Book: Финальная шестерка



Финальная шестерка

Александра Монир

Финальная шестерка

Alexandra Monir

THE FINAL SIX


© Alexandra Monir, 2018

© Перевод. Н. Виленская, 2018

© Издание на русском языке AST Publishers, 2019

Глава первая

ЛЕО

Рим, Италия

Странно это, когда тебе незачем больше жить. Все острые углы исчезают, ни обрывов, ни вершин больше нет. Краски меркнут, окружающее преобразуется в бессмысленные картинки, нарисованные в одних и тех же серых тонах. Ничто больше не удивляет тебя, не воскрешает таких забытых ощущений, как страх или радость. Другого такого бесчувственного человека нет в мире, но, как только ты начинаешь привыкать к такому существованию, что-то ломается и ты говоришь себе: хватит.

Надеюсь, меня не слишком сурово осудят за то, что я сейчас сделаю. У меня, по правде сказать, и выбора не было. Я думаю об этом уже целый год, с тех пор, как наш город ушел под воду. Я один из тех, кому «посчастливилось» выжить, но ни о каком счастье здесь речь не идет. Хорошо счастье – слышать крики умирающих каждый раз, как закрываешь глаза, и вспоминать все заново, просыпаясь. Ужас не отпускает тебя ни на миг, он дышит тебе в затылок и шепчет на ухо.

На часах 5.35 утра. Пора уходить, пока соседи не проснулись и не помешали. Но сначала надо взглянуть в последний раз на то, что у меня осталось от дома.

В нашем pensione, ранее известном как «Микеланджело», уцелел только четвертый этаж. Три нижних захлестнула волна, приговорив жильцов к мучительной смерти. Я должен был погибнуть вместе с ними и погиб бы, если бы не отправился в тот самый момент с подносом в один из номеров наверху. Пара, потребовавшая принести завтрак, меня, можно сказать, спасла, но зачем? Зачем мне жить вместе с этими чужими людьми, когда моих родных больше нет?

Я смотрю на их вещи, которые достал после с морского дна. Папины потертые шлепанцы лежат на кушетке рядом с романом Элены Ферранте, который читала мама, – уголок страницы 152 загнут. Типографская краска размыта, слова слились воедино, как слезы, но можно еще рассмотреть, что страница обрывается на середине предложения. Одно из незаконченных маминых дел.

Я беру с полки перекошенную серебряную рамку с последней школьной фотографией Анджелики. Смотрю на нее, запоминая веселую улыбку сестренки и ямочки у нее на щеках. Потом встаю и отодвигаю тяжелый железный лист, перекрывающий дверь. Раньше она выходила в светлый коридор с картинами на стенах, но это было до Allagare Grande, до великого потопа. Теперь у моего порога плещется Тирренское море, и лишь узенький деревянный карниз отделяет меня от воды.

В этом новом Риме все пути ведут вверх. В каждом уцелевшем жилище есть такой карниз или мостик, выходящий на passerelle, пешеходную дорожку высоко над водой. Дорожки, в свою очередь, приводят нас на верхние этажи собора, больницы, мэрии, интернет-кафе, даже школы. В школу после потопа, конечно, мало кто ходит. Кафе – дело другое, я сам туда часто наведываюсь. Послушаешь, что такие катастрофы происходят по всему миру, и поймешь, что планета не нас одних невзлюбила.

Все мы видели жуткие снимки нью-йоркской Таймс-сквер. Широкая улица превратилась в реку, над которой торчат крыши бродвейских театров. У континентов больше нет берегов – море захлестывает всех, и богатых и бедных. По воде передвигаться можно вроде бы без проблем: садись в деревянную моторку, которые у всех мостков причалены, и плыви на север, в Тоскану… только не так все просто. По морю волны гуляют, а в Тоскане все переполнено. Очереди на вокзале или в аэропорту надо ждать месяцами, без кучи евро там вообще делать нечего. Да и кто тебе гарантирует, что твой новый город или страна тоже не окажется под водой?

Я не сразу капитулировал – в первые месяцы цеплялся за жизнь, как все. У одних были родственники в сухих районах, у других сбережения, а у меня ничего. Пока дождешься пособия от Евросоюза, загнуться можно, поэтому я нашел свой способ остаться в живых.

На дне моря лежали сокровища, дорогие памятки, за которые люди готовы были платить. Нырять туда дураков не находилось, один я рискнул с голодухи – я и раньше без акваланга нырял, выпендривался перед ребятами из команды.

В первую же неделю я откопал среди развалин Национальной галереи Рафаэлеву «Форнарину». Картину так размыло, что разглядеть красавицу трудно, но я знал, что ценители найдутся, и не ошибся. «Форнарина» целый месяц меня кормила. Потом я нашел юбилейные монеты 2004 года, выпущенные к столетию пуччиниевской «Мадам Баттерфляй». Они всего по пятнадцать евро, но как коллекционные стоили вдвое дороже. Так я и промышлял день за днем, пока не нашел в густых водорослях подлинные сокровища: папины шлепанцы, мамину книжку и сестренкино фото.

То, что они так и лежали рядом, было больше чем совпадение: я счел это знаком. Глядя в лицо сестры, я понял, кто я такой. Гнусный мародер, вот кто. Чувство вины пересилило голод. Я перестал нырять и твердо решил уйти вслед за ними.

Я вскидываю на плечи свой тяжелый рюкзак, выхожу на карниз, прыгаю и плыву – не делать же этого прямо здесь, перед домом. Лучше там, ближе к центру, где стоит полузатопленный Колизей. В голове у меня стихи Байрона, которые я учил в школе:

Покуда Колизей неколебим,

Великий Рим стоит неколебимо,

Но рухни Колизей – и рухнет Рим,

И рухнет мир, когда не станет Рима[1].

Я хватаюсь за арку, прижимаюсь лбом к камню, прощаюсь – и ухожу в глубину. Соленая вода заливает рот: мерзкое это дело, топиться. Начавшийся прилив утягивает все глубже. Адреналин зашкаливает, и Анджелика, могу поклясться, орет мне в ухо: «Всплывай, идиот! Всплывай!» Но я подавляю инстинкт и продолжаю опускаться на дно.

Кто бы сейчас поверил, что я спортсмен. Захотел бы – всплыл за считаные секунды, но я не хочу, вот в чем дело.

Голова показывает путаный фильм для меня одного. Я уже засыпаю – и вдруг слышу моторку над головой. Непорядок, подсказывает не совсем уснувшее сознание. Лодкам запрещено выходить в дневные часы – это одно из новых правил, принятых после Allagare Grande. Спасатели могут и нарушить, конечно… если утопающего заметят.

Сознание возвращается ко мне в полном объеме, стремление к смерти уступает место стыду. Не хватало еще, чтобы спасатель прыгал в море и боролся с приливом, вытаскивая меня. Не годится так уходить.

Я скидываю рюкзак и делаю то, что мне велела сестренка: всплываю. Голова выскакивает наружу, хлебая сладкий, чудесный воздух. Мотор все ближе. Я приподнимаюсь, машу руками и кричу пропавшим куда-то голосом:

– Я здесь! Не надо прыгать!

Но это не спасательный катер. Это катамаран с синей надписью «Европейское космическое агентство».

Что делает ЕКА в этом месте и в этот самый момент?

Мужчина и женщина, стоящие на носу, целенаправленно изучают местность. На женщине военная форма – темно-синяя, итальянская, на мужчине деловой костюм и футболка с девизом ЕКА. Меня они, к счастью, не замечают.

Не думал, что меня еще можно чем-нибудь удивить, но случилось именно это. Не пытаясь больше уйти на дно, я плыву вслед за катамараном. ЕКА не зря явилось в наш бывший город, столь важное событие я не хочу пропустить.

Одолеваю брассом последний отрезок вспененной воды. Вот он, наш «Пансион Даниэли», вывеска на крыше так и осталась. Катер поворачивает к палаццо Сенаторио, к мэрии. На причале стоит премьер-министр Винсенти с женой Франческой и дочерью Эленой, лучшей подружкой моей сестры.

Я задерживаю дыхание и ныряю, чтобы они меня не увидели. Что я буду отвечать, если спросят?

Вечность спустя выныриваю. Премьер с женой ушли в дом вместе с двумя людьми из ЕКА, но Элена еще тут и снимает лодку на камеру. Я тоже попадаю в кадр и моргаю от вспышки. Вот черт, заметила!

– Лео? – Элена выбегает на край причала. – Ты что здесь делаешь?

Можно бы выдумать что-нибудь – решил, мол, поплавать с утра пораньше. Только не поверит она, врать я никогда не умел. Сразу догадается по моей физиономии, что я задумал сделать.

– Buongiorno, Элена, – кричу я в ответ. – Ничего… долгая, в общем, история.

Да, как же. Теперь от нее не отвяжешься – можно с тем же успехом на суше поговорить.

Я подплываю, подтягиваюсь, вылезаю на причал. Ноги трясутся, с одежды течет на доски.

– Хорошо хоть разулся перед заплывом – почему ж не разделся? – говорит Элена и вспыхивает. – Я не то хотела сказать… сейчас принесу тебе что-нибудь сухое. Стой тут.

– Спасибо. – Я стараюсь не смотреть на нее. Не потому, что смущаюсь, а потому, что каждый раз вижу с ней рядом мою сестру. Зря я увязался за этим дурацким катером.

Вверху, на пешеходной дорожке, слышатся чьи-то шаги: мои соседи, поднявшись необычайно рано, тоже идут в палаццо Сенаторио. Все чудней и чудней.

Элена приносит большое пальто, которое я надеваю прямо на мокрое. Она хочет о чем-то спросить, но я опережаю ее.

– Что вообще происходит? Зачем люди из ЕКА приехали в Рим?

– Ты что, правда не знаешь?

– Нет…

– Так отбор же. Сегодня объявят имена двадцати четырех!

– Двадцати четырех? – Знакомые слова, вроде забытого вкуса во рту. Я знал их еще до того, как Рим затопило, до того, как все потерял. – Европа! – выпаливаю я.

Элена кивает с легкой улыбкой.

В памяти всплывают обрывки прошлого. Мы с Анджеликой и родителями смотрим в прямом эфире пресс-конференцию ООН: мировые лидеры объявляют, что человечество находится в состоянии войны со своей планетой. Листовки о новой миссии распространяют официально, и мы узнаём о плане заброски молодых астронавтов на Европу, наиболее перспективный спутник Юпитера. На следующей неделе в нашей школе появляются «скауты» для отбора кандидатов. «Только молодежь может сосуществовать с радиационностойкими бактериями, которые обеспечат человечеству будущее на новой планете, – говорят ученые в телевизоре. – Только молодежь будет способна к воспроизводству, когда Европа станет пригодной для колонизации».

Все эти головокружительные мечты смыл потоп – у меня и в мыслях не было, что это дело доведут до конца.

– Значит, финалистов уже отобрали? – спрашиваю я. – Почему тогда НАСА и ЕКА просто не объявят их имена в онлайне? Зачем тащиться сюда… стоп! Кто-то из них здесь, что ли, живет? У нас в Риме?!

– Ну да! Правда, здорово? Хоть бы не я, у меня сердечный приступ случится. Имя объявят на пресс-конференции в полседьмого.

– Ты серьезно? Тогда пошли!

Я перехожу на бег. Элена протестует, говоря, что нельзя являться туда босиком и мокрым насквозь, но я хочу сам услышать, как кого-нибудь из моих друзей и знакомых назовут в числе финалистов. Папа сейчас потрясал бы кулаками, гордясь, что выбрали римлянина, мама сокрушалась бы, жалея родителей избранного.

Портик дворца затонул вместе с нижними этажами; я вбегаю с понтона в крытую галерею, ведущую в бельэтаж, piano nobile. Картины старых мастеров на стенах разбухли от сырости, расписные потолки испещрены трещинами, но жизнь здесь кипит по-прежнему. Следуя на гул голосов, я вхожу в Неоготический зал с мраморными колоннами. Хрустальная люстра на потолке сохранилась с допотопных времен.

Зал почти до отказа заполнен пережившими катастрофу, последними римлянами, как нас именуют СМИ. Итальянка в военной форме, человек из ЕКА и премьер с супругой поднимаются на эстраду, трое операторов готовятся к съемке, сердце у меня стучит все быстрей.

– Мне тоже надо туда, к родителям. Поговорим позже, ладно? Ты так и не сказал, зачем полез в воду.

Я и забыл, что Элена все еще здесь.

– Ладно. – Все смотрят вперед – авось никто не заметит, что с меня капает. – Спасибо тебе.

– Buongiorno, – говорит премьер в микрофон. – Спасибо, что собрались здесь сегодня, в день, который вернет Риму былую гордость. Вижу, вам так же не терпится услышать новости, как и мне, поэтому буду краток. Позвольте представить вам сержанта Клеа Росси из Итальянских вооруженных сил и доктора Ганса Шредера из Европейского космического агентства.

Пока все аплодируют, я отыскиваю себе местечко в последних рядах. Доктор Шредер выходит вперед.

– Благодарю вас, премьер-министр и все, кто присутствует в этом зале. Для меня большое счастье еще раз посетить Рим – не думал, что мне представится такой случай.

Все затихают, понимая смысл его слов. Наша родина быстро идет по стопам Байи, древнеримского города, затонувшего из-за вулканических сдвигов на Неаполитанском заливе.

– Проект «Европа», как вам известно, имеет первостепенное значение для нашей планеты. Чем скорее мы сумеем колонизировать этот спутник Юпитера, тем лучше для нас. Счастлив сообщить вам, что всего через год после сбора медицинских и академических тестов нам удалось отобрать финалистов в количестве двадцати четырех человек. Эти молодые люди проведут месяц в учебном космическом центре США, после чего из них будут отобраны шесть суперфиналистов, которые и полетят на Европу. – Доктор Шредер делает паузу. – И один из этих двадцати четырех, как вы уже поняли, находится среди вас.

Зал взрывается воплями, ликованием, нервным смехом. Я смотрю по сторонам: может, финалист стоит где-то рядом?

– Прошу, сержант Росси. – Доктор уступает ей микрофон.

– Римский финалист, который в понедельник отправится в учебный космический лагерь, – начинает она, – был отобран за выдающиеся способности к выживанию и еще за одно крайне важное качество.

Я задерживаю дыхание. Трудно представить, что кто-то из моих знакомых или друзей всего через два дня уедет в Америку – и, возможно, навсегда покинет планету. Вглядываюсь в толпу, чтобы засечь первую реакцию избранного.

– Вашего финалиста зовут…

Напряжение сгущается, мы все подаемся вперед.

– … Леонардо Даниэли!

Погодите. Я? Быть не может!

– Да вот он, здесь! – кричит кто-то.

Больше ста человек оборачиваются ко мне. Операторы подбегают, наставив на меня объективы. Элена, стоя между отцом и матерью, издает нечто среднее между стоном и визгом. Точно. Меня выбрали.

Один из операторов сует микрофон.

– Что вы чувствуете сейчас, Леонардо? Шок, страх, радостное волнение?

Сегодня я хотел умереть. И умер бы, если б не услышал лодочного мотора.

– Я… я не представлял, что так будет. – Мои слова разносятся эхом в притихшем зале. – И очень рад, что не упустил этот шанс.



Глава вторая

НАОМИ

Лос-Анджелес, Калифорния

– Вы шутите, да?

Я обвожу глазами взрослых, собравшихся в кабинете директора. Сейчас кто-нибудь из них выдаст заключительную часть анекдота. «Что будет, если собрать вместе старшеклассницу, ее растерянных родителей, ученого из НАСА, вооруженного офицера армии США и директора школы?»

– Нет, Наоми, это не шутка. – Женщина из НАСА выговаривает мое имя так, будто оно хрустальное и может разбиться. – Ты гордиться должна. Каждый из двадцати четырех был выбран за особое свойство или способность, необходимые для будущей миссии. Твои отличительные черты – это блестящий интеллект и способность мыслить логически. Если войдешь в финальную шестерку, будешь мозгом всей операции.

Мои родители хватаются за руки. Мама вхлипывает, мое сердце сжимается. Этого просто не может быть… но серьезные лица вокруг подтверждают худшее.

– Значит, меня включили в число двадцати четырех? – шепчу я.

– Да, – кивает офицер, майор Льюис, – но для начала ты поедешь в учебный лагерь, где состоится финальный отбор. Потом тебя отправят либо домой, либо…

– На Европу, – договариваю я. – В один конец.

В тишине слышно, как плачет мама. Я вскакиваю и обнимаю ее – не в последний ли раз? Что, если я скоро забуду, как это делается, забуду голос своего брата?

– Так нельзя. – Я умоляюще гляжу на стоящие над нами фигуры. – Если вы всё обо мне знаете, то должны знать, что у меня есть младший брат, что он болен. Я нужна ему. Нельзя же вот так взять и разбить семью!

– Это как призыв в армию, солнышко, – бормочет папа. – Они в своем праве.

– У нас война с собственной планетой, – хмурится майор Льюис. – Если улетишь с нее, считай, что тебе повезло.

Вот оно как. Выходит, надо еще спасибо сказать, если меня с Земли выпихнут? Но тут мама говорит, держа мою руку в своих:

– Пусть мои слезы тебя не смущают, Наоми. Сердце у меня разрывается при одной мысли о разлуке с тобой, это так… но я благодарна, что тебе дали шанс. – Она смотрит мне прямо в глаза. – Не знаю, долго ли мы еще так протянем. Нас эвакуировали из двух мест меньше чем за два года – кто знает, что с нами будет завтра? Смотри, как ты похудела от питания по талонам. Мы живем как на зыбучих песках – если можно спасти хоть кого-то, пусть это будешь ты.

Она в это верит! Обалдеть. Моя мать искренне верит в рекламный ролик про то, что финальная шестерка переживет эту химерическую миссию. И даже если им – или нам – удастся совершить невозможное, то по мне лучше уж умереть со своей семьей, чем жить на юпитерской луне с пятью незнакомцами. Но зачем отнимать надежду у своих близких? Оставляю при себе эти мысли и задаю доктору Андерсон из НАСА вопрос:

– Было сказано, что корабль зайдет на Марс, чтобы забрать припасы неудавшейся миссии «Афина» и разогнаться до Юпитера – правильно? Откуда же нам знать, что наша миссия не закончится так же, как экспедиция «Афины»? Что мы все не… – И так ясно, что я имею в виду. Не погибнем.

– Очень просто. Марс всегда был рискованным шагом. Экипаж «Афины» знал, что планета вполне может оказаться непригодной для обитания. Именно катастрофа с «Афиной» побудила нас присмотреться к Европе: автоматические аппараты показывают, что там есть все ингредиенты, нужные для создания новой Земли. На Марсе источники воды и кислорода отсутствуют, а на Европе того и другого в избытке. Кроме того, финальная шестерка не будет выходить на поверхность Марса. Ваш корабль сам загрузит припасы и совершит скачок от Марса к Юпитеру. Действию марсианской атмосферы вы не подвергнетесь.

Мои родители смотрят на доктора во все глаза, явно пытаясь представить, как их дочь перескакивает от одной планеты к другой. Но я еще не закончила.

– А как насчет наличия на Европе разумной жизни?

Доктор Андерсон и майор Льюис обмениваются усмешками.

– Это выдумки «Космического конспиратора» и других веб-сайтов того же рода. Мы не нашли никаких свидетельств того, что на Европе есть жизнь. Можешь не беспокоиться.

Кто знает, кто знает. Она произносит это все, как актриса, которая двадцать раз свой текст репетировала. Ладно, замнем пока.

Директор Гамильтон, молчавшая все это время, подает голос.

– Там снаружи целое сборище – похоже на СМИ. Вы поэтому просили созвать школьное собрание? Намерены обнародовать эту новость?

Ой, нет! Я вжимаюсь в диван, мечтая просочиться в его обивку.

– Запустим сначала Наоми, потом всех остальных, – предлагает майор. – Мы вдвоем будем с ней во время пресс-конференции…

– Зачем нужно им сообщать? – перебиваю я. Если меня засветят во всех СМИ, уже не отвертишься. Со мной смогут делать что захотят – ставить на мне опыты, призывать в ряды, посылать в другую галактику.

– У нас нет выбора, – отвечает Андерсон. – НАСА, как государственное агентство, обязано уведомлять обо всем общественность в течение суток, а действия в режиме военного времени требуют особой прозрачности. Мы скрывали твое имя лишь потому, что хотели сказать тебе первой. Не знаете, установлена ли уже видеосвязь с Хьюстоном в актовом зале?

Директор, которой она задает этот вопрос, сверяется со своим компьютером. У меня руки чешутся скинуть комп на пол.

– Кажется, все в порядке.

Я в ужасе смотрю то на окно, то на дверь – но нет, отсюда не убежишь. Даже если я каким-то чудом смогла бы, то стала бы уклонившейся от призыва, и как же мне тогда жить? Выбора нет… придется попрощаться со всем, что мне знакомо и дорого.

Я встаю, как узник, готовый идти на казнь.

– Дальше что?

– Дальше ты станешь одной из самых знаменитых подростков в мире, – усмехается майор Льюис.


Стою позади пыльного занавеса на сцене школы Бербанка. Рядом телохранитель – он будет сопровождать меня до благополучного переезда в учебный лагерь. Сердце стучит, на лбу испарина – совсем как перед спектаклем «Скрипач на крыше» в прошлом году. У меня были всего две сольные строчки («традиция, традиция!»), но трусила я больше ведущих актеров. Тогда я впервые поняла, что мое место в классе, в лаборатории, за телескопом, а вот сцена не для меня.

С тех пор мы в актовом зале не собирались. Когда очередной «Эль Ниньо» разнес в клочья прибрежные города, вынудив уцелевших лосанджелесцев эвакуироваться в Долину, школа практически завязала со спортом и самодеятельностью. Были дела поважнее – например, выживание и приток новых учеников из Вест-Сайда.

В щелку мне видно, как рассаживаются по местам учителя и мои одноклассники. На всех четырех стенах развернуты гигантские проекторные экраны.

– Предупреждаю, меня может стошнить, – говорю я телохранителю Томпсону. – Зачем вообще устраивать весь этот цирк?

– Думаю, миссия «Европа» сейчас единственное, что может как-то занять людей, – отвечает он. – Чем больше общественность заинтересована, тем больше средств вытрясут из Конгресса космические агентства.

Он подмигивает, думая меня успокоить, но мне становится еще хуже. Вот что значит быть ботаном-отличницей: не разделяю я надежд человечества на эту миссию, хоть убей. У меня есть целый список того, что может пойти – и определенно пойдет – не так, как задумано.

А вот и мордашка, которая мне дороже всего на свете: мой братик Сэм сидит с родителями в первом ряду, чувствуя себя, как видно, очень неловко. Сердце сжимает новая боль.

Он на два года младше меня, но я смотрю на него, как в зеркало. У нас те же темные волосы, оливковая кожа, персидские глаза и ямочки на щеках от улыбки – теперь-то мы, конечно, улыбаемся редко. Как только он родился, мы стали сиамскими близнецами, а сейчас вот нас разделяют. Слезы подступают к глазам, но тут по авансцене цокают каблуки, и в зале становится тихо.

– Думаю, вы догадываетесь, зачем вас сегодня собрали здесь, – слышится голос Андерсон. – Вы угадали правильно: мы счастливы сообщить, что в школе Бербанка имеется собственный финалист, один из двух, отобранных в Соединенных Штатах: мисс Наоми Ардалан!

Занавес открывается, показывая меня, моргающую в луче прожектора. Под вспышки камер, аплодисменты, изумленные возгласы я смотрю на брата, пытаясь передать ему сообщение. Извини, Сэм. Я должна была придумать, как тебя вылечить – кто же знал, что меня заберут. Жаль, что так получилось, но это еще не конец.

– Это еще не все! – октавой выше информирует Андерсон. – Двадцать три других подростка по всему миру получили сегодня такое же извещение. Благодаря суперкомпьютеру НАСА «Плеяды» все финалисты прямо сейчас смогут познакомиться друг с другом и с вами!

Слышатся статические разряды, и на темных видеоэкранах вспыхивают краски – и лица.

Я, чуть дыша, рассматриваю незнакомцев, которые скоро станут для меня новой, принудительной семьей. Андерсон и Льюис поочередно называют их имена и страны – прямо Олимпиада, а не насильственный призыв в астронавты.

Все финалисты примерно моего возраста, но на этом сходство кончается. У нас разный цвет кожи и глаз, разные волосы, разное сложение. Некоторые, я вижу, сдерживают слезы или откровенно паникуют, вроде меня, остальные – их большинство – улыбаются и машут руками. Кто из нас окажется прав?

– И последний по списку, но не по значению – Леонардо Даниэли из Рима!

Я оборачиваюсь к экрану у меня за спиной. Парень с золотисто-каштановой шевелюрой и яркими голубыми глазами улыбается так, что во мне все надламывается. Знал бы ты, во что мы влипли. Мы не победители, мы покойники.

Пользуясь тем, что стою спиной к залу, я закрываю лицо руками, и слезы наконец проливаются. Мне надо всего двадцать секунд, чтобы выплакаться, – научилась, когда Сэм заболел. Я всегда веселила его, подбадривала, ни разу не показала, как боюсь за него. Но иногда, когда его подключали к машинам, когда через больничные мониторы слышалось неровное биение его сердца, я отворачивалась и давала волю своему горю, своей злобе на весь белый свет. Всего на двадцать секунд, чтобы Сэм не заметил, – вот и пригодилось теперь. Я успокаиваюсь и с изумлением встречаю добрый взгляд итальянского финалиста. Он прикладывает ладонь к экрану, и я читаю у него по губам «привет».

Я поднимаю руку, отвечая ему, и забываю, где я и что со мной происходит. Всего на миг, потому что доктор Андерсон продолжает:

– Вы все проведете уик-энд со своими семьями, а в понедельник утром отправитесь чартерными рейсами в Хьюстон, в Космический центр имени Линдона Джонсона. Там через месяц будет отобрана команда из шести человек…

Я отворачиваюсь от итальянца и перевожу взгляд на брата. Он сидит, как на похоронах – глаза потуплены, кулак прижат к сердцу. Но я еще жива и не хочу, чтобы мой брат горевал один. Я потихоньку отхожу назад и бегу со сцены…

Охранник тут же ловит меня, ну и пусть. Эта миллисекунда свободы мне кое о чем напомнила. От призыва не увернешься, это факт, но, если вести себя правильно, меня еще могут отсеять. Главное – сосредоточиться на этом так, чтобы ничто не отвлекало. Ничто и никто.

Пусть другие становятся героями, пионерами космоса. У меня и дома предостаточно дел.

Глава третья

ЛЕО

Экраны гаснут, и я будто просыпаюсь – но лица, которых больше не видно, все еще держат меня в своей власти. Эти двадцать три человека, о чьем существовании я не ведал, чьи пути никогда не должны были пересечься с моим, скоро станут всем моим миром. И если мне посчастливится пройти финальный отбор, пятеро из них будут связаны со мной на всю жизнь. От этой мысли я покрываюсь мурашками, и мне не терпится узнать все досконально об этих двух дюжинах. Я пытаюсь вспомнить, как они выглядят, но мне запомнились только двое: девочка с карими глазами, такая грустная в момент нашего торжества, и светловолосый парень, который подпрыгивал и вопил на радостях.

Премьер-министр Винсенти входит в комнату, где поместил меня доктор Шредер.

– Охрана сдерживает публику, но люди хотят взглянуть на тебя еще разок, Лео. Может, выйдешь к ним, улыбнешься на камеру?

Я, кажется, недопонял что-то.

– Так они ж меня знают. Тыщу раз видели на passerelle.

– То было раньше. Теперь ты не просто их сосед и знакомый, ты живая легенда.

Через закрытую дверь слышится рефрен:

– Leo, Leo, Vogliamo Leo! Italiani Fiero di Leo![2]

Эмоции распирают грудь. Неужто это меня приветствуют – меня, который чуть было не утопился сегодня? Ну что ж, «чуть-чуть» не считается. Раз мне дали второй шанс, надо сделать все, чтобы они гордились мной не напрасно.

– Да, – говорю я. – Пойдемте.

Приставленный ко мне охранник сопровождает нас по мраморному коридору на шум голосов. Смотрит он при этом на меня, а не на премьера – нашли тоже ВИП-персону!

Мы возвращаемся в Неоготический зал, где народу теперь вдвое больше – все впритирку стоят. При виде нас рефрен переходит в рев:

– Leo, Leo, Vogliamo Leo!

На меня смотрят так, точно я скинул старую кожу и сделался супергероем. Меня разбирает смех. Так и хочется щелкнуть пальцами: придите в себя, это же я, Лео из бывшего пансиона Даниэли! Хотя, вообще-то… если я доберусь до космоса и успешно выполню эту миссию, то как раз и стану супергероем.

Вставленный адреналином от этой мысли, я улыбаюсь и греюсь в лучах всеобщего обожания. Охрана выводит на авансцену нас с премьером и доктора Шредера. Сержант Росси, супруга премьера и Элена, оставшиеся в зале, пытаются успокоить публику, но ее уже не уймешь. Чей-то голос заводит тарантеллу, и все подхватывают, хлопая и топая в такт.

Я продолжаю ухмыляться, но в горле стоит комок. Вот она, та Италия, которую я помню, которую не видел уже давно. Мы гордый народ и свою радость выражаем бурно, под тарантеллу. Последние годы у нас просто не было повода праздновать; теперь он появился, и это я.

Сержант Росси вручает мне микрофон.

– Спасибо. – Голос у меня дрожит, и я прочищаю горло. – Спасибо за вашу любовь и поддержку. Обещаю не подвести и достойно представить Италию не только на Земле, но и в космосе.

Крики и свистки заглушают меня. Я смотрю туда, где должны были бы стоять мои родные, и говорю им:

– Это все ради вас.


Чудеса продолжаются. Свой последний на родине уик-энд мне предлагают провести в палаццо Сенаторио в качестве почетного гостя семейства Винсенти. Я понимаю, что на самом деле это сделано для того, чтобы охрана премьера могла присмотреть за мной до отправки в учебный лагерь, но все равно хорошо. Вернись я к себе в пансион, горе бы опять меня одолело и сегодняшний день показался бы несбыточным сном. Я принимаю приглашение с благодарностью – мне даже и за вещами не надо идти. Единственное, что я беру с собой, уже при мне: кольцо с печаткой Даниэли на пальце.

Вместо своей жесткой отсыревшей постели я лежу в двуспальной кровати под теплым одеялом, сытый впервые за много месяцев. Устраиваясь поудобнее, я мысленно благодарю счастливую звезду, которая вывела меня из мрака и подарила новую жизнь.

Начинаю уже засыпать, и тут в дверь стучатся. Ухожу с головой под одеяло: может, они уйдут, если не отвечать? Но за стуком следует драматический шепот:

– Лео, это я, Элена. Можно войти?

Вот уж кого не ждал.

Вылезаю, натягиваю футболку ЕКА, которую мне дал доктор Шредер. Она что, соблазнить меня хочет? Смешно… Ей вообще-то уже пятнадцать, всего на два года меньше, чем мне, но я бы все равно не решился. Слишком много воспоминаний. Да и она, похоже, не за этим пришла.

– Извини, если разбудила, – говорит Элена, закрывая за собой дверь. – Хотела поговорить, пока смелость не пропала.

– О чем это? – Я сажусь на кровать, Элена беспокойно топчется рядом.

– Я тут подслушала родительский разговор и целый час думаю, сказать тебе или нет. Папа говорит, что государственные тайны нельзя выдавать, но если с тобой что случится, а я промолчу…

Теперь и я занервничал.

– Да в чем дело-то? Говори уже.

– Отец сказал маме, что тебя не просто так выбрали. Что директор ЕКА, босс доктора Шредера, давно уже за тобой наблюдает.

Ну, это еще туда-сюда.

– Значит, меня проверяли со всех сторон – что ж тут плохого?

– Тебя взяли под колпак задолго до того, как этот проект вообще приняли. Папа сказал, это началось три года назад, после твоего первого чемпионата по плаванию. Директор связался с ним и попросил разрешения понаблюдать за тобой. Потому что твоя скорость и способность удерживать дыхание под водой дольше нормы делают тебя чем-то вроде оружия.

– Уверена, что расслышала правильно?

– На сто процентов. Мама еще спросила, что за оружие, а папа ей: знаю только, что это как-то связано с проектом «Европа». Велел никому не говорить и сменил тему, ну я и ушла.

Я обдумываю все это.

– Выходит, ЕКА за мной шпионило, а твой папа им помогал? Потому что я вроде бы супердайвер? – Я пытаюсь превратить это в шутку, но на самом деле меня как холодной водой окатили. Надо же – за мной так долго следили, а я и понятия не имел.

– Ну да. Вот почему я думаю, что нам про эту миссию не всё говорят. В тебе видят не просто потенциального астронавта, и если учесть, что это секретно, то задача финальной шестерки будет гораздо опаснее, чем мы полагаем.

Что ж. Это немного меняет мой взгляд на ЕКА и премьер-министра, но мое отношение к миссии остается все тем же. Даже если на Европе нас поджидают какие-то неведомые опасности и меня хотят использовать как оружие, для чего мне еще-то жить? Лучше помогу человечеству, чем болтаться на Земле без всякого проку. Я бы выбрал этот вариант в любом случае.



– Спасибо, что сказала, но я не пошел бы на попятный, даже если бы мог. Раз мои способности обещают вывести меня в космос, будем считать это хорошей новостью.

– Просто будь настороже в этом вашем учебном лагере. Если пройдешь в финал, а миссия окажется рискованнее, чем нам сообщают, постарайся передать мне весточку, хорошо? Ты мне не безразличен, ты брат Анджелики.

Брат Анджелики… Внутри у меня все сжимается. Никто больше не говорит о моей сестренке как о живой.

– Я постараюсь. – Мой голос прерывается. – Ради нее.

Глава четвертая

НАОМИ

Мне не дают проститься с ребятами и учителями, даже вещи из шкафчика забрать не дают. Сразу после пресс-конференции назначенный мне охранник уводит нашу семью из школы, ссылаясь на безопасность. Пока Томпсон ведет нас к железнодорожной эстакаде, я оглядываюсь на брата. В голове не укладывается, как мы будем жить друг без друга.

В детстве я всегда говорила, что Сэм мой, и с тех пор мало что изменилось. Я стала просить братика или сестренку, как только говорить научилась, даже имя ему сама выбирала. Увидев сверточек с такими же, как у меня, глазами, я сразу превратилась в маленькую маму-медведицу, готовую защищать детеныша до последнего.

«Мы всегда будем вместе», – шептала я, засиживаясь допоздна у его постели. Изучала кардиограммы, похищенные из кабинета врача, пыталась расколоть код его ДНК, пыталась понять, почему у одного из двух детей с тем же набором генов сердце здоровое, а у другого нет. Обещала ему, что не успокоюсь, пока он не выздоровеет, что мы никогда не расстанемся. И вот теперь я нарушаю свое слово. Бросаю его.

Меня пронизывает холод при мысли, что будет с ним без меня. Сейчас Сэм стабилен, но как знать, что еще выкинет непредсказуемый порок его сердца. Рано или поздно организм перестанет реагировать на лекарства, которые Сэм пьет теперь, и придется снова ехать в больницу, и проходить обследование, и подбирать новые средства…

На платформе Сэм хватает меня за руку.

– Эй! Ты же сама говорила, что паника ничего не решает. – Легкость, с которой он читает мои мысли, заставляет меня улыбнуться. – В ближайшие дни тебе будет о чем подумать и без меня.

– Ничего не могу поделать. – Толстовка висит на нем, как на вешалке. Как ни навязывай ему свой паек, сегодня он всегда выглядит еще более худым, чем вчера.

Сэм пихает меня локтем, кивая на охранника. Томпсон отвечает на какой-то папин вопрос, но это не мешает ему прислушиваться к нашему разговору.

Я понимаю, что брат имеет в виду. Нас всех предупреждали, что уклонение от призыва – верный способ оказаться в тюрьме. Нельзя, чтобы меня подозревали в непослушании, хотя оно так и бродит во мне.

Подходит поезд, до странности пустой в послешкольный час пик. Мы с Сэмом собираемся, как обычно, войти в третий вагон, но Томпсон нас останавливает.

– Для пущей безопасности сядем в первый.

– Почему? – спрашиваю я. – Тут тоже свободно.

– Не важно. – Губы Томпсона сжимаются в твердую линию. – Ты теперь всемирное достояние, и мы должны исключить даже самый незначительный риск.

Мы с Сэмом обмениваемся недоверчивым взглядом. Всемирное достояние?

Втискиваемся впятером в кондукторское купе. От Томпсона пахнет недавним ланчем. Я отворачиваюсь к окну, тоскуя по временам, когда у нас была собственная машина. Автомобили в большинстве стран после катастрофических изменений климата запретили, да поздно: выхлопные газы уже сделали свое дело.

Может быть, я вижу свой родной город в последний раз, только это уже не мой город. Это самозванец, который прикидывается Лос-Анджелесом.

Всюду, от Бербанка до Глендейла, стало еще больше бездомных. Семьи толпятся в грязи, ютятся под рухнувшими линиями электропередачи, просят подаяния у прохожих. Мне хочется зажмуриться, но я, как и каждый день, принуждаю себя смотреть.

За поворотом начинаются Голливудские холмы, где больше нет горделивых букв. Дома после целого ряда землетрясений покрыты пеплом, на улицах глубокие трещины.

– Тебе повезло, что ты уезжаешь.

Оборачиваюсь на голос Сэма. Он тоже смотрит в окно, и по его лицу ничего нельзя разгадать. Встретившись со мной взглядом, он выдавливает улыбку. Я мотаю головой, желая сказать, что я так не думаю, что очень постараюсь вернуться домой. Разве могу я его бросить в такое время? Но при Томпсоне ничего такого не скажешь. Я просто беру брата под руку, склоняю голову ему на плечо, и мы молчим под стук вагонных колес.


Вот уже и вечер. Томпсон сдерживает толпы зевак у нашего двухквартирного дома, а мы вчетвером сидим в кухне-гостиной, делая вид, что у нас все как обычно. Наше жилье больше не кажется мне тесным и неудобным: дом есть дом.

Папа щелкает пультом, и сердце у меня дает сбой при виде собственного лица на телеэкране.

– Блин! – ахает Сэм.

– Наша девочка, – шепчет мама.

Это запись сегодняшней пресс-конференции. Я рядом с доктором Андерсон выгляжу прискорбно неготовой к такому дебюту в поношенных джинсах, бирюзовой толстовке и с небрежно собранными в хвост волосами. Крупный план показывает испарину на лбу, паническое выражение глаз – стыдобища! Впору залезть под диван, но тут на экране, к счастью, появляется Робин Ричмонд, ведущая новостей «Си-эн-эн Тунайт».

– Мы с вами только что видели нашу американскую финалистку, двукратную победительницу Всемирной научной ярмарки – Наоми Ардалан! – Ее мелодичный голос обыгрывает все три слога моей фамилии. – Наоми, собственно говоря, американка во втором поколении: родители ее родителей приехали сюда из Ирана. Возможно, как раз восточные корни объясняют ее интерес к науке и технике, ведь алгебру и гидродинамику изобрели в древней Персии.

– Не забудь про ас-Суфи – он, на минутку, Туманность Андромеды открыл, – бормочу я. Меня трогает, что она упомянула моих бабушек и дедушек, признала их роль в моей жизни.

– Видели бы они тебя сейчас… – тихо говорит мама. Я сжимаю ей руку.

Подключается второй диктор, пожилой Сеймур Льюис.

– От внучки эмигрантов перейдем к финалисту, семья которого живет в Америке чуть ли не со времен «Мэйфлауэра», – к Беккету Вулфу, племяннику президента Соединенных Штатов!

Перед нами лужайка Белого дома. Рядом с президентом стоит высокий парень в школьной форме, мускулистый блондин. Мы с папой переглядываемся – хороший, мол, выбор. Ричмонд, разделяющая, видимо, наше мнение, приподнимает бровь.

– Семейственностью пахнет, тебе не кажется?

Сеймур, известный защитник президента, слегка напрягается.

– Финалистов отбирали НАСА и руководство миссии, а не дядюшка президент.

– Само собой, – кивает Робин. – Родственник в первой колонии на Европе президенту, конечно же, ни к чему. И НАСА он ни на что такое не намекал.

– Перестань! – вскипает Сеймур, но Робин гнет свою линию.

– Я согласна, что каким-то базовым критериям Беккет Вулф отвечает, но будем откровенны: он не Наоми Ардалан.

– Браво, сестричка! – Сэм хлопает меня по спине. – Умыла первого племянника по национальному телевидению!

Я смеюсь, родители тоже. Настроение у нас улучшается, но тут Робин говорит:

– После короткой паузы два бывших астронавта расскажут нам о смертельном риске, которому подвергнутся эти подростки в своем космическом путешествии.

Наше веселье гаснет. Сэм тоже читает «Космический конспиратор», и оба мы знаем, о чем будут говорить эти двое.

– Вечно у них выступают какие-то маловеры, – небрежно бросает папа, но дрожь в голосе его выдает.

– Давайте лучше «Найтлайн» посмотрим, – предлагаю я. Не хватало еще слушать об опасностях, которые меня поджидают.

Папа переключает канал, и мы тут же видим заголовок «Двадцать четыре: почему выбрали именно их». Сэнфорд Пирс, сидя за своим стеклянным столом, объявляет:

– Сегодня вечером мы представим вам две дюжины подростков, от олимпийского медалиста до самого молодого в мире предпринимателя. Шестеро из них вскоре отправятся в космос, чтобы решительно изменить нашу жизнь.

Нам снова показывают ребят, которых мы видели на пресс-конференции. Темнокожий курчавый парень гордо демонстрирует свой переделанный под офис гараж и разработанное им приложение для предсказания землетрясений. Рыжая девочка в белом лабораторном халате стоит в центре роскошного зала, и Вильгельм, король Англии, касается мечом сначала левого ее плеча, затем правого. Мальчик из Азии ведет самолет над океаном и отдает распоряжения второму пилоту лет на десять старше его. Загорелый пловец на вышке для прыжков мне запомнился лучше всех: это итальянский финалист, который старался меня подбодрить.

Под конец на двух половинках экрана появляемся мы с Беккетом Вулфом, и я заливаюсь краской.

– «Найтлайн», как и многих из вас, больше всего интересуют американские кандидаты – Беккет Вулф и Наоми Ардалан, – говорит Сэнфорд Пирс. – Узнав утром об их избрании, мы успели провести кое-какие исследования и сейчас поделимся с вами.

Нам показывают прошлогоднюю Вагнеровскую научную ярмарку, и я вижу себя в возрасте пятнадцати лет. Тогда я была совсем другая… счастливая.

– Лучший день в нашей жизни. – Папа ерошит мне волосы, Грета Вагнер на экране – мой идол – вручает золотой приз. Фотография, где запечатлен этот момент, стоит у меня на столе, побуждая работать усердно и мыслить столь же широко, как сама доктор Вагнер.

– В прошлом году Наоми потрясла нас, предложив метод исправления дефектных геномов, а в этом подарила нам модель радиотелескопа Ардалан с уникальной антенной, позволяющей принимать более четкие сигналы с планет Солнечной системы.

Доктор Вагнер показывает мои чертежи, Сэм и родители рядом со мной хлопают синхронно с самими собой на экране. Мою гордость несколько омрачает то, что телескоп так и не построили, а метод исправления ДНК не применили на практике. Теперь, когда Земля вступила в стадию климатических катастроф, все гранты и фонды тратятся только на выживание.

– SETI такое изобретение с руками бы оторвал, – печально констатирует доктор Вагнер. Я понимаю, отчего ей так грустно. SETI, Институт поиска внеземных цивилизаций, прекратил свое существование за три месяца до последней научной ярмарки. Научная общественность протестовала против его закрытия, но в нашем отчаянном положении НАСА и правительство сочли поиски инопланетного разума нерентабельными. Поэтому финальная шестерка не будет знать, что ее ждет на Европе: у них, в отличие от прежних космических миссий, больше нет SETI, который мог бы определить, есть ли жизнь на планете.

Однако… у меня только что родилась одна мысль.


Пожелав родителям спокойной ночи, я хватаю планшет и перебегаю из своей комнатушки к Сэму. Он, тревожно наморщив лоб, смотрит на собственный ноутбук.

– Что ты там вычитал?

Я подвигаю стул, Сэм поворачивает ко мне монитор. На экране статья под заголовком «Дублеры «Афины» предупреждают о рисках полета на Европу». Астронавты на фото со слезами на глазах обнимают друг друга у мемориала команды, погибшей пять лет назад. Меня пробирает холодом, и я быстро закрываю это окно.

– Я и без них знаю. Спрашивала сегодня женщину из НАСА, но она мне преподнесла дежурную версию: у нас, мол, все по-другому будет. Есть кое-что поважнее. Ты уже смотрел «Конспиратор»?

Сэм мотает головой. Я открываю нужный сайт, который после утренних новостей украсился новой начальной страницей. Шесть марионеток смотрят на встающее из океана чудовище, а карикатурная пара, изображающая руководителей миссии, дергает их за ниточки. Сэм содрогается, и я перехожу на новостную страницу.

– Когда доктор Вагнер упомянула про SETI, я кое-что придумала. Если смогу доказать, что «Конспиратор» – не просто бредни ренегатов-ученых, это поможет мне вернуться домой.

Курсор упирается в статью, которую я ищу: «Научно доказанная возможность существования жизни в океанах Европы». Пока брат читает, я нетерпеливо подскакиваю на стуле.

– У меня будет своя миссия в этом учебном лагере. С теми средствами, что имеются в Центре Джонсона, я продолжу работу SETI: поищу внеземной разум на одной конкретной планете.

Сэм изумленно поворачивается ко мне.

– Если мир поверит, что на Европе он реально может существовать, наша миссия предстанет совсем в другом свете. Никто не станет нас туда посылать, учитывая, что в экспедиции участвует племянник президента США.

По лицу брата расползается медленная улыбка.

– Будешь саботировать миссию изнутри?

– Скажем иначе: открою глаза общественности. Хотя да… можно это и саботажем назвать.

– Я только за. – Мы с Сэмом бьем кулаком о кулак. – Сделай их, сестричка.

Глава пятая

ЛЕО

– Leo, Leo, Vogliamo Leo!

Я с улыбкой открываю шторы гостевой спальни. Еще только восемь утра, но горожане уже собрались на пристани, чтобы меня проводить. Несколько человек размахивают итальянскими флагами, на лицах надежда и гордость. Я распахиваю окно и кричу им:

– Vi amo tutti! – Это чистая правда: я в самом деле люблю их всех, выкликающих мое имя на холоде. Увидев меня, они начинают орать еще громче, и я смеюсь, воображая, что сказала бы на это моя сестра: «Они вообще-то знают, кого приветствуют?»

В дверь стучат.

– Лео, ты уже встал?

– Да, – отзываюсь я.

Входит доктор Шредер с небольшим чемоданчиком.

– Надень-ка. Руководство миссии требует, чтобы все финалисты, прибывшие в центр, были в форме.

Мой пульс учащается. Откинув крышку, я вижу синюю куртку на шерстяной подкладке – с самого потопа не носил таких красивых и теплых вещей. На ней три нашивки: две с эмблемами учебного центра и ЕКА, третья с моим именем. На спине Миссия «Европа» крупными буквами. Осознав, что это происходит на самом деле, я на секунду теряю дар речи.

Под курткой лежат защитного цвета брюки, пара кроссовок экстра-класса, голубая рубашка. К ней золотой булавкой прикреплен значок с итальянским флагом. У меня перехватывает дыхание: покидая свою родину, я буду носить ее на груди.

– Великолепно! – говорю я доктору. – Спасибо большое.

– Рад, что тебе нравится, – усмехается он. – Жду тебя внизу через двадцать минут.

Я киваю. Адреналин так и бушует во мне. Новая форма, первый заокеанский полет – все равно что стать другим человеком. Я с благодарностью принимаю свой второй шанс, но часть сознания еще тоскует по себе прежнему, по сыну и брату.

Надеваю рубашку, натягиваю штаны и кроссовки. Удобные какие, точно по облаку в них идешь. Теперь куртка, и всё.

Охрана сопровождает семью Винсенти, доктора Шредера и меня на дворцовую пристань. Провожающие громко кричат «ура». Я улыбаюсь Элене, она отвечает тем же, но смотрит невесело: вчерашнее открытие все еще тревожит ее. Как бы передать ей, что мне это параллельно? Главное, что выбрали меня, не важно за что.

Премьер-министр показывает вперед: к нам приближается катер. Мое сердце взмывает при виде лодки, которая не только спасла мне жизнь, но и круто переменила ее.

– Готов, Лео? – спрашивает доктор Шредер.

В последний раз обвожу взглядом свой Рим, прекрасный даже после потопа. Никогда мне не забыть этот вид с утренним солнцем, играющим на воде.

– Arriverderci, Roma, – тихо произношу я и говорю доктору: – Всё, поехали. – С Винсенти я попрощался еще во дворце, но Элена вдруг обнимает меня и шепчет на ухо:

– Помни, что я тебе сказала. Будь начеку.

– Ладно, не беспокойся.

Катер отчаливает, и фигуры провожающих на пристани отходят назад, а с ними и тревоги Элены. Я думаю только о том, что ждет меня впереди.


Стройный белый «Гольфстрим» спускается к нам с небес и садится на дорожку Тосканского аэродрома. Мы с доктором пригибаемся.

– Я говорил вам, что никогда еще не летал? – кричу я, перекрывая рев двигателя. Доктор Шредер удивляется. – Правда, правда! На самолеты у нас денег не было, мы всюду ездили поездом.

Доктор кладет руку мне на плечо.

– Теперь ты, возможно, полетишь дальше, чем кто-либо из землян.

От его слов я покрываюсь мурашками. Чем дальше мой дом, тем больше мне хочется, чтобы это сбылось, и тем труднее представить свое возвращение. Самолет подкатывает к нам, двери открываются, опускается трап. Пилот, капитан итальянских ВВС, выходит, здоровается с нами, провожает в салон.

– Уютно здесь, в телевизоре все по-другому выглядит, – замечаю я.

– Большие пассажирские лайнеры уходят в прошлое, – угрюмо роняет доктор. – Зачем они теперь, когда половина туристских маршрутов затоплена. В вашем поколении будут летать только те, кто состоит на военной или правительственной службе.

– Но я теперь вроде как в армии? В итальянской? Меня ведь призвали.

– Ты представляешь Италию в новой Всемирной армии, – объясняет доктор. – Все мы теперь сражаемся на одной стороне, спасая вид гомо сапиенс.

Я киваю, притворяясь спокойным, но завожусь еще больше.

– Взлетаем, – говорит капитан по радио. – Пожалуйста, пристегните ремни.

– Есть, – отвечает доктор.

Я хватаюсь за поручень кресла, и мы взмываем в небо, как на старом аттракционе. Самолет проходит сквозь облака, меня мутит, костяшки пальцев белеют.

– Здесь всегда так трясет?

Доктор Шредер, которому, видимо, тоже худо, поворачивается ко мне.

– Раньше так не было – это побочный эффект климатических изменений, избыток углекислого газа. Но наверху все равно безопаснее, чем внизу, поверь мне.

– Я верю.

Смотрю в окно, стараясь отвлечься. Вскоре меня охватывает тревога: внизу сплошная голубизна, бескрайний океан с редкими островками суши.

– Вот почему наша миссия так важна, – проследив за моим взглядом, говорит доктор. – Еще недавно, в твоем раннем детстве, пейзаж внизу был совсем другим. Ученые-климатологи предупреждали о загрязнении и выбросах углерода… да что теперь говорить. Времени у нас мало, океан наступает.

– Совсем мало, – соглашаюсь я, глядя вниз.

Наоми

Похоже, весь Лос-Анджелес собрался в аэропорту Бербанк, чтобы посмотреть, как мне плохо. Я цепляюсь за своих, пытаясь не слышать, как выкрикивают мое имя, не видеть вспышек мобильников и плакатов с надписью «Двадцать четыре призывника – наш последний шанс!» Меня вот-вот оторвут от семьи, и я стараюсь использовать каждую оставшуюся секунду. Мы, все четверо, обнимаемся, я зарываюсь в плечо отца.

– Наоми азизам, мы будем тосковать по тебе, – шепчет папа. – Что же делать, если ты рождена не для этой планеты, а для чего-то большего.

– Папа прав. – Мама берет мое лицо в ладони, будто только теперь осознала, что может расстаться с дочерью навсегда. – Мне больно тебя отпускать, но и в нашем гибнущем мире тебе не место. Лети… и меняй лик вселенной.

– Я бы рада, но…

Брат вытирает глаза рукавом. Как объяснить им, что ум влечет меня в просторы вселенной, а сердце рвется домой?

– Не забывай еще вот о чем, – добавляет мама сквозь слезы. – Если ты выйдешь в суперфинал и ваша миссия будет успешной, нам троим гарантированы места в первом же пассажирском транспорте на Европу. И мы опять увидимся… в лучшем мире.

Я встречаюсь глазами с Сэмом и понимаю, что мы с ним думаем одинаково. Мама у нас вечная оптимистка, но успех миссии – это очень большое «если». Даже в самом лучшем случае сердце брата не выдержит перегрузок, а родители, конечно, его не бросят. Не будет у нас счастливого воссоединения на Европе, но я киваю, чтобы не отнимать у мамы надежду. На прощание с Сэмом сил уже не осталось – слова застревают в горле.

– Я люблю тебя, сестричка, – говорит он. – Ты не боись, все нормально. Покажи им там в Хьюстоне, что почем, и возвращайся домой, ага?

– Ага. – Я достаю из кармана своей форменной куртки сложенный вчетверо бумажный листок. – Прочти, когда я буду тебе нужна.

Сэм разрывается между слезами и смехом.

– Телепатия, я смотрю, в силе.

Сама я не могу сдержать слез, когда он протягивает мне свой конверт. Внутри, кроме письма, прощупывается что-то объемное.

– Храни как самое дорогое! – велит он. Я прячу конверт в наружный карман рюкзака.

– Пора, Наоми, – говорит доктор Андерсон. Так скоро? Я еще не готова! Но майор тоже подходит к нам, двери самолета открываются, двигатель уже завели.

– Берегите друг друга, – наспех говорю я. – Люблю вас больше всего на свете. – Обнимаю в последний раз Сэма, и на этом конец: доктор Андерсон и майор Льюис уводят меня в новую жизнь.


Внизу виден бетонный островок, космический город Хьюстон. Место, подарившее нам все «Аполло» и МКС. Отсюда отправились в космос мечты миллиона ребят, моя в том числе.

Никогда не забуду историческую запись, которую показала мне мама: Ануше Ансари, первая американка персидского происхождения в космосе, садится в «Союз». Никогда не забуду маминых слов: «Ты из рода таких же женщин. Если захочешь, сможешь полететь еще дальше – пределов для тебя нет». – «Обязательно захочу, – заявила я, тогда шестилетняя. – Мы с Сэмом полетим вместе и станем первыми братом и сестрой на орбите!» Даже тогда я не хотела его оставлять, а узнав, что земное притяжение ему преодолеть не дано, отказалась от космической мечты, как от дурной привычки. Теперь она, вопреки моей воле, может осуществиться.

– Скоро пойдем на посадку, – говорит доктор Андерсон, сидящая рядом. – Не хочешь освежиться перед съемкой?

– Да нет, – пожимаю плечами я. Последнее, о чем я сейчас думаю, – это хорошо выглядеть в кадре.

– Ну, пристегивайся покрепче, – улыбается она. – Из-за климатических изменений тут всегда сильная турбулентность.

Я затягиваю ремень.

– Как вы вообще сумели удержать Хьюстон над уровнем моря, когда весь остальной Техас затопило? Благодаря уникальной дамбе? Почему же другие города таких не построили?

Мне вспоминается затопленная калифорнийская дамба в Санта-Монике, голубые кладбища на месте Венеции и Марина-дель-Рей – их ведь тоже можно было спасти?

– Это очень дорого стоит, – объясняет доктор. – Нам средства выделили только после конференции ООН, когда изменения климата стали необратимыми. Поскольку все великие умы от Стивена Хокинга до Илона Маска утверждают, что единственный выход для человечества – это колонизация новых планет, Хьюстон было решено сохранить любой ценой как базу для подготовки будущих первопроходцев.

– Вот почему во всех других местах бюджет урезают, – размышляю я вслух. – Все деньги тратят на то, чтобы убрать нас с Земли – не на то, чтобы защитить ее жителей.

– НАСА смотрит на это иначе, – сухо замечает Андерсон. – Когда планета гибнет, ресурсы нужно распределять с умом. Либо помогать всем и каждому с минимальным эффектом, либо сосредоточиться на одной космической миссии с реальными шансами на успех.

Ясно. Доктор Андерсон так зациклилась на проекте «Европа», что ее не собьешь. В чем-то я ее понимаю, но прямо зло берет, как вспомнишь, сколько раз мне отказывали за последних два года. На генную хирургию для сердечников у них денег нет, на радиотелескоп тоже. Их нет ни на одно предложение, которое могло бы облегчить людям жизнь. Проще верить в чудо, именуемое Европой.

Самолет заходит на посадку, и нам открывается вид на Хьюстон. Небоскребы, соединенные сетью воздушных мостов, стоят как ни в чем не бывало. Рядом мой новый дом, Центр имени Линдона Джонсона.

– Для дополнительной безопасности мы перенесли все учреждения центра на верхние этажи, – говорит доктор. – Персоналу и оборудованию там ничего не грозит даже в случае стихийного бедствия.

Самолет снова закладывает петлю. Я хватаюсь за подлокотники, и после недолгой тряски мы садимся на аэродром базы Эллингтон. Он похож на самолетную парковку, и я еще не видела, чтобы на посадочном поле толпилось столько народу. Дюжину фигурок в такой же, как у меня, форме окружают фотографы, операторы и просто зрители. Не забыли и про оркестр: он как раз начинает играть «Наш славный старый флаг».

– Это в твою честь, – улыбается доктор Андерсон.

Сердце у меня колотится, страх перед сценой возвращается в десятикратном объеме. Доктор отстегивает ремень и снимает мою ручную кладь с полки, а я все сижу как приклеенная.

– Вставай же, – она трогает меня за плечо. – У тебя все получится. Я пойду следом, но сегодня, скорее всего, ты меня уже не увидишь.

Бухает барабан, толпа выкрикивает мое имя. Я сглатываю. Да, надо идти… куда денешься.

Храбро вскинув подбородок, я иду к выходу. Когда я ступаю на трап, оркестр переключается на «Звезды и полосы».

Камеры синхронно вспыхивают, мои товарищи-финалисты глядят на меня. Чуть впереди стоят руководители, те самые кукловоды с сайта «Космический конспиратор»: доктор Такуми из НАСА, генерал Соколова из Роскосмоса. Зрители за ограждением взбираются на барьер, машут флагами разных стран, скандируют: «Благослови Боже призывников, нашу единственную надежду!»

В животе образуется комок. Если здесь собрались представители всей Земли, то от нашего успеха зависит жизнь миллионов. Знают ли они, как опасна эта миссия? Понимают ли, что мы всего лишь подопытные морские свинки, которые, по закону Мэрфи, определенно загнутся, не в космосе, так на Европе?

Нет, конечно. Только ботаны-аналитики вроде меня понимают.

Получив легкий тычок в спину от доктора Андерсон, я спускаюсь по трапу, крепко держась за перила. За ограждением поют:

Средь огненных полос, слепящих звёзд,

в смертельной битве тьмы и света…

Меня переполняют эмоции. Я всегда любила наш гимн, верила каждому его слову. Помнила, какие мучения испытали родители моих родителей до приезда в Америку. Я присоединяюсь к хору почти бессознательно, доктор Андерсон позади делает то же самое. Когда мы сходим на бетон, гимн начинает звучать как торжествующий боевой клич.

Доктор Андерсон направляет меня к руководителям. Первым меня встречает доктор Такуми, посол Солнечной системы и президент международного учебного лагеря. Я невольно делаю шаг назад.

Возможно, это из-за его роста: мне приходится задирать голову, чтобы видеть его лицо. Возможно, из-за глаз: они смотрят свирепо вопреки улыбающимся губам. Бритая голова подчеркивает резкие черты и глубокие складки его лица. Вспомнив кукловода на картинке, я вздрагиваю.

– Добро пожаловать в космический учебный лагерь, Наоми, – говорит он низким и властным голосом. – Я доктор Рен Такуми, а это генерал Ирина Соколова, командующая миссией «Европа».

– Очень приятно, – лепечу я.

Форма на нем такая же, как у нас, только черная, а на генерале Соколовой красная, как у всех космонавтов Роскосмоса. Ее золотистые волосы подстрижены коротко, карие глаза внимательно изучают меня.

– Поздравляю с выходом в финал, Наоми. Надеюсь, ты готова заниматься усердно.

– Д-да… спасибо.

На посадку заходит еще один самолет.

– Встань, пожалуйста, рядом со своими товарищами, Наоми, – просит доктор Такуми. – Когда прибудут все, мы отправимся в космический центр.

Приближаюсь с бьющимся сердцем. Какие они? Сумею ли я хоть как-то с ними поладить? Некоторые лица, особенно американец Беккет Вулф, знакомы мне по выпускам новостей. Становлюсь с ним рядом, в конце шеренги.

– Привет, я Наоми. – Мне приходится перекрикивать рев самолетного двигателя. – А ты Беккет, правильно?

Он, глядя на меня свысока, показывает на кармашек, где вышито его имя.

– Как видишь.

Хм. Надо надеяться, другие окажутся не такими снобами, как первый племянник. Его презрение к соотечественникам из этнических меньшинств не вызывает сомнений. Ну извини, чувак, я на эту честь не напрашивалась.

Оркестр, сменив барабан на таблы, играет индийскую народную песню. Красивая музыка, заводная мелодия. Индийский финалист сходит по трапу, широко улыбаясь, и я, захваченная зрелищем, аплодирую вместе со всеми. Легкость, с которой музыканты переходят от одной национальной мелодии к другой, восхищает меня, разноцветные флаги радуют глаз.

Только что прибывший Дэв Ханна занимает место рядом со мной и держится куда дружелюбней, чем Беккет. Мы обмениваемся улыбками и пожимаем друг другу руки. Звучит новая веселая музыка – ритм отбивается тамбурином, как на итальянской свадьбе. Италия… тот мальчик с видеоконференции.

Из самолета выходит Леонардо Даниэли. Выпрямляюсь во весь рост. Он сияет и танцующей походкой сходит по трапу. Я тоже расплываюсь в улыбке. Наши глаза на секунду встречаются, и я вижу, что он тоже меня узнал.

Лео

Неужели все это происходит со мной? Быть не может. Я становлюсь в строй вместе со всеми, и доктор Такуми произносит речь перед камерами, показывающими нас всему миру в прямом эфире:

– Сегодня человечество совершает важнейший шаг к своему будущему. От лица шести космических агентств и Центра имени Джонсона я приветствую самых выдающихся юношей и девушек нашей планеты. Мы прочесали всю Землю, чтобы найти их, и вот они стоят перед вами – сила, ум и молодость, способные осуществить самый дерзкий замысел.

И я – один из них… просто в голове не укладывается. Я в одном ряду с этими вундеркиндами?

– Миссия «Европа» в самом начале поставила для своих призывников весьма строгие рамки. Возраст от шестнадцати до девятнадцати лет, крепкое здоровье, хорошее зрение. Параметры, соответствующие долгосрочным космическим скафандрам, ай-кью выше 85, свободный английский, необходимый для обучения в Центре Джонсона. И это еще не все: каждый из них должен обладать каким-нибудь уникальным качеством.

Может, мне чудится, но могу поклясться, что доктор Такуми смотрит прямо на меня, говоря это.

– В течение месяца мы будем готовить финалистов к жизни в космосе – как физически, так и умственно. Этот период позволит нам тщательно оценить каждого из них и правильно отобрать космическую шестерку. Когда-нибудь нашу миссию будут изучать в школах и назовут поворотным моментом для всего человечества, но случится это не на Земле. – Такуми мимолетно улыбается. – Школьникам расскажут о ней в новых школах нашего нового дома, планеты Европа!

Толпа ревет, сотрясая ограждение. Он озвучил наши глубочайшие, безумнейшие надежды.

– И начнется это прямо сейчас.

По свистку доктора к нам подъезжают две открытые вагонетки с водителями в камуфляжной форме армии США. Доктор Такуми (он и генерал Соколова садятся в разные вагонетки) отдает первый официальный приказ:

– По местам, финалисты!

Проскакиваю без очереди, чтобы сесть впереди. Это, может, и глупо, но я хочу сидеть рядом с человеком, от которого зависит моя судьба.

Вагонетка выезжает с базы Эллингтон на главную улицу. Я снова вижу тротуары и светофоры, как будто в прошлое перенесся – только в прошлом мне бы такой кортеж и во сне не привиделся. Оркестр, едущий позади, играет попурри из наших национальных гимнов. После китайского звучит мой, «Il Canto degli Italiani.” Я улыбаюсь, глядя на небо.

Колонна поворачивает на НАСА-Парквей, и у меня дух захватывает. Если в Риме и на аэродроме собрались толпы, как назвать это сборище? Люди машут флагами и плакатами, подскакивают, рыдают, выкрикивают пожелания удачи на множестве языков. Я чувствую, что каждый из них молится об одном и том же: «Дай, Боже, чтобы это осуществилось. Позволь им спасти нас».

Вагонетка въезжает в открытые ворота, и мы дружно кричим «ура», видя впереди огромную эмблему Космического центра имени Линдона Джонсона. Лагерь велик, как город, и защищен, как крепость: всюду видны баррикады, сдерживающие напор океана. Миновав десятки пронумерованных корпусов, мы останавливаемся перед самым большим, № 9. Над входом два флага: международного центра и американский, со стороны НАСА.

Доктор Такуми выходит первым. Вслед за ним мы поднимаемся по ступеням. Операторы и фотографы наперебой стараются заснять свой последний кадр.

– Помашите им на прощание, – говорит доктор. – До первого отсева никто из посторонних вас не увидит.

Одни ребята улыбаются и машут охотно, другие заметно нервничают. Ищу взглядом американочку, которая так грустила на видеоконференции. Она говорит что-то в объективы камер одними губами – интересно, что? Подхожу ближе, но тут двери Девятого корпуса открываются, доктор Такуми делает знак войти, и старый мир остается у меня за спиной.

Глава шестая

НАОМИ

Двери позади закрываются, отсекая все мало-мальски похожее на нормальную жизнь. От сознания, что Сэм и родители тоже остались там, ноги отказываются идти дальше, но девочка с волосами до плеч и кольцом в носу толкает меня локтем:

– Не отставай!

Послушно иду со всеми через холл, покрытый линолеумом.

Доктор Такуми и генерал Соколова приводят нас к лифтам. На стенах висят фотографии знаменитых астронавтов прошлого с их автографами. Салли Райд парит в невесомости вверх ногами, Скотт Келли и Михаил Корниенко заходят в «Союз». Просто не верится, что их легенды создавались здесь, в этих самых стенах. Интересно, что сказали бы они о миссии «Европа» – остановили бы их возможные опасности или нет?

– Армстронг не должен висеть на одной стенке с этим парнем, – заявляет Беккет Вулф, имея в виду Гагарина. – Астронавта уровня Нила Армстронга в те времена просто не было.

Одернуть бы его, да внимание к себе привлекать не хочется. К счастью, тут много других желающих.

– Ты же знаешь, что первым человеком в космосе был Юрий Гагарин, – говорит китаец Цзянь, пилот.

– Да, но целью человечества была Луна, – подчеркивает Беккет, – а не просто прогулочка по орбите. Поэтому первыми были мы.

– Юрий Гагарин был настоящим героем, – прищуривается генерал Соколова. – Его исторический полет вряд ли можно назвать прогулочкой.

Беккет затыкается, мы с Цзяном обмениваемся ухмылками. Чувствую, что здесь первому племяннику помогут избавиться от звездного комплекса.

Разделившись пополам, мы поднимаемся в двух просторных лифтах на третий этаж. На стенах белого коридора нарисованы стрелки с надписью «Аудитория». Я сразу узнаю́ этот амфитеатр с его серым ковровым покрытием и многочисленными флагами вокруг полукруглого возвышения. Именно здесь проходили все пресс-конференции НАСА, но теперь в зале пусто, не считая нескольких человек в форме Центра на сцене.

Доктор Такуми, дав нам распоряжение занять два первых ряда, поднимается наверх по ступенькам. С одной стороны от меня мальчик, назвавшийся Каллумом Тернером из Австралии, с другой та девочка с кольцом в носу – Ана Мартинес, испанка. Мы знакомимся, обмениваемся рукопожатиями и тут же переводим взгляд на Такуми.

– Добро пожаловать в свой новый дом, финалисты. Рядом со мной вы видите преподавателей Центра, которые будут готовить вас к миссии. Все они являются крупнейшими специалистами в астронавтике и других областях. Для начала мы разобьем вас на четыре группы из шести человек. Ими будут руководить астронавты в отставке, ваши наставники и гиды. Ваше общение с товарищами по группе будет оцениваться наряду с прочими показателями. Мы тщательно продумали состав каждой команды, долженствующий поощрять как соревнование, так и сотрудничество.

Прямо как первый школьный день, только последствия страшноватые. Ерзаю на сиденье, гадая, с кем буду сосуществовать. Но тут доктор Такуми начинает представлять препсостав, и мне становится интересно. Это не просто учителя, а ученые, инженеры, бывшие астронавты со всего света. Есть и военные, сержанты и лейтенанты армии США. Похоже, нас ждет настоящий курс молодого бойца.

– Лучшее я, как водится, приберег напоследок, – загадочно улыбается доктор Такуми. – Не так давно весь мир наблюдал за отправкой на Европу двух гуманоидных роботов. Их целью было собрать информацию и определить, насколько пригодна для жизни эта планета. Не окажись эта первая экспедиция успешной, вы бы здесь не сидели. – Доктор делает эффектную паузу. – Роботы-астронавты, доказавшие свою незаменимость и обладающие ценной информацией о Европе, будут сопровождать финальную шестерку в ее космическом путешествии.

– Ну надо же, обалдеть! – шепчу я Ане. Вокруг тоже перешептываются и ахают. Все знают, о каких роботах он говорит: мы следили за ними с тем же религиозным трепетом, как родители наши за марсоходом. Научно-фантастическое путешествие вместе с ними мне даже в самых смелых мечтах не являлось.

– Итак, позвольте вам представить двух самых выдающихся представителей искусственного разума: Киб и Дот!

Занавес поднимается, я хватаюсь за сердце. Они совсем как люди, с руками-ногами, только оболочка у них металлическая, похожая на скафандр. Дот в бронзе, Киб в платине – у них разный статус. Лица тоже металлические, с круглыми голубыми линзами вместо глаз. За сдвижными пластинками на торсах видны цифровые таблички – волшебные устройства, активирующие ОСИИ, оперативную систему искусственного интеллекта. У меня прямо слюнки текут от этого зрелища. Когда роботы выходят на авансцену, я встаю, подавая пример остальным, и мы устраиваем овацию.

Я знаю, как они создавались, знаю, какие алгоритмы работают в их мозгу, какие датчики и процессоры их начиняют. Создать собственный искусственный разум – вот о чем я мечтаю больше всего на свете, но с Земли даже ради этого не хочется улетать.

Роботы отдают честь доктору Такуми и генералу Соколовой.

– Киб, запрограммированный как автопилот для полета на Европу, будет моим заместителем, – продолжает генерал, став с ними рядом, – Дот возьмет на себя вспомогательные функции. Оба они, принимая во внимание их беспристрастность и логическое мышление, примут участие в первоначальном отсеве две недели спустя.

Всего две недели? Большинство наших, судя по испуганным лицам, совсем не желают так скоро отправиться по домам, зато во мне оживает надежда. Пока другие будут впечатлять роботов, я постараюсь не мелькать у них на радаре. Прикинусь середнячком – глядишь, и отсеют.

Остается, правда, обещание, которое я дала как брату, так и себе. Нельзя сбегать просто так: сначала надо кое-что доказать, чтобы мы все могли вернуться домой. Сделать это до первого отсева – непростая задача, но попытаться надо.

Доктор Такуми возвращает меня к настоящему.

– Необходимо упомянуть еще об одном моменте. Некоторые из вас, возможно, попытаются умалить или саботировать других конкурсантов, чтобы выдвинуться самим. Хочу предупредить, что в Центре такого поведения не потерпят и все замеченные в нем будут строго наказаны.

Подавляю смешок: я уж точно ничего такого делать не буду.

– Другие, напротив, могут преуменьшать собственные способности. – Доктор Такуми обводит взглядом аудиторию, и я вспыхиваю. – Прошу уяснить, что все попытки такого рода шиты белыми нитками. Вы будете находиться под пристальным наблюдением как на тренировках, так и на психологических консультациях. За более мелкие провинности ваши семьи заплатят солидный штраф, но саботаж любого рода расценивается как уклонение от призыва, и за это как минимум полагается десять лет тюремного заключения.

В зале становится очень тихо. Мне даже думать страшно о таком риске, но сдаваться я пока не спешу. Еще возможно взорвать эту миссию изнутри, надо только перехитрить кучу умнейших взрослых и двух роботов с искусственным интеллектом. Пустячок, чего там!

– А теперь перейдем к распределению по командам! – Доктор Такуми широко улыбается, будто это не он сейчас стращал нас тюремным сроком. – Сначала команда Ларк.

Вперед выходит темнокожая молодая женщина с косичками, высокая, гибкая. На вид ей лет двадцать с лишним – маловато вроде для астронавта в отставке?

– Прошу тех, кого я назову, подняться на сцену и построиться позади Ларк. Ашер Левин, Израиль!

Названный вскакивает и торопливо поднимается по ступенькам, вороша свою рыжую шевелюру. В глазах за стеклами очков смесь гордости и нервозности.

– Саки Чуан, Сингапур.

Эта девочка держится на пять с плюсом: идет твердо, высоко подняв голову. Я по сравнению с ней буду выглядеть как испуганная лань в свете фар, не иначе.

– Беккет Вулф, Соединенные Штаты Америки.

Он всходит на сцену с усмешкой и пожимает руки товарищам по команде так, будто одолжение делает. Я им не завидую, это факт.

– Наоми Ардалан, также из Соединенных Штатов.

Оба американца в одной команде? Улыбочка Беккета заметно скисает – не ждал, видно, что у него появится конкурент.

– Иди же, – шипит мне Каллум. Я поднимаюсь и делаю глубокий вдох, чувствуя, что все взгляды устремлены на меня. Поднимаюсь на сцену, перебарывая желание улепетнуть, и занимаю место позади Беккета. Ашер протягивает мне руку, Саки сдержанно улыбается. Я улыбаюсь в ответ. Хорошо, что они не такие, как Беккет, но нам не хватает еще двух – кто же следующий?

– Леонардо Даниэли, Италия.

Ура! Все складывается не так уж и плохо.

– Чао. – Он трясет мою руку, на щеках у него симпатичные ямочки. – Можешь звать меня Лео.

– Привет, Лео.

Засмотревшись на него, я чуть не пропускаю последнее в нашей команде имя: Екатерина Федорина из России, олимпийская фигуристка.

– Можете быть свободны, – кивает доктор. – Ларк, покажите ребятам их комнаты и общие помещения.

– За мной, команда. – Ларк поворачивается к нам лицом. – Начнем наше шоу.


Экскурсия начинается с пятого этажа, где мы будем спать, есть и проводить свободное время. Идем по коридору с голубым ковролином до первой остановки, столовой.

– В семь утра собираемся здесь на завтрак, – инструктирует Ларк. – Обедаем между тренировками, наскоро, ужинаем здесь же в шесть тридцать. И никаких талонов, – подмигивает она.

– Как это? – вырывается у меня. Не ослышалась ли я, часом?

– Правительство отменяет продуктовые нормы для призывников миссии – надо же подкормить вас перед выходом в космос. А финальная шестерка, помимо собственных припасов, возьмет еще продукты со склада «Афины». От тоски по дому мы вас вряд ли сможем избавить, но голодать вы не будете.

Моих товарищей не меньше меня радует эта светлая перспектива. Лучше, конечно, не привыкать: если мои молитвы будут услышаны, я снова буду сидеть на хлебе и консервированных супах, но хоть тут постараюсь наесться впрок. Ух, даже голова закружилась.

– Вот наше место. – Ларк стучит по одному из длинных столов в середине. – Каждый день будем пробовать разные кухни – сегодня можете выбирать между китайской и американской.

Выбирать?! Все страньше и страньше. Лео недоверчиво озирается, мой живот солидарно бурчит.

Ларк ведет нас в библиотеку, и я расслабляюсь от вида и запаха добрых старых книг в кожаных переплетах. Библиотеки всегда меня успокаивали – если можно будет уединяться здесь иногда, я как-нибудь переживу этот стресс.

– А как тут с вай-фаем? – спрашивает Беккет, глядя на ряд компьютеров.

– Интернетом можно пользоваться только в библиотеке. Список сайтов для вас ограничен, видеосвязь с близкими разрешена раз в неделю.

– Что значит «ограничен»? – снова выпаливаю я. Ларк явно не любит, когда ее перебивают на полуслове, но я просто не могу удержаться. – Почта, например, в него включена?

– Доктор Такуми и генерал Соколова против того, чтобы вас отвлекали в процессе подготовки к важнейшей исторической миссии, – сухо ответствует Ларк. – Электронная почта, текстовые сообщения и соцсети не допускаются. Полный доступ получит только финальная шестерка на борту корабля.

Ушам своим не верю. Я-то думала, что каждый день буду переписываться со своими – как же мне жить без этого? Могла бы догадаться, что нам этого не позволят. Мы здесь все равно что в тюрьме.

– А я еще огорчался, когда телефон оставить пришлось, – вздыхает Ашер, но я так легко сдаваться не собираюсь.

– Значит, мы будем отрезаны от всего мира, пока не покинем его в самом буквальном смысле? – Должна же Ларк понимать, что это нечестно – пусть так и скажет своим начальникам.

– Не волнуйся так, – снисходительно роняет Беккет. – Будешь снова посылать селфи, когда тебя сократят.

Испепеляю его взглядом, но нас прерывает Ларк.

– Все, хватит. Поверьте мне на слово: вы будете так загружены, что для онлайна энергии уже не останется. Пойдемте дальше, мы здесь еще не закончили.

К библиотеке примыкает комната с кожаными креслами и большим экраном. В шкафу полным-полно дисков.

– Здесь астронавты проводят свободное время между ужином и отбоем. Если космос вам еще не надоест к концу дня, у нас есть много фильмов на эту тему, в том числе классика вроде «Интерстеллара» и «Скрытых фигур».

– «Аполло-13» тоже имеется? – усмехается Екатерина.

– Ты не поверишь, но и он есть. Еще одна остановка, и пойдем смотреть ваши комнаты.

Иду вместе со всеми к выходу, все еще злясь из-за того, что нам урезали Интернет. Возражаю, кстати, одна только я. Остальные, как видно, боятся раскачивать лодку, но неужели они согласны обходиться без связи? А выражение «ограниченный список» попросту заменяет некрасивое слово «цензура». Спорю на что угодно, что в нем нет «Космического конспиратора» и прочих сайтов, не поддерживающих пропаганду о нашей миссии. Это не то НАСА, которому я поклонялась всю свою жизнь, но никто опять-таки не притворяется, что здесь все по-прежнему. Люди, захватившие Центр Джонсона, изменили все его правила.

Ларк везет нас в лифте на верхний этаж.

– Почти все время вы будете проводить в помещении, поэтому доктор Такуми великодушно открыл для вас Телескопическую башню, одно из самых моих любимых мест в кампусе.

При выходе из лифта нас овевает ветер. Поднимаемся по винтовой лестнице на круглый балкон. Высокая стенка из плексигласа, служащая перилами, предохраняет от падений… или прыжков. В середине смотрит в небо то, в честь чего эта башня получила название – длинный экваториальный телескоп.

– Очуметь, – бормочет Лео, подходя ближе.

Раньше я бы первая кинулась смотреть. От телескопов я без ума с малых лет. Первый мне когда-то подарили дедушка с бабушкой, чтобы я наблюдала из Лос-Анджелеса те же звезды, на которые они смотрели в Иране. Но этот, учитывая возможность скорого полета к тем самым звездам, меня скорее отпугивает.

– В него видны самые далекие планеты Солнечной системы, – говорит Ларк. – Включая Европу.

Нет уж, спасибо. Что за бредовая идея – искать в небесах кружочек, где суждено жить и умереть шестерым из нас.

Ларк, взглянув на часы, поворачивает к лестнице.

– Все, идем размещаться.

Вернувшись на пятый этаж, мы направляемся в противоположную сторону от столовой и библиотеки. Этот коридор поуютнее, с мягким покрытием. На стенах космические плакаты и фотографии, даже столики с искусственными цветами встречаются. Все равно что перейти из промышленного района в жилой.

– Комнаты девочек слева, мальчиков справа, – говорит Ларк, дойдя до развилки. – Жить будете по двое, имена написаны на дверях.

Настроение падает до нуля. Я, конечно, не ждала, что у нас будут отдельные комнаты… но все же надеялась.

Идем по девичьему коридору мимо дверей с именами других финалисток. Вот и наша: Наоми Ардалан, Саки Чуан. Выдавливаю улыбку: Саки тоже, скорее всего, не в восторге делить комнату с незнакомой девчонкой.

– Пара часов на обустройство, и собираемся в столовой на ужин. – Ларк раздает нам ламинированные карточки. – Ключи от ваших комнат и всех общих помещений, которые я вам показывала. Не теряйте их и помните, что больше они ничего не откроют. Все другие комнаты, коридоры и корпуса для вас доступны лишь в сопровождении персонала. Иными словами, не вздумайте соваться одни на тренажерный этаж, в лабораторию и так далее. Только доктора Такуми рассердите, а в гневе его лучше не видеть, поверьте. Все ясно?

Я, как и все, киваю, но на душе неспокойно. К чему такая секретность? Почему нам так мало доступно в таком большом кампусе?

Что они скрывают от нас?


Дверь закрывается, оставляя нас с Саки в тишине. Первые секунды мы просто стоим, неловко переминаясь, потом я откашливаюсь. Я, конечно, не гений общения, но друг мне здесь определенно не помешает.

– Ну, что скажешь обо всем этом? – Да, светские беседы точно не мой конек.

– Я думаю… – Саки вздыхает, и мне кажется, что сейчас я услышу нечто полезное, но она говорит: – Думаю, надо отдохнуть, пока можно. Нас ждет напряженный график.

Когда она проходит дальше, над головой автоматически зажигается свет. Наш багаж уже здесь, и Саки, не спрашивая меня, подтаскивает свою сумку к дальней кровати. Ладно, пусть… у меня есть тревоги поважнее, чем потенциально неуживчивая соседка по комнате.

Осматриваюсь, сидя на своей койке. Все, в общем, ожидаемо: кроме кроватей здесь два белых письменных стола с крутящимися стульями, общие платяной шкаф и комод. Стены голые, не считая зеркала возле двери. Не успеваю я удивиться, зачем нужны такие большие зеркала во всех комнатах, оно освещается изнутри и показывает расписание на сегодня, уведомляя, что до ужина два часа.

– Жаль, что окна нет вместо него, – замечаю я.

– Угу, – мычит Саки, складывая свои вещи в комод. Не настроена, значит, дружбу завязывать… ладно. Займемся своей половиной и сделаем ее хоть чуть-чуть похожей на дом.

Расстегиваю рюкзак и водружаю на стол ту самую фотографию в рамке, где мы снялись с Гретой Вагнер на научной ярмарке два года назад. В ящике обнаруживаются кнопки, и я прикалываю на стенку свой любимый постер с Альбертом Эйнштейном, где он показывает язык. А вот самое большое мое сокровище: персидский Новый год, мне четырнадцать лет. Папа по традиции прыгает через костер, мы с мамой и Сэмом смеемся, стоя в обнимку. Всегда радовалась, глядя на этот снимок… до сегодняшнего дня.

Никогда я не почувствую себя дома за тысячу миль от моих родных. Мне казалось, что я придумала надежный план возвращения к ним, но запреты и ограничения доктора Такуми сильно осложняют задачу.

– Посплю, пожалуй, – бормочу я. Сна у меня, конечно, ни в одном глазу – мне просто нужен предлог, чтобы лечь, отвернуться к стенке и выплакаться.

Глава седьмая

ЛЕО

– Здорово, правда? – Обследую нашу с Ашером комнату, дивясь роскоши, которую принимал когда-то как должное. Удобная кровать, отопление, кондиционер, мебель, способная выдержать любое стихийное бедствие. – Что еще человеку нужно? Меня, нищего, снабдили к тому же майками, носками, трусами, плавками, спортивными штанами и свитерами. Лежат в комоде, всё по размеру. Я уж и забыл, как это бывает, когда о тебе заботятся. Когда не надо добывать с боем каждый кусок и каждую тряпку. Плюхаюсь на кровать, преисполненный благодарности.

– Ничего, – соглашается Ашер, выкладывая на стол книги и фотки. Он наверняка заметил, что у меня-то пожиток ноль, но из вежливости молчит.

– Ты тоже обалдел, когда тебя выбрали? Я так да.

Ашер скромно пожимает плечами.

– Ну, я, в общем, надеялся, особенно когда стал летчиком-истребителем Израильских ВВС. Я еще до миссии решил пойти путем многих астронавтов, через летную школу. – На этом месте он внезапно грустнеет. – Но раз пилотом у нас будет робот, мне непонятно, что я вообще здесь делаю.

– Нельзя же во всем на роботов полагаться. Вдруг сбой в системе или авария какая-нибудь. Спорю, что доктор Такуми с генералом Соколовой и человека-пилота тоже возьмут.

Ашера это, похоже, взбадривает.

– Спасибо на добром слове. Возвращаться мне некуда… ну, ты знаешь.

– Хорошо знаю. – Уточнять не обязательно: отсутствие семейных фотографий и личных вещей говорит само за себя. Между судьбой наших стран есть трагическое сходство: воды Мертвого моря захлестнули миллионы домов, вынудив израильтян бежать с обетованной земли. – Надеюсь, мы оба войдем в финальную шестерку и улетим.

– Хорошо бы, – улыбается он.


Столовая, куда мы входим вдвоем, полна соблазнительных запахов, а на раздаче обнаруживается нечто позанимательнее еды: три служебных робота суетятся, готовя нам ужин. Толкаю локтем Ашера, он тихонько свистит.

– Да, это тебе не дома.

Ларк, Беккет и Екатерина уже сидят за столом, Наоми и Саки приходят следом. Глаза у Наоми красные, и мне очень хочется сделать что-нибудь, чтобы она улыбнулась. Но она смотрит в сторону, и я замечаю, что наши руководители и преподаватели тоже здесь – их стол стоит на небольшом возвышении. Доктор Такуми встает, и все умолкают.

– Добрый всем вечер. Думаю, ваши родные сейчас сидят перед телевизорами, смотрят репортаж о вашем прибытии в Хьюстон и очень вами гордятся.

Да… если бы.

– Настоящая наша работа начнется завтра. Чтобы запустить вас по кратчайшей траектории на Европу, нам придется спрессовать обычный полугодовой курс в один месяц. Это значит, что вы будете трудиться на пределе всех сил, не поддаваясь усталости, – что, собственно, и отличает настоящих астронавтов от просто любителей.

Я выпрямляюсь, чтобы доктор Такуми отметил мою готовность. Не дам себя выставить, чего бы это ни стоило.

– В процессе тренировок вас будут готовить как к путешествию в космосе, так и к выживанию на Европе. Будьте внимательны и помните: то, чему вы научитесь здесь, может спасти вам жизнь там. – Атмосфера сгущается, и доктор разряжает ее добродушным кивком. – А теперь будем ужинать. Когда назову вашу группу, идите с подносами на раздачу.

Дождавшись нашей очереди, я прямо-таки взлетаю со стула.

– Америка, Китай, то и другое? – спрашивает робот механическим голосом.

– Если можно, то и другое.

Он кладет на тарелку жареную курицу в ожерелье из зелени и кукурузный хлеб. Дальше Китай: мапо тофу и креветочный суп с клецками. Не помню даже, когда пировал так в последний раз. За столом некотрое время слышится только работа ножей и вилок, потом Екатерина, управившись первая, спрашивает:

– Видели документалку Би-би-си про Европу?

– Да, дядя нам показывал в Белом доме, – говорит Беккет с набитым ртом. Наоми возводит глаза кверху, я подавляю смех.

– Удивительно, правда? Юпитер с Европы выглядит в двадцать четыре раза больше, чем Солнце с Земли, и мы будем видеть его каждый день! Вот о чем я мечтаю больше всего: сидеть на льдине и смотреть на Юпитер.

– Да, с этим ни один земной вид не сравнится, – с загадочным выражением лица соглашается Ларк.

– А мне представляется наша высадка в другой части Вселенной, – включаюсь я. – Похоже на Марко Поло, только масштаб неизмеримо крупнее.

– Сначала старт, – мечтательно добавляет Ашер. – Я столько раз это видел в онлайне и всегда воображал, как сам лежу пристегнутый в капсуле. Никогда, правда, не думал, что полечу в такую даль – вот где самый сюр. А ты что скажешь? – спрашивает он Саки, сидящую напротив него.

Она, помолчав немного, отвечает тихо, но твердо:

– Не могу дождаться, когда улечу с Земли.

Поднимаю свой стакан с соком.

– Думаю, мы все присоединимся к этому тосту.

– Не могу понять, – взрывается вдруг Наоми. – Это вам не каникулы! Если выберут нас, мы можем сгореть еще в космосе, задохнуться в чуждой нам атмосфере и мало ли еще что. Не подойти ли к этому немного реалистичнее?

– Похоже, здесь кто-то струсил, – роняет Беккет. – Астронавты не должны ничего бояться, забыла?

– Бояться должны все.

Чувствую, она не всё говорит, что знает. Может, спросить?

– Все космические путешествия сопряжены с риском, – говорит Ларк, – но это еще не значит, что с вами непременно случится самое худшее. Наша миссия, можно сказать, обречена на успех: над проектом «Европа» работают умы всех космических агентств мира. Можете положиться на то, что они обеспечат миссии максимальную безопасность.

– Что бы с нами ни случилось, все лучше, чем сидеть на Земле и ждать смерти, – вставляю я. Саки и Ашер кивают, Наоми смотрит недоверчиво.

– Ты серьезно?

– Вполне. Считай себя очень везучей, если не понимаешь.

Она явно хочет что-то добавить, но Ларк снова вмешивается:

– Почему бы не завершить наш первый вечер чуточку веселее? Чем быстрее мы станем настоящей командой, тем лучше для нас – давайте расскажем что-нибудь о себе? – Желающих не находится, и она продолжает: – Ладно, я первая. Родилась и выросла в Хантсвилле, штат Алабама, – там, где находится Космический музей США. Неудивительно, что космос интересовал меня с малых лет. Я закончила Массачусетский Технологический, и меня сразу же взяли в НАСА. Мой первый космический полет совпал с последним рейсом на МКС. Потом доктор Такуми предложил мне поработать в международном учебном центре, и я перешла сюда.

– Вы были в последнем составе МКС? – восклицает Наоми. – Значит, о судьбе «Афины» услышали еще здесь, пока готовились к экспедиции. Вы знали, что…

– Ну вот и все обо мне, – перебивает Ларк с коротким смешком. – Екатерина?

– Можно короче – Катя, – улыбается та. – Меня вы могли видеть на последней Олимпиаде, но мало кто знает, что я хороший математик. Потому и на льду так сильна: вместо того чтобы нервничать, вычисляю вращения и углы для идеальных прыжков.

Продолжаем дальше, по кругу. Саки, оказывается, перескочила через несколько классов и стала самой юной студенткой Сингапурского университета еще до цунами. Наоми рассказывает о своем радиотелескопе. Меня от этих историй бросает в пот – как я-то к ним затесался?

Да вот так. Им на Европе нужен хороший пловец и ныряльщик, за это меня и выбрали. Если верить тому, что подслушала Элена, я этой миссии необходим точно так же, как самые умные головы. Может, еще больше их.

Беккет, последний по очереди, смотрит многозначительно, точно знает что-то, о чем мы понятия не имеем.

– Вам не кажется, что нас будто нарочно подбирали по парам? У Саки и Наоми научные достижения, Ашер с Екатериной математические гении, мы с Лео пловцы…

Ларк пытается его высмеять, только поздно уже: теперь мы видим друг друга в совсем другом свете. От сознания, что я не единственный в команде пловец, все съеденное начинает проситься наружу. Это был мой козырь, за это меня и выбрали. А вдруг Беккет ничем не хуже меня? Я уже год не тренировался и на соревнованиях не бывал.

– Что у тебя получалось лучше всего? – спрашиваю Беккета со всей доступной небрежностью.

– Четыреста метров вольным стилем.

– У меня тоже…

Мог бы догадаться, что буду здесь не один: подводный фактор играет очень большую роль в терраформировании Европы. Непонятно, с чего я так возомнил о себе.


Первый учебный день начинается с трезвона нашего интерактивного зеркала. Потом быстрый завтрак – особого аппетита, по сравнению с вечером, ни у кого нет, – и Ларк тут же ведет нас к лифтам.

Вот и шестой этаж. Мы идем вслед за ней прямо на бетонную стену.

– У каждой команды свой график – это придает максимальную индивидуальность вашему обучению. Сегодня местом ваших занятий будет натурный макет «Посейдона» – корабля, который полетит на Европу.

Ларк прикладывает свой медальон к нарисованному на стене знаку, и бетон, к нашему изумлению, разъезжается в стороны. В проеме видны белые космические капсулы и рука робота-манипулятора.

Мы входим. Это и есть тренажерный этаж: пространство размером с американское футбольное поле, где стоят громадные, соединенные между собой цилиндрические структуры. Стены и потолок имитируют черное небо глубокого космоса, но голубое футуристическое освещение компенсирует черноту – мурашки бегут по коже от этого зрелища. Из одной капсулы выходит генерал Соколова в красном скафандре с эмблемой миссии.

– Добро пожаловать на «Посейдон», – говорит она. – Капсулы и модули, которые вы здесь видите, – это составные части самого совершенного космического корабля из всех, что когда-либо строились. На нем финальная шестерка совершит свой перелет на Европу.

Переглядываюсь с Ашером, взволнованным не меньше меня. Наше будущее обретает реальность.

– Этот корабль не просто перенесет вас из точки А в отдаленную точку В: он обеспечит вам нормальную жизнь, защитит от враждебной среды глубокого космоса. Но если вы не поймете, как он работает, щит легко может обернуться смертельным оружием. Достаточно одной ошибки – например, неплотно закрытого шлюза, – чтобы весь экипаж мгновенно погиб. – Воображая себе эту веселую перспективу, идем за ней к первой капсуле. – Скоро вам предстоят учебные тревоги, где вы будете показывать знание корабельных систем и умение справляться с чрезвычайными ситуациями, поэтому прошу слушать меня внимательно.

Генерал поднимается по трапу в цилиндр, похожий на гигантский волчок с четырьмя соплами двигателей внизу. Последовав за ней, мы оказываемся в корабельной рубке с тем же голубым освещением. К потолку подвешены два экрана, перед ними пять кожаных кресел с откинутыми для старта спинками. Впереди застекленная пилотская кабина с еще парой кресел, приборной панелью и навигационным дисплеем с разрешением 4К.

– Кораблем будет управлять Киб под моим руководством, – объясняет генерал, – но кресло второго пилота займет один из финальной шестерки. Предстоящие симуляции полета помогут назначить его и распределить еще пять ключевых постов: старший помощник, бортинженер, научный эксперт, медик, подводник.

Ашер, судя по всему, метит во вторые пилоты, а меня в подводники прочит. Я-то готов, но Беккет больно уж уверенно ухмыляется.

– Бóльшая часть путешествия пройдет на автопилоте благодаря новым компьютерным алгоритмам, но три важнейшие стадии потребуют ручного управления: выход на орбиту, пересечение с Марсом, посадка на Европе. На марсианской орбите два астронавта должны будут выйти в открытый космос, чтобы обеспечить стыковку «Посейдона» с грузовым кораблем «Афиной». Если что-то пойдет не так…

– Эти двое могут погибнуть? – предполагает Наоми.

– Могут, – соглашается генерал, – но четверо оставшихся продолжат полет.

Катя позади меня громко сглатывает, но зацикливаться на этом особо некогда. Генерал открывает круглый люк в стенке и приказывает:

– За мной.

Ползем за ней по туннелю между разными отсеками: двигательным, складским и жилым. В последнем имеются отдельные каюты, камбуз, спортзал, два компьютера с большими экранами и две ванные с «космическим туалетом».

Я прямо-таки вижу себя за одним из компьютеров, чувствую гордость, с которой сообщаю миру о наших передвижениях. Знаю, это не от меня зависит, но мысленно я уже здесь.

– Здешний дизайн мне кого-то напоминает, – говорит Наоми. – По-моему, это работа доктора Греты Вагнер.

– Весьма проницательно, – удивляется генерал. – «Посейдон» действительно проектировала доктор Вагнер совместно со «Спейс-Экс».

Наоми улыбается по-настоящему впервые с тех пор, как я ее знаю.

– Значит, доктор Вагнер тоже участвует в миссии? Она сейчас здесь? Мы ее увидим на тренировках?

– Боюсь, что нет. Мы благодарны доктору Вагнер, но ее контракт с нами пришлось завершить.

– Почему? – восклицает Наоми.

– Из-за разногласий с другими проектировщиками, – туманно отвечает Соколова и тут же продолжает, не дав нам задуматься: – Сейчас мы пройдем в наиважнейший отсек корабля – шлюзовой. – Поворачивает рычажок, открывает люк. – Сначала вы, я потом.

Первым в туннель пролезает Беккет, потом Катя, потом я. Ползти приходится на животе. Слышно, как генерал закрывает люк, и ее голос разносится эхом в тесном проходе:

– Шлюз – последнее, что вы видите перед выходом в космос, и первое, что вас встречает по возвращении. Шлюз препятствует проникновению смертоносной внешней среды в атмосферу «Посейдона» и автоматически фильтрует примеси, оставшиеся после снятия скафандров. – Соколова делает паузу. – Думаю, вы теперь поняли, почему закрытый с опозданием люк может привести к вашей гибели.

– Да, – отвечаем мы хором.

Перед нами тяжелый шлюзовой люк с шестью задвижками, соединенными между собой. Генерал, пробравшись вперед, показывает, как нужно их открывать. Люк открывается, мы вваливаемся в шлюз. Катя с Наоми сталкиваются, Беккет грохается на пол.

– Не беспокойтесь, в невесомости это будет выглядеть гораздо изящнее. – Саки вылезает последней, и генерал резко спрашивает: – Саки! Что я говорила про люк? – Та бледнеет. – Ты идешь последней и должна закрыть его за собой.

Мне становится не по себе от ее ледяного тона.

– Я думала, это просто… – лепечет Саки.

– Лезь обратно. – Генерал берет ее за плечи и вталкивает в туннель. Она послушно дает задний ход, и Соколова захлопывает люк, чуть не отдавив Саки пальцы. В шлюзе воцаряется мертвая тишина.

– А как мне отсюда вылезти? – слабо слышится из туннеля.

– Никак. Выйдешь через тридцать минут, на следующем этапе.

– Но здесь же нечем дышать!

– Реальное удушье будет в сто раз сильнее. Вот что бывает, если кто-то неправильно пользуется шлюзом, выходя в космос. – Соколова поворачивается к нам пятерым. – Если усвоите этот урок как следует, он спасет вашу жизнь.

Она, как ни в чем не бывало, приглашает нас дальше в шлюз, но я не могу сосредоточиться: Саки, закупоренная в туннеле, занимает все мои мысли. То же самое, я чувствую, происходит с Наоми. Пока генерал показывает нам бокс для очистки скафандров, она пробирается назад к люку.

– Саки, слышишь меня? Это Наоми. Тебе надо расслабиться, чтобы пульс бился ровно. Если не будешь паниковать и попусту глотать кислород, сможешь целый час продержаться. Закрой глаза, попытайся уснуть…

У меня сжимается сердце. Наоми, рискуя, что ее тоже накажут, помогает девочке, которую едва знает. Соколова это прекрасно видит, но ничего не предпринимает – просто следит за Наоми уголком глаза, продолжая свою лекцию.


Ларк ждет нас на выходе и тут же уводит на следующий этап тренировки, на четвертый этаж. Я еще в лифте чувствую ностальгический запах хлора, и мышцы у меня напрягаются, как перед соревнованием.

– Раньше здесь помещалась лаборатория гидроневесомости с подводным макетом МКС, – говорит Ларк, ведя нас по длинному белому коридору. – Астронавты, я в том числе, надевали гидроскафандры, имитирующие микрогравитацию вакуума, и отрабатывали выход в открытый космос. Когда нашу миссию утвердили официально, доктор Такуми переоборудовал лабораторию для других целей. Здесь вы будете изучать подводные операции, необходимые для терраформирования Европы.

Она открывает двойные двери, и я замираю на месте. Огромный бассейн с флагами разных стран целиком взят из моей старой олимпийской мечты, но есть и коренные отличия. Такого глубокого, почти бездонного бассейна я в жизни не видел. На пятидесяти-шестидесяти футах внизу виден сплошной ледяной массив с пересекающимися цепями красных холмов – точно как на Европе.

К нам подходит человек в гидрокостюме дайвера. Ларк отдает ему честь и садится в первом ряду трибун.

– Здравствуйте, финалисты. Я лейтенант Барнс, офицер ВМС США, мастер ассоциации дайвинг-инструкторов.

Вот он, мой звездный час. Я расправляю плечи, адреналин поступает в кровь.

– Вы знаете, что сразу же по прибытии финальная шестерка должна будет пробурить ледяной покров и добраться до каменного океанского дна, где мы и создадим впоследствии земную колонию. Операцией будет командовать главный подводник, но пять остальных тоже должны стать сертифицированными ныряльщиками.

А главный, значит, я – больше некому. Кто еще может доставать ценные вещи со дна, как я в Риме? Я скроен для этой цели, как на заказ.

– Сегодня мы проведем вводный урок, – продолжает лейтенант Барнс. – Купальные костюмы у всех имеются?

Мы киваем: Ларк вчера вечером сказала, чтобы мы их надели.

– Хорошо. Надевайте акваланги и выходите на край бассейна.

Хочу сказать, что мне акваланг не нужен, но соображаю, что этот фокус лучше приберечь на потом. Барнс раздает баллоны, шлемы и маски. Слышится легкий гул и бибиканье: к нам движется робот Киб. Лейтенант бежит к нему, у меня встают дыбом волосы на затылке.

– Похоже, баллы нам присуждать будет, – замечает Катя. Если так, то это настоящее состязание! Я и так знаю, что буду первым, но с роботом в качестве судьи это в самом деле напоминает олимпийские игры, о которых я когда-то мечтал.

Заглядевшись на Киба, я забываю о своем главном сопернике.

– Черт. Что он делает? – шепчет Ашер, и я вижу, что успевший раздеться Беккет забирается на трехметровую вышку.

– Ой, – пищит Наоми.

Беккет вытягивается, отталкивается и выполняет безупречную «ласточку». Кажется, это не только мой звездный час…

– Мне вводная лекция ни к чему, лейтенант, – говорит вынырнувший Беккет. Обращается как бы к Барнсу, но смотрит только на Киба.

– Я заметил, – поднимает бровь лейтенант. – Кто-нибудь еще обойдется без моих наставлений или я могу продолжать?

Все мое тело вибрирует. Я не хвастун вроде Беккета, но сейчас определенно должен утереть ему нос. Скидываю одежду, прохожу мимо трехметровой вышки, поднимаюсь на десятиметровую. Внизу кто-то ахает. Мышечная память не подвела: я делаю в воздухе сальто и вхожу в воду почти без всплеска.

Есть! Я переиграл Беккета и по трудности, и по исполнению. Не в силах удержаться, оборачиваюсь к нему в ледяной воде и улыбаюсь с чувством большого удовлетворения. Вот что бывает, когда хочешь выпендриться, Беккет Вулф.

Он вылезает из воды хмурый. Все наши смотрят на меня, у Наоми в глазах смешинка. Надо же, какую умную девочку впечатлил, впору лопнуть от гордости.

Лейтенант Барнс с Кибом подходят ко мне.

– Молодец. Леонардо Даниэли, верно?

– Так точно.

Подтягиваюсь наверх под аплодисменты. Я и забыл, как здорово делать то, что любишь, что у тебя получается лучше всех. На секунду можно вообразить, что я дома, что Анджелика и родители свистят и выкрикивают мое имя с трибуны, как на всех состязаниях, но злобный взгляд Беккета возвращает меня к реальности.

Он мне этого не забудет, могу поспорить.

Глава восьмая

НАОМИ

С учетом такого утра хочется, чтобы послеобеденные занятия прошли поспокойнее, желательно в классной комнате. Надо же перевести дух после лазания по космическим капсулам и ныряния в ледяную воду. Но мало ли что мне хочется… оказывается, самая крутизна как раз впереди.

Первые подозрения зарождаются, когда мы с Ларк выходим сначала из здания, а после из кампуса. Там нас ждет челночный трамвай, и Ларк объявляет:

– В воду вы сегодня уже ныряли, а сейчас испробуете воздушный, параболический дайвинг!

Этого только не хватало.

– Леталки-блевалки, – бормочу я.

– Точно! – ухмыляется Ларк, явно не улавливая ужаса в моем голосе. – Облетим вокруг Хьюстона в условиях невесомости на специальном самолете А-300. На высоте двадцати четырех тысяч футов, под углом сорок пять градусов он смоделирует полет по орбите, и вы получите представление о путешествии в космосе.

– Очуметь! – Ашер, Лео и Катя стукаются кулаками, Саки выдает одну из редких улыбок, даже настроение первого племянника вроде бы исправляется. Они что, все экстремалы? Я одна боюсь невесомости? Вон, ладони уже вспотели и пульс ускорился. Я даже на аттракционах не катаюсь с самого детства после печального опыта на «пиратском корабле» в Санта-Монике, потому и не гожусь в астронавты.

Пока трамвай везет нас на вертолетную площадку, прижимаю потные ладони к коленкам и представляю, как буду рассказывать дома нашим о своих приключениях в космическом центре.

На вертолетке уже стоит самолет с синей надписью «0-гравитация» на борту. Дверь открывается, опускается трап, Ларк командует:

– Пошли!

Все весело бегут в самолет. Не хочу, не хочу, не хочу!

– Давай, – подталкивает меня Ларк. – Я с тобой.

Усилием воли переставляю ноги. Дизайн внутри перевернутый: всего несколько рядов позади, остальной салон пуст. Сажусь рядом с Саки.

– Этот тренинг не зря называется «леталки-блевалки», – говорит Ларк, раздавая нам бумажные пакеты, – поэтому не стесняйтесь, если вас вырвет. Один из наших медиков окажет вам помощь, если понадобится, но, скорее всего, вы испытаете воздушную болезнь в легкой форме. Чем больше будете тренироваться, тем скорее привыкнете, вот почему астронавты перед стартом выполняют до сорока парабол за один раз.

От одной мысли к горлу подкатывает. Мне и одного раза выше крыши, какие уж там сорок. Послушать ее, это какой-то новый вид спорта.

– Взлет через пару минут. Сидим тихо и ждем сигнала. На нужной высоте снимаем обувь и следуем за мной в параболическую зону.

Шасси приходят в движение. Приказываю себе дышать ровно, но что-то не получается. Самолет взлетает и круто идет вверх. Хватаюсь за Саки – мне все равно сейчас, за кого и за что держаться. Она отвечает крепким пожатием – первый дружеский жест с тех пор, как нас поселили вместе, – и говорит:

– Ничего, все будет в порядке!

Похоже, мы поменялись ролями. Пробую улыбнуться.

– Спасибо. Я, знаешь, больше по научной части, экстримом не увлекаюсь.

– Кто-то, видно, решил, что экстрим тебе тоже под силу, иначе тебя не взяли бы.

В салоне мигает свет и звенит звонок.

– Вперед, за мной! – кричит Ларк.

Всем, кроме меня, не терпится покататься на новом аттракционе. В свободном пространстве Ларк велит нам лечь на спину. Ложусь между Саки и Лео. Остро сознавая его близость, краснею и отворачиваюсь.

– Когда самолет пойдет вниз под углом сорок пять градусов, вы испытаете перегрузку, равную 1,8 земного притяжения, – говорит Ларк. – Лежите тихо и не делайте резких движений до перехода в свободное падение.

О господи. Так и есть – на грудь что-то давит. Кровь отливает от головы к ногам, внутренности тащит туда же.

Двигатели выключаются.

– Переходим в режим невесомости, – говорит Ларк. Хватаюсь за пол, чувствуя, как уходит куда-то давящая на меня тяжесть. Миг спустя мы все отрываемся из пола, как восставшие из мертвых. Я ору, наши руки-ноги беспомощно болтаются в воздухе – и вот мы летим. Летим!

Со мной происходит странное. Я вишу, касаясь ногами потолка, но как-то не умираю, даже рвотных позывов не чувствую. Все как раз наоборот: меня будто освободили от всех моих бед и волнений.

Все взвизгивают и смеются, порхая туда-сюда по салону. Лео подплывает ко мне, мы сталкиваемся. Я хохочу, а он берет меня за руку и начинает крутить.

– Всегда хотел на потолке станцевать, – подмигивает.

В животе у меня екает – не уверена, что от невесомости. Когда Лео перемещается к Ашеру, я взмахиваю руками, как птица, и лечу в другой конец самолета.

Между параболами кое-кто из наших зеленеет и хватается за пакет, а мне хоть бы что. Оказывается, я крепче, чем думала, и то, чего я так боялась, обернулась настоящей волшебной сказкой.

Я легче воздуха, и мне все легко.

Возвращаясь в лагерь, взъерошенные и ошарашенные, все мы мечтаем о трех вещах: душ, еда и постель, но на жилом этаже наши нехитрые планы разваливаются. Чей-то крик из мальчикового коридора пронзает меня насквозь. Ларк переходит на бег, мы бежим за ней и тормозим у закрытой двери, где уже собрались встревоженные ребята.

– Что происходит? – спрашивает Ларк. Ей отвечает Диана, британская финалистка, знакомая мне по выпуску новостей.

– Доктор Такуми только что сообщил… Ночью по Тяньцзиню, где живет семья Цзянь Су, прошел невиданной силы тайфун. Река Хайхэ затопила почти весь город… выживших нет.

Я прислоняюсь к стенке, сострадая закрывшемуся в комнате Цзяню и всем китайцам. Что было бы со мной, услышь я такое о Лос-Анджелесе? А ведь он вполне может стать следующим, пока меня нет. Страх укрепляет мою решимость скорее отсюда вырваться, вернуться домой.

– С ним сейчас доктор Такуми и наш командир, – говорит австралиец Каллум. – Мы просто не хотим расходиться… пока он в таком состоянии.

– Он теперь не скоро придет в себя, – подает голос Лео. – Хорошо, если вообще переживет это.

Я смотрю на него с удивлением. Он что, по собственному опыту это знает? Вот ужас…

– Лео прав, – соглашается Ларк. – Не нужно докучать Цзяню. Пойдите лучше в комнату отдыха и постарайтесь расслабиться, а я останусь и спрошу, не нужно ли им чего.

Вряд ли нам удастся расслабиться, но мы послушно тащимся куда велено. Только Беккет отделяется и уходит – интересно куда.

– Еще один город погиб, – говорю я Саки. – Даже представить трудно, что сейчас чувствует Цзянь.

Саки смотрит на меня как-то странно и ускоряет шаг, как будто не хочет идти со мной рядом. Ну вот… только что подружились, и опять она за свое.

– Я тут подумала… – говорит Катя, когда мы вдесятером собираемся в комнате отдыха. – Мы ведь все здесь потеряли кого-то из близких? И ни у кого нет по-настоящему безопасного дома, которому не грозил бы потоп или подземные толчки? Мы вообще-то все такие, как Цзянь Су.

Все вокруг, к полному моему шоку, согласно кивают. Раньше я расстраивалась из-за того, что мы за последние два года дважды переезжали, теперь начинаю осознавать, как мне повезло. Мои-то все целы, и тем страшнее было бы потерять кого-то из них.

– У меня даже и страны не осталось, – говорит, глядя в пол, Ашер. – Святой земли больше нет, а в поселениях для беженцев что за жизнь. Европа – моя единственная надежда.

– Как и у всех нас, – подхватывает Диана. – Будем молиться, чтобы после выбора финальной шестерки остальные сумели как-то справиться с ситуацией.

Лео вдруг вскакивает и выходит в библиотеку. Я, повинуясь импульсу, иду следом.

– Ты в порядке?

Он не обращает на меня никакого внимания, но я беру его за руку и останавливаю в разделе «История покорения космоса».

– Что с тобой, Лео?

– Даже думать не хочется, – выпаливает он, глядя прямо перед собой, словно меня здесь и нет. – Не знаю, что буду делать, если меня вынудят вернуться домой.

– Почему? – шепчу я.

– Снова слышать их голоса… ждать, что они войдут в дверь. Не могу больше.

– Мне так жаль, Лео, – говорю я сведенным горлом. – Не рассказывай больше, если не хочешь.

Его взгляд фокусируется на мне.

– У меня сестренка была. – Слова вырываются из него, как из давно закупоренной бутылки. – Анджелика. Тебе бы она понравилась. Шустрая такая, забавная, наше общее солнышко. И сорванец, конечно… – Он светлеет и тут же гаснет опять. – Я не должен был видеть ее там, под водой, с лицом…

Я обнимаю его с глазами, полными слез. Чувствую, как стучит его сердце, как вздымается его грудь при каждом неровном вздохе.

– Мне очень, очень жаль. Я тебя понимаю, хотя у меня все иначе. Мой младший брат, Сэм… он жив, но у него больное сердце, и врачи говорят, что ему недолго осталось. Я чуть сама не умерла, когда услышала этот диагноз. Это ведь генетическое – мне тоже полагалось бы заболеть, а я вот здорова. Тем более что я старшая.

– Мы должны защищать их. Это неправильно, что мы живем дольше.

– Вот именно.

Но тут входит другая команда, и мы прерываемся. Мы смущены, что поделились чем-то столь сокровенным, но другое чувство тоже присутствует – я вижу это по глазам Лео.

Солидарность. Сознание, что ты обрел друга.


Ночью я не могу спать. Меня преследуют тревожные мысли о Европе и страх за домашних. Это самый долгий мой срок без общения с ними. Их отсутствие я ощущаю как физическую боль, как незаживающую рану. Раньше я никогда не беспокоилась о том, что они делают, как чувствует себя Сэм, потому что всегда была рядом или, по крайней мере, на связи. Поговорить бы хоть, не дожидаясь, когда нам это позволят.

Тут-то я и вспоминаю про конверт, который мне дал Сэм. Я не хотела его открывать при Саки, но теперь она спит. Если что-то и способно меня подбодрить, так это письмо от брата.

Откидываю одеяло, беру из-под кровати фонарик (он всегда лежит там на случай стихийных бедствий), расстегиваю наружный карман рюкзака, нетерпеливо вскрываю конверт… но внутри лежит не письмо, а флэшка, хорошо мне знакомая.

Лихорадочно шарю в рюкзаке, отыскивая планшет – единственный электронный прибор, который нам разрешили взять в Центр, поскольку он работает без сотовой связи или вай-фая. Включаю его, вставляю флэшку, снова залезаю под одеяло и чуть не взвизгиваю, видя на экране голову инопланетянина. Так я и думала – ну и жук же ты, Сэм!

Это мой собственный хакерский прототип, который я составила три года назад, чтобы войти в сеть больницы Бербанка. Сэм тогда боролся за свою жизнь, и я просто не могла сидеть сложа руки. Мне нужно было залезть в медицинские файлы и обнаружить то, что замотанные врачи могли просмотреть. Освоив к тому времени язык Пайтон, я без проблем закодировала серверные скрипты и проникла в систему.

Так мне удалось выяснить, что Сэму требуется не фармацевтическое, а биотехнологическое средство – на основе этого я и разработала потом свой метод редактирования ДНК. Хакерство я забросила и к этой флэшке больше не прикасалась, но братик позаботился, чтобы она попала мне в руки.

Меня переполняет смесь страха с адреналином. Я прекрасно понимаю, чего добивается Сэм: он верит, что я смогу остановить миссию и вернуть финалистов домой… но решусь ли я взломать базу данных НАСА?

Да, мне хотелось бы спасти своих товарищей по несчастью, но после вчерашнего вечера я уже не уверена, нужна ли им такая защита. Неужели Европа все-таки меньшее из двух зол?

Прячу флэшку обратно в конверт. Не стоит принимать поспешных решений. Если меня поймают, я окажусь в тюрьме, возможно даже пожизненно. Пусть себе лежит, пока я не определюсь с выбором.

Глава девятая

ЛЕО

Второй учебный день и не менее плотный график. О китайской трагедии никто больше не поминает: считается, видно, что мы должны переварить это за одну ночь и быть готовыми к новым катастрофам. Но она все еще висит над нами, как тень, пока мы завтракаем и Ларк знакомит нас с расписанием на день. Цзянь Су выходит в столовую с красными глазами и осунувшимся лицом – сил нет смотреть на это. Нам обоим придется держать свое горе в узде, не давая ему тянуть нас назад.

После завтрака Ларк ведет нас через несколько коридоров в лабораторию виртуальной реальности. Это громадный зал с экраном на 360 градусов, стены нафаршированы электроникой, на потолке камеры слежения и светодиодные датчики. Впереди перед экраном три вертящихся кресла с джойстиками в подлокотниках. На сиденьях приготовлены шлемы, разгрузочные жилеты, сенсорные перчатки. Похоже, нас ждет видеоигра – прямо не терпится.

Генерал Соколова входит в заднюю дверь с планшетом в руке. Мы вытягиваемся и отдаем ей честь по-военному, как учила нас Ларк.

– Доброе утро, финалисты. Сегодня вы познакомитесь с самой передовой тренировочной системой для астронавтов. Программа универсальной бортовой графики моделирует на экране то, что вы будете видеть с «Посейдона», а шлемы позволяют действовать в режиме 4D. Кресло в комплекте с другим снаряжением перенесет вас в космос прямо из стен этой комнаты – вы удивитесь, насколько это реально.

Очуметь, говорят наши с Ашером переглядки.

– На сегодняшнем сеансе вы окажетесь на орбите Юпитера в конце своего путешествия и выйдете в космос, чтобы проверить все системы перед посадкой. Вас будет трое, прикрепленных тросами к кораблю. На первых порах я буду подавать вам команды, но затем придется проявить себя в чрезвычайных обстоятельствах, когда могут понадобиться ракетные ранцы. – Генерал заговорщицки улыбается. – Ваша задача – добраться до шлюза живыми-здоровыми всем троим. Связь будете держать через наушники шлемов, как при реальном выходе в космос. Все ясно?

Мы киваем, но я, чувствуется, не единственный сомневаюсь, как это все будет выглядеть. Генерал водит пальцем по планшету, и за дверью слышатся уже знакомые гул и бибиканье.

Оба робота шагают синхронно, мы пятимся, уступая дорогу. Всем не по себе от этих диких карт, от машин, могущих решить нашу участь.

– Я, Киб и Дот будем следить как за вашими действиями, так и за вашими показателями – сердечными, мозговыми и прочими, – объявляет генерал. – Первыми пойдут… – она сверяется с планшетом, – Беккет, Лео, Наоми.

Ко мне возвращается соревновательный дух, и я вспоминаю мантру, которую повторял перед каждым заплывом: «Сделай так, чтобы Италия гордилась тобой».

Подходим к креслам. Генерал помогает нам надеть громоздкие белые жилеты, прикрепляет к подошвам эластичные светодиоды. Просовываю руки в сенсорные перчатки, на ладонях загораются индикаторы. Теперь шлемы – тяжелые конструкции, которые перенесут нас в космос, как только генерал даст знак опустить очки.

– Когда симуляция потребует запустить реактивный ранец, воспользуйтесь джойстиком. Ранец, как вы уже знаете, – это спасательное устройство, работающее на выхлопных газах. Он позволит вам свободно перемещаться в пространстве, но сначала нужно научиться им управлять. – Соколова показывает, как обращаться с джойстиком. – Запуск, ускорение, придание нужного направления.

Роботы становятся за пультом позади нас, тихонько гудя, – это они так дышат.

– Подключиться к симуляции, Дот и Киб, – командует Соколова.

– Есть, – отвечают они в унисон. Впервые слышу их голоса – у Киба мужской, у Дот женский. Ощущение сюрреалистическое.

– Финалисты, опустить очки на счет три… два… один. Напоминаю: вам не нужно знать, что делать, это тест на инстинкты.

Успев заметить, как напряженно следят за нами Ашер, Катя и Саки, опускаю очки – и вскрикиваю. Я парю в черноте, видя далеко над собой разноцветную сферу Юпитера. Газовый гигант огромен даже на расстоянии в сотни миль. С усилием отрываю от него взгляд и сосредотачиваюсь на том, что поближе.

Рядом со мной один из внешних модулей «Посейдона»: ноги упираются в платформу между корпусом корабля и светящимся крылом солнечной панели. На мне уже не форма учебного центра, а тяжелый скафандр, прикрепленный крепким тросом к скобе. Беккет пристегнут к другой панели, наискосок от меня.

В наушниках слышится треск и голос Соколовой:

– Хьюстон сообщает о повреждении солнечных батарей. Лео и Беккет, вам следует удалить застрявшие провода и поставить стабилизаторы. Инструменты найдете на поясе, инструкции шаг за шагом подаются на ваши ручные мониторы. Как меня слышите?

– Слышу вас, – отвечает Беккет. Я повторяю за ним, чувствуя, что весь взмок под скафандром. Понятия не имею, что надо делать, а Беккет последний в нашей команде, на чью помощь я мог бы рассчитывать.

– Наоми, как спец по компьютерам, управляет манипулятором «Канадарм». Перед тобой находится внешний модулятор-демодулятор. Проведи диагностику и доложи о готовности подхода к Европе.

– Есть, – отвечает Наоми. Теперь я и ее вижу: она сидит на стреле подъемного крана.

– Приближаюсь к первой солнечной панели, – говорит Беккет. Я, следуя его примеру, двигаюсь к своей – короткими шажками, насколько трос позволяет. Добираюсь первым, вытаскиваю из пояса для инструментов длинный провод, который показывает монитор у меня на запястье, – и тут что-то толкает меня в плечо.

Беккета прибивает ко мне, провод улетает куда-то в космос. Я ругаюсь вполголоса, а он забирается на сломанную панель, чтобы справиться с заданием в одиночку и стать триумфатором.

– Генерал Соколова, внешний компьютер подает предупреждающие сигналы морзянкой и двоичным кодом. – Голос Наоми глушат короткие пронзительные гудки. – Сообщает о приближении метеоритов с направления девять часов…

Облако осколков появляется, прежде чем она успевает договорить. Даю задний ход от панели, только поздно уже: осколки рвут мой трос, и меня уносит от «Посейдона».

– Порыв троса! – ору я. Ага, ранец… надо вспомнить, что генерал говорила.

Направляю себя джойстиком назад к кораблю. Ого, какая скорость, аж дух захватывает. От космической шрапнели я успешно увертываюсь, а вот как мимо не пролететь? Меня крутит по орбите, как спутник, руки-ноги отнимаются напрочь.

– Лео, сбрось скорость! – кричит в наушниках Наоми. – Переведи чуть-чуть джойстик, переместись на три часа… – Крик становится нечленораздельным. Двигаю джойстик дрожащей рукой и вижу, что град метеоритов накрыл и сломал пополам ее «Канадарм». Наоми, вращаясь вместе с обломком стрелы, пытается ухватиться за стержень в корпусе корабля, но промахивается.

– Беккет, да помоги же! – взываю я. Следующие слова предназначены генералу: – Наоми и меня оторвало от корабля, пытаюсь с ней пересечься. – Соколова не отвечает – ну да, понятно.

– Я застрял, – откликается Беккет. Точно: висит вверх тормашками, запутавшись ногой в проволочной сетке.

– Держитесь, – Наоми снова выходит на связь. – Кажется, «Канадармом», даже сломанным, можно управлять через ручной монитор. Если направлю его куда надо, то поймаю вас обоих и мы вместе перелетим к шлюзу. Лео, можешь подойти ближе? Держи на шесть часов.

– Понял! – Опять перевожу джойстик – хоть бы сработало! Несусь сквозь вакуум, стремясь к половинке манипулятора. Она поворачивает к кораблю, и мы с Наоми хватаемся за руки.

– Уже лучше, – весело говорит она. Изумляясь ее самообладанию, залезаю на кран, Наоми держит меня за пояс. «Канадарм» неуклонно близится к «Посейдону». – Подходим к твоему модулю, Беккет! – сообщает Наоми. – Приготовь трос, мы освободим тебя и доставим к шлюзу.

Но он уже успел достать из пояса кусачки, разрезал сетку и подтягивается по скобам-держалкам без нас.

– Беккет, тебе же сказали: жди! – кричу я ему.

– Так я доберусь до шлюза быстрее и приготовлюсь открыть его, чтобы времени не терять, – замечает он.

Но мы-то с Наоми понимаем, что на самом деле он хочет быть первым.

– Надо прыгать сейчас, не то пролетим, – говорит она, беря меня за руку. – Запускай ранец.

Отделяемся от крана и мчимся, оставляя за собой выхлоп. Выставляю свободную руку, хватаюсь за что-то, ноги скребут по металлу…

– Готово. Приветствуем вас на Земле.

Это еще кто? Я все еще рвусь к шлюзу, но он пропадает. Кто-то снимает с меня очки, но я еще не совсем вернулся к реальности и дрыгаю ногами, не отпуская руку Наоми. Хорошо, что вернулись благополучно, но я почему-то не очень рад. Мы расцепляемся, Наоми заметно краснеет.

– Надо же… я и забыл, что это все не взаправду.

– В этом весь смысл, – одобрительно кивает генерал Соколова. – Наша техника делает симуляцию максимально убедительной.

– Но почему же нам не дали добраться до шлюза? – ворчит Беккет. – Я был совсем близко…

Еще бы не близко, предатель.

– Я уже видела все, что мне нужно, – загадочно отвечает Соколова. – Все трое действовали правильно и показали хорошую реакцию, но кто-то все же был лучшим. Похоже, мы с тобой солидарны, Киб?

Робот отключается от пульта, поворачивается к нам.

– За успешное чтение машинного кода, управление реактивным двигателем и быстроту мышления победителем признана американка Наоми Ардалан.

Лицо Беккета становится каменным, Наоми краснеет еще сильнее. Я очень хотел выиграть, но так радуюсь за нее, что сам себе удивляюсь.


Вечером на раздаче в столовой темно и ничем вкусным не пахнет.

– К чему бы это? – спрашиваю я Ашера.

– Без понятия. Хоть бы ничего не сломалось, весь день мечтаю об ужине.

Как только мы садимся, на возвышение для преподавателей поднимается доктор Такуми.

– С этого дня ужинаем на полчаса позже, но собираемся здесь в обычное время, чтобы добавить в расписание еще один пункт. Речь идет о РСБ. – Эту аббревиатуру он произносит прямо-таки благоговейно. – Радиационностойкие бактерии – основная причина того, что вы все здесь сидите. Их открытие наконец-то позволило исследовать орбиту Юпитера, не подвергаясь смертельному облучению, но действие вакцины ограничено возрастными рамками, что побудило нас набрать новый состав астронавтов – и это вы. – Мой пульс учащается, когда взгляд доктора задерживается на мне. – Те, кто войдет в финальную шестерку, при входе в радиационный пояс будут ежедневно вводить себе РСБ. Вакцина защитит вас в полете и послужит щитом от крайне опасных лучей Европы, поэтому пропуск хотя бы одной дозы будет иметь катастрофические последствия. За ваш последний на Земле месяц мы должны проверить, как вы реагируете на экспериментальную сыворотку. Это означает, что каждый из вас будет получать на ночь инъекцию РСБ. В коридоре открыт медицинский пункт, к которому вы будете подходить перед ужином. Прошу командиров групп сопроводить туда своих финалистов.

– Интересное дело, – фыркает Ашер. Ему не по себе, как и мне. А вдруг у меня аллергия на эту вакцину? Творя про себя молитву, прихожу со всеми к белой стерильной комнатке, где сидит миниатюрная женщина с табличкой «Медсестра Уотсон» на белом халате.

– Ну, кто первый? – спрашивает она.

Никто не отзывается. Все, наоборот, норовят встать в конец очереди – не я один, значит, уколов боюсь. Ладно, лишнее очко заработать тоже не повредит. Поднимаю руку, вхожу, сажусь. Пока сестра набирает в шприц голубую светящуюся жидкость и готовит меня к уколу, я смотрю в сторону и встречаюсь глазами с Наоми.

Мы очень с ней сблизились после сегодняшней виртуальной игры – и еще она единственная, кто знает, как звали мою сестренку. В общем, мне легче, когда я на нее смотрю. Она улыбается, и я почти не чувствую, как игла входит в руку.

Потом она переводит взгляд на стеллаж с голубыми пробирками, и он поглощает ее внимание целиком. Интересно, что она такое углядела в этой вакцине?

Глава десятая

НАОМИ

Просыпаюсь от пронзительного крика: Саки бьется в судорогах у себя на кровати. Трясущимися пальцами нашариваю выключатель.

– Саки, проснись!

Она не реагирует. Подбегаю к ней. Лицо у Саки бледное, все в поту, открытые глаза закатились так, что видны одни белки. Я отшатываюсь – мне страшно.

– Нет… не уходите! – выкрикивает она, заливаясь слезами. Я не могу ее так оставить, но она бьется и вырывается, сражаясь с кем-то во сне. Ее крики раздирают мне душу, как ногти незажившую рану.

– Да проснись же! Проснись! – ору я ей в ухо и трясу ее что есть сил.

Это срабатывает. Она моргает, приходит в себя и тут же начинает рыдать – это Саки-то, всегда такая спокойная.

– Все хорошо, – шепчу я. – Это был просто сон.

– Нет, – выговаривает она сквозь слезы, тряся головой. – Я это каждый день наяву вспоминаю, но во сне ни разу так ясно не видела… во всех страшных подробностях.

– Что вспоминаешь? – Я боюсь услышать ответ. Сумею ли я ей помочь?

– Я видела, как погибли мои родные. Видела и ничего не смогла сделать.

Зажимаю рукой рот. Что тут скажешь.

– Цунами пришло внезапно. Я прибирала кухню за пьяным отчимом и видела в окно, как мама с братиком и сестренкой играют на пляже в мяч. Знала бы ты, о чем я в тот момент беспокоилась! Вот уеду учиться, думала, а они с ним останутся. Из-за этого и упустила секунду, чтобы спасти их.

Попросить Саки не рассказывать дальше? Но ей, кажется, легче от этого…

– Волна выглядела как стофутовой вышины кобра, готовая нанести удар. Когда я ее увидела, было поздно – она уже унесла в море моих и всех прочих, кто был на пляже. Я бросилась за ними. Отчим хотел меня удержать – ему-то смелости не хватило, – но я вырвалась. Прибегаю и вижу груды тел в воде, а перевернутые лодки бьют их и давят. Хотела бы забыть это и не могу… не могу.

– Мне так жаль. Так жаль. – Обнимаю ее и плачу сама. Все внутри сжимается, как представишь, что пережила Саки. Мы ужасались, глядя на это цунами в выпусках новостей, а назавтра о нем забыли. При глобальном потеплении катастрофы, не затрагивающие тебя напрямую, перестают ужасать.

Думая о Саки, Лео, Цзяне, я начинаю видеть миссию «Европа» несколько в другом свете. Может, это и правда выход, но слепая вера не для меня. Я слишком хорошо знаю, что может нас ждать на Европе.

– Что с тобой было потом? – спрашиваю я, вытирая глаза.

– Пришлось остаться с пьяной скотиной – я ведь несовершеннолетняя, и своих денег у меня нет. Думала, потерплю пару месяцев, а потом в университет уеду. Но универ тоже затопило, как выяснилось.

– Значит, тебе вот только теперь удалось выбраться?

– Да, и назад я не вернусь. Ни за что. Войду в финальную шестерку или умру.

– Я тебя понимаю.

Обессиленная Саки склоняет голову мне на плечо. Лоб у нее горячий.

– Тебе нехорошо, Саки?

– Что уж тут хорошего.

– Я к тому, что ты вся горишь. Надо позвать медсестру…

– Когда посплю, станет лучше. – Саки снова забирается под одеяло. – Не зови никого, ладно?

– Как скажешь. Давай хоть холодный компресс тебе сделаю.

Накидываю кофту поверх пижамы и хочу выйти, но у самой двери Саки окликает меня.

– Спасибо тебе. Ты настоящий друг, а я вот просто по-свински себя вела. Боялась, наверно, подружиться с соперницей.

– Ну что ты, я все понимаю. Можешь смело рассчитывать на меня.


Утром Саки встает все такая же бледная, и на руке у нее красная сыпь. Что делать-то?

– Саки, это серьезно. Пожалуйста, сходим к сестре.

– Нельзя, меня забракуют из-за болезни. Потерплю до вечера, может, само пройдет.

Не догадывается, в чем дело, или просто не хочет знать? Может, она согласится пойти к сестре Уотсон, если поделиться с ней моей версией? Но я молчу, чтобы не напрягать ее еще больше. Намазываю ей веки тональным кремом, помогаю надеть под форменную рубашку майку с длинными рукавами, веду под руку в столовую. Она спотыкается на каждом шагу.

– Что, голова кружится?

Она кивает.

– Саки, пожалуйста!

– Нет. Ты же знаешь, я не могу вернуться домой.

– Ладно, только не отходи от меня.

Она сжимает мою руку.

– Спасибо.

Становимся в очередь. Заказываю завтрак себе и ей, выбирая блюда, где протеина побольше. Наши товарищи за столом расспрашивают Ларк о ее астронавтском прошлом, и я надеюсь, что мы останемся незамеченными, но тут Лео перегибается ко мне и шепчет:

– Что это с ней?

Мы с ним сидим на дальнем конце, другие вряд ли услышат, но можно ли ему доверять? Саки с великими усилиями возит ложкой в овсянке – она рядом и в то же время где-то не здесь.

– Я же вижу, Наоми. Можешь не говорить, я просто помочь хотел.

Помощь очень бы мне пригодилась. Нагибаюсь, в свою очередь, к нему через стол и говорю еле слышно:

– По-моему, это реакция на РСБ, только никому больше не говори.

– Но ей же плохо!

– Я ее уговаривала к сестре пойти – бесполезно. Давай пока помолчим. Не хочу подрывать ее шансы на выход в финал.

Послушайте только. Будь здесь мой брат, он напомнил бы, что Саки будет только лучше, если она останется на Земле. Но я, зная, что пришлось испытать ей и многим другим ребятам, уже ни в чем не уверена.


Этим утром нас ведут в барокамеру, сделанную целиком изо льда. Похоже на и́глу, но внутри ничего, кроме оранжевых конусов и ледяных кубиков, составленных в пирамиды. Ларк перед входом раздает нам теплые куртки – может, от холода лихорадка Саки пройдет?

– Что с ней? – громко осведомляется Беккет, глядя, как она цепляется за меня.

– Просто не выспалась.

В камере нас ждет инструктор по дайвингу лейтенант Барнс, тоже тепло одетый.

– Здесь воспроизведены условия, с которыми столкнется финальная шестерка при высадке на Европу.

Все взволнованы. Катя кружится на льду (у нее это получается изящно даже в кроссовках) и шепчет Ашеру:

– Прямо как дома.

– Перед любой экспедицией, – продолжает лейтенант, – астронавты тренируются трижды в неделю по два часа, чтобы подготовить свой организм к определенным физическим переменам. Кроме обычной физподготовки они часто проходят полосу препятствий военного образца и занимаются в барокамерах, которые для них готовят наши ученые. В вашем случае, когда в короткий промежуток надо втиснуть максимальное количество тренировок, мы решили убить сразу двух зайцев и совместить полосу препятствий с ледяной средой планеты Европа.

Мы с Саки нервно переглядываемся: нечего сказать, подходящий момент для такой тренировки.

– На Европе нет атмосферы, поэтому климатических катастроф наподобие земных можно не опасаться. – Все, кроме нас двоих, проявляют бурную радость. – Там, насколько известно, случается только два вида экологических сдвигов. Первый – это льдотрясения, напоминающее наши подземные колебания малой мощности, второй – так называемые фонтаны, когда из льдов внезапно выстреливают громадные водные струи. Звучит все это тревожно, однако на самом деле не так уж страшно по сравнению с нашим опытом на Земле.

Как может Барнс утверждать это, в глаза не видев ни того ни другого? И если сейчас там, «насколько известно», экологических явлений всего два, то что будет, когда на Европе начнет действовать человеческий фактор? Не знаю, кому кого надо больше бояться: нам гипотетических разумных европеан или европеанам нас.

– Вам нужно будет пробежать по отмеченной конусами трассе, перепрыгивая через ледяные препятствия при искусственных льдотрясениях и фонтанах, – объясняет лейтенант. – Задача – добраться до финиша, не попав под фонтан и не сбив ни одного конуса. Соревнуетесь по парам, побеждает тот, кто покажет лучшее время с наименьшими промахами. Все ясно?

М-да. Задачка не для моих спортивных талантов, а Саки и вовсе в панике.

– Я не могу провалиться, – говорит она мне. – Мне обязательно нужно выиграть.

Как она не поймет, что в ее состоянии это попросту невозможно?

– Я подстроюсь под тебя, и будет не так заметно, – предлагаю я ей.

– Не знаю, как тебя и благодарить. – В ее голосе слышится огромное облегчение.

– Пустяки. – В голове, однако, крутится предупреждение доктора Такуми. Сумею ли я разыграть это так, чтобы никто не заподозрил притворства? Хорошо, что спортсменка из меня аховая, – все, скорее всего, будет выглядеть натурально.

– Построились парами!

Лео и Ашер становятся впереди, Катя и Беккет за ними, мы с Саки последние. Нервы у меня на пределе. По свистку лейтенанта мальчишки срываются с места и несутся на головоломной скорости, скользя и поддерживая друг друга. Вот оно, первое льдотрясение!

От одного вида упираюсь руками в колени, чтобы не упасть вместе с Саки. Ашер как раз и падает, зато Лео перескакивает через груду льда с поразительной легкостью. Ашер встает, бежит дальше, Катя его подбадривает. Когда Лео взмывает над предпоследним препятствием, из-под пола бьет четырехфутовая струя. Я охаю, а ему хоть бы что. Другой фонтан возникает перед последним прыжком, и Лео прямо-таки перелетает его! Вот это да.

Ашер тоже приходит к финишу – теперь стартуют Катя и Беккет. На них я даже и не смотрю, пробуя успокоить Саки, а заодно и себя.

– Представь, что ты здорова, и сделай их!

Она отрешенно кивает, лицо у нее блестит от пота даже на холоде. Ой, что сейчас будет…

– Следующая пара!

– Пошли, – командую я.

Мы на низком старте. Когда раздается свисток, пропускаю Саки чуть-чуть вперед. Бежать по льду труднее, чем кажется, а когда он еще и трястись начинает, я сразу шлепаюсь на пятую точку. Саки держится за коленки, как раньше я, и не падает. Подавляя желание крикнуть ей «молодец», бегу дальше и вовремя отскакиваю в сторону от фонтана. Саки теряет скорость, я соответственно торможу.

– Эй, леди! – вопит Беккет. – Не позорь Америку, Наоми!

Да пошел ты.

А это еще что за грохот? Саки препятствие не взяла… лежит рядом. Подбегаю к ней на реальной скорости и вижу, что ей совсем плохо.

– Ты чего? Эх, не надо было тебя пускать…

К нам спешит Барнс.

– Дай-ка посмотрю твою ногу.

– Это ничего, я просто потянула ее…

Неужели она и теперь помощь не примет? Кто-то кладет руку мне на плечо – Лео. Остальные сгрудились вокруг Барнса и Саки, но он в первую очередь беспокоится за меня. Мы отходим чуть в сторону, и я жалуюсь:

– Прямо не знаю, что делать. Не бросать же ее, ведь я обещала…

– Да, паршиво. Дело не в препятствии, это со всяким может случиться – ей вообще худо.

Еще бы не худо. Нашу целеустремленную подругу точно подменили после вчерашней инъекции, но ей все-таки удается встать с помощью лейтенанта.

– Выбыла из игры на сегодня, – констатирует Беккет.

– Может, заткнешься? – рявкает Лео. И правильно!

– Тебе же лучше, – поднимает бровь племянничек, – одним противником меньше.

– Мне без разницы, я первым иду. Лучше как раз тебе.

– Ты меня всего на две секунды опередил и уже выложился, а я только разогреваюсь.

– Угу, вторые так всегда говорят.

Мне это очень приятно слышать, но и Саки я надолго оставлять не хочу.

– Пошли посмотрим, как она там.

Саки героически улыбается.

– Прости… Я тут говорю лейтенанту, что медика звать не надо, – отдохну сегодня и завтра буду в порядке.

– Ценю твою стойкость, – кивает Барнс, – это в духе нашего учебного центра. Скажу Ларк, что ты на сегодня освобождаешься, но завтра жду тебя снова в боевой форме.

– Непременно, – светлеет она. Может, от падения Саки и впрямь встряхнется, выйдет из своего зомбиобразного состояния. Она так хочет остаться, что это любую боль пересилит.

– Все сюда! – зовет Барнс. – Итак, результаты. Последней по времени становится сошедшая с дистанции Саки. На пятом месте Наоми, которая дистанцию тоже не завершила.

Мы с ней обмениваемся скорбным взглядом, хотя удивляться, собственно, нечему. Беккет тихонько фыркает, меня разбирает желание его стукнуть.

– Четвертый Ашер, показавший время четыре минуты тридцать секунд. Третья Катя, четыре минуты ровно.

С чего я вообще так переживаю? Я за Саки болела, не за себя. Я и так уже тут блеснула больше, чем надо, учитывая мое желание поскорей вылететь и вернуться домой. Но поражение есть поражение… неужели я все-таки увлеклась?

– На втором месте Беккет, три минуты сорок секунд. Побеждает Лео, прошедший дистанцию за три тридцать восемь!

Все аплодируют, исключая, конечно, Беккета. Лео так сияет, что и у меня настроение поднимается.


Саки вроде бы чуть получше. Она все еще бледная и даже под кондиционером потеет, но смотрит уже веселей. В половине седьмого я снова уговариваю ее сказать сестре Уотсон о своем самочувствии.

– Слушай, глупо же – делать второй укол, не сказав, что тебе после первого стало плохо!

Но Саки, конечно, ни в какую.

– Говорю тебе, мне обязательно надо попасть в шестерку. Назад хода нет. Увидят, что я проявила слабость, – тут же и выкинут.

Я затаив дыхание слежу, как ей вводят вторую дозу вакцины. Лео смотрит вопросительно, но мы молчим и Саки не выдаем – будь что будет.

После прививки идем в столовую, где нас встречает британское меню – сосиски с картофельным пюре. Когда все рассаживаются, доктор Такуми делает объявление, которого я жду с самого приезда сюда:

– После ужина командиры групп проводят вас в библиотеку на сеанс видеосвязи. Ваших ближайших родственников уведомили заранее, в назначенное время они будут ждать у компьютеров.

Радостные вопли со всех четырех столов почти заглушают его. Я, предвидя свидание с родителями и Сэмом, ни кусочка не могу съесть, Катя с Ашером весело обсуждают, кто именно к ним придет, Беккет почему-то упускает возможность похвастать прямой связью с Белым домом, Лео сидит как в воду опущенный, Саки смотрит в пол. У меня болит сердце за них обоих – их у экрана никто не ждет.

– Можно я не пойду? – спрашивает Лео у нашего командира.

– Хочешь продинамить своего абонента? – усмехается Ларк.

– Но у меня же нет близких родственников… – теряется Лео.

– И поэтому ты хочешь увернуться от видеочата? Не выйдет! Мы получили очень пылкое письмо от некой Элены Винсенти, жаждущей с тобой побеседовать, – она так просит, что отказать невозможно. – Ларк заговорщицки понижает голос: – А то, что она дочка премьер-министра, определенно помогло доктору Такуми дать на это добро.

Моим щекам становится жарко – с чего бы это. Какое мне дело, что у него дома осталась подружка.

– Дочка премьера? – встревает Беккет. – Да у тебя губа не дура, как я погляжу.

– Это не то, что вы… – Лео тоже краснеет, Ашер толкает его кулаком:

– Сознавайся уже, чувак!

Меня это почему-то бесит, и улыбка Лео впервые не поднимает мне настроение.


Дожидаясь нашей очереди, я чуть из шкуры не выпрыгнула. Ларк, подключив Катю, наконец-то подходит ко мне. Я в сети и смотрю на свое изображение в правом нижнем углу, а потом…

– Наоми!! Азизам!

Три родных лица заполняют экран, и это все равно что дохнуть полной грудью после нескольких дней под водой. Глаза наполняются слезами – я забываю всё и всех, кроме них.

– Как же я рада, – с трудом выговаривают мои губы. – Как я по вам скучала.

– Все-таки не так, как мы по тебе. – Мама прижимает ладонь к экрану.

– Как ты там, милая? – спрашивает папа. На нем мохнатый зеленый свитер, который я ему подарила на День Отца… обнять бы его.

– Нормально. Без вас очень трудно, но я уже завела здесь друзей.

– Ясное дело, – грустно улыбается Сэм. – Повезло им.

– Да, мы же хотели показать тебе кое-что… – У папы в руках журнал «Тайм». Ух ты! На обложке мы, все две дюжины. Внизу крупным шрифтом написано «Юные спасители человечества».

Наши физиономии на обложке культового журнала вселяют в меня не столько гордость, сколько страх. Люди в нас верят, надеются на лучший исход, но ведь нет никаких гарантий, что нас не постигнет судьба экипажа «Афины», – не говоря уж о том, что Европа может оказаться ничем не лучше Земли.

– Больше всего места отведено тебе и Беккету Вульфу. – Сэм, взяв журнал, перелистывает его и показывает мне нужную страницу. Статья озаглавлена «Племянник президента и девочка с иранскими корнями». На фотографии мы с Беккетом в день прибытия.

– Учитывая, как президент Вулф относится к эмигрантам, он должен быть в восторге от «иранских корней», – смеется папа.

– Да уж. – Беккет, полагаю, не менее счастлив, что вынужден делить свою славу со мной. Это мелко, знаю, но я довольна: такой заголовок должен крепко ему досадить. – Хватит обо мне, рассказывайте, как сами живете. Как самочувствие, Сэм?

– В порядке. Лечусь, принимаю все, что положено, – не волнуйся.

Но я, конечно, волнуюсь. После моего отъезда он, кажется, похудел еще больше, и глаза такие усталые.

– Отдыхаешь нормально? Хорошо ешь? Нашим семьям вроде бы собирались выдать дополнительные пайки…

– Ответ «да» на все три вопроса. Не сильно ты, вижу, изменилась, попав в космический центр!

Заставляю себя улыбнуться – он, сдается мне, просто вид делает, чтобы меня не пугать.

– Мы хорошо о нем заботимся, милая, будь уверена. – Мама обнимает Сэма за плечи. Как они близко от меня… и как далеко.

– Ну а вообще? Тебе там нравится хоть немного? – хочет знать папа.

– Да как сказать… бывает, что нравится. Тут прямо космический Хогвартс для тех, кого хотят запулить с планеты. Будет о чем рассказать, когда я вернусь.

«Если вернешься», – слышится мне с той стороны.

– Ты письмо-то мое открыла? – небрежно осведомляется Сэм. На самом деле он, само собой, спрашивает, планирую ли я использовать хакерскую флэшку и добилась ли я хоть чего-то в своей настоящей миссии – остаться на Земле, вернуться домой. Как бы дать ему понять, что я не забыла о своем обещании, чтобы Ларк и остальные не поняли?

– Открыла и пока еще думаю, но скоро уже приступлю.

Родителям невдомек, о чем это мы, но прояснять уже некогда.

– Закругляйтесь, – говорит Ларк, – очереди ждет другая команда.

Так скоро?! Выходит, наши видеосвидания будут совсем короткими? Только душу травить…

– Я люблю вас. Как тяжело прощаться.

– А уж мы как любим тебя, азизам, – с трудом произносит папа. Мама с мокрыми глазами шлет мне воздушные поцелуи, Сэм подает дурацкий тайный сигнал, еще в начальной школе придуманный… я думала, он про него забыл! Смеюсь сквозь слезы.

– Бывай, сестричка. Люблю-скучаю.

Экран гаснет, и я принимаю решение. Пора составить план и воплотить его в жизнь.

Глава одиннадцатая

ЛЕО

Просыпаюсь оттого, что кто-то кричит и колотит в дверь. На часах 3.30 – приснилось мне, что ли?

Но нет, знакомый голос снова зовет на помощь. Натягиваю первые попавшиеся штаны, открываю.

– Саки плохо, – всхлипывает Наоми. – Я думала, ей лучше, и вот…

К нам, протирая глаза, присоединяется Ашер.

– Что случилось?

– Саки заболела, – говорю я. – Пошли.

Втроем прибегаем в крыло для девочек. Из комнаты Наоми и Саки несутся странные звуки.

– Предупреждаю, картина довольно жуткая, – говорит Наоми.

– Ничего, – отвечает Ашер. – Я в армии служил, а Лео… – Можно не продолжать. «У Лео вся семья погибла, больную девочку он уж как-нибудь выдержит».

– Открывай уже, – говорю я. Наоми открывает, и я замираю.

На постели с пеной у рта мечется существо наподобие дикого зверя. Оно пытается что-то сказать, но издает лишь нечленораздельные вопли. Кожа больной приобрела голубовато-серый оттенок, кровать под ней сотрясается… это уже не Саки.

– Никогда такого не видела, – в ужасе выдыхает Наоми. – Я думала, это скоро пройдет, но ей все хуже и хуже. Хотела к медсестре ее отвести, но одной мне ее не поднять, и вообще припадочных нельзя трогать – если это припадок.

– Давай-ка беги за помощью, – говорю я Ашеру. Голос мой звучит на удивление твердо, и Ашер с заметным облегчением подчиняется. – Все хорошо, сейчас тебе помогут, – бормочу, подступая к Саки. Она, определенно не слыша меня, выбрасывает руки и сжимает мои запястья, впившись в кожу ногтями.

– Та хай хочжэ, – хрипит она. – Та хай хочжэ.

– Ты, случайно, по-китайски не понимаешь? – спрашивает дрожащая Наоми. Я трясу головой.

– Та хай хочжэ. – Саки отпускает меня и теряет сознание.

– Нет! – Наоми бросается к ней. Не могу больше видеть, как умирают. Особенно девочки.

– Она дышит! Дышит! – Наоми нащупывает пульс у нее на шее. Уф-ф… хорошо, что шанс еще есть.

Дверь распахивается: Ашер привел Ларк и доктора Такуми. Конвульсии возвращаются; Саки бьется головой о стену, выкрикивая свое «Та хай хочжэ».

– Что с ней такое? – в отчаянии спрашиваю я взрослых.

– И что она говорит? – подхватывает Наоми. – Может, вы понимаете?

Бледная Ларк беспомощно смотрит на доктора. Он молча подходит и поднимает Саки с кровати. Она визжит, мотает головой, когтит воздух. Доктор Такуми все так же спокойно достает из кармана шприц…

– Что вы ей… – Договорить Наоми не успевает: игла входит в кожу больной, и становится тихо.

– Всего лишь легкое успокоительное. – Доктор с Саки на руках идет к двери, Наоми заступает ему дорогу.

– Куда вы ее уносите?

– У нее аллергическая реакция на РСБ, – объясняет он. – Положим ее в госпиталь здесь, в Центре Джонсона. Вам сообщат о ее состоянии.

Он уходит, и от Саки остается лишь запах страха, витающий в воздухе.

Ларк тяжело вздыхает.

– Мне жаль, что вы это видели. Когда организм отвергает вакцину, симптомы бывают ужасными. Но о ней хорошо позаботятся, можете быть уверены.

– Если эта вакцина так опасна… – начинает Наоми.

– Далеко не для всех, – перебивает Ларк. – Из двадцати четырех человек реакция проявилась только у одной Саки.

Пока, мысленно добавляю я. Кто знает, что будет дальше.

– После такого заснуть будет трудно, – говорит Ларк, – но день завтра напряженный, так что постарайтесь все-таки отдохнуть.

– Погодите, – недоумевает Наоми. – Занятия будут продолжаться, несмотря ни на что?

– Да, так здесь принято. Я тренировалась вместе с экипажем «Афины» и продолжала работать после того, как погибли мои друзья. Цель у нас все та же: найти для человечества новый дом, и никакие печальные события на нее не влияют. А то, что случилось сегодня, не так уж страшно: доктор Такуми, насколько я его знаю, сделает все, чтобы вылечить Саки.

– Будем надеяться, – шепчет Наоми.

– На этой бодрой ноте предлагаю разойтись по своим комнатам и еще немного поспать.

– Вы идите, я сейчас, – говорю я.

– Только недолго, – предупреждает, глядя искоса, Ларк.

– Спокойной ночи, Наоми. Все, надеюсь, будет в порядке. – Ашер, бросив взгляд на опустевшую кровать, выходит, и мы остаемся вдвоем.

Наоми переходит на свою сторону, с фотографиями и постерами (у Саки ничего этого нет) и сползает на пол, зарывшись лицом в колени.

– Это я виновата. Не надо было ее слушать. Обратились бы за помощью вчера, ничего бы этого не было.

– Откуда ты могла знать, тем более что ей вроде бы полегчало. – Я сажусь рядом с ней. – Мне за ужином тоже казалось, что она понемногу приходит в норму. Никто не думал, что все так обернется.

– Нельзя ей было делать второй укол, вот что. Может, ей и правда стало лучше, но еще одна доза оказалась фатальной.

– Ни в чем ты не виновата. Вакцину эту не ты придумала, и прививки делать приказывала не ты. Ты предложила ей помощь, она отказалась, и всё на этом. Говорю тебе как крупный специалист по чувству вины: выкинь это из головы.

– Ты прав, пожалуй, – говорит она, помолчав, – но больше я все равно не усну.

– Могу посидеть с тобой. Сколько надо.

– Спасибо, – чуть-чуть улыбается она. – Мне сейчас правда не хочется быть одной.

Я улыбаюсь в ответ. В груди шевелится что-то забытое.

– Поговорим о другом. – Наоми прислоняется затылком к кровати, глядя на меня краем глаза. – Знаешь, куда я всегда мечтала поехать? Еще до наводнений и всего прочего?

– И куда же?

– В Италию. У меня был альбом с фото и вырезками о разных местах, где я хотела бы побывать. Вот, думала, станет брату лучше, и мы с ним все объездим – Венецию, Флоренцию, Рим, Сорренто. Посмотрим все достопримечательности, попробуем все местные блюда. Здорово было бы…

– Мне тоже жаль, что ты ничего этого не увидела, – тихо говорю я. – Мы могли бы встретиться еще там.

– Да… Расскажи мне про свой Рим, ладно?

Вокруг сердца точно кулак сжимается. Я давно не позволял себе вспоминать, каким мой город был раньше, когда Колизей и площадь Испании стояли еще на суше и все мои были живы. Но образы уже наполняют голову, и я начинаю:

– Каждый, наверно, считает свой город пупом земли, но Рим во многих отношениях был им на самом деле. История напоминала о себе всюду – на арене, где сражались гладиаторы, в Ватикане. У нас были росписи Микеланджело и студия «Чинечитта», где снимал Феллини, а главное, жизнь кипела! Кафе, рестораны, ночные клубы, толпы на улицах в те дни, когда играл наш футбольный клуб «Лацио». Тишины там никогда не бывало, и мне это нравилось.

– Хорошо как… – Глаза Наоми полузакрыты. Я чувствую, как напряжение отпускает ее, и продолжаю:

– Город вроде бы и большой, а друг друга все знали. Пойдешь куда-нибудь с девочкой, так соседка, синьора Конти, потом месяц про нее спрашивает. Наш пансион был вроде местного клуба – по воскресеньям мы устраивали завтраки для гостей и соседей. Из шести блюд, между прочим, а потом мама садилась за пианино и все пели итальянские песни. Некоторые столетней давности, зато их знали все, и молодые и пожилые. Звездой там была Анджелика, моя сестренка, – мы-то все фальшивили почем зря и сами над собой хохотали, а она пела по-настоящему.

Наоми подвигается ближе, чувствуя, что я сейчас не весь с ней. Я возвращаюсь домой, возвращаю жизнь своим близким.

– Моя любимая – «Арриведерчи, Рома». Ностальгическая такая. Когда поешь ее, всегда тоскуешь по Риму, даже не покидая его.

– Что за песня? Не знаю такую.

– Хочешь, спою?

Она кивает, и мне становится жарко. Девчонки всегда смеялись, когда я им пел, но в этом моменте и в этой песне нет ничего смешного.

Наоми ждет, и я тихо запеваю:

«Stasera la vecchia fontana

racconta la solita luna…»

Ближе к припеву меня душат слезы. Я слышу, как мне подпевают родители и Анджелика, и только прикосновение Наоми возвращает меня в реальность. Откашливаюсь, скрывая эмоции.

– Это был рай. И мне, наверно, повезло пожить там, прежде чем все пропало.

– Да, очень похоже на рай.

Она прислоняется головой к моему плечу. Проходят минуты, часы – времени больше не существует, – и по ее ровному дыханию я понимаю, что она спит.

Острожно беру ее на руки, укладываю в постель, укрываю одеялом, шепчу:

– Спокойной ночи, Наоми.

Лицо у нее мирное, как будто и не было этого кошмара с несчастной Саки. Я вижу его перед собой, ощупью добираясь до своей комнаты.


Встаю утром, как зомби, поспав всего два часа. Мы с Ашером торопливо одеваемся. А вдруг случится чудо и Саки выйдет к завтраку, как ни в чем не бывало? Но нет, ее стул пустует, и Ларк с доктором Такуми тоже отсутствуют.

– Господи, хоть бы ее вылечили, – говорю я и просыпаюсь окончательно при виде Наоми. Мое место рядом с ней. – Привет, ну как ты?

– Привет… сама не знаю. Узнать бы скорей, что с Саки.

В столовую, как по сигналу, входит Ларк, за ней доктор Такуми – походка у него не столь бодрая, как обычно. Мы втроем накидываемся на своего командира с вопросами, Катя и Беккет, еще ничего не знающие, слушают навострив уши.

– Доктор Такуми сейчас все объяснит, – отвечает Ларк. Ох, сдается мне, неважные у них новости.

Доктор, поднявшись на свой помост, вскидывает руки, призывая к молчанию.

– Должен сделать одно невеселое сообщение. Сегодня здесь, как вы могли заметить, присутствуют только двадцать три человека. Саки Чуан, к сожалению, пришлось отсеять преждевременно вследствие ее нетерпимости к вакцине РСБ. Она больше не является финалистом нашей миссии.

Я воспринимаю это как удар, Наоми жалобно морщится. По столовой прокатывается ропот: все испытывают шок, осознав, что надежды Саки на будущее рухнули за одну ночь.

– Где она сейчас? – дрожащими губами спрашивает Наоми.

– Все еще в госпитале, – говорит Ларк. – Выздоровеет она не сразу, но вы не волнуйтесь, ее очень хорошо лечат.

– Если кто-то беспокоится за себя, спешу вас заверить, что аллергическая реакция на РСБ проявляется крайне редко. Если вы не испытали недомогания до сих пор, ваш организм, скорее всего, нормально реагирует на вакцину. Однако, учитывая то, что произошло с Саки, мы будем внимательно следить за вами до самого старта. – Доктор обводит нас пристальным взглядом. – При малейшем ухудшении самочувствия прошу обращаться прямо ко мне или к своему командиру. Меньше всего вам нужно заболеть на Европе, где помочь будет некому. Ну, а теперь попытаемся переварить это несчастливое событие и начнем новый день с правой ноги.

Можно вставать в очередь на раздачу, но за нашим столом никто с места не двигается. Беккет и тот ошарашен.

– Черт. Одной меньше, – говорит он.

– Она это не заслужила, – негодует Наоми. – Можно нам хотя бы ее навестить?

– Даже не знаю, – отводит взгляд Ларк. – На такой острой стадии к больным допускаются только близкие родственники.

– Она говорила, что у нее никого нет, кроме отчима, с которым она не ладит, – вступает Катя. – Наоми права, мы должны ее навестить.

– Это тяжело, знаю, но лучше не надо. Ни к чему лишний раз напоминать ей, что она выбыла. Для Саки вы ничего сделать не можете, но сами пока в игре, вот и сосредоточьтесь на том, чтобы попасть в финальную шестерку. На этом и ни на чем больше.

Ларк, конечно, права. Нам, особенно мне, нельзя расслабляться, но за ее словами я почему-то слышу завуалированную угрозу.


Мрачно, в неполном составе, шагаем в бассейн. Веселее всех держится, разумеется, Беккет – он идет позади меня с Наоми и Катей и что-то им говорит. Оглянувшись, я вижу, что Наоми это не нравится, и притормаживаю.

– Нет, правда, – если подумать, она была самой сильной твоей соперницей. Я провел исследование по всем двадцати четырем, и вы обе претендовали на должность эксперта. С ее уходом твои шансы здорово подросли.

– Моя подруга в госпитале лежит, – огрызается Наоми. – Думаешь, меня волнует, кто займет эту должность?

– Так уж и подруга, – пожимает плечами Беккет. – Вы с ней меньше недели знакомы.

– Мы с ней жили в одной комнате. Тебе, может, и трудно подружиться с человеком, не расставаясь с ним круглые сутки, но не все ж такие, как ты.

– Это потому, что ты относишься к типу заботливых женщин. Брата рядом нет, вот ты и нашла замену.

Я вклиниваюсь между ними.

– Может, заткнешься уже?

Мне хочется шваркнуть его об стену, но Наоми, опередив меня, дергает его так, что он врезается в Катю.

– Не смей больше говорить о моей семье!

– Прекратить! – кричит Ларк, растаскивая их. – Нашей группе и так досталось, не хватает еще ваших драк. Если не хотите рассердить доктора Такуми, живите дружно, понятно?

Оба, не глядя друг на дружку, бурчат нечто утвердительное.

– Знаю, Беккет иногда ведет себя как полная сволочь, но вообще-то он не такой уж плохой, – говорит Катя, поравнявшись с Наоми и мной. – Мы с ним пару раз говорили… ему не позавидуешь, если знать всю правду.

– Его история меня не колышет, – злится Наоми. – Он не просто ведет себя как сволочь, он сволочь и есть.

– У нас у всех свое прошлое, но никто больше так не выделывается, – замечаю я.

– Да, наверно… – соглашается Катя.

Но мы уже входим в бассейн, и провалиться мне, если это не одноместная субмарина там, под водой! Над местом рулевого стеклянный купол, к стальной сфере корпуса приделаны батареи и выхлопные трубы. Поставленные в бассейне разделители дорожек напоминают о состязаниях, и настроение у меня повышается, несмотря на депрессивное утро.

– Сюда, команда! – подзывает лейтенант Барнс.

Я думаю, он что-нибудь скажет о Саки, как-то приободрит нас – нет, ничего такого. Сразу к делу, как будто у нас никто и не выбывал.

– Тема сегодняшнего занятия – выживание под водой. На дне вы видите ту самую модель подводного транспорта, которой финальная шестерка будет пользоваться на Европе, пробурив лед.

– Офигеть, – шепчет Ашер, и я с ним вполне согласен. Даже в детстве о таком не мечтал.

– После высадки вы поселитесь в надувном доме на поверхности льда, но в целях массового заселения вам предстоит пробурить ледяной покров и проникнуть в океан, гипотетически скрытый под ним. С помощью Киба и Дот вы найдете подо льдом богатый кислородом карман с каменистой почвой, где будете защищены от радиации и низких температур благодаря ледяной кровле сверху. Именно там вы водрузите свой флаг и положите начало новой человеческой колонии. Земля обетованная, так сказать.

Я расплываюсь в улыбке, полный уверенности, что без меня там не обойдется. Зря я, что ли, выжил при наводнении?

– Но для обнаружения этого участка вам, особенно специалисту-подводнику, придется совершить много челночных рейсов на батискафах такого типа. Сегодня мы пройдем краткий курс управления ими и поведения в чрезвычайных ситуациях.

Лейтенант ныряет, подплывает к батискафу, откидывает купол, забирается на сиденье. Потом включает двигатель и перемещается по дну бассейна с помощью одних педалей, без рук. Только на противоположном конце он делает что-то с коробкой передач, и батискаф взлетает на поверхность, как маленькая ракета. Барнс вылезает из него под наши аплодисменты.

– Ныряем по свистку, каждый поодиночке. Внутри увидите сенсорный экран для управления движущей силой, скоростью и аварийными функциями. После нескольких рейсов по бассейну включится тревога, и нужно будет применить ускоритель для срочного всплытия. Желательно уложиться со всем этим за пять минут, но это еще не все: покинув батискаф, надо продержаться под водой полные две минуты. Вы спросите, зачем тогда учиться погружению с аквалангом, но астронавт должен быть готов ко всему – в океане Европы наши системы могут и отказать, хотя вероятность этого очень мала. В подобных случаях умение задерживать дыхание под водой означает разницу между жизнью и смертью.

Натягиваем гидрокостюмы. При виде Наоми в купальнике я вспыхиваю и отворачиваюсь.

– Тот, кого я вызову, поднимается на вышку и готовится прыгнуть.

Меня вызывают последним, и я получаю возможность понаблюдать за всеми. Кто-то долго копошится в кабине, кто-то сразу разбирается, что к чему. Только Беккет, как ни печально, выполняет обе части задания: успешно справляется с управлением и остается под водой две минуты.

Дождавшись своей очереди, поднимаюсь на самую высокую площадку. Как только оказываюсь в воде, через меня словно ток пропускают, заряжая энергией, – такое со мной впервые. Тело требует движения, и я послушно шпарю через бассейн ускоренным темпом, как в мультике. Секундомер мне не нужен, и так знаю, что все свои прежние рекорды побил. Откуда что взялось? Я и раньше плавал быстро, но эта скорость совершенно другого уровня. Руки-ноги как реактивные – сверхчеловек да и только. Через несколько секунд забираюсь в кабину, включаю двигатель, жму на педаль. Батискаф несется вперед, я хохочу от чистого удовольствия.

Звучит сирена, на экране мигает красная надпись: ВНИМАНИЕ! 02 АТ 5 %. Все ясно, надо включать ускорение.

Шарю пальцами по экрану. Ага, вот: ЗАПУСК АВАРИЙНОГО ДВИГАТЕЛЯ. Вода вокруг нас бурлит, батискаф взлетает наверх. Открываю люк, вылезаю, ору на адреналине:

– Класс!

Все смотрят на меня как-то странно.

– Три минуты ровно, – сообщает лейтенант Барнс.

– Господи… – Что тут скажешь, я и сам обалдел.

– По свистку погружаешься снова и остаешься под водой две минуты. Готов?

Киваю. Проще простого после моих римских подвигов. Две минуты пролетают мгновенно, и тут я слышу, как Барнс кричит: «Пять!» А потом, будто через пару секунд всего: «Десять!»

Странно, я ведь даже и не стараюсь. Обычно в это время нехватка воздуха уже чувствуется, а сейчас хоть бы хны – я еще десять минут свободно бы просидел. Внутренний голос, однако, советует не выпендриваться: на сегодня хватит и этого, незачем превращать тренировку в шоу одного Лео. Когда лейтенант выкрикивает «Пятнадцать минут!», я всплываю.

На воду падает чья-то длинная тень. Сам доктор Такуми почтил нас своим присутствием – за ним, вероятно, послали, пока я сидел под водой.

Он протягивает мне руку, помогает вылезти, улыбается – и я понимаю, что все сделал правильно. Впечатлил главного здешнего босса.

Глава двенадцатая

НАОМИ

Этого просто не может быть. Кто он вообще, супермен? Лео, пожимая руку доктору Такуми, перехватывает мой взгляд, шлет мне фирменную, с ямочками, улыбку, и знакомое тепло в груди вытесняет страх. Но на выходе из бассейна я сразу отвожу его в сторону.

– Что это было? Я уже видела, как ты плаваешь, – хорош, спору нет, – но ты же все-таки не амфибия!

– Отпадно выступил, да? – Рот до ушей – думает, я комплимент ему делаю.

– «Отпадно» – подходящее слово, – сухо парирую я. – Не хочу принижать твои достижения, но сегодня, по-моему, случилось нечто из ряда вон.

Ларк уже ведет нас к лифтам, на следующее занятие. Мы отстаем немного и говорим вполголоса.

– Ну? – нажимаю я. – Что с тобой такое стряслось?

– Сам не знаю. Как нырнул, так и началось. Инстинкт какой-то… не знаю что. Может, адреналин зашкалил.

– Никакой адреналин не увеличивает скорость до невероятных пределов и не позволяет обходиться без воздуха. Это что-то другое – ты знаешь что.

Лео явно не хочет слышать, что я скажу, но я безжалостно гну свою линию.

– Это РСБ, больше нечему. У вас с Саки повышенная реакция на нее, только ты отреагировал в обратную сторону. Надо как-то ухитриться взять образец, посмотреть, что в ней такое, в этой вакцине. Они нам не всё говорят, я знаю.

– Нет, – перебивает Лео. – Не хочу, чтобы ты влипла в историю, а ты влипнешь, если попытаешься спереть РСБ. И потом, мне обязательно надо в финальную шестерку войти – если вакцина помогает в этом, тем лучше.

Рот у меня открывается сам собой.

– Ты серьезно? После прошлой ночи, после того, что случилось с Саки, ты заявляешь, что тебе все равно?

– Мне не все равно, – морщится он, – ты же знаешь. Но Саки, будь она здесь, сказала бы то же самое: когда у тебя высокие шансы, лучше не рисковать.

– Из-за такого отношения она и угодила на больничную койку. РСБ не только мощное, но и опасное вещество. Дело не в Саки, не в тебе, не во мне – опасности подвергаются все, кто ее получает.

Лео останавливается, не доходя до лифтов.

– Чего ты от меня хочешь? Я не скрываю, что без миссии мне каюк, – а ты не можешь скрыть, что тебе она ни к чему.

Тут он меня поймал.

– Ну… мы ведь друзья, верно?

Он кивает, хотя лицо у него при этом какое-то непонятное.

– Значит, должны друг друга беречь. Не хочу, чтобы с тобой повторилось то же, что было с Саки. Мне нужно проверить свои подозрения, и я прошу тебя довериться мне.

Помедлив, он отвечает:

– Ладно, только смотри, чтобы у нас обоих не было неприятностей.

– Эй, вы двое, шире шаг, – зовет Ларк, и мы присоединяемся к остальным.

В лифте я замечаю, что на меня пристально смотрит Беккет. Потом он переносит тот же холодный, расчетливый взгляд на Лео, и меня пробирает дрожь. Не пришлось бы Лео поплатиться за сегодняшний триумф.


Вернувшись в конце дня на свой этаж, мы застаем полный хаос. Все мечутся туда-сюда, плача навзрыд, – командиры тщетно пытаются навести порядок. Я инстинктивно хватаю Лео за руку, готовясь к худшему. Что происходит?

– Каллум, – слышу я. – Батискаф. – Обезумел. – Погиб.

Замираю в ужасе. Может быть, я просто плохо расслышала…

Бросаюсь к Ане Мартинес, рыдающей в объятиях Дэва Ханны.

– Что случилось, Ана? В чем дело?

Она, оторвавшись от Дэва, смотрит на меня в полной панике.

– Каллум погиб! Прямо у нас на глазах.

К горлу подкатывает желчь. Парень из Австралии… помню, с какой радостной улыбкой он вышел из самолета. Во время приветственной речи доктора Такуми он стоял рядом со мной, дружелюбный и полный жизни… а теперь его больше нет.

– Как это вышло? – шепотом спрашивает Лео.

– Мы последние занимались в бассейне, – с дрожью в голосе отвечает Дэв. – Все шло хорошо, а потом…

– Что потом?

– Каллум, как полагалось, включил ускорение – и вылез из батискафа, не выключив двигатель. Прямиком под пропеллер. – Дэв зажмуривается – эта картина, как видно, до сих пор стоит перед ним. – Лейтенант крикнул «стой» и прыгнул в воду за ним, но Каллума уже искромсало.

– Но… с чего это он? – Просто в голове не укладывается.

– В том-то и вопрос, – всхлипывает Ана. – Такой веселый был, всё у него получалось, а сегодня вдруг…

– Как будто на него что нашло, – договаривает Дев.

Лео знает, о чем я думаю: по глазам видно. Опять РСБ.

В холл с мрачными лицами влетают доктор Такуми и генерал Соколова.

– Всем собраться в библиотеке, – командует доктор. Мы шагаем за ними в комнату, обещавшую стать нашим убежищем от всех зол. Рассаживаемся за длинными читальными столами, и доктор начинает, оглядывая наши потрясенные лица:

– Вы все в шоке, я знаю. Мы с генералом, лейтенант Барнс и весь персонал учебного центра также потрясены тем, что случилось с Каллумом Тернером. Его товарищи по команде, ставшие свидетелями происшествия, получили тяжелую травму – но вы должны понимать, что это единичный трагический случай. – Пауза. – Каллум, видимо, страдал психическим расстройством, которое мы не сумели вовремя распознать, потому и нарушил правила безопасности.

Что-о?

– Роботы первые заметили нарушения его физических и мозговых функций во время виртуальной игры, – вступает генерал Соколова. – Мы назначили для него психиатрическую экспертизу на завтра …слишком поздно, как выяснилось.

Смотрю по сторонам, проверяя, купятся ли остальные на эту историю. Похоже, они купились: всегда ведь утешительно найти разумный ответ в шоковой ситуации. Большинству из нас доктор и генерал могут внушить что угодно.

– Я только что говорил по телефону с ведущим хьюстонским психиатром. Он подтвердил, что у пациентов типа Каллума под стрессом могут проявиться именно такие симптомы, как у него на тренировке в бассейне. Мы глубоко сожалеем о том, что подвергли его испытанию, с которым он не мог справиться, и о том, как эта трагедия повлияла на вас.

Я поднимаю руку.

– Чем он конкретно болел?

– Боюсь, это должно остаться конфиденциальным из уважения к семье Каллума, – без запинки выдает доктор.

Как удобно. Набираюсь смелости для следующего вопроса:

– Вы уверены, что дело не в РСБ? Что у Каллума не было на нее реакции, как у Саки?

Все оборачиваются ко мне, Лео рядом со мной напрягается. Доктор Такуми отвечает совершенно спокойно, но его взгляд мне ничего хорошего не сулит.

– Мы уже объясняли, что этот случай не имеет ничего общего с РСБ. Киб и Дот доложили о дефектной мозговой активности Каллума еще до получения им первой дозы вакцины. Повторяю еще раз: Каллум погиб по причине расстройства психики. – Взгляд доктора переходит с меня на всех остальных. – Мы все скорбим о Каллуме и никогда его не забудем. Вспомните, однако, что ни одно крупное достижение в истории человечества не обходилось без жертв. Без риска нет прогресса, как говорили мои предшественники из НАСА. – Дав нам время осмыслить это, он продолжает: – Пока мы с генералом занимаемся похоронами, вы остаетесь на попечении групповых командиров. Постарайтесь успокоиться сами и успокоить своих товарищей – утром мы вернемся к занятиям.

Другие, может, ему и поверили, но мои подозрения только усугубились. Нужно во что бы то ни стало достать образец вакцины.

К кому бы обратиться за информацией? Пробираюсь к Цзянь Су, стоящему у компьютеров с Анри, финалистом из Франции.

– Мне очень жаль, Цзянь, ведь вы с Каллумом были в одной команде. Время неудачное, понимаю, но мне очень надо спросить у тебя кое-что. Прошлой ночью, когда у Саки проявилась реакция на вакцину, она все время повторяла что-то вроде «та хай хочжэ». Это что-нибудь означает?

– Уверена, что она говорила именно это? – настораживается Цзянь.

– Да, я хорошо запомнила.

– Это значит «она живая».


Остаток дня пролетает быстро. Австралийский флаг над кампусом приспускают, и мы собираемся под ним на закате, чтобы почтить память Каллума. Читаем стихи, молимся каждый по-своему, ребята из его команды произносят краткие речи. Церемония сплачивает нас крепко-накрепко, о соперничестве больше никто не думает: ведь и нас, возможно, ждет та же участь.

Надеюсь, Каллума тронула бы наша скорбь, но мне горько видеть, как человек из пресс-службы НАСА снимает все это на камеру. Теперь так называемое «расстройство» погибшего финалиста будут обсасывать во всех СМИ, чтобы развеять страх перед нашей миссией.

Вечером сестра Уотсон, как обычно, делает нам прививки. Казалось бы, на сегодня доктор Такуми мог бы их отменить, но даже потеря одного из участников не заставит его выйти из графика. Зато эта процедура дает мне шанс, ради которого стоит рискнуть очередной дозой.

– Помнишь, я просила тебя о доверии? – шепчу Лео по дороге в медпункт. – Помоги мне немножко – ради Саки и Каллума.

– Чего ты от меня хочешь? Я тоже, кажется, просил ни во что нас не впутывать.

– Да ерунда, – тороплюсь я, боясь, что он заартачится. – Как только я сяду, отвлеки сестру чем-нибудь… всего на минуту, чтобы я успела стянуть пробирку. Как только дам знак, прекращай – идет?

– Как я ее отвлеку? И не забывай, что тут всюду камеры слежения понатыканы.

– Даже если в медпункте тоже есть камера, в чем сомневаюсь, я все проверну в один миг. Ну, не знаю… притворись, что ногу подвернул, например. Насчет аудитории тоже не беспокойся: мы будем в самом хвосте, почти все уже в столовую сдернут.

Лео издает стон.

– Отговорить тебя, полагаю, не выйдет?

– Не-а. И по сравнению с другими моими планами этот еще ничего.

– Ладно, – вздыхает он. Благодарно жму ему руку.

– Спасибо. Ты не пожалеешь, слово даю.

Становимся в конец очереди. Ребята выходят из кабинета один за другим, и у меня потеют ладони от сознания, что каждый из нас может стать новой Саки… новым Каллумом.

Моя очередь. Вхожу, сажусь, незаметно поворачиваю сиденье так, чтобы сразу дотянуться до стеллажа.

Слыша в коридоре надрывный кашель, сдерживаю улыбку: Лео придумал кое-что получше вывихнутой лодыжки.

– Воды! – хрипит он.

– Секундочку, – говорит мне сестра Уотсон, бросаясь ему на помощь. Хватаю с полки светящуюся голубую пробирку и прячу в карман толстовки.

Медсестра лупит Лео по спине. Чешу ухо, давая сигнал к отбою.

– Все! – выдыхает он. – Не в то горло, наверно, попало… теперь порядок.

Сестра возвращается, и я одними губами говорю Лео «спасибо».


Впервые с самого утра захожу в свою опустевшую комнату. С кровати Саки сняли постель, стол очистили, из шкафа убрали ее одежду и обувь. Даже дезинфекцию сделали, судя по запаху, чтобы не оставить совсем никаких следов от моей соседки.

– Но я тебя помню, Саки, – шепчу я. – И обещаю все выяснить ради тебя и Каллума.

А ведь тот, кто забирал ее вещи, наверняка и в моих порылся! Кидаюсь к рюкзаку, расстегиваю молнию на кармане. Пожалуйста, пусть она будет на месте…

Уф-ф. Хакерская флэшка лежит где лежала. Остается найти в рюкзаке то, что требуется.

Другие девочки берут в поездку лишний тюбик крема или плащ от дождя, а я вот никуда без электронного микроскопа. Ничего странного, мало ли что тебе может встретиться. Неизвестное насекомое или необычный камешек с улицы под микроскопом приобретают совсем другой вид. Посмотрим, чем удивит меня культура радиационностойких бактерий.

Ставлю на стол микроскоп и миниатюрную бутылочку с чистой водой. Убедившись, что дверь плотно закрыта, выливаю каплю воды на предметное стекло микроскопа. Откупориваю краденую пробирку с вязкой голубой жидкостью, выливаю в воду, прикрываю сверху другим стеклом.

Быть не может! Моргаю, чтобы прояснить зрение. Все бактериальные клетки – это прокариоты, не имеющие ядра, но эти…

Задерживаю дыхание, успокаиваюсь и снова смотрю в окуляр. Все то же самое: три ядра там, где ни одного не должно быть!

Меня начинает трясти: РСБ определенно не относится к домену земных бактерий.

Глава тринадцатая

ЛЕО

Утром во время завтрака Наоми под столом передает мне записку. Я вздрагиваю от прикосновения ее пальцев и весь завтрак гадаю, что там написано. На выходе из столовой разворачиваю листок и читаю: «Кое-что обнаружила. Приходи после ужина к телескопу».

Господи, дотерпеть бы до вечера.

Мне с трудом удается сосредоточиться, пока Ларк гоняет нас между моделью корабля, барокамерой и виртуальной лабораторией. Вот наконец и ужин; Наоми шепчет, наклонившись ко мне:

– Ты иди первый, я за тобой.

Киваю и смотрю на часы. Всего двадцать минут осталось.


Взбираюсь по винтовой лестнице через две ступеньки. Здесь гуляет ветер, и я начинаю осознавать, как не хватает мне здесь свежего воздуха. В Риме я старался проводить как можно меньше времени в руинах нашего пансиона. Море, отнявшее у меня родных, вызывало ненависть, зато звездное небо вселяло утешение – мне почему-то верилось, даже в самые худшие дни, что мои смотрят на меня сверху. Навожу телескоп на Пояс Ориона: три его мерцающие звезды всегда напоминают мне о родителях и сестре.

– Sono qui[3], – шепчу я им. – Надеюсь, вы меня видите и гордитесь.

Хочу теперь взглянуть на Европу, серое пятнышко рядом с разноцветным шаром Юпитера, но по лестнице уже поднимаются.

– Спасибо, что пришел, – говорит Наоми.

– Как же иначе. – Ее лицо в лунном свете не уступает красотой звездам. Густо покраснев, она отводит глаза и приступает к делу.

– Я исследовала РСБ, Лео. Там три ядра! – Я ничего не понимаю, и она объясняет: – В клетках земных бактерий, как у всех прокариотов, ядра вообще нет. Это закон природы – такой же, например, как отсутствие плавников у людей. Будь они у нас, мы бы не считались людьми, поэтому и бактерии с тремя ядрами происходят теоретически…

– Не с нашей планеты? – догадываюсь я, сам не веря тому, что сейчас сказал.

– Вот именно.

Мотаю головой: должен же хотя бы один из нас мыслить здраво.

– Может, у этого закона есть исключения?

– Только одно, и то спорное: планктомицеты. Но даже у них всего один нуклеоид, а тут целых три. И это еще не все. – Наоми расхаживает по площадке, не в силах стоять на месте под грузом своих открытий. – Цзянь перевел мне фразу, которую ночью твердила Саки. Это значит «она живая»!

Не пойму, взволнована она или перепугана – а может, то и другое.

– Ты разве не видишь связи?

– Ну-у…

– Думаю, после второй дозы Саки почувствовала, что вакцину выделили из живых организмов, – возможно, из европеанских.

Брови у меня взлетают до корней волос. Это шутка такая или…

– Каллум в бассейне, вероятно, испытал то же самое. Свидетели говорят, что он вел себя как одержимый. Будто в него что-то вселилось.

– Европеане то есть? Маленькие зеленые человечки?

Наоми щурится, продолжая шагать взад-вперед.

– Не люблю, когда их так называют, но да. Разумные существа. Я, между прочим, не первая предположила, что на Европе может быть жизнь. Ты вот в «Космический конспиратор», наверно, ни разу не заходил?

Мотаю головой.

– А мы с братом из него давно уже не вылезаем. Там рассказывается о последних научных открытиях, разоблачаются мифы, рассматриваются новые теории. Уже несколько месяцев «Конспиратор» последовательно доказывает, что на Европе не просто может, но прямо-таки должна существовать жизнь. На это указывают высокоэнергетические частицы и подповерхностный океан, нагревающийся во время приливов. Космические агентства не принимают этот портал всерьез, но если я хоть что-то смыслю в науке, то «Конспиратор» прав. На Европе имеются как раз те частицы и элементы, из которых зарождается жизнь. Новый мир, в который нас собираются забросить, уже обитаем.

Вот почему Наоми с самого начала так подозрительно относилась к миссии…

– Ты правда веришь в эти байки? Богатое же у тебя воображение.

– Могу и тебе одолжить, – вызывающе заявляет она. – Я не просто так болтаю, я могу это доказать. А для этого мне, как вчера, может понадобиться сообщник.

– Скажи тогда заранее, что у тебя на уме.

Я почти уверен, что это просто фантазии, но, признаться, доволен, что Наоми доверилась мне, а не кому-то еще. Может, она чувствует ко мне то же самое, что и я к ней?

– Нужно найти биоподписи. – Я опять в непонятках, и Наоми закатывает глаза. – Ты вообще из биологии вынес хоть что-нибудь или только и знал, что плавал?

– Ясное дело, плавал. – Мы обмениваемся ухмылками, и она продолжает:

– Биоподписи – это химические элементы, молекулы, изотопы и прочее, свидетельствующее о существовании жизни. Если бы я могла влезть в данные разведочных аппаратов, то искала бы именно их.

– Будь на Европе эти самые биоподписи, об этом весь мир бы знал, разве нет?

– Только если бы власти поделились такими сведениями, а они нашей миссией рисковать не хотят. Притом теперь, когда SETI распустили, биоподписями, возможно, вообще некому заниматься. – Наоми замирает на месте, и мне кажется, что в голове у нее зажглась лампочка. – Роботы, вот кто там был, – выдыхает она. – Они облетели вокруг Европы тридцать шесть раз, достаточно близко, чтобы добыть нужную мне информацию. Биоподписи, если они есть, надо искать в Дот и Кибе. – Наоми вибрирует от волнения. – Суперкомпьютер НАСА мне, может, и не по зубам, но с роботами я справлюсь.

– По-твоему, они так и выдадут секретную информацию, если вежливо попросить?

– Есть и другие способы, – уклончиво говорит она.

Мне делается не по себе: насколько далеко она готова зайти? Теория, конечно, интригующая, но мне, в отличие от Наоми, есть что терять.

– Слушай, – говорю я. – Мешать тебе я не стану и даже помогу, когда надо, но в шестерку хочу войти все равно. Тебе это покажется безумным после всего сказанного, но ничего ведь пока не доказано. Мы не можем знать, что Саки по-настоящему имела в виду и что на самом деле произошло с ней и с Каллумом, зато я точно знаю, что будущего, кроме Европы, у меня нет. И потом, твоя гипотеза делает миссию еще интересней: кто ж не хочет с инопланетянами встретиться? Ты и сама, думаю, захотела бы полететь, не будь у тебя семьи.

По глазам Наоми видно, что она меня понимает.

– Я не хочу подрывать твои шансы, Лео, но до правды докопаться должна – в целях твоей же безопасности, между прочим. Действовать буду осторожно, не беспокойся.

«Будь настороже», – говорит у меня в голове другой голос. «Твои способности делают тебя чем-то вроде оружия». Может, то, что подслушала Элена тогда ночью в палаццо, как-то связано с теорией Наоми? Сказать или нет?

Нет уж, промолчу. Проститься с мечтой, вернуться в прежнюю жизнь – любая неизведанная опасность лучше, чем это.


На следующий день у нас снова леталки-блевалки, второй раз с начала занятий. Теперь с нами кроме Ларк летит генерал Соколова, на передних сиденьях лежат какие-то портупеи, а через салон протянут крепкий канат.

– Нам что, придется напялить на себя эти штуки? – ужасается Наоми.

– Внимание, финалисты! – восклицает Соколова, хлопнув в ладоши. – Кто мне скажет, как должен действовать экипаж при стыковке с другим кораблем на орбите Марса, перед броском к Европе?

Отвечает Ашер:

– Пока Киб и второй пилот управляют «Посейдоном», двое человек выходят в открытый космос, чтобы контролировать стыковочный процесс.

– Верно! И если кто-то боится высоты, самое время побороть этот комплекс. Орбита Марса находится выше всего, что можно вообразить, но вы, находясь там, обязаны сохранять хладнокровие. Сегодня мы будем учиться преодолевать головокружение, подстерегающее астронавта вне корабля. – Генерал делает паузу, следя за нашей реакцией. – Виртуальная реальность помогает в этом психологически, но сейчас вы испытаете чисто физические ощущения при выходе в космос: мы перелетим из одного самолета в другой на высоте десяти тысяч футов. Как на тарзанке.

Наоми громко сглатывает. Сдерживаюсь, чтобы не сжать ее руку, не обнять за плечи.

– Прыгать будем парами в зависимости от веса. Портупея и канат имитируют трос, которым вы будете пристегнуты в условиях космоса. – Генерал смотрит на свой планшет, я напрягаюсь в ожидании. – Распределяемся так: Наоми и Катя, Лео и Беккет, Ашер и я.

Тьфу, черт. Так и знал.

После взлета адреналин, к счастью, берет верх. Сижу рядом с Наоми, слушая инструкции генерала. Они с Ашером пойдут первыми, Ларк помогает им с двойной портупеей. Самолет зависает, Ларк жмет на кнопку, дверь открывается.

– Господи. – Наоми хватается за подлокотник, и я уже без колебаний накрываю ее руку своей.

Первый тандем бредет к выходу против встречного ветра.

– Три… два… один… пошли! – командует генерал – и они вылетают из самолета под Катин крик, болтаясь вверх тормашками на канате. Слежу за ними, прижавшись носом к окну: они раскидывают руки, как крылья, и парят в облаках. Ашер издает веселые вопли. Нервы у меня на пределе, но вообще-то классный экстрим.

– Это не смертельно, – бормочет Наоми – скорее вопрос, чем утверждение. – На равновесной скорости не ощущаешь, что падаешь.

Сжимаю ее плечо.

– Помнишь, как тебе понравилось летать в невесомости? Ты справилась лучше всех. Это тоже прикольно, да и недолго.

Второй самолет, меньше нашего, выходит наперехват первой паре, и они влетают в его открытую дверь.

– Ух ты, – говорю я, – это ведь уметь надо?

– Уметь? – переспрашивает Наоми, но Ларк уже вызывает их с Катей. Обнимаю ее напоследок:

– Счастливо! – Она прижимается ко мне на мгновение, и вот ее уже нет.

Наблюдаю, подавшись вперед, как Ларк прикрепляет «тарзанку» к портупеям и ногам девочек.

– Три… два… один… пошли! – Но Наоми с Катей застревают в дверях, не решаясь прыгнуть, и Ларк, повторив отсчет, легонько толкает их. Они с криком падают, парят в воздухе, и я слышу, как Наоми смеется! Ну вот, говорил же я.

Второй самолет принимает их – теперь наша очередь. Стою, не глядя на Беккета, пока Ларк нас пристегивает.

– В воздухе пробудете две минуты, – кричит она, перекрывая шум двигателя. – Главное, вниз не смотреть. В прыжке согните колени, потом растопырьте руки.

Пристегнутый к напарнику, тащусь к двери на свинцовых ногах и первым делом, конечно же, смотрю вниз. Земли не видно, внизу одни облака – и ветер в лицо.

– Три… два…

Инстинктивно протягиваю Беккету руку. Да, я его не люблю, но нам прыгать вместе – уж две-то минуты можно побыть друзьями? Он то ли не замечает мой жест, то ли делает вид.

– Один… пошли!

Не могу двинуться. В облаках их лица, готов поклясться! Папа. Мама. Анджелика. Я ближе к ним, чем когда-либо раньше. Беккет устремляется вперед, я сгибаю колени и шагаю за край.

Сердце чуть из груди не выпрыгивает. Ветер переворачивает нас вверх ногами, нутро скручивается винтом, сила тяжести исчезает, и меня охватывает буйная эйфория. Парю над Хьюстоном и не падаю – воздух держит меня. И ничего, что это счастье приходится делить с Беккетом, – я забыл, что он мой соперник. Я забыл, а он нет. Глаза у него как темные ямы, рука шарит у меня по спине…

– Стой… – говорю я – крикнуть не получается из-за ветра. Пытаюсь ухватиться за портупею, за канат, все равно за что, а Беккет пряжку норовит отстегнуть. Хочет убить меня прямо здесь, в небе, где никто не спасет. Расстегнет портупею, и хлопнусь я с высоты, а он скажет, что это несчастный случай.

Но самолет-перехватчик уже летит, и генерал Соколова бросает канат из двери. В жизни еще так не радовался. Я буду жить! Упустил ты свой шанс, Беккет. Он, раскачавшись, запрыгивает в дверь, я за ним.

– Правда, здорово? – Наоми кидается мне навстречу. Стараюсь улыбнуться, но меня точно заморозили изнутри. Беккет, совсем не похожий на убийцу, которого я видел минуту назад, хлопает по ладоням Катю и Ашера. Либо я что-то не так понял, либо мой товарищ по команде только что пытался избавиться от меня.

Глава четырнадцатая

НАОМИ

Являюсь в столовую за минуту до завтрака, одурманенная запутанными снами, – я вижу их с тех пор, как ушла Саки. Проскальзываю на свое место, заранее страшась новостей, которые намерен объявить доктор Такуми. Но вместо сообщения об очередной реакции на вакцину он нам преподносит сюрприз.

– Для вхождения в финальную шестерку первостепенное значение, помимо спортивных и академических достижений, имеет также психическое здоровье каждого финалиста. Трагическая гибель Каллума Тернера всем нам послужила напоминанием.

Вот, значит, как. Доктор твердо придерживается первоначальной версии.

– Тесты, которые вы проходили в школах, обеспечили вам место среди конкурсантов – но их, как мы видим на примере Каллума, недостаточно. Накануне первого отсева мы должны провести более тщательные исследования, которые начнутся сразу же после завтрака.

Обмениваемся нервным взглядом с Лео. Не хватало еще, чтобы подчиненные доктора Такуми залезли мне в голову и догадались о моих планах.

– Не желая, чтобы человеческие эмоции повлияли на результат, мы поручили эту задачу роботам. Дот и Киб, первые указавшие на нестабильность Каллума, хорошо понимают, что от них требуется. А поскольку им предстоит путешествие вместе с финальной шестеркой, будет только логично, если психическим мониторингом астронавтов займутся они. – Доктор обводит взглядом всех нас, двадцать два человека. – Советую отвечать абсолютно честно. Ответы в духе того, что мы хотим услышать, могут сильно вам повредить. Товарищей своих можете не стесняться – роботы будут беседовать с каждым отдельно.

Страх во мне борется с предвкушением. Заманчиво побыть наедине с двумя самыми продвинутыми роботами в истории, но мне всегда представлялось, что это я буду их изучать, а не наоборот. У них ведь, возможно, и сенсоры лжи имеются – попробуй перехитри столь безупречный разум.

На память приходят слова моего компьютерного учителя: «Чтобы понимать машины и манипулировать ими, нужно хорошо владеть как бинарной системой, так и логикой».

Я владею и тем и другим, не уверена только, что сумею применить свои знания на практике. Ладно, попробуем.


Во время утренней тренировки на «Посейдоне» Ларк отзывает на собеседование то одного, то другого. Ашер идет первым; мне не терпится расспросить его, как все прошло, но Ларк сразу предупреждает, что мы должны держать это в секрете. Поэтому я просто слежу за теми, кто возвращается, пытаясь определить, довольны они или угнетены.

Вот и моя очередь подошла. Идя к лифтам с Ларк, я вдруг соображаю, что сейчас самое время спросить ее насчет Саки. Мы заходим в лифт, и я стараюсь говорить как можно спокойнее, но это плохо мне удается.

– Командир, я… я очень беспокоюсь за Саки. Нам ничего не говорят, и я не знаю, здесь ли она еще и как у нее дела. Ей нельзя назад в Сингапур, там все очень плохо: из всей семьи остался только отчим, который…

– Саки в Сингапур не поедет, – перебивает Ларк.

– Правда? – Уже легче.

– Да. Она остается в хьюстонском медицинском центре, и врачи надеются, что она выйдет из кататонии.

– Надеются?! Значит, ей нисколько не лучше? А если ее так и не смогут вылечить?

Лифт останавливается на четвертом этаже, мы выходим.

– Я каждый день спрашиваю доктора Такуми о ней, но прогнозы пока рано строить. Врачи, как я сказала, надеются, но даже если симптомы пройдут, Саки останется в центре Джонсона для дальнейшего усовершенствования вакцины РСБ. В любом случае о ней хорошо позаботятся.

– Она же не лабораторная крыса! – в ужасе протестую я. – Саки умница, талантище… любой из нас мог бы оказаться на ее месте.

Ларк кладет руку мне на плечо.

– Она и теперь может нам во многом помочь. Вакцина должна быть полностью безопасной, чтобы наши астронавты долетели до Европы живыми-здоровыми.

Меня просто мутит от этого. Пока Саки лежит беспомощная на больничной койке, на ней ставят опыты. Как может Ларк одобрять подобные методы?

– Они и вас… – начинаю я, но Ларк красноречиво поднимает глаза к потолку, где мигает зеленый огонек. Камера наблюдения.

– В каждой миссии бывают потери, – говорит она чуть громче, чем надо. – Я это знаю лучше, чем кто-либо еще. Вам остается только идти вперед и стараться изо всех сил – ради Саки.

Весь остаток пути я молчу, хотя в уме теснятся вопросы о Саки, о планах доктора Такуми, о том, на чьей стороне сама Ларк. Она, пройдя через целый лабиринт коридоров, останавливается перед синей дверью и достает ключ-карту.

– Мы пришли – это лаборатория робототехники.

У меня дух захватывает от огромного пространства наподобие склада. На полу бухты прóвода, на столах компьютеры, схемы, металлические пластины. В центре светятся две яйцевидные конструкции шестифутовой высоты.

– Это, кажется, спальные капсулы?

– Да. Здесь Киб и Дот подзаряжают свои батарейки в самом буквальном смысле.

В черных складских контейнерах, как в гробах, лежат торсы и головы роботов. Жуть берет, даже если знаешь, что это только запчасти.

Ларк проходит сквозь арку в отсек поменьше. Он наполнен машинным гулом, посередине сенсорный стол-экран. Вхожу следом и вздрагиваю, оказавшись лицом к лицу с двумя гуманоидами из бронзы и платины. Теряю дар речи второй раз в жизни. Первый был при встрече с доктором Вагнер, теперь я снова стою на грани возможного, где наука и чудо сливаются воедино.

– Здравствуй, Наоми, – приветствует меня Киб своим мужским баритоном.

– Привет, – шепчу я.

– Вернусь через тридцать минут, – говорит Ларк. – Просто расслабься и отвечай правдиво, долго не думая.

– Д-да…

– Садись. – Киб указывает на стул у стеклянного стола. Стараюсь не дышать, пока Дот прикрепляет датчики к моей груди, животу и пальцам, надевает на руку манжетку, чтобы мерить давление. Значит, будут снимать физиологические реакции; молюсь про себя, чтобы мое тело меня не выдало.

Киб, нажав что-то на экране, спрашивает меня:

– Как бы ты оценила время, проведенное здесь, Наоми?

– Ну-у… – Пытаюсь собрать мысли, перебегающие от роботов к датчикам. Эту викторину надо обратить в свою пользу. – Все оказалось не таким, как я представляла. Что-то лучше, а что-то и хуже.

– Подробней, пожалуйста. Что тебе показалось неприятным?

– Не могу забыть, как мучилась Саки. – Интересно, чтó роботы знают о ней и о Каллуме – и что я смогу у них выпытать. – Мне грустно оставаться в комнате без нее, и я все время виню себя, что не заставила ее обратиться за помощью медиков. А в то, что случилось с Каллумом, мне просто не верится.

Стоп. Что-то я разболталась. Пальцы Дот – их у нее четыре на каждой руке – бегают по экрану: она все записывает.

– Во что именно ты не веришь, Наоми? – желает знать Киб.

– Что он умер. Нет, я понимаю, что это факт, но не могу поверить, что это случилось, – импровизирую я. Мои показатели, должно быть, здорово подскочили. Дот знай печатает – не наговорить бы лишнего.

– С какими еще трудностями ты здесь столкнулась?

Хочу раскрыть тайну вакцины, которую нам колют. Понять, пока не поздно, о чем умалчивает доктор Такуми. Вслух я этого, понятно, не говорю, но отвечаю вполне правдиво:

– Разлука с семьей. Это самое трудное, что мне пока пришлось испытать. Многие финалисты только и мечтают поскорей улететь с Земли. Я понимаю их, но сама… – Смотрю прямо в искусственные глаза Киба. Надо быть честной, чтобы заслужить их доверие. – Сама я хочу остаться. Мне нужно быть вместе с родными, особенно с моим младшим братом, Сэмом.

– Спасибо, что поделилась, – кивает робот. – Перейдем к положительным аспектам. Что в учебном центре тебе понравилось?

– Многое, – признаю я. – Если не думать о семье и о том, что случилось с Саки и Каллумом, это настоящий фантастический мир для всезнаек вроде меня. Научные чудеса на каждом углу, начиная с тебя и Дот, но…

– Но что?

Но у этой фантастики есть темная сторона.

– Но мне трудно не думать обо всем этом. Разве что на леталках-блевалках и виртуальных играх.

– И с Леонардо Даниэли.

Он что, правда это сказал?

– Прости?

– Мы обнаружили, что между тобой и Леонардо Даниэли есть связь, – невозмутимо говорит Киб. – Этот аспект ты бы тоже отнесла к положительным?

В горле пересыхает. За невинными, казалось бы, словами слышен подтекст: «Мы следим за вами. Мы видим больше, чем вы полагаете».

– Мы с Лео просто друзья, – бормочу я. – Он, конечно, потрясающий… и ближе мне, чем все остальные.

Дот и Киб обмениваются кивками.

– Хорошо. Перейдем к вопросам другого рода. Ты, возможно, не поймешь, почему мы их задаем, но это не важно. Отвечай первое, что придет в голову.

Киб сдвигает экран влево, и я вижу там перевернутый текст.

– Ты согласна, что в мире все относительно?

Ну, это легко.

– Да, согласна.

– На что ты полагаешься в первую очередь – на разум или на чувства?

– Э-э… – Ученый, конечно, должен опираться на разум – но чутье, подсказывающее, что с миссией «Европа» не все хорошо, сильнее его. – Если возможен третий вариант, я сказала бы, что полагаюсь на интуицию, проистекающую из знаний.

Киб, ничего на это не возразив, переходит к следующему вопросу.

– Часто ли тебе в голову приходят непрошеные образы, слова или мысли?

Отрицательно качаю головой. Это еще к чему?

– Возникают ли у тебя подозрения по поводу того, что тебя окружает?

Я замираю. Вдруг Киб каким-то образом знает, что я думаю насчет миссии? Или он всех спрашивает о том же?

– В общем, нет, – вру я, не отводя глаз. – Я не более подозрительна, чем любой среднестатистический респондент.

– И последнее. Если бы тебе пришлось защищаться, на что бы ты полагалась: на собственные силы, на окружающую среду, на оружие?

Еще один вопросик с подвохом.

– Я вообще-то не боец, – размышляю вслух. – Мое оружие – техника… – я краснею, вспомнив спрятанную в комнате флэшку, – то есть, выходит, окружающая среда.

– Мы почти закончили, – Киб дважды передвигает экран, – осталось показать тебе кое-какие картинки.

Перехожу на другую сторону стола, к роботам. Водоворот красок на экране принимает форму летучей мыши.

– Запомни эту картинку. – Изображение пропадает. – Что ты на ней увидела?

– Это тест Роршаха. – Мне вспоминаются исчезающие кляксы на школьных уроках по психологии. Роботы хотят обнаружить, есть ли в моей психике какие-то отклонения. Умный ответ обеспечил бы мне дорогу домой, но сначала я должна подтвердить свои теории относительно РСБ и Европы. Поэтому отвечаю честно: – Я видела летучую мышь с распростертыми крыльями и разинутым ртом.

Еще две картинки, и сеанс подходит к концу. Большое, конечно, облегчение избавиться от всевидящих роботов, но уходить мне не хочется – ведь все ответы таятся здесь.

«Биоподписи, если они есть, надо искать в Дот и Кибе», – говорила я Лео. Да, где-то там, за их грудными пластинами. Если бы мне только удалось их взломать…

Киб-то, небось, с моими секретами не стесняется – вспомним, что он сказал про Лео.


Во время ужина мы слышим, как бушует за окнами ветер и гремит гром. Вижу по лицам, что тревожно не мне одной. Мы здесь так хорошо защищены, что о климатических катастрофах легко забыть, но сегодня они впервые напомнили о себе. Что-то будет?

– Я не вынесу, если придется снова туда вернуться, – говорит Катя, глядя в окно. – А до первого отсева всего три дня.

– Не бойся – спорю, что нас с тобой точно оставят, – заявляет наш скромный Беккет. – А вы, командир, как думаете?

– Ты же знаешь, нам на эти темы нельзя говорить. – Ларк отрывается от куриной тикка масалы – меню сегодня индийское. – И потом, я честно не знаю. У меня, конечно, есть свое мнение, но доктор и генерал со мной не советуются.

– Но вы же делитесь с ними своими соображениями о финальной шестерке? – Беккет жадно смотрит на Ларк, Лео глаз не сводит с него – после тарзанки он, Лео, вообще ведет себя как-то странно.

– Без комментариев, – со смехом отмахивается Ларк. – Доктор Такуми ясно дал понять, что с вами это обсуждать не положено. Конфиденциально могу сказать, что каждый из вас стал бы ценным приобретением.

– Сплошные нервы. – Ашер прячет лицо в ладонях. – Не хочу даже притворяться, что ем.

– Значит, вы не изменили своего отношения к миссии? Даже после Саки и Каллума? – Ларк смотрит предостерегающе, но я действительно хочу знать. Неужели это нисколько не охладило их рвения?

– Ужасно, конечно, – говорит Катя, – но доктор Такуми говорит, что с нами этого не случится, и я ему верю. Если б ты знала, что меня дома ждет… А сама ты разве не хочешь стать одной из шести участников величайшего в истории приключения?

– Похоже, что нет, – высказывается Беккет. – Почему бы сразу не отправить ее домой, раз у нее душа к этому не лежит? Американский флаг я и один понесу.

– Я, между прочим, здесь тоже присутствую. – Не могу не огрызнуться, хотя тут он, признаться, прав.

– Так это не работает, Беккет, – вмешивается Ларк. – Способности и личные характеристики для миссии важнее, чем желание войти в экипаж.

– А ты не могла бы поехать еще куда-то вместо России? – спрашиваю у Кати. – В смысле, если тебя не выберут?

– Даже думать не хочется.

Ларк, к моему удивлению, опять приходит на выручку.

– А стоило бы, ведь на Европу не все полетят. И я уверена, что в вашей прошлой жизни есть хоть что-то, к чему вы будете рады вернуться. Ведь так?

– Я тоже не знаю, куда хотел бы поехать, – говорит Лео. – Точно не в Рим – там слишком много призраков. Лучше начать с чистого листа в другом месте.

– А мне вообще нельзя вернуться в Израиль, – вступает Ашер, – там теперь сплошное Мертвое море. До призыва я жил у дяди с тетей, у них двухкомнатная квартира недалеко от Лондона, в Голдерс-Грин. Знаю, мне повезло… но не могу сказать, что это легко. Не думал, что стану йеридой – так эмигрантов из Израиля называют. Если б мог, вернулся бы на свою улицу.

– Когда у тебя отнимают родину, начинаешь понимать, как тесно ты был с ней связан, – с полным пониманием говорит Лео.

Я чувствую, что в этот разговор не имею права вторгаться. Меня-то дома ждут родные – у меня вообще, для начала, есть дом. Это выделяет меня, отчуждает от всех остальных. Чем я могу помочь Лео и Ашеру? Да ничем.

– Ну, частичку можно с собой унести. – Это Катя. – Когда Москву затопило, я больше всего скучала о ней по ночам, когда все памятники были подсвечены и столичная энергетика чувствовалась особенно сильно. Вот и нарисовала по памяти кое-что – художник из меня так себе, но это здорово помогает. Смотришь на картину и переживаешь все заново.

– Прекрасная мысль, – одобряет Ларк. – А ты, Беккет?

– Что я?

– Ты, думаю, в Вашингтон вернешься? Есть там что-нибудь светлое для тебя?

Он отвечает не сразу, и лицо у него какое-то странное.

– В Белом доме, конечно, неплохо жить – он хорошо защищен, – только я туда не вернусь. – Беккет задирает подбородок. – Я рожден для чего-то большего.

– Вот через три дня и узнаем, кто для чего рожден, – ворчит Ашер. Я смотрю на Лео: сколько еще времени отпущено нам на дружбу?

Через три дня мы это узнаем.

Глава пятнадцатая

ЛЕО

Просыпаюсь от тошнотворного хруста – в комнате словно подрубленное дерево рухнуло. Пытаюсь сесть, но кровать ходит ходуном, как и пол.

– Землетрясение! – кричит Ашер. – Прикрой голову!

Прячусь под одеяло, закрываюсь подушкой от осколков стекла и обломков мебели. Перед тем как волны хлынули в римские окна, все было точно так же. Но ведь у нас в комнатах окон нет и мебель к полу привинчена: НАСА обо всем позаботилось.

Это обыкновенное землетрясение, твержу я себе – так, как в Риме, не будет. Но за раскатом грома следует рев, как от несущегося на нас товарного поезда, и это означает только одно.

– Цунами, – хочу крикнуть я, но голос отказывает. – Цунами!

Вода хлещет в стены, комната продолжает трястись. Ашер громко молится на иврите, я зажмуриваюсь и вижу перед собой лицо матери. Оно было синим, когда я нашел ее под водой, – меня долго еще рвало, стоило только вспомнить. Скоро я буду с ней. Думал пожить еще, сказать Наоми о своих чувствах, стать одним из первых людей на Европе, но Земля отбирает у меня жизнь.

Дверь распахивается. Выглядываю из-под одеяла и вижу чей-то силуэт на пороге.

– Одевайтесь живо и спускайтесь по леснице! – командует Ларк. – Обувь и фонарики не забудьте.

Она переходит к следующей двери, мы кое-как натягиваем одежду и выбегаем. Пол в коридоре вроде бы меньше колышется, но ветер воет как бешеный, и сирена вторит ему все время, пока мы спускаемся. Внизу доктор Такуми и генерал Соколова считают взъерошенных финалистов по головам при свете фонариков и ведут нас непонятно куда.

– Что происходит? – орет кто-то мне в ухо. Я бы и сам хотел знать. Доктор нажимает на своих часах кнопку, и в глухой стене открывается потайная дверь. За ней какой-то туннель, оборудованный как убежище: мешки с песком, водяной кулер, консервные банки. Такуми загоняет всех туда, пересчитывая повторно. Кто-то находит ощупью мою руку – Наоми, я и не видя знаю.

– Где Дот и Киб? – беспокоится генерал.

– В капсулах для подзарядки, там безопасно.

– Но ведь энергия отключилась?

– Она включится снова, когда мы покинем здание.

В этот момент Наоми отпускает мою руку. Я шепотом окликаю ее и вижу, как ее свитер исчезает в медленно задвигающейся двери туннеля.

Решать надо за долю секунды. Душа в пятках, ладони потные. Тут остаться или за ней бежать? Последнее будет безумием, землетрясение плюс цунами дело смертельное – ну, а если с Наоми что-то случится?

Отделяюсь от толпы, прижимаюсь к стенке, продвигаюсь к выходу и проскакиваю в последний момент перед закрытием двери. Бегу к лестнице, трясущейся от последних толчков. На четвертом этаже окна все-таки выбило – бреду через битое стекло, смутно различая впереди фигурку Наоми.

– Какого черта? – ору я, догнав ее. Она вздрагивает, оглядывается, освещает меня фонариком – и бежит себе дальше.

– Роботы остались одни, больше такого шанса не будет.

– Спятила? Как можно рисковать жизнью ради эксперимента?

– Если мои подозрения подтвердятся, я спасу целых шесть жизней. Не беспокойся за меня, возвращайся назад.

– Ну нет, я тебя не брошу.

Бегу за ней к робототехнической лаборатории, не слыша собственных мыслей за громом и воем ветра. Вот и синяя дверь; хочу напомнить Наоми, что без пропуска туда не пройти, но она поворачивает ручку, и дверь открывается.

– Как это?

– Замок-то электронный, – объясняет она, втаскивая меня внутрь. – Когда электричество отключается, он не работает. То же самое с камерами.

– Выходит, и роботы отключились?

– Они работают на солнечной энергии, их ведь для космоса строили. Аварийная ситуация на них не влияет.

Лаборатория при слабом свете наших фонариков выглядит еще чудней прежнего. Я натыкаюсь на не до конца собранного робота и зажимаю рот, когда его голова с грохотом рушится на пол.

Наоми, шикнув, тащит меня к двум светящимся капсулам в центре зала.

– Я займусь Дот, – она указывает на правую. – Последишь за Кибом, чтобы оставался в спящем режиме – и чтобы никто сюда не вошел?

– Что ты собираешься делать?

– Сейчас увидишь. Пожелай мне удачи.

– С ума сошла, – бубню я, становясь между Кибом и дверью. Наоми, сделав глубокий вдох, поднимает крышку капсулы Дот. Робот открывает глаза, и у меня внутри все обрывается, но Наоми, шепча что-то, поворачивает два тумблера внутри капсулы. Дот снова закрывает глаза и лежит неподвижно.

– Дай мне отвертку, – просит Наоми.

– Где ее взять-то?

– Это сборочный цех, тут на каждом столе отвертка. Электрошокер тоже прихвати, если увидишь.

– Чего?

– Не смотри так. Это просто на всякий случай, если Киб вдруг проснется. Шокер его парализует на три минуты, как раз смыться успеем.

Нехотя роюсь на ближнем столе, где в самом деле обнаруживаю отвертку – и шокер тоже, размером со старую папину авторучку. Его сую в карман, отвертку вручаю Наоми и спрашиваю, не удержавшись:

– Как, интересно, ты думала одна с этим справиться?

– Да как-нибудь, просто возилась бы дольше. Но все равно, спасибо тебе.

Я возвращаюсь на стрему, а Наоми открывает маленькое окошко у Дот на спине. Эта картина меня и ужасает, и завораживает. Наоми, достав из кармана какую-то блестящую штучку, втыкает ее в образовавшуюся дыру, делает что-то с сенсорами на руке робота, и на груди Дот загорается дисплей с символами и цифрами. Я жду, как мне кажется, целую вечность, пока Наоми печатает на сенсорных клавишах. Наконец она вынимает флэшку и приводит в порядок Дот, все так же пребывающую в спящем режиме.

– Все, уходим! – Наоми, впервые занервничав, кидает отвертку на стол. Мне дважды повторять не надо: я хватаю ее за руку, и мы выскакиваем из лаборатории, захлопнув за собой дверь.

– Ты что с ней такое делала? – Мы несемся по коридору, перескакивая через упавшие полки и кучи стекла.

Наоми медлит с ответом.

– У меня на флэшке собственный хакерский софт. Раньше я им пользовалась всего один раз – взломала больничный сервер, чтобы поскорей узнать, какие у Сэма анализы.

Останавливаюсь как вкопанный.

– Ты хакнула робота?!

– Ну да. Подключила свой вредонос к SSH-соединению Дот и перенастроила ее операционную систему. Вставив флэшку в свой планшет, я смогу программировать Дот и управлять ей, как это делают руководители Центра. Дот даже не заподозрит, что команды отдают не они. Первый шаг к тому, чтобы узнать всю правду насчет Европы. – Наоми пронзает меня жестким взглядом. – Но это строго между нами, учти.

Смотрю на нее открыв рот.

– Ты хоть знаешь, как можешь напугать человека?

Она ни с того ни с сего смеется. Я пытаюсь унять ее и сам начинаю ржать, успев выговорить:

– Не помереть бы от смеха в буквальном смысле. Не шторм прикончит, так доктор Такуми.

Наоми, вдруг перестав, гасит фонарик и уволакивает меня за угол. Сюда кто-то идет.

Глава шестнадцатая

НАОМИ

В ушах стоит гул, дыхание перехватывает. Мы с Лео распластываемся по стенке. Теперь уж ничего не поделаешь: шаги приближаются, истекают наши последние мгновения на свободе. Я зажмуриваюсь, вспомнив список наказаний, который зачитал нам доктор Такуми. Какая же я была дура, думая, что мне сойдет это с рук, – да еще и Лео втянула.

Моя бравада прошла бесследно, но он вроде бы держится стойко. Поворачиваюсь к нему в темноте и шепчу одними губами: «Прости».

Он кивает, берет меня за руку. Сколько же всего мы не сказали друг другу, а теперь уже поздно…

– Тревога! Нарушение безопасности! – возглашают механические голоса. Свет бьет в глаза, я вскрикиваю.

Нас окружают три безликих робота, компактные версии Киба и Дот, в темноте не менее страшные. На груди у них армейские символы – вот они, солдаты Такуми.

– Причина нарушения обнаружена, – заявляет один, направляясь к нам с наручниками. – Финалисты в неположенном месте.

Что-то трещит. Я отскакиваю назад при виде голубой вспышки, робот валится на пол, Лео направляет электрошокер на двух оставшихся. Они достают собственное оружие…

Трр-трр. Шокер срабатывает, оба падают, мы улепетываем. В жизни так быстро не бегала – страх и адреналин помогают.

Мы молча несемся к лестнице. Это даже хорошо, что снаружи буря и гром – они заглушают наш топот и тяжелое дыхание. Через пару минут мы взлетаем на жилой этаж и пробегаем мимо пустой столовой и библиотеки в темное спальное крыло. Вот и коридор между комнатами мальчиков и девочек… Уф-ф. Проскочили.

– Ну ты даешь, – шепчу я. – Спасибо.

Лео трясет головой, сам себе удивляясь.

– Это ты мне велела взять шокер, я просто про него вспомнил.

– Если б не вспомнил, мы бы тут сейчас не стояли. Я сильно ошибалась, думая, что справлюсь сама.

Он расплывается в улыбке.

– Ладно, запомню. Можешь, передохнешь теперь малость от приключений?

– Хорошо, обещаю – ведь я у тебя в долгу. Выжду несколько дней, прежде чем браться за Дот.

– А служебные роботы? Как думаешь, я не сильно их повредил?

– Нет, конечно. Шок сотрет из их памяти последние три минуты, и они забудут, что нас видели, вот и все. Ты правда герой – прости, что чуть тебя не подставила.

– Я, наверно, тоже спятил на пару с тобой – но знаешь, бури на меня всегда нагоняют мрак. Ты меня отвлекла от старых кошмаров, так что все к лучшему.

На сердце делается тепло.

– Раз так, хорошо.

– Вот уж не думал, что смогу когда-нибудь обезоружить трех роботов! – ухмыляется Лео.

– Да, тут есть чем похвастаться.

– А что мы скажем завтра, если спросят, где мы были? Все ведь наверняка заметили, что нас нет.

Да, в самом деле.

– Давай прикинемся, что не успели пройти в туннель – дверь закрылась – и пережидали это дело у себя в комнатах. Доктор Такуми нас, конечно, считал, но в таком хаосе и обсчитаться немудрено.

– Ага, давай. Доброй ночи, Наоми.

– Доброй ночи.

Он подходит чуть ближе, но потом отступает – а жаль.

– Хороших снов. И, ради бога, спрячь свою флэшку так, чтобы никто не нашел.

– Она у меня в надежном месте. – Показываю на лифчик и тут же густо краснею. Могла бы и помолчать!

– А, да… Ну, до завтра.

– До завтра.

Улыбаюсь ему вслед. Какой он милый, когда смущается.

Как только я успеваю заснуть, в дверь кто-то ломится, и рядом вырастает разъяренная Ларк.

– Ты что творишь? Хочешь, чтобы меня погнали с работы из-за тебя?

Она знает, думаю я. В горле пересыхает – пытаюсь как-то все объяснить, но выходит самое что ни на есть банальное:

– Это не то, что вы думаете.

– То самое! И как я раньше не догадалась, ясно же было, что между вами двумя что-то есть, – просто не думала, что у вас хватит ума смыться из-под носа у Такуми с риском для жизни!

Я вспыхиваю, поняв, куда она клонит… но, может, это и к лучшему? Похоже, Ларк понятия не имеет, чем мы занимались на самом деле.

– Так вы знаете про нас с Лео?

– Еще бы не знать! Ну, а сама ты что скажешь по этому поводу?

– Мне очень жаль, правда. Я просто подумала, что это наш единственный шанс остаться наедине.

– Я их, между прочим, предупреждала насчет подростковых гормонов, но меня не послушали.

– Как же вы объяснили все доктору и генералу?

– Вам повезло, что я умею соображать на ходу. Когда заметили, что вас нет, я сложила два и два, все поняла и говорю: дверь, мол, закрылась как раз перед ними, я видела.

Та же отмазка, что у меня, – надо же.

– Генерал Соколова хотела открыть дверь на случай, если вы еще там, а я ей: да они, скорее всего, уже вернулись к себе, зачем других подвергать опасности. Но если бы она или доктор настояли на своем и выяснили, что вам просто уединиться приспичило, вылетели бы вы отсюда как миленькие.

Мне стыдно смотреть ей в глаза. Досадно немного, что моя личная жизнь не столь богата, как думает Ларк, но вот что интересно по-настоящему:

– Но зачем вы нас выгораживали? Нет, огромное вам спасибо, но ведь вы, похоже… здорово разозлились?

– И еще как, – ледяным тоном отвечает она. – Но один человек у меня уже выбыл, а прийти к пятнице с ополовиненной группой как-то не хочется. Да и Такуми я знаю – за ваши грешки пришлось бы отвечать мне.

Значит, не по доброте душевной она за нас заступилась, но так даже проще поверить, что мы вне опасности… по крайней мере пока. Напряжение понемногу отпускает меня.

– Еще раз спасибо, командир. От всей души.

– В первый и последний раз это делаю, – предупреждает она. – С этих пор маскируйтесь получше или вообще пресеките свои амуры в зародыше. Не настраивайте против себя доктора с генералом.

– Вы правы, – машинально киваю я. – Так мы и сделаем. – Закончим то, что еще и не начиналось.

Ларк, удовлетворенная моим раскаянием, идет к двери и на пороге роняет:

– Долг платежом красен, знаешь?


Энергию утром включают снова, но доктор Такуми объявляет в столовой, что на сегодня все занятия отменяются.

– Персонал учебного центра и Центра Джонсона будет ликвидировать последствия вчерашнего шторма, а вы вместо тренировок пойдете со мной в медиакомнату.

Я пристально наблюдаю за ним. Подозревает он что-нибудь или объяснение Ларк полностью его убедило? По его взгляду, когда тот падает на меня, ничего понять невозможно – думаю, это хороший знак?

Медиакомната, где мы ни разу не были, похожа на кинозал. Застывший кадр на экране взят, похоже, из теленовостей, которые нам с самого приезда не разрешали смотреть. Мы рассаживаемся, и доктор Такуми, расхаживая перед экраном, дает объяснения.

– Ночью американский Юг подвергся удару стихий: сначала шестибалльное землетрясение, затем средней величины цунами, возникшее от подводных толчков на дне океана. Центр Джонсона благодаря усиленным мерам защиты претерпел сравнительно малый ущерб, но большинство других жителей нашего региона, как вы скоро увидите, такой защитой не обладали.

У меня внутри все сжимается. Сколько людей погибли за минувшую ночь? Насколько большая территория пострадала? Хоть бы Калифорнию не затронуло… хоть бы с моими ничего не случилось.

– Вам тоже полезно ознакомиться с масштабами катастрофы, чтобы понять, почему наша миссия так важна. С этой целью я сегодня отменяю запрет на просмотр новостей.

Смотрю на Лео и Ашера, сидящих по бокам от меня. Как к этому отнестись? Неплохо, конечно, приобщиться к внешнему миру после стольких дней изоляции, но не манипулирует ли нами доктор, допуская к новостям после такой катастрофы?

Экран оживает, и я готовлюсь к худшему. Напрасные старания: к такому приготовиться невозможно. За последние два года я всякое повидала, но это… Небоскребы раскачиваются и рушатся под крики сотен жертв, заключенных внутри. Я вцепляюсь в подлокотники, пока усталый диктор ведет свой рассказ:

– Мы присутствуем при разрушении Оклахома-Сити, прошлой ночью ставшего жертвой землетрясения и цунами. В числе других зданий обрушилась городская достопримечательность, башня Чейз, весь штат Оклахома остался без электричества. – Диктор трет лицо, борясь со слезами. – Мать-природа отняла у нас еще один город.

Не могу больше смотреть на это, не могу слушать. При виде ошеломленных горожан, стоящих по пояс в воде и щебенке на месте своих домов, я вскакиваю. Моя семья живет в многих милях от эпицентра, но все же недостаточно далеко. Я здесь и секунды не высижу, пока не узнаю, что с ними.

Бегу к невозмутимому, как всегда, доктору, чувствуя, что на меня все смотрят.

– Прошу вас… мне нужно связаться с родными, узнать, все ли у них в порядке, – лепечу я, отчаянно надеясь тронуть его. – Не могли бы вы устроить видеочат сегодня, вне очереди? – Он вздыхает, и я тороплюсь, предвидя отказ: – Для нас с Беккетом – он, думаю, тоже беспокоится за округ Колумбия?

Мне-то легко отказать, а вот Беккету… Президент США – один из ключевых спонсоров миссии «Европа», он добился ее финансирования через конгресс.

– Хорошо, – соглашается доктор. – Но учтите все: это исключение разовое. Если устраивать внеплановые видеочаты при каждом стихийном бедствии, мы круглые сутки будем сидеть у компьютеров, вместо того чтобы готовиться к эскпедиции.

– Спасибо! – кричу я. Беккету следовало бы сказать то же самое мне, но он хмуро отворачивается.


– Сэм! – Я чуть не плачу от облегчения. Все в порядке, все в порядке… но так ли это? Ввалившиеся глаза смотрят тускло, будто кто-то другой надел на себя маску моего брата. – Что с тобой? – Я боюсь услышать ответ. – И где мама с папой?

– Все нормально, они просто помогают нижним соседям. Первый этаж затопило.

Бедные Бурштейны. Они ведь уже не молоды, каково им переезжать в очередной раз.

– У них совсем ничего не осталось? Что же они теперь будут делать?

– Спасли что могли, но… Поживут в твоей комнате, пока не свяжутся с родственниками.

– Это хорошо. Значит, наша квартира не пострадала?

– Да, мы пока на плаву, здесь все было не так уж страшно. Слушай, Наоми…

– А как ты себя чувствуешь? – прерываю я.

– Все так же. – Как это понимать? «Все так же» новость не слишком хорошая, но если Сэм говорит правду, то хуже ему, по крайней мере, не стало. – Я тут подумал и вот что хочу сказать: не надо тебе домой возвращаться.

Я отшатываюсь от монитора.

– Что ты такое говоришь?

– Забудь про мое послание. Я понял теперь, что был эгоистом. Трудно сосчитать, сколько раз эта планета пыталась убить нас, – Европа, какой бы она ни была, вряд ли хуже. Давай-ка лети.

Ушам своим не верю.

– Ты хочешь, чтобы я улетела с Земли? Чтобы мы больше никогда не увиделись?

– Я хочу, чтобы ты спаслась, и не хочу стоять у тебя на дороге. Если из всего этого хоть что-то получится, без твоих мозгов им никак. – Он выдавливает улыбку. – Ты нужна будущему.

– А как же ты?

– Да чего там. Я крепче, чем кажется, знаешь ведь. Не надо было вообще подбивать тебя вернуться назад.

– Но я уже… – Мне хочется рассказать, как я ночью взломала Дот, но это, само собой, невозможно. Может, Сэм прочтет что-то в моих глазах?

– Две минуты! – предупреждает Ларк, надзирающая с порога за мной и Беккетом. Хватаюсь за края монитора, словно это поможет мне стать ближе с Сэмом.

– Решать не мне, но… – Я понижаю голос. – Даже если меня в конце концов выберут, я все-таки не откажусь от тебя. И от Земли тоже.

– Зря ты это, сестричка, – грустно улыбается Сэм. – Брось нас и лети, как судьбой предназначено.

– Ты не знаешь… – шепчу я, но экран уже гаснет. Наше время истекло.

Глава семнадцатая

ЛЕО

Ашер в день первого отсева просыпается ни свет ни заря. Я тоже продираю глаза и вижу, как он, накинув талес, открывает молитвенник. Его монотонный голос, читающий молитву, успокаивает мне нервы.

Наша семья не была религиозной – ходили по праздникам в собор Святого Петра, вот и все. Теперь я завидую Ашеру, у которого есть какая-то поддержка в момент, когда наша судьба и наше будущее зависят от кого-то еще. Снова закрыв глаза, складываю руки и воображаю, что мама, папа и Анджелика смотрят на меня сверху. Может, и у меня получится помолиться им.

Будьте со мной сегодня, famiglia. Сделайте так, чтобы к вечеру я стал одним из двенадцати, оставшихся здесь, и помогите улететь на Европу в составе финальной шестерки, вместе с Наоми и Ашером. Это все, что у меня осталось без вас.

В нашем электронном зеркале срабатывает будильник. Я сажусь и потягиваюсь, Ашер прячет молитвенник в ящик стола и говорит, бледный как простыня:

– Ну, началось.

– Ага. Думаешь, нам сразу скажут?

– Все может быть, но если они не на сто процентов уверены, то будут тянуть до последнего.

Так и есть. В столовой нам объявляют, что мы пройдем последний тест на совместимость с РСБ – могут обнаружиться дефекты, ранее не замеченные. Кусок в горло не лезет: а ну как у меня найдут что-нибудь? Быть так близко и напоследок всё потерять – хуже ничего не придумаешь. У моей команды явно то же самое на уме, даже всегда такой собранный Беккет Вулф стучит ногой по линолеуму. Ларк транспортирует нас в медцентр кампуса, мы входим в приемное отделение, и перед нами открывается пять дверей, по одной на брата.

– Вперед, – подталкивает нас Ларк. Мы с Наоми переглядываемся, прежде чем разойтись.

Приветливая медсестра слушает мое сердце, берет кровь на анализ, проверяет слух и зрение. Я заставляю себя сохранять спокойствие, чтобы сердце билось ровно и давление не подскакивало. Почти час спустя меня пропускают в смежную комнату, где нет ничего, кроме стола и двух стульев.

– Доктор Дуайер, – представляется бородач с планшетом, протягивая мне руку. – Сейчас мы проведем заключительный психический тест. Если войдешь в финальную шестерку, мы с тобой постоянно будем на связи: в космосе проверки психического состояния имеют первостепенную важность.

– Это хорошо. – Я улыбаюсь и демонстрирую стопроцентную уверенность, вопреки недобрым предчувствиям. Почему нас в последний момент проверяют совершенно посторонние люди? Произведешь плохое впечатление, а исправиться уже не успеешь.

– Садись, – приглашает доктор. – То, что мы будем делать, называется СМИЛ, стандартизированный многофакторный метод исследования личности. Ты должен будешь отвечать на мои утверждения «да» или «нет». Скажи, когда будешь готов.

– Готов, – говорю я.

– Итак, первое. Нужно правильно толковать свои сны, чтобы извлечь из них указания или предостережения. Верно это?

– Э-э… – Не зная, что он хочет услышать, решаю положиться на интуицию. – Да, верно.

– Далее. Иногда ты думаешь о чем-то настолько плохом, что это нельзя произнести вслух.

Память перелетает в день, который должен был стать для меня последним. Знали бы они, что я тогда чуть было не сделал, – сочли бы, что я такой же, как Каллум.

Мотаю головой и спокойно (надеюсь, что так) отвечаю:

– Нет.

Так оно и продолжается ближайшие тридцать минут. Вопросы один другого непредсказуемей – поди знай, правильные ли я ответы даю. Последний звучит так:

– При встрече с потенциально опасным существом инопланетного происхождения твоим первым побуждением будет убить его в целях самозащиты.

Это еще что за фигня?

– Н-нет.

Доктор Дуайер, закончив свои записи, отпускает меня. Я выхожу в холл, где ждет Ларк, но этот последний вопрос никак из головы не идет. Не Европа ли имелась в виду?


К пяти часам наши судьбы еще не определились. Неизвестно, сколько еще времени доктор Такуми, генерал Соколова и роботы будут обсуждать результаты наших физических и психических тестов. Тренировок сегодня нет, вай-фай, мобильные телефоны и телевидение недоступны – отвлечься нечем, и мы все на нервах.

Все группы, перемешавшись, ждут в комнате отдыха. Мы с Наоми и Ашером, сидя на одном диване, стараемся вести разговор о чем-то другом. Рядом с нами Дэв Ханна и канадская финалистка Сидни Перл, высокая темнокожая девочка. Она, зарывшись лицом в колени, бормочет что-то, Дэв неуклюже гладит ее по спине.

– Я знаю, каково тебе, – говорю я, нагнувшись к ней. – К чему-то такому подготовиться невозможно.

– Дело не в этом, – со стоном отвечает она.

– Она сама не знает, чего ей хочется: остаться или вернуться домой, – объясняет Дэв. – Необычный случай.

– Не такой уж необычный, поверь мне, – говорит Наоми, взглянув на меня. – А хуже всего то, что мы ничего тут не контролируем.

Сидни смотрит на нее так, словно впервые видит.

– Вот-вот. С ума сойти можно.

– Хотел бы и я сомневаться, как вы обе, – угрюмо роняет Ашер. – Было бы не так обидно, если попрут.

– У тебя шансы лучше, чем у всех остальных, – утешаю я. – Пилотов здесь больше нет.

– А Цзянь Су? – некстати напоминает Дэв.

– Именно, – вздыхает Ашер. – И даже если я, предположим, летаю лучше – какое значение это имеет при таком идеальном пилоте, как Киб?

Наоми обнимает его за плечи.

– Что бы ни случилось, мы поможем друг другу пережить это – правда, Лео?

Ближе них у меня никого здесь нет, но мне больно видеть, как она сидит с ним в обнимку. Что, если их оставят, а меня нет? Сделав над собой усилие, отвечаю:

– Конечно. Все будет нормально.

За дверью слышатся шаги, и в комнату, взбудораженные до предела, входят руководители групп.

– Решение принято! – возглашает Ларк. – Собираемся в столовой прямо сейчас вместе с доктором Такуми, генералом и роботами. Ужинать будем после объявления результатов.

– Интересно, кому после такого захочется есть, – шепчет мне Дэв, а я ни слова из себя не могу выдавить. Час настал. Либо я проведу здесь еще две недели и получу значительно больше шансов войти в финальную шестерку, либо буду выброшен в пустоту земной жизни.

Наоми сжимает мне руку, словно ей передались мои чувства. Мысленно заключаю сделку с высшими силами: если мы оба пройдем, не стану больше таиться. Признáюсь ей, а там будь что будет.

На ватных ногах шагаю к столовой. Доктор Такуми, генерал Соколова и оба робота стоят на платформе в ряд. Вот оно… начинается.

Беккет и Катя, которых в комнате отдыха не было, уже сидят за нашим столом. Беккету я после инцидента с тарзанкой не сказал ни одного слова и теперь добавляю к своей тихой молитве еще кое-что: пусть исключат его.

– Итак, мы с вами подошли к одному из ключевых этапов проекта, – в полной тишине начинает доктор Такуми. – Выбирать среди столь одаренной молодежи было исключительно трудно; те десять человек, которые завтра покинут нас, должны помнить об этом и гордиться собой. Не будем тянуть время: сейчас Киб, пилот нашей миссии, назовет имена двенадцати оставшихся финалистов.

Робот выходит вперед, и я слышу, как стучит мое сердце.

– Соединенное Королевство: Диана Дормер, – начинает свой перечень Киб. – Индия: Дэв Ханна. Украина: Минка Паладин (откуда такое имечко?). Италия: Леонардо Даниэли…

– Есть! – Бью кулаком по воздуху, опьяненный звуком своего имени. Я прошел!

Беккет смотрит, точно съел что-то тухлое, Наоми радуется моему счастью, Ашер хлопает меня по спине. Но это еще не всё: они тоже должны пройти! Не представляю, как я тут останусь без них.

– Франция: Анри Дюран. Канада: Сидни Перл.

До середины уже дошел… напряжение нарастает. Катя безотчетно топочет ногами, Беккет багровеет, Наоми ерзает, Ашер дышит учащенно. Осталось назвать еще шестерых.

– Япония: Ами Накамура. Соединенные Штаты Америки… – Хватаю Наоми за руку под столом. – Беккет Вулф!

Нет! Не хочу соревноваться с этим подонком! Он торжествует, Наоми сникает – то ли разочарована, то ли легче ей стало.

– Испания: Ана Мартинес. Россия… – Беккет со знанием дела улыбается Кате, – Евгений Алкаев!

Катя как громом поражена. Еще двое, и всё. Я твержу про себя имя Наоми, как будто это может как-то повлиять на исход дела.

– Китай: Цзянь Су.

С кем же я завтра расстанусь? С Ашером, с Наоми, с ними обоими?

– И Наоми Ардалан, также из Соединенных Штатов Америки.

Она ахает, я снова дышу нормально – и обнимаю ее, не в силах сдержаться. Может, и она в глубине души хотела остаться, несмотря на все свои подозрения? Одуреваю от прикосновения ее волос к щеке, от близости наших тел – и отстраняюсь, не доверяя себе. Лицо Ашера бьет меня прямо в сердце. Катя с приглушенными рыданиями выбегает вон; я жду, что Беккет сейчас побежит за ней, но Наоми опережает его. Пересаживаюсь на ее место рядом с Ашером.

– Не знаю, что и сказать… – Морщусь от ненужности своих слов. – Тебя тоже надо было оставить.

– Не волнуйтесь, еще увидитесь, – вмешивается Беккет. – В следующем туре вылетишь ты, итальянец.

Ярость вскипает во мне.

– Ты серьезно?

Он с холодной усмешкой поднимается из-за стола.

– Два подводника миссии не нужны, и мы оба знаем, что в конечном счете оставят меня.

– Ага, жди. – Я говорю это ему в спину – он идет поздравлять других избранных, как настоящий политикан.

– Не допусти, чтобы он оказался прав, – говорит Ашер, преодолевая полученный им удар. – Раз уж у меня не получилось, хочу, чтобы в шестерку вошел ты, а не Беккет.

Глава восемнадцатая

НАОМИ

Утром исключенных уже нет с нами. Ни тебе прощального завтрака, ни обмена электронными адресами и телефонами, как в летних лагерях принято. Они просто исчезают со всеми пожитками. Жаль, что я толком не попрощалась с Ашером. Когда он ушел вечером, я думала, что он еще придет поужинать с нами, но ни он, ни Катя больше не вернулись в столовую. За нашим столом остались только я, Лео и Беккет, а между нами Ларк в виде буфера. Беккет пристает к ней с вопросами о нашей дальнейшей жизни, я грустно оглядываю наши поредевшие ряды.

– Эй, ты как? – спрашивает Лео, легонько толкнув меня локтем.

– Даже не знаю. – Я действительно разрываюсь надвое. С одной стороны, я не готова была уйти и оставить Лео, не завершив начатого. С другой, в это самое время я могла бы ехать домой… Кто знает, когда я теперь увижу родных. – А ты?

– Плохо без Ашера. Пусто в комнате.

– Мне это знакомо.

– Зато надежды ожили с новой силой. Много надежд. – Лео придвигается ближе. От его взгляда меня пробирает дрожь – и космос, как я подозреваю, тут ни при чем.

– Доброе утро, первая дюжина! – Входит доктор Такуми, и все разговоры прекращаются. – Как самочувствие после выигрыша лишней недели?

– Превосходное! – кричит Беккет. Дэв за соседним столом поддерживает его, и все другие ребята, никого больше не стесняясь, разражаются дружным «ура». Пожалуй, одна только Сидни может меня понять, но и ее, сидящую между Аной и Дэвом, захватывает общее ликование.

– Рад видеть вас в таком настроении. Поскольку кандидатов теперь значительно меньше, вы становитесь единой командой и все оставшееся время будете тренироваться вместе, большей частью под руководством генерала Соколовой.

Думаю, мы все понимаем, что это значит. Отныне каждый финалист борется в одиночку против всех остальных.

После завтрака генерал ведет нас на первую тренировку. Мы с Лео идем последними; все, кто прошел вперед, исполнены железной решимости.

– Тебе тоже кажется, что теперь соревнование станет более острым? – спрашиваю я. – Особенно теперь, когда Ашер выбыл?

– Да нет, не сказал бы. Оно с самого начала было острее некуда. – Он понижает голос. – Я тебе еще не рассказывал, что на тарзанке было?

– Нет, а что?

Лео оглядывается, проверяя, не подслушивает ли кто.

– Беккет в воздухе что-то творил с моей портупеей. Хотел меня сбросить, по-моему. Все выглядело бы как несчастный случай, хорошо самолет вовремя подоспел.

Останавливаюсь на месте – меня будто в грудь двинули.

– И ты никому не сказал?!

– А что говорить-то? «Знаете, доктор Такуми, мне показалось, что мой товарищ хотел меня скинуть с высоты десяти тысяч футов, но доказать это я не могу и вообще жив-здоров, так что ничего страшного»? Все решили бы, что я просто на него наговариваю. Помнишь, Такуми предупреждал нас насчет саботажа?

– Да, и то, что хотел с тобой сделать Беккет, называется именно так. Его могли исключить за это!

Лео берет меня за руку, и я отвлекаюсь от Беккета.

– Я больше всех хочу, чтобы он вылетел, но не так. Не хочу стукачом выглядеть – да может, я и ошибся. Больше он, во всяком разе, ничего такого не делал.

Мне вспоминается взгляд Беккета после блестящего выступления Лео в бассейне.

– Ты не ошибся. Я чувствую.

Но мы уже на космическом этаже, и генерал останавливается перед одной из капсул.

– Сегодня вы проведете симуляцию своего космического полета в ускоренном темпе: старт на орбиту Марса, стыковка с грузовым кораблем «Афины», гравитационный маневр на орбиту Юпитера и, разумеется, высадка на Европе. Корабль, как вы знаете, поведет Киб, а один из вас будет вторым пилотом – но навыками пилотирования на случай аварийной ситуации должен владеть каждый член экипажа.

Эх, если бы Ашер здесь был. Лео, я уверена, думает о том же.

– В этом и заключается цель данной симуляции, – продолжает генерал. – Подготовить вас к путешествию, наметить кандидатов на второго пилота и проверить, как вы поведете себя в случае смертельной опасности. Сначала разбейтесь на пары. Пока вы ждете своей очереди, с вас снимут мерки для европеанских скафандров.

– Ну как, будем напарниками? – говорит Лео. Я киваю, преисполненная благодарности за то, что он здесь, со мной.

– Конечно.


Мы даже не предполагаем, что может случиться на симуляции, но хорошо слышим, как вопят внутри наши предшественники. Первые четыре пары выходят из капсулы обалдевшие, позеленевшие, заведенные, и я с каждым разом нервничаю все больше. Что же такое нас ждет?

Мы с Лео пятые. Генерал вручает нам виртуальные шлемы. В капсуле все так же, как в пилотской кабине, которую мы видели в первый учебный день, но есть существенные различия: электронные сенсоры на полу и мерцающая проводка на потолке.

– Займите перегрузочные сиденья и приготовьтесь к старту, – говорит генерал, покидая нас. И это все? Ладно. Усаживаюсь в одно из кресел, занимаю лежачее положение. Лео придвигается вплотную ко мне и усмехается:

– Чао!

Мы надеваем шлемы, и капсулу начинает колотить так, что недавнее землетрясение кажется пустяком. Не может это быть простой симуляцией, слишком уж все реально. Рев двигателя глушит мысли, в колпаке кабины движутся четырехмерные изображения – еще немного, и мы стартуем.

– Один… ноль… взлет! – гремит из динамиков, и нас швыряет вперед. Меня выбросило бы из кресла, не будь я пристегнута. Нас на страшной скорости крутит вокруг оси, синева за стеклом сменяется чернотой.

– К нам что-то летит, – произносит Лео, – не пойму что…

– Похоже на отработанную ступень…

Осколки врезаются в нашу капсулу, исторгая у меня громкий вопль. В шлеме кажется, что они летят прямо мне в глаза.

Лео хватается за рычаг управления.

– Надо как-то обойти их, – кричу я. – Знаешь, как эта штука работает?

– Сейчас выясним. – Он переводит ручку вправо, и мы поворачиваем, чуть снова не вывалившись из кресел. Перевожу дух, но тут…

– Чем это пахнет?

Горит что-то, факт. Еще мгновение, и в кабине вспыхивает голубое пламя с меня вышиной.

– Оно не настоящее, – шепчу я, но это не помогает: в жизни не видела ничего реальнее и страшнее.

Лео, ища способ погасить огонь, отпускает рычаг, и мы начинаем падать.

– А, черт!

– Ты управляй, тушить буду я! – кричу что есть силы.

Мы выравниваемся. Я отстегиваюсь, шарю по кабине, вскрикиваю, когда огонь обжигает мне куртку сзади. Здесь обязательно должен быть огнетушитель…

Вон он, у двери! Срываю его, заливаю пеной всю кабину. Огонь, к счастью, тоже попадает под струи и гаснет.

– Молодец! – хвалит Лео. – Посмотри вперед – видишь?

Вижу, да. Это Марс, большой и красный – а на орбите у него грузовой корабль, похожий на МКС! На панели должен быть переключатель для «Канадарма», генерал нам показывала… он где-то слева…

– Начинаем выведение на орбиту, – слышится из динамиков. – Приготовьтесь к ускорению и выходу «Канадарма».

– А как его включить? Ручка не при делах! – Растерянный Лео врубает скорость. Марс тянет нас к себе, и мне кажется, что лицо у меня сейчас оторвется, но тут я нахожу нужную кнопку, и кран-манипулятор разворачивается как надо.

Бабах! Мы врезались в борт орбитальной станции.

– Это я переускорился, попробуем еще раз!

Втягиваю кран обратно и жду, держа палец на кнопке. Теперь, судя по металлическому щелчку, мы состыковались нормально. Ура! Но нас опять крутит и уносит за миллионы миль от Марса, к покрытой льдами и красными горами луне.

– Идем на посадку! – В глазах Лео смесь паники и восторга. – Чего включать – парашюты или посадочные ракеты?

– И то и другое, для сброса скорости. – Я жму на кнопку ВЫХОД ПОСАДОЧНЫХ СРЕДСТВ, и на дисплее зажигается красная надпись СБОЙ В СИСТЕМЕ. – Издеваетесь, что ли?

– Одного торможения мало, давай скорей! – кричит Лео.

– Надо перезагрузиться, посадочная техника не работает. Включи пока двигатели орбитального маневрирования. – Я показываю нужное место на панели, и Лео возится с выключателями свободной рукой. Перезагружаюсь дрожащими пальцами, и через бесконечные шестьдесят секунд посадочные ракеты и парашюты наконец-то срабатывают.

Лео переводит ручку на спуск. Мы, болтаясь в креслах, мчимся вниз под мой визг, прокатываемся по льду и наконец останавливаемся.

Стекла кабины темнеют, голос из динамиков объявляет:

– Симуляция успешно завершена. Можете снять шлемы и отключить датчики.

Сделав это, я недоуменно моргаю: кабина выглядит точно так же, как в самом начале. Ни дыма после пожара, ни пены из огнетушителя. Наших виртуальных приключений как будто и не было: современная электроника поистине творит чудеса.

Мы с Лео смотрим друг на друга в счастливом изнеможении.

– С ума сойти, – говорит он, – но мы справились.

– Мы справились, – шепчу я и тянусь к нему, видя свое отражение в его голубых глазах. Все тело как током пронизывает, такого я никогда еще не испытывала – умру, если не притронусь к Лео. Он нежно приподнимает мой подбородок, касается моих губ своими, и я прекращаю дышать. Мы сидим лоб в лоб, глаза в глаза, сознавая всю огромность этого мига, – и я притягиваю Лео к себе, чтобы продлить поцелуй. Он берет мое лицо в ладони, его губы скользят по шее, покрывая ее мурашками. В груди точно бомба взрывается, и все обретает смысл.

Я понимаю теперь, почему так долго разрывалась между сердцем и разумом: потому что влюблялась в Лео с тех самых пор, как впервые его увидела.

Глава девятнадцатая

ЛЕО

Мечты смешались с реальностью. Я держу Наоми в объятиях, целую ее губы, ее лицо, ее волосы. Она отвечает на мои поцелуи, и кольцо ее рук сжимается крепче… но шаги за дверью возвращают нас с неба на землю. Я вскакиваю в надежде, что мы не слишком уж раскраснелись, и в кабину входит генерал Соколова.

– Давайте скорей, вы двое, у нас еще одна пара.

Мы быстренько вылезаем, а генерал добавляет вслед:

– И поосторожней!

О чем это она? Но генерал уже переключилась на последних по очереди, Диану Дормер и Ами Накамуру.

– По-твоему, она видела? – потихоньку спрашиваю Наоми.

– Вряд ли, мы ведь все выключили. – Она еще гуще заливается краской. – Разве что догадалась.

– Ладно, в другой раз буду поосторожнее. – Ну и что я такое ляпнул? С чего взял, что будет и другой раз? Вдруг Наоми просто поддалась импульсу и больше этого не захочет? Но она робко улыбается мне:

– Мне ведь не померещилось? Все по правде?

Сердце мое переполнено. Я наклоняюсь к ней и шепчу:

– Не понимаю, почему мы так долго тянули.

Неужели все это происходит не с кем-нибудь, а со мной?

Эта мысль крутится у меня в голове весь день и ночью тоже не оставляет. Мы с Наоми обмениваемся тайными улыбками на тренировках и вплываем в столовую как по воздуху. Не могу поверить, что она мне отвечает взаимностью. В мире, полном боли и разрушений, мне ниспослано чудо.

Теперь, когда все команды объединились, нам больше не приходится сидеть за одним столом с Беккетом. Мы подсаживаемся к Цзяню, Сидни, Дэву и Ане, но я почти не замечаю, о чем у нас идет разговор: наши с Наоми руки соприкасаются под столом.

Свободный час после ужина мы проводим в пустом уголке библиотеки. Она, прислонившись ко мне, пишет в блокноте какие-то цифры.

– Это что у тебя?

– Еще раз смотрю, как закодировать алгоритм, чтобы подключиться… к одному устройству, – подмигивает она.

Меня словно холодной водой окатывают.

– Ты все еще планируешь провернуть это?

– Конечно, – удивленно смотрит Наоми. – С чего я должна отказываться?

Потому что теперь у тебя больше причин остаться, мысленно отвечаю я. Больше причин бояться, что тебя поймают на этом.

Вслух я не говорю этого – просто смотрю, как глубоко она погрузилась в свои расчеты, как быстро летает ее карандаш по бумаге.

Вот уже и отбой. Провожаю Наоми до ее комнаты. Мы здесь одни, и мне ужасно хочется поцеловать ее на ночь, но наверху мигает красный глазок камеры наблюдения. Наоми, тоже взглянув на нее, говорит мне:

– Ты книжку у меня хотел взять, зайди на минутку.

Закрыв за собой дверь, она тут же обнимает меня, и мы наконец целуемся. Какое счастье!

– Надо идти, – шепчу я, хотя каждая моя клеточка жаждет остаться. – Дай какую-нибудь книжку для конспирации.

Наоми хватает с тумбочки толстенный том мемуаров доктора Греты Вагнер.

– Легкое чтение? – ухмыляюсь я.

– Угу. Это моя любимая книга, обращайся с ней бережно.

– Раз любимая, обязательно прочту. – Целуемся на прощание. – Все, до завтра.

– До завтра, – говорит она, погрустнев.

– Что с тобой?

– Ничего, просто… Почему мы не встретились с тобой в другом месте?

– Как это? – Заправляю ей за ухо прядку волос.

– Здесь нас могут разлучить. Я боюсь, понимаешь? Вот Ашер – мы его видели каждый день, а теперь, возможно, никогда уже не увидим. Что, если и с нами так будет? – Она борется со слезами, мое сердце сжимается. – Какая несправедливость!

– Знаю. Но если нас обоих возьмут…

– Лучше бы обоих не взяли. Ты полюбишь моих родных, да и Лос-Анджелес не так плох. Будем жить реальной жизнью, без всякой фантастики…

Прерываю ее поцелуем. Я пока не готов уйти – а может быть, никогда не буду готов.

Наверно, это нехорошо, но я хотел бы иметь все разом – любовь и космос.


Следующие два дня пролетают незаметно. Днем мы тренируемся с генералом, лейтенантом Барнсом и роботами, вечера проводим вдвоем. Оба мы теперь одни в своих комнатах, но больше не рискуем уединяться и притворяемся, что мы просто друзья, хотя глаза определенно нас выдают. Даем себе волю только на телескопической башне, где камер нет, – мы, можно сказать, застолбили ее как свою.

Засыпаю с ее сладким запахом на губах, просыпаюсь, видя ее перед собой. С ней я как в невесомости, хотя мои ноги прочно стоят на земле. Счастье портит только одна ложка дегтя: возможность разлуки. Чем ближе финальный отбор, тем реальнее эта беда.

За пять дней до финиша начинаются индивидуальные тренировки по специальности. Меня ждут подводные льды, а Наоми вместе с оператором контрольного центра будет расшифровывать компьютерные сообщения и моделировать скорость полета. Всем ясно, для чего это делается: доктор Такуми и генерал Соколова готовят нас на ключевые посты. Мои подозрения подтверждаются, когда я, придя в бассейн на индивидуальное как бы занятие, нахожу там еще и Беккета. Так, значит, и есть: мы с ним идем голова в голову. Я тут же отворачиваюсь, чтобы не поддаться его психическому давлению.

– Ну-ка, чемпионы, – весело говорит лейтенант Барнс, не знающий о наших проблемах, – как быстрей пробурить тридцать километров льда на чужой планете?

Мне что, полагается это знать? Надеюсь, Беккет тоже не знает.

– С помощью ядерного гидротермобура! – отвечает сам лейтенант. – Специалист-подводник включает его сразу после посадки, и ядерный источник энергии, нагревая воду, плавит лед и одновременно дробит его. Таким образом вы пробьете европеанскую ледяную кору и доберетесь до дна океана.

Слушая его, я накачиваюсь энергией. Надо любой ценой превзойти Беккета, чтобы эта работа досталась мне.

– Сборка бура, с которым вы будете работать в космосе, еще не закончена, поэтому сегодня будем тренироваться с моделью меньшей величины. Но сначала разогреемся: прыжок с вышки и заплыв вольным стилем на 200 метров.

– Посоревнуемся, кто скорей? – Я уже предвкушаю, как сделаю первого племянника.

– Именно. Можешь прыгнуть с десятиметровой площадки, Лео.

Беккету я тоже, не удержавшись, посылаю ухмылку: он-то стартует с трех метров. Становлюсь на доску и смотрю на след от вчерашней прививки. Может, Наоми права и со мной опять начнет твориться что-то невероятное?

Нырнув, я сразу получаю ответ. Кожа вибрирует, внутри оживает некая сверхчеловеческая сила. Наоми сказала, что я тогда вел себя как амфибия, – и точно, такой я и есть.

Доплываю до финиша и жду Беккета, но он всего на пару метров отстает от меня. Как это так?

– Молодцы оба, – говорит лейтенант, нисколько не удивившись, что мы только что побили олимпийский рекорд. Что ж такое здесь происходит?

– Лейтенант, – кричит Беккет со свой дорожки, – я поработал над техникой задержки дыхания, о которой мы говорили, и добился неплохих результатов. Показать вам?

– Конечно.

Беккет вылезает и поднимается на мою десятиметровую высоту. Я с холодом в груди наблюдаю, как он выполняет почти безупречное обратное сальто и погружается в воду. Лейтенант вслух отсчитывает минуты.

Полных семь! До моих пятнадцати еще далеко, но в прошлый-то раз он только две продержался! Вакцина не только на меня действует, на него тоже. Усиливает наши способности как пловцов и ныряльщиков. Права Наоми: эта сыворотка не так проста, как нам говорят. И Элена не зря предупреждала меня. Я начинаю смутно догадываться, что задумали руководители миссии… какое именно живое оружие готовят из нас.

Глава двадцатая

НАОМИ

Когда мы, все двенадцать, приходим в барокамеру, генерал Соколова стоит на льду с человеком, которого мы раньше не видели. Под ногами у них аккуратно сложенный брезент с алюминиевыми вставками – уж не с парашютом ли мы будем прыгать? Генерал представляет гостя как мистера Энтони Нолана из «Бигелоу Аэроспейс». Вот это да! С детства слежу за их достижениями.

– До старта все меньше времени – пора учиться повседневной жизни в условиях глубокого космоса, – говорит генерал. – «Бигелоу Аэроспейс» разработала надувной дом, в котором финальная шестерка будет жить на Европе. Сейчас он выглядит так себе, но в готовом виде может поспорить с вашими земными жилищами.

– Этот дом выдерживает любое стихийное бедствие, обеспечивает защиту от радиации и обстрела, остается в идеальном состоянии двадцать лет, – продолжает мистер Нолан. – Сегодня вы поучитесь ставить его после высадки на Европе.

Лео толкает меня локтем, и я прекрасно понимаю, что означает его усмешечка: «Может, доведется в нем вместе пожить?» Но я до этого еще не дозрела – не представляю, как буду существовать без родных… хотя жизни без Лео, если честно, я теперь тоже не представляю. Есть лишь один способ получить то, чего я хочу, но это не в моей власти.

– Как же мы все там поместимся? – удивляется Беккет. Да уж, не Белый дом.

– Учитывая размеры барокамеры, мы сегодня надуем только одну комнату, вашу кают-компанию, – объясняет мистер Нолан, – но технология и оборудование одинаковы для всех помещений общей площадью полторы тысячи квадратных футов. Процесс это долгий, и обеспечивает его уравнительный клапан. – Он показывает на стальную втулку, которая тянется через весь лед, почти незаметная на его фоне. – Кто мне поможет?

Я вызываюсь первая. Инженер берется за один угол брезента, просит меня взять другой, свободной рукой поднимает клапан и начинает качать воздух в прорезанное на ткани отверстие. Модуль надувается медленно, хлопая и пощелкивая.

– Как будто попкорн в микроволновке готовишь, – замечаю я.

– Очень похоже, – соглашается мистер Нолан. – Вот, попробуй сама.

Беру клапан, нажимаю на спуск, и воздух поступает внутрь толчками, с поразительной силой.

– Здорово! – восхищаюсь я. Оболочка уже почти наполовину надулась.

Все поочередно работают с клапаном. Вот за что я люблю науку и технику: мы, можно сказать, из ничего создали здание, где люди смогут жить двадцать лет. Настоящее волшебство – да наука, в сущности, и есть та самая магия, которую мы ищем в сказках, не сознавая, что она давно существует бок о бок с нами.

К концу учебного часа мы уже любуемся комнатой на сто квадратных футов – трудно поверить, что еще недавно она была маленькой кучкой брезента.

– А дом правда защищает от всех стихий? – Минка недоверчиво тычет пальцем в мягкую стенку. – Выдержит он такие же бури, какие бывают у нас на Земле? Очень уж он хлипкий.

– Он гораздо прочнее, чем с виду кажется, – заверяет нас мистер Нолан. – Не забудьте также, что наши земные бедствия – дело рук человека, а Европа – девственная планета, которую вы же после преобразования будете защищать. Мы, земляне, познали на собственном горьком опыте, что никакое благосостояние не оправдывает загрязнения планеты, на которой мы обитаем – с Европой мы этой ошибки не повторим.

Я киваю, во всем соглашаясь с ним. Отрадно, что хоть кто-то из облеченных властью оказался моим единомышленником. Европу следует колонизировать очень бережно… но если мои предположения верны, не постигнет ли ее обитателей судьба американских индейцев? Как мы должны защищать этот чистый мир, если как раз от нас его в первую очередь и нужно оборонять?

Я снова прихожу к выводу, что Землю лучше не покидать – так будет безопасней как для людей, так и для предполагаемых разумных европеан.


Ночью я понимаю, что мой час настал. Я и так ждала долго, все перепроверила трижды, присвоила своему планшету фальшивый адрес в Техасе. Больше делать нечего, пора приступать.

Риск, конечно, остается, несмотря на тщательное планирование. При недостаточно быстрой и чистой работе я могу что-то повредить в Дот – а доктор с генералом, обнаружив неполадки, проведут поиск на вирусы и найдут следы моего вмешательства. Они, конечно, не будут знать, что это я, но мое досье сделает меня главным подозреваемым.

Если меня поймают, то отправят в тюрьму за измену – и я, возможно, уже никогда оттуда не выйду. Но если не делать ничего, мир никогда не узнает, что отправил шесть человек туда, где разумная жизнь уже существует. Для меня этот вопрос решен.

Вставляю флэшку в планшет, ввожу разблокирующий алгоритм. Это дольше, чем я ожидала; двадцать минут потею перед экраном, и наконец… есть!

Зажимаю рот рукой в восторге и легком ужасе. Операционная система робота грузится, экран заполняется функциями Дот – доступ такого уровня имеют только высшие чины учебного центра. Остается только ввести команды на понятном роботу языке.

Задумываюсь на миг, как лучше получить нужную информацию. Самым легким и безопасным было бы приказать Дот отправить файлы прямо на мой планшет, но он слишком прост для приема таких объемных и сложных материалов. Это значит, что Дот сама должна принести их мне…

Двоичным кодом впечатываю команду: Загрузить все данные по биоподписям на Европе и доставить результат в комнату финалистки Наоми Ардалан до побудки. Обсуждению с другими лицами не подлежит.

После отправки мне становится страшно. Если вдруг кто-то среди ночи увидит, как ко мне входит робот, пиши пропало. Но это мой единственный шанс.

Прячу флэшку в тайник и усаживаюсь в постели, высоко взбив подушки. Только бы не заснуть: Дот, возможно, уже в пути.


Так и просидела всю ночь. Светает уже, а Дот нет как нет. Принимаю душ, одеваюсь. Голова от недосыпа работает плохо и отказывается понять, где я допустила ошибку: при вводе алгоритма или при отправке команды? Вроде бы все было правильно… Робот, даже если он находится в спящем режиме, запрограммирован просыпаться от каждой команды – так что же не так? И как мне все-таки получить эти биоподписи? Сегодня у нас по расписанию занятие с роботами – может, и получится что-нибудь.

После завтрака увожу Лео в ближайшее служебное помещение, где никого сейчас нет.

– Клевое местечко, – усмехается он, обнимая меня.

Больше всего на свете мне хотелось бы забыться в его объятиях, но я заставляю себя отстраниться.

– Хочу тебя попросить… Мне надо остаться наедине с Дот, чтобы завершить начатое. Займи чем-нибудь Киба и остальных.

– Это чем же?

– Есть одна идейка. Роботы, правда, могут отметить тебя галочкой за такой вопрос, но я его задавала в самом начале – и, как видишь, все еще здесь.

У Лео вырывается стон.

– И что же я должен сделать?

– Спроси Киба о неудавшейся экспедиции на Марс. Об «Афине».

Лео растерянно прислоняется к стенке.

– А другого способа нет? Очень уж неохота выглядеть провокатором.

– Придумай тогда сам, как отвлечь всю группу от Дот минут так на пять. Жаль упускать такой случай, ведь взрослых инструкторов там не будет, только мы с роботами.

– Ну, не знаю… Я начинаю думать, что ты права насчет РСБ, но в миссию верю все так же крепко. Ты знаешь, как мне хочется… как мне надо войти в шестерку, а решает все Киб. Если это подорвет мои шансы…

Мне больно видеть, как он мучается из-за меня.

– Ладно, Лео, не бери в голову.

– А ты как же?

– Придумаю что-нибудь. Попробую залезть в суперкомпьютер НАСА, когда буду в контрольном центре…

– Ну уж нет, хватит с нас компьютерных преступлений. Я спрошу Киба.

– Да? Правда спросишь?

– Что ж с тобой, ненормальной, делать. Лишь бы толк был.

Я обнимаю его за шею.

– Будет толк, обещаю. Я чувствую.


Мы занимаем заранее условленные позиции: Лео напротив Киба, я чуть в стороне, рядом с Дот. Пытаюсь заглянуть ей в глаза, но она наблюдает за ведущим занятие Кибом.

– Как вы уже знаете, в отдельные моменты путешествия двоим из вас придется выйти в открытый космос, в то время как Дот, я и остальной экипаж остаемся на корабле. В случае отказа связи за состоянием астронавтов будет следить новая телеметрическая программа ваших скафандров. Сегодня мы поучимся читать телеметрические сигналы и действовать в чрезвычайных обстоятельствах.

– Это и случилось с экипажем «Афины»? – выпаливает Лео. – Связь отказала, а скафандры еще не были оборудованы телеметрией?

Все смотрят на него и на Киба.

– Извини, не понял? – говорит робот.

– Официальную версию трагедии на Марсе так и не огласили, но ведь какая-то причина была? – гнет свое Лео. – Мне просто интересно, какая.

Киб издает серию отрывистых звуков, и всем становится ясно, что роботы просто не запрограммированы обсуждать, отчего погиб экипаж «Афины». Мне сейчас, однако, не до того: я хватаю Дот за руку, поворачиваю к себе и спрашиваю:

– У тебя, насколько я понимаю, что-то есть для меня?

Дот не проявляет удивления – значит, мою команду она все-таки получила. Почему же тогда?

– Давай отойдем. – Направляю ее за модуль, где остальные нас не увидят. Лео и Киб продолжают свой диалог, и я боюсь, что Дот меня не послушается, но она покорно движется следом. – Спасибо, – шепчу я. – Вчера вечером на мой планшет поступило распоряжение о дешифровке биоподписей, и ты должна была доставить их мне.

– Я вспомогательный робот. Материалы людям уполномочен доставлять только главный.

Включи логику, Наоми, говорю я себе. Только ей и подчиняются роботы.

– Но теперь это правило отменено? Ты когда-нибудь получала ошибочные команды?

– Нет, – отвечает после недолгого промедления Дот.

– Из этого следует, что произошли какие-то изменения. Эту задачу поручили тебе, а не Кибу, и только мы с тобой уполномочены говорить об этом. – Так и вижу, как крутятся шестеренки у нее в голове. Надо еще поднажать: – Кто-то из руководителей миссии решил задействовать нас обеих. Ты ведь не можешь их ослушаться? Я точно нет. Возможно, это мой тест на вхождение в финальную шестерку, и для этого нужна твоя помощь. Как руководителям, так и мне.

Я ненавижу себя за то, что пудрю невинному роботу мозги своей лживой логикой, но взгляд Дот вселяет надежду, что это может сработать.

Глава двадцать первая

ЛЕО

Атмосфера сгущается. Киб прокручивает мой вопрос в своем искусственном разуме, все остальные таращат на нас глаза. Смотрю украдкой в сторону Наоми и Дот, желая прекратить эту неловкую ситуацию, но они обе куда-то скрылись. Киб внезапно нажимает кнопку у себя на руке, и в зал врывается генерал Соколова. Ох, не к добру это – как для меня, так и для Наоми, если генерал заметит ее отсутствие. Давай уже скорее, любимая!

– Кому это вздумалось задавать посторонние вопросы, срывая тем самым занятия?

Я ежусь под ее взглядом. Многие радуются, что я так подставился, – только Цзянь, Анри и Сидни сочувствуют мне. Но тут появляется Дот, а за ней Наоми, незаметно сливающаяся с толпой. Если ее часть плана удалась, уже легче – теперь надо как-то о себе позаботиться.

– Мне жаль, что мой вопрос вызвал такие проблемы, – говорю я генералу и Кибу. – Я просто хотел узнать.

– Я тоже, – неожиданно подает голос Цзянь. – Думаю, нам всем интересно.

Шлю ему благодарственную улыбку. Похоже, теперь всем достанется, но генерал, вздохнув, говорит:

– Хорошо. Положим раз и навсегда конец всем слухам и сплетням.

Наоми, поймав наконец мой взгляд, прикладывает руку к сердцу и выговаривает неслышно: «спасибо».

– Я наблюдала за событиями с борта МКС и могу поручиться, что россказни о заговоре – полная ложь. Россия не саботировала миссию в своих целях. Произошел обыкновенный технический сбой, послуживший уроком нам всем.

Мне становится по-настоящему интересно. О русском заговоре я лично слышу впервые, но не зря же генерал заподозрила, что я именно о нем спрашивал.

– Что это был за сбой? – В вопросе Сидни слышится недосказанное: «И не повторится ли он опять»?

– Отвечу без протокола: экипажу «Афины» предписывалось создать на Марсе закрытую экосистему типа земной. Поскольку все астронавты погибли одновременно и произошло это ночью, мы полагаем, что непредвиденная химическая реакция в жилом модуле привела к утечке кислорода во время сна. – Генерал опускает голову. – Мы не успели помочь им.

Значит, они задохнулись. Трудно вообразить весь ужас их последних мгновений. Почему же об этом никто не знал?

Генерал, словно разгадав мои мысли, продолжает:

– Но это всего лишь версия. Поскольку технику некому стало обслуживать, наш мониторинг нельзя считать достоверным. Отдел по связям с общественностью НАСА решил не выдвигать никаких теорий, чтобы не причинять еще больше страданий семьям погибших – того же я жду и от вас. Я сочла нужным рассказать вам об этом лишь потому, что причина марсианской трагедии уникальна и на Европе повториться не может. У нас достаточно своих сложностей – будущей финальной шестерке незачем задумываться о том, что в принципе невозможно.

– Почему невозможно? – спрашивает Анри. – Наш надувной модуль…

– Обеспечит вам стопроцентную безопасность. С «Бигелоу Аэроспейс» мы начали работать уже после Марса, и это совершенно новый уровень защиты. Кроме того, на Европе, в отличие от Марса, искусственную экосистему создавать не придется. Там есть океан и почва – надо всего лишь пробурить лед, чтобы добраться до них. Что возращает нас к прерванному уроку, – добавляет генерал, посмотрев на Киба. – Я ответила на ваши вопросы и хочу надеяться, что больше мы не вернемся к теме «Афины».

Она уходит, и мне начинает казаться, что кто-то спрашивал ее об этом еще до меня – с чего бы она иначе так быстро сдалась?

– Кое о чем она умолчала, – тихо замечает Цзянь рядом со мной. – Ты знал, что доктор Такуми получил свое назначение уже после неудачи на Марсе?

Нет… я не знал.


На выходе из космического отсека кто-то трогает меня за плечо.

– Что, итальянец, сдрейфил? – фыркает Беккет. – Хочешь домой к маме-папе, подальше от большого страшного космоса?

Меня охватывает ярость при упоминании о семье и доме, которых у меня больше нет.

– Ага, размечтался. Ты сам боишься, только не космоса, а меня. Хоть и строишь из себя супермена.

– Ври больше. Ты для меня не угроза.

– Чего ж ты так старался скинуть меня с десяти тысяч футов?

Беккет осекается и бледнеет. Думал, что я ничего не понял. Что только он и его нечистая совесть об этом знают.

– Ты что несешь? – Он хочет представить это как плод моего больного воображения, но актер из него паршивый.

– Я видел, что ты делал с моей портупеей: пытался меня убить. И продолжал бы в том же духе, да боишься, что тебя исключат. Скажи мне, Беккет: что такого страшного в Белом доме, раз ты даже на убийство готов пойти?

На секунду мне кажется, что он готов признаться во всем, но он поворачивается и уходит, буркнув:

– Выдумываешь черт знает что.

– О чем это вы? – шепотом спрашивает Наоми.

– Потом расскажу.

– Утром Ларк говорила, что перед ужином у нас будет свободный час. Встретимся на нашем месте? Мне тоже надо что-то тебе сказать.

Мысль о свидании с ней напрочь вышибает Беккета из моей головы.

– Конечно.


Когда я поднимаюсь на телескопическую башню, Наоми уже стоит там, опершись на перила, и смотрит на звезды. Услышав мои шаги, она оборачивается с несмелой улыбкой.

– Привет. – Я целую ее в лоб. – Что сказать-то хотела?

– Ты на меня не сердишься?

– За что это? За терки с генералом?

– Ну да. – Она переплетает свои пальцы с моими. – Я тут готовилась извиняться, а ты даже и ничего.

– После того, что я делал во время землетрясения, ты, думаю, поняла, что я не умею на тебя злиться. Надо бы поработать над этим. Ты давай извиняйся, мне интересно.

– Я же не предвидела, что Киб вызовет генерала… В общем, так. Я знаю, как важна для тебя эта миссия, и сожалею, что ты попал на заметку из-за меня. Но если то, что я думаю про РСБ, и то, что пишут в «Космическом конспираторе», правда, скажу прямо: тебе лучше остаться.

Я заправляю прядку волос ей на ухо, не находя слов. Обо мне давно уже так не заботились – я забыл, что значит быть для кого-то дороже всех. И до этой самой минуты не понимал, как мне этого не хватает.

– Ну, я все-таки пострадал не напрасно, – говорю я, когда голос ко мне возвращается. – Узнал кое-что интересное. Цзянь мне сказал, что доктора Такуми вроде бы повысили сразу после марсианской трагедии.

Глаза Наоми широко раскрываются.

– Ух ты, как вовремя. – Подумав немного, она добавляет: – Может, узнаем больше, когда… если Дот все же явится. Если меня раньше за измену не арестуют.

Не понимаю, как она может так легко говорить об этом.

– Ты хоть чего-то боишься на этом свете?

Наоми с полуулыбкой отводит взгляд.

– Да. Потерять тех, кого я люблю. До ужаса. Видишь, не такая уж я бесстрашная, просто вид делаю.

В моих глазах это только возвышает ее.

– А ты сам? – говорит она. – Рвешься в космос, несмотря на все риски.

– Понимаешь, раньше я боялся того же, чего и ты, а потом бояться мне стало нечего. Даже смерти… ее в последнюю очередь. Теперь, когда я нашел тебя, старый страх вернулся ко мне с новой силой.

Она, со слезами на глазах, обнимает меня и нежно целует. Потом ее пальцы забираются мне под рубашку; мы опускаемся на пол и целуемся так, как будто это наша последняя ночь.

Глава двадцать вторая

НАОМИ

Мне снится чудесный сон. Я снова дома, и Лео с нами; мы все сидим за столом, где вырезаны наши с Сэмом инициалы, но тут я слышу какой-то ритмичный писк. «Что это?» – спрашиваю я. «О чем ты, азизам?» – недоумевает мама. «Ты же знаешь, это морзянка. Просыпайся давай!» – Сэм, перегнувшись через стол, трясет меня за плечи.

Рывком сажусь в постели, и у меня отваливается челюсть: я вижу идущую ко мне Дот. Зажимаю себе рот, чтобы не заорать в голос. Мой план сработал!

Дот останавливается ровно посередине комнаты. Ее нагрудный экран светится, и символы на нем сопровождаются вибрирующим, режущим ухо гулом – кровь стынет в жилах от этих нечеловеческих звуков. Дот, опять-таки морзянкой, передает «сними копию»: голосом она не пользуется на случай, если снаружи кто-то бодрствует в этот час. Я внушила ей, что это секретное задание доктора Такуми и генерала. Стыдно, конечно, но медлить некогда. Включаю свет, хватаю блокнот и ручку, записываю одну формулу за другой.

Еще немного, и весь экран заполняет изображение, от которого я чуть со стула не падаю. Клетка с тремя ядрами! Точно как РСБ!

Дописываю, вся дрожа, последние цифры. Экран гаснет, Дот поворачивается и шаркает к двери.

– Спасибо, – шепчу я ей вслед.

Показанная мне клетка сама по себе открытие, но нужно еще расшифровать все, что я записала. Следующие два часа я занимаюсь именно этим и раскрываю наконец главную тайну.

C55H72O5N4Mg – CH4 – Хлорофилл – Метан – Европа.

На Европе обнаружены хлорофилл и метан.

Комната вокруг меня вращается колесом. Хлорофилл и метан означают жизнь! Те самые биоподписи, которые я искала. Моя гипотеза доказана: нам вводят вакцину, полученную из инопланетных живых организмов!

В итоге некоторые из нас, как верно подметил Лео в бассейне, уподобляются им – а некоторые их даже видят, о чем свидетельствует мнимый бред Саки и нервный срыв Каллума. Остальные могут ничего не понять до самой высадки на Европе. Я вскакиваю, не в силах больше сидеть на месте. Тайна доктора Такуми превосходит самые изощренные вымыслы «Космического конспиратора» – но как НАСА и другие уважаемые агентства допускают это? И почему?

Может быть… они просто знать ничего не знают? Доктор Такуми и генерал Соколова полностью контролируют роботов, обеспечивая секретность полученной от них информации. Так ли это? И какова их конечная цель?

Ясно одно: я не вытерплю до утра, не поделившись всем этим с Лео. Я просто взорвусь. Мы договорились, что не будем ходить друг к другу, но по сравнению со всем, что я уже сотворила, это очень мелкое нарушение.

Надеваю свитер поверх пижамы, сую ноги в шлепанцы, беру фонарик. Иду по коридору к мальчишескому крылу, представляя, что скажет Лео… что скажет весь мир, когда я обнародую свое шокирующее открытие. Найти бы способ передать все кому-нибудь вроде доктора Вагнер, чтобы родные не поплатились за мое хакерство…

Но я не одна здесь! В коридоре стоит еще кто-то, тоже с фонариком – Беккет Вулф!

Дрожащими пальцами пытаюсь выключить свой, чтобы улизнуть незаметно, но поздно. Беккет светит мне прямо в лицо.

– Гуляем после отбоя? А если я доложу?

Мне почему-то кажется, что он уже давно здесь торчит… ждет чего-то.

– То же самое относится и к тебе, – парирую я.

– Я просто воздухом хотел подышать, а вот некоторые ночью к своему парню шастают.

Уже лучше… про Дот он явно не знает. Выпрямляюсь и со всем отпущенным мне презрением говорю:

– Глупости. Мне не спалось, вот и вышла пройтись. Ничего скандального в этом нет.

Идя обратно, я слышу, как Беккет напевает что-то знакомое:

Когда я стану главным, ты к стенке пойдешь,

И никто уже не спросит, где правда, где ложь.

Эта мелодия преследует меня всю дорогу до моей комнаты. Я ее знаю: классическое что-то, тех времен, когда мои родители были маленькими – почему же она меня так пугает? Точно. Это песня группы «Радиохед», и называется она «Параноид Андроид». Может, Беккет видел больше, чем говорит?

Глава двадцать третья

ЛЕО

Будит меня не звонок, а некто вошедший без стука. Ларк! Сажусь, прикрывая грудь.

– На завтрак в столовую не пойдем, – объявляет она вместо доброго утра. – Доктор Такуми устраивает в медиакомнате пресс-конференцию – одевайся и дуй туда.

– А что слу…

Но она уже переходит дальше. Чует мое сердце, не к добру это.

– Не знаете, случайно, в чем дело? – спрашиваю Анри и Евгения, встретив их в коридоре. Они тоже без понятия, но волнуются, похоже, не меньше меня.

Мрачный доктор Такуми стоит под прицелом полудюжины камер. Посторонние в учебном центре? Совсем плохо дело.

Мы втроем садимся к Дэву во второй ряд – он тоже не в курсе, само собой. Наоми что-то не видно. Занимаю ей место у прохода и сижу, не спуская глаз с двери.

– Смотри! – говорит Дэв, толкая меня.

С другой стороны появляется генерал Соколова, ведущая за руку Дот. Та спотыкается, как будто только что ходить научилась, и отвечает на приветствие Сидни Перл пустым взглядом, словно видит ее впервые. Мне становится жутко.

– Что происходит?

Ух, наконец-то Наоми пришла. Раз она тут, значит ее не замели… так ведь?

Дот тяжело, с помощью генерала, поднимается на сцену.

– Похоже, перезагрузили ее, – говорит Дэв.

– Перезагрузили? Это еще зачем?

Но доктор Такуми уже подходит к микрофону под объективами камер.

– Ночью в Космическом центре Джонсона произошла попытка хакерского взлома. Спешу заверить, что никакого ущерба мы не потерпели, но действовать пришлось быстро. Взломать пытались одного из наших роботов высочайшего класса по имени Дот, вследствие чего мы вынуждены были вернуть его к первоначальным настройкам, стерев память и функции. Дот придется заново всему обучаться, и на Европу с финальной шестеркой она не полетит.

Все дружно ахают, Наоми хватается за мою руку. Видя, как она паникует, я сохраняю мину игрока в покер, хотя внутри сам весь трясусь, как желе.

– Но экспедицию, тем не менее, будут сопровождать два робота, – продолжает доктор Такуми. – Недавно мы закончили тестировать запасную модель – она не идеальна, но в помощники Кибу сгодится.

– Вам уже известно, кто совершил этот предательский акт? – спрашивает кто-то из журналистов.

Ногти Наоми вонзаются в мою руку. Сейчас ее разоблачат… надо приготовиться к худшему.

– Информация пока не подтверждена, но подозреваемый у нас есть, – отвечает доктор.

Он делает паузу. Я смотрю в пол, судорожно гадая, что теперь будет с Наоми и как я могу ей помочь.

– Мы почти уверены, что это наш бывший сотрудник. Не секрет, что доктор Грета Вагнер после нашего разрыва с «Вагнер энтерпрайзис» безуспешно пыталась опорочить миссию «Европа», – завершает, не скрывая гнева, доктор Такуми.

Новый удар. Они подозревают не нас, а ученую даму, кумира Наоми, чья книга лежит у меня на тумбочке. В глазах Наоми отражается моя вина и мой шок.

– Еще одно, – говорит доктор, и на этот раз я могу поклясться, что он смотрит прямо на нас двоих. – Финальная шестерка будет отобрана раньше, чем мы намеревались, а именно завтра. Попытка саботажа еще раз дала понять, как мало времени у нас остается.

Глава двадцать четвертая

НАОМИ

В чем же я промахнулась?

Желчь подступает к горлу при виде впавшей в младенческое состояние Дот. Я думала, что зашла и вышла достаточно быстро, чтобы не причинить ей вреда, а на поверку выходит, что я всего лишь любитель, взявшийся за непосильное дело. Вместо того чтобы обеспечить финалистам защиту и открыть миру правду о планете Европа, я всех нас подставила под удар. Предъявить биоподписи, полученные от робота со стертой памятью, я уже не могу – мои открытия будут выглядеть как бред сумасшедшего. Дот отстранена, доктор Такуми торопит с финалом, и никто не узнает о том, что я сделала.

Во всем виновата я, звучит у меня в голове под наводящую ужас речь доктора. Облажалась по полной и не уверена, что смогу хоть что-то исправить.

А Лео? Он, наверно, ненавидит меня не меньше, чем я себя. Может, сознаться во всем? Этим я сниму подозрение с невиновного человека, и биоподписи тоже, возможно, примут всерьез, если я обменяю их на свою свободу. Но наказание затронет и моих близких: их выставят на улицу, Сэма лишат медицинской помощи… нет уж. Доктор Вагнер может противостоять Центру Джонсона и правительству, а я не могу. Кроме того, мое признание лишит финальную шестерку единственного астронавта, чьи знания способны сохранить жизнь пяти остальным.

Я обязана лететь с ними, иначе никак.


Как только нам разрешают уйти, мы с Лео во всю прыть шпарим к лифтам. Заскочив в пустую кабину, я прячу лицо у него на груди – и чувствую, как он застывает.

– Я уж думал, что больше не увижу тебя, – говорит Беккет, втиснувшись вслед за нами.

– С чего это, интересно?

– Так, чутье. После того, что случилось ночью.

На жилом этаже он выходит первым.

– О чем это он? – недоумевает Лео, наморщив лоб. Придется рассказать ему, что взлом робота – не единственный мой косяк.

– Он видел, как я шла к тебе прошлой ночью. А может, и еще что-нибудь.

Лео стонет, узнав о новой проблеме, и тут меня осеняет. Если Беккет правда видел, как Дот выходит из моей комнаты, то отнюдь не по доброте душевной это скрывает. Ему что-то от меня надо… вопрос в том, что.

– Зайдем, – говорю я Лео у своей двери. – Есть вещи поважнее того, что нас застукают вместе. Надо поговорить.

– Ладно, только не посреди комнаты – нас могут услышать. Давай вот здесь. – Лео открывает дверцу стенного шкафа.

Мы втискиваемся под мою висящую на плечиках форму. Было бы смешно, не будь все так серьезно, – меня и теперь нервный смех разбирает. Чтобы побороть его, я наскоро посвящаю Лео в суть дела, рассказываю о жизни на Европе и об инопланетных бактериях, подчиняющих себе наши тела и наше сознание.

– Я понимаю, тебе не хочется в это верить, ведь это меняет твой взгляд на миссию, которая так много для тебя значит. Но…

– Дело не в этом. Я тоже должен сказать тебе кое-что. Перед моим отъездом из Рима дочка премьер-министра подслушала разговор своих родителей и передала его мне. По ее словам, я попал в финалисты из-за своих дайверских способностей, которые делают меня чем-то вроде живого оружия.

– Что ж ты молчал до сих пор?

– Да просто всерьез не принял сначала. Я всегда хотел одного – в финальную шестерку пройти. Не хотел копаться в том, почему меня взяли. А потом, когда увидел, как действуют прививки на Беккета и на меня самого, начал догадываться, о каком оружии премьер говорил. Нас готовят к столкновению с инопланетянами, чтобы мы могли подчинить Европу себе.

Смотрю на него, не в силах ничего вымолвить. Теперь все кусочки головоломки встали на место.

– Понятно тогда, почему здесь все так засекречено, – шепчу я, сделав усилие. – Кто бы согласился в этом участвовать, зная, что ждет впереди? Нас просто тренируют и делают нам прививки, чтобы потом заслать в тыл врага. Может, доктор Такуми видит терраформирование как раз в том, чтобы уничтожить коренных жителей и приспособить Европу исключительно для землян. Этого нельзя допустить! Планета принадлежит тем, кто обитал на ней задолго до нас, даже если это угрожает выживанию нашего вида.

Лео кивает, осознав наконец, в чем состоит его хваленая миссия.

– Поэтому, – продолжаю я, – мне надо во что бы то ни стало попасть в шестерку.

– Чего? Ты же так хотела домой, говорила, что нас на смерть посылают… Почему ты вдруг передумала, узнав про инопланетян?

– Потому что поняла, где я больше нужна. – Я беру Лео за руку. – Все другие идут на это вслепую. Если я своими глазами увижу, кто там живет, и придумаю, как с ними сосуществовать, не уничтожая ни их, ни планету, то мне там самое место. Дот я погубила, но могу еще загладить свою вину, сохранив жизнь другим астронавтам.

Лео смотрит на меня так, что я вспыхиваю.

– Каждый раз, когда я думаю, что в тебе разобрался, ты открываешься мне с другой стороны. Мне кажется, что храбрей и отчаянней уже нельзя быть, а ты… – Он, смеясь, гладит меня по щеке. – Может, потому я и не представляю, как смогу жить без тебя.

Со мной все обстоит точно так же. Я нахожу покой только в его объятиях, вот как сейчас.

– Теперь все зависит от доктора Такуми, – тихо говорит Лео, – но и я должен предпринять что-то. Сделать так, чтобы мы полетели вместе.

Глава двадцать пятая

ЛЕО

Сегодня у нас что-то вроде Тайной Вечери – последний ужин перед окончательным выбором. Так, наверное, чувствуют себя солдаты в канун наступления, только мы боимся как раз того, что нас отправят домой. Даже канун первого отбора сравнения не выдерживает: сегодняшнее напряжение могло бы снабдить энергией целый город, и самый высокий уровень у меня. Мне надо не просто войти в шестерку – надо, чтобы и Наоми тоже вошла. Молюсь за нас обоих – если моя молитва не будет услышана, до завтрашнего вечера мне не дожить.

Сидим с Минкой, Сидни, Дэвом и Анри. Есть никому не хочется. Я долго набираюсь смелости, глядя на доктора Такуми, и перехватываю его на выходе из столовой.

– Можно с вами поговорить? Это быстро.

– Да, Леонардо, в чем дело?

– Я хотел только сказать, что здесь есть два человека, рожденных для этой миссии. Я запросто пробурю ледяную кору Европы, а мозги Наоми Ардалан могут спасти жизнь нам всем. Я понял это, занимаясь с ней в одной группе. – Перевожу дух и поспешаю дальше: – Каждый день после того, как меня призвали, я живу только ради миссии. Решать вам, я знаю, но могу гарантировать, что мы с Наоми будем правильным выбором.

После долгой паузы доктор бесстрастно произносит:

– Буду иметь это в виду. Спокойной ночи, Леонардо.

Могу лишь надеяться, что не зря вылез со своей просьбой.


И вот оно, роковое утро, которого мы ждали и одновременно боялись. Спал я плохо – морда в зеркале бледная, под глазами круги. Ларк предупреждала, чтобы мы выглядели прилично, но мне не до камер и не до репортеров, которых допустят в Центр после долгого перерыва. Могу думать только о том, что нам скоро объявят.

Все собираются у лестницы.

– Меня тошнит, – стонет Наоми, протолкавшись ко мне. – Никакие нервы такого не выдержат.

Меня тянет к ней, но придется обойтись одними словами.

– Со мной то же самое. Держись, скоро все кончится – надеюсь, что хорошо.

Все замолкают: к нам направляются доктор и генерал.

– Доброе утро, – приветствует доктор. – Готовы?

Где уж там… но мы киваем, дружно следуем к лифту и спускаемся в холл, где не бывали с самого дня приезда, целую жизнь назад. Тот же оркестр, что встречал нас, играет «Звезды и полосы», доктор Такуми открывает парадные двери. Выходим на ступени; крики оглушают нас, вспышки камер слепят глаза.

Генерал велит нам выстроиться в шеренгу на сооруженном у входа помосте. Я стою между Наоми и Аной Мартинес. Доктор подходит к микрофону, толпа затихает, Наоми легонько трогает меня за руку.

– Готовы увидеть лица и услышать имена финальной шестерки? – спрашивает доктор Такуми, электризуя и без того взбудораженных зрителей. – Тогда начнем!

– Не могу больше, – шепчет Наоми.

– Я тоже. Ты не смотри туда, смотри на меня.

– Старший помощник – Дэв Ханна, Индия!

Толпа ревет, оркестр исполняет бхангру. Я улыбаюсь, радуясь за нашего друга.

– Медик – Сидни Перл, Канада! Второй пилот – Цзянь Су, Китай!

Я смотрю на Наоми, она на меня. Страх нарастает: осталось всего три имени.

– Научный эксперт – Минка Паладин, Украина. Подводник… – Наоми до боли стискивает мне руку… – Беккет Вулф, Соединенные Штаты Америки!

Нет. Нет. Кровь приливает к голове, перед глазами темно. Почему его выбрали? Почему не меня?

– Ничего, ничего, – утешает Наоми. – Будем жить вместе, одной семьей, а им все равно поможем, придумаем что-нибудь…

– Последний в списке, но не по значению – инженер-связист. Им становится Наоми Ардалан, Соединенные Штаты Америки!

Невозможное совершилось. Сбывается мой худший кошмар. Заорать бы в голос, да ни звука из себя не могу выдавить. Наоми, у которой подгибаются ноги, цепляется за меня…

Нет. Нас нельзя разлучать. Нельзя ей без меня на Европу. Это все равно что во второй раз потерять семью. Окошко, в котором для меня брезжили любовь и надежда, захлопнулось навсегда.

Глава двадцать шестая

НАОМИ

Когда я слышу свое имя, жизнь останавливается, звуки и образы утрачивают смысл. Не могу стоять на ногах, не могу осознать это…

Охранник оттаскивает меня от Лео и выводит вперед, где уже стоят пятеро остальных. Сердце рвется на части – не хочу лететь без него! Это ошибка, трагическая ошибка! Меня заставляют встать рядом с Беккетом – он позирует перед камерами, и его всезнающая ухмылка добивает меня вконец.

Оркестр играет «Наш славный старый флаг».

– На-о-ми! Бек-кет! – скандируют зрители. – Ура, США!

Я воспринимаю все в замедленном темпе. Как они могут радоваться, когда мне так плохо?

Так не должно быть. Если я и представляла себя в финальной шестерке, то лишь вместе с Лео. Впору истерику закатить оттого, что всю оставшуюся жизнь я проведу с ненавистным Беккетом и четырьмя почти незнакомыми мне людьми.

К доктору присоединяется генерал Соколова, и они вдвоем распространяются о наших радужных перспективах. Я не слушаю. Только бы не заплакать, не встретиться взглядом с Лео.

Когда меня забирали из семьи, я тоже страдала, но когда у тебя отнимают первую и единственную любовь, это совсем другое. Речи заканчиваются, охрана смыкается вокруг нас и уводит обратно в учебку всех – избранных, отсеянных и наставников. Я, отделившись от общей массы, догоняю доктора Такуми у самых дверей и хватаю его за руку что есть силы.

– Прошу прощения? – освобождаясь, холодно произносит он.

– Почему я? Почему Беккет, а не Лео?

– Тебя наметили сразу. Ты намного опережаешь всех остальных по техническим навыкам и уровню знаний.

Я холодею, понимая, что последнее слово он подчеркнул неспроста.

– Увидев, на что ты способна, мы поняли, что на Европе ты для нас гораздо полезней, чем на Земле. – Он понижает голос, и что-то в его глазах пугает меня. – Не думаешь же ты, что твои художества с Дот прошли незамеченными? Я прекрасно знаю, что это ты, но это лишь подтверждает твою полезность: лучшего инженера нам не найти.

Эти слова опустошают меня. Итак, он знает… он все время был на шаг впереди. Теперь ясно, почему мне выделили местечко в финальной шестерке вместо того, чтобы бросить в тюрьму: я для них ценный кадр.

Послать меня на Европу в качестве морской свинки безопасней, чем исключить – ведь даже тюремные стены не помешали бы мне оповестить мир о своих открытиях. Доктор Такуми знает, что теперь я ни слова не вымолвлю из благодарности, что он не выдал меня – и еще потому, что я отвечаю за жизнь всей шестерки.

– Но почему не Лео, ведь он лучше Беккета?

– Вас обоих мы не могли взять. Любовные связи между астронавтами столь важной миссии недопустимы. Беккет вполне способен заменить Лео и уже доказал свою полезность на деле.

Любовные связи… а я-то думала, что у нас с Лео все шито-крыто. Опять просчиталась, и Лео не взяли в экипаж по моей вине.

Доктор Такуми уходит, кому-то указав в мою сторону. Ларк обнимает меня за плечи и вводит внутрь. Заметив, что я ищу глазами Лео, она говорит:

– Все уже наверху.

Я не могу больше сдерживать слезы, и Ларк, отставив свой командирский тон, утешает меня:

– Твоя жертва не напрасна, Наоми. Ты можешь спасти нас всех. Будущие поколения землян могут появиться только благодаря вам – тебе, Цзяню, Беккету, Сидни, Дэву, Минке. Ваш подвиг останется жить в веках. Будь это возможно, я бы сама полетела с вами.

Я киваю, но боль в сердце не утихает, и перед глазами стоят дорогие лица: Сэм, мама, папа, Лео.


Проходят часы, прежде чем я снова встречаюсь с Лео. Пока убитые горем изгнанники собирают вещи, финальная шестерка проходит брифинги с руководителями космических агентств и генеральным секретарем ООН. Все, даже сомневавшаяся ранее Сидни, в приподнятом настроении перед завтрашним стартом, который будто бы «затмит высадку на Луне» – все, кроме меня.

После ужина нас наконец отпускают, и я догоняю Ларк.

– Передайте это Лео, пожалуйста. – Записку я нацарапала на одном из заседаний. Ларк соглашается, я жду в своей комнате, и через несколько минут он приходит. Бросаюсь в его объятия, страдая и ликуя одновременно. И как я только вытерпела до этой минуты?

– Прости, прости. – Я рыдаю, он целует меня. – Это я во всем виновата.

– Не вини себя, – шепчет он в мои волосы – и я вижу, что он тоже плачет.

– Останься со мной на всю ночь, – говорю я, глядя ему в глаза. – Уверена, что Ларк нас прикроет, если тебя хватятся, – а нет, так и пусть. Ничего хуже доктор Такуми уже не придумает.

Лео берет меня на руки, кладет на кровать, ласкает. Я забываю обо всем, даже о близкой разлуке – и вдруг он отодвигается.

– Почему? Что случилось?

– На Европе ты должна будешь найти себе другого партнера, чтобы иметь от него потомство. Невыносимо.

– Не будет этого. Никто меня не заставит. Но знаешь… я не буду против, если ты найдешь кого-то здесь, на Земле. – Лео яростно трясет головой, я прикладываю палец к его губам. – Будь со мной, чтобы я могла помнить об этом всю жизнь.

– Ты уверена?

Я привлекаю его к себе.

– Как никогда.

Наши лбы соприкасаются.

– Ti amo, Наоми.

Я так долго мечтала об этом мгновении… не думая, что мы придем к нему в ночь перед нашей вечной разлукой.

– Ti amo. – Крепко обнимаю его и закрываю глаза, запоминая каждое ощущение. – Люблю тебя.

Глава двадцать седьмая

ЛЕО

Я чувствую ее кожу своей, ее волосы щекочут мое плечо. Сбылось то, на что я не смел надеяться, и я улыбаюсь, глядя, как она спит.

В дверь стучат.

– Старт с мыса Канаверал через час! – кричит кто-то, и вчерашнее бьет в грудь с новой силой. Я сажусь, взявшись за голову, Наоми просыпается.

– Пора, – говорю я голосом, непохожим на свой.

– Нет. Я не могу, – в панике шепчет она.

Я должен быть сильным ради нее. Впереди у меня бездна времени для эмоций, но сейчас я не позволю им выплеснуться.

– Мы ведь не прощаемся. – Я глажу пальцем ее нежную шею. – Буду каждый день слать тебе письма и видео, а когда Европа будет готова к заселению, первым запишусь в колонисты. Ждать придется долго, но я дождусь.

Наоми молчит. Я знаю, о чем она думает: что, если они даже не долетят до Европы? Если инопланетяне перебьют их сразу после посадки? Если на Земле случится еще один катаклизм и на этот раз я не выживу?

Я знаю, о чем она думает, потому что те же вопросы крутятся и у меня в голове.


Мы, шестеро отверженных, едем на вагонетке следом за финальной шестеркой. Как только они стартуют, нас отправят домой с базы Эллингтон. Мои надежды остаться в Америке увяли в зародыше: доктор Такуми еще вчера сказал, что мое время в США истекло. Одно горе за другим.

Стоящие вдоль дороги толпы размахивают флагами и плакатами с именами шестерых избранных. Больно вспоминать, что и меня так совсем недавно приветствовали.

Останавливаемся у президентского самолета, который доставит финальную шестерку на мыс Канаверал. Меня пронизывает ярость при мысли о Беккете – ухмыляется, небось, рядом с дядюшкой. Это я должен был там сидеть, я должен был стартовать вместе с Наоми. Как мог доктор Такуми совершить такую ошибку?

Охрана сопровождает нас на огороженную часть полосы – подальше от зрителей, но недостаточно близко к астронавтам. К Наоми. Они выстраиваются в ряд вместе с Кибом, новым запасным роботом, доктором, генералом и президентом Вулфом. Гордо улыбаясь, они позируют для самого легендарного снимка в истории человечества – все, кроме Наоми, которая в панике водит глазами по сторонам. Поднимаю руку, давая понять, что я здесь, и она вдруг мчится ко мне! Мы обнимаемся под изумленный ропот толпы, наши губы сливаются, ее слезы увлажняют мне щеку.

– Люблю тебя. Люблю, – шепчу я. Нас растаскивают, но она успевает сказать надломленным голосом:

– И я тоже! И я!

Я вынужден смотреть, как она поднимается в самолет, оставляя меня навсегда. Ее лицо прижато к иллюминатору, я шлю ей прощальный поцелуй и сгибаюсь пополам, когда самолет взлетает. Ана Мартинес неловко треплет меня по плечу.

– Паршиво это, знаю, но дома тебе станет лучше. Сейчас нас отправят.

Не станет мне лучше, Ана. Дома меня ждут одни только призраки.

– Финалисты, благодарю за службу! – гремит в микрофон доктор Такуми. – Ваши страны гордятся вами и примут вас как героев.

Где же Ларк? Хочу проститься с единственным человеком, который по-настоящему знал Наоми… знал о нашей любви, но ее нигде нет.

Первый самолет, под французским флагом, уже идет на посадку.

– Au revoir, mes amis[4], – говорит Анри, заходя в него. За ним, скорее всего, последует итальянский… ну точно, вон в небе наш флаг, красно-бело-зеленый.

Самолет подруливает, охранник подталкивает меня. Оглядываюсь в последний раз на Космический центр Джонсона, где изменилась вся моя жизнь, где чуть было не осуществились мечты, и поднимаюсь на борт.


Здесь что-то не так. Самолет только снаружи похож на военный транспорт, которым я летел в Хьюстон. Этот внутри больше, чем кажется, и всюду мягкая мебель, компьютерные мониторы, пульты, мигающие огоньки индикаторов. Меня никто не встречает – ни доктор Шредер, ни офицеры воздушных сил. Взглянув на один из экранов, я моргаю и смотрю снова – убедиться, что глаза меня не обманывают. Нет, так и есть: передо мной домашняя страница «Космического конспиратора», сайта, о котором столько говорила Наоми. В верхнем углу надпись: АДМИНИСТРАТОР В СЕТИ.

Куда это я попал?

Я чуть не падаю, когда самолет взлетает.

– Есть здесь кто-нибудь? Что происходит?

– Спасибо, Ларк, – произносит незнакомый женский голос. – Он на месте.

Из кабины выходит женщина с серебристыми волосами – та, чье фото стояло на столе у Наоми.

– Грета Вагнер? – спрашиваю я шепотом.

Она прячет телефон и улыбается мне.

– Здравствуй, Леонардо. Присядь, поговорим – есть о чем.

Глава двадцать восьмая

НАОМИ

Наш борт номер один снижается над мысом Канаверал. Все вопят, ухают, снимают селфи с президентом, пристают с вопросами к руководителю полетов – только не я. Всю первую половину полета я просидела, пригнув голову к коленям и делая вид, что меня здесь нет, теперь смотрю на сидящего напротив Беккета Вулфа.

– Чего уставилась? – осведомляется он.

– Ты сказал доктору Такуми, что видел тогда ночью, ведь так? – Картина понемногу проясняется. – Доказал свою полезность, как он выразился. Занял место Лео, настучав на меня.

Беккет смеется, но как-то неестественно. Это лишний раз доказывает, что я угадала верно.

– Ну так знай: тебе это так не пройдет.


Народу на космодроме еще больше, чем в Хьюстоне. На взлетном поле, сверкая на солнце, стоит ракета «Юпитер Спейс-Икс», пуская пары перед стартом. Не верится, что скоро мы будем лежать, пристегнутые, внутри.

Мы садимся, подруливаем. Дверь салона открывается, и я, выйдя, начинаю искать глазами своих.

– Наоми! – окликает Сэм из вип-зоны, отведенной для родственников финальной шестерки. Бегу к ним, заливаясь слезами. Следом мчатся два охранника, и все на нас смотрят, но мне это все равно. Мы, все четверо, сплетаемся вместе, обмениваясь поцелуями, и я уже не знаю, чьи слезы у меня на щеках.

– Прости, что не вышло к тебе вернуться, – говорю я, уткнувшись Сэму в плечо. – Мы были вдвоем против всего мира, и вот…

– Так все и есть, – перебивает он. – Ты обеспечишь нам лучший мир. – Его голос дрожит, но он храбро улыбается. – Я ж говорил, что ты рождена для этого дела. А за меня не волнуйся, я буду в порядке.

– Мы так гордимся тобой, азизам. – Мама почтительно трогает мой скафандр. – Мы каждый день будем на связи, правда? По почте, по видео, все равно.

Только папа молчит и даже улыбнуться не может.

– Я люблю тебя, милая. – Он целует меня в лоб.

– И я вас люблю. Только теперь поняла, какой я была… как я счастлива, что у меня есть вы.

Толпа издает рев. Громадные часы высвечиваются, начинается обратный отсчет.

– Готовность десять минут! – объявляет голос.

Я еще раз обнимаю моих любимых – и как только сердце не разорвется от всех сегодняшних расставаний? Охранник кладет руку мне на плечо.

– Пора в ракету, Наоми.

Уже? Торопливо говорю напоследок:

– Вы видели по телевизору, рядом со мной стоял мальчик… его зовут Лео Даниэли, и у него не осталось никого из родных. Возьмите его к себе, а? Он… очень много для меня значит.

– Мы найдем его, – обещает мама.

– Лети, пташка, – говорит Сэм на ухо. – Мы будем следить, как ты там.

– Полетит только мое тело, душа останется с вами. Не прощаюсь, потому что верю, что мы увидимся.

– Семь минут!

Охранники, уже вдвоем, уводят меня и ставят в ряд с роботами и всем экипажем. Под стук моего сердца мы заходим в ракету, занимаем перегрузочные кресла, пристегиваемся – всё как на виртуальной симуляции. Киб отслеживает процесс. Когда-то сбоку от меня лежал Лео, и мы с ним поцеловались. Теперь его нет, и сердце зажато в тиски.

Идут последние секунды. Никого не волнует, страшно мне или нет.

– Шесть… Пять…

Снизу слышится рокот, мы хватаемся за борта своих люлек. В иллюминатор видно выпрыгнувшую из озера рыбу. Небо окрашивается в багровый цвет, и…

– Ключ на старт! – кричит Киб.

Меня вдавливает в обивку. Когда мне начинает казаться, что я больше не выдержу и взорвусь, мы взлетаем и уходим далеко в небо.

Глава двадцать девятая

ЛЕО

Стою на берегу частного австрийского озера с опальным ученым доктором Гретой Вагнер. Она же, как я теперь знаю, стоит за «Космическим конспиратором». Я не свожу глаз с бетонной платформы, где высится последнее тайное изобретение доктора: одноместная космическая ракета.

– Я придерживаюсь мнения, что под европеанским льдом таятся и величайшие открытия человечества, и величайшие опасности для него, – говорит доктор Вагнер. – Никто не знает, как отнесутся коренные обитатели к людям. Я бы охотно рискнула сама, да возраст не позволяет. Мне помог выпуск новостей в день избрания финальной шестерки: посмотрела и поняла, что могу на тебя рассчитывать. Ты, насколько я вижу, хочешь этого не меньше, чем я.

У меня учащается пульс.

– Говорите, что надо делать.

– Мой космический корабль меньше, легче, а потому и быстрее того, на котором летит шестерка. Они стартовали первыми, но ты, если отправишься на этой неделе, можешь догнать их на марсианской орбите, пристыковаться к ним и в качестве прицепа долететь до Европы.

– Это опасно? Не для меня, для них.

– Рискуем исключительно мы с тобой. У тебя рейс только в один конец – если со стыковкой не выйдет, будешь дрейфовать в космосе, пока не умрешь. А мне, если все пройдет хорошо, придется до конца жизни уйти в подполье: запуск человека в космос без разрешения правительства – тягчайшее преступление. Но ради благой цели стоит рискнуть. Нашим астронавтам на Европе очень кстати придется помощь, которую способны оказать только ты и я.

У меня к ней очень много вопросов, но они могут и подождать.

– Я готов. – Сказав это, я поднимаю голову к звездному небу и добавляю: – Скоро мы будем вместе, Наоми.


Конец первой книги

Примечания

1

Паломничество Чайльд-Гарольда. Пер. В. Левика.

2

Покажите нам Лео! Итальянцы гордятся Лео! (ит.)

3

Я здесь (ит.).

4

До свидания, друзья (фр.).


home | my bookshelf | | Финальная шестерка |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу