендарные Ягайло, Витовт, Радзивиллы. Через Каменец проходила важная дорога из Короны на Гродно, Вильно и далее на восток. Здесь бывали послы из Европы, Новгорода и Пскова. О дороге писали историки и путешественники. Все восхищались неприступностью Белой Вежи. Белой ее назвали потому, что когда-то она была выбелена, хотя сейчас следов от этого почти не осталось. С Беларусью произошла почти такая же история.

Я приближался к насыпной горе с Каменным столпом, мои руки были холодны, сердце хохотало. Человека, с которым я должен был встретиться, звали чудно: Эдуард Иванович Гонитель.

Подошел к башне. Она была окружена зацементированным рвом без воды. По дну рва бегали друг за другом молодожены, исполняя неизвестный мне обряд. Вход тоже находился внизу, и мне пришлось спуститься в ров по большим ступеням из речного булыжника. Одна из невест с визгом упала ко мне в объятья – я чуть не выронил сумку. На меня пахнуло ароматом дешевых сладких духов, напоминающих о школьной юности, но воспоминание это было вялым и безрадостным. Я подхватил девушку, не дав ей упасть, пока она испуганно лепетала извинения.

– Поздравляю вас. И даже немного завидую вашему мужу, – пробормотал я в тот момент, когда увидел мужика, вставшего в низеньком дверном проеме музея.

Чем-то он походил на Теляка. Жидкой бородкой, глазами и габаритами. В нем можно было признать брата Федора Николаевича, но, учитывая, что распоряжений о личных беседах не было, я решил не спрашивать.

– Гонитель? Эдуард Иванович?

– Гоните́ль, – привычно поправил он меня и предложил пройти в музей. – Хорошие у нас девушки? Нравятся? Это можно устроить. Зачем билет-то покупали, Сережа? Я бы вам и так все показал. Хотите примерить на себя рыцарские доспехи? Копия… Местные умельцы выковали. Но шлем настоящий. Быть может, в нем воевал сам Витовт…

Я передал Гонителю сверток в фиолетовой упаковочной бумаге, тщательно обмотанный скотчем.

– Это от Федора Николаевича. Расписки не надо. Он сказал, что доверяет вам как себе. Давайте я пока похожу по музею.

Гонитель подхватил сверток и растворился за какими-то строительными лесами и перегородками. Я пошел по винтовой лестнице, изучая экспозицию. Здесь было много копий древних карт, зарисовок башни в разные исторические периоды. Большая картина маслом рассказывала о приеме Ягайло и Витовтом посла папы римского. Хоругви, красные белорусские кресты с двумя перекладинами, рыцарские доспехи, домашняя утварь. Все это было таинственно и мило; непонятно было только, к какому народу относилось и к чьей истории я сейчас приложился. К прусской? Литовской? Польской? Это ощущение недосказанности всегда появлялось у меня при чтении исторических книг. В стране существовали старинные замки, но я не знал, какой национальности были все эти Миндовги, Гедимины и Явнуты.

Я спустился в подвал переговорить на эту тему с господином Гонителем, но его, к сожалению, на месте не оказалось. Какая-то остроносенькая девушка в круглых очках поджидала меня с корзиной мелких белесых яблочек.

– У нас вчера был ураган, – сказала она виновато и протянула мне корзину нетвердой рукой. – Сначала дождь и ветер. Три минуты. Передышка на полчаса. И потом град, град, град! Видели, как переломало деревья? Ужас! Конец света!

– Как-то не обратил внимания. Это что, подарок? От благодарных жителей?

– Нет, это Эдуард Иванович просил передать. У него вчера все яблоки побило. Весь сад. Это белый налив. Такой сорт яблок. Понимаете, из него ни компота не сварить, ни варенья. Их только так едят…

– Вам их девать некуда? Мне очень нравится ваша искренность. – Я погладил ее по голове без лишней, надеюсь, фамильярности. – Я отвезу ваш налив своим детям. И они нальются силой и здоровьем…

Она продолжала неподвижно стоять, размышляя о сказанном.

– Съедят, да? Я от чистого сердца. И Эдуард Иванович тоже. Вы поешьте. Они вкусные очень. Мы всем коллективом кушаем. Нам нравится.

– Вы действительно боитесь конца света? – спросил я самым дружелюбным тоном. – Сейчас так много пишут об этом, показывают по телевизору. Думаю, это все вранье.

Я вышел на площадь, походил немного возле деревянных «дедов», выставленных у Вежи для связи веков. Сумка с «булыжником» – в одной руке. Корзина с яблоками – в другой. Я ухмыльнулся и побрел в сторону автомобиля. Первая часть миссии была завершена. Второй камень я был должен доставить в Беловежскую Пущу.

27. Пуща

Вскоре я узнал, что такое буря в этих краях. Небо потемнело за считаные минуты, поля пришли в движение, переливались желтыми волнами, над головой закачались вековые дубы. Я ехал по проселкам до городка со смешным названием Каменюки. Смотрел, как аисты укрываются в гнездах, как готовятся к приближающейся грозе кони и козы, оставшиеся на привязи. Их было жалко. Они вздрагивали, но спастись от ливня не могли. Дождь ударил сразу со всех сторон, обрушился водопадом, ошеломил. Продолжительный ливень вперемежку с градом. Белый, парящий. Помню ощущение опустившейся пелены. Температура воздуха понизилась в два раза, чему нельзя было не обрадоваться: жара последних недель достала всех. Сидя в машине, я этих перепадов не чувствовал. Температура окружающей среды высвечивалась на передней панели авто. Глянул на часы. 11:09. Мне что-то это напомнило. Шум дождя и града нарастал, машину бешено трясло на ухабах. Вскоре передо мной выросли громады хлебоуборочных комбайнов. Они двигались медленно, как доисторические мамонты; объехать в таком дожде их было невозможно. Я не понимал, что происходит на встречке. Мгла, белая тьма. В таком режиме мы добрались до Дмитровичей, пока драндулеты не свернули на боковую дорогу. Я жевал яблоки господина Гонителя; многие из них оказались червивыми.

– Садись, мужик, нам по пути. – Я и сам не ожидал от себя такой сердобольности, но слишком сильный за бортом хлестал дождь. – Тебе куда? До Каменюк?

Старик был пьян. Судя по рукам и брюкам, перепачканным глиной, часто до этого падал в грязь. Поначалу он ко мне в машину садиться боялся. Смотрел на меня, моргал, собираясь заплакать. Мне его эмоции были по барабану.

– Почему вы так?

– В смысле?

– Почему вы так ко мне?

– Я хочу узнать, где вы живете, а потом купить ваш дом за бесценок. Разве не слышали? Именно так поступает наше поколение со спившимися пенсионерами.

– Неправда. – Он продолжал трястись. – Вы меня пожалели. Вы добрый.

Может, добрый, а может, просто любопытный, думал я. Старик в таких погодных условиях запросто мог окочуриться. Он сидел скорчившись, что-то шептал. Поглядывал на меня то благодарно, то боязливо.

– Это я страну не спас, – сказал он вдруг с утвердительностью приговора. – А ведь мог!

– Какую страну?

– Советскую! Я у них на базе охранником служил. Всех сволочей мог перестрелять. Постеснялся.

– Какой ты, старик, стеснительный, – согласился я. – Не расстраивайся. К этому несчастью все приложились. Грех на всех. Есть кто раскаялся. Некоторые, наоборот, довольны. Хотя причин для радости у них нет. По моим сведениям, наша рабоче-крестьянская держава восстанавливается. Ленин воскрес. Вот-вот встанет из Мавзолея. Выскочит – закричит: «Пгавильной догогой идете, товагищи!»

Старик шутки не понял, поежился.

– Ленин не может воскреснуть, – сказал он. – У него мозгов нет.

– Почему?

– Фанни Каплан. Пуля навылет. Я читал.

– Его мозги в Мавзолее, – согласился я. – В специальном аквариуме. Когда придет время, он ими воспользуется. Мозги Фанни Каплан рядом. В другом аквариуме. Он может воспользоваться любыми мозгами. Теми, которые считает более прогрессивными на данный момент. Как вас зовут?

– Володя.

– Как Ленина. Думаете, это случайно?

– Не знаю, – протянул он. – Случайно. А может, и нарочно. У меня ведь автомат был. Я мог стрелять. Мог арестовать их печатную машинку. Когда Бурбулиса теперь вижу, рука тянется к кобуре. К ножу. К топору. Готов разбить экран телевизора. Настолько ненавижу это ничтожество.

– Какие вы знаете слова… Как ваше отчество?

Он встрепенулся:

– У меня высшее образование. Я могу вернуться на передний фланг науки. – Он помялся немного: – Васильевич.

– Зачем, Владимир Васильевич, так далеко ходить. К тому же где он, этот фланг. Существует ли он? Давайте сначала доедем до дома. Вы женаты?

– Нет. Принципиально. Люблю свободу. Я мог стрелять. Я мог спасти государство. Теперь фашистский «план “Ост”» выполнен. Держава расчленена. Подчинена воле заморского интервента.

– Не волнуйтесь. Их уже перебили. Ельцин отравлен полонием. Шушкевич сослан на Мадагаскар. Кравчук побирается. Бурбулис спился.

– Правда? – обрадовался Васильевич. – Они пьяного Ельцина по двору водили, когда он родину продавал. А я с автоматом стоял. Одна очередь – и мы были бы спасены. Как думаете, какой орден бы мне дали?

– «За заслуги перед Отечеством». Первой степени. Ваши памятники стояли бы в каждом городе.

Он вновь испуганно глянул на меня, потом закрыл мокрое лицо руками.

– Такой мороз стоял! Тридцать градусов. Такой мороз. Пальцы одеревенели даже в рукавицах. Упустил я свой шанс. И теперь – вот. – Он развел ладони. – Почему вы помогаете мне?

Напор дождя постепенно ослабевал. Мы въезжали в Каменюки. Силуэт очередного зубра, выполненного из гранитной мозаики, промелькнул справа по борту. Город оказался ярким, как на картинке. По выложенным плиткой тротуарам с мокрым шорохом скользили пожилые женщины на велосипедах. В простых ситцевых платьях, самого разного телосложения, они не стеснялись водрузить в седло даже весьма тяжелые телесные формы. В Каменюках имелся Дом культуры и ремесел, я заметил монументальное здание бани. Васильевич попросил свернуть вправо от трассы, остановиться домов через пять.

Он жил в одноэтажном домике белого кирпича с бордовой крышей. За зеленым деревянным заборчиком раскинулся плодово-ягодный сад. Старик настаивал, чтобы я зашел. Я отнекивался. Времени у меня оставалось в обрез. После минутной перепалки я все-таки согласился зайти, дабы удостовериться, что пассажир мой прибыл по назначению. Нас встретил большелицый парень татарского вида, с презрением оглядевший пенсионера. Девушка с полотенцем на голове, тоже татарочка, мелькнула в дверном проеме, поздоровалась и исчезла из виду. Старик шумел, требовал, чтобы к его благодарностям присоединились все домочадцы, и, похоже, хотел выпить со мной на брудершафт. Татарин поставил чайник на плиту, процедив сквозь зубы, что водки дома нет. Васильевич не унимался.

– Оставайся на денек-другой, я тебе такое расскажу…

Я, сославшись на неотложные дела, пообещал заехать на обратном пути. Мы обменялись с Васильевичем телефонами, крепко обнялись на прощанье.

– Героический у вас старик, – сказал я парню. – Таких надо беречь.

Тот с неприязненной улыбкой посмотрел на меня и вновь отвернулся к плите. Через пятнадцать минут я уже был у главных ворот Беловежской Пущи. Машину оставил на парковке перед парком, прошел к охране узнать об экскурсии в Вискули.

– Завтра в двенадцать дня, посмотрите расписание, – сказал молодой паренек в окошечке. – Сегодня можно поехать к Деду Морозу. Или на обзорную.

Я ожидал подобного исхода. Бессонная ночь, большие расстояния, незнакомые места. Я узнал, где находится гостиница, и поковылял к «Гостиничному комплексу № 4». Он первым попался на глаза.

Проснулся часов в шесть утра. Было солнечно. Аромат соснового леса будил во мне радостные предчувствия. В Нарочи мы тоже жили в двух шагах от леса, но здесь все казалось особенным: щебетание птиц, звоночки утренних велосипедистов. Асфальтовая дорожка вела к киоску с мороженым, здесь же находилось еще не открывшееся кафе, где можно было отведать шашлык. Я побродил по парку, где обнаружил здание музея, изучил карту заповедника, вывешенную на центральном входе, расписание экскурсионных автобусов. Перед зданием из стекла и бетона с башенками и гербами стоял памятник советским пограничникам, защитникам Пущи от немцев. Я зашел в помпезный двухэтажный ресторан, расположенный в главном здании парка, съел омлет из трех яиц с охотничьими сосисками, оценил колбасно-ветчинное ассорти. Кофе там подавали вполне приличный. Выпил стакан апельсинового сока на прощанье и вскоре был у экскурсионного автобуса. От официантки я узнал, что туры в Вискули появились лишь в последнее время и что вообще-то там находится одна из многочисленных резиденций президента.

Вскоре я сидел в автобусе, небольшом, но вентилируемом. С большой фотографией стада зубров сбоку на стенке. С телефонами, адресами турагенств. Маленькая экскурсоводша Светлана в пестреньком платьице напоминала знакомую проститутку из моей молодости. Та была абсолютно неинтересна физически из-за отсутствия тела, чахлости души и разума, но в нужный момент могла занять денег или достать выпивку в ночное время.

Мы ехали по лесу, который после Нарочанского края не производил на меня ни малейшего впечатления, слушали речь Светланы, усиленную динамиками.

– С той стороны мы видим березу, на которой имеется небольшой нарост. По форме он напоминает голову старого матерого зубра в профиль. Такие наросты на деревьях называют капами. Нарост появляется по разным причинам…

Я подумал, что экскурсия по Амстердаму была бы мне, пожалуй, более интересна. Живую природу я любил, но сам стал за последние годы лесным человеком, а подобную информацию в избытке получал от Рогнеды, когда заходил к ней в дендросад.

– Под сенью этих дубрав охотились польские короли, российские императоры, советская партийная элита…

– А теперь этот лес принадлежит нам, – сказала немолодая женщина, сидевшая у окна через проход. – Хорошо, что Сталин оставил нам половину этой Пущи. Ведь хотел отдать все полякам. Думал, Союз от этого не обеднеет. Ему объяснили, и он создал здесь заповедник. Теперь это достояние Беларуси. Символ национального государства.

– Заповеднику «Беловежская Пуща» шестьсот лет, – сказал я дружелюбно. – А раньше здесь жили ятвяги, приносившие кровавые жертвы камням и деревьям. Мы должны восстановить этот древний обычай.

– Я видела их в Музее природы, – отозвалась женщина. – Грязные, в шкурах. Бороды, растрепанные волосы. Какие-то несуразные шалаши. Вы знаете, макет императора Николая Второго произвел на меня более приятное впечатление. Такой интеллигентный взгляд, манеры, хорошо подобранный синий костюм. Вы, надеюсь, заходили в краеведческий? Наш последний царь любил Пущу, и за это мы теперь любим его. Это единственная скульптура императора на территории СНГ, – добавила она со значением. – Нигде такой нет, даже в Санкт-Петербурге.

– Обязательно схожу посмотреть.

Мы покатались по лесу, сделали остановку на Царском мосту с восстановленными чугунными двуглавыми орлами на перилах, переглянулись с дамой, взглядами подчеркивая свое уважение к трону. В основном смотрели на диковинные деревья: сдвоенные и строенные, расщепленные грозой или просто очень старые и большие. Помню долгий монолог Светочки про черную ольху. На Лядском озере зачем-то остановились опять. Я сорвал большой боровик у края дороги, за что получил возмущенное замечание экскурсовода.

– Вы нарушаете экологический баланс. Здесь ничего нельзя трогать!

– Извините, не знал, – ответил я девушке и воткнул гриб на место.

Обниматься с вековым дубом я не пошел, экологическая тематика мне надоела.

– Когда-то леса, подобные Беловежской Пуще, покрывали всю Европу, но там в процессе развития цивилизации они были полностью вырублены. Теперь зеленая жемчужина Европы, ее легкие, по праву остались у нас. Наиболее представительный и крупный участок старого реликтового леса.

Меня заинтересовала информация о пешеходно-велосипедной границе в Белом Ляске и о заставе имени пограничника Кофанова. В Евросоюзе делать мне было нечего, но возможность сходить в Польшу и до шести часов вечера вернуться назад показалась мне забавной.

Резиденцию мы увидели издалека, туристов к ней не подпускали. Домик с башенкой, что-то от провинциальной обсерватории, если таковые бывают. Несколько коттеджей поменьше.

Я видел, как от КПП на въезде в Вискули отделился пограничник, подошел к нам, козырнул экскурсоводу. Поднявшись в автобус, зычно выкрикнул мою фамилию. Такой-то и такой-то здесь? Я поднялся и без слов передал ему сумку, привезенную из Нарочи. Он пожал мне руку, пожелал здоровья. Вскоре мы были у вольеров с животными, смотреть на которых я привык через прицел карабина. Я походил вдоль ограды, разглядывая оленей, зубров и кабанов. И направился в ресторацию для прощального обеда. Больше там мне делать было нечего.

28. Святая Лола

– К вам можно? – Официантка привела ко мне за столик молодую брюнетку и, не дожидаясь ответа, посадила напротив. – У нас сегодня аншлаг. Много туристических групп. Даже немцы приехали.

– Если суп принесете, то можно, – ответил я. – Ваши немцы уже едят суп. Вы принесите им горохового супа. Они любят.

Я протянул ей пепельницу, забитую чужими окурками.

– Я просил куриный бульон с пирожком.

Я увлекся салатом оливье, пока не обнаружил, что соседка на меня смотрит.

– Кажется, я вас знаю, – сказала девушка. – Вы напоминаете мне одного человека, которого я знала давным-давно.

Передо мной сидела Святая Лола. Я узнал бы ее из миллиона девиц, несмотря на буйную неразборчивую молодость. Главное событие юности. Светлый образ. Легкое дыхание. Когда мне было плохо и я не знал, как жить дальше, она являлась мне во снах в образе инопланетной Девы Марии или красавицы Рейчел из «Бегущего по лезвию бритвы». Она смотрела мне в глаза, и это возвращало мне волю к жизни. Я просыпался с чувством, что приобщился к тайне мироздания. Идеальная женщина. Я хотел видеть ее идеальной женщиной.

– Здравствуй, – сказал я с дрожью в голосе.

Я смотрел на нее, чувствуя, как во мне просыпается усталая сентиментальность. Вся моя предыдущая жизнь показалась странной прелюдией перед этой встречей. Россия, Беларусь, сомнительный бизнес, жена, дети – все это после сегодняшней встречи как бы не считалось. Чужое и чужеродное. Страшно в этом признаться, но это было именно так.

Я вспомнил, как она побежала с песчаной горы в Ниде. Мы сидели в беседке над морем, мирно болтали о чем-то, и вдруг она встала и ринулась вниз. Без предупреждения. Возможно, ей опротивело слушать мою самоуверенную речь или она вспомнила о чем-то своем, но она встала и побежала. Белая блузка, красные брюки, желтый песок. Она так и собиралась бежать, пока не упадет, и все думала: пусть я разобьюсь, а за это остальные будут жить, – если бы путь ей не преградила какая-то женщина.

«Я просто чувствовала, как и у нее в горле пересохло от моего бега, и она вырастала прямо на глазах, и можно было разглядеть ее лицо, и я бежала прямо в ее лицо – и лица, конечно, тоже не видела, а потом подумала, что это, может быть, кто-то из родных за мной приехал, остановилась и поняла, что эта женщина работает на рыбном заводе, а за мною никто не приедет…»

Я прожил с ней целую жизнь, пусть хронометражу обычной жизни и не соответствующую. О ее смерти слышал от общей подруги, когда в очередной раз взялся Лолу разыскивать.

– Она умерла, – сказала подруга с надменной торжественностью. – Не звони мне больше.

Когда-то Лола подарила мне на день рождения свою невинность. Для меня подарок сомнительный: меня это скорее шокировало, чем обрадовало. Для мусульманки (она была кавказских кровей) – крайне решительный поступок. Я всю жизнь стыдился своего отказа от ответственности, пусть он и не был озвучен.

Кличка Святая Лола, ироничная и, может быть, даже злая, появилась во времена нашего курортного романа: я ее и придумал. Дело происходило в Прибалтике, на литовской территории Куршской косы. Отношения развивались стремительно. После знакомства мы ни на секунду не расставались, подробно рассказывали о себе друг другу. Ходили на море купаться ночью. Я удивлялся, что столь красивая девушка может вести себя так искренне и открыто. Наши беседы тут же перешли в обжимания и поцелуи. Я не мог себе представить, что путь в постель займет такой долгий и томительный промежуток времени.

Мы сидели на маленьком цветастом диване в ее съемной квартире. Она держала меня за руку, будто собиралась никогда ее не отпускать. В глазах Святой Лолы появилась жертвенная покорность, надежда и слезы. Освобождения женщина Востока так и не получила: мне это положение вещей в те времена казалось странным. Я любил деятельных, предприимчивых баб. Слабых в постели, сильных в быту. А здесь мерцало нечто вроде «что теперь пожелает мой господин?». Не мог же я ее послать за пивом?

– Я так ждала этого момента, – сказала она. – А все получилось обыденно. Это должно быть смертью, вторым рождением. Я даже не знаю, понравилось ли мне. Прости, если я говорю что-то не то… Тебе понравилось?

Она строго посмотрела на меня и потянулась за сигаретой.

– Ты же не куришь!

– Сегодня можно. Сегодня особенный день. У тебя день рождения…

Я не увязывал происшествия с днем рождения. Меня смущало, что девушка ради такой ерунды принесла себя в жертву.

– Что могла, то отдала, – сказала Святая Лола, грустно улыбаясь. – Я сделала то, что хотела.

Лола часто говорила о смерти, но я считал, что она лишь начиталась книжек. Она много читала, примеряла на себя различных героинь. Мадам Бовари, Анна Каренина, Жанна д’Арк. Перечитывала «Ночь нежна» Фицджеральда. Там тоже была какая-то героиня, и, возможно, Святая Лола видела мир глазами голливудской актрисы, если я не путаю сюжеты книг.

Лола была внутренне настроена на то, что должна кому-то помогать, спасать оступившихся. Много размышляла о возможной смерти своей мамы, это казалось ей самым страшным. Женщины по молодости пишут стихи, сочиняют музыку, но потом здравый смысл хищно берет свое. Мне казалось, что она интересничает. Чего ради ты вдруг умрешь, если у тебя все живы и здоровы? Бедная Лиза… Святая Лола…

– Помнишь, как к нам пришел ежик, когда мы ночью вернулись с пляжа? – спросил я. – Я только приехал, не успел распаковать вещи, а ты тут же позвала меня на море. Я подумал поначалу, что ты женщина легкого поведения.

– Я буду приходить к тебе, – сказала она уверенно. – Буду изменять мужу, даже если он меня за это убьет. Ты, кажется, не понял, что я имела в виду, когда мы были вместе. Я была моложе. У меня было слишком мало средств для выражения чувств. Сейчас стало лучше.

Пока я смотрел на Лолу, растерянно улыбаясь, ей принесли двойной эспрессо.

– Я вчера почти не спала, – сказала она, будто оправдываясь. – Очень шумные соседи. Пьют, крутят музыку. Здесь слушают такую глупость. «Пляши Америка, танцуй Европа!» – Лола рассмеялась и отхлебнула черной жижи, переливающейся нефтяными разводами.

Я разглядывал ее, поражаясь, что за двадцать пять лет она практически не изменилась. Как такое могло произойти с восточной скоропортящейся красотой? Правильное средиземноморское лицо с голубыми почему-то глазами, короткая стрижка гарсон, тонкая шея с трогательными прожилками, благородные пальцы рук. Лолу можно было полюбить только за теплоту ладошек. Я взял ее за руку когда-то и больше не хотел ее выпускать.

У Брэдбери есть рассказ, в котором девочка, утонувшая в его детстве, всплывает из озера, совершенно не изменившаяся с тех пор. Он приезжает в родной город в свадебное путешествие, но после встречи с первой любовью разочаровывается в молодой жене. Сегодня я тоже встретился с утопленницей.

– Почему они тебя обслуживают, а меня нет? – спросил я. – Ты знаешь какое-то волшебное слово?

– Наверное, кофе приготовить легче, чем бульон, – отозвалась она.

– Неправда. Это занимает одинаковое время. В воду бросают кофе или бульонный кубик.

Наконец мне принесли бульон с яйцом и котлету с рисом. Лола заказала себе еще кофе и бутерброд.

– Лола, это ты? – спросил я, не надеясь на честность ответа. Столкновение с Гройсом научило меня тонкостям общения с репликантами.

Она вздрогнула, будто услыхала что-то неожиданное. На свое имя люди так не реагируют.

– Я, – пробормотала она. – Только я не помню, как тебя зовут… Ты похож на какого-то очень близкого мне человека.

– На мужа?

Она отрицательно покачала головой:

– Нет, я замужем за другим человеком. Ты совсем на него не похож. Знаешь, бывают люди, которые важнее любого мужа. Я не знаю, как сформулировать. Я здесь одна, понимаешь… У меня здесь, кроме тебя, никого нет… Я здесь с туристической группой.

Я понял, что она не врет, хотя все сказанное ею было довольно мутным. Я хотел расспросить ее о жизни, детях, родителях, но не знал, с чего начать. Главное, что она меня узнала. Передо мной сидела женщина, которую я, как мне всегда казалось, любил. Она не была похожа на призрак прошлого. Она походила на спасение от некоторой бессмысленной тягомотины, в которую я попал за последние годы, утратив родину, имя, отказавшись от своего прошлого. Передо мной сидела инопланетная Шон Янг из старого фильма, и мы в любой момент могли скрыться с ней из этой реальности на первом попавшемся звездолете под музыку Вангелиса.

– Ты смотрела «Блейд Раннера»? – спросил я.

– Что? Что это такое?

– «Бегущий по лезвию бритвы». Культовый кин Ридли Скотта.

– Да нет, – вздохнула она. – Знаешь, мне уже пора идти на автобус.

Этим она меня окончательно огорошила. Я не знал, что мне делать, и выпотрошил на стол содержимое бумажника, решив зачем-то помочь ей деньгами. Там оказалось триста баксов сотенными купюрами, и я вспомнил, что привело меня в эти края.

– Вот, возьми. На первых порах должно хватить.

– Ты чего? – рассмеялась она. – Разбогател? Имей в виду, я теперь самодостаточная деловая женщина. Бизнесвумен.

Она порылась в сумочке и достала визитную карточку.

– Продать тебе ее за триста долларов? Я готова стать твоей наложницей и содержанкой. Милый, мне правда надо идти.

На улице раздался раздраженный гудок автобуса. Туристы в ресторане зашевелились, мимо нас пробежал пожилой мужчина с обгрызенной куриной ногой в руке. Лола встала из-за стола, быстро поцеловала меня в щеку и побежала к выходу смешными коротенькими шажками. Я вспомнил ее, бегущую с песчаной дюны, и загрустил. «Милый»… Никогда не прощу ей этого. «Милый». Она всегда отличалась пошлостью высказываний. «Возьми меня, милый». Какая чушь!

Я остался сидеть под тяжелой хрустальной люстрой в окружении недовольных жизнью официанток и чучел зверей. Мои жалкие баксы остались лежать на салфетке: зачем я только за ними полез? Я вспомнил про визитку, которую машинально положил в нагрудный карман. На черном клочке картона значилось: Лейла Назарова, Viasat History Channell, менеджер по связям с общественностью. Телефон, имейл, факс, скайп. Все как у людей. Я был рад, что Святая Лола вышла замуж, скорее всего за русского. Назаров ведь русская фамилия, да? Или армянская?

29. «Пражская зима»

Теляк исполнением своих поручений остался доволен. Расплатился согласно договоренности. Когда я заехал к нему, встретил во дворе с двумя золотистыми рыбинами, только что закопченными.

– Рыбачите?

– Да нет. Люди приносят, а я копчу. Купишь? Это вкуснее угря. Знаешь, что это такое?

– Это сиг, Федор Николаевич. Рыба редкая.

– Экий ты натуралист. Полмиллиона за обоих.

Я купил одну рыбину, надеясь обрадовать домашних. Копченой рыбы в наших краях одно время было много, но горячего копчения в магазинах лежали лишь угорь и карп.

– У меня сюрприз для тебя, Сергей Юрьевич, – сказал Теляк загадочно. – Зайди в избу. Дам тебе хлеба и зрелищ. Я свои обещания выполняю. Проходи-проходи, не стесняйся.

По коридору беззвучно прошелестела супруга Теляка, Ганарата. Теляк взял у меня рыбину и повесил ее на вешалку для одежды рядом с тростью и зонтиком. Получилось колоритно.

– Добро пожаловать в мои казематы, – сказал он, указывая на дверь в подвальное помещение. – Застенок гестапо. Пройдем-с.

Мы спустились в полутемный подвал по бетонной лестнице, пошли по коридору с рядами комнат по обеим сторонам. У двери с цифрой 5 Теляк остановился, постучал условным стуком – поскреб по металлу костяшками пальцев. Открыл ему мрачный Гройс, раскрасневшийся, как упырь. Никакой радости по поводу моего появления он не выказал. Коротко поздоровался и прошел в глубину помещения. Мы последовали за ним. На диване я увидел развалившегося Гарри, листающего какой-то местный журнал. На стуле около узкого окна сидел на табурете Максим Шаблыка, прикованный наручниками к батарее. Теляк посмотрел на него недружелюбно, вдруг выхватил что-то из кармана и прицельно метнул менту в лицо. Коробок спичек шмякнул Макса по лбу, ему пришлось отпрянуть и стукнуться затылком о стену.

– Полюбуйтесь, Сергей Юрьевич. Представитель политического подполья. Занимается отстрелом коммунистов, перешедших на сторону демократии в бывших социалистических странах. Боевая бригада «Пражская зима». Шантаж, подметные письма. Списки всех, кто оказывал сопротивление Советской армии в Венгрии и Чехословакии в шестидесятых годах прошлого века. От возмездия не уйти никому.

– Неплохо придумано, – согласился я. – Зачем вы его? Любите Вацлава Гавела?

Теляк нехорошо хохотнул, уловив иронические нотки.

– Он, Сергей Юрьевич, по сговору с господином Матюшонком Андреем Сергеевичем совершил в ночь на Ивана Купалу на вас покушение. Думал, сойдет с рук. Связи в ГБ республики у него есть. Но у меня тоже есть связи.

Гарри встал с дивана и умело, с оттягом, вписал Шаблыке-младшему в табло. Ранее я не замечал за ним садистских наклонностей.

– Всю руку отшиб об этого урода. Не люблю фанатиков. Никаких. Ни красных, ни белых, – сказал он в свое оправдание, взял Макса за лицо и сдавил щеки. – Пупсик, бля. Давайте его кастрируем.

Мишка помалкивал, видно, ожидая распоряжений начальства. Макс посмотрел на меня, взгляд его взывал к милосердию.

– Мы хотели его попугать, – запричитал он. – Меня Матюшонок уговорил. Мы пьяные в ту ночь были. Очень пьяные. Хотите, я перед ним встану на колени? Мы не хотели его убивать. Что мы, идиоты, что ли?

– Идиоты, – подтвердил Теляк. – Кастрировать тебя не стоит, а вот сдать правоохранительным органам можно. Там твоей деятельностью очень даже могут заинтересоваться. Международный терроризм. Это тебе не взрыв в Минском метрополитене.

– Вы не поддерживаете левую идею? Против справедливости? Буржуазия вновь подняла голову. В Европе, России. Вся надежда на нас, на Беларусь. Вы знаете, кто верховодил в Праге шестьдесят восьмого? Гольдштюкер, Кригель, Пеликан, Лустик, Лим, Лебел, Винтер… Сионисты все до одного.

– Неуловимый мститель, бля. – Мишаня неожиданно влепил Шаблыке подзатыльник. – Евреи – авангард либерализма. Консерватор вонючий.

– Давай принесем его в жертву, – пошутил Гарри. – Я запамятовал имя нашего бога. Мамона?

Мне экзекуция над Шаблыкой была не по душе. Хватало того, что тайное стало явным. Пьяная выходка. Хулиганство. Как я мог забыть о существовании Матюшонка? Как ни верти, враг, недоброжелатель. Я поблагодарил Теляка за работу.

– А что вы с ним предполагаете делать? Я считаю себя отмщенным. На колени он может не вставать. Отпустите его. Пусть проваливает.

– Нет, Сергей Юрьевич, так просто он от меня не уйдет. Он поработает на нас. Вся его организация поработает, – проговорил Теляк, тщательно артикулируя каждое слово.

Возражать Теляку никто не стал. Прикованный мент неожиданно заголосил, попытался подняться:

– Федор Николаевич, сегодня суббота. Отпусти! У меня лекция в «Зубренке». Дети – это святое. Подрастающее поколение.

– Лекция? Какая лекция? Основы международного терроризма? Оборотень ты, Максим Эдуардович. Оборотень в погонах.

– Я осуществляю взаимодействие детей и молодежи с органами госбезопасности, – скромно потупив взор, сказал Шаблыка. – Рассказываю. У нас даже свой лагерь есть. «Дзержинец». Детям интересно. Все в детстве мечтали стать разведчиками. Может, после моей лекции в органы придут новые, кристальной чистоты люди.

Во время его педагогической речи Теляк тяжело молчал.

– Хм… – пробормотал он. – А с Чехословакией он хорошо придумал.

Макс встрепенулся:

– Они кидали в нас бутылки с зажигательной смесью, а мы не имели права стрелять. Сейчас – то же самое. Самодовольные откормленные инородцы подстрекают наших парней на сопротивление ОМОНу. Я слышал, что в Москве и Киеве эта мразь требовала отбирать у полиции каски, видел разбитые головы охранников правопорядка. Это и есть истинное лицо буржуазии! Мы должны были воспринять урок шестьдесят восьмого года. Сначала воспитывается племя фуфлогонов: стиляг, битников, дармоедов. Они готовы за джинсы и зарубежную пластинку продать Родину. При послаблении начинают бузить, митинговать, шантажировать фальсифицированными жертвами. Все это делается в столицах, в то время как народ безмолвствует. Теперь эти твари стали героями, добрались до власти. Актеры погорелых театров, полухудожники, люмпены, педерасты. Они думают, что останутся безнаказанными. Не волнуйтесь. Каждый предстанет пред судом нашей бригады. Вслед за «Пражской весной» приходит «Пражская зима»!

Мы дали Шаблыке выговориться, подивившись стройности его мышления. И хотя его рвения не разделяли, прониклись к террористу уважением. «Никто не забыт, ничто не забыто». Подход правильный. По всем законам кармы.

Телефон у Теляка внезапно зазвонил, хозяин поднес телефон к уху, промычал слова приветствия.

– Ятва охвачена, не волнуйтесь. Все по высшему разряду. Расставлены точки в Дайонове, Криве, Понемонии. Все под контролем. Завтра едет курьер в Мозову. Да. Да. Да. Категорически да. Есть проблемы с Дарагичиным, но я решу это сам. Все отлично, Станислав Казимирович. Я доволен.

Теляк разговаривал не на кондитерские темы. Мои поездки на запад страны тоже вряд ли были связаны с бизнесом Федора, но я надеялся в скором будущем войти в курс дела. Станислав Казимирович на другом конце линии продолжал вещать. Его голос с шипящим балтским акцентом лился из телефонной трубки, и хотя смысла сказанного разобрать было нельзя, был понятен властный тон произнесенного. На каком-то участке фронта командовал именно он, Станислав Казимирович. Теляк слушал, соглашался, гримасничал в такт речи высокопоставленного коллеги. Использование археологической терминологии обоими участниками разговора сбивало с толку окончательно.

– На территории Прусской конфедерации у меня агентуры нет. Я знаю несколько человечков в Натангии, Вармии и Хелминской земле, но для наших целей они недостаточно подготовлены. Что? Обучение здесь не поможет. Кровь, Станислав Казимирович. Никакое обучение не улучшит вашей крови.

Начальник вновь разразился шипящими тирадами. Теляк накалялся на глазах, багровел, и мне стало понятно, что его подчиненное положение достаточно условно.

– Извините, но я вообще не предусматриваю выхода за границы Литвы, – ледяным тоном произнес он. – Скаловия находится в устье Немана, а Новогрудок в его истоке. Вы видите разницу, пан Саганович? О готах и гепидах я разговаривать не буду. Это не в моей компетенции. Нет, я не читаю Геродота.

Теляк преображался на глазах и, по-видимому, не только глубже знал материал, но и лучше владел собой. Шаблыка, слушая его речь, озирался по сторонам и тупо хлопал глазами. Мы с приятелями делали вид, что исторический контекст нам знаком. Помалкивали, переминаясь с ноги на ногу. Гарри вновь погрузился в изучение польского.

– Да, пан Саганович. Я согласен. – Теляк подошел к Шаблыке, вынул нательный крестик из-под его рубахи, посмотрел на свет и отбросил назад, как ненужную вещицу. – Да, Станислав Казимирович. В Поморье и в Смоленск поеду я сам. Лично. До видзення. Служу Отечеству.

Старик отключил телефон и вернулся к повестке дня как ни в чем не бывало.

– Итак, сучонок, ты собираешься учить моего сына в «Зубренке» любить Родину? – Он вновь схватился за крестик Макса, но на этот раз чуть не оборвал цепочку. – Ты член ДОСААФ, а? Состоишь в Молодежной охране правопорядка?

Сообразив, что беседа приобретает все более личный характер, Теляк махнул рукой, веля нам разойтись.

– Сергей Юрьевич, не забудьте вашу рыбу!

Я вышел на улицу, помахивая золотистой пахучей копченостью, и чуть не наступил в блюдце с молоком, стоявшее на крыльце. Вздрогнул: вокруг моей лодыжки, будто играя, обвилась змея. Другая выползла откуда-то из щели в сайдинге, привычно начала лакать молоко. Ужи. Я видел их каждое лето на Белом озере в больших количествах. Не знал, что ужи бывают ручными и вполне могут сосуществовать с человеком.

30. Друя

В следующую поездку конфетный магнат отправил нас с Гарри на Браславщину, в какое-то сомнительное местечко на границе с Латвией. К работе у Теляка я начал привыкать, жена тоже была довольна, что я прибился к какому-то бизнесу. Я был рад, что еду с Гарри. Я хотел спровоцировать его на воспоминания. Наше общение после второго знакомства ограничивалось в основном взаимными подначками и шуточками. Мы и раньше почти не откровенничали, а с возрастом эта потребность исчезает начисто.

Выезжали мы поздно, часов в одиннадцать. Путешествие обещало быть легким. Дорога по прямой, через Поставы. Ночевка предполагалась на дружеском хуторе у озера Струсто, в пяти километрах от Браслава. Мы должны были прибыть на базу, получить дополнительные указания от хуторянина по имени Ваня, доставить груз до места назначения и вернуться к Ване для посещения какой-то знатной бани. Не жизнь, а сказка.

Я подъехал к костелу в назначенное время. Гарри стоял у кирпичной ограды с туго набитым рюкзаком ярко-оранжевого цвета и пил пиво «Аливария». Нашу новую операцию он воспринял с еще меньшей серьезностью, чем я.

– Что в рюкзаке? – спросил я настороженно, когда Гарри грохнул его на заднее сиденье. – Мобильный бар?

Гарри презрительно фыркнул, потянулся к рюкзаку и вытащил из его кармана потрепанный том Александра Дюма. «Двадцать лет спустя», продолжение «Трех мушкетеров».

– Почитаю в дороге, – сказал он как ни в чем не бывало. – Имел, знаешь ли, трудное детство. Вовремя не успел прочесть. Семья наша бедствовала. На первый том денег хватило, на второй нет. Мама должна была купить мне ботинки, чтобы я мог ходить в школу. Босиком холодно. И пятки очень грубеют, покрываются коркой, потом корка трескается. Понимаешь?

– Как не понять, – согласился я. – Здесь такие заболевания лечатся смесью горчицы и меда. Мазь кладется на капустный лист и прикладывается к распаренному очагу поражения.

– Ты в теме, – проронил Гарри и открыл книгу на заложенной странице. – У Федора взял. Обещал рассказать сюжет по возвращении. Он не помнит, хочет освежить в памяти. Ты помнишь?

– Чтобы купить «Трех мушкетеров», – сказал я, – мы с одним приятелем сдавали вторсырье. В начале восьмидесятых. – Я начинал разговор в надежде на активный отклик, но воскресший Грауберман не поддавался.

– А я в магазине купил, – сказал он, – за деньги намного удобнее. Какое сырье сдавали? Металлолом? – Гарри выпендривался.

– Мы сдавали тряпье. Старые шмотки, пальто, матрасы, шторы. Не знаю, зачем это понадобилось нашему государству, но взамен оно продавало нам книги. Александра Дюма, Даниеля Дефо, Валентина Пикуля… У нас в те времена был очень читающий народ. Не то что сейчас. Мы с дружком смекнули, что выгоднее всего сдавать старые матрасы. Влажные. Даже мокрые. Они так больше весят.

– Представляю, насколько внушительные библиотеки вы собрали! – вновь съерничал он. – Путь настоящего библиофила должен начинаться с сырого матраса!

– Возили мы их в пункт сдачи утильсырья на велосипедах. Кладешь на раму и везешь. Потом стоишь в очереди вместе с такими же книголюбами. Взвешиваешь, получаешь талон. Потом, в зависимости от сданного тряпья, покупаешь ту или иную книгу. Василий Шукшин – двадцать килограмм, сборник фантастических рассказов – сорок килограмм, Ярослав Гашек – шестьдесят килограмм. Понимаешь?

– Как не понять? Очень правильная идея. Все при деле. Никакой классовой борьбы. Это нам с тобой приходится подкладывать бомбы под здание современной цивилизации…

Историю про книги я рассказывал с умыслом, а то, что Гарри на нее не реагирует, можно было понимать двояко. Слишком старательно он уводил меня от темы. В его браваде мне чудились знакомые приемы: он умело переводил стрелки.

– Нас поймали, когда мы воровали матрасы на складе близлежащего ПТУ. Стыдили, обещали сообщить в школу, грозили исключением из комсомола. Мы с дружком плакали, говорили о любви к приключенческой литературе. И нас простили. Отпустили на все четыре стороны. Представляешь?

– А что тут такого? Наша земля славится добрыми людьми. «Как не любить Беларусь мою милую», «Мой родный кут, як ты мне милый…».

– Это было не в Беларуси, – резко оборвал его я. – Это было… Это было там, где мы с тобой родились…

Гарри зло посмотрел на меня, потом захлопнул книгу и отвернулся к окну.

– Ничего такого я не помню, – пробормотал он через некоторое время.

– А зачем ты мне рассказывал про это утильсырье? – спросил он неожиданно проникновенно. – Убогая жизнь. Совдепия. Я же говорил тебе про трудное детство. Наши проблемы в прошлом. То ли дело сейчас! Демократия. Свобода предпринимательства. Подожди, скоро откроют границу с Евросоюзом. И заживем…

– Я рядом с этим ПТУ жил… А они матрасы после изъятия у нас с другом положили даже не на склад, а возле склада. Я улучил момент, перебросил их через забор, погрузил на велик… И в результате купил себе «Двадцать лет спустя»… Решил не делиться. Теперь-то рисковал я один.

История была комичной, грустной. Мы с Гарри в возрасте одиннадцати-двенадцати лет действительно были пойманы сторожем складского помещения какой-то шараги за кражу инвентаря, но были помилованы и освобождены.

Мы помолчали, глядя на желтеющие поля и зеленеющие леса. Поставы проскочили быстро – выехали на центральную площадь, объехали сквер по кругу и двинулись вдоль по улице, прямиком выходящей на Браславское направление. Существовала и другая дорога, через Мозырь и Глубокое, но она считалась более длинной. В карту я не заглядывал: хватило пояснений начальства.

– Как ты думаешь, чем все-таки занимается наш Теляк? – спросил я. – Мы ведь сейчас командированы не по конфетному бизнесу. Антиквариат? Контрабанда культурных ценностей? Это уже не административная статья, да? Уголовка? Ты вообще знаешь кодекс?

– В гробу он видел культурные ценности, – отозвался Гарри насмешливо. – Он играет в войнушку. Еще увидишь, что из всего этого получится.

– Как это? А что он делает?

Гарри вздохнул и грустно посмотрел на меня.

Воспоминание об украденных матрасах создало атмосферу некоторой доверительности. Я подумал, что нам неплохо бы вместе напиться. В былые времена это было основным содержанием нашего общения, но теперь мы были при исполнении. Сначала выполнить поставленную задачу, а затем расслабиться.

Выкрашенная в белый цвет гипсовая скульптура девушки рядом с названием города выступила из-за пышной зелени берез. Справа по борту легло бескрайнее озеро с насыпным песчаным пляжем, усеянным отдыхающими.

– Нет, это не Рио-де-Жанейро, – смачно выговорил Гарри. – Но невесты в городе есть.

– Кому и кобыла невеста!

Я свернул в город, проехав мимо внушительного памятника павшим и нового здания образцовой гимназии. Гербом города служил магический глаз, вписанный в масонский треугольник: точно такие же печатаются на американских долларах. Мы обратили внимание на Доску почета, представлявшую передовиков производства и почетных граждан Браслава. Старики, увешанные орденами, глянули на нас с портретов, лесничие, слесари, зоотехники, бухгалтеры. «Лучшие в профессии». Стенд напоминал, что и мы должны совершенствовать свое мастерство.

– Сразу видно, что мы попали в приличное место, – сказал Гарри. – Здесь чтут людей труда. В то время как в России славят спекулянтов и эстрадных фриков.

Около исполкома мы развернулись, помахав Ильичу, стоявшему у входа в здание и выглядевшему в это время суток особенно свежо. Продолжили путь по улице Дзержинского, с которой должны были выехать из города.

До хутора добрались минут через пять. Проехали маленькое кладбище, потом большое с огромным крестом, возвышающимся над горой булыжников у входа. После кладбища – выход на грунтовку с правой стороны. Ориентироваться по желтой табличке слева. Какой-то другой свет стоял над Браславами: березовые леса, песчаные почвы, бесчисленные озера, отражающие и преломляющие солнечные лучи. Озера открывались нашему взору так же, как поля. Иногда камыши теснились у самого края дороги: одно неправильное движение, и окажешься в воде. Берега заросшие, травянистые; на воде редко белеют лебеди и цапли. Ощущение простора, которого не было, например, в Брестской области. Всего два часа – и другая страна, иной климат. Радио все больше вещало по-латышски. Литовцы, выполняющие в наших краях роль иностранцев, отошли на второй план и напоминали о себе едва различимыми звуками молитв и эстрадных песен. Латыши тоже в основном пели, переключаясь иногда на короткие тревожные новостные сводки. У них были и русские каналы, в основном посвященные проблемам здоровья и медицины. Канал LR-4, подробно рассказав о неизлечимости псориаза, переходил к сюжету об аномальных зонах гравитации и их положительном воздействии на организм человека. Все это было свежо, нелепо и радостно. Поток несуразной информации на непонятных языках радовал нас, как новый дивный мир.

Гарри дослушал передачу про гравитацию до конца и только тогда вышел из машины на поиски хуторянина. Мы стояли посередине пересеченной местности с разбросанными строениями на склонах. Внизу за тростниковыми зарослями призывно блестели недвижные воды озера Струсто с большим зеленым островом прямо по курсу.

Ваня оказался строителем. Сначала здесь был хутор его отца, теперь он отстроил что-то вроде гостиничного комплекса домов на пять, купил несколько лодок для постояльцев, скосил траву у мостков для входа в воду, оборудовал футбольное поле с хорошей лужайкой. Он и сейчас возвращался с футбольного матча, проходившего где-то в городе.

– Продули 4:0 нах, – сказал он, виновато улыбаясь. – Что поделаешь: любители нах… У Постав – тренер, спонсоры, форма. Куда мы против них, нах?

Ваня молниеносно вошел в доверие. Если бы он чувствовал себя победителем, это удалось бы ему хуже. Впрочем, зачем ему наше доверие?

– Бульбой накормишь? – начал Гарри с самого главного. – Баню истопишь? Чтобы по всем законам гостеприимства…

– Идите, – улыбнулся Иван, – Танька обед приготовила.

Он отвел нас в свой дом, стоящий на горе над озером, познакомил с женой и дочерями. Те смотрели на нас недоверчиво, но самогону предложили. Гарри бойко принялся за дело и за полчаса пришел в полный угар. Раскраснелся, вспотел, перешел на многозначительные подмигивания и пофыркивания. На ногах стоял, впрочем, ровно, агрессивных действий не предпринимал. Сходил к Ивану в сарай, о чем-то шушукался. Вернулся оттуда с парой лопат. Наконец мы похвалили Татьяну за борщ и селедку с картошкой, договорились о вечерней встрече и выдвинулись на дело.

– А че ты делаешь-то? – спросил я у Граубермана агрессивно. – Я тебе извозчик, что ли? Таксист? Сейчас за руль посажу… Что за разврат? Алкоголь размягчает душу и мозг. Лишает здравого смысла и ориентации в пространстве.

– А я не умею водить машину, – ответил он надменно. – Даже на велосипеде не умею, даже на самокате… У меня такая религия… Потомственный пешеход…

Мы ехали долго, но он часто чмокал секретными бутыльками. Мне было не до Гарри. На подъезде к местечку Друя нас остановили пограничники. Я вспомнил, что мы должны были купить пропуск в сберкассе. Не обратили внимания и на желтый транспарант. Здравствуй, погранзона! У нас в Лынтупах такая же ситуация: специальный режим перехода для местных жителей. После шести вечера границу охраняет конь. На привязи. Без шуток. Просто нет никого. Нас там никогда не останавливали, хотя на местный спиртзавод ездить приходилось неоднократно.

Я объяснил это лейтенанту в зеленой фуражке, попросил войти в наше положение. Он не производил впечатления упертого человека, но тут инициативу перехватил Гарри. Он достал саперную лопатку с заднего сиденья и заголосил:

– Я еврей, не видите, что ли?! Еду повидаться с дедушкой!

Друя (бывший Сапежин) славилась древним еврейским кладбищем, которому насчитывалось лет триста, если не больше. Недавно оно было восстановлено бывшими жителями Друи, нынешними американцами и израильтянами. Выходка Гарри смахивала на готовящийся акт вандализма. Нам тут же предложили проехать в участок для выяснения личностей.

Мы такого оборота событий не ожидали, но понимали, что часа через два они с нами разберутся и отпустят. Проступок наш был несерьезным. Однако все прошло по иному сценарию. Погранцы подвезли нас к зданию местной ментовки, передали из рук в руки с соответствующими пояснениями. Даже о штрафе речь пока не заходила. Они хотели осмотреть машину, выяснить наши имена и цель пребывания. Вскоре мы сидели перед усталым сержантом милиции, заносившим в протокол наши фамилии и адреса. Гарри протрезвел, лишь цвет лица выдавал его недавнее возлияние.

– На кладбище к дедушке? – переспрашивал сержант с сомнением. – А вы можете доказать родственную связь?

Гарри в ответ писал на листке бумаги несколько огромных букв на иврите, уверяя, что это имя его пращура.

– Мы что, не можем сходить на кладбище? Это запрещено? Там свободный вход? Или по билетам? Что вы делаете? Отпустите нас сейчас же. Отпустите и извинитесь.

Сержант пожимал плечами, понимая, что пробить нас по базе данных он обязан. Пограничники уехали, им до нас дела не было. Ментам было скучно. О трагической истории местной еврейской общины в милиции знали. Подтянутые, серьезные, вежливые – с ними было приятно иметь дело. К несчастью, одному из них пришло в голову осмотреть содержимое рюкзака Граубермана. Мы услышали душераздирающий крик из соседней комнаты, увидели двух рядовых милиционеров, выбегающих с перекошенными от ужаса лицами. Пена выступила у них на губах, глаза слезились, на лбу поблескивала холодная испарина. Сержант схватился за кобуру и вбежал в кабинет, где на столе все еще лежал камень, привезенный нами из Нарочи. Черный булыжник почти правильной круглой формы, напоминающий огромный кусок железной руды, был прикрыт целлофановым пакетом. Сержант подошел к валуну, опасливо и недоуменно принюхиваясь: нет, это не бомба. Под целлофаном он обнаружил барельеф, похожий на те, что он видел на надгробиях еврейского кладбища. Некоторое время милиционер стоял, всматриваясь в фигуры орнамента, не в силах понять, что именно заставляет его смотреть на них и погружаться в их хитросплетения, – и, наконец, рухнул замертво.

До кладбища мы с Грауберманом шли пешком. Стемнело. Небо освещалось осколком первозданной языческой луны. Под ногами скрежетал щебень, насыпанный вдоль обочин. В такт нашим шагам Гарри повторял как зачарованный:

– Какая силища! Подумать только, какая сила…

31. Газообразная шерсть

Кладбище располагалось на въезде в город у края дороги. Кованые ворота со щитом Давида посередине. Невысокий металлический забор. Гарри с видом усталого хозяина пропустил меня через калитку и, поясняя некоторые формальности нашего будущего поведения, проводил в город мертвецов. Удивительно, но поверхность того печального мира устилал пух. Залетевший из тополиных деревень, он укорачивал дыхание, не давая легким набрать в себя воздуха, достаточного для бега. И эти физиологические помехи, как и трагическое состояние внутри нас, не давали возможности понять, что все окружающее по-настоящему и возвышенно красиво.

Мы поднимались на холм с разнонаклоненными могильными камнями, врытыми по склонам. На вершине виднелись сосны с широкими кронами, за мутными облаками пробивались очертания луны. Кладбище имело голливудский колорит, не хватало лишь клочьев тумана, висящих меж могилами. С рюкзаком на плече, с лопатой в руках Грауберман походил на профессионального разорителя гробниц. Он тяжко поднимался по тропе, насвистывая «Беса ме мучо», песенку, залетевшую к нам в уши из сумбурного радиоэфира.

– Я слышал фамилию Дорн от нашего Федора, – пробормотал Гарри. – Сионист. Меценат. Восстанавливает еврейские памятники по всей стране. Наш Теляк вращается в таких разных кругах…

– Слушай, мы должны раскопать могилу или просто зарыть здесь этот булыжник?

Я испуганно осматривался по сторонам. Гарри, наоборот, был в приподнятом настроении.

– Мы должны поменять всех покойников местами, – отозвался напарник. – Надо справиться до рассвета. Как думаешь, успеем? Не успеем – разжалуют, вышвырнут из бизнеса. Ха-ха.

Поднявшись на вершину горы, он огляделся, что-то прикинул и быстро пошел вниз по левому склону. Я следовал за ним, спотыкаясь об осколки могильных плит и памятники, вросшие в землю по самую макушку. Внизу стояли две сосны, по замыслу, видимо, символизировавшие ливанские кедры. Гарри дошел до них и вонзил лопату ровно между деревьями. Мы находились – так я это ощущал – на кладбище пришельцев, носителей чужеродной религии, не прижившейся в этих краях и полностью отсюда вытесненной. Особенно страшным казалось то, что евреев в этом краю больше не было. Живых евреев. Истребили, выгнали, поселились в их домах, построили баню на месте синагоги. Мертвых оставили лежать здесь. Вплоть до воскрешения. Граубермана это не волновало. Он начал рыть яму, отметив ее контуры несколькими тычками лопаты. Пригласил к работе меня.

– Копни разок-другой. Не стыдись. Здесь должны быть еврейские клады. Они, кстати, по белорусским поверьям, не приносят счастья.

– Почему?

– Нажиты бесчестным, ростовщическим путем. Другое дело – разбойничьи схроны. Это по-нашему! Ха-ха.

– А че ты ржешь сегодня весь вечер? – Мне его комментарии казались не очень-то уместными.

– Истерика, – ответил он. – Нервическая расторможенность, вызванная прахом отеческих гробов. Ха-ха.

Мы вырыли квадратное углубление метр на метр глубиной с полчеренка обычной лопаты. Гарри работал маленькой складной лопаткой, но его вклад в общее дело оказался большим. Я никогда не думал, что он окажется таким землеройным человеком. Мы распаковали мегалит и опустили его в яму, стараясь не смотреть на иероглиф. На нас это изображение вроде бы не действовало, но кто его знает? Сойти с ума, залезть на дерево или зарыться в землю ни Гарри, ни мне не хотелось. Мы положили камень лицевой стороной вверх, бросили в яму по горсти земли, как на похоронах.

– Земля тебе пухом, брат, – сказал Грауберман безмолвному валуну. – Ты сильнее всех нас, вместе взятых. Спаси нас. Помоги нам. Прогони зло. Верни добро. – Я не понимал, насколько он серьезен. – Камень не гниет. Поэтому именно он и есть наша основа. Да здравствует каменный мозг, каменная мысль, каменный век. Пришло время собирать камни! Ха-ха.

Мы закидали новую могилу лесным мусором и сели, прислонившись к хладным мацейвам. Сколько времени мы трудились? Часа два? Я посмотрел на часы. На них высветилось привычное 11:09. Я показал часы Грауберману, он кивнул, но рокового числа в этом не увидел.

– Скажи мне, ты спал с Людкой? – спросил он вдруг каким-то звенящим загробным голосом. – Ведь спал, да?

– Нет, – соврал я молниеносно, будто был готов к такому обороту разговора.

Гарри начал проговариваться. Процесс пошел. Людка была пламенной комсомольской активисткой, спортсменкой, а главное – страстной женщиной. Мы с другом делили ее в студенческие годы: он имел серьезные намерения, а я нет. Она, как я понимал, хотела меня окрутить, а когда не получилось – выскочила замуж, но не за Гарри, за другого мужа Авраамова рода. Такая у нее была судьба. Хохлушки вообще неравнодушны к евреям.

– Честно не спал?

– Честное ленинское. Бля буду.

– Пиздишь, конечно, – вздохнул он, – но все равно приятно. Ты меня прости за тот Новый год. Погорячился. Ревность – страшная сила. И потом, я совсем от вас этого не ожидал…

В восемьдесят пятом мы вместе встречали Новый год на квартире у граубермановой бабушки. Гарри застукал нас с Людкой целующимися в туалете. С кухни в санузел вело окно, этого мы не учли. С некоторых пор мы уже были, как говорится, близки; а вот сегодня выпили, расслабились, потеряли бдительность. В принципе я был рад, что он застал нас на подготовительных этапах: иначе совсем было бы стыдно.

Гарри к нам не ворвался, ему хватило выдержки дождаться, когда благоразумная Людочка остановит мои руки и выйдет из уборной к гостям. Он вошел ко мне, когда я, сидя на краю ванной, пил воду из-под крана и умывался, чтобы привести себя в порядок. Он ударил меня по лицу и с первого удара одержал победу, попав по левому глазу своими металлическими часами. Глаз почернел, затек, синяк опустился по нижнему веку до щеки. Я узнал об этом только под утро. А до этого мы бегали по дому, дрались, кидались стульями. Потом я ушел на танцы в общагу, где и был обласкан. Особенно всех позабавил Лапин, проснувшийся около полудня следующего дня со словами «Какой спокойный Новый год!».

– Знаешь, Гарри, мне было стыдно за это всю жизнь, – сказал я, продолжая лукавить. – Перепил, потерял контроль. Виноват. Вы ведь, кажется, потом помирились?

– Помирились, – передразнил он меня. – Помирились, а после аборта опять поссорились.

Это был точно Гарри. Грауберман оказался Грауберманом. Не двойником, не клоном, не репликантом. Человеком из общего со мной прошлого. Другом детства, юности, зрелости и старости.

– А че ты кривлялся? – спросил я осторожно. – Я уже решил, что обознался. Или встретился со случаем полной амнезии.

Он неприязненно посмотрел на меня, видимо, подбирая правильные слова.

– Как тебе сказать… Все настолько изменилось… Я просто не могу принимать этого всерьез… Не могу всю эту жизнь принимать всерьез… – Он отрывисто задышал, словно собирался заплакать или закричать: – Ты вот рассказывал вчера про матрасы, а мне хотелось взять тебя за лицо. Мне противно было. Я даже ебнуть мог, честно. Даже не потому, что это сентиментально, душещипательно, глупо… У меня ощущение, что это было не со мной… Что это будто до рождения… никчемное что-то… Я сейчас вижу каких-то темных людей, которые копошатся в Сибири, на Дальнем Востоке, в Москве… И это мы… И мы безнадежны… бессмысленны… Мы ходячее говно… Понимаешь?

Я не понимал, но на всякий случай кивнул. Передо мной сидел человек, на чьей могиле я десять лет назад пил водку. Мертвым Гарри видели все: друзья, родственники. И если лично я не был свидетелем его смерти, это не значило, что мне можно считать его живым. Я не мог с ним этим поделиться, хотя он, наверное, знал о жизни и смерти больше, чем я.

– Ты избавил меня от мучительных догадок, – сказал я, усмехаясь. – Я же тоже человек… Думаю… Вспоминаю…

– Короче, человек, – оборвал он меня на полуслове. – Фишка в том, что я вижу теперь людей как темные пятна, могу их пнуть, проткнуть, разорвать. Они в основной своей массе именно такие: ни живые, ни мертвые. А другие, к которым я отношусь нормально, выглядят как в огненном облаке, тумане… Вокруг некоторых эта газообразная шерсть есть, вокруг других – нет. Прошлое лишено ее начисто. Вот мне и неинтересно. Мне кажется, что лет до двадцати пяти я спал. А теперь проснулся. И увидел все как есть. Понятно я объяснил? Я читал где-то про аурические облака, там было правильно все написано… Ты тоже врубишься когда-нибудь…

– Я уже врубился, – пошутил я. – Что непонятного. Аура, искры, духовный газ.

Он внимательно посмотрел на меня и добавил:

– Я думаю, когда вы нас расстреливали и сжигали, вы тоже видели темные, невнятные пятна, а сами были аурическими облаками. Иначе как объяснить такую жестокость? Вы просто не принимали нас за людей. Мы были кусками мяса, осьминогами, инопланетянами. Таких не жалко. Я бы легко отправил свое прошлое в газовую камеру, сжег бы его. Прошлое и половину настоящего…

– А почему «вы»? Вас немцы сжигали, дурак. Мы под руководством товарища Сталина, наоборот, вас спасли.

– Чушь собачья. Между вами и немцами нет никакой разницы. Одно племя. Одна кровь. Один грех.

– А вокруг меня такое облако есть? – спросил я примирительно, спорить с ним мне не хотелось.

Он смерил меня взглядом, улыбнулся:

– Ну, я же с тобой разговариваю…

32. Дядя Гога

– Я была ребенком, когда мы познакомились. Гога пришел к нам в гости, был какой-то праздник. Седьмое ноября или Первое мая. Наши семьи всегда собираются на праздник. Людей остается все меньше, кто-то уезжает, кто-то умирает, но мы собираемся все равно. Такая традиция. Наверное, Гога приходил к нам и раньше, но я этого не помню, потому что была совсем маленькой. Когда я в тот день увидела его, еще не выговаривала всех букв. Сказала, что меня зовут «Ииня», и протянула ему плюшевого мишку в знак доверия. Мишку он взял, сказал, что он красивый, и даже поиграл с ним, но потом еще долго звал меня не иначе как «Ииня». Он не дразнился, он делал это как-то необидно. Меня и в семье так стали все называть. Мы с Гогой подружились: такой искренний, справедливый, немногословный. Он развелся с Глафирой, женился на Эльзе и стал ее приобщать к турпоходам и рыбалкам. И меня стали брать. Я была совершенно счастлива. Мне было лет шесть, когда мы уже ездили с ночевками. Он учил меня разводить костер, нанизывать шашлык на шампур, чистить рыбу, картошку… Вечером я любила сидеть с ним рядышком. Тихо, не шевелясь. В нем было что-то взрослое, мужское, обаятельное. Папа так со мной никогда не сидел. И не обнимал. Может, стеснялся? А он обнимал. И мне тепло было, хорошо. Это очень важно.

Мне снилось долго, пока он был жив, как мы с ним танцуем. Вальс. Или танго. На самом деле мы никогда с ним не танцевали, даже в голову не приходило. Ощущение уюта, счастья, тепла: ничего лучше не бывает. Еще мы вдвоем смотрели телевизор. Когда ночевали на хуторе, Гога приходил в гостиную и ложился рядом со мной, и мы смотрели хоккей, или футбол, или программу «Время». Я клала ему голову на плечо и лежала, боясь шелохнуться. Еще мы слушали Высоцкого на магнитофоне «Романтик». Тоже было здорово. Такая музыка, голос. Я могла сидеть и слушать сколько угодно, пока он не встанет и не выключит магнитофон.

Постепенно меня стали с ним отпускать совсем надолго. Он ехал в Вилейский район готовить барабанщиц для Фестиваля молодежи и студентов. Взял меня и мою собаку. И мы жили в одном гостиничном номере. Он брал меня с собой на шашлыки, чтоб я резала помидоры. Большие такие, красные, мясистые, огромные. Он мог оставить меня в гостинице (как ребенка), но брал меня с собой. И я слушала, как они поют, дурачатся. И барабанщицы, хотя им было лет по пятнадцать, казались мне взрослыми умудренными девками. Я ревновала, может быть, а может, мне льстило, что я в такой взрослой компании и готовлю для всех. Режу мясо, лук, помидоры. Как сейчас помню: чеснок, соль, петрушка. Меня уважали. Серьезно, без скидок на возраст. Наверное, я была смешной: деловой поваренок. С собачкой. Они-то пили водку, у них свои радости, а я и не понимала, зачем ее пить. Думала, что они просто такие веселые и добрые люди. Ну да… Они такие и были… Когда уходили, мочились всей компанией на костер. Даже девушки.

Еще он шабашил иногда. Они к Неде приехали вместе с Калинником и еще каким-то мужиком. Строили беседки, а лесхоз им платил. А я им есть готовила. Жили у Неды на хуторе, ругались все постоянно. Не помню почему. Мы Гогой жили внизу, рабочие наверху. У нас был такой нежный роман, немногословный. Так мы стали приезжать на хутор каждый год. Ну, в Мядель. Шли рыбачить, а Ирма (моя собака) ждала меня на берегу. И на рыбалку мы с ним ходили. Он меня будил в полпятого. Я готовила завтрак. Нет, лыч[4] он ел редко… Макароны, тушенку, шашлык, сало…

Я помню, как он испугался. Мы были в лодке посередине озера, а Неда вышла на берег и что-то кричала. Малому было лет пять. А Костя с Сашкой пилили дрова бензопилой, и Гога подумал, что с Сашей что-то случилось. Несчастный случай. И побелел весь, он был такой настоящий еврейский дедушка. Он ничего не сказал. Просто лицо стало как камень. И он жух-жух веслами… погреб… А Неда звала их обедать. И мы в тот день уже больше на рыбалку не поехали. Он так переживал… Только вечером сказал, что подумал плохое. Под парусом мы с ним плавали на остров. Туда, где был замок. Там нет ничего уже, даже фундамента, но интересно, загадочно. Китеж-град утонувший. Мы туда ездили рыбачить: Гогу мало волновали исторические сантименты.

Я его смерть не чувствую. Не ощущаю утраты, зияющей дыры. Мы перестали встречаться, но места-то эти остались, и здесь все по-прежнему. Значит, он где-то здесь. Мне, конечно, жалко, я скучаю. У нас просто пути не пересекаются. Последний раз виделись здесь, в лесничестве. Мы встретили его, когда он вернулся с рыбной ловли, нес огромную щуку на кукане. Поговорил с нами, похвастался добычей, а потом разделся и поплыл. Кролем, размашисто, сильно. Сколько ему было? Под семьдесят? Не помню. Наверное, все-таки меньше. С возрастом у него появилась смущенная такая улыбка. Будто он все понимает, но стесняется об этом сказать. Может, он и вправду понимал что-то, чего не понимают другие. Сейчас мне кажется, что он вообще видел всех людей насквозь.

В Израиль он не поехал. Почти все наши уехали. Цейтлины и тетя Мира отправились в Штаты. Мира – дочка Гени Ефимовны, ты ее знаешь… Хайка и Геня были родные сестры… Геня – это та, что была директором Белорусского театра… Что делала Хайка, не помню, а Леня работал в министерстве какой-то промышленности, считался солидным, хотя и производил впечатление амебы. Хм… А Хайка казалась чудовищем. Капризная, волевая, настырная. Боялась всего, всюду мерещились ей болезни, зараза. Мыла бананы перед едой. С мылом. Завешивала окна от солнца. У нее аллергия на все: на солнечный свет, на вино, на еду. На все. Это кушаю, это не кушаю… И правила меняются каждый день. Она картавила, смешно так говорила: мне кается это, мне кается то. В смысле «мне кажется»… Ей, например, казалось, что белье надо стирать только хозяйственным мылом. С невестками Гогиными ссорилась. Глафиру не любила, выжила ее из дома. Эльзу не любила. Она никого не любила и себя не любила, наверное. Если мучаешь всех, и сам мучаешься, да?

Еще у них была Майка, Гогина сестра. Она и ее с мужем развела. Мишка, ее бывший муж, в Детройте занимался машинами, вернулся потом в Минск. А остальные поехали в Израиль. Это было во времена настоящей эмиграции, когда ты не знал, куда ты попадешь. В Америку, Израиль, Австралию. Все эти пересыльные пункты… унижения… Гога не поехал. Он не понимал – зачем, почему. Чтобы кушать что-то особенное? Чтобы что-то особенное говорить? Он был свободным человеком, нафига свободному человеку гражданские права? Здесь рыбалка, лес. Мядель, Нарочь, Браслав.

Они уехали в Израиль и начали болеть… И Леня, и Хайка… Дядя Гога два лета ездил туда сидеть с родителями, помогал. Приезжал худой, с давлением. Хайка там его могла уморить скорее, чем помрет сама. Однажды вернулся и сказал, что больше не поедет. Устал. Не может. Что никакой пользы от него нет. Одна нервотрепка. И больше не поехал. Привез несколько кусков белой кожи, которую срезал с дивана и двух кресел, найденных в Тель-Авиве на помойке. Эльза давно мечтала иметь белые сапоги. Думаю, это стало апогеем Гогиной романтической карьеры. Сапоги из дивана он жене сшил – не то чтобы шикарные, но белые. А Майка нашла себе дедушку, хорошего. Они на свадьбе у Сашки так хорошо танцевали вальс, так хорошо. Он любит ее, ухаживает.

Когда началась война, наши были с театром в Одессе, вся семья, вся мишпоха: море все-таки. Геня с театром, а остальные с Геней. Геня маленькая была, но сильная. Немцы наступали, паника, ужас, а она пошла к начальству и добилась. И всех эвакуировала в Томск. И театр там работал всю войну. Гога любил потом в Сибирь ездить. На заработки или просто так. Там люди хорошие. Как здесь.

Детей Гога после рождения Неды не хотел. Люди по молодости жестоки. Он сказал Эльзе, что, если она родит ребенка, он ее бросит. Для нее этот брак был последним шансом (замуж вышла в тридцать семь лет), а Гога красавец, девки за ним бегают. Худой, крепкий, загорелый… С бородой, кстати. Он носил раньше бороду. Однажды выгорел до того, что стал рыжий. И волосы, и борода. У Неды где-то есть фотография. Выглядит как профессор. Он умел казаться интеллигентным. На старости лет стал читать книги.

Поругались мы с ним один раз в жизни. Была грибная, жутко грибная осень, и Гога собирал опята, как ошалелый. Каждый вечер привозил по несколько кошелок. Я только с одной партией разберусь, смотрю: опять полные тазы. У Неды было что-то типа летней кухни. И там печка старая. То ли газовая, то ли дровяная. Я там их и консервировала. Консервировала, чтоб он потом все эти банки раздарил друзьям. Замучил. И мы поругались. Я больше не могла грибы чистить, закатывать банки. Я заняла этими опятами всю тару, повсюду банки, банки, банки. Я это делала дней десять.

Еще, помню, приехал как-то ночью с мешком раков. Вывалил их в ванну. Это когда у нас появился Фомка, другой песик. Его Гога где-то нашел. Бабушка Двойра сломала ногу, шейку бедра, ей было уже семьдесят два. Она передвигалась по квартире с костылем, из дома не выходила. Капризничала. Ну как я пойду в магазин? Меня что, будут за ручку через дорогу переводить? Ну и куда я в такой ситуации дену собачку? Вдруг Фомка написает, а бабушка поскользнется и сломает вторую ногу? Гога часто бывал навеселе, принес этого спаниельчика. «Паршивец», – говорила Двойра, когда видела Гогу пьяным. И стучала костылем по паркету. Паршивец. И одной ногой мыла пол на кухне. Фомка остался, а через год Гога на своем «Москвиче» провалился вместе с Калинником под лед на Вилейском водохранилище. Мужики чудом спаслись, а Фомка утонул. «Москвич» выудили и даже восстановили. Гога продолжал ездить на нем с оторванной передней панелью: и там торчали всякие проводки, клеммы. Ему было все равно. Он тонул еще раз, опять провалился под лед, но сказал об этом Эльзе только через два года. Не хотел расстраивать.

Пока все не уехали, у нас для застолья собиралось человек двадцать пять – тридцать. Праздники, дни рождения, постоянный круговорот людей. Седьмое ноября, Двадцать третье февраля, Первое и Девятое мая. Дед сделал головокружительную партийную карьеру, наподобие Ворошилова, но его почему-то не расстреляли. Потом он работал в министерстве. Когда бабушка Двойра видела пьяниц из окна, кричала Гоге: «Иди, посмотри, ты тоже таким будешь». Она нашла с ним общий язык. Гога со всеми дружил. Умел. Ему это было не трудно.

Двойра после получения инвалидности устроилась на комбинат надомного труда и стала плести авоськи. Ей привозила женщина с этого комбината мотки ниток, такие бобины, их надо было смотать в клубки. Она наплетала сеток рублей на пятьдесят-шестьдесят в месяц. Гога знал, но делал вид, что не знает. Она плела на кухне, и когда он приходил, нужно было успеть все спрятать в буфет. Жили в небольшой квартире: играть в прятки было трудно. Гога долго ковырялся ключом в замке, топтался в коридоре, кашлял, ожидая, когда бабка спрячет рукоделие. Он перестал приводить друзей и устраивать пьянки. Проникся. Он вообще любил пожилых людей. С матерью не удалось, так он стал трепетно относиться к другим.

Что? Да, они немного говорили на идиш. Амайхл зо гихайх… Понял? Амайхл означает «прекрасно». В семье любили рассказывать историю, как Вова Бляхер отправил телеграмму из санатория. Текст такой: «Доехал нормально. Амахаул». Вот Тома и гадала три недели, что это значит. Ну а что это значит? Не расслышала телеграфистка. Другой раз написала вместо «Пансионат персональных пенсионеров» – «Пансинат персональных пенсоперов». На каждой пьянке вспоминали эти истории, показывали телеграммы и смеялись. Ну и я смеялась. Другое слово – цорес. Это типа нелепое происшествие: ребенок описался, банка разбилась или там шкаф упал… Халэмес – беспорядок. Форц эн россел – хм… это ругательство. Переводится как «говно в рассоле»… извините за выражение… Аллебрихе куцен тохес – дальняя родня, седьмая вода на киселе… Кетсцеле бебеле – это нежное, так обращаются к маленьким хорошим детям. Что-то вроде крошечка-кошечка. Мне папа в детстве пел колыбельную на еврейском. Надо спросить, может быть, помнит? Завораживает. Так только они умеют петь…

Крематорий открывали,

заключенного сжигали.

Дверь открыли – он танцует

и кричит: закройте – дует.

Смешно?

– Очень… Хотя уже где-то слышал, – сказал я жене и повернулся к вошедшей в комнату Рогнеде.

– Предаетесь воспоминаниям? – материнским тоном спросила она. – Даю руку на отсечение, что у тебя болит голова. Вижу сгустки отрицательной энергии над твоим темечком. Убрать?

– Сделай милость.

Неда подошла к дивану, попросила меня сесть прямо и начала круговые движения руками у меня над головой.

– Не сопротивляйся. Сейчас тебе станет лучше…

Я прислушивался к тому, что со мной происходит. Биополя, священные энергии, живительные флюиды витали над моей головой, которая совсем не болела. Неда знает лучше, говорил я себе. Я привык в вопросах тонких миров доверять ее чутью.

– Слушай, а реинкарнация может происходить натуральным образом?

– Как это?

– Ну… Человек умирает и возвращается к жизни не паучком или там носорогом, а точь-в-точь таким, каким был в прошлой жизни. Проходит, скажем, лет двадцать, и он вернулся.

– Воскрес, что ли? – удивилась Неда. – Не знаю. Похоже на какую-то ерунду. Воскресают души, а не тела. Вообще процесс перерождения рассчитан на тысячи лет.

– Недочка, но ведь существует прогресс, акселерация, убыстрение темпа жизни. По-моему, возможно все. Ведь Господь всемогущ, да?

Я догадывался, что она не разделяет моего пафоса, думает, что я шучу.

– Знаешь, если у человека полностью разваливается судьба, так, что вообще хуже некуда, в нем включаются высшие структуры, оживают, начинают действовать. Это лучший момент для улучшения кармы. Ты открыт, разорен, разрушен. Если при этом ты не теряешь веры в Бога, у тебя есть шанс перейти на следующий духовный уровень. Если ты в Бога не веришь, но согласен, что высшая справедливость и гармония в мире существуют, у тебя есть такой же замечательный шанс. Но если ты опускаешь руки, отрекаешься от веры и гармонии, это может очень плохо отразиться на душах твоих потомков. Йоги могут вспомнить свои предыдущие жизни. Я почему-то не хочу и даже не стараюсь попробовать…

– Тебе стало лучше? – спросила она, вздохнув. – Я могу тебе говорить только о том, что знаю. Про вурдалаков и зомби я не знаю ничего, – добавила она с нажимом. – Все наши болезни – от неправильного мировоззрения. Надо вернуться к логике духа. Это проще, чем ты думаешь. Сначала смиряешь гордыню, потом открываешься небесному. Открытость небесному возвращает тебе мудрость поколений, продолжением которых ты и являешься.

Неда говорила легко, ненавязчиво, будто шутила. Колдовала над моей головой, что-то нашептывала. Воропаевы-мужчины застали нас за этим занятием, когда шумно ввалились в дом, видимо, вернувшись с охоты. Я не был уверен, но казалось, слышал стук карабинов, поставленных на пол в прихожей, кожаный скрип амуниции и стаскиваемых сапог. Трофеи, как я понимал, мужчины оставляли в гараже, там же их разделывали, снимали шкуры, швыряли собакам легкие и потроха. Костя вошел в комнату, расплылся в улыбке. Очевидно, у него сегодня было хорошее настроение.

– Ти мои сябры вярнулись из Пущи… Ну как… Знакома вам таперь ее вяковая печаль? Отведана ли на вкус родниковая правда? Есть ли что передать в утешенье живущим?

Воропаева пару лет назад приглашали возглавить Браславский нацпарк, предлагали какое-то место и в Беловежской Пуще. Он отказался: то ли по инертности, то ли из-за любви к Нарочи. И Неда не хотела расставаться со своим дендросадом. Думаю, им не хотелось переезжать, слишком большая морока… И потом, новое место, все сначала, а здесь все родное и знакомое…

– Он один ездил, – кивнула Илана. – Хоть бы сувенир привез…

– А, какие там сувениры! – рассмеялся Воропаев. – Ти возили ли тебя до великаго дуба, которого надо обнимать?

– Возили.

– Показывали трехствольный тополь?

– Угу.

– А поляну, где немцы лес складывали, и теперь там ничего не растеть?

– Показывали.

Воропаев скроил свою самую драматическую физиономию и вопросил с наибольшим пафосом:

– Ти видали ли вы цара в музее? А? Видали?

– Видели. Как живой…

– Ха-ха-ха! Вы усе видали. Абсолютно усе!!!

Наш короткий диалог почему-то развеселил всех присутствующих, включая вставшего за спиной отца Сашку.

– Вы видали абсолютно усе! Ха-ха-ха!

Сквозь наш дурковатый хохот мы не сразу услышали стук в дверь. Сашка вышел открыть и вскоре предстал пред нами с изрядно помятым, испуганным Панасевичем, сторожем из лесхоза. Он прятал за спиной правую руку, как-то странно приплясывал на месте и кланялся.

– Проходи, дядя Коля. Что случилось?

Пансаевич не отвечал, выбирая себе наиболее достойного собеседника. Обратился к Рогнеде, когда Костя вышел из комнаты:

– Ой, Неда, что сробилось, что сробилось… Конь. Заебал меня конь этот. Заебал…

– Что, дядя Коля? – Неда подняла бровь. – Что с вами?

– Укусил, – начал он снова, боязливо посматривая на нас с Иланой. – За руку укусил. Не разгибается.

– Может, до больницы? – спросил я участливо. – Мы скоро поедем, подвезем…

– Ни… ни, что вы… Мне и так хорошо. Это конь сдурнел… кинулся на меня… укусил… Заебал…

Мы вышли с Иланой в прихожую: пора было ехать в Нарочь. На тесном пятачке не разошлись с дядей Колей, он неловко повернулся, и я увидел, что он прячет за спиной бутылку водки. То ли опохмелиться ему было надо, то ли выпить. Расчет в принципе верный: Неда бабе Ане про него не скажет. Я не стал делиться открытием, попрощался с родней, вышел на улицу. Мы заговорили о давней жизни на хуторе, о Панасевичах, о дяде Коле. В молодости он сидел за изнасилование, и Илану не отпускали далеко в лес, боясь, что маньяк не сможет сдержать страстей и надругается над ребенком.

– Какое там изнасилование? – улыбнулась жена. – Он был красивый, высокий парень. Наверное, забрюхатил кого-то, а жениться отказался. Вот они в суд и подали.

Мы ехали привычной дорогой вдоль озера, я рассказывал о проблемах с горючкой в Браславе.

– Уборочная: значит, весь спецтранспорт, включая мусоровозы, вне очереди. Из Латвии народ приезжает, заправляет по десять канистр. Толкучка, неразбериха, ругань. Полдня простояли. Полдня. И все из-за соляры. Знал бы, купил бы бензиновый двигатель… Толкаюсь теперь с фурами да тракторами. Такая вот фигня, маляты…

По мокрому асфальту в свете фар прыгали синие лягушата и откормившиеся за лето разноцветные кузнечики.

Кунсткамера III

ЖЕЛЕЗНАЯ БАБУШКА

Мы собирали землянику около Гирынов, на другой стороне дороги. В поселке на берегу Нарочи за последние годы образовалось белокаменное поселение – новые русские совместно с новыми белорусами отстроили несколько замков из озерных валунов, видимо, возрождая традиции древней шляхты. Красивые крепкие дома, видно, что удобные и со вкусом. Без намека на излишество и роскошь. Неподалеку от Гирынов виднелись очертания заброшенного хутора, каких много в здешних местах, и все они, несмотря на упадок и запустение, еще сохранили названия на географических картах. Этот дом с полуистлевшим склепом и полностью разрушенным забором имени своего уже не помнил, не отапливался, существовал без каких-либо коммуникаций. Если углубиться в лес, можно было увидеть остов масштабного строительства с поддонами красного кирпича и бетонными сваями, но все это не имело к хутору отношения. Сразу за стройкой начиналось дикое поле, становящееся в июне земляничным, как в песне. Стоило присесть на корточки, и вот уже ты, не сходя с места, за несколько минут наполнял корзинку до краев. Можно было считать удачей, что мы нашли это место, встретили «новорусского» хозяина будущего дворца и он нас только приветствовал. Понятие о частной собственности было у него естественным и на дары природы не распространялось.

– Угощайтесь, – сказал он, растягивая твердую «ш», и потрепал по голове моего сына. – Гарный хлопчик.

Мы буквально погрузились в землянику, ползали на четвереньках минут сорок. Устали. Оказалось, что в погоне за ягодами незаметно вышли к заброшенному дому. Вскоре были на его задворках. Ветерок доносил запах сырости и гнили. Гришка пробрался на территорию первым, и я сразу услышал его восторженный возглас.

– Нифига себе! – заорал он. – Смотри, что тут творится.

Я встал на ноги, чтобы отыскать тропу, и пошел по вмятым в полынь Гришкиным следам.

– Что?

Он появился, перешагивая через беспорядочно лежавшие доски забора, с корзиной, в которой поверх ягод громоздились крупные виноградные улитки.

Некоторые спрятались в спиральные домики, но самые храбрые уже выползали из лукошка, выпячивая свои подвижные локаторы-рога.

– Нашел, чем удивить. Улитка скоро заползет на герб этой державы, – сказал я, только после сообразив, что пошутил. – Геральдическая комиссия не может решить, что для нас более характерно: аист или этот моллюск. По-моему, в Швейцарии уже есть такой герб. Чем мы хуже?

– Ты не понял! – Сын замахал рукой: мол, иди, что покажу.

Едва ступив на двор, я понял причину его восторга. Такого количества улиток я еще не видел. Казалось, после ухода хозяев они заселили этот дом. Улитки были повсюду. На дряхлой лавочке, крышке склепа, журавле колодца. Они ползали по влажным подоконникам с облупившейся белой краской, по ступеням скрипучего крыльца. Дом тоже был полон ими. На клеенке скатерти, на табуретках с дырками в сиденьях, на вязаных лоскутных половиках, на божнице с проржавевшими окладами икон… Улитки ползали и по неопрятной старческой кровати, прячась в складках одеяла и почерневших, засаленных простыней. Здесь по-прежнему кто-то жил. Кто-то, кроме улиток. Кто-то, кто мог привлечь их к себе. Король улиток. Владыка с огромными шевелящимися рогами вместо глаз. Мы должны опасаться его нападения. Он не будет рад непрошеным гостям.

Сыну моя теория понравилась, он начал подозрительно осматриваться, но вскоре резонно заметил, что этот король, должно быть, верит в бога и нам бояться нечего.

Мы вышли во двор. Хрупкие панцири неприятно хрустели под ногами.

– Осторожнее, – зашипел Гришка. – Он тебе этого не простит.

Недальнее шоссе привычно шелестело автомобилями, за спиной раздавался визг бензиновой пилы соседа. Странно, что в этой точке леса произошла такая популяционная флуктуация. Обильная пища тому причиной? Удобное гнездо? Магнитные поля? Зачарованные клады?

Возвращаясь к тропинке, я с высоты своего роста заметил маленький темный силуэт в кустах орешника. Мы осторожно подошли к человеку, столь интимно общавшемуся с лещиной. Старушка стояла на коленях и что-то нашептывала. В тряпье явно хуторского происхождения, такая же замшелая и еле живая, как тамошний полуразрушенный дом. В засаленном платке, когда-то белом, а теперь столь же грязном, как и ее постель, она прижималась к ветвям орешника и продолжала бормотать, не чувствуя приближения чужаков. Это было не «беларуской мовой», даже не славянской…

– Karaliau liepsnotas, gyvačių viešpats, žvilgtelėk akele po savo karunele. Žalčių karaliau, atimk žandelį nuo to vargdienelio. Saulele, mėnesėli, šviesioji aušrele, gražioji švenčiausia Panele, atimk man šitą sopulį. Amen. Amen. Amen[5].

Старушка молилась по-жемайтийски. Этнических литовцев в этих краях было немного, хотя когда-то земля принадлежала им. Мы еще не знали, что встретились с Железной (или Вечной) Бабушкой, достопримечательностью этих мест. После смерти мужа и ухода детей она осталась жить в старом доме. Без света и воды. Пробавлялась собирательством и подаянием. Иногда ходила в Мядель, голосуя проезжающим грузовикам. В частные автомобили бабка садиться стеснялась из-за запаха. Всегда таскала с собой мешок с объедками, да и в райцентр отправлялась на предмет изучения помоек.

Она закончила чтение, поднялась, спокойно повернулась в нашу сторону. Выражение ее лица не изменилось. Глаз она не поднимала, скользнула взглядом по ребенку и остановила его на уровне моей груди. Она не имела конкретно выраженного облика и воплощала собой всех бабушек Беларуси – некий обобщенный образ мировой бабушки. Смиренной, мудрой, забытой.

– Извините, если помешали, – сказал я вежливо. – Мы тут по ягоды…

– Здравствуйте, – сказала она на чистом русском. – Мир вам. А я тут исповедуюсь…

Она тоненько икнула и пошла в сторону своей хижины.


БУЛЫГА И СОБОЛЕВСКИЙ

Ник Соболевский был сыном председателя колхоза, в институт поступил за взятку. Во время экзамена в кабинет постучали и передали профессору большую спортивную сумку с красной надписью «СССР». В ней лежали две банки самогона, кирпич сала и несколько метров кровяной колбасы, скрученной спиралью вокруг трехлитровых слоиков[6]. Запах кровянки профессора возбудил: Ника Соболевского на геофак приняли. Худой, белобрысый, с бесцветными ресницами и бровями, он моментально получил кличку Альбинос, которая через некоторое время трансформировалась в Альбатроса. Альбатрос звучит гордо. Соболевскому прозвище нравилось.

Последующие события принесли Нику еще больше славы. На первом же семинаре по физической географии материков и океанов Рылюк знакомил студентов с гидронимами и топонимами «родной зямли». Предложил ребятам представиться, чтобы понять эндемичность фамилий для Белоруссии и отгадать, кто откуда родом. Объяснял, что означает та или иная фамилия. Пришла очередь Соболевского, который был родом из деревни Турец Ошмянского района Гродненской области. Внешность выдавала в нем нордический тип, белокурую бестию. Коля бодро отрапортовал: «Николай Ефремович Соболевский. Турецкая средняя школа». Так Альбатрос стал Турком, грозным янычаром.

Несмотря на зычность прозвища и необычность происхождения, Турок оказался стеснительным. Пил много, основательно закусывал, при этом не веселился, а удивительно густо краснел. Не от стыда: просто такие сосуды. Как-то он был в гостях у студентов консерватории: пришел к деревенскому другу. Люди там шумные, болтливые, продвинутые. Интеллигенция. В такой компании Коля молчал совсем уже как немой.

Ребята его поили, дружески обхаживали. Он пил, ел, молчал. В какой-то момент «консерванты» беседу резко оборвали. Воцарилась тяжелая тишина, неловкая пауза. Все уставились на Альбатроса-Турка. Он обвел их мутными кроличьими глазками и произнес как само собой разумеющееся:

– Ну что, давайте сыграем в наебщика.

Альбатрос из Турецкой средней школы окончательно закрепил за собой репутацию непростого человека.

Булыга приехал в Минск из Нарочи; родился в семье кардиологов. На геофак пошел по призванию. Хотел изучать недра. Мальчик из хорошей семьи. Широкоплечий, как боцман, умный, как фарцовщик. Любимец женщин, жгучий брюнет. Не пил, не курил. Не любил резких запахов. Хорошо учился. Был ориентирован на карьеру и хороший заработок, имел четкий жизненный план. Волею случая поселили его с Колей, который пил, курил, ел сало, закусывая луком и чесноком, мылся редко. Однако любил готовить. Это единственное, что их сближало. Иногда Булыга мог угоститься пищей Соболевского. Не всегда, но мог.

Каждый из них считал другого придурком, но принцип мирного существования они усвоили хорошо. В какой-то степени были неразлучны: вместе в институт, вместе из института.

Однажды Коля заболел, сидел в общаге. В это время ему передали сумку со жратвой из родной деревни. Турок, как заботливая мать, приготовил жаркое для себя и для друга. Булыга вернулся, был накормлен, напоен, обласкан.

– Что за мясо такое странное? – спрашивал интеллигент.

– Свежатинка. Из дома. Такого в городе не сыщешь.

Когда Булыга насытился, Коля решился открыть страшную правду. Хлопнул с ним очередную рюмку самогона и спросил:

– А знаешь, что ты сегодня покушал?

– Что, Николай Ефремович?

– Ну подумай…

– Теряюсь в догадках, – произнес Булыга и побледнел. – Что это, Коль?

Соболевский вынул из мусорки крысиные лапки и отвратительный длинный лысый хвост.

– Ну как? – гордо произнес он. – Понравилось?

Булыга поперхнулся и побежал в туалет. Соболевский накормил его нутрией. Неприятная история. Булыга блевал до полночи.

Утром он заговорил на неизвестном языке. Пробудился и произнес:

– Се idiotestitu, Colea! Eu foarte mult iti doresc, ca tu sa maninci guzgani otraviti si sa mori[7].

Соболевский удивленно глянул на соседа, приняв его изъявление за экстравагантный юмор. Налил Булыге чая.

– Что ты говоришь, балда?

Булыга по-русски не понимал. По-белорусски тоже. Другими языками Коля не владел. Позвали Онуфриева, полиглота. Речь Коли, по его свидетельству, серьезно отличалась от английской, испанской и французской.

– Похоже на итальянский, – сказал Онуфриев. – Но не итальянский.

– Скорее всего, это язык ангелов, – пошутил он. – Чем ты его вчера накормил? Крысятиной? Это прямая дорога на небеса…

– Какой это язык? – переспросил Соболевский.

– Енохианский[8], – ответил эрудит. – Язык падших ангелов. Привыкай, Коля.

В институте Булыга встретился с теми же проблемами: никто не понимал его речи, он тоже не понимал никого. Коля сходил в церковь исповедаться. Он не имел в виду ничего такого, когда тушил свое злополучное жаркое. Поп не поверил, посмотрел на Ника как на сумасшедшего.

Анечка Фролова поверила. Булыга был хорош собой. Он заставлял женщин неровно дышать и вздрагивать. Весь день Анечка таскала его по переводчикам. Булыга, почувствовав отчаянность своего положения, повиновался.

К вечеру выяснилось, что Булыга говорит по-румынски. Носителя языка нашли случайно: у специалиста по эсперанто была помощница из Молдавии.

Во время лингвистического допроса она подошла к парню и, похлопав его по плечу, поинтересовалась, как дела на родине.

– Foarte bine, surioara, – ответил он. – Eu mam nascut in Lintupi[9].

– Где это?

– Regiunea Vitebsk, raionul Postav[10].

Что делать дальше, было непонятно. Идентификация по национальному признаку была проведена, но коммуникативных проблем не решала. Анечка купила на всякий случай русско-румынский словарь. Жизнь, учеба, любовь… Все оказалось для Булыги закрытым из-за дурацкой нутрии.

Чудеса мудрости внезапно проявил Ник Соболевский. Поправляя простыню на своей койке, он равнодушно пробормотал:

– Ты, Булыга, просто встал сегодня не с той ноги. Выспись как следует, да и все… Я читал про обучение языкам во сне. Обучись, пожалуйста, русскому. А то поговорить не с кем…

Он оказался прав. Булыга, вскочивший на следующий день раньше обычного, разбудил Соболевского зычным воплем:

– Какой же ты мудак, Коля! Я бы очень хотел, чтобы ты нажрался крысятины и сдох. Кстати, давно хотел предложить тебе… Давай-ка, братан, все-таки сыграем в наебщика!


НЕВИДИМАЯ РУКА

У гостиницы было хорошее место для парковки, но кто-то натянул между деревьями красную спортивную ленточку, которую мы не осмелились пересечь.

Машину поставили у жилого дома в конце улицы, пошли заселяться.

Обычная поселковая гостиница типа общаги: четыре койки, стол у окна, большая комната. Нам ничего другого и не надо было. Мы уже налили по стакану, когда я увидел под окнами Авдеева, стоявшего возле какой-то мятой цистерны во дворе.

Алюминиевая. Такие использовались в недалеком прошлом для перевозки жидкостей. Не бочка для кваса, а поменьше. Их обычно укрепляли на трехколесный мотороллер. Она лежала ровно на том месте, где мы только что пытались поставить машину. То есть пять минут назад цистерны не было. А тут будто с неба свалилась.

Может, сами владельцы и натянули ленточки, чтобы поместить там свою цистерну? Нам, честно говоря, хотелось бы поставить автомобиль под окнами. Поселок незнакомый. Народ дикий. К тому же сегодня суббота.

Авдеев пристально смотрел на цистерну, корчил зверские рожи, будто изготавливался к драке. Володя Желудь крикнул ему, что цистерна, должно быть, заминирована, но Авдеев никак на это не отреагировал.

– Идите сюда! – вдруг заорал он. – Идите, не пожалеете! Это просто пипец какой-то!

Мы выпили за приезд, позвали Авдеева присоединиться. Он все еще стоял около цистерны, петушился. Иногда попинывал ее блеклый бок носком кроссовки, но как-то не очень воинственно. Казалось, он готов провести с объектом своего интереса весь вечер.

Из соображений гуманизма мы спустились к нему с портвейном. Пусть выпьет. Он молча взял стакан и осушил его в три глотка.

– Че, Авдей, самогонный аппарат изобрел?

Он посмотрел на меня с презрением.

– Смотри сюда. Все смотрите!

Он прикоснулся к цистерне ногой, и часть его белой кроссовки исчезла, растворилась, беспрепятственно войдя в металл.

– Не понял…

Авдеев погрузил в цистерну всю ногу: она утонула почти до бедра.

– Хорошо ты тут время проводишь… – Я ткнул в цистерну пальцем и почувствовал приятный холод, царящий у нее внутри. Рука моя скрылась по локоть. Я пошевелил пальцами, пытаясь ухватить что-нибудь из параллельного мира. Не удалось. Вытащил руку наружу, посмотрел на свет. Мне показалось, что от нее исходит дымка, как от жидкого азота.

– Ты еще голову туда засунь!

Никто из нас четверых рисковать не собирался. А посмотреть, что там внутри, не мешало бы… Мы решили выпить еще.

– Дорогая передача, – подытожил Авдеев. – Уколоться и забыться…

Мы пошли к себе на этаж, живо обсуждая происходящее. Сели, налили. Когда я собрался наконец посмотреть в окно, цистерны внизу не было. Никакого шума не слышали, никаких голосов. Была – и нет. Ленточка висела на прежнем месте, неповрежденная. На месте, где стояла цистерна, осталась вполне конкретная вмятина, предмет был тяжелый. Никаких объяснений ни у администрации гостиницы, ни у местных жителей мы не получили.

Через несколько лет я рассказывал эту историю в шумной компании. Слушали нехотя, смеялись. Лишь одна девушка приняла рассказанное близко к сердцу. Губы ее затряслись.

– Откуда, откуда вы это знаете?

У нее начиналась истерика, по лицу пошли пятна, на уголках губ выступила пена. Потом мне объяснили, что она эпилептичка.


ОРАНЖЕВЫЕ ШТАНЫ

Дубинский женился на девушке из Беларуси и перевез ее к себе в Питер. Остра на язык, крепка умом и телом, предприимчива. Выглядит нормально. Наладила торговлю шубами: лисица, волк, бобер, норка. Дубинский занялся извозом, стоял у Московского вокзала. Приданого у Леры было немного: одежда, бусы, две собачки породы йорк. Самым примечательным среди всего этого были оранжевые штаны. Обыкновенные, трикотажные, со штрипочкой внизу. Треники, домашняя одежда. В СССР такие были у всех, только синие. В поход, на картошку, в спортивный зал, в поезд. Зимой – как кальсоны

У Леры штаны оказались не синими, а оранжевыми. Когда Дубинский привез ее из Минска и привел на квартиру, Лера сразу же полезла в чемодан и переоделась в эти штаны. Теперь каждый вечер, возвратившись с работы, она надевала оранжевые штаны и становилась яркой. К штанам Дубинский привык и почти не замечал их присутствия в своей жизни. Лера продолжала использовать штаны как повседневную одежду, но прежний эффект поубавился. Приелись.

Тут приехала теща. Погостить, посмотреть город. Ее интересовали импрессионисты в Эрмитаже. Валера встретил гостью на Московском вокзале, привез домой. Они жили в Веселом поселке, на Подвойского. Теща критически оглядела обстановку, повесила шубу на вешалку. Поужинали. Выпили столового вина. Теща прошла к своим чемоданам и переоделась в оранжевые штаны. По дому ходили уже две женщины в одинаковых оранжевых штанах.

Мир стал красочнее. Женщины не шутили по этому поводу, словно так и должно быть. Вечером люди надевают оранжевые штаны. Так устроен мир.

Теща сходила на импрессионистов, сказала, что ей понравился цвет у Сезанна. И линия у Матисса.

В Веселом поселке была другая линия жизни. Девушка Анька села с размаху на ножку перевернутой табуретки, получила опасное заднепроходное ранение. Валерке пришлось срочно отвозить ее в больницу. Когда он вернулся, тещи уже не было. Уехала на вокзал на такси. По дому ходила Лера в оранжевых штанах и переживала.

– Куликовской битвы никогда не было, – говорила она. – Это лишь великодержавная пропаганда. Ягайло, Андрей и Дмитрий – литвины. Наши великие князья. Альгердовичи под Брянском разбили Мамая. После этого Тохтамыш отобрал у вас Москву. Как Анька? Зашили?

Валера понял, что жена скучает по родине. Через два дня они были в поезде. За окнами мелькали осенние пейзажи. Алла Пугачева в динамике вопрошала, куда уходит детство. Дубинские пили минеральную воду с газом, чихали и смеялись. Когда пересекли границу, в динамике запели «Песняры». Приятно было пробудиться под их слаженные голоса. По приезде направились к родителям Леры: те жили в центре в доме с рестораном «Макдоналдс» на первом этаже. Купили гамбургеров и кока-колы, чтобы не приходить с пустыми руками.

Дверь открыл Лерин отец, подполковник в отставке. Он в который раз продемонстрировал детям свой именной кортик и горн. Валера прошелся вдоль полок с книгами по истории военно-морского флота. Большинство книг было посвящено подводникам. Тесть служил всю жизнь на подводной лодке, базирующейся под Мурманском. Поговорили про легендарного командира-подводника Маринеско.

– Если человек талантлив, то он талантлив во всем, – соглашался Валера. – Советский Союз восстановится в прежних границах. Мы все вернем. Главное – объявить сухой закон. Мы перестанем пить и займемся делом.

– Еще по одной? – предлагал тесть. – Хороший коньяк. Луидор. Почти французский.

Он встал из-за стола, прошел в спальню и быстро переоделся в оранжевые штаны. Валера почувствовал, что мурашки пробежали по его телу. Через секунду в комнату ровно в таких же штанах вошли женщины. Он был тактичным человеком. У всех свои представления о прекрасном, подумал Валера и продолжил беседу как ни в чем не бывало:

– Вот пруссы вымерли, да? А как же прусский дух? Вернется?

– Белорусы абсолютно не воинственны, безынициативны, – отпарировал тесть. – А пруссов истребили немцы, чтобы перенять их рыцарский дух.


Тесть был советским человеком и придерживался традиционных взглядов на историю. Идея союза славянских народов была ему близка и понятна. Изыски ревизионеров были, на его взгляд, местечковым сепаратизмом и предательством. Россия ослабла, и белорусы потянулись к Польше. Переписали историю в пользу Европы. Так нельзя.

Наутро заехали к тете Свете и отправились на Нарочанские озера любоваться природой. Тесть обожал водить свой седан фирмы «Опель», которым владел не первое десятилетие. Рыбалкой он не интересовался, но ходить в походы любил. В Мяделе жила Рогнеда с мужем и стремительно взрослеющим сыном. Все считали, что их необходимо познакомить с Лериным мужем Валерой. Дядя Роберт взял тетю Цилю и поехал в Мядель своим ходом. На улице Щорса, 12, они встретились с интервалом в пятнадцать минут. Роберт пришел вторым, но не выглядел расстроенным. Никто ни с кем не соревновался. Предстояла большая родственная встреча в неформальной обстановке.

Чудесные голубые озера с лесистыми островами и молчаливо парящими над ними птицами вернули Дубинскому спокойное расположение духа. Дядя Роберт покатал молодых по окрестным деревням, с гордостью демонстрируя гостеприимство местных жителей. Они останавливались в знакомых домах и получали в качестве гостинцев ягоды, овощи и картофель. Валера впервые увидел аистов, вьющих гнезда на столбах электропередачи, фонарях и печных трубах. В Петербурге такие птицы не водились. Когда вернулись, Рогнеда с досадой сообщила, что Костина собака задрала трех соседских кур и передушила всех Юлькиных котят. Валера вызвался заплатить компенсацию за урон, но был осужден супругой за барство.

– Костя расплатился уже. Ему не привыкать.

Стол уже был накрыт. Оливье, шпроты, жаркое из дичи. Свежий нарочанский хлеб, напитки. В трехлитровой банке на окне стояли лохматые георгины из Рогнединого сада. Родня не спеша собиралась к угощению.

Родственники появлялись в дверном проходе по одному. В оранжевых штанах вошел моряцкой походкой тесть и сел на складной стульчик у холодильника. Появилась теща. Она тоже была в оранжевых трениках, села на табуретку рядом с мужем. Пришла Лера. К ее оранжевым штанам Дубинский уже привык. Тетки, Света и Циля, вошли на кухню одновременно, умудрившись протиснуться в проем без ущерба для своих форм и оранжевых штанов, в которые уже успели облачиться. Рогнеда, Костя и Сережа тоже были в оранжевой униформе, яркой, как жилеты дорожников. Последним к столу подошел Роберт. В оранжевых штанах. Он взял на себя функции тамады, умело разливая напитки по чашкам, кружкам и стопочкам. Через несколько минут Валере стало хорошо и отвязно. Он поговорил немного о тайнах истории, о рыбалке, а потом машинально, как бы независимо от самого себя, задал вопрос. Он чувствовал, что голос его раздается как колокол в осенней тишине, но уже ничего не мог с собой поделать. Что такого? Нормальный вопрос.

– А почему вы все в одинаковых штанах? – спросил он, и ему сразу же стало легче.

Он хотел продолжить эту тему, переходя на шутливый лад, но не смог, поскольку дядя Роберт опередил его коротким правым хуком под челюсть. Валера покачнулся, ударился головой о белоснежную стену, от которой отрикошетил, и упал лбом в салат. Последним, что он услышал, было:

– А вот это, фофан, тебя не касается.

Поклонный крест

В центре Крево стоят два поклонных креста: католический и православный. Местечко небольшое, но историческое. Местные костел и церковь мы с Гарри посещать не стали. Приехали поздно, к тому же до религиозности к своим сорока пяти годам еще не доросли. Кресты стандартные, деревянные. Польский – за заборчиком, покрашенным синей краской, русский – за зеленой оградой. Католический чуть повыше православного, но это вряд ли кому обидно. На католическом – характерное белое распятие, на православном – искусственные цветы. Теляк не мог не послать нас в Крево. Это пункт обязательной программы, место силы. Здесь располагается замок Ольгерда, где было подписано важное соглашение между Литвой и Польшей, действовавшее на протяжении 184 лет. В XVI веке здесь жил первый русский диссидент – князь Андрей Курбский, «гроза ливонцев, бич Казани», главный оппонент Ивана Грозного после их размолвки. Не знаю, что послужило главной причиной нашей экспедиции в Крево, но булыжник мы зарыли на территории руин без особых проблем. Помню, нас позабавил мужик, которого мы повстречали на обратном пути у Сморгони. У него заглох «Фольксваген», и мы взялись подбросить его до ближайшей мастерской. «Я в шоке, я в шоке», – повторял он без конца, никак не желая успокоиться. Гарри это надоело, он остановил машину и вышвырнул мужика в чистом поле. В шоке он… Какой нежный…

33. Трубадуры

У меня более не вызывало сомнений, что я стал членом тайной организации, масонской ложи или рыцарского ордена, цели и задачи которого были мне по-прежнему неизвестны. Люди работали на Теляка и на его идею. Передавали друг другу какие-то символические предметы, обнимались на прощанье, исчезали, возникали вновь. Я не слышал от них ни паролей, ни тайных заклинаний. Нагнетания мистической напряженности не было вовсе. Общение происходило самым обычным образом. С Теляком сотрудничали работники музеев, таксисты, проводники поездов, летчики международных рейсов, уборщицы в гостиницах, бомжи. Люди, из которых можно было составить приличную агентурную сеть. Оснований считать всех их ожившими мертвецами у меня не было. Он привлек к работе меня, человека, сохранившего непрерывность существования от колыбели до сегодняшних дней и имеющего подтверждения этого факта в семейных фотоальбомах, воспоминаниях друзей и, разумеется, в собственной памяти. Возможно, Федор Николаевич мог не отличать живых от мертвых. Господь Бог тоже не отличает усопших от ныне здравствующих, обращая внимание скорее на жизнь духа, чем суету тела. Мое знакомство с «воскресшими» продолжалось.

Гройс ушел в глухой отказ, и если картина нашего совместного с Гарри прошлого была восстановлена, то с Мишкой все оставалось крайне неопределенно. Я рассказывал Мишке о наших давних пьянках, приключениях в России и за рубежом – Мишка отшучивался и молчал. Разговоры о светящейся ауре, просветленных и темных людях вызывали в нем раздражение. Было видно, что он незнаком с подобными ощущениями и считает их параноидальными.


Возвращение в мою жизнь старых приятелей мало что изменило. Я оставался семейным человеком, состоял на относительно денежной службе. Жена… дети… приоритеты моего существования оставались прежними. Если что и стало другим, так это само мировосприятие. Появилось неуютное чувство полной размытости границ жизни и смерти. Я не был больше уверен, кто из людей, встреченных на моем пути, жив, а кто уже побывал за чертой.

Моих друзей также интересовали цель и смысл нашей деятельности, но из Теляка вытянуть что-либо было трудно. Он отмахивался, отвечал двусмысленностями и недомолвками, перескакивал на темы кондитерского производства. Нам было понятно, что Федор обладает уникальными способностями, что он экстрасенс, гипнотизер, ясновидец, но непосредственно нас эти его качества не касались. Рутина, которой мы занимались, перевозя с места на место различные тяжелые предметы, плохо сочеталась со сверхъестественным. Теляк не распространялся об истинных целях организации, но мы считали, что наша деятельность осуществляется во благо человечества и выходит за пределы национальных и религиозных границ. К нашим этнографическим или теологическим спорам Теляк относился снисходительно и, если становился их свидетелем, то посмеивался, теребя свою козлячью бородку.

Федор имел таинственных покровителей, с которыми довольно беззаботно общался по телефону. Несмотря на интернациональность связей, монологи Теляка выдавали в нем литвинского националиста в духе Зенона Позняка. О Российской империи, как и о Советском Союзе, Теляк отзывался пренебрежительно и зло. Русских называл то славянизированными финнами, то монголо-татарами. Когда я предложил ему с этим вопросом определиться, он неожиданно кротко извинился и больше на эту тему не заговаривал. Гарри по неизвестной мне причине называл Теляка «Трубадуром», что часто переиначивалось в «Дуремара».

Свою кличку Гарри Грауберман получил давным-давно. После победы Гарри Каспарова в очередном шахматном поединке. Грауберман обыграл компанию из пяти мужчин в шахматы и стал Гарри. Эффектное прозвище. После каждой победы Гарри выпивал по сто пятьдесят, считая это духовным долгом. Уже в те времена нами был усвоен символический смысл возлияний. Ритуал бывает действеннее прямого жеста. Трубадуры, воспевавшие прекрасных дам, часто не были с ними знакомы. До некоторых пор я считал их бродячими артистами, кем-то наподобие Бременских музыкантов. Об алхимическом подтексте ритуалов ордена, о его символике, круглых столах, крестовых походах узнал позже. Внутри человечества есть элемент, активизируемый любовью, считали суфии. Их целью было возвращение в поток европейской жизни импульса женственности, обращение нас к Великой Матери. Этого материнства в истории Запада всегда недоставало. Благодаря социальному эксперименту суфийских школ в христианство внедрился и культ Девы, укрепившийся в южных частях Европы, подверженных мавританскому влиянию. Трубадуры пели о возлюбленной, но их адресатом был сам Всевышний. Идеалом Федора Теляка тоже была некая возлюбленная, и, не вдаваясь в детали, я назвал бы ее Отчизной. Он понимал под этим словом не то, что понимаем мы с вами, согласно нашему имперскому опыту.

34. Vita nova

Постепенно я стал свыкаться с новым ходом вещей. Если американцы строили новый миропорядок активно и почти неприкрыто, то в Беларуси он возникал сам по себе, таинственно и тихо. Люди воскресали то здесь, то там. Натурализовались, ассимилировались, вносили свою лепту в демографические показатели. Официальных заявлений правительства не было. Возможно, велись какие-либо секретные научные исследования, но они не доходили до наших ушей. Все, чем мы довольствовались, – сарафанная почта, слухи. Почему не верить людям, если и со мной произошло нечто подобное? К некоторым возвращались их умершие родители, жены, возлюбленные. Это далеко не всегда было уместно, хотя природа позаботилась о смягчении обстоятельств, отбив у пришельцев память, полностью или частично. Я знал, что наша работа у Теляка каким-то образом связана с происходящим воскрешением из мертвых. Мы, как прежде, перевозили булыжники с места на место. Объездили все литовские замки, вернее, их развалины, перекопали с десяток кладбищ. Вряд ли люди оживали благодаря нашим действиям. Быть может, наши действия были вызваны воскрешением людей.

Радуницу в Беларуси справляют многие. Это государственный праздник, выходной. Суть ритуала заключается в том, что люди приходят на могилы к родным, чтобы их покормить. Традиция посещать могилы, приносить на них еду и питье перекочевала некогда из Литвы на просторы Евразии. Теляк тоже верил в деревья, валуны, огонь и воду – без пафоса и придыхания. Придет на родник, повяжет ленточку от носового платка или снимет бинт с порезанного пальца – вот и весь обряд. Он приваживал в избу ужей (живойтов), разговаривал с ними, получал от них подземные сведения, кормил из блюдечка молоком, как котят. Культ этот сохранялся в Беларуси до шестнадцатого века. По другим сведениям, литвины поклонялись не безобидному ужу, а безобразному Василиску. Теляк змеям не поклонялся, а держал их в качестве домашних животных. Саламандр или ящериц в его доме я не видел.

Моим воскресшим алкашам вся эта языческая муть была неинтересна. Они были на стороне эволюции и прогресса. Помню, Мишаня закатил какую-то абсолютно непатриотичную истерику, лишний раз напомнив, что в его психотипе мало что изменилось. Разговор зашел об Америке, вообще о Западе как образце для подражания для нашей отсталой цивилизации. Гройс пробормотал, что сдайся мы в сорок первом, то пили бы сейчас баварское, слово в слово повторив свой монолог девяностого года. Баварское пиво в Беларуси достать было нетрудно, о чем я ему и напомнил.

– Ты что, не понял, что я не о пиве?

– А о чем? Или здесь пиво дороже, чем в Европе?

Он злобно поперхнулся, вытащил из кармана джинсов мятую пачку сигарет, но речь свою произнес, так и не прикурив:

– Ничто так не раздражает и не вызывает такого омерзения, как тупая мразь, сидящая за американским компом на американском сайте, написанном на языке программирования американской разработки, одетая в шмотки американского фасона, не видевшая в своей жизни ничего, кроме американского кино, и пишущая на хуевом русском языке: «Америка – говно по умолчанию».

– Макс тебя уже бы пустил в расход… Приведите сюда «Пражскую зиму»!

Теляк беззлобно хохотнул и призвал нас к спокойствию.

– Никогда от Сережи не слышал ничего плохого про Америку. Да и вообще, это не наше дело, мужики. Америка там, мы здесь. В Америке чудес не бывает, – рассмеялся он. – И священных мест нет. Разве что индейские капища. Так они их все разграбили. Не понимаю, о чем спор.

– Современная Беларусь – страна дегенератов. А я привык уважать изобретателей, художников, талантливых образованных людей (то есть американцев) и с брезгливостью и презрением относиться к бездарным завистливым тупым ворам и торгашам (то есть к русским). Беларусь – последняя диктатура Европы… Кровавый режим…

– Ну и хули ты тут делаешь?

В прошлой жизни Мишка умер, захлебнувшись блевотиной на даче своего папаши, обласканного в свое время советской властью. После воскрешения он приехал в самое социалистическое государство на просторах СНГ, но продолжал нести всю ту же пургу. В голове у Мишани что-то переклинивало. Всплывали атлантиды прошлых комплексов, копошились ростки новых прозрений. Его монолог подтверждал, насколько он далек от гармонии, ясности и покоя. Десятки тысяч «новых граждан» нашей страны находились в состоянии такой же неопределенности. Может, это мировой, так сказать, демографический взрыв? Что-то подсказывало мне: прими это явление международный характер, Интернет и телевидение были бы перегружены информацией до предела. Воскрешение происходило преимущественно в северо-западном регионе Европы. Появились слухи о появлении в Беларуси немецко-фашистских генералов, пробуждении пулеметчика времен Первой мировой, странных перемещениях в лесу людей, похожих на партизан. При таком раскладе здесь могли появиться остатки наполеоновских армий или рыцарские отряды Войшелки и Гедимина.

В Нарочанском крае появления военных преступников или героев древних времен зафиксировано не было. Фридман говорил, что у них в Наносах поселились два потешных старикана, как две капли воды похожих на Сахарова и Солженицына. По какой-то исторической иронии отцы русской демократии обрели вторую жизнь в социалистической Беларуси. Они, судя по всему, были счастливы при режиме, с которым боролись всю свою жизнь. Наносы строились, преображались. «Новорусская» мода добралась и до этих мест. На берегу воздвигались современные терема с причалами для катеров и скутеров, в деревне воссоздавались народные хаты и срубы, и тут же неподалеку было обустроено поле для гольфа, поставлен кинотеатр. В одной из таких изб старики и обитали. То ли взяли в аренду, то ли купили в складчину. Жили дружно, весело. Летом играли в бадминтон и настольный теннис, зимой катались на лыжах, гоняли в хоккей, меняясь местами на воротах; ходили вместе в русскую парную.

Народ у нас добродушный, политикой не интересующийся. Их мало кто признавал за знаменитостей международного масштаба. Я как-то приезжал в Наносы, хотел посмотреть на веселых старцев. Не удалось. Не было их дома – соседи сказали, что друзья ранним утром уехали в Ждановичи на рынок и даже принимали заказы у пенсионерок, обещая привезти тару для осеннего консервирования.

Появление диссидентов, пусть и бывших, в наших краях казалось мне симптоматичным. Россия по-прежнему бурлила либеральными идеями, самобичевалась, митинговала. Реинкарнация двух инакомыслителей, стараниями которых был когда-то разрушен Советский Союз, что-то означала. В наказание их сюда сослали, что ли? Или, наоборот, наградили тихим пасторальным бытием за прошлые заслуги? Господь прописал их в наших краях, в единственной стране, сохранившей верность своему советскому прошлому. Это говорило о великодушии Всевышнего.

Кто сказал, что рай – это богатство и изобилие? Может быть, рай – это справедливость, которая и есть единственно возможная национальная идея? Рай – это мечта о прошлом. Нас изгнали из рая, бросили на растерзание зверью и стихиям, а потом – политическим авантюристам. Беларусь – возвращение в счастливое социалистическое прошлое, в материнскую колыбель. И это понимают жители страны, чье возрождение уже не за горами. Понимают все. И живые. И мертвые…

35. Санаторий «Приозерный»

Со Святой Лолой мы несколько раз разговаривали по телефону. Болтали. В детали не вдавались, видимо, понимая, насколько это нелепо. Я до сих пор не знал ее семейного положения, новой фамилии, места жительства. Визитка, которую она мне дала в Беловежской Пуще, действительности не отражала. Я попытался заговорить о Viasat History, но понял, что она совершенно не в теме. На фамилию Назарова она также не реагировала. Было ясно, что с недавних пор Лолочка обосновалась в Беларуси. До этого, как и я, жила в России. Она уже несколько раз рассказывала, что в первый раз вышла замуж вскоре после моего легендарного телефонного звонка. Я спьяну обзвонил с десяток своих подруг по всему Союзу и всем сделал предложение руки и сердца.

– Я тебе не поверила, – говорила она, – хотя звучало заманчиво.

У нее к тому времени уже была назначена дата бракосочетания, и нарушить волю родителей (особенно отца) Святая Лола не посмела. После свадьбы молодые переехали в Москву. Муж ушел в бизнес и обзавелся кооперативным рестораном по моде того времени, а Лолу пристроили в какую-то контору, связанную с международными отношениями. В перспективе она могла оказаться в Европе или даже в Америке. Детей у них почему-то не было, хотя, по ее словам, они старались.

Лола прошла курс лечения в Центре матери и ребенка, но безрезультатно. Четкого диагноза врачи не давали. По их мнению, оба родителя были вполне здоровы и дееспособны. Муж делал вид, что для него это не так уж важно, но в глубине души маялся. Через шесть лет он ее бросил, ушел к другой, переехал в Лос-Анджелес. Больше о нем она ничего не слышала. Лола нашла пожилого любовника, который как минимум мог ее защитить, сводить в оперу или вывезти на Средиземное море. «Папик», однако, оказался бандитом и через пару лет был убит в ходе очередных разборок. После этого история Лолы прерывалась. Я догадывался, что после гибели бандита-покровителя умерла и она сама.

В отношении меня память Лолу не подводила. Она помнила наши разговоры в Неринге слово в слово. Ты сказал то-то и то-то; а я ответила так-то и так-то. Удивительная, неестественная память. Иногда мне это надоедало, и я перебивал ее, призывая жить настоящим.

– Мы перешли уже эту реку, – говорил я. – А ты продолжаешь брести по колено в воде. Мы должны научиться любить давнее счастье, но не таскать его с собой. Чтобы не отпугнуть новое.

– Ты предлагаешь нам стать бессовестными, – смеялась Лола. – То, что ты говоришь, больше похоже на заклинание, чем на рецепт жизни. Ты предлагаешь забыть об ответственности? Кинуться в омут страсти?

– Совершенно верно, дорогая. Я предлагаю забыть об ответственности…

– Это слова многодетного папаши?

– Да, Лола, я очень люблю детей. Как Лев Толстой.

Мы ни разу не заговаривали о возможной встрече, будто эта встреча должна была мгновенно и бесповоротно изменить нашу жизнь. Лола пока что дарила мне сладкие вздохи и соблазнительные фантазии.

– Мне ничего не надо от тебя, милый. Я была бы счастлива, если бы жила с тобой по соседству и ты, когда тебе захочется, мог бы меня навестить, – говорила она бесхитростным голосом. – Мы могли бы встречаться, любить друг друга, пить вино, разговаривать. У твоей жены хватает забот и без тебя. А я могла бы следить за тобой, пришивать пуговицы и всякое такое. Не думай, что я навязываюсь. У меня тоже есть обстоятельства. Но согласись, если бы я переехала, то нам обоим было бы лучше. Я умею быть осторожной, скрытной… Я поумнела за последние годы!

– Ты стала гигантом мысли, – соглашался я, вспоминая почему-то сценарий «Последнего танго в Париже», который попался мне под руку еще до того, как я впервые увидел сам фильм.

Во французской книжке, непонятной мне от точки до точки из-за незнания языка, была объемная вставка черно-белых фотографий, представляющая кадры из фильма. Мужчина и женщина. Брандо и Шнайдер. Никакого внешнего мира, бизнеса, социальных обязательств. Картинки были загадочно-эротичными, в них чудился небывалый подтекст. Разговаривая со Святой Лолой, я вспоминал первые впечатления от этих кадров, когда я еще не знал сюжета фильма и лишь смутно догадывался о его смысле. Мне казалось, что за жестами на фотках скрывается манифестация любви. Наивная и простая, похожая на левацкий митинг. Сейчас Лола напоминала мне о такой же подростковой наивности, переходящей в святость.

Я часто забывал, что разговариваю с покойницей. С приятелями детства было легче. Лолу я по-прежнему любил, а это занятие утомительное. Я с горечью мог констатировать, что веду практически посмертное существование. Об ущербности своего положения не думал. Домашние дела перемешивались с поручениями Федора и держали меня в постоянной занятости – а именно занятость и спасает нас от экзистенциального ужаса.

Я вел сравнительно размеренный образ жизни и по субботам ходил в санаторий «Приозерный», где располагались бассейн и банный комплекс. Заведение было новым и модным. Соответствовало последним достижениям прогресса. Я никогда не был поклонником банно-прачечных комбинатов, но зимой посещения «Приозерного» давали возможность согреться, летом – наплаваться всласть, не опасаясь церкариоза, поразившего Нарочь несколько лет назад. К тому же после водных процедур я заходил в «сухой» бар на выходе из корпуса и выпивал пару чашек чая с местным бальзамом или бокал глинтвейна. К этому ритуалу я и пристрастился. Десять безостановочных кругов в бассейне, русская и финская бани с обязательным нырянием в холодную воду, потом пять кругов плавания, опять баня…

Лолу я встретил в «ледяной комнате», специальном помещении с коробом колотого льда для обтирания и прочего возбуждающего контраста. Мое внимание привлекла незнакомая, ладно скроенная барышня в ярко-красном раздельном купальнике без обнажающих излишеств (уже потом я вспомнил, что почти в таком же она была тогда в Неринге на берегу Балтийского моря). Она первой узнала меня, почувствовав оценивающий взгляд:

– Ты остался таким же бабником, как был. Ты бы запомнил сейчас мою задницу, но так бы и не посмотрел в глаза.

– Ты приехала ко мне? – спросил я радостно. – Да? Как собиралась?

Только сейчас я понял, что в полуголом виде она выглядела в этой белобрысой стране еще более вызывающей. Кавказцев в Беларуси в те годы было мало, а Лола имела совершенно арабскую внешность. Принцесса Жасмин из мультика про Аладдина.

– Да нет, – протянула она, положив по горсти раздробленного льда себе на плечи. – Я так… Приехала отдохнуть… Я вообще-то не надеялась тебя здесь встретить… Я почему-то считала, что ты живешь в Мяделе. Это ведь другой город.

Я что-то рассказывал ей про Мядель. Наверное, про родню жены. Ситуация складывалась глупо, поскольку Святая Лола приехала в «Приозерный» с мужем, но пока что она не решалась об этом сказать. Другим обстоятельством, осложнявшим нашу встречу, было то, что я пришел в бассейн с Гришкой. Он сейчас крутил сальто, прыгая в воду с мальчишками, но с минуты на минуту мог появиться в бане.

– Сколько ты здесь пробудешь? – спросил я, рассматривая странный крестообразный шрам у нее на животе. – Может, сходим в ресторан? Здесь есть несколько приличных мест…

– Ты – сама галантность, – улыбнулась она. – Давай сходим. Только завтра. У меня сегодня есть некоторые дела…

– Какие?

– Бизнес-ужин с одним застройщиком, – сказала она вызывающе.

– С каким? Я тут всех знаю.

Она набрала пригоршню льда, шагнула ко мне и опрокинула его мне на голову. Прижалась и поцеловала в рот самым что ни на есть затяжным образом. Мы стояли с ней в клубящейся холодом комнатенке, чем-то похожей на морг, и не могли расцепиться. Лола продолжала целовать меня, забыв всяческий стыд. Мужики, вошедшие в «студенку», приветствовали нас одобрительными возгласами. Мы неохотно разомкнулись, стеснительно поглядывая по сторонам. В помещение пробрался Гришка, протиснувшись между ногами вошедшей разгоряченной публики.

– Пап, пошли погреемся!

– Папе не мешало бы остудиться, – пошутил кто-то.

Я ушел с сыном в финскую парилку, находившуюся напротив и немного наискосок от «студенки», оставив Лолу около коробки со льдом. Я был уверен, что она скоро присоединится к нам с Гришкой, но девушка так и не появилась. Перед уходом я обошел помещение несколько раз: заскочил в «ледяную комнату», проверил парилки, бассейн, джакузи. Нигде ее не было.

36. Confessa

От озера санаторий отделял сосновый лес с асфальтированными тропинками к воде. Рыжеватые, лоснящиеся стволы стояли одинаковыми колоннами, создавая бескрайнюю перспективу с редкими просветами вечереющего неба.

«Я просто чувствовала, как и у нее в горле пересохло от моего бега, и она вырастала прямо на глазах, и можно было разглядеть ее лицо, и я бежала прямо в ее лицо – и лица, конечно, тоже не видела, а потом подумала, что это, может быть, кто-то из родных за мной приехал, остановилась и поняла, что эта женщина работает на рыбном заводе, а за мною никто не приедет…»

Я помнил ее заплаканные глаза, красные от контактных линз, губы, источающие отчаянную преданность. Сейчас она была совсем не похожа на хрупкую, сжавшую ноги девочку, с ужасом глядящую на следы крови на внутренних частях бедер. Своим появлением она отменяла прошлое, а если не отменяла, то переводила его на второй план.

Она позвонила вечером и сказала, чтобы я к двенадцати дня пришел в 217-ю комнату.

– Купи что-нибудь, – добавила она. – Я хочу напиться.

Номер она снимала двухкомнатный. Просторный, но, как и все в Беларуси, нестерпимо советский. Я принес груши и виноград, которые купил в лавке у Гены Поплевко, несколько бутылок «грузинского» киндзмараули. Цветов не купил лишь потому, что лавка в Купе была закрыта.

Я бросил покупки на диван, обернулся к Лоле, и она тут же на мне повисла, быстро целуя шею и нервно расстегивая кнопки на джинсовой рубахе. Я взял ее за голову обеими руками и притянул к себе, чтобы поцеловать в губы, но она изящно выскользнула и зашептала:

– Нет-нет, – все сильнее прижимаясь ко мне, целуя шею и грудь. – Нет, мой милый, не надо, – повторяла она, все сильнее распаляясь.

Она натолкнулась на мой крестик, висящий на черном шнурке, схватила его зубами и зарычала. Я задрал ее юбку, сжал задницу и нежно раздвинул ее геометрически идеальные выпуклости. Она еще более сладко сказала «нет» и рухнула на диван, увлекая меня за гайтан, который по-прежнему сжимала зубами.

Я попытался поцеловать ее вновь, но на этот раз она с силой отодвинула мои губы рукой. Выплюнула крест и засунула его в рот мне, ободрав десны.

– Я знала, что это произойдет, – сказала она и сделала губы трубочкой, щербинка между двух нижних резцов придала это гримасе еще более детское выражение. – Ты бы не мог от меня никуда деться.

Я раздел ее, и она, подпрыгнув на диване, повисла на мне опять, на этот раз зацепившись и руками, и ногами. Ей было нужно повалить меня, и она это выполнила с изысканной хитростью.

Почему-то с ней нельзя сегодня целоваться. Трахалась она тоже странно. Став за эти годы вертлявой, доступной во всех интерпретациях этого слова, Святая Лола устанавливала дурацкие табу, чтобы быть главной. Она себе чего-то навыдумывала. Кокетливое «нет-нет-нет» переключалось на благодарное «да-да-да», как в какой-то песенке. Лола шевелила задницей как заводная, если так можно сказать об абсолютно ожившем для любви теле, но, когда ее страсть подходила к апогею, неожиданно вывертывалась и выскакивала из меня, зажимая свой лепесток руками. Ее бедра и губы начинали судорожно трястись, по телу проходила сладкая испарина, и она давала себе минуту-другую, чтобы успокоиться. Смотрела на меня как на незнакомца, с круглыми глазами и овальным ртом: она боялась кончить, хотя, судя по конвульсивным движениям и крикам, это произошло уже не один раз.

Она чувствовала меня с собой как рыба в воде. Мы были двумя рыбами, которые плывут куда хотят. Просто рыба по имени Лола знала, куда плывет, а рыба по имени Сережа только догадывалась. Святая Лола хотела выжать из меня все соки и, когда наконец почувствовала, что я семяизвергаюсь, притянула мои ягодицы к себе из последних сил и только в этот момент поцеловала. Мы так и продолжали лежать, чавкая ртами и гениталиями, пока Лола не устала от тяжести моего веса.

– Пойдем теперь в кровать, – сказала она. – Там удобнее.

– Забавно, – говорила Лола. – Двадцать пять лет прошло, а мы по-прежнему бездомные, как студенты. Тогда прятались. Сейчас прячемся. Будто воруем что-то. Воруем то, что принадлежит нам по праву…

Какая-то комическая скромность вдруг овладела нами. Поразительно, что Лола осталась такой же молодой и гладкой на ощупь, как в далекие времена нашего знакомства. Секрет вечной молодости дается в обмен на бессмертную душу.

Я был рад, что у меня появилась такая любовница. Она была нежной, в этой нежности хотелось таять. С нею я смог забыть о неопределенности существования, о загадочных делах, уводящих меня все дальше и дальше от реальности жизни. Вдруг я понял, что весь состою из секса. И что если у меня когда-нибудь и была жена, то только женщина, которая сидит сейчас передо мною.

Мы ели груши и смотрели эстрадную программу местного телевидения. Лола и в молодости к советской эстраде относилась лояльно. Я в те времена много разглагольствовал про Чика Кориа и Аль Ди Меолу. Лолочка стеснялась своих вкусов, но в конце концов мы сошлись на том, что оба любим Адриано Челентано. Отличный самец, альфа-мачо. Он, как и многие мужчины подобного склада, мог быть удивительно нежным.

Ma perchè tu sei un’altra donna

Ma perchè tu non sei più tu

Ma perchè tu, tu non l’hai detto prima

Chi non ama non sarà amato mai…

– Эта песенка появилась уже в новом тысячелетии, – сказала Лола. – «Почему ты изменилась? Почему ты теперь не та, что прежде? Почему ты не сказала сразу, что нельзя любить нелюбимого?» – перевела она припев Сonfessa. – Он продолжает петь в свои семьдесят пять. Последний диск записал всего лишь год назад.

– Пойдем в душ, – подытожил я.

Она поднялась, запахивая идиотский плюшевый халатик, взяла меня за руку:

– У меня такое впечатление, что мы никогда не расставались…

Телефонный звонок вывел меня из состояния равновесия. Илана просила меня заехать за молоком к Александре Яковлевне.

– У них хорьки сделали подкоп под курятник, – смеялась она. – Передушили всех кур. Слава богу, что волки не сделали подкопа под хлев.

Я еще продолжал разговаривать, когда Лола вышла из ванной при полном параде. Я приложил палец к губам.

– Куда собралась? – поинтересовался я, когда разговор с Иланой был закончен. – В оперу? Меня возьмешь?

– Нет, – сказала она ласково, но довольно твердо. – Вечером я занята. Для нас с тобой ровно ничего не значит.

– Какие мы важные, – пробурчал я, застегивая брюки. – Ты здесь надолго?

Она вздохнула, задумалась, показывая, что этот вопрос еще ждет разрешения. В прихожей я надел куртку, поцеловал Лолу и, продолжая насвистывать «Конфессу» Челентано, попрощался.

Коридоры санатория были зловеще пусты в это время суток. Народ разбрелся по процедурам или загорал на пляже. Я спустился на первый этаж, весело перешагивая через две ступеньки. В фойе встретил Шевцова, поздоровался. Володя рассказывал о семье, когда я заметил высокого мужика с пшеничными усами, выходившего из бара. Мне казалось, что прошла вечность, когда Володя наконец закончил рассказ о жизни. Я рванул к рецепции, где сегодня дежурила знакомая девушка Вера.

– Кто это? Кто сейчас прошел мимо?

– Он из 217-го. Остановился с женой. Нормальные отдыхающие…

– Фамилия какая? – почти выкрикнул я.

– Фамилия… – она пробежала пальчиками по клавиатуре. – Вот… Скоробогатов Альберт Сергеевич… А что такое?

Я поблагодарил ее, сообразив, что никто из встреченных мною репликантов под настоящими фамилиями в этом мире не проживает. Сомнений у меня не было. Минуту назад мне повстречался Эдуард Генрихович Ластовский, застреленный десять лет назад, вскоре после убийства Глобуса. Ластовский, мой единственный настоящий и самый беспощадный враг из прошлой жизни. Враг, женившийся на самой любимой в моей прошлой жизни женщине. Какие черти водили меня за нос у берегов озера Нарочь?

37. Суммируя газетную информацию

Отстрел воров продолжался в России с 1993 по 1994 год[11]. Высока вероятность того, что это явилось спланированной операцией МВД. В 1993 году создается РУБОП – Региональное управление по борьбе с организованной преступностью. В обязанности РУБОП входит реализация плана по искоренению бандитствующих ОПГ. К тому времени в столице действовало около полутора десятков московских и иногородних банд, набирала силу этническая преступность. Численность некоторых формирований достигала тысячи человек. Это было внушительной силой, угрозой для общества и власти. Итак, что делают в этой ситуации органы? Они через своих агентов объединяют мелкие бандитские формирования в группировки, ставят во главе объединений авторитетных «воров в законе». Потом начинается стравливание глав бывших банд, что приводит к их нейтрализации. Далее с помощью подконтрольного вора «бизнес» легализуется, после чего нейтрализуется и сам законник. Судя по всему, война с кавказцами начинается в 1992 году – после посещения Москвы Япончиком. После его официального визита к крупномасштабным боевым действиям готовятся и русские, и «папуасы».

В середине 1993 года в спорткомплексе «Олимпийский» выстрелом снайпера убит Валерий Длугач (он же Глобус). Он умирает от сквозного пулевого ранения в грудь. Его охранники сдуру убивают топором некоего Орхелашвили по кличке Итальянец, находящегося тут же на дискотеке, но не имеющего никакого отношения к делу. Известно, что Глобус занимался нефтью, имел скверный характер и к тому же недавно поссорился с Сильвестром. Сильвестр предположительно погибнет во взорвавшемся на ходу «Мерседесе» на 3-й Тверской-Ямской улице 13 сентября 1994 года.

В ноябре 1993 года исчезает известный авторитет Сергей Круглов по кличке Борода. В январе его труп всплывает в Яузе. Тогда же, в январе 1994-го, убивают ближайшего соратника Глобуса – Бобона. Несколько покушений на Андрея Исаева (кличка Роспись) ни к чему не приводят. При первом покушении пуля застревает в бронежилете, при втором он ранен в печень. Роспись был коронован Япончиком специально для вытеснения кавказцев из Москвы. После ранения он едет на лечение в Америку как пострадавший у Белого дома защитник демократии. Тем не менее 28 апреля 1995 года труп Андрея Исаева будет обнаружен в квартире одного из домов по улице Братской в районе Перово.

В том же 1993 году совершается покушение на 70-летнего Геворкяна (он же Гога Ереванский), на пути со дня рождения киноактера Вахтанга Кикабидзе застрелен Микеладзе (Арсен), в марте в Балашихе застрелен чеченец Султан, занимающийся «делами» регионов и ближнего зарубежья, где-то в это же время убивают Рембо и главу люберецкой группировки Авилова. В августе 1993 года в разборке с чеченцами погибает Амиран Квантришвили (он похоронен на Ваганькове – рядом с могилой Высоцкого). 5 апреля 1994 года у Краснопресненских бань застрелен брат Амирана – Отари. На место происшествия срочно приезжает Иосиф Кобзон, но, понимая, что помочь не в силах, ретируется. Лидер кутаисской группировки Чхиквадзе по кличке Квежо, контролирующий гостиницу «Академическая», застрелен 12 апреля в собственной квартире на Ленинском проспекте. Эдуард Ластовский (Ластик) застрелен во втором корпусе «Академической», в личном номере; вместе с ним погибает любовница, девятнадцатилетняя Анжела Болтнева. В 1994-м в Коломне обнаружен с пулевым ранением в голову сорокачетырехлетний Микотин (Микота), в Москве исчезает Гиви Резаный. Вор в законе Фрол убит пулей в живот своим другом Соломатиным – по некоторым сведениям, просто по пьяни. После этого Соломатин исчезает. Его тело потом найдут в водоеме города Железнодорожного. И Фрола, и Солому похоронили в святых местах. Фрол, которому только исполнилось 35 лет, нашел свой покой при церкви, на маленьком кладбище села Воскресенское, Ногинского района. Соломатин был предан земле на территории Никольской церкви в Реутове.

И, наконец, в 1997 году под Афинами был убит Александр Солоник, профессиональный киллер, застреливший Глобуса; впрочем, на следствии в «Матросской тишине» в 1994 г. он охотно брал на себя чуть ли не вообще все перечисленные дела.

Без Интернета события тех времен я бы не восстановил: никогда не горел желанием возвращаться в прошлое и тем более выстраивать его хронологию и выяснять причинно-следственные связи. Я и сейчас не восстановил картины в полном объеме, но это вряд ли кому-нибудь нужно. Эпоха была мрачной, одной из самых позорных в жизни государства – и если я в ней не был выдвинут судьбой на первые роли, то это мое счастье. Теперешнее появление давнего недоброжелателя, поначалу вызвавшее во мне страх и оторопь, можно было воспринимать нейтрально. По существу, он стал сейчас Скоробогатовым Альбертом Сергеевичем – и, вероятно, был абсолютно в том уверен. Другое дело, что его нахождение рядом со Святой Лолой серьезно усложняло мое романтическое предприятие. И не только потому, что криминальный авторитет, причастный к разделу гостиницы «Балчуг» и убивший моего друга, стал мужем Лолы. Нет, не только. Я не мог свыкнуться с мыслью, что жизненные пути Лолочки и этого прожженного негодяя могли каким-то образом пересечься, так же, как и судьбы Гарри и Мишани. Единственным объединяющим звеном в этой цепочке был я, и это пугало меня больше, чем возможность кровавых дуэлей и безрассудных сцен. Персонажи моей памяти возрождались из небытия, ассимилировались, натурализовались, получали документы на новые имена и, что самое жуткое, начинали взаимодействовать друг с другом.

38. Иероглиф безумного макса

На следующее утро Лолы в «Приозерном» не оказалось. Я позвонил раз десять на ее номер, потом приехал в санаторий, где и выяснил, что она съехала вместе с мужем еще вчера вечером. Иной информации администрация предоставить мне не могла. Я настаивал на получении домашнего адреса, предчувствуя, что дело приобретает фатальный оборот. Нашел Веру, которая проверила свои журналы и отметки и разочарованно сказала, что координат своих Скоробогатовы не оставляли.

– Им бронировало турагентство из Минска. Что ты так всполошился? Можешь позвонить их оператору. Агентство «Лентяй». Надо же придумать такое идиотское название.

– Он был похож на друга моего детства, – промямлил я. – Эдик-педик. Мы росли с ним в одном дворе…

– Педик? Ну, не знаю. Обратись в телепередачу «Жди меня».

Я прошел в бар, заказал кофе и сто граммов армянского коньяка.

– Тебе не рано? – улыбнулась Тамара Павловна, здешняя официантка, которую я знал сто лет и несколько раз подвозил до дома в Малую Сырмежь в состоянии глубокого опьянения.

– У меня праздник, – сказал я злобно. – Вернее, горе.

В баре никого не было, лишь на экранах телевизоров, подвешенных под потолком, мелькала все та же белорусская эстрада. Я бы выпил пару порций и удалился, если бы мне неожиданно не повстречался Шаблыка-младший – Безумный Макс. Он возвращался из «Зубренка», местного «Артека», где в очередной раз выступал с кагэбэшной лекцией.

– Как дела, коллега? – спросил я у Макса с напускной бодростью. – Все ловишь бунтовщиков? Сколько повязал за последнее время?

– Всем кранты, – ответил он. – Мы свернули шею оранжевому перевороту. Фуфлогоны сидят по домам… Или… Ха-ха… В Одноклассниках.

– Социальные сети еще не запретили?

– Еще не запретили. И ЖЖ не запретили. И Фейсбук… Надо будет – запретим. Пока что не надо. Мы – свободная, демократическая страна. Ну что, за встречу?

Я был рад этому прямолинейному неотесанному парню, которому давно простил и ночную стрельбу, и ортодоксальность политической позиции. И дикие выходки его «Пражской зимы» простил. В конце концов, он до сих пор пытался восстановить своей деятельностью связь времен, не отрекся от идеалов прошлого.

– Давно хотел тебя спросить, Макс… Чем тебе так насолил Вацлав Гавел? Нормальный вроде чувак… Актер он, что ли… Гуманитарий. Типа Ландсбергиса. Время выбирает теперь вот таких, яйцеголовых.

– Вот и я его выбрал, – хохотнул Шаблыка и сделал большой глоток «Араспела». – Он в Европке – самая характерная сволочь. Ты знаешь, что их семейка сотрудничала с нацистами? Что он не интеллигент никакой, а самый что ни на есть олигарх? Первое, что он сделал, когда его избрали, – продавил закон о реституции. Вернул заводы, газеты, пароходы. И дворцы. Реституция по Бенешу была ограничена февралем сорок восьмого года. Чтоб ничего не возвращать судетским немцам. Но Гавел все обстроил. Несмотря на то что семейка его была признана коллаборантами.

– У него ж пятая графа, – сказал я, удивляясь.

– Не вижу противоречия, – отрезал Макс. – Ни для кого не секрет, что Гитлер работал в спайке с сионистами. Ты бы еще сказанул что-нибудь про Холокост.

– Про Холокост как-нибудь потом, – согласился я.

– Это точно, – кивнул Безумный Макс. – Я вообще про них больше говорить не хочу. Стараюсь не общаться. Мне кажется, нам нужен общественный бойкот. Наподобие того, как в Прибалтике по отношению к русским. То есть вежливо, холодно, но как с пустым местом. Особенно в России. Мы должны сплотиться против них. Нам вместе не по пути. Они предадут. Всегда предадут. Хоть десять раз пройдут через таинство крещения.

Я пожал плечами.

– Ты думаешь, он был обыкновенным диссидентом? Ха-ха! Да ничего подобного. В советское время ездил на «мерсе», имел огромную квартиру на набережной Рашина, виллу в Градечке. Но этого ему было мало. Все-таки наследник миллионеров, киномагнатов. Студия «Баррандов» – это его папаши. Папаша, кстати, после прихода наших освободителей скрывался в Западной Германии как преследуемый чешский еврей. Получал компенсации от немцев. Большие. Миллионы крон.

– Что-то часто ты в чужой карман смотришь, – сказал я мрачно. – Какая тебе разница?

– Ни хрена себе, – протянул Макс. – Ну ты даешь… Это ж народные деньги, наши, кровные. Гавел твой ездил на «мерсе» класса люкс. Такого не было даже у коммунистов. Его поддержали такие же коллаборанты, бывшие, кстати, партийцы. Вацулик, Шабата, Гайек, Шиктанц, Павел Когоут… Нельзя забыть ни одного имени, Сережа. Предатели должны быть наказаны, они будут держать ответ. И они уже его держат. Будет им, падлам, Хартия-77! И «Бархатная революция»! И кофе! И какава!

Выпил он всего граммов двести, но его заметно развезло. Я вспомнил, что Макс долгое время не пил и вообще относился к этому занятию с крайним презрением.

– Возвратимся к традиционным ценностям! Евреям – черту оседлости! Кокаин – в кока-колу! Ха-ха! А ведь Теляк может! Он много чего может. Надо, Федя, надо!

Вдруг он посерьезнел. Лицо его, бывшее несколько секунд назад восторженно-румяным, помрачнело и приобрело землистый оттенок.

– Слушай, Серега, а что ты сделал с иероглифом, который нарисовали тебе на дверях китайцы?

От неожиданности я икнул. Попробовал сделать вид, что не расслышал вопроса, но он повторил его вновь, добавив подробностей про десять тысяч долларов и девочек в белых гольфах. Все-таки я плохо представлял себе, с кем связался. Эти люди знали каждый мой шаг от рождения и до смерти как свои пять пальцев.

– Это были японцы, – попробовал я отшутиться. – А откуда ты знаешь об этом, если не секрет?

– От Теляка, – сказал он без тени смущения. – От кого ж еще? Я просто не понимаю, как ты смог отказаться от практически абсолютной власти над миром. Ты ведь мог согнуть в дугу и Теляка, и меня… Хоть кого… Хоть Батьку нашего… Хоть президента Обаму… Мог, да не стал…

– Я смыл эту надпись на автомойке в Минске, – сказал я как можно более беззаботно. – Поначалу распугал народ. Потом въехал на мойку и тщательно выдраил машину.

– Зачем? – удивился Макс.

– Как зачем? Эта штука вышла из-под контроля. Не я управлял ею, а она мной. Мне так не нравится. Да и тебе вряд ли бы понравилось.

– Темнишь ты, Сережа, – завершил свою мысль Шаблыка. – Наверняка оставил эту штучку на черный день. Срисовал, запомнил… Держишь всех в напряжении. Зачем ставить свою персону выше коллектива?

– Меня никто об этом не спрашивал, – сказал я, с грохотом поднимаясь со стула. – И вообще я забыл об этом. Понял?

– Ладно, не обижайся, – вдруг залебезил Макс. – Это я так, к слову. Что ты тут, кстати, делаешь?

– Жена попросила Шевцову передать банку варенья, – ответил я. – У нас жуткие запасы черники в этом году.

– Да? Я и не знал, что вы дружите. Ты домой?

Я отрицательно покачал головой, соврал, что должен заскочить на стройку в Наносы. Хотелось остаться одному.

39. Опять в Гервятах

Когда я приехал в Гервяты во второй раз, пан Блажек уже ждал меня у ограды костела. На разговор напросился я сам, но было видно, что ксендз тоже заинтересован. Он понимал, что знаний по общению с «мертвецами» у меня прибавилось, но старался избегать этой темы и как минимум не поднимал ее по телефону. В наших краях количество телефонных звонков с того света за последнее время резко увеличилось. Может, и Блажек стал жертвой этого явления.

– Рад вас видеть, Сережа. Вы вновь свежи и молоды. Не то что в прошлый раз…

– Ах, какой вы шутник… Скажите с ходу, пан Блажек, сатана – это персонифицированное существо или совокупность факторов?

Ксендз рассмеялся, широко раскрывая рот с отличными для его возраста зубами.

– Вас привел сюда этот вопрос? Образ дьявола в христианстве прописан довольно небрежно, но можно сказать с уверенностью, что это вполне конкретное существо. Другое дело, что круг его реальных полномочий и положение на небесах вызывают множество вопросов. Надеюсь, мы не будем говорить об этом в Божьем храме.

Он пригласил меня сесть на скамейку в саду перед костелом, в окружении беленых фигур католических пророков.

– Мы отремонтировались! Починили орган. Вы просто не узнаете помещения. В прошлый ваш визит здесь все было в лесах, известке, не правда ли?

– Только внутри… Когда я проснулся на этой лавке, решил поначалу, что приехал на бал к Золушке.

Блажек сладко вздохнул. Ему приятно было сидеть на солнышке, вытянув ноги в новых лакированных туфлях, и наблюдать за бликами на их сверкающей поверхности.

– Дьявол – это падший ангел, а вовсе не космическое зло, как вы изволите предполагать. Апостол Павел предупреждает, что иногда он маскируется, выдавая себя за Ангела Света, – продолжил ксендз как ни в чем не бывало. – Он – князь этого мира, но Христос затем и пришел, чтобы свергнуть его.

– Я слышал, пан Блажек, что Сатана имеет власть над смертью. Что люди умирают лишь по его вине.

– Разумеется, если грехопадение на его совести. Вообще у него много профессий: провокатор, шеф полиции, тюремщик, палач…

– Мы умираем, потому что были изгнаны из рая?

– Потому что согрешили. И потом были изгнаны.

– А если мы вновь вернемся в рай? Смерть будет преодолена?

Блажек задумался. Было видно, что мой монолог он воспринимает как наивный лепет. Он хлопнул меня своей расслабленной ладонью по коленке и воскликнул:

– В рай? А что… Давайте вернемся в рай… Была не была… Я думал, мы попадем туда только после Страшного суда. Фома Аквинский полагал, что в высшие области рая попали лишь Иисус и Мария. Нам же, многочисленным поколениям простых смертных, следует дожидаться Второго пришествия.

Я рассказал Блажеку об основных событиях последнего времени. От страусиной фермы до сегодняшних дней. Намекнул, что происходящее связано не только с возрождением советской империи, но и с Великим княжеством Литовским, о настоящей сути которого сейчас не знает никто, кроме специалистов и фанатиков. Предположил, что возрождение одной оболочки государственности может потянуть за собой и другую, отметив, что ни в книгах, ни в прочих источниках не встречал упоминаний об этом. Что друзья мои, воскресшие из мертвых, никогда не были праведниками, скорее наоборот. Я сказал, что мы дружим, работаем вместе, но характера нашей деятельности объяснять не стал.

Блажек вздохнул, жестом предложил подняться и пройти в храм. Посадил меня на свежевыкрашенную скамью и удалился, пробормотав что-то невнятное. Я огляделся. Костел действительно был полностью реставрирован. От недавнего безобразия не осталось и следа. Блажеку хотелось похвастаться звучанием обновленного органа – как же я сразу не догадался? Я услышал, как он прошелся по нотам, заполняя своды собора величественным гулом. Потом откашлялся и лихо отбил по клавишам тему из кинофильма «Гостья из будущего» – «Прекрасное далеко». Такого баловства от католика я не ожидал.

Блажек вернулся сияющим. Казалось, он выполнил нечто, ранее задуманное.

– Музыка Евгения Крылатова. Стихи Юрия Энтина. Вы слышали это на латыни? А я слышал. В исполнении молодежного хора католического кафедрального собора Преображения Господня, – доверительно сообщил он.

– В Вильнюсе?

– В Новосибирске.

Он перевел дыхание.

– Цель каждого христианина – стремиться к воскрешению друзей, братьев, отцов, как говорил один русский религиозный мыслитель, – сказал Блажек. – Христос воскрес. А мы должны быть как Христос. Воскрешение, кстати говоря, противоположно прогрессу. В данной ситуации преимущество младших над старшими исчезает. А прогресс и являет собой грех неблагодарности по отношению к предкам.

Мне вспомнилось посещение кладбища у деревни Теляки, и я рассказал об этом ксендзу как о чуде постоянства.

– Да, такие вещи могут давать силу. Сверхъестественную силу. Вообще, из вашего рассказа я заключаю, что люди, умершие в Великом княжестве Московском, начали воскресать в Великом княжестве Литовском. Это весьма любопытно. Красивая гипотеза. – Он поднял кверху указательный палец. – Великий Витовт, которому служили цари, до самого смертного часа ждал своей короны. И не дождался. Он прожил удивительную жизнь, ходил за Дон… Владел Крымом… Смоленщиной… Создал империю от Буга до Угры, от Балтийского моря до Черного… Слыл князем сарацин, штурмовал Москву, заключал союзы с Орденом… Сколько войн, сколько перемирий… Они вместе с Ягайло победили в Грюнвальдской битве. Вы слышали о Грюнвальдской битве? О нашем запрещенном ныне гербе, названном «Погоней»?

Блажек приосанился и запел:

Ў белай пене праносяцца коні, —

Рвуцца, мкнуцца і цяжка хрыпяць…

Старадаўняй Літоўскай Пагоні

Не разьбіць, не спыніць, не стрымаць.

Маці родная, Маці-Краіна!

Не усьцішыцца гэтакі боль…

Ты прабач, Ты прымі свайго сына,

За Цябе яму ўмерці дазволь!..

Припев тянул на гимн целого континента. Я слышал эту песню в исполнении последнего состава «Песняров». Ксендз был величественен в эти минуты, исполнен пафоса. Мне хотелось обнять его.

– Он ждал короны из рук князя Ягайлы и умирал у него на руках, – продолжил пан Блажек. – Но послы Сигизмунда, архиепископ Магдебургский, венгерские магнаты не привезли корону. Витовт понимал, что государство нужно передавать в надежные руки. И передал Литву заклятому другу – князю Ягайле. Он думал не о личной мести, он думал об общем деле. Понимаете, о чем я говорю?

– Надеюсь, да…

– Очень хорошо, что вы не запираетесь в своей гордыне. Вы знаете, что сказал Витовт своему ляшскому душеприказчику напоследок?

– Он сказал: «Да подавитесь вы своей сраной короной», – предположил я.

– Не смейте произносить таких слов в храме, – строго сказал пан Блажек. – Он, бывший язычник, сын трокской жрицы Битруты, чей отец Кейтсут был сожжен по языческому обряду, он, этот великий правитель литвинов, жемойтов и руссов, произнес, как муж христианский: «Раньше, веря в другие догмы, эту я считал для верования тяжелой, но теперь не столько уже верой, но и умом охватываю, что каждый человек воскреснет после смерти и за свои дела получит соответствующую плату». Он принял вечную жизнь взамен преходящей короны. Возможно, сейчас приходят его дни. Дни возвращения былого величия. Дни, «как было за великого князя Витовта».

– Пан Блажек, на моих глазах воскресает не литвинская шляхта, а жулики… пьяницы… бабники… Они совсем не праведники. Ощущение гармонии и справедливости давно оставило меня.

– Не нам судить о них, Сережа. Для Господа они могли оказаться сущими ангелами. Настоящее христианство призвано воскрешать, возвращать братство. Ваш Федоров говорил, что религия – это культ предков, совокупная молитва живых обо всех умерших. В настоящее время религия умерла, потому что при храмах не осталось кладбищ. Я согласен с ним. Литургия и Пасха имеют смысл только на кладбище!

Я вспомнил, как много кладбищ мне пришлось посетить за последнее время. Ночная работа на них входила у меня в привычку.

– Пан Блажек, и все-таки, если Сатана властвует над смертью, может ли он взять на себя и оживление людей? Меня почему-то волнует этот вопрос больше прочих. Ведь можно воскресить людей не только для доброго дела, но и для злого…

– Я рад, что вы такой набожный человек, – сказал ксендз. – Но, на мой взгляд, это невозможно. Воскрешение людей находится в Божьей воле.

– Но ведь существуют колдуны… язычники… Григорий Грабовой…

Наш разговор был прерван раскатистыми звуками заводящегося мотора где-то совсем неподалеку. Кто-то пытался врубить то ли косилку, то ли моторную лодку. Мы с ксендзом переглянулись, поболтали еще немного, пока все же не осознавая, что на церковном дворе происходит что-то неладное. Пан Блажек сорвался с места и выбежал наружу. Я последовал за ним, почему-то надеясь увидеть что-то, связанное с нашей беседой.

Однако нашему взору предстала шокирующая, по крайней мере для клирика, картина. Девица лет двадцати пяти, роскошная блондинка, обнажив свои великолепные формы по пояс, заканчивала спиливать один из крестов, подаренных когда-то костелу Святой Троицы литовцами. В защитных очках, ярко-голубых джинсах, она была прекрасна. Татуировка на плече изображала Иосифа Сталина в профиль. Возможно, он был вдохновителем ее безумного предприятия. Парень с видеокамерой стоял поодаль. Съемка уже подходила к концу. Когда мы с паном Блажеком показались у ворот храма, дело близилось к завершению. Крест накренился и завалился набок в пышные заросли хвойных туй и кипарисов, посаженных в изобилии вокруг костела. Девка хохотнула, поймала лифчик, брошенный ей на бегу оператором, и рванула к задним воротам с бензопилой наперевес. Оператор мчался за ней испуганными прыжками. Блажек успел кинуть в него обломком кирпича, подобранным на земле, но цели не поразил. Мы побежали вслед за кощунниками, но те скрылись в пышных зарослях борщевика, заполнивших пространство за церковной оградой. Шум заводящегося мотора и быстрый промельк «Лады Калины» по грунтовке за костелом лишь подтвердили, что дальнейшее преследование правонарушителей бессмысленно.

Кунсткамера IV

БОЧКА

Ветки за окном качнутся, по коридору вагона пройдет февральский сквозняк, громкоговоритель запнется в названии станции и растерянно замолчит. Ты выйдешь в незнакомом городе, не задумываясь, торопясь успеть, пока поезд не тронулся. Дом, виднеющийся за зданием вокзала, удивительно похож на тот, в котором ты жил в детстве. В похожих домах живут похожие люди. Тех, с которыми ты жил, все равно нет в живых. На станции стоит колонка, окрашенная масляной краской в темно-синий цвет. Я подхожу к ней, решив сполоснуть сапоги. Они чистые, но мне приспичило вымыть лицо, руки и обувь перед вхождением в город. Я протираю их мокрой черной банданой, которую таскаю с собой последние лет десять. На полочке, приколоченной к столбу, лежит плоский обмылок, похожий на кругляши, которые пускают по воде. Я старательно намыливаю руки, словно только что совершил преступление.

За этим занятием я и перехватил его взгляд. Мужчина лет сорока стоял у выхода из вокзала на лестнице, ведущей к перронам. Под бледным освещением единственного на станции фонаря он выглядел как призрак.

Заметив меня, он спустился на ступеньку, продолжая недобро смотреть в мою сторону. Руки он держал в карманах мятого плаща. Одет как бродяга: бесформенные коричневые брюки в жирных пятнах, ботинки со следами засохшей грязи, нелепая лыжная шапочка на голове. Он больше не выпускал меня из виду и медленно продвигался маленькими, незаметными перебежками. Если я отворачивался, то обнаруживал, что мужик стал ближе. Я видел, что его проекция становится все больше и больше. Когда он оказался около колонки, и посмотрел на меня в упор, мне стало не по себе.

Он не выпускал рук из карманов, словно прятал в них нож или пистолет.

Взгляд его оформился и выражал ненависть. Я зачем-то кивнул, свернул мокрую бандану квадратиком и сунул в карман. Я пошел от колонки быстрым шагом, стараясь не оборачиваться. Идти мне было некуда, и я направился в сторону «своего» дома. Знакомый подъезд с облупившейся желтой штукатуркой на фасаде, непонятная предостерегающая надпись мелом под окном первого этажа, гласящая «Остановить Мельникова». Во дворе была детская площадка, к ней примыкали складские помещения продуктового магазина. На крыше сарая сушились бочки для квашения капусты. В детстве я забрался в одну из них, изображая Гекельберри Финна, за что тетка надрала мне уши и отвела к родителям.

Я подошел к нашему подъезду, почувствовав себя в безопасности. Обернулся и с ужасом обнаружил, что мужик идет следом за мной. Я тыкнулся в дверь подъезда, но она оказалась запертой на замок. В наши времена домофонов не было. Я судорожно набрал первую попавшуюся квартиру. Ответила мама, но она меня не узнала.

– У нас все дома, – строго сказала она, несомненно, это были ее интонации.

Я позвонил еще раз, но она пригрозила полицией и больше не поднимала трубку. Я ударил начищенным сапогом по железной двери и отбежал в сторону.

Преследователь отчетливо заскрипел зубами за моей спиной. Я посмотрел на него. Мужчина вынул руки из карманов. Они оказались длинными, почти до земли. Он мог поднимать камни с тротуаров своим черными с отливом пальцами, не нагибаясь. Я подумал, что это протезы.


Не оборачиваясь, я опустил в воду лицо, радуясь ее пыльной прелости и запаху гнилых листьев. Открыл глаза. Со дна поднимался матовый клубящийся свет, за которым проступали очертания летнего дня, словно в конце тоннеля. Когда я поднял голову, мужика не было. Я немного побродил по дворам, будто пытаясь его найти. Потом вернулся к душистой бочке и, набрав воздуха в легкие, опять опустил в нее лицо. «Остановить Гройса, остановить Гройса», – стучала в голове глупая фраза, написанная мною на стене когда-то в юности.


ЧАСОВЩИК

Лавка часовщика находилась в центре Купы – на первой торговой площади после въезда в курортный поселок. Там, где «Нарочанская рыба» и «Ночной магазин». Часы мои остановились дня три назад, когда я был в Минске, и, хотя время можно было сверять по мобильнику, я чувствовал себя неполноценным человеком. Я продолжал носить мертвый механизм на левой руке и в случае необходимости задирал рукав куртки, дабы убедиться, что в мире по-прежнему сохраняется фатальное равновесие, установившееся на 9 часах 11 минутах.

Террористическая атака на небоскребы, случившаяся в Америке лет десять назад, не оставила на сердце никакого следа, а любопытство, ненадолго вспыхнувшее после обнародования бредовых версий расследования, давно сменилось равнодушием. У нас вот тоже был теракт в метро. Батька поймал бомбистов и расстрелял. Преступление не уйдет от наказания.

В мастерской собралась очередь из двух человек. Я встал третьим. Подошел парень в полосатых брюках, занял очередь за мной. В глубине помещения, в таинственной полутьме раздавались скрежещущие звуки станка – мастер вытачивал ключ.

– Китайцы дают всего год гарантии, – важно сказал взлохмаченный старик, стоявший впереди меня и в который раз перечитывавший объявление о пропаже кошки.

– Гарантии для чего? – удивился я.

– Для станка, – буркнул он оскорбленно. – Фреза для изготовления ключей.

Он смерил меня недобрым взглядом, признал не стоящим внимания и отвернулся к объявлению о пропавшем Ваське. Распечатка была снабжена фотографией животного. Пушистый сибирский кот. Таких много повсюду. Я подумал, что сынок, которого я оставил в машине, изнывает от скуки, но уйти из очереди не решился. Старик продолжал вглядываться в объявление, что-то беззвучно нашептывая. Потом вдруг стукнул ладонью по фанерной стене и, расталкивая нас с парнем в полосатых штанах, вырвался на свежий воздух.

– Вы еще вернетесь? – крикнул я вдогонку, но он даже не обернулся.

– Псих, – сказали Полосатые Штаны. – Здесь таких много. Контуженый.

– Думаете, он ветеран войны?

– Войны и труда, – ответил парень.

– У меня сын в машине сидит, вернусь через минуту, – сказал я и вышел на площадь.

Гришка сидел в автомобиле и слушал Аллу Пугачеву, поющую вместе с Кристиной Орбакайте песню про метель. «Метель. Метель. Две вечности сошлись в один короткий день…» Продолжение «Иронии судьбы». Херня невероятная.

– Все нормально? Подождешь меня? Там очередь…

– Нет, сейчас уеду, – ответил сын ехидно.

– Соблюдай скоростной режим.

В лавке ситуация не изменилась. Облокотившийся о прилавок мужчина средних лет ждал изготовления дубликата своего ключа и, не оборачиваясь, смотрел куда-то в сумрак. Думал о чем-то своем. Он тоже был недоволен, что мастер возится с его заказом так долго. Прошло минут сорок, как я вошел сюда. Сколько можно вытачивать ключ? Или он копирует ключ от сейфа в швейцарском банке?

Заказчик не проявлял признаков нетерпения и воспринимал происходящее как должное.

– Опять метель. И мается былое в темноте, – спел я, подняв очи к потолку. – Вам еще долго?

Мужчина взглянул на меня, пожал плечами.

– Надеюсь, дело идет к концу…

– Какое дело? – вскинулись Полосатые Штаны. – Уже час тут маюсь.

– Извините, – сказал мужчина равнодушно. – Я пришел раньше вас. Завтра вы можете прийти сюда раньше меня.

– Зачем? – процедил парень сквозь зубы.

– Откуда мне знать? – Мужчина посмотрел на его сапоги.

Рабочие звуки металлорежущей техники подсказывали, что работа за занавеской кипит. Тембр скрежета постоянно менялся, слышалось посвистывание фрезеровщика, перезвон, похожий на звук падающих монеток. Парень в полосатых штанах протиснулся к прилавку, лег на него, чтобы лучше было слышно, крикнул мастеру:

– Эй, есть там кто живой?

Мастер не слышал – слишком шумно. Я решил опять сходить к Гришке. Можно было на все плюнуть, прийти в мастерскую завтра, но мне не терпелось нацепить часы на руку. Уйти от роковой даты чудовищного двойного взрыва в Манхэттене. Я опять сходил к сыну.

Природа неспешно занималась приготовлениями к большому дождю.

Гриша через открытое окно нашего «Форда» рассказывал какой-то россиянке, как пройти к санаторию. Я с трудом убедил сына подождать меня еще минут пять.

– Слушай радио, – добавил я. – Учи беларуску мову. В жизни пригодится.

– Почему это? – возмутился он. – Совсем не пригодится.

– Глупый ты еще, – сказал я. – Учи. Обязательно пригодится. Вот Мулявин выучил, организовал «Песняров», прославился на весь мир.

– Ты настоящий педагог, – отозвался Гришка.

Когда я вернулся в мастерскую, Полосатых Штанов уже не было. Парень не выдержал психологической нагрузки. Мужчина-заказчик, как и раньше, стоял ко мне спиной, задумчиво уперев подбородок в сложенные ладони. Я посмотрел на объявление и вспомнил, что в детстве у меня был такой же пушистый кот. И звали его традиционно, Василием. Дедушка принес его в морозы, жалкого, хромого. Через год вымахал такой котяра, что его боялись собаки. Василий ходил по карнизу нашего дома и разорял гнезда ласточек. Не знаю точно, как он это делал. Разрушал лепнину, чтобы достать птенцов, или ловил взрослых птиц, когда они подлетали кормить деток. Он довольно часто падал с третьего этажа, но умело приземлялся на четыре лапы, шел к двери подъезда, поднимался по лестнице к нашей двери и вскоре принимался за дело с прежней настойчивостью.

Вдруг шум мотора и скрежет заточки стих. В мастерской воцарилась тишина, длившаяся, казалось, целую вечность. Мужчина у прилавка оживился. Закатал левый рукав клетчатой фланелевой рубашки, похожей на стариковскую пижаму. Он уже принялся за второй рукав, когда перед нами предстал мастер. Им оказалась белокурая стройная девушка нордической внешности. Что называется, кровь с молоком. Увидев ее, я инстинктивно сглотнул, проталкивая слюну сквозь пересохшее горло.

Девица была полуголой. В достаточной мере обнаженной, чтобы заставить обратить на себя внимание. Из-за жары в непроветриваемой мастерской она работала в ярко-белом лифчике от купального костюма, что в принципе не является порочным или вызывающим. Другое дело – привлекательность ее форм, и самое поразительное – татуировка с профилем Иосифа Сталина на правом плече. Усатый вождь органично смотрелся на ее молодом налитом теле, дополняя красоту забытым, а может быть, еще не осознанным смыслом. Сталин был одинок. Привычные Маркс и Ленин, обычно составляющие компанию Иосифу Виссарионовичу, художником были отвергнуты. Мастерский, фотографической точности рисунок. Помещенный в овальную дымчатую рамку, товарищ Сталин смотрел в светлое будущее. Фрагмент его кителя, застегнутого на все пуговицы, подтверждал решимость этого будущего достичь. Такие тату в Беларуси не делают, подумал я. И девок таких не рожают.

Она, заметив мое замешательство, улыбнулась:

– Извините, что задерживаю. Такие заказы случаются раз в жизни, – хохотнула она и выставила на прилавок большой эмалированный таз, наполненный копиями одного и того же, надо полагать, ключа. С горкой. – Три тысячи четыреста, – прокомментировала она эффектное зрелище.

Мужчина вежливо поблагодарил ее, достал из портфеля чистый мешок из-под кубинского сахара и пересыпал в него из посудины тяжелое звенящее содержимое.

– Премного благодарен вам, Маргарита Макаровна, – сказал он. – Родина вас не забудет.

Пухлые губки а-ля Анджелина Джоли, могучая, накрепко заплетенная коса на плече, большие выразительные глаза. Маргарита Макаровна не была похожа на сапожника или часовых дел мастера. Передо мной стоял снайпер.

Я представил ее руки, бесшумно вскидывающие винтовку в древесной листве и с механической точностью производящие ряд смертельных выстрелов.

– Здравствуйте, – сказала она с прежней насмешливостью, перехватив мой взгляд, гуляющий по ее животу и потертому ремню на голубых джинсах.

Слегка качнула бедрами, желая возвратить меня к жизни.

– Что у нас на сегодня?

– Что? Не могли бы вы заменить батарейку в моих часах? Три дня живу как на необитаемом острове…

– Счастливые времени не замечают, – согласилась девушка, взяла мои часы, оценила их на вес, слегка подбросив на ладони, и добавила: – Вам их еще лет на десять хватит…


НОВОГРУДОК, КНЯЗЬ МИНДОВГ

– Мой дядя, Йосеф Гуревич, женился на Брейне Фейгель Лондон из семьи известных раввинов и знатоков Торы. Они жили в Слониме, и у них было три дочери – Рахель, Двойра и Малка. У Брейны Фейгель жил в Англии брат Шлема Хаим Лондон, очень уважаемый и очень богатый торговец мехами. В тысяча девятьсот тридцать восьмом дядя Шлема приехал в Слоним и забрал племянницу, тринадцатилетнюю Рахель, с собою в Англию.

– У него фамилия Лондон? – спросил Арсеньев на всякий случай. – Фамилия Лондон, город Лондон… Вы не оговорились?

– Я не оговорился, молодой человек, – оскорбился старик. – В паспорте моего дяди было записано «Лондон». Он поэтому туда и поехал.

– По-моему, это было записано в паспорте его жены Брейны Фейгель, – отозвался Арсеньев холодно. – Вы вообще замечаете, что я хочу вам помочь, а вы топите себя в сумятице показаний?

– Верните мне мою лопату. Отвезите туда, где меня нашли, – ответил Шломо Моисеевич.

– Вы свободны, – сказал милиционер, – но тем не менее не уходите. Я вижу, что вы хотите что-то рассказать. Я могу не заносить этого в протокол.

– Наш большой дом стоял на улице Рацело, – продолжил Шломо, – это в центре Новогрудка. Вдоль этой улицы расположена усадьба Мицкевича, о котором я сегодня уже говорил. Нашу семью и семью тети Хайки Сухарской считали богатыми и уважали не только на улице Рацело, но и во всем Новогрудке. – Поймав разраженный взгляд следователя, старик добавил: – Первыми в Новогрудок въехали немецкие патрули на мотоциклах. За ними следовали танки. Преследование евреев началось в первый же день. Нам запретили ходить по тротуару, велели пришить звезду Давида на спину и на грудь. Что вам надо от меня? Предъявить вы мне ничего не можете.

– Почему? Акт вандализма. Акт вандализма на еврейском кладбище. У меня есть свидетели, что вы пытались раскопать могилу.

Старик вернулся к воспоминаниям:

– Первая акция расстрела случилась на следующий день. А седьмого декабря они расстреляли уже пять тысяч человек. Среди них была моя бабушка Гитель Гуревич, дядя Йозеф, его жена Брейна Фейгель и их дочери Нахама и Хася, моя тетка Малка Капушевская и ее сын Нохим. Евреи ушли из Новогрудка, переодевшись крестьянами. Немцы нас не трогали. Принимали за ариев. Мы ушли, чтобы не отмечаться каждое утро в юденрате. Еще были ямы в Скрыдлеве. Вы вообще в курсе истории вашей страны? О расстреле в Городище знаете? В Слониме?

– Вы были знакомы с Виолеттой Каган? – спросил Арсеньев. – Она моя бабушка…

– Был, – с удовлетворением произнес Шломо. – Теперь вы меня отпустите?

– Вы давно свободны.

– Я знаю вашу свободу.

– Вы знаете, что здесь захоронен литовский князь? – спросил Арсеньев с искренней заинтересованностью. – Некто Миндовг, основатель нашей державы. Я член местного краеведческого клуба. По происхождению пруссак. Мы оба пострадавшие, папаша.

– А вы-то с чего пострадали, молодой человек?

– Я потерял веру в рыцарское достоинство Великой Пруссии. Я потерял родину, государство, язык…

Арсеньев вышел на двор, посмотрел на свой город, освобожденный от иноземцев за годы последних войн. Может наконец почитать этого Мицкевича, подумал он. В Новогрудке – Мицкевич. В Калининграде – Кант.

Арсеньев всю жизнь думал на трасянке. Прусская речь исчезла в веке семнадцатом, растворившись в германской. Андрею Арсеньеву казалось, что он понимал речь старушек из Пинской области, хотя бытовало мнение, что они говорят на ятвяжском. Деревня – каймис, ручей – косник, дочь – дохна, поля – дологи, волосы – лауги. И никакой связи с литовским, немецким или славянским.

– Вас расстреливали именно немцы? – спросил следователь.

– Да нет… Не только… – неохотно протянул Каган. – Литовские солдаты, эстонские солдаты, белорусские полицаи. Арийцы, одним словом. Из одних славян было сформировано три дивизии и корпус СС.

– Вы обрели свою государственность, а Пруссия ее не обретет никогда, – сказал Андрей как отрезал. – И знаете почему? Потому что мы воевали, а вы торговали…

Почувствовав, что разговор заходит в тупик, он громыхнул ящиком стола, стремительным движением вынул черно-белую фотокарточку с каким-то мужчиной в военной форме и, не выпуская ее из пальцев, показал Кагану.

– Вы знаете этого человека? – спросил он грозно.

Шломо Моисеевич присмотрелся.

– Кто же его не знает? – пожал он плечами. – Это Оскар Поль Дирлевангер. Эсэсовец. Каратель. Не знаю, в каком он был звании, но он командовал зондеркомандой, составленной из осужденных преступников. Не люди – звери. Где вы взяли этот снимок?

Андрей поставил фотку перед собой и лекторским голосом произнес:

– Немецкий офицер войск СС, оберфюрер. Возглавлял специальную команду СС «Дирлевангер», впоследствии преобразованную в 36-ю гренадерскую дивизию СС. Под его командой находились главным образом заключенные концлагерей, променявшие жизнь за колючей проволокой на военную службу. Это фашистский Рокоссовский, я бы сказал…

– Я слышал, Лукашенко выказывал симпатии к нацистам, – процедил Шломо сквозь зубы.

– Вам не стыдно? – оборвал его Андрей. – Слушаете вражьи голоса. В Беларуси симпатии к фашистам невозможны. Однако десять дней назад этот человек вошел в торговый центр «Пони» в форме оберфюрера СС, пытался расплатиться какой-то архивной немецкой валютой. Когда ему было отказано, достал парабеллум, присвоил себе неплохой костюм китайского производства, несколько белых рубашек, пару галстуков, а также туфли и чемодан. Его форма была найдена завернутой в газету, в мусорном баке у здания «Белгосстраха». Ее аутентичность выявляется специалистом-историком, специально привлеченным нами… – Андрей помолчал. – И тут вы со своими раскопками на кладбище. Вы понимаете, что мы постепенно перемещаемся в фильм ужасов?

Каган смотрел на Арсеньева с удивлением: то, что он сейчас услышал, казалось ему глупостью. Дирлевангер был убит в тюрьме поляками в конце войны. С тех пор прошло почти семьдесят лет.

– Вас разыграли, – сказал он, поднимаясь со стула. – Вас стопроцентно разыграли. Молодежь горазда на выдумки. В Минске они хлопают в ладоши, в Новогрудке переодеваются в немецкую форму. Когда сделано фото?

– 15 июля 2012 года в 9:35 утра. Он попал в камеру наблюдения. Думаете, у нас тут каменный век? Новогрудок идет в ногу с цивилизацией… – Андрей тоже поднялся со своего места. – Я не знаю, Шломо Моисеевич, что все это значит, но будь я Шломо Каганом, я стал бы чуть осторожнее.

– Что вы имеете в виду? – вскипел старик. – Фашизм побежден окончательно и бесповоротно!

– У индоевропейцев свои причуды, – загадочно пробормотал Арсеньев. – У солдат случается, к примеру, летаргический сон. Возможны и другие варианты. Вы слышали об опытах доктора Менгеле с двойниками? Клонирование – реальная вещь. Ваши соратники даже хотели воспроизвести Гитлера, чтобы предать его Гаагскому трибуналу. Вы служили в отряде Тувия Бельского, не так ли?

– Я был молод… Но помогал… старался… Да… Я партизан!

– Осторожнее, господин партизан! Оскар Поль Дирлевангер в своем уме и в очень хорошей спортивной форме, – закончил свою мысль Арсеньев. – Он производит впечатление убежденного человека, уверенного в себе и в том, что Господь воскресил его не случайно. Люди миссии – самые опасные. Он считает себя князем Миндовгом, создавшим литовское государство Беларусь. Хотя на самом деле князь Миндовг – это я!

– До свидания, – сказал Каган и вызывающе громко хлопнул дверью.


ДВА КОСТРА

В начале июля ночью мы шли колонной в Будслав. Мне понравилась одна девушка, россиянка, которую звали Кристина. Она пошла к нашей иконе вместе с родителями. Ее родители ходили к иконе Божьей Матери в Буду уже несколько раз. Икона исцеляла от слепоты. У девушки было хорошо со зрением, но она пошла поклониться иконе из чувства благодарности. Каждый год 2 июля в костел Успения Божьей Матери приходят тысячи паломников. Она помогает людям уже четыреста лет. Ее подарил нам папа римский.

– Икону прятали от москалей в Польше, – вспомнила она, – и литовцы нам помогали… Все помогали…

– Давайте думать про Божью Матерь, Кристина. Я совсем недавно пришел к Богу.

– Да? – вздрогнула она. – Знаете, у меня друг искупался в крещенской проруби и от простуды получил воспаление лицевого нерва. Теперь не показывается на людях, отрекся от Господа. Прав ли он?

– Господь посылает испытания…

– А что бы вы сделали, если бы Господь послал вам выбор? Вы бы выбрали себя или склонились на сторону Господа?

Мы вышли на поле у поворота на Княгинин. Община пошла по шоссе. Я подарил Кристине желтое соцветие пижмы, сообщив, что это лекарственное растение. Становилось холодно и туманно. До храма оставалось километров тридцать. По краям поля горело два костра. Одинаковые и яркие. Мы с Кристей пошли к тому, который казался нам ближе. Народ тоже пошел на огонь, кто-то двинулся за нами, кто-то пошел к другому костру.

– Мой костер в тумане светит. А какой из них – мой?

Мы пошли к тому, который посчитали своим. Шли долго, и я расспрашивал ее о родне. Вспомнил, что качал свою племянницу на качелях в Слониме и заглядывал ей под юбку. Что стыжусь этого до сих пор. Кристина смеялась, говорила, что все это не так уж важно. Это не грех, говорила мне она. Важно, что ты покаялся. Наконец мы подошли к костру, стоявшему на конце поля.

Я подошел к огню, чтобы согреть руки. Обернулся – Кристины рядом не было. Она стояла поодаль и дрожала от холода как осиновый лист. Когда она подходила к моему костру, ей становилось еще холоднее. Костер давал тепло одним людям, но обдавал смертным холодом других. Отвергнутые поворачивались и брели прочь, топча посевы, расплескивая святую воду из фляжек. Они должны были идти к другому костру, и Кристина оказалась среди них. Она бросилась на другой конец поля бегом. Я последовал за ней, решив, что всего лишь игра, начало отношений.

– Кристя, остановись! – кричал я ей вслед.

Навстречу мне бежали другие паломники. Мир разделился на тех, кому тепло у нашего костра, и тех, кому холодно. Это было физическим ощущением, не связанным с вероисповеданием. Кто-то посмел разлучить нас, запалив на разных краях поля огни разной природы.

– Ну как я тебе? – спросила Кристина, обернувшись на бегу.

– Ты мне очень нравишься, – ответил я ей, переведя дыхание. – Ты куда?

– Я замерзла, – рассмеялась она. – А ты куда?

У костра на другом конце поля стояли люди. Те, кого этот огонь принял за своих. Кристина подбежала к костру, склонилась над ним, распахнула кофту, стараясь согреться как можно быстрее. Я немного отстал во время бега, но на подходе к стоящим у огня людям, лицо мне обжег ледяной ветер, в грудь вонзились тысячи невидимых игл. Я понял, что не смогу подойти к ее костру.

Некоторые паломники, подойдя к нему, падали замертво. Из конца в конец поля бегали толпы людей, пытаясь найти себе правильное место для ночлега. Я опустил голову и побрел назад: туда, где мне было тепло. Я расстроился, решив, что происшедшее – знак судьбы, которая разлучает нас. Что даже завтра, когда мы вновь встретимся, и пойдем к святыне, нашим отношениям не бывать.

Кристина поняла, что я покинул ее не по своей воле. Догнала меня, сообразив, в какую ситуацию мы попали. Подбежала, окликнув меня по имени.

– Сережа! – закричала она, и я удивился, что голос ее прозвучал весело и звонко. – Господь послал нам испытание. Ничего страшного. Давай бегать по этому полю из конца в конец. К тому же, когда бежишь, не так уж и холодно…

И мы бегали с ней по полю до утра, и разговаривали, и смотрели друг на друга. И утром поклонились Божьей Матери в костеле Успения. И уснули на лавочке в городском сквере. Вдвоем.


СЧАСТЬЕ

Я закончил работу и пошел в спальню. Время близилось к рассвету, но в помещении было еще темно. Я привычно разделся в коридоре, чтобы не разбудить жену, и вошел со свертком одежды под мышкой, как новобранец на медкомиссии. В комнате было холодно. Жена любила свежий воздух и открывала окно на ночь. Я закрыл створки, задернул штору. Мне показалось, что в спальне что-то неуловимо изменилось и вместе с теплом воздушным вернулось тепло душевное. Я осторожно забрался в постель, лег на спину. То, что я почувствовал, заставило меня вздрогнуть. Я не думал, что подобное чувство может быть столь очевидно. Я лег в постель и ощутил присутствие родного человека. Забытая, ошеломляющая эмоция. Я пролежал без движений минут пять, пока наконец не понял, что в постели, кроме нас с женой, лежит ребенок. Я боялся пошевелиться, чтобы не разбудить членов своей семьи, а главное, старался, чтобы чувство родственной близости продолжалось как можно дольше. Поначалу я даже не интересовался, кто рядом: сын или дочь. Потом пошарил во тьме рукой и в ответ услышал умиротворяющий шепот «папа пришел», который я принял за голос сына. Я удовлетворился этим объяснением. Гришка приходил в постель к матери чаще, ссылаясь на страшные сновидения. Наконец рука моя опустилась на подушку рядом, и я нащупал русалочьи локоны дочери Екатерины. Я улыбнулся. Сколько мне пришлось гадать, если детей было бы больше? Я лежал и улыбался до рассвета. Мгновения растянулись в вечность. Я лелеял их, смаковал. Я сказал себе: «Ты сейчас счастлив. Если когда-нибудь тебе станет совсем плохо, вспомни, как хорошо тебе было в то утро». Вот и вспомнил сегодня…

Поклонный крест

Кресты стоят повсюду, у каждого поселка, превращая родную Беларусь в храм под открытым небом. Но сейчас я подумал о крестах необычных. Например, о ползающем немецком надгробье. Тесаный камень в виде равностороннего креста, старый, отшлифованный временем, испещренный готическим шрифтом. Впервые я увидел его у маленького немецкого военного кладбища в Засвири. Здесь расположен францисканский костел, большинство построек которого разрушено, но колокольня хорошо сохранилась. Более того, веревка от колокола свешивается сквозь пробоины в перекрытиях до самой земли, и мне пришлось строго-настрого приказать Грише к ней не прикасаться.

В Засвири мы были в рамках краеведческой поездки. Посмотрели да уехали. В следующий раз я натолкнулся на тот же самый каменный крест около электрической подстанции у дома отдыха «Спутник». Крест лежал, засыпанный наполовину старыми листьями, как-то даже врос в землю. Потом он исчез. Я не нашел его ни на кладбище, ни у «Спутника».

Второй загадочный крест – в лесной деревне Мельники. Едешь, едешь по лесу, вдруг бац – деревня. Красивая фигурная часовенка на росстани, богато украшенные дома. На выезде – стандартный католический крест с белым распятием в центре. Так вот. На краю дороги я обнаружил другое распятие, замшелое, старое. Два бревна крест-накрест, обросшие мхом. Я зачем-то поднял его и прислонил к сосне. Не знаю почему, но в Мельниках за последнее время официальный поклонный крест поменялся уже раз пять. Спиливают их, что ли? А мой так и стоит.

40. Икона Спаса Нерукотворного

Неда умерла днем 14 июля. Илана с детьми была на страусиной ферме. Я стоял в очереди на обмен валюты, возвратившись несколько дней назад из Литвы, куда ездил по поручению нашего магистра. Мы знали о приближающейся беде уже два месяца. Диагноз был поставлен год назад, лечение шло с переменным успехом. Недавно Рогнеду прооперировали: вскрыли и, видимо, ужаснувшись, зашили. Метастазы заполнили весь объем кишечника. Теперь оставалось одно – ждать.

Помню, как ранним утром я приехал из Вильнюса. Бессонная ночь, нескончаемая очередь в Котловке. Я был уверен, что Илана на месте. Однако в квартиру попасть не смог. Никого дома не оказалось, а ключей у меня не было. На телефонный звонок жена не отвечала. Я удивился, расстроился. Раздвинул сиденье в машине и уснул.

Она была в церкви. Последние недели Лана часто туда ходила. Ей привиделось, что какая-то женщина ломится к нам в дверь и громко стонет от боли. Неда предупреждала Лану о чем-то, просила помочь. Может, она хотела умирать дома, а не в больнице. Мы ничего не могли сделать. Из Минска приехала мама Рогнеды, Глафира. К дочери она не подпускала никого, даже мужу и сыну требовалось получать у нее разрешение.

Приближался день рождения Иланы. Я поразмышлял немного о подарке и решил, что лучшим даром будет икона, желательно старая и намоленная. В минском антикварном магазине я стал обладателем Нерукотворного Спаса восемнадцатого века в металлическом окладе. Я спрятал икону в кладовке и решил, что к именинам вполне подготовился. Дни были тревожные, нервные. От нас теперь ничего уже не зависело, и это позволяло событиям течь своим ходом.

Рогнеда была для моей жены с детства самым близким человеком. Дядя Гога и она, отец и дочь. Илана помнила, как они встретились впервые. Рассказывала, что у Неды (еще девочки-подростка) были пышные рыжие волосы и прыщи на лбу. Но Лана сразу поняла, какая та красивая изнутри. Мне соображения о внешней и внутренней красоте Рогнеды никогда в голову не приходили. Она была хороший, душевный человек. И все. К ней можно было приехать за советом, поплакаться в жилетку. Она всегда примиряла нас, когда мы ссорились. Рогнеда свято верила в свои телепатические способности. Почему они не уберегли ее от страшной болезни, остается загадкой. Есть мнение, что она всю себя раздала людям, а за собой вот не уследила. Народным целителям предписано не обращать внимания на себя. В случае эгоцентризма духовные силы их могут безвозвратно оставить.

Я вспомнил, когда виделся с Недой последний раз. Жена привезла меня в Мядель на стрижку. У Воропаевых в соседках была замечательная девушка Юлия. Она работала парикмахером в райцентре, но могла прийти и на дом. Юля постригла Гришу, заплела косы Екатерине. Меня было решено подстричь экспериментально: под машинку. Мы сидели на кухне, женщины пили чай с пирожками и комментировали происходящее. Новая стрижка мне понравилась. Другой стиль. Спортивный, демократичный. Как говорится, будь проще, и к тебе потянутся люди. Так, под аплодисменты и шутки Ланиной родни я с Рогнедою и попрощался. Вскоре ее положили в больницу с женскими болезнями, потом операция, химиотерапия, ожидание конца.

После клиники Неда сильно похудела, не хотела показываться на глаза матери. Глафира наезжала, но быстро ругалась с Нединой родней и ретировалась. Когда диагноз прозвучал с однозначностью приговора, приехала, расположилась и окончательно прибрала дочь к рукам. Женщиной она была жесткой, властной. С Гогой развелась из-за многочисленных вредных его привычек, но потом сошлась снова и прожила с ним в гражданском браке почти пятнадцать лет. Недочку в детском возрасте передали бабушке Дуне, та ее и воспитала. Дуня внушила Неде, что, пока они вместе, девочке нужно взять от бабушки как можно больше любви, потом этого не будет. Теперь у мамы Глафиры оставался последний шанс побыть с дочерью и проводить ее в последний путь. Сначала от дел была отстранена Эльза, вторая жена дяди Гоги. Потом подоспела очередь Иланы. Никто матери перечить не смел. При виде соперниц она переходила на другую сторону дороги, бросала трубку посередине телефонного разговора. Лана много молилась, чтобы Господь дал ей сил для сохранения спокойствия. Теперь стало понятно, что живой Неду она больше не увидит. Надеяться на снисхождение упрямой женщины не приходилось. Получив на день рождения моего Спаса, Лана почти с ним не расставалась. О чем-то говорила с ним вечерами, просила помочь или хотя бы наставить на путь истинный.

Неда тоже не хотела, чтобы ее навещали. Попросила Чеславу, свою школьную подругу, прийти, когда она опять станет красивой. Илана расстраивалась потому, что понимала: только она может внушить Неде заряд оптимизма и надежды на новую вечную жизнь. Объяснить это матери было невозможно, а мужчины покорно следовали ее указаниям, безутешно ожидая, когда же все закончится.

41. Святая вода и ее заменители

Хоронить людей мы не умели. Инициативу взял на себя дядя Коля Зубкевич, сосед. Пару лет назад он схоронил по православному обряду свою жену и считался на улице Щорса специалистом. Неду перевезли с четвертого этажа хирургии в подвальное помещение морга, отвезли в загс паспорт, чтобы обменять его на свидетельство о смерти. Дядя Коля взял из дома отглаженную новую одежду, которую Илана специально приобрела для этого случая. От мамы Глафиры происхождение одежды было решено держать в секрете. В морге специальная женщина омыла новопреставленную, переодела, связала руки и ноги, наложила на лоб белую повязку. Зубкевич заехал в церковь, отстоял службу, велел Илане договориться с батюшкой и вместе с Воропаевым мотанул на кладбище в Выселки выбирать место.

Когда Рогнеду привезли на Щорса, она была еще теплая и родная. Глаза открыты, рот крепко сжат. Кто-то сказал, что на глаза нужно положить монеты: их начали судорожно искать. В Беларуси в настоящее время металлические деньги не чеканят. Мы нашли пятаки советского времени, российские десятки казались до обидного маленькими. Часов в шесть пришли две старушки-плакальщицы. Похожие друг на друга как сестры, с одинаковыми дерматиновыми сумочками бежевого цвета. Они сели по разные стороны от гроба, поставленного на табуретки в гостиной, и запели Каноны. Пели долго. При гробе поставили свечи, на грудь покойнице Илана положила своего Спаса, которого потом заменила новой иконой.

После Канона и пения стихир бабуси на время поумолкли, дом погрузился в молчание, лишь Глафира на кухне методично громыхала посудой.

Илана привезла пол-литровую баночку с крещенской водой и передала ей на всякий случай. Пожилая женщина возмутилась:

– Зачем это? Занимаются всякой ерундой… Ересь, которую выдумывают старые бабки.

Илана нашла в себе силы промолчать. Я только что подъехал из Купы с плохими новостями: погребальные венки в здании телеграфа продаются, но ленточек никто не пишет. Ленка, дочка Зубкевича, вызвалась проводить Лану до погребальной конторы в Мяделе, где «ленточки пишут». Девушки в срочном порядке уехали. До закрытия сервиса оставалось двадцать минут.

Я остался в комнате с покойницей: худой до неузнаваемости, хрупкой, восковой. Я не узнал бы ее, увидев такую при жизни.

Она лежала в новых одеждах посередине гостиной, в которой я видел ее обычно приносящей кушанья на праздниках. Смотрел на остроносенький гордый профиль, ладони, сложенные на груди и застывшие в неизъяснимом жесте. Сашка хотел, чтоб она умерла дома: тогда еще успели бы свозить ее в любимый дендросад, на Шишковичи, в Веричиту. Не получилось. Не хватило настойчивости и воли. Плакальщицы вернулись в комнату, перекрестились, расположились по разные стороны от гроба и запели опять. На этот раз они пели что-то, напоминавшее «По диким степям Забайкалья», но все же похоронное. Подходили проститься женщины-соседки, подруги по работе. Они не видели Неду в последние месяцы такой изможденной и изменившейся. Войдя, они вздрагивали и начинали плакать во весь голос. Мы побаивались, что своими криками они разбередят Глафиру. Та держалась хорошо, но в любой момент могла сорваться. Кто-то посоветовал поставить под гроб два ведра воды. Когда Чеся внесла их в комнату, мы слышали, как Глафира разразилась тирадой по поводу бабкиных предрассудков:

– Никогда не видела такой ерунды. Это святая вода? Крещеная? Вам надо торговать святою водою. Разливать ее по бутылкам. И продавать вместо водки…

Бабки пробыли в доме с семи вечера до одиннадцати. Потом вдруг поднялись как по команде, попрощались до завтра, дали указания. Ночью с Недой кто-то должен был остаться для молитвы. Вызвались Илана и Алка, ее одноклассница из Мяделя. Решили дежурить по очереди. Я распрощался, чтоб поехать к детям. В сенях встретил Костю и Сашку, вернувшихся с кладбища. Константин с тяжелой серьезностью поблагодарил меня за визит. Я стеснительно кивнул.

Утром я должен был отвезти детей к Шнурапетам, забрать Шевцовых и привезти их в Мядель. Мы встретились на Октябрьской, поехали. Ритка по дороге бормотала, что на Щорса в Мяделе водится какая-то зараза, вызывающая рак. Вспоминала Ленку Куцкевич. Я отвечал, что рак – болезнь не заразная и инфекционным путем не передается. От этих разговорчиков становилось не по себе. Добравшись до Мяделя, я обнаружил, что в доме не продохнуть: родственники, друзья, толпящиеся в коридоре незнакомые люди.

Я послонялся по дому с отсутствующим видом и вскоре отправился на автовокзал. Эльза приехала на втором по счету автобусе. Я удовлетворенно выключил радио и посадил тетушку на сиденье рядом с собой.

– Ланка с мальчиками в церкви, – сказал я. – Должны скоро вернуться. Мы договорились встретиться дома.

На Щорса уже приехал батюшка, вот-вот должен был начаться чин отпевания. Илана с родственниками уже вернулась из храма, где они умудрились поссориться с Глафирой из-за Нединой кофты. Старая зеленая вязаная кофта Неды была в тот день на Илане, и матушка решила, что та растащила все ее наследство. Кофту моя жена сняла, жалела потом, что не подумала о превратностях восприятия. Костя раздал народу свечки перед отпеванием. Попа я узнал. Именно он приходил отпевать нашу Ленку. Мне он не нравился: важный, холеный, напомаженный. В нем было что-то излишне правильное. Я вышел на улицу покурить и встретил Эльзу. Она не скрывала своей иронии по отношению к православному обряду. То ли давали о себе знать еврейские корни, то ли атеистическое воспитание.

– Ты мне скажи, когда они закончат, – сказала она. – Я лучше здесь пока постою.

– У нас проблема, – сказал я в ответ. – Линка с Алкой вчера полили цветы святою водой. Настоящей, крещенской. С зимы хранили ее, а ночью забыли. Не спали, забегались, вот и решили позаботиться о цветочках.

– Вот и хорошо, – согласилась Эльза. – Цветочкам будет лучше.

– Нам на кладбище эта вода нужна. Была еще банка, но ее случайно вылила Глафира.

На крыльцо вышел Сашка и добродушно сказал, что воду как раз только привезли из церкви. Народ зашевелился: лесники вынесли из дома гроб. Провожающие разобрали венки и цветы. По традиции гроб было решено нести до поворота дороги. Далее он водружался на грузовик и ехал до кладбища.

Мы двигались в сторону трассы Минск – Мядель. Я подвозил Эльзу, Глафиру и ее сестру Лидию. Ехали прямо следом за гробом. Процессия проходила мимо здания больницы, где умерла Неда, и я заметил, как Илана, Костя и Сашка одновременно повернули свои головы к окну на четвертом этаже, где еще несколько месяцев назад можно было увидеть родного человека.

На кладбище выяснилось, что святую воду забыли на Щорса. Илана вызвалась сгонять в Мядель, ей решила помогать Мячеславовна, деятельная женщина-католичка. Батюшка подозрительно посмотрел на нее и попросил привезти православную святую воду.

– Не вздумайте меня обмануть, – добавил он, помахивая кадилом.

Мы прошли в дальний конец кладбища. Здесь, около забора, за которым начинался лес, была вырыта могила: чистый желтый песок, на время вынутый из нее, напоминал, что мы находимся у соснового бора. Люди долго распределялись в пространстве погоста, пропускали вперед родню и близких. Гроб, усыпанный живыми и пластиковыми цветами, смотрелся ярким пятном на фоне скудного лета: в нем было что-то от именинного торта, вокруг которого собрались настороженные гости.

Батюшка запел «Трисвятое», когда лесники начали опускать Неду в могилу на длинных светлых кусках материи. Когда гроб заколачивали, многие женщины рыдали: сейчас слышались лишь затихающие всхлипы. В группе могильщиков я заметил парня, похожего на Гарри, но решил, что обознался. С Недой мои новые друзья знакомы не были, а Теляку о происшествии я не сообщал. Все, начиная с Глафиры и Кости, бросили в могилу по горсти песка, после чего мужики взялись за лопаты, быстро сровняли могилу с землей, утрамбовали ладонями аккуратный могильный холм. Венки и многочисленные цветы положили поверх кургана. В банки и обрезанные пластиковые бутылки поставили розы и расположили их в головах покойной. Мячеславовна в длинной черной юбке и белой блузке взяла на себя роль распорядителя, указывая, где и чей венок должен находиться. Когда прощальные работы были завершены, мы еще долго стояли вокруг погребения, пока наконец Костя не собрался с силами пригласить всех на поминки в кафе «Нептун», что около больницы. Собственно, из тех мест мы и выдвигались.

Прощальный обед длился недолго, часа полтора. Еда в «Нептуне» оказалась вкусная, домашняя. В напитках не было недостатка. Выступающие сказали о Неде много добрых, искренних слов. Речи завершил лесник, который встал и просто заплакал, сказав, что такого хорошего начальника у него больше не будет. Бабки-плакальщицы, прощаясь, ссыпали конфеты в свои вечные сумки. Эти сумки казались нам необходимой деталью обряда. Уже на улице я спросил Илану, успели ли они с Мячеславовной набрать правильной святой воды. Она печально улыбнулась:

– Мы привезли католическую. Подумали, какая теперь разница… – Она серьезно посмотрела на меня. – Давно хотела тебе сказать… Сережа, я опять беременна. Уже на четвертом месяце… Я знала, что Неда умрет… Решила родить новую…

Я удивился ее скрытности, но не подал виду.

– А чего не сказала-то? Я, как ты догадываешься, не против…

Илана опустила глаза.

– Да так… В этой суете… И потом я думала, вдруг ты заругаешься…

42. Чернояров

В кои-то веки Федор Николаевич отправился в командировку вместе с нами. То ли наскучило сидеть дома, то ли операция требовала его личного участия. Ехали мы на старом, тряском «уазике», за руль сел сам Теляк. Меня посадил рядом, Мотю Граубермана с Гройсом поместили на задних сиденьях. Им нравилось сидеть рядом.

– Впереди живые, позади мертвые, – шутили они. – Интересно, что они будут делать, если попадут в аварию…

Федор Николаевич не разделял их игривости:

– Откуда такая уверенность, вурдалаки? Что вы знаете о жизни? Пиво? Бабы? Работа? Вы работали когда-нибудь?

– На тебя работали, Теляк. Таскали Сизифовы камни… Восстанавливали твою секретную родину. Это правда, что у вас тут было море? Геродот свидетельствует. Хотя он много чего говорит… На море хотим. К пиву и бабам. Куда ты нас тащишь опять?

– Мы едем в Полесье, малыши. Там море и есть. Погуляем по его дну.

С заднего сиденья неразборчиво огрызнулись.

– А вы под литовцами жили, да? – спросил Мишаня, отличавшийся любовью ко всему иностранному. – Были холопами у литовцев и ляхов, я читал это в какой-то книге. А потом вас поработили москали…

– Мне трудно разговаривать с дураками, – хмыкнул Федор. – У нас все законы были прописаны на нашем языке… Статут ВКЛ, слышал? Это типа нашей Конституции. Жемайты и аукштайты в то время баловались клинописью. Почитайте списки. Высшее дворянство не имело в своих рядах ни одного туземца. Документы. Куда денешься?

– А евреев сколько? – спросил Гарри мрачно.

– Не знаю. Может, много, а может, и нет. Мне ужасно неудобно, Матвей, что я не в курсе. Могу сказать, что на моем кондитерском комбинате вашего брата не притесняют.

– А они работают у вас? – встрепенулся Мишка.

– Да, – ответил Теляк. – В отделе дегустации, – и заржал.

– А Советский Союз тоже мы развалили? – с дерзостью в голосе спросил Грауберман. – Анекдотами? Бабелями?

Мишаня наконец проснулся:

– Когда ваши танки вошли в город, мы все как один вышли на улицы. Мы засовывали цветы им в пушки, были готовы голодать, кидать камни, отдать все за новую жизнь. Некоторые даже погибли. Я ходил на похороны. Туда пришли тысячи людей.

– Три богатыря, – согласился Теляк. – Три богатыря попали под танк. Надо соблюдать правила дорожного движения.

– Я буду бороться за свободу – и здесь, и там. Как в девяносто первом! Если обезьяны создадут свою партию – буду голосовать за них. Если свиньи окажутся умнее – выберу свиней! За крыс, за попугаев, носорогов… Я даже за негров буду голосовать, за арабов. Или это одно и то же?

Меня воспоминание Мишани насторожило. Непосредственно в дни путча меня в Москве не было, но через несколько дней я вернулся, и мы вместе с Гройсом пили у него дома пиво, обсуждая историю пленения Горбачева. Прикончив ящик «Жигулевского», отправились к метро «Шаболовская» с большой видеокамерой и какими-то плейерами, которые можно было принять за журналистскую аппаратуру. Занятие в те времена привычное: мы прикидывались журналюгами, провоцируя порывы откровенности у соотечественников. В этот вечер нам не повезло. Народ по-прежнему был разгорячен и агрессивен. На вопрос о дальнейшей судьбе ГКЧП мы получили несколько противоположных ответов. Одна часть населения была за немедленный расстрел заговорщиков, другая предлагала отпустить их на волю. Люди быстро переругались, завязалась потасовка, в результате которой злоба народа перекинулась и на нас. Типа все беды от нас, журналистов. Пришлось спасаться бегством. К счастью, ни мы, ни наша техника не пострадали.

– Федор Николаевич, а как ваш бизнес? – поинтересовался я. – С конкурентами расправиться удалось?

– Спасибо, Сережа, что спросил. – Было видно, что он реально тронут моей, в общем-то, формальной заботой. – У нас контрольный пакет акций на «Коммунарке», на «Заре коммунизма». Все суды я выиграл. Мне ничего более и не надо.

– А «Отшен»? У вас была какая-то войнушка…

– Забудь. Ну их к черту. У Пети, по-моему, сейчас шесть фабрик. На Украине, в России, в Литве. Пусть живет. А у нас зато конфеты вкуснее, – рассмеялся он. – Я видел фотку их комбината в Киеве. Это Кремль, Сережа! Самый настоящий Кремль, сверкающий огнями. Главное, что Отрошенко после нашего разговора больше не суется в Беларусь. А так пусть живет… процветает…

Теляк был в хорошем расположении духа. Я вновь повторил вопрос о пункте назначения нашей поездки.

– В Полесье, – ответил Теляк. – Часа через полтора будем на месте. Зона отчуждения. Государственный радиационно-экологический заповедник. Двести пятнадцать тысяч га. Девяносто шесть покинутых населенных пунктов.

– Чернобыль, что ли?

– До Припяти километров тридцать. Места обитания дреговичей и радимичей. Болотные люди.

– Нас опять решили принести в жертву, – пробормотал Гройс. – Там же радиация. У меня потом пипишка не встанет.

«Пипишка» – из его жаргона. Отвратительное это словечко он любил повторять так же, как и идиотскую присказку «лай-лай, веселый карапуз». Не знаю, что эта хрень значила. Никто не знал.

Мы приближались к Брагину, административному центру Брагинского района Гомельской области. Пейзажи за окном стали бескрайне плоскими. На лугах пестрели стада. Говорят, когда-то здесь были сплошные болота, осушенные в годы советской власти. В Брагине Теляк подъехал к трехэтажному зданию исполкома и, оставив нас в машине, отправился к местному начальству с визитом. Не было его минут сорок. Вернулся взмокший, разгоряченный, но, похоже, довольный достигнутым.

– Берем образцы грунтов, – весело сказал он. – Зандровые флювиогляциальные отложения. По сто баксов с носа! А сначала просили пятьсот. Хрен им пятьсот. Что я, цен не знаю, что ли…

Он покупал пропуск в радиоактивную зону. Что ему там занадобилось, мы по-прежнему не понимали. Хорошо, что командировка обещала быть кратковременной: три-четыре дня, не более. В ледниковых отложениях мы не разбирались, но, похоже, найти иные причины для поездки в эти места было невозможно. Я, в отличие от своих коллег, не переживал и священного ужаса перед радиацией не испытывал. Поначалу Теляк хотел переночевать в Брагине: там имелась неплохая гостиница, но, переговорив с кем-то из старожилов по мобильнику, мотанул дальше на юг. Конечным пунктом путешествия была Старая Иолча, она же село Красное. Ехать оставалось километров сорок – для бешеной собаки семь верст не крюк. Местность стала дикой и черезмерно холмистой. По дороге попадалось все больше заброшенных деревень. В деревне с любопытным названием Дублин Федор остановился, сходил в сельпо купить пряников.

– А почему Дублин, Федор Николаевич? – подмигивая, спросил его Грауберман. – Мы уже за границей?

– Говорят, здесь квартировали ирландцы. Наемники Вишневецкого. Они отсюда и пошли на Москву. Лжедмитрий выдвигался именно из Дублина, – сообщил Теляк деловито. – Кельты нашим не помогли. Предали при первой возможности. И перешли на сторону кацапов.

– Чувствовали, видать, где справедливость. А она всегда на стороне православия, – сказал я задиристо.

– Не говори ерунды, Сережа, – ответил Теляк. – Перекупили их, да и все. А название у деревни осталось.

До самой Иолчи дорога была неплохая, проселочная. Асфальт закончился на направлении Комарин – Брагин. Сама деревня так себе, полуразрушенная. Население – человек двести. Федор, судя по всему, в этих местах уже был. Остановился у добротного дома из белого кирпича, гуднул, дожидаясь, пока хозяева к нему не выйдут. Вскоре на пороге показались двое: мужчина и женщина неопределенного возраста. Оба в одинаковых фуфайках и грязных панамах.

– Встречай, Мефодьевна, – крикнул Теляк. – Бригаду тебе привез.

– Опять копать будете? – игриво спросила баба. – Ну, копайте, копайте.

Следом из дома вышел полный парень, стриженный ежиком. В футболке с изображением Джомолунгмы. Замешательство отражалось на его лице не более секунды.

– Какие люди в Голливуде, – сказал он. – Тебя вот, свинячья рожа, я здесь повстречать не ожидал. Какими судьбами, Сереженька?

Передо мной стоял мой тезка, Серега Чернояров, умерший от остановки сердца в своей квартире на улице Фрунзе в нашем родном городе и обнаруженный матерью лишь через четыре дня после смерти. В последнее время он пил так, что многие не понимали, как это вообще совместимо с жизнью. Произошло сие году в 2003-м, почти десять лет назад. Здесь, в Полесье, он выглядел прекрасно, просто излучал здоровье и жизнерадостность.

– Привет, братан, – сказал я. – А мне говорили, что ты помер…

– Болтают, – протянул он. – Злые языки… Добрых людей меньше, чем злых. Какими судьбами, свинячья ты рожа?

Мы обнялись. Чернояр был живее всех живых. Пах табаком и луком. И водкой. Как всегда, впрочем…

43. Марафон долгожителей

Теляк взялся знакомить нас с хозяевами: то ли родственниками, то ли давними друзьями. Марыся Мефодьевна, учительница русского языка и литературы. Сергей Иванович, пенсионер. Охотник. Тоже когда-то работал учителем. Партизанская семья. Столбовая. Уходили в «лесные братья» со времен Наполеона. С другой стороны, имели родню в Америке: Сергея Ивановича из-за этого в свое время выгнали из Суворовского училища.

Нас пригласили в хату. Проникшись радостью нашей встречи с Чернояровым, позвали к столу и его. Оказывается, мой земляк жил по соседству вместе с какими-то россиянами, а к Мефодьевне заходил за самогоном.

– Они у нас клады копают. Уже который год наведываются, – сказал старик про Черноярова и его товарищей. – Ни хрена не нашли, но приезжают. Темное это дело.

– Вот как? – удивился Теляк. – А кто их, иностранцев, пускает в зону? Они же грабят достояние республики… – было непонятно, шутит ли он.

– А мы здесь дом купили, – сказал Чернояр. – Стали собственниками. Приезжаем на дачу.

– Дорого?

– Двести баксов.

– Что двести баксов?

– Хата – двести баксов…

Все рассмеялись, а Федор Николаевич рассказал, как он покупал пропуска в заповедник в Брагине.

– Ничего, Феденька, – успокоила его Мефодьевна, – я тебе солярки с ПМК принесла. Две канистры и бидон. В обмен на самогонку. Хорошая солярка, пахучая. Хоть в суп добавляй.

Все опять засмеялись. Я заметил, что Теляк придвинулся к Черноярову, выясняя детали их землекопательства.

– Что ищете? Оружие? Здесь должно быть много.

– Да нет, – протянул Чернояров. – Метеориты. Килограммов двести уже нашли. Я первый год здесь. Ребята давно приезжают. Лет пять уже. Хотя прошлый год ездили на Сеймчан. Но это, так сказать, тайна, покрытая мраком.

– Это Магаданская область, – сказал Теляк, в очередной раз поразивший меня своей эрудицией. – Там есть что поискать.

– Мне и здесь хорошо, – улыбнулся Чернояров. – Я везучий. Мне чуваки дали металлоискатель по пьяни. Я вышел за хату и нашел небесного странника прямо в бульбе. Хороший железокаменный палассит. Их тут много. Самые большие мы нашли на железнодорожной насыпи.

– А стоит сколько? – Теляк не на шутку разволновался.

– Центов тридцать за грамм. А что, есть желание купить? Могу устроить… Для граждан Беларуси – скидка!

Федор ухмыльнулся, пригубил самогонки, закусил картофелиной, уже насаженной на гнутую алюминиевую вилку.

– Замечательные у вас друзья, Сергей Юрьевич! Рекомендую поделиться опытом. Сообщаю официально! Мы сюда приехали на поиски метеоритов. Завтра покажу, как пользоваться металлоискателем. Он у нас необычный, усовершенствованный. Глубинный. Берет до четырех метров. Его мой брат сконструировал. Царствие тебе небесное, Валера. – При упоминании о брате Теляк единолично поднял стопку и осушил ее за упокой его души.

Остальные вразнобой подняли стаканы, бормоча что-то вежливое. О смерти брата я от Теляка никогда ничего не слышал: Федор Николаевич состоял из тайн и сюрпризов. О том, что мы едем искать болиды, никто даже не подумал. А ведь вся наша деятельность под началом Федора была связана с загадочными камнями. Не так уж трудно было предположить, что рано или поздно дело дойдет и до метеоритов.

– Ну, расскажи, как ты дошел до такой жизни, – спросил я Серегу, когда мы вышли на крыльцо выкурить по сигаретке.

– А ты? – расхохотался он. – Мы оба дошли до одинаковой свинячьей жизни! Черный копатель – это звучит гордо.

Рассказывать ему о нашей репликантской бригаде мне не хотелось: я решил играть в дурачка, расспрашивая его о последних событиях жизни и смерти.

– Я к тебе приезжал с Ланой году в 2002-м, да? Ты был в завязке. Жалко даже. Лысый мне сказал, что вы встречались с ним по какому-то делу, поддали. После чего ты ушел в запой и вскоре помер. Или ты всех разыграл?

Изображать неведение у меня получалось неплохо. Я видел некролог в «Красном знамени». Там так и написано: «Ушел из жизни на четвертом десятке легендарный проводник наших альпинистских групп по Тибету. Сергей Володарович Чернояров по кличке Человек-гора. Земля тебе пухом, друг!»

– Да не могли такого написать, свинячья рожа! – смеялся Чернояр. – Человеком-горой меня окрестили ты да Лысый. Меня если как-то и называли – то Володарычем. Человек-гора, ха-ха! Что я, индеец, что ли? Я последние годы вообще работал в Лхасе. У меня ноги больные, тезка. Какой мне Эверест? Какой Кайлас?

– Жив и слава богу!

– Жив – не то слово. Я жив и счастлив. Я вообще, если хочешь знать, радиоактивный мутант!

– Это точно…

Мы вернулись к застолью. Ребята уже порядочно захмелели. Сергей Иванович грозился «взять стрэльбу» и пойти поохотиться на ворон. Гарри убеждал его, что стреляет лучше. Мишка на кухне рассказывал Теляку о долгожителях в Беларуси. Их, по его мнению, было сейчас около шестисот человек. Лидируют женщины. Пятьсот женщин старше ста лет и сто мужчин. Флагман по числу долгожителей – Гродненская область. Потом – Минская, Брестская, Витебская. В Могилевской области их штук шестьдесят. В Гомельской – семьдесят. Теляк не спорил, лишь участливо кивал, думая о чем-то своем.

– Представляете, что будет, если всех их собрать вместе! – Мишаня рисовал картины необычного шоу. – Пятьсот столетних старух и сто стариков участвуют в марафоне Минск – Борисов!

– Зачем? – удивлялся Федор Николаевич.

– Мы покажем, как много пожилых людей в нашей стране, каков уровень жизненности и смертности!

– Кому покажем?

– Врагам! Тем, кто бомбардирует нас плюшевыми мишками и ханжески упрекает в отсутствии свободы слова!

– А у нас есть свобода слова? – иронизировал Теляк.

– Рытка, зганяй да пацюков[12] за каубаскай, – кричала Мефодьевна, отправляя дочку в погреб за колбасой. – Маргарыта, дзе ты?

Наконец все собрались за столом для заключительного тоста. Федор Николаевич поднялся с места и произнес речь за сельскую интеллигенцию. Учительница литературы, прожившая сорок лет бок о бок с учителем физики и труда. Пример трудового героизма, оплот семейных ценностей. Настоящие долгожители Гомельщины.

– За вас, за наших гостеприимных хозяев, – закончил он и предложил пить до дна, хотя самогонки в бутыли к тому времени почти не осталось. – За наш будущий марафон!

Присутствующие смачно выпили, вытерли подбородки кто салфеткой, кто рукавом. Наступила неловкая пауза, означающая, видимо, что кому-то надо спускаться в погреб за самогоном, но дед вновь заговорил про «стрэльбу», после чего Мефодьевна скрестила руки на груди, объявляя мораторий на возлияние. Тут же во дворе как по команде забрехали собаки, Чернояров игриво икнул и сказал слово «пардон» по-французски. Марыся Мефодьевна поднялась из-за стола, посмотрела на наручные часы и громко сказала, обращаясь ко всем присутствующим:

– Усё. Цяпер хадзем у школу батвинне пиздзиць![13]

44. Tellermine 42 (T. Mi. 42)

Поутру выдвинулись. КПП проехали безболезненно: егеря в защитной форме посмотрели документы, посоветовали находиться в зоне не более суток. На дозиметре у самого въезда в зону отчуждения уже было сто двадцать микрозиверт. На обучение обращаться с металлоискателем Теляк времени не дал. Прибор с характерным названием «Следопыт» вручил Грауберману, мне дал самоделку и велел прочесать поле под заброшенной вёской в получасе езды от места нашего постоя.

Мы с Гарри пошли, слушая шум земли. Федор брел между нами, с утра он был непривычно хриплым и злым. Быстро показал, как работать со штангой, стараясь не пропустить ни одного клочка поверхности. Установил глубину поиска на уровень пятидесяти сантиметров и уверил, что успех нам обеспечен. Откуда бралась его самонадеянность, не знаю. Мне наше предприятие казалось поиском иголки в стогу сена.

Метеорит упал здесь чуть ли не тысячу лет назад. Первые находки имели место в начале восемнадцатого века; тогда же на обломках начали делать деньги. Какой-то купец купил огромный кусок Брагинского метеорита и перепродал его в Лондон, где тот благополучно исчез. Основные точки нахождения разорвавшегося болида: села Капоренка, Крюки и Колыбань. В настоящий момент собрано около восьмисот килограммов метеоритного вещества, хранящихся в государственных организациях и частных коллекциях. По некоторым оценкам, «черные копатели» вывозят из Полесья до трехсот килограмм палассита ежегодно, что позволяет предположить наличие существенно большего количества уникального космического вещества в нашей земле. Мы, к сожалению, археологическими навыками не обладали, спортивным азартом тоже. Камни как камни. Разве что притягиваются магнитом.

Мы брели с Гарри по плоскому, как высохшее море, полю с нелепыми приспособлениями в руках. Мишка ковылял позади с двумя лопатами на плече. Теляк куда-то отъехал, но обещал появиться в самое неожиданное для нас время. С похмелья хотелось залечь в кусты и отложить поиск до лучших времен. Через час Грауберман нашел проржавленный железнодорожный костыль и повесил его себе на шею: трофей.

– Ты собирал в детстве металлолом? – спросил он меня мрачно. – Я всегда отдавал предпочтение макулатуре.

– Мы же вместе провели детство, – насторожился я. – Опять начались провалы в памяти?

– Да нет… Просто до сих пор не могу привыкнуть, что шарашусь в какой-то непонятной стране с каким-то непонятным другом детства.

– А как же газообразная шерсть? Сиянье ауры? Материализация духовности?

– Иди ты в жопу, – сказал Гарри. – Не знаешь, почему Теляк настроил эти машинки на такую странную музыку?

– А что у тебя слышно?

– «Эммануэль». Музыка из кинофильма. Какая связь с метеоритами-то? Или мы избегаем причинно-следственных связей?

– Будь выше этого. Радуйся музыке. У меня вообще включается милицейская сирена.

Нас догнал Гройс и попытался поделиться своими знаниями о природе: он вообще имел подозрительно довольный вид, и мы догадывались, что утром Мишка где-то успел тяпнуть.

– Это осколки взорвавшихся планет! – заголосил он, и я вспомнил, что всегда считал его истерическую особенность общения следствием безотцовщины. – Железные метеориты – капли ядер, сгустки застывшей магмы, а каменные – куски литосферы. Задумайтесь о масштабности происходящего! Ранее мы работали с государствами, теперь перешли на космический уровень. Вы как хотите, но я считаю это повышением по службе.

– Литосфера? Какой ты умный! Что это такое? Похоже на что-то литературное.

– Идиоты! – обиделся Мишка. – Так называется твердая оболочка Земли. Я хоть и юрист по образованию, но в школе учился нормально. Кора… мантия… литосфера…

– Приятно поговорить с образованным человеком, – отозвался Гарри. – Я бы таких расстреливал на месте.

Наконец повезло и мне – стрелка амперметра на блоке дернулась, в ушах запела тревожная сирена.

– Воздушная тревога! Газы! – сказал я и поднял с земли затвор от какого-то стрелкового оружия. – Кто-нибудь разбирается?

Гарри махнул рукой и пошел дальше. На опушке леса появилось небольшое стадо диких свиней: они недоверчиво посматривали на нас, но уходить не спешили. Три крупные особи и несколько несмышленых поросят, прячущихся в высокой рыжей траве. Кабаны здесь были непуганые. Большую опасность представляли волки.

– Давайте у дедка возьмем его «стрэльбу», – зловеще прошептал Мишка. – Тушенку сделаем, пожарим свеженины…

– Ищи метеориты, исполняй свой долг, – отозвался Гарри. – На охоту можно и в Нарочи сходить.

– Тут другая охота. Смотрите, какие здоровые!

– Мутанты, – предположил я. – Поешь – и сам обрастешь шерстью.

К вечеру мы нашли покореженный стабилизатор от фаустпатрона, несколько монет с изображением неизвестного длиннобородого короля. Теляк привез нам из деревни хлеба, сала и зеленого лука. Обещал захватить пива, но вместо него притащил минеральной воды «Дарида». Уже начинало темнеть, когда я натолкнулся на немецкую противотанковую мину, по которой что есть силы ударил лопатой, но попал, к счастью, мимо взрывателя. Поначалу я принял мину за сковородку: кухонная утварь нам сегодня уже попадалась. Рассмеялся, предвкушая, как привезу боевой трофей Илане, позвал мужиков. Неладное почувствовал, увидев на крышке сковородки крупные ввинчивающиеся втулки, четыре штуки – одну большую и три маленьких.

Почва вокруг была сухой, сыпучей. Я стряхнул ее с металлической поверхности вместе с полевым сором, прочитал на крышке четко выбитые литеры: «RP 493 1940». В минах я не разбирался, хотя понимал, что передо мной нечто противотанковое: такое мы видели в фильмах советских лет. Крашенная в зеленый цвет, хорошо сохранившаяся, она имела вполне боевой вид и в случае неосторожного обращения или попадания под гусеницу трактора должна была лишить жизни какого-нибудь мирного труженика.

– Чем, собственно, метеорит отличается от бомбы? – прокомментировал Гарри, который принес по моей просьбе сухой скелетик осины, выломанный на краю нашего поля. – Только тем, что бомбу кидает враг, а метеорит – Бог. Чем отличается Господь Бог от врага, спросите вы… Большей разборчивостью? Разумностью? Целенаправленностью? Да ничуть.

– Шел бы ты отсюда. – Я ломал ветки для шалашика, который мне велел ставить инструктор в случае нахождения боеприпасов. – У тебя аккумуляторы еще не сели?

– Они у бандеровца Михаила, – отозвался Гарри. – Ему Теляк в сумку положил. Вместе с салом.

Мы поменяли батарейки, походили вдоль проселка, но безрезультатно. Любопытно, что во мне начал просыпаться спортивный интерес: все-таки находками мы обделены не были. Мои коллеги выглядели более безучастно: инстинкт кладоискательства гнездится не в каждой мужской душе.

45. Тяжейшая и дюжейшая

Мы возлежали в доме Сероштановых (я на раскладушке, Гарри на полу, Мишка на диване) и слушали утреннюю беседу Мефодьевны и Сергея Ивановича. Чувствовали они себя плохо, поскольку и вчерашний вечер не обошелся без шумного застолья.

– Трэба нешта рабиць, – говорил дед, кряхтел и вздыхал, присвистывая носом. – Трэба рабиць. Рытка, гэта. Дай-ка мне паулитравы слоечак малака и кавалачак сала.

Дочка Сероштановых Маргарита, проживавшая в соседнем доме, приходила в субботу помочь старикам по хозяйству. Она вымыла пол на кухне, составила в шкаф посуду, а сейчас принялась чистить картофель над маленьким эмалированным тазом. Ритка была полная, кругловатая, но подвижная и, судя по всему, на удивление смышленая. Она поднесла отцу банку молока, кусок черного хлеба и кусок сала на подносе и удалилась на кухню.

Сергеич поел и промолвил вновь:

– Трэба нешта рабиць. Ты чуеш? Рыта, няси малако и кавалачак сала.

Было слышно, как Мефодьевна прыснула со смеха, но продолжала молчать, отвернувшись к гобелену, плотно приколоченному по периметру к стене рядом мелких гвоздиков.

Приближался полдень. На сено они так и не поехали.

– Рыта, гэта. Вазьми пастау вады у чайнику. – Он опять вздохнул и важно добавил: – Буду чай рабиць. Чай папьем – паедзем сена грабиць.

Мы с мужиками прислушались. История о том, как Марыся Мефодьевна пошла ночью в свою родную школу воровать ботвинью, стала вчера дежурной шуткой. Тем более ботвинью она сварила самую что ни на есть знатную и подавала ее по всем правилам – с соленой рыбой.

– У вас же здесь нельзя рыбу ловить, – вспомнил Теляк содержание многочисленных транспарантов, встреченных на пути. – Она ведь радиоактивная!

Но слова Федора все приняли за шутку. Повсюду действительно висело множество табличек, запрещающих разводить костер, ловить рыбу и охотиться. Вряд ли местные жители следовали этим указаниям. Сероштановы собирались ехать грабить сено, и нам, городским жителям, это представлялось бандитской вылазкой кота Базилио и лисы Алисы.

Сергей Иванович опять зашевелился и призвал народ к немедленной работе.

– Трэба ехаць, – сказал он, не поднимаясь с кровати. – Марыся, чуеш ци што? Сярожа, памаги нам даехаць, – обратился он ко мне неожиданно. – Ты знаешь дарогу.

– Почему вы так решили, Сергей Иванович? – удивился я.

– Вставай. Иначе нихто не встанет…

Я поднялся, надел джинсы, прорванные вчера на коленке во время работы с миной, выпил на кухне квасу из надбитой пивной кружки. Сидеть дома было невмоготу, а Теляк с фронтом новых работ почему-то задерживался. На рассвете он уехал в административный центр заповедника Хойники и велел нам дожидаться его в хате у Сероштановых.

Мефодьевна в длинной ночной рубахе перебралась через старика с альпинистской сноровкой, сделала мне пару бутербродов с салом, выключила закипевший чайник.

– Маргарыта, сабирайся, – сказала она. – Сярожа, зъездзи з нами. Там работы на пару часов.

Не знаю, чем я им приглянулся. С другой стороны, идти на дело мне не хотелось. Нет, грабить – это не по мне. Мефодьевна рассмеялась, сказала вдруг на чистом великорусском:

– Сережа, сено надо в кучу сгрести, перевернуть. Оно просохло просто. Поворочать надо. – Она хитро посмотрела на меня. – Вы тут про мою свеклу судачите? Так она на школьном дворе росла. Опытное хозяйство. Детки посадили ради эксперимента. Что же ей пропадать? Вас вот вчера покормила…

– Марыся Мефодьевна, что вы… Мы и подумать не могли ничего плохого, – начал оправдываться я и, достав из кармана у Граубермана сигарету, выскочил во двор.

Старик еле втиснулся в свою пошарпанную «копейку»: его сиденье уже до этого было сломано и приперто необструганной доскою. Мефодьевна села рядом с водителем, я прилег на заднее сиденье. Ритка почему-то решила ехать на лошади: у них была белая такая кляча неопределенного возраста и нрава. Процессия тронулась в сторону леса на минимальной скорости. На каждом повороте Сергей Иванович тормозил и произносил сакраментальное:

– Трэба думаць! – И все находящиеся в автомобиле во время его движения должны были молчать, чтобы не сбить водителя с правильного курса. – Балиць нешта, – бормотал он, хлопая себя по бокам, – ци то печань, ци то почки.

Подъехав в горке, начинавшейся сразу за вёской, он привычно сообщил супруге:

– На гару не едзе! Злязай, Марыся, ты цяжэлейшая!

Пока Мефодьевна выбиралась из машины, он опустил усталую голову на руль и продолжал повторять: «Трэба рабиць… трэба ехаць…»

Благополучно миновав препятствие, мы выехали на оперативный простор. Сероштановские луга располагались неподалеку от местности, которую мы прочесывали вчера с моими «покойниками». Я рассказал про найденную вчера мину, но мои спутники никак не отреагировали, лишь старик в очередной раз не определился с поворотом и съехал правыми колесами в кювет.

– Эх, забывся, – сказал он. – Марыся, талкни, ты дужэйшая!

Мы с Мефодьевной вылезли из машины и синхронно напряглись, выпихивая ее из лужи. Брызги грязи полетели в стороны, обляпав белоснежный круп Риткиной кобылы. Я взглянул в лицо Маргарите, надеясь увидеть на нем хоть малейшее подобие улыбки, но Маргарита Сергеевна была темна, как ночь, и серьезна, как инструкция по технике безопасности.

46. Sprengmine 35 (S. Mi. 35)

Когда мы вернулись, Теляк уже был дома. Они вместе с нашими евреями дохлебывали вчерашнюю ботвинью, собираясь в поле. Федор пронзительно посмотрел мне в глаза, предложил сесть.

– Сережа, тут произошло кое-что… – Он крякнул, словно внутри у него лопнула какая-то пружина. – В общем, это… Друг твой… Ну, Сережа из московской бригады. Подорвался сегодня на немецкой мине. Погиб. Ничего не поделаешь. Превратности жанра. Коп – дело опасное. Ты сходи попрощайся, пока его не увезли в Хойники. И поедем потом. У нас работы до черта… – Он обнял меня, похлопал по плечу. – Ну, ступай… ступай… Одна нога здесь, другая там….

Я пошел в сторону магазина, возле которого жили москвичи. Жалкое строение с табличкой «Товары повседневного спроса» стояло на отшибе. Копатели из России обосновались в бараке, чуть наискосок от лавки; около хибары виднелся «рафик» с поблекшей надписью «Скорая помощь». Я стукнул по двери костяшками пальцев и, не дожидаясь ответа, вошел внутрь. Запах плесени, курева и какого-то резкого медицинского вещества шибанул в нос, я поморщился, пытаясь различить людей в клубах табачного дыма.

– Кто такой? – спросил мужчина в несвежем медицинском халате. – Ваш? Тоже дачник?

Я не стал дожидаться разборок, скороговоркой представился, будучи уверенным, что Чернояров должен был сказать обо мне. Оказалось, что ребята не в курсе.

– Позавчера он пришел пьяным, – сказал парень, которого я принял за бригадира. – Он всегда был пьяным. И сегодня тоже.

– Как это произошло?

Бригадир посмотрел на меня с деланым удивлением.

– Да какая разница? Копал, напоролся. Старая, ржавая мина-лягушка. Их здесь еще много. Он же один был. Когда мы подошли, он лежал прямо на яме. Перевернули его – кишки наружу.

Он одернул простыню, которой был накрыт друг моей юности. Весельчак, гитарист, знаток фламенко, страстный журналюга, инструктор по альпинизму. Торс его был плотно перебинтован, но и через несколько слоев марли в двух местах просочилась кровь, которая при слабом освещении казалась черной. Лицом он был темен: выгоревшая стрижка ежиком придавала лицу Сереги характер негатива. Выглядел намного старше своих лет, хотя мы были ровесниками. То ли такая фактура лица, то ли преждевременное старение от алкоголизма.

– Вы подтверждаете, что это Чернояров Сергей Володарович? – спросил медик. – Распишитесь вот здесь. Номер своего паспорта помните? – Он снял с руки Черноярыча бессмысленный манжет для измерения давления.

Я кивнул и машинально написал в строчку несколько случайных цифр, но врач не стал проверять написанное.

47. Главное слово

– Похоронил? – спросил меня Гарри, стоявший у машины прямо на выходе из барака. – Считай, что он прикрыл тебя грудью, отвел беду. Бомба два раза в одно место не падает. Как и метеорит.

Я промолчал, забрался на свое сиденье, даже не спрашивая о дальнейших планах. Вечерело. На западе по небу размазалась розовая клякса разорванных облаков. Под рубаху залетел совсем не летний ветерок и заставил поежиться.

– Ребята, я знал, что вы талантливые люди. – Федор Николаевич начал вещание в самой официальной манере. – Вы замечательно проявили себя вчера во время раскопок, показали хорошие результаты. Уверен, останься мы здесь еще на пару недель, мы вывезли бы отсюда под сотню килограмм брагинского палассита. А он вещь хорошая – в чем-то не хуже валюты. Однако для успеха нашего предприятия нужно иное вещество. Мы ищем здесь несколько другой метеорит.

– Квинтэссенция, – пошутил я, вспомнив разговор с паном Блажеком. – Пятый элемент. Вещество рая.

– Это такое кино с рыжей бабой, – сказал Мишка, и я погладил его по голове. – Я образованный человек. Кинозритель!

Магистр нашего ордена продолжал вещать, стремясь как можно больше затемнить смысл происходящего. Это было необычно: он никогда не делал столь многословных предуведомлений. Главной информацией, которую можно было извлечь из его речуги, было то, что камни, которые мы таскали с места на место по всей стране, в действительности были метеоритами. Когда-то существовала планета, которую они все вместе составляли. Это небесное тело разлетелось от взрыва, и осколки его начали путешествие по Вселенной, чтобы однажды обрести покой в грунте иных планет. Однажды они должны сложиться в слова, от которых зависит наше будущее и прошлое, поскольку сама планета была сутью некоторой главенствующей фразы.

– Надо учиться языку безмолвия, – заключил он. – В мире действует «мировое слово» – мы должны способствовать его освобождению.

– А вы сейчас говорите на языке безмолвия? – спросил Мишка.

Теляк злобно хмыкнул:

– Возможно, моя речь туманна. Я не исключаю, что некоторые из вас знают больше, чем я. Однако я должен дать вам инструкции.

Он закончил и нажал на газ. Машина взвыла и затарахтела, подпрыгивая, как разбойничья карета, по пыльному проселку. Замелькали чахлые ельники, в которых, казалось, прячутся до сих пор нацистские преступники. Смерть Черноярова случилась так же внезапно, как и его появление – ни о том, ни о другом я еще не успел подумать. Мишка с заднего сиденья завел новый, слегка озадачивающий разговор:

– А я сегодня видел двухметрового дождевого червя, – гордо сказал он. – В канаве у дома Сероштановых. Я его даже сфотографировал.

– Ты известный натуралист, – согласился Гарри. – Он тебя не укусил?

– Дождевые черви не кусаются, – обиделся Гройс.

– Ну, Мишенька, разные черви бывают… – включился в разговор Теляк. – Наверняка должны быть и опасные виды…

– Он был толстый или тонкий? – Мне тоже нужно было вставить лыко в строку.

– Тонкий, – с вызовом сказал Мишаня. – Когда я его потрогал палкой, он сократил длину на метр.

– А ты бы его еще раз потрогал, – сказал Гарри, – и он поместился бы в спичечную коробочку. В этом есть нечто сексуальное. Или наоборот…

– Вы не понимаете, – сказал Мишка менторским тоном, – я говорю о жертвах радиации, о физиологических отклонениях, порожденных чернобыльским взрывом.

Гарри заржал совсем в открытую:

– Тоже мне, жертву нашел! Червяк, он и есть червяк. Вон, в «Макдоналдсе» бутерброды из червей делают. И хоть бы что! Главная жертва взрывной волны – наш мозг. Тебе он, братан, отказал в первую очередь!

Теляк выключил радио и притормозил у валуна с названием бывшего населенного пункта, написанным белой краской. Он выбросил окурок в окно и сказал тоном, не терпящим возражений:

– Здесь опасно. Слышите, сосредоточьтесь. Когда возьметесь за работу, нужно будет выставить посты. Оружие у меня есть.

– Тьфу, – присвистнул Грауберман. – Уже ночь почти – а он «за работу». Баиньки пора, Федор Николаевич. Побойтесь бога.

– Его-то я и побаиваюсь, – ответил Теляк без тени шутки и вновь закурил.

48. Крикшты и прочие особенности некрокульта

Мы отъехали от дома уже километров на двадцать в сторону Припяти. Деревни, попадающиеся на пути, были давно мертвы. Теляк в них даже не притормаживал. Несколько покосившихся хат, приобретших старческую полупрозрачность, бетонные основания магазинов и клубов, однотипные памятники павшим. Если что-то могло здесь испугать, так это встреча с человеком. Теляк ориентировался по навигатору: кто-то вбил ему необходимые координаты, и сейчас он пытался максимально приблизиться к цели, используя немногочисленные дороги и тропы. Мы въехали в густой лес, отдающий почти тропической сыростью, полный птичьих звуков. Здесь по-прежнему было светло, будто солнце застыло на линии горизонта за лиственным массивом и было намерено стоять над нами до завершения задания. Обманчивое ощущение. Вот-вот должно было стемнеть, что в условиях зоны отчуждения представлялось крайне неуютным. В смешанном лесу по мху широко рассыпалось цветение чабреца, вереск еще не появился. Когда-то здесь прошел ледник, и по всему лесу были разбросаны покрытые мхом обломки скал размером с дом, что придавало зрелищу еще более фантастический характер. Подлеска почти не было, и Федор лавировал между редко поставленными деревьями и камнями довольно умело. Мы направлялись к кладбищу (как я сразу не догадался?) – к лесному кладбищу, ожидавшему полного растворения в природном ландшафте. Надгробия появились внезапно, буквально выросли из-под земли.

– У них на Гомельщине это известное явление, – сказал Мишаня. – На кладбищах начинают расти каменные кресты. То ли из-за коррозии почв, то ли из-за нечистой силы. Я по радио слышал.

– Это для привлечения туристов, – отозвался Гарри. – Я такое же слышал про Витебщину.

Мы выбрались из внедорожника, осмотрелись. Теляк остановился посередине небольшой поляны, утыканной замшелыми крестами, видимо, языческого происхождения. Приглядевшись, я заметил, что далеко не все памятники были старыми. Далее по склону располагалась поросль свежих, недавно выпиленных идолов, аккуратно протравленных олифой или марганцовкой. В Литве такие кладбищенские фигуры называются «крикштай», и служат они то ли для погребения протестантов, отвергающих распятие на кладбище, то ли для паганистов, поклоняющихся деревьям. Силуэты антропоморфного, зооморфного или растительного характера – как мы называли их со Святой Лолой, «кони»… На подобных кладбищах я был единственный раз в жизни. Давным-давно. В Неринге. В Ниде. Вместе с Лолой.

Теляк распаковал металлоискатели: один протянул Грауберману, другой (самодельный) взял себе.

– Похожу-погуляю, – сказал он. – Помяну старое!

Он развернул из мешковины «АКМС» со сложенным прикладом, дал его Мишане.

– Умеешь?

– А что тут не уметь? – отозвался тот и передернул затвор.

– Он у нас известный партизан, – сказал Гарри. – Как бы он нас с вами не перестрелял. Маньяк, он и есть маньяк.

Теляк велел прочесать кладбище с восточной стороны, сам взял западную. Мне было поручено освещать дорогу копателей большим ксеноновым фонарем, а в случае необходимости принести лопаты.

Вскоре выяснилось, что кладбище буквально наполнено металлом. Характерный сигнал шел почти от каждой могилы, что поначалу сбило нашего магистра с толку. Он велел раскопать нам два захоронения и, пока мы с Гарри и Мишкой рыли землю, проверил автомат, пустив несколько коротких очередей по верхушкам деревьев.

– Чтобы волкам неповадно было, – объяснил Теляк.

Первую могилу мы раскапывали около получаса. Почва оказалась рыхлой и легкой: то ли торфяники преобладали в ней, то ли перегной. Гарри опустил катушку своего искателя в яму и поводил ей по хрупкому деревянному ящику со следами коммунистического кумача на крышке. Мелодия Эммануэль звучала в головах покойника. Гарри опустился в могилу и несколькими ударами топора выломал пару досок над местом сигнала.

Ожидаемого черепа в гробу не оказалось. Скелет в полуистлевшем пиджаке с орденской планкой вместо головы имел соответствующего размера оплавленный камень, по внешнему виду – метеорит. Брагинский метеорит, которым изобиловала земля этого района Полесья.

Гарри с усилием достал его из-под комьев скатившейся в могилу земли и протянул Федору Николаевичу:

– Вы это искали, шеф?

– Нет, не совсем…

Теляк поднял метеорит, бережно стряхнул с него остатки глинозема.

– Какой необычный некрокульт, – сказал он научное слово. – Никогда о таком не слыхивал. Нам, похоже, придется сегодня поработать.

Со второй могилой случилась такая же история. Только вместо одного метеорита мы вынули из нее два, немного поменьше. Можно было предположить, что в остальных захоронениях находилось аналогичное содержимое. Теляк расстроился и приказал нам искать произвольное место поблизости, где сигнал будет существенно отличаться от прочих.

В кустах на пригорке у кладбища что-то шумно прошелестело, и мы увидели одинокого секача средних размеров, вышедшего из чащи и, похоже, крайне удивленного встречей с нами. Он смотрел на раскопанные могилы мутным, сонным взглядом и тяжело дышал, выбирая тактику дальнейших действий.

Мишаня кинул в него обломком гранитной породы, выкопанным из захоронения. Камень упал в двух шагах от зверя, но вместо того, чтобы пуститься наутек, кабан подошел и по-собачьи понюхал незнакомый предмет.

– Брысь! Пшел вон отсюда! – Гройс двинулся на него с автоматом наперевес. По примеру начальника пальнул по деревьям и заулюлюкал.

Кабан нехотя удалился, пробудив в каждом из нас тревожное предчувствие. Теперь уже явственно смеркалось, и Федор велел мне развести несколько костров по углам лагеря. Пока я собирал дрова, казалось, что лес смотрит на меня тысячами ненасытных глаз и готов наброситься с минуты на минуту. Я не уходил из поля видимости своих коллег и видел, как они яростно спорят, склонившись над одной из могил. Рядом возвышался какой-то языческий менгир, и в какой-то момент Гарри толкнул Мишку прямо на этот столб. Тот накренился под его тяжестью и с натужным скрипом рухнул в прошлогодние листья вместе с Гройсом.

– Полегче, мальчики! Полегче! – прикрикнул Теляк. – Что случилось?

– Что-то необычное здесь, Федор Николаевич, – запричитал Гарри. – А этот диверсант не верит…

Федор подошел, поводил штангой над могилой, прислушиваясь к неясным шумам, и даже вздрогнул, услышав романтическую мелодию Пьера Башле у корней почерневшей от старости березы.

– Копайте, – сказал он решительно. – Хуже не будет!

– Там корни, – засуетился Мишка. – Мы до утра будем тут рыться.

– Копай, сука, – повторил Теляк. – За что я плачу тебе деньги?

Гройс проглотил обиду и саданул топором по первому попавшемуся отростку корневища, простершему щупальца на несколько метров от самой березы. Корневая система у дерева была мощная. Гарри предложил жечь и перетащил костер поближе к месту раскопок. По пути огонь растерял свою силу, но корни все-таки занялись. Мы втроем стояли на четвереньках у злополучного дерева и старались уничтожить все мешавшее нашему проникновению в недра. Теляк с автоматом на плече работал лопатой. Работа оказалась утомительной, но результат наши ожидания оправдал. Федор даже рассмеялся, когда из-под чьей-то лопаты послышался металлический звон; он опустился в углубление и нащупал своими корявыми пальцами выпуклости знакомого барельефа.

– Иероглиф? – спросил я.

Теляк внимательно посмотрел на меня, на глазах у него выступили слезы усталости. Я и не знал, что могу относиться к нему с теплом: как к отцу или деду. Я шепотом поздравил Федора с победой, напомнил, что нам не мешало бы поторопиться. В темноте по бездорожью ехать опасно, а до проселка еще километров пять.

Неприятности начались, когда мы вынули трофей из ямы и Федор прижал его к груди, словно младенца. Увлеченные, мы не услышали шума приближающейся опасности. Кабаны ринулись на нас как по команде. Первый, один из самых крупных, сбил с ног Федора Николаевича, так и не успевшего воспользоваться автоматом. Несколько более мелких тварей начали рвать нашего предводителя клыками, топтаться по его старческому телу бесовскими копытами. Мы с Мишкой оказались сбиты с ног. Подняться в кабаньей толчее мы не могли, поэтому оставались лежать, прикрыв головы руками, и изредка перебрасывались короткими матерками. Гарри был удачливее. Нападение он отразил несколькими ударами лопаты и сейчас бесстрашно продвигался на помощь к Теляку. Животные сосредоточили свою ненависть преимущественно на нашем шефе. Гарри отогнал адских тварей от полуживого начальника, помог ему подняться и только сейчас обнаружил, что тот, как и прежде, сжимает метеорит в объятиях. Грауберман довел Теляка до машины, запихнул внутрь вместе с драгоценным грузом. За время этой передышки мы с Мишаней успели подняться, и Гройс постарался завладеть автоматом, находившимся сейчас за линией фронта.

Звери стояли полукругом, их красноватые глаза вспыхивали в темноте тут и там. Со склона слышался топот приближающегося подкрепления. Орудуя последней оставшейся от нашего костра головней, Мишка ворвался в кучу отвратительных бестий, ударил несколько раз по их мордам и бокам. Автомат должен был быть где-то в темноте, под ногами. Я тем временем собрал и перетащил в машину металлоискатели, разбросанные по поляне. Фонарь куда-то пропал. Слава богу, Федор догадался включить фары дальнего освещения: Гройс молниеносно подобрал оружие, засыпанное во время дикой беготни лесным мусором, увернулся от главаря, налетевшего на него со спины. Он пустил очередь вдогонку кабану, потерял равновесие и сел наземь. Зверюга, подлетевшая к нему откуда-то сбоку, полегла в следующее мгновение. Он выстрелил ей в голову в упор, поднялся и выстрелил еще раз одиночным патроном, вставив ствол АКМ в ее зловонную пасть. Я завел внедорожник, подъехал к «лесному брату» и закричал в открытое окно, что все в сборе и что нам пора сваливать. Мишка дал еще одну очередь по несшимся с горы кабанам и уложил двух.

– Сядь в машину, Рэмбо! – Голос Теляка звучал бодро, хотя звери прилично потрепали Федора. – Иди сюда, дурак!

Мишка, пятясь, пробрался в «уазик», захлопнул дверь, и мы понеслись немыслимыми зигзагами по ночному лесу. Ледниковые булыжники вставали на нашем пути, оскаленные вепри, заколдованные деревья. Стрелять Теляк ребятам запретил: патронов было немного. Кабаны бежали за «Патриотом» следом, пытались сбить его движение ударами массивных тел по корпусу, подпрыгивали к окнам, как волки.

– Они тут свихнулись совсем? – воскликнул Гарри. – Вы видели когда-нибудь такое? Это последствия радиологического заражения, да? Они поэтому понаставили тут шлагбаумов? Удивительное рядом, но оно запрещено! Ха-ха-ха!

Кроме него, никто не смеялся, да и смех его походил на истерику. Мы выезжали на проселок, надеясь, что ушли от преследования. Я был рад нашему чудесному спасению, но еще одна вещь радовала меня больше прочих. Сегодня, во время боя я вдруг понял, что имел в виду Грауберман, рассказывая о разных видах людей на кладбище в Друе. Несколько минут назад я отчетливо увидел полыхающую ауру вокруг Мишки, Матвея, Федора Николаевича: ту самую «газообразную шерсть», отличающую нас от прочих.

49. Колонна автомобилей представительского класса

– Да… – сказал Гарри, когда мы оторвались от преследования. – Это тебе не двухметровый червяк… Нападение мутантов в Чернобыльской зоне! Можно сделать отличный репортаж. Фотки сделали?

Мы молчали, тупо вглядываясь в предрассветную мглу. Огромные бесхозные поля простирались по краям дороги. Я вдруг вспомнил, что лето идет к концу. Еще немного – и Илья, после которого наступает холод.

По лугам стелились белесые обрывки тумана. Приближение солнца выявляло рыжину травы, ее черствость и спутанность. В синей дымке проступали заброшенные колхозные строения, одиноко стоявшие среди простора высохшие деревья. Отдай землю на волю природы, и она вернет свою первозданную красоту. Мне в окружающем ландшафте не хватало привычной для Беларуси мягкости красок, какой-то печальной живописности. Необъятные поля сливались с небом, прятались за буграми и насыпями, прерывались полосами лесов. Мелькали речки и ручьи, прячущиеся в низких берегах, рябыми пятнами всплывали из тумана болотистые низины, заросшие камышом и аиром, желтели песчаные проплешины.

Мы катились в постоянной близости от какой-то реки, видимо, Брагинки, а может, и Припяти. Дорога отдалялась и прижималась к реке, то скрывавшейся в траве, то разливавшейся судоходным простором. Река продолжала свое преследование, шпионила за нами, но вдруг, передумав, резко забирала вправо, вытянувшись прямым рукавом прямо в луга, к горизонту. Последнее время мне приходилось мыслить камнями – межевыми камнями, из которых наш умудренный эзотерическими штудиями наставник составлял магический узор. Мне эта работа нравилась, в ней проступали тактика, стратегия, вызов времени.


Гарри показал рукой на восток, где сквозь просветы черного еще леса показался холодный диск солнца, вычертивший широкую тропу по ступенчатым пригоркам.

– Что за птичка? – спросил он и тут же прервал самого себя: – Какая веселенькая! Канареечка! Попугайчик!

– Гройс, дай автомат, – сказал Мотя шутливо. – Я хочу познакомиться с миром живой природы.

– Какие же вы дикари! – рассмеялся Теляк. – Городские придурки. Это жаворонок. Жаворонок поет лучше, чем соловей, – мечтательно протянул он. – Проблема в том, что соловей живет и поет даже в городе, а жаворонок предпочитает петь в безлюдных местах. Я давно не слышал таких песенок. Хорошая птичка. Запомните ее голос.

– Так точно, товарищ полковник!

– А можно остановиться? – вдруг спросил Мишка. – Я на ходу не могу запомнить. И потом, мотор… Он гудит… Отвлекает.

Я съехал с дороги на гравий, которым зачем-то была засыпана мелиорационная канава. Из машины вышли все, кроме Теляка. Гарри переложил булыжник, который Теляк уже завернул в свою куртку, в багажник и закидал его картонными ящиками и старой одеждой. Тряпье показалось мне знакомым.

– Федор Николаевич, а чей это «уазик»?

– Кости Воропаева. А что? Он тебе родственник, кажется? – Магистр продолжал сидеть в машине, свесив ноги наружу. Ступить на землю после ночного стресса, видимо, не решался.

– Да вроде того… А зачем «уазик»-то?

– А чтобы не привлекать внимания. У меня были соображения на этот счет. И Сероштановы посоветовали.

– Они вам родственники?

– Да нет. Старые друзья… Приятели…

Наш разговор прервал механический гул, похожий на шум передвижения военной техники. Мы подняли глаза и узрели свет противотуманных фар шикарного лимузина, пылающих над хромированным бампером. Из-за поворота выезжал советский автомобиль представительского класса. Фирменная птичка на радиаторе не вызывала сомнений, что перед нами автомобиль «Чайка», членовоз. Машина была черного цвета, в хорошем состоянии, мытая, отполированная. За тонированными стеклами не было видно ни водителя, ни пассажиров.

При виде автомобиля Грауберман вытянулся по стойке смирно, отдал честь комически согнутой ладошкой. Мишка демонстративно отвернулся. Я продолжал сидеть на корточках, поглядывая то на автомобиль, то на шефа.

– Это не за нами? – спросил я почти серьезно. – Гостю из космоса нужно оказать должный прием.

Теляк в ответ прошептал что-то нечленораздельное. Автомобиль проплыл мимо нас, сверкая величественной красотой. Напряжение слегка спало. Однако следом за первой машиной из-за леса показалась вторая «Чайка». Тот же полированный блеск, ровный гул мотора, затемненные окна. Перед нами проходила колонна антикварных правительственных автомобилей в количестве двадцати четырех штук. Представить себе такое автомобильное шоу в зоне отчуждения невозможно. По проселочной дороге, в неизвестном направлении, с шиком и помпой мимо нас проезжали высокопоставленные лица. Бьюсь об заклад, что в республике такого количества «ГАЗов» и «ЗИЛов» генсековского уровня попросту не было. И, что еще забавнее, в республике не было такого количества высокопоставленных работников.

– Мы чужие на этом празднике жизни, – прокричал Гарри, стараясь заглушить шум работающих моторов. – Вот она, несправедливость! Бьешься всю жизнь в надежде накопить на ничтожный «Матиз» и как только покупаешь его, он попадает под колеса пуленепробиваемого «Хаммера»! Кто к нам пожаловал? Уго Чавес? Слободан Милошевич? Петр Миронович Машеров? Маршал Гречко во всей красе? – Гарри артистически изогнулся в поклоне. – А может быть, это сам Иосиф Виссарионович? Здравствуйте, товарищ Коба. Мы ждали вас всю свою сознательную жизнь.

Гарри выступал красиво, в нем чувствовался талант оратора. Недаром во времена перестройки он поддерживал неформалов, хотел вступить в Демсоюз или «Мемориал». Думаю, сейчас он предавался не только политическому скоморошеству, но и искреннему чувству.

Загадочный кортеж прошел мимо, пыль рассеялась. Молча мы засобирались в путь. Федор вызвался сесть за руль: ему хотелось встряхнуться. Минут через десять показались первые заборы Старой Иолчи. Странно, что не было слышно ни петухов, ни собак. Мы въехали в вёску, остановились у дома Сероштановых.

– Трэба нешто робить. Ты чуэшь? – закричал Теляк, входя в избу. – Эй, есть хто?

В доме никого не было. Мы съездили к москалям, но и на их бараке висел замок. Съехали, что ли? Деревня казалось вымершей. Мы не могли найти ни человека, ни домашнего животного. Магазин закрыт. Даже бабки, вечно сидевшие на лавочках, куда-то исчезли. Ни свиней, ни коз, ни тучных стад.

– Надпись «Все ушли на фронт», – продолжал шутковать Гарри. – Может, их гета… выселили всех… или гета… угнали в Германию?

Теляку было не до шуток. Он собрал вещи, написал записку хозяевам. Велел нам быть готовыми к отъезду через десять минут. Я за это время успел побриться и почистить зубы. Мужики ушли прихорашиваться к колодцу, где опять-таки из высокого чувства юмора окатили друг друга по очереди водой: ведро оказалось рядом.

Когда мы выехали из вёски в направлении к Брагину, нам попался на дороге человек, шедший по направлению к Иолче. Увидев нас, поднял руку. К нашему общему ужасу, путником оказался Чернояров. Сергей Володарович Чернояров, друг моей молодости, подорвавшийся вчера на фашистской мине. Он подошел к «Патриоту», спросил у Мишани что-то на незнакомом языке. Вид у него был надменный. Я вообще никогда его таким не видел.

– Aveh, – сказал он Гройсу. – Aveh, brathe!

Далее следовала длинная монотонная фраза, в которой я разобрал слова bahsheh и daarkha. По гортанному звучанию речи можно было предположить, что он говорит по-арабски.

– Aveh, – ответил ему Мишка как ни в чем не бывало.

Он бегло заговорил на том же языке, жестикулировал и даже подшучивал над чем-то.

– Ainoo, Heleh, – соглашался Чернояров с Мишаней.

Я смотрел на них, парализованный страхом. Меня испугала серьезность, воцарившаяся на их лицах. Они поболтали еще минут пять, в разговор включился и Гарри, который на протяжении беседы утвердительно кивал, а сейчас перешел на ту же странную речь, беспрестанно повторяя слово nia, звучавшее как отрицание.

Теляк воспринимал происходящее с невозмутимым видом, а когда Чернояр залез к нам на заднее сиденье и захлопнул дверь, дал газу по направлению к столице. Ехали мы молча, и я, чтобы успокоиться, закрыл глаза и вполне безответственно уснул, чтобы проснуться уже в Нарочи.

50. Илана, Яна, Татьяна и Лолочка

Дома меня ждал другой неприятный сюрприз. Едва войдя в квартиру, я понял, что с женой что-то случилось. Неестественные улыбочки, издевки, выпады.

– Ну и как тебе твоя командировочка? Понравилась? Ты сделал все, что хотел? Когда едешь в следующий раз? Я приготовлю тебе бутербродиков!

– Что с тобой? – спросил я.

Обычно заскоки случались с ней на почве ревности, но последние лет десять нам удавалось их избежать.

– Все замечательно, милый.

Я решил не будить лиха и продолжал вести себя будто ничего не произошло. Поужинал, похвалил ужин. Жена, казалось, накапливала энергию перед бурей. Улыбалась, расшаркивалась, пыталась угодить где надо и не надо.

Я лежал у телевизора, транслировавшего выступление Лукашенко на очередном заводе, когда она подошла и швырнула в меня какую-то бумагу. Я прикасаться к бумаге не стал, желая выиграть время. Александр Григорьевич тем временем рассказывал о своей жизни:

– Лукашенко ж не из власти пришел в президенты, Лукашенко пришел от оппозиции. Но у нас оппозиция была: Лукашенко, Шушкевич, Позняк, ну всё. И Вячеслав Францевич Кебич от действующей власти. Вот четыре основные были. Я случайно в этой компании оказался, абсолютно случайно. Кто за меня голосовать, думаю, будет – сорока лет не было. Но мы, маленькая группа людей, ввязались в эту драку. И народ это увидел.

– До сих пор видим, – сказала Илана. – Глаза бы мои на тебя не смотрели.

Президент, как и я, не обратил на мою супругу внимания и продолжил:

– Так Лукашенко пришел к власти. Но не из националистической, профашистской какой-то там, не радикальной оппозиции, а нормальной оппозиции, которая критиковала и что-то предлагала. И мне удалось победить тогда. В первом туре фальсифицировали выборы, я теперь это знаю. Но я спокойно к этому отнесся.

Отец нации продолжал нести и сеять. Я лежал на диване, глядя в потолок. Прострации и безразличие усиливались. Переключить канал было лень. Оценить масштаб предстоящей ссоры я пока не решался, но в том, что она вот-вот состоится, был уверен.

– Беларусь стала таким некоторым нравственным фактором для России. И это самая большая ценность, которую вы не должны потерять. А мы в этом отношении будем жить так, чтобы вам не было стыдно. Чтобы мы остались этим нравственным стержнем… – Александр Григорьевич вздохнул. – В этом суть моей политики…

Лана взяла лист бумаги с моей груди, скомкала в кулаке и кинула обратно, мне в лицо:

– Вот твой нравственный стержень. А я-то, дура, даже не догадывалась. Думала, работу нашел. У конфетного магната.

– Ты недовольна моей зарплатой? – спросил я холодно. – Что ты вообще себе позволяешь?

Я развернул листок, с ужасом понимая, что это письмо от Святой Лолы. Боже мой, какая идиотка! Записка была распечатана из моей электронной почты. Не поленилась женушка, сходила в Купу на телеграф. Наш принтер уже два года как пылился без картриджа.

«Любимый, после того, как мы расстались, я поняла, что не могу без тебя. Я говорила, что могу быть смирной, терпеливой. Прости, ошиблась. Я хочу видеть тебя, быть с тобой, спать с тобой. Мне нужно это хотя бы раз в неделю. Пожалуйста, сделай что-нибудь. Позови – и я приеду. Мне кажется, что без тебя я умру. Сережа, я беременна от тебя. И оставлю ребенка, несмотря на всю сложность ситуации. Твоя Лола».

Шикарно, подумал я. Подставила по полной программе. Подарила мне «Санта-Барбару» на старости лет.

– Это розыгрыш, – сказал я Илане спокойным тоном. – Я случайно пересекался с этой особой в Беловежской Пуще. Мы дружили с Лейлой… Лет за двадцать до встречи с тобой…

– Не надо, Сережа. Я звонила ей. И знаю теперь даже больше, чем ты.

– Вот как? И что же ты знаешь?

– То, что сейчас вместе с детьми я уезжаю к родителям.

– Они же спят.

– Разбужу.

– Очень гуманно.

– Если бы не могила Неды, меня бы здесь не было уже давно.

Возможно, я должен был встать, начать вокруг нее бегать… Извиняться, объяснять, врать… Но усталость и явный перебор впечатлений последних дней оставили меня на месте, безучастно лежащим и разглядывающим залихватскую прическу нашего президента. В молодости у меня был такой преподаватель, Творогов, он тоже прикрывал лысину прядками волос и даже использовал для этого заколки-невидимки.

– Что вообще на свете есть святое? – вопрошала Илана с непривычной для нее помпезностью. – Это наши умершие друзья, родственники, предки! Религия есть культ предков и домашнего очага. Ты понимаешь, что все эти воскресения – сатанинское действо? У нас ничего не осталось, помимо этих могил. В церковь ты не ходишь. На гражданские свободы тебе плевать.

– Я и сейчас верю в светлое будущее…

Илана со злостью швырнула в меня кофточкой, которую уже успела упаковать в чемодан.

– В будущее с этой блядешкой? Она же ведьма… вурдалак… зомби… Я наводила справки. Лейла Мортезовна Саджади умерла 11 сентября 2001 года. Съел? Ах-ах! «Мне кажется, что без тебя я умру». Она уже давно умерла, мой милый. И без тебя!

– О чем же ты тогда беспокоишься? – спросил я резонно, но Илана, кажется, не задумывалась над смыслом нашего спора.

– Господь воскрешает души, дурак. Души праведников. Оживление трупов, уже полежавших в земле, – дело бесовское. Ты продал свою душу дьяволу, Сережа. И ребенка ты ждешь от дьявола. Ухожу я именно поэтому. Иметь в доме представителя нечисти я не могу. Понял? Я не в том возрасте, чтобы ревновать ко всяким экзотическим танцовщицам.

В этом месте ее мысль показалась мне категорически непонятной.

– Танцовщицам? Ты о чем?

– Она работала в стриптизе. Ты не знал? В эскорт-сервисе. Она профессиональная шлюха.

– Стриптиз и эскорт-сервис – разные вещи, Ланочка… И потом, мне кажется, что ты ошибаешься. Господь всемогущ. По-моему, он убивает кого хочет. И кого хочет оживляет. У меня такая картина мира. – Я понимал, что рано или поздно мы помиримся: слишком уж необычным был повод для сегодняшней ссоры.

– Господь воскрешает праведников, – уверенно повторила Илана и захлопнула чемодан.

Из детской к нам вышли Катька с Гришкой, сонные, недовольные, кое-как одетые. Екатерина тащила на руках плюшевого мишку. Сынок прихватил с собой в дорогу самострел с резинкой от трусов. В детстве мы делали такие же. Я понял, что удивительно соскучился по ним: подошел, обнял. Дети к нашим разборкам не имели никакого отношения. Я не хотел бы, чтобы они слышали наш разговор. Илана увела их в ванную.

– Кто из твоих дружков безгрешен?

– А из нас кто безгрешен?

– Хватит демагогии. Грауберман осужден в девяносто четвертом за изнасилование. Условно. Отмазал папаша. Правильно? Погиб в автокатастрофе под Новосибирском. Гройс – адвокат мафии. Обслуживал низшее звено преступного мира. Умер на даче в Комарове при неизвестных обстоятельствах. Чернояров. Журналист, бывший. Инструктор по альпинизму, бывший. Умер на собственной квартире от пьянства. Про твою шемаханскую царицу я уже говорила.

Илана вздохнула, перетащила в коридор сумку с детскими вещами. Собралась она быстро, будто заранее все обдумала. Оправдываться не хотелось. Вообще на чувство вины я старался не подсаживаться. Опасный прием. Только признаешь свою неправоту, тут же из тебя начнут вить веревки.

– Все, что у меня осталось, это память о Рогнеде, – сказала она. – Твои похождения меня больше не интересуют. И твой аморальный бог тоже. Бог алкашей и проституток не по мне. Неда часто приходит ко мне, учит, как мне себя вести. Она помогает без всяких воскрешений. Без секретных командировок в запретные зоны…

– Белая женщина? – вспомнил я. – К тебе приходит белая женщина?

– Ты дурак, Сережа. Твоя духовная жизнь находится в зачаточном состоянии. Мне даже неловко говорить с тобой.


За ее словами могла скрываться обида, неприятие того, что мои друзья почему-то вернулись к жизни, а ее любимая Недочка, добрая и почти святая, умерла. Илана упивалась своей утратой, превратив ее в новый смысл жизни.

Провожать жену до машины я не пошел. Хотел, но как раз зазвонил телефон, и пока я разбирался с незнакомым абонентом, Илана с ребятишками удалилась. Звонила какая-то женщина, по голосу почти девчонка. Вежливая, приветливая… Я долго не мог сообразить, кто такая… Оказалось, что это Яна. Янина Кобальт. Что за фамилия?

– Але! Помнишь? Яна и Татьяна из ресторана «Соловьиная роща». Страусиную ферму помнишь? Серый, ты че? Мы вместе гуляли на свадьбе. Я рыженькая такая. Ну да, рыжий парик. Но я сейчас отрастила волосы. То в парике, то с прической. Клево получается. Лохов можно разводить. Какой-то ты не концептуальный сегодня.

Как не помнить? С этой встречи все мои приключения и начались.

– Отлично. Ты же не задрот какой-нибудь. Может, встретимся?

– Давай. От меня как раз ушла жена. Уехала с детьми к маме.

– О! Супер! Ты где обитаешь?

Яночка продолжала трещать. Рассказала про новый автомобиль, покупку нехилой квартиры в Минске. Ребята, у которых мы были на свадьбе, оказывается, к тому времени уже развелись.

– Я хочу тебе сказать одну вещь. – Она вдруг сменила тон и перешла к элегической манере. – Пойми, это тебя ни к чему не обязывает… Абсолютно ни к чему. Просто прими к сведению. – Она перевела дыхание. – Сережа, я беременна. Так бывает. Но мне ничего от тебя не надо. Аборт делать поздно. Я придумаю что-нибудь. Я богатая, понимаешь. Мне так даже лучше. Буду с ребенком жить. Все-таки не так одиноко. Ты меня слушаешь?

Разумеется, я слушал. Мир раскручивался вокруг меня все большим балаганом и хаосом, но я слушал.

– Что еще, девочка моя?

– Понимаешь, Танька тоже беременна. Мы обе залетели в ту ночь. Сначала расстроились, а потом решили: судьба. Ты можешь не верить, конечно, но так бывает. Вот. Случилось. Если хочешь, проведи потом генетическую экспертизу. Танька в больнице сейчас, но она на днях тебе позвонит. Мы ничего от тебя не требуем. Заметано? Это наше собственное решение. Наша инициатива. Я, кстати, не жалею, что все так получилось.

К такому повороту событий я не был готов совершенно. Сказал Яночке, что неважно себя чувствую после поездки, пообещал быть на связи и распрощался. На встрече она не настаивала. Сказала, что ей не стоит катиться с пузом в такую даль. Я это решение только приветствовал.

Я побродил по дому, сел за компьютер. Жена последнее время просиживала за ним сутками, общаясь в социальных сетях. Вот и сейчас была открыта страница ее скайпа. Я машинально нажал на один из последних чатов, где она беседовала с подругой Ларисой. Переписка касалась меня: женщинам нужно иногда пожаловаться на мужей. Я никогда не шпионил за супругой, считая, что она имеет право на личную жизнь. Оказалось, эта жизнь устроена намного интереснее.

Илана разговаривала с Ларисой о каком-то коучинге, триггерах, мощном оверфе, женской и мужской энергиях, сообщала, что давно меня не любит. Сюжет развивался по нарастающей. Она заговорила об умершей Рогнеде и сообщила, что спала с ее мужем Костей с двадцати одного года. Влюбилась в пятнадцать лет, а к активной деятельности приступила, достигнув совершеннолетия.

«У него всегда было две жены: одна – рабочая лошадка Неда, другая я – сладкая куколка, – писала она в чате. – Такая вот московская игрушка на лето. Развратная дачница. Я торчу от своей жизни», – заканчивала она мысль.

Разговор подруг я просматривал спешно и даже не раздраженно. Быстро нашел упоминание о беременности Иланы. Пазл складывался молниеносно. Неестественная любовь к Беларуси, поведение последнего времени, ехидные замечания на мой счет.

«Ты поняла, что я беременна от него? – призналась наконец Ланочка. – И муж ничего не знает, и родители. Никто не знает. И мне от этого так хорошо и страшно…»

Я улыбнулся и выключил компьютер. «На Беларуси Бог живет – так скажет мой простой народ». Я балдею в этом зверинце…

51. Восстание кабанов

Вскоре собрался в лавку за сигаретами. Оделся, вышел на лестничную клетку, где уже несколько лет собирался вкрутить лампочку. Услышал шорох за спиной. Я не обратил на него внимания и принялся искать ключом замочную скважину. Шорох возобновился. Наконец я вставил ключ, но дверь не успел закрыть лишь по счастливой случайности. В полоске света, пробивавшегося из квартиры, я заметил развязавшийся шнурок и наклонился. Что-то толкнуло меня в спину, я обернулся и увидел перед собой огромную морду вепря, перепачканную то ли краской, то ли кровью.

Кабан пришел в город, беспрепятственно прошел через двор и детскую площадку, поднялся на четвертый этаж в поисках пищи. Зверь выглядел беззлобно. Я встал на четвереньки и в прыжке переместился назад в квартиру. Захлопнул дверь. Встал. Посмотрел зачем-то в замочную скважину. В подъезде было по-прежнему темно и тихо.

Я решил позвонить Оленьке, матери Безумного Макса. Если Макс дома, то дело, считай, решено. Он никогда не расставался с табельным оружием. Я уже взялся искать ее телефон, когда в дверь позвонили. Открыл я не сразу. Подошел к двери, вновь посмотрел в глазок, спросил как можно смелее, кто там. Это была Оленька – собственной персоной.

– Сергей Юрьевич, я тут блинчиков напекла. С мясом, капусткой, творожком. Возьмите, не побрезгуйте! – Она вошла и с любопытством осмотрелась. – А Иланочка дома? Хотела обсудить с ней кое-что. Про энергетическую пирамиду помните? Пирамиду, которую построил англичанин Пол!

– Спасибо за угощенье, Оленька. Лана уехала к родителям.

– Надолго? – со странным беспокойством спросила она.

– Да нет, – соврал я. – Через пару дней вернется. А что случилось? Пирамида разрушена?

– Мы еще не знаем, Сергей Юрьевич, – ответила она заговорщически. – Но что-то произошло. Либо хорошее, либо плохое.

– Держите меня в курсе, пожалуйста, – сказал я на прощанье. – Еще раз спасибо за блины.

Я захлопнул дверь и тут же услышал ее нечеловеческий вопль, грохот выпавшего из рук пластикового подноса, отвратительные всхрапывания и топот. В глазке по-прежнему стояла кромешная тьма. Открыть дверь я не осмелился. Набрал Оленькин номер, но она не отвечала. Вместо гудков в трубке звучал какой-то хриплый шансон про белую березу, на часах высветилось мрачное 9.11. Я не паниковал. Выгонят кабана. Куда он денется? Я включил телевизор, пощелкал программами. По экрану ползла серая муть, иногда прерываемая потрескиваниями и кратковременными вспышками. Телевизор не работал. Звонить в «Белтелеком» было поздно. Раздосадованный, я подошел к окну, распахнул его, сел на подоконник. Внизу различалось какое-то мутное оживление. Я присмотрелся.

По детской площадке бродили кабаны. Мамки с выводками поросят, одинокие секачи, молодые сеголетки. Молодых было больше всего, и действовали они довольно слаженно. На моих глазах они свалили металлический турник с висевшим на нем ковром, пообрывали белье с веревок. Группа из трех-четырех вепрей старательно подкапывала ночной фонарь, единственный в нашем дворе. Фонарь покачивался и вот-вот должен был рухнуть. Людей на улице видно не было, но в окнах соседних домов горел свет. Я позвонил в МЧС, но в ответ получил шепелявую матерщину на фоне шума боевых действий. Значит, и в Мяделе творилось нечто подобное. Слышались автоматные очереди, крики, женский визг.

– Удивить хочешь? – орал мне какой-то мужик на грани нервного срыва. – Кабанами? Ты идиот? Они повсюду. Они захватили весь район. Всю республику. Бери ружье, пацан. Обороняйся.

Я со злостью бросил трубку, позвонил жене. Защищать родину в моем понимании означало защищать свою возлюбленную семью.

Ланочка моему звонку не удивилась. Сказала, что слышала какие-то обрывочные сведения по радио, сейчас находится в районе Вилейского водохранилища, но там все спокойно.

– Позвоню от родителей, – добавила она. – Я только что говорила с ними. В Минске и на Соколе тишь да гладь. Что-то происходит лишь в районе Нарочанского озера. Наверное, рухнула энергетическая пирамида. Посоветуйся с соседкой. – В ее голосе слышались издевательские нотки.

Я не стал говорить, что виделся с Оленькой несколько минут назад. Позвонил Косте. Тот взял трубку не сразу, а когда взял, я понял, что тот в веселом расположении духа на какой-то пьянке. Он выслушал меня, не перебивая. Сказал, что должен позвонить в администрацию парка. Он не проявлял признаков беспокойства. Лесничий был у себя на Щорса. Зашел в гости к Куцкевичу.

– Зашел вот к Николаю. Мы же теперь вдовцы. А кабаны, Сережа, дело житейское. На ловца и зверь бежит.

Во дворе со скрипом упал фонарь: завис на дереве и продолжал светиться. Кабаны удовлетворенно разошлись в стороны, решив, видимо, что диверсия на этом завершена. Огнестрельного оружия у нас в доме не было, пойти на улицу с топором я бы не решился. В подъезд соседнего дома, где жила Наташа Волынец, у которой мы покупали молоко, забежала полуголая девка в черных стрингах, со сверкающей во тьме задницей. Я огляделся и увидел двух зверюг, с остервенением разрывающих на куски ее цветастую юбку.

– Чудны дела твои, Господи!

Стук на чердаке привлек мое внимание, я с опаской поднялся в мансарду и увидел Федора Теляка, стоящего снаружи на крыше и пытающегося открыть наше чердачное окно. Я впустил его в дом.

– Ну что, тебя можно поздравить! – хохотнул он. – С тебя бутылка, Сергей Юрьевич.

– Чего-чего?

– Ладно, – махнул он рукой. – Когда родит, тогда и обмоем. Люди такого сорта рождаются раз в сто лет. Повезло тебе, Сережа! Вот что я тебе скажу. По-вез-ло!

– Ты для этого сюда забрался? – удивился я, незаметно переходя на «ты». – Чтобы поздравить меня? Ты вообще видишь, что происходит? Понимаешь, что мы должны делать?

– А что, по-твоему, должно происходить? – спросил он с искренним недоумением. – Нам осталось достать последний камень. Разумеется, они недовольны.

– Кто? – Спокойствие Теляка начало меня раздражать.

– Как кто? – Он смерил меня взглядом. – Силы зла… Кто же еще? Мы на стороне добра, они – наоборот. А ты что, не знал?

– Кабаны?

– Ну да. Зверь, он и есть зверь.

– Дьявол, что ли? Как-то я в него не очень верю.

– Нет, – сказал Теляк педагогическим тоном. – Дьявол – это который насылает кометы. Космическое зло. Очень высокая персона. А это – зверь, мразь, вонь. Проказа материализма. Зверь пришел в 666-м, потом в 1332-м, последний раз в 1998-м. Помнишь, кризис? Дефолт девяносто восьмого года? Кириенко… Немцов… Алексашенко… У нас тогда были Дрозды… В тот год зверь и поднял голову!

– Ну и что?

– Тогда был апогей его деятельности. Сейчас продолжение. Им надо развенчать учение Божьего сына. Они спиливают кресты, танцуют джигу в храмах. Выдавливают из себя духовность по капле, так же как раньше выдавливали раба. Им надо разрушить наш мир. Чтобы так не случилось, Христос посылает впереди себя архистратига Михаэля, как раньше это делал Бог-отец. «Михаэль шествует впереди Христа!»

Я покачал головой, хотя какая-то логика в словах Теляка все-таки присутствовала.

– Вы смотрите канал «Дискавери»? – спросил я.

– Нет, не смотрю, – ответил он резко. – Чего я там не видел? Люди зверя звероподобны. Ты бы хотел сейчас убивать людей? Это у нас подсудное, между прочим, дело…

– А почему я должен убивать?

– Потому что ты хочешь выжить!

Теляк взял с тарелки, стоящей на журнальном столике, принесенный Оленькой блин, откусил, но тут же выплюнул в ладошку.

– Сережа, они испортились. Выкинь сейчас же. – Он зашагал по комнате, продолжая свою речь. – Люди… животные… Нет никакой разницы… Все мы когда-то были людьми… Я и сам не знал до последнего момента, кому будет поручено против нас обороняться. Кабаны так кабаны… Ты хорошо стреляешь?

– Нормально. Только у меня нет ружья.

– Ладно. Разберемся. Наша задача – достать последний камень. Остальное – чепуха.

– А как вы сюда попали, Федор Николаевич? – вдруг осенило меня. – У нас же нет пожарной лестницы.

– О, совсем забыл. Ступай на крышу. Тебя там ждет Майкл.

– Кто???

– Друг твой. Миша. Ступай. Я спущусь по лестнице.

Он вынул из-за пояса пистолет Макарова и направился к выходу.

Окно по-прежнему было открыто. Я залез на стол, выбрался на крышу. В воздухе пахло свежестью и приближающейся грозой. Я осмотрелся. Услышав шум где-то сверху, увидел зависший над нашим домом вертолет. В проеме его открытой двери сидел Мишка Гройс, по-детски болтая ногами.

– Поднимайся! – закричал он сверху, схватил за перекладину веревочную лестницу, опущенную с вертолета, и потряс ею в воздухе.

Я боязливо зацепился за отшлифованную деревяшку и полез вверх. Вертолет опустился чуть ниже, и я был в кабине уже через несколько секунд.

– Aveh, – сказал Гройс на своем тарабарском. – Прими мои поздравления, продолжил с неприятной торжественностью. – Полукровка – это хорошо. Меня это очень даже радует. У нас это называется m’ainoo. У тебя будет девочка. И это тоже хорошо. Как назовешь?

– У кого это у вас? – спросил я осторожно, следя, как вертолет набирает высоту.

– Как у кого? – усмехнулся он. – У ангелов. Ты че, не понял? Я – ангел, мать твою. Архангел Михаил. Архистратиг Михаэль. Я правил вами во времена царя Македонского, сейчас вернулся. Я же говорил тебе, Михаэль означает «Кто как Бог». Я, если хочешь знать, защитник народа Израиля, предводитель Божьего воинства. И ангелы, и архангелы под моим началом…

– Мудак ты, Миня, – ответил я незлобиво. – Скажи мне лучше, что происходит?

Он протянул мне АКМ с прикладом, обмотанным синей изолентой, поверх которой кто-то нарисовал фломастером уже известный мне иероглиф.

В ногах Гройса валялся другой автомат, знакомый по вчерашним похождениям в Полесье. Я посмотрел на Мишаню внимательнее: он не придуривался. К тому же сегодня был такой день, когда можно привыкнуть ко всему.

52. Дайте нам испить эту чашу

– Смотри, – сказал он. – Наша задача – уничтожить как можно больше солдат противника. Типа компьютерной игры. Пока хватает горючего, мы для зверя неуязвимы. Мочи лохматых! Понял? Нужно дать людям пройти к озеру. Задача свинских повстанцев – нас к озеру не допустить. Надеюсь, ты не борешься за права животных? Я люблю свиней, но людей люблю больше. – Он дурашливо расхохотался.

Мы поднялись над Купой и двинулись к Мяделю, освещая местность прожектором, укрепленном на фюзеляже. Вепри перебегали трассу группами и по одному, чтобы подойти к озеру и занять круговую оборону вдоль берега. Летчик снизил машину в районе памятника павшим. Мы пошли над шоссе на высоте метров пятидесяти. Мишка бахвалился. Создавалось впечатление, что он с восторгом смотрит на себя со стороны.

По трассе брела колонна верующих католиков, пилигримка – люди старые и молодые, повязавшие на манер пионерских галстуков желтые косынки. С флагами, транспарантами, гитарами, громкоговорителями. Цель их маршрута была неизвестна, но отправная точка наверняка костел Святого Андрея в Кобыльнике. Девушек среди них тоже хватало. Мишаня присвистнул:

– Какие дамы! Настоящие Божьи невесты! Еще раз повторяю: знакомиться с барышнями надо не в кабаке, а в храме. Посмотри, какие коротенькие шорты, атлетические тела, непорочные души. А мы свою священную молодость провели с комсомольскими хабалками и прочими куртизанками пролетариата.

Мишаня дал предупредительную очередь, ожидая реакции.

Паломники замешкались. Мы пролетели прямо над колонной, но люди продолжали стоять, недоуменно всматриваясь в небеса. И тут из леса на них посыпались, страшные, как лохматые мешки, кабаны… кабаны… кабаны… Они бежали как из леса, так и со стороны озера. С характерным визгом и хрюканьем они набрасывались на людей (в первую очередь на девок), их намерения были похабны. Мишаня попытался отсечь паломников от свиней.

– Я мочу тех, кто выходит из леса. А ты возьми оптику. В первую очередь – насильники и мародеры. Понятно? Старайся не шмалять по населению, – добавил он. – Конечно, они воскреснут, но убивать людей неприлично. Даже у нас. Надо освободить проход к озеру от тех и от этих. Че ты такой задумчивый? Micama! Zodacare! Vaunigilaji! – Он взял сектор со стороны памятника павшим, я обратил внимание, что у него хорошие стрелковые навыки. – Прикрой меня! Ха-ха-ха!

– Что?

– Стреляй! – крикнул он, скосив несколько кабанов, пытавшихся порвать опущенные для обороны хоругви. – Стреляй, Серега! Стреляй во всех!

Я вздрогнул, когда архистратиг Михаил вновь полоснул очередью над головами христиан, пытаясь привести их в чувство, но лишь усилил панику. Люди скучковались, сбились в стаю. Двое молодых парней с посохами оттащили на обочину старика, которому стало плохо с сердцем. Силы хаоса продолжали наступать из лесной тьмы: их концентрация в районе Вечного огня была не случайна. Память об одной ужасной войне внезапно замкнулись на войне еще более невероятной и страшной. Наконец «божьим людям» удалось организоваться. Их руководитель, пожилая женщина с желтым бантом на конце толстой косы, отдала какую-то команду. Паломники группой побежали к монументу и вскоре засеменили по его бесчисленным ступеням, чтобы занять тактически важную высоту. Солдат с могучей обнаженной грудью, высеченный на конусообразной стеле, горделиво возвышался над происходящим, временно опустив пистолет-пулемет Шпагина. Вечный огонь лишь усиливал эффект: звери боятся огня.

Кабаны, не ожидавшие столь стремительных действий, оказались на несколько мгновений отрезанными от пилигримов, и Мишка с нескрываемым наслаждением принялся рубить их в фарш. Звери умирали молча. Падали друг на друга и порознь и вскоре перегородили трассу Мядель – Нарочь настолько плотно, что для расчистки пришлось бы вызывать бульдозер. Гройс стрелял, смачно причмокивая. Автоматными рожками был завален весь салон вертолета, будто мы до этого обворовали армейский склад. Гройс вел себя как в голливудском боевике. Иногда хватался за другой автомат, предполагая, что я буду менять ему боекомплекты, но я методично отстреливал наиболее крупных самцов, глядя в оптический прицел карабина. Я уже ухлопал нескольких наиболее бесстыдных особей, и от этого было немного спокойнее на душе.

– Может, они свихнулись? – предположил я. – Все лето идут разговоры об африканской чуме…

Гройс презрительно расхохотался:

– Ты еще поговорил бы о птичьем гриппе.

Ситуация на время стабилизировалась, хотя было видно, что кабанье войско занялось перегруппировкой. Они вели себя предельно сознательно, нарушая все мои представления о мире живой природы, в которой я уже давно отказался быть царем.

Положение усугубило появление группы православных христиан, к счастью, не столь многочисленной. Если католических паломников в схватке принимало участие человек сто, то русские появились небольшой группой, человек пять-шесть. Они шли со стороны Нарочи, несли икону в храм Святой Живоначальной Троицы в Мяделе, где мы с Иланой когда-то крестили наших детей. Ортодоксы были при полном параде. Я узнал безбородого священника из Кобыльника. Облаченный по случаю в священные одежды, отец Николай походил бы на праздничного Деда Мороза, если бы согласно сану носил бороду. Процессия подошла к горе кабаньих трупов и остановилась.

Из приозерной травы показалось несколько горбатых теней, но Гройс прихлопнул двух зверюг короткой очередью, чтобы и ортодоксы почувствовали его небесную защиту. Попы быстро сориентировались на местности и побежали к латинским коллегам на мемориальный холм. С минуту на минуту нужно было ожидать очередной атаки. Лес трещал от надвигающихся стад.

– Эй? – крикнул я летчику. – Зайди со стороны озера. Как тебя звать? Ты кто?

– Конь в пальто! – Он обернулся, и я понял, что за штурвалом вертолета сидит Эдик Ластовский, муж Лолы.

– Что? – Я в ужасе посмотрел на своего давнего соперника и врага.

– А ты в меня стрельни, – сказал он насмешливо. – Мститель, бля. Стрельни – и костей не соберешь. Кстати, прими и мои поздравления. Не ожидал от вас такой прыти, – добавил он и нехорошо рассмеялся.

Я мысленно плюнул ему в затылок, переключился на Мишаню.

– Брат, ты иногда попадаешь по людям, – сказал я Гройсу, – имей совесть. Для меня это душевная травма. Мне их жаль, архангел.

– Какая разница! – услышал я в общем гуле голос архангела Михаила. – Элементарная гуманитарная операция. Мочим кабанов! Спасаем человечество. Лес рубят – щепки летят. Все, что я сейчас делаю, – для тебя! Для твоей семьи. Принцип строительства сверху вниз! Именно так должен строиться Новый Иерусалим! Ты считаешь, что ангел не может покарать мимоходом нескольких рабов Божьих? – Неожиданно он смягчился и даже попытался меня обнять. – Извини. Я случайно.

– Ладно, архангел, – сказал я, – и ты меня извини.

Черты его лица все более разглаживались и вытягивались, больше напоминая средневековую картину, чем пьяную фотографию юности. Он уже не был тем человеком, которого я знал, – и в предыдущей жизни, и в нынешней. Несмотря на удивительную низменность поведения, визгливый голос, хвастовство, привычку говорить либеральными штампами, в нем произрастала какая-то тайна. Передо мной сидел архистратиг Михаэль, который низверг когда-то зверя-дракона с небес на землю и потом, когда вновь пришла его пора, вернулся к нам, чтобы продолжить борьбу с этим зверем, но уже в человеческом облике. Он был моим другом, собутыльником, братом, но одновременно – предводителем ангелов и архангелов. Он мог придуриваться сколько угодно, но сейчас, неожиданно извинившись, он себя выдал. Я наконец просек его. Отсутствие внешнего величия показалось мне его достоинством.

– Работай, сука! – закричал он, когда у него заклинил затвор автомата. – Работай и не думай про меня. Я читаю ваши мысли. Они ничем не отличаются от свинских. Ты, Серый, думаешь обо всем так же, как эти кабаны. Понял? Кабан гребаный, понял? Ты думаешь, как свинья. Поэтому для меня ты тоже свинья.

Кабаны действительно сгруппировались и бросились в атаку на памятник павшим. Я забрал у него второй автомат. Мы зависли прямо над мемориалом, рискуя задеть винтом за бетонную стелу.

– Я жду подкрепления, – серьезно сказал Мишка. – Наши скоро здесь будут.

– Кто? – удивился я. – Чернояров и Гарри? Где Федор Николаевич?

Появился крупный, будто нарисованный косач, встал в прицеле, и я раскрошил его голову, потом добил самку, что стояла рядом. По борту вертолета что-то стукнуло, отвалилось и взорвалось где-то в низине. Что за хрень, не могли же кабаны овладеть средствами ПВО.

– Поднимай машину! – закричал Гройс, когда до нас долетело еще несколько сигнальных шутих. – Это какая-то самодеятельность… Поднимаемся! Мы сейчас испоганим Божий замысел.

Мы поднялись высоко над Нарочью, и я увидел, что со всех концов видимого мира к озеру идут люди в белых одеждах. Они шли со всей страны, по дорогам и без дорог. Они светились. Женщины в белых платьях и шалях, мужчины в белых костюмах и панамах, дети в белых трусиках и майках. Люди шли к озеру Нарочь, подходили, вставали на колени и пили воду. Горстями, пригоршнями или опуская в воду лица, как звери. Мне показалось, что озеро мелеет прямо на глазах. Красивые, одухотворенные люди. Никаких признаков лунатизма. Великолепное единство. Во мне тоже осталось множество зачатков коллективно-мистического. Мне даже стало обидно, что я не участвую в таком масштабном и, видимо, жизненно необходимом ритуале. Когда еще в истории человечества народ выпивал самое большое озеро на территории своей страны?

Люди внизу собрались в невероятном множестве. Кабанам не было места в этом скоплении, бурном и радостном. По шоссе мелькали милицейские «луноходы», перемещались отряды особого назначения. Подъехал БТР с десятью курсантами на броне. Их закидали цветами, грибами и ягодами. Все приветствовали иноков, бредущих к воде. Они пробирались сквозь чащи, ползли к Нарочи и пили священную воду. Я удивился, насколько большим стал бакланий остров, а мелководье со стороны Купы превратилось в огромное поле, сверкающее антрацитовым илом под луной.

– Мы с тобой встретились на Ивана Купалу? – вспомнил я.

– Сегодня другой праздник, – сказал Гройс и вновь пальнул по кабанам, вышедшим на трассу. – Весь мой сонм сегодня здесь, весь легион. Недовоплощенные души. Отличный контингент, – сказал он гордо, но не очень понятно.

Внизу, по берегам, люди пили воду озера Нарочь. Стаи диких тварей были отогнаны правительственными войсками и МЧС. Архистратиг Михаэль помогал борьбе с хищниками со своего специального вертолета. Я балдел, размышляя о неминуемом дне собственной кончины. Вот бы сегодня! Я был совершенно не против. Мишаня болтал ногами и насвистывал «Марсельезу». Внизу работали его люди: легионы архангела Михаила. Они прочищали лес от зверья, переносили с места на место священные камни.

– А ты правда помер во Всеволожске? – спросил я. – Мне Сорока сказал… Ну, и в газетах писали…

Мишка посмотрел на меня как на идиота. Прицелился, выстрелил одиночным, продолжил разговор:

– Да, Сережа. В тот день я ужасно нажрался. Уснул. И потом меня задушили. Струной от виолончели. Я сам виноват. Обманул людей, Сережа. Обманул. Кинул на бабки. Я совершал в той жизни ужасные поступки. Не хочу рассказывать тебе об этом… Но это, Серый, есть бизнес. Бизнес – ничего личного… – Он что-то забормотал, повторяя нелепое слово bab, пока по вертолету не ударила какая-то совсем уже не потешная пушка белорусской армии.

– Ластовский, валим отсюда, – заорал я, но закончить фразы так и не успел.

Туристический «Ми-1» рухнул на берегу Нарочи в районе Гирынов, как наковальня в навоз. Мишаня превратился в мягкую, туманную птицу: взял меня на грудь, перенес через смерть и положил на теплую землю. Когда я пробудился и осмотрелся по сторонам, понял, что где-то здесь должна жить Вечная Бабушка. Я вылез из-под обломков вертолета и побрел в сторону ее дома. Об архистратиге Михаэле волноваться смысла не было, а судьба Ластовского меня не интересовала.

Вертолет завалился набок, лопасти его винта все еще стригли крапиву, разбрасывая виноградных улиток во все стороны. С бабкой я был знаком шапочно, но решил зайти на ее заброшенный хутор в поисках сигареты. Я слышал, что она добрая женщина.

– Мамо! – воскликнул я на всякий случай. – Бабушка! Это я, Сережа! Вы меня помните? Мы были у вас с маленьким сыном…

Я прошел в избу, поплутал в темноте, пошел на запах старого, мертвого тела. Железная бабушка умерла на столе собственного дома, полностью лишилась плоти, но сохранила в обрамлении пухового платка материнскую улыбку. Маленькая, легкая, будто соломенная и годная разве что на растопку печи, она лежала на столе. Я достал из фартука старухи полпачки папирос «Казбек», поцеловал ее в высохший лоб, вышел из дому и двинулся через чертополох к озеру. Около домов «новых русских» навстречу мне вышло несколько крупных свиней, но я не стал стрелять, сберегая патроны. Логика развития событий вела меня к татарскому кладбищу, которое многие из местных жителей в силу неосведомленности считали еврейским.

53. Живойт

Дорога шла среди берез. Белые подруги виляли бедрами, звали к себе. Я шел к мусульманам. Казалось, я понял наконец, как устроена схема поведения небесного воинства. Они поднимают из могил всех, кто годится на подмогу. Нас для священной войны слишком мало. Нужны помощники, единомышленники – разница в религиях здесь ни при чем. Если мои чуваки достанут последний камень, то, скорее всего, принесут его на татарское кладбище. Иных святынь поблизости не найти. И потом, с исламом мы почему-то не работали. Я не мог знать всего плана по воскрешению из мертвых, но не удивлюсь, если восстановление каких-нибудь суфийских или буддистских ценностей также было целью архистратига Михаила и Федора Теляка.

Я подошел к большой решетчатой ограде с каллиграфическими отметинами арабской вязи на стальных щитах. Открыл калитку. «Приветствие вам, о обитатели могил! Вы ушли раньше нас, а мы следуем за вами».

Кладбище располагалось в смешанном лесу на берегу Нарочи. Небольшая поляна перед калиткой была похожа на коврик в прихожей. Я постоял в этом предбаннике, снял карабин и повесил его на забор. Магометане глядели на меня в упор с фотографических инкрустаций на гранитных и мраморных стелах. Многие лица показались мне знакомыми. Возможно, я часто встречал их в курортном поселке. Кучинскас Андрей Ионосович. Якубовский Александр Азульевич. Ролич Евгения Яковлевна. Майшутович Софья Самуиловна. Захаровы, Николай Яковлевич и Фаина Брониславовна. Толопило Александр Евстафович. Лебедь Мустафа Ибрагимович. Асанович Елена Ибрагимовна. Милькаманавичус Адамас Алексо.

Ближе к озеру начинались традиционные захоронения. Нечто похожее на клумбы с цветами, сложенные из хорошо подогнанных булыжников, или скругленные высокие валуны с мусульманской символикой.

Я вспомнил, что лицевые части плит, как и головы покойников, должны быть повернуты в сторону Мекки, а что еще важнее – в направлении камня Каабы. Воспоминание о небесном камне, ставшем священным для целой могущественной конфессии, еще раз подтвердило, что наши труды по собиранию «главного космического слова» не могли быть бессмысленны.

Я походил по кладбищу, решил спуститься к воде. Оказалось, это невозможно. Берег здесь был обрывистый, заросший кустарником и тальником, переходящим в камыши. В просветах меж ветвями можно было видеть, что далеко под откосом на четвереньках стоят люди и пьют воду. Я подумал, что для поиска метеорита можно было бы пригласить и водолазов, но тогда это не стало бы философией общего дела. Для единения нации существует очень мало способов, и основной из них – чувство враждебного окружения, необходимость постоянного отпора настоящему или воображаемому врагу. Другой вариант – объединенное созидание, строительство, борьба за новый трактор или урожай. Приемы нормальные, но подчас лишенные необходимой мистической основы. Без тайны и движения к ее разоблачению жизнь становится слишком механистичной.

Водопойцы продвинулись от береговой черты уже метров на пятьдесят, а там было довольно глубоко. Через кусты пробирались все новые и новые соотечественники, обнимающиеся парочки, одинокие старики, ребятишки.

Оказавшись на берегу, они вставали на четвереньки и, как животные перед чудовищной засухой, опускали лица в воду, отплевываясь от сора и ряски. Если дело пойдет в таком же темпе, озеро Нарочь опустеет часа через три. Я сидел на холме, глядя на свой народ. Остатки орды в виде иноверческих столбов высились за моей спиной. Батый, как известно, дошел до Адриатического моря. На этом клочке земли – те, предки которых решили здесь остаться. Они стали местными, как и я.

Когда-то, зажатые между Ордой и Орденом, мои соотечественники переливались из московских княжеств в литовские, как брага по сообщающимся сосудам. После уничтожения Пруссии тевтонцы взялись за Жемайтию, Аукштайтию, Черную Русь, Полоцкие земли. Крестоносцы переориентировались с Палестины на языческую Литву, находившуюся буквально под боком Священной Римской империи. Тринадцатый век оказался переломным. Союз между двумя русскими государствами мог состояться после объединения Миндовга с Александром Невским. Германцы казались обоим опаснее кочевников. Попытка не удалась. Сначала неожиданно умер один князь, потом был убит другой. Теперь я стал свидетелем иных исторических событий, участником битвы при Гирынах, почти героем. Почему бы не ввести звания героя Великого княжества Литовского?

Я улыбнулся и вдруг почувствовал, что около меня дышит какая-то другая жизнь. Огромная, как озеро. Сильная, как лес.

Змеиная голова размером с доброго поросенка доверчиво легла мне на колени, и я с содроганием увидел алый индюшачий гребень у нее на лбу.

Жемойт, хозяин этих земель и озер, пахнущий сапропелем, водорослями, рыбой, мириадами утопленников и бальзамом «Старый Брест», прижался к моему животу, позволил почесать холку. Я гладил его доисторический череп, остерегаясь прикоснуться к безгубому рту, страшным кривым клыкам, которые угадывались под кожей. Он был великолепен. Твердая чешуя с декоративным шахматным узором цепляла за джинсы, поскрипывала, неслышно шуршала. Петушиная корона податливо переваливалась в моих пальцах, как застывающий и вновь нагревающийся каучук. Необозримая длина его тела уходила куда-то в просторы сырых лесов и шелестящих полей, расползалась по множеству тропинок и ручейков из Нарочанского края в Литву, Восточную Пруссию, может быть, даже в Польшу. Я гладил Василиска по огромной голове, и он в ответ шевелил рыбьими усами. Чешуя на его шее переливалась, менялась, становилась нежной, голубоватой. Мне казалось, что жемойт может заговорить на каком-нибудь шипящем балтском наречии.

– Ты любишь молоко? – спрашивал я по-русски, но он лишь ронял тонкую нить слюны. – Козье или коровье? – пытался уточнить я и тут же рассказывал, что предпочитаю козье.

Начало жизни северо-западной ойкумены Европы лежало у меня на коленях. Голова местного бога была у меня в руках, со мной дружили мертвецы, литвинские колдуны, а с повелителем ангелов, как оказалось, я был знаком с молодости. Какие хорошие связи! Змей не смотрел мне в глаза. Его очи существовали не для того, чтобы смотреть. Он понимал и чувствовал то, что происходит в мире, без глаз и ушей. В нескольких шагах от нас осушался самый большой водоем Беларуси, жилище исполина, хранителя сокровища, но жемойт не придавал этому ни малейшего значения. Ему было приятно, что я не пью этой воды вместе с остальными. Я был единственным, кто не участвовал в общем деле. Я говорил с ним, как с ученым котом:

– Вот, Василий, какие наступили времена. Такие дела, Василий.

Душераздирающий вопль на энохианском, усиленный то ли динамиком, то ли эхом загробного мира, заставил меня подняться. За трассой Мядель – Нарочь раздался взрыв, означающий смерть моего единственного и почти мифологического врага. Ластовский погиб в очередной раз. Теперь уже в качестве вертолетчика. Над лесом встало зарево из авиационного топлива, перемешанного с субстанцией ангельских душ.

Над водой проступал рассвет. Люди бежали к последнему камню мироздания, чтобы составить наконец долгожданное слово. Добыть пятый элемент. Я был очарован своей властью над Василиском и включенностью в масштабный мировой процесс, пока меня не хлопнул по плечу Мотя Грауберман.

– Поехали, пожрем чего-нибудь, – сказал он, и я понял, что он сегодня, как и я, одинок.

– Поехали. У меня есть картошка. Хорошие консервы.

Вспышка фейерверка осветила голое дно великого озера, еще шевелившееся водорослями и рыбой. Люди праздновали победу над зверем. Где-то у островов находился последний камень, скрепляющая скрижаль, главная буква алфавита, над составлением которого нам с друзьями пришлось так много поработать. Камень лежит в устье реки Скемы, подумал я. Пускай им займется кто-нибудь другой. У архангела Михаила – огромное воинство. Мы с Гарри свое отслужили.

– Хабу бабу, – сказал я Гарри, поднимаясь с земли. В подростковом возрасте мы так разговаривали по-турецки.

– Бабу хабу, – ответил он. – Я приехал на такси. Материализм не прокатит. Полная победа духа, как я вижу. И русского оружия. Ха-ха-ха.

54. Пристань в конце пути

В Литву я уходил через Лынтупы. Заправился у около автовокзала. Перепуганная после нашествия кабанов тетка дала мне на двадцать тысяч зайчиков больше. Я вернул по-честному. Гарри снабдил меня бутербродами, водой, обещал связаться с моим семейством в Минске и как-то объяснить происходящее. Мы обнялись на прощанье, и он побрел туда, куда глядят его иудейские очи. Быть Вечным жидом – утомительная работа. В Котловку мне соваться смысла не было из-за очередей на таможне. Я мог нарисовать на дверцах автомобиля волшебный иероглиф и доехать хоть до португальского мыса Кабу-да-Рока, но не хотел. Я рванул в сторону Голубых озер, понимая, что погони не будет. Сейчас все спят. Белорусы, литовцы, Евразия, Европа. Или воюют. Или допивают воду очередного озера. И границу сейчас никто не охраняет, разве что конь, пасущийся у шлагбаума. В Лынтупах был переход для местных, а с сегодняшнего дня считать меня иностранцем было трудно.

Часа через полтора был на шоссе, остановился на заправке спросить, в какой стороне Клайпеда. Меня поставили на трассу, дали жевательной резинки, вручили туристический буклет. Вскоре я увидел ветряки перед въездом в город, понял, что видел их во сне.

– Нида! Неринга! – закричал я дальнобойщику слева.

Из радиоприемника лилась популярная когда-то песня «Беса ме мучо» на литовском. Пела женщина:

Būk šalia, būk, mano meile,

tavo delnai man atstoja gimtuosius namus.

Būk šalia, būk, mano meile,

tik su tavim aš likimą dalint ketinu.

Я был уверен, что Святая Лола ждет меня в Ниде. А где еще? Конечно, она должна меня ждать около пивной, плавно перетекающей в дюны… В маленьком туристическом городке, где она однажды побежала с горы, повторяя про себя: «Пусть я умру, а остальные из-за этого останутся живы….»

Певица тем временем оттачивала припев:

Leisk man pabūti

laisva ir laiminga

Ir žemę palaimint džiaugsmu.

Mudu kartu ir man nieko nestinga

Kaip paukščiui padangėj ramu…

Я посмотрел на часы: 12:49. Старое наваждение сгинуло, закончилось, отступило. Впереди по курсу горело маленькое солнце, позади – большая луна… Полукровка – это хорошо. Меня это очень даже радует. У них это называется m’ainoo. У меня будет девочка. Бук шаля, бук мано мяйле тик су тавим и гивянима виета бранду. Бук… Девочка… Замечательно! На каком языке она будет говорить? На энохианском? Литовском? Русском? Конечно, на русском. На каком же еще.


24.06.11–01.12.13–15.09.16


Нарочь – Пущино-на-Оке – Москва

Примечания

1

Вёска (бел.) – деревня, село.

2

Маёнток (бел.) – поместье, имение.

3

Свет (бел.) – праздник.

4

Лыч (бел.) – свиное рыло, пятачок.

5

Король пламенный, господин змей, взгляни глазком из-под своей короны. Король ужей, отними жало от этой несчастной. Солнышко, месяцочек, светлая зорька, прекрасная Пресвятая Дева, возьми эту боль. Аминь. Аминь. Аминь (старолит.).

6

Слоик (польск.) – банка, склянка.

7

Какой все-таки ты идиот, Коля! Я бы очень хотел, чтобы ты нажрался крысятины и сдох (рум.).

8

Енохианский язык – магический язык ангелов, сходный с арабским, латынью и древнееврейским. На этом языке написаны тексты енохианских ключей (19 ключей). Был впервые описан Джоном Ди, впоследствии также появились переводы Ла Вея и Алистера Кроули.

9

Отлично, сестренка. Я родился в Лынтупах (рум.).

10

Поставский район Витебской области (рум.).

11

Обзор интернет-публикаций.

12

Пацюки (бел.) – крысы.

13

Все. Теперь идем в школу воровать ботвинью! (бел.)


home | my bookshelf | | Искушение архангела Гройса |     цвет текста   цвет фона