Book: Колыбельная для моей девочки



Колыбельная для моей девочки

Лорет Энн Уайт

Колыбельная для моей девочки

Посвящается самоотверженному труду тех, кто возвращает неизвестным их имена

Loreth Anne White

THE LULLABY GIRL


Copyright © 2017 by by Cheakamus House Publishing, Inc. This edition is made possible under a license arrangement originating with Amazon Publishing, www.apub.com, in collaboration with Synopsis Literary Agency.


Колыбельная для моей девочки

Фотография на переплете: © Igor Ustynskyy / Gettyimages.ru


Перевод с английского Ольги Мышаковой


© Мышакова О., перевод на русский язык, 2020

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо»», 2020


Книга является художественным произведением. Все имена, персонажи, места и события, описанные в романе, являются вымышленными либо использованы условно.

Морской мусор

Понедельник, 1 января


– Да что же это такое, Тай, марш оттуда сейчас же, кому говорю! – кричала Бетси Чамплейн, беременная на девятом месяце, стоя на обочине на сильном ветру. День был хмурым и дождливым. Уже смеркалось, и в густом тумане, наползавшем с моря, Бетси едва различала сына, побежавшего за мальтийской болонкой – можно сказать, членом их маленькой семьи, – на полоске темного галечного пляжа. Под ложечкой плеснулся ледяной страх.

Бетси мельком оглянулась. На искусственной дамбе, выдававшейся далеко в море, очередь машин, бампер к бамперу стоявших на паром, тянулась, насколько хватало глаз. Четыре рейса точно ждать, разве что на пятый удастся заехать. Несколько паромных рейсов были отменены из-за штормов, принесенных арктическим циклоном, сменившим тайфун Шиори и обеспечившим северо-западному побережью Тихого океана самую дрянную погоду. На работу в новом году уже завтра, все спешат вернуться домой. Сегодня ей ни за что не добраться на остров Ванкувер. Бетси глодало горькое раскаянье – ну зачем она поехала навещать мать с двумя детьми и собакой! В праздники на паромной переправе всякий раз такое творится.

Они просидели в машине несколько часов, и болонка запросилась на улицу. Бетси оставила «Субару» в очереди, опустив стекла – в детском кресле спала трехлетняя Эмили, и перешла дорогу приглядеть за восьмилетним Таем, который повел Хлою вниз по щебеночной насыпи пописать.

Но Тай, буквально лопавшийся от нерастраченной энергии, лихо запрыгал по склону, поскользнулся и выпустил поводок. Болонка, почуяв свободу, метнулась к воде. Тай погнался за собачкой.

– Тай! Сейчас же назад, я сказала!

Бетси, не зная, куда кинуться, оглянулась на «Субару», потом на нечеткую, как призрак, растворившуюся в тумане фигурку сына и, переваливаясь, поспешила к машине.

– Эмили, – позвала она, тряся девочку за плечо. – Просыпайся, идем с мамой!

Схватив совсем сонного ребенка за руку, Бетси потащила ее к обочине. Они с трудом спустились по влажной скользкой насыпи на пляж. Эмили то и дело падала и начала плакать; тогда Бетси посадила дочку на бедро и, спотыкаясь, поковыляла по каменистому берегу в том направлении, где исчез Тай. Она тяжело дышала, и ей самой очень хотелось писать – мочевой пузырь грозил лопнуть.

– Тай! – в отчаянии закричала она, нигде не видя сына. – Тайсон Чамплейн, сейчас же тащи сюда свою задницу, иначе я тебя…

– Мам! – мальчишка высунулся из-за выступа скалы, держа в руке длинный обломок дерева, выброшенный морем. От облегчения у Бетси едва не подкосились ноги. – Тут Хлоя что-то нашла, ну, дай посмотреть!

И снова скрылся за скальным выступом.

Раздраженно засопев, Бетси устроила дочку на бедре поудобнее и осторожно пошла по ковру из маленьких, обросших ракушками камней, огибая скалу со стороны моря. Отлив обнажил заиленное песчаное дно, покрытое слизью и бурой пеной. На грязном кружеве пены лежали водоросли с руку толщиной и всякая дрянь, выброшенная на берег недавними штормами. Смрад разложения, морской соли и дохлой рыбы был невыносим.

Тай сидел на корточках, ковыряя что-то палкой, а Хлоя рычала, стараясь отобрать у маленького хозяина свою находку, – неслыханное поведение для болонки.

Бетси нахмурилась. У нее шевельнулось нехорошее предчувствие.

– Тай, а это что?

– Ботиночек!

Бетси опустила дочку на камни, взяла за руку и подошла поближе. Туман здесь был еще плотнее. Эмили перестала хныкать и с любопытством уставилась на брата.

– Там что-то есть внутри, – добавил Тай, отодвигая Хлою и ковыряя палкой в маленькой кроссовке.

Бетси вздрогнула, как от внезапного холода: она недавно видела в новостях репортаж о ботинках с остатками ног, выброшенных морем на берега Британской Колумбии и Вашингтона. Всего шестнадцать жутких находок, считая с 2007 года. Только ступни, больше никаких фрагментов тел.

– Брось сейчас же! Не трогай! – Бетси схватила сына за куртку и рванула к себе. – Сейчас же бери поводок и оттащи Хлою от этой кроссовки!

Тай, с круглыми от таких строгостей глазами, впервые в жизни послушался сразу и молча, схватившись за поводок.

Все трое уставились на бледно-сиреневую под слоем грязи и спутанных водорослей кроссовку. Маленькая, с высоким верхом, на толстой подошве с воздушным карманом.

Бетси обернулась к плотному ряду машин, скрытых пеленой дождя. Что ей делать? Бежать на дамбу и стучать в стекла, крича о помощи? А о какой помощи, чем ей помогут пассажиры? Полиция. Надо звонить в полицию!

– Держи сестру за руку, Тай, – велела она, шаря по карманам в поисках мобильного телефона. – А сам возьми меня за куртку. И чтобы не отпускали ни ты, ни ты!

За куртку он не взялся.

Бетси еще никогда не звонила по 911 – не доводилось, слава богу, но… это ведь можно назвать экстренной ситуацией? Не выставит ли она себя дурой? Взгляд Бетси метнулся к маленькой кроссовке, торчавшей из грязного песка. Внутри действительно что-то есть – совсем как на фотографиях, которые показывали в новостях.

Но она слышала и о постановочных «утках», когда находили обувь с полуразложившимися лапами животных или с кусками сырого мяса. С другой стороны, копы все равно возьмут на карандаш даже постановку…

– Ма-ам!

– Тихо!

Дрожащими пальцами Бетси нажала 9, 1 и еще раз 1.

– Служба 911, что у вас случилось?

– Я… м-м… я… – Бетси чуть не подавилась мокротой и закашлялась. – Я нашла кроссовку. Мне кажется, внутри ступня. Судя по всему, вынесло на берег приливом.

– Где конкретно, мэм? Где вы находитесь?

– В Цавассене, у дамбы паромного терминала. По высоте примерно посередине насыпи.

– С какого номера звоните?

Бетси продиктовала свой мобильный.

– Как вас зовут, мэм?

– Бетси. Бетси Чамплейн, – давление в мочевом пузыре вдруг стало нестерпимым, и Бетси отчего-то захотелось плакать. Шмыгнув носом, она утерлась тыльной стороной руки.

– Вы в порядке? Кроме этого, у вас все в порядке?

– Да, просто, понимаете, я стою тут под дождем с маленькими детьми и собакой. Наша Хлоя нашла кроссовку, внутри виднеется, по-моему, старый носок, и в нем явно что-то есть. Я слышала про постановочные находки, но…

Вверху, на дамбе, заурчали моторы и включились фары. Автомобили медленно двинулись вперед. Кто-то засигналил неподвижной «Субару» Бетси.

– О господи, мне надо переставить машину, все поехали на паром…

– Миз Чамплейн, не могли бы вы постоять возле кроссовки? Я уже отправила к вам патрульную машину, они едут. В вашем районе как раз находится полицейский патруль, они сейчас будут.

– Но моя машина на полосе, мне сигналят…

– Мы как раз связываемся со службой паромных перевозок Британской Колумбии. Они пришлют сотрудника, который направит транспорт в объезд вашей машины. Бетси?..

– Я стою на месте. Я подожду. – Бетси помолчала. – Я… я слышала об отрубленных ногах, – тихо заговорила она, глядя на маленькую сиреневую кроссовку. – Но это не взрослая обувь, – Бетси нагнулась и покрепче обняла детей. – Это на ребенка, размер восемь или девять.

– Там виден размер? – спросила оператор.

– Нет, но примерно такие носит моя дочка…

Закончив звонок, Бетси присела на большой камень. Дождь мягко моросил, увлажняя ее щеки. Дрожа, она прижала к себе детей – очень-очень крепко, потому что все самое драгоценное вдруг оказалось здесь, в ее объятиях. Она не отводила взгляда от детской кроссовки, выглядывавшей из заиленного песка.

– Детки мои, как я вас люблю…

– Мам, – в больших карих глазах Тая заблестели слезы, – я больше не буду, прости, что я не послушался.

Бетси шмыгнула носом и утерлась рукой.

– Ты-то тут при чем, Тай… Это же не ты виноват. Все будет хорошо.

– А чей это ботиночек?

– Я не знаю, сынок.

– А где остальная девочка?

Бетси перевела взгляд на смутную тень, еле различимую сквозь туман, висевший над заливом, – американский мыс Робертс. За ее спиной автомобили ползли по дамбе, выдававшейся в воду на целую милю, до самого паромного терминала, откуда всего пятьсот ярдов до водной границы с Соединенными Штатами. Паромы пересекали американские территориальные воды всякий раз, когда перевозили пассажиров с материка на остров Ванкувер.

Эта маленькая ножка могла приплыть откуда угодно. Может, ее выбросили с корабля или яхты? Или в шторм унесло от материка в открытое море?

– Не знаю, – повторила Бетси, – но ее обязательно найдут.

– Кто?

– Не знаю, Тай.

Глава 1

Все возвращается к началу…Вторник, 2 января


Энджи Паллорино несколько раз сфотографировала служебный вход в Сент-Питерс – вспышки казались ослепительно-белыми и четкими в пелене мелкого дождя, мягкого и вкрадчивого. В этот час на второй день нового года в канадском Ванкувере было уже темно и холодно: промозглая стылость пробирала до костей. Казалось, сырость навсегда угнездилась внутри, и уже никогда не согреться.

Отступив под слабую защиту карниза, Энджи взглянула на часы: шестнадцать пятьдесят одна. Женщина, обещавшая прийти на встречу, опаздывала. Придет ли она вообще? Наверное, стоило назначить встречу с удалившейся на покой медсестрой где-нибудь в другом месте, а не в старом мощеном переулке между больницей и собором. Но здесь началась эта история, и Энджи хотелось вернуться к истокам, чтобы найти ответы – кто она и откуда. Все произошло в похожий вечер – темный, сумрачный, зимний, только тридцать два года назад это был Рождественский сочельник и начинался снег. С неба падали крупные пушистые хлопья.

Зловещей тенью серого камня высился собор Св. Петра – готические шпили терялись в густом тумане. Подавляя невольную дрожь, Энджи подняла фотоаппарат и сделала несколько снимков арочных окон и витражей, освещенных колеблющимся тусклым светом. Слова отца, сказанные две недели назад, вспомнились с пугающей отчетливостью: «В восемьдесят шестом году в сочельник, когда твоя мама пела в хоре во время праздничной мессы, на улице произошла разборка между какими-то бандами. Сидевшие в соборе слышали выстрелы, крики и визг шин. Тебя нашли в «ангельской колыбели»… Длинные рыжие волосики и босые ножки. Зимой – и босиком! Легкое розовое платьице – нарядное, но старое, рваное и залитое кровью…»

Прерывисто вздохнув, Энджи убрала фотоаппарат в сумку и принялась растирать левое плечо. Место, где пуля разорвала мышцу, еще болело. К счастью, кость не задета, важные нервы и сухожилия целы, но от простого усилия поднять и удержать фотоаппарат рука неприятно ныла. Сзади послышалось гулкое эхо шагов. Энджи обернулась.

С оживленной и ярко освещенной Франт-стрит в переулок свернула женщина – грузная, невысокая, в пальто до колен и с раскрытым черным зонтиком, блестевшим от дождя. На плече большая черная сумка. У Энджи от волнения перехватило горло.

– Миссис Марсден? – уточнила она, когда женщина подошла ближе.

– Просто Дженни… Простите, что опоздала, – голос был низкий и добродушно-ворчливый. Голос старой нянюшки. Женщина встала рядом с Энджи под карниз, спасаясь от дождя, который заметно усилился и барабанил по лужам. – Никак не успевала встретиться с вами днем, в светлое время. В темноте здесь и испугаться недолго, – Дженни тихо засмеялась, отряхивая зонт. – На пенсии-то совсем не синекура. В столовой для бездомных, где я волонтер, можно с ног сбиться, особенно зимой. Когда сходит праздничный глянец, пожертвований куда меньше. Люди замыкаются в себе, когда наступает холодный январь, а с ним приходит время рассчитываться с долгами…

– Спасибо, что вообще выкроили для меня время, я ведь предупредила непозволительно поздно.

– А как же иначе! Когда вы позвонили и сказали, что стараетесь разобраться в старой загадке малютки из «ангельской колыбели» по просьбе подруги… – медсестра повернулась к запертым на засов гаражным дверям и словно бы встряхнулась. – Больше тридцати лет прошло, а все будто вчера было: сочельник, сигнал из бэби-бокса на весь приемный покой, выстрелы на улице и трезвон соборных колоколов… – Дженни кивнула на дверь: – Теперь-то отсюда мусор забирают, а тогда вот тут и находилась «ангельская колыбель», а вход в больницу был вон там, рядом, – она указала зонтом. – «Скорые» заезжали в переулок, пока не соорудили новый вход, побольше, и парковку на Франт-стрит… – Джейн помолчала. – Первое в стране безопасное место, где мамаши, оказавшиеся в тяжелой ситуации, могли без страха оставить своих младенцев. Если у ребенка не находили следов жестокого обращения, в полицию не обращались, подкидыш уходил на усыновление… – Бывшая медсестра пристально вглядывалась в Энджи в свете тусклых ламп, словно что-то ища. – А почему ваша подруга заинтересовалась этим случаем?

Энджи переступила с ноги на ногу, чувствуя, что эта много повидавшая на своем веку женщина догадывается об истинной причине ее расспросов, но она не была готова признаться, что это ее усадили в бэби-бокс в памятную ночь восемьдесят шестого года. Набрав побольше воздуху, она ответила:

– Это ее нашли тогда в «ангельской колыбели». Моя подруга всего две недели назад узнала, что ее удочерили. Она всю жизнь считала себя кем-то совсем другим и теперь жаждет как можно больше узнать о себе, о своих биологических родителях и почему она оказалась в бэби-боксе. Вы, конечно, знаете, что ванкуверская полиция пыталась расследовать этот случай, но не нашлось ни одной зацепки, и в конце концов дело было закрыто.

– И подруга обратилась к вам, потому что вы работаете в полиции Виктории?

– Ну, почти. У меня как раз образовалось немного свободного времени…

Не по ее воле Энджи отстранили от работы после того, как она застрелила маньяка-убийцу Спенсера Аддамса по прозвищу Креститель. Неподчинение прямому приказу, нарушение протокола процедуры задержания, неоправданное применение силы, наглядное доказательство приступа неподконтрольной ярости и провал в памяти стали достаточным основанием отобрать у Энджи жетон и пистолет до окончания независимого расследования, вдобавок к начатому внутреннему разбирательству в ее, можно сказать, родном полицейском управлении. В худшем случае независимая комиссия признает ее действия незаконными, и тогда дело могут передать в прокуратуру. Впереди маячила вполне реальная перспектива обвинения в уголовном преступлении.

Обиднее всего, что ее сняли с нового одиозного дела, вскрывшегося в ходе активных поисков Спенсера Аддамса, на которого вышла именно Энджи.

Она кашлянула.

– В общем, мой приезд сюда и наш разговор станут первым шагом моего собственного расследования, – Энджи улыбнулась медсестре. – Я нашла вашу фамилию в газетной статье от восемьдесят шестого года. Сейчас газеты оцифровывают, вот я и нашла. На момент инцидента с «ангельской колыбелью» Интернет был еще в зачаточном состоянии, поэтому в Сети мало сведений. Конечно, газеты можно найти в городской библиотеке в отделе микрофильмов, но вот материалы дела, к сожалению, уже уничтожены – по прошествии определенного срока вещдоки утилизируются. Поэтому все, что вы сможете рассказать о той ночи и собственно «ангельской колыбели», крайне ценно.

Дженни кивнула, не сводя испытующего взгляда с Энджи.

– Концепция современных бэби-боксов берет начало от средневекового «колеса подкидышей», появившегося в Европе в двенадцатом веке. Католические монахини, стараясь как-то сократить число детоубийств, приспособили обычные бочонки с отверстиями сбоку, вставленные в стену монастыря. Матери, которые не могли, допустим, прокормить ребенка, получили возможность положить дитя в бочонок, повернуть отверстием внутрь, потянуть за шнур звонка и уйти незамеченными. Современные детские боксы работают по тому же принципу. Мать, не имеющая возможности или желания заботиться о ребенке, вместо того чтобы бросить его умирать, может анонимно положить младенца в кроватку за надежные, с электронным управлением, дверцы. Бэби-бокс находится в наружной стене отделения неотложной помощи…

– Но я читала, что первую «ангельскую колыбель» закрыли?

– Да, из-за юридических неувязок, – старая медсестра отступила к самой стене – дождь полил стеной. Поднявшийся ветер резкими порывами задувал в переулок. – Через четыре месяца после того, как заработал бэби-бокс, туда положили здорового младенца мужского пола всего нескольких часов от роду. Этот случай привлек внимание международных СМИ и Всемирной организации здравоохранения. Специалисты ВОЗ выступили с заявлением, что бэби-боксы нарушают права детей знать историю своей семьи и возможные наследственные заболевания. Я-то эту точку зрения не разделяю, – сказала Дженни. – У ребенка в первую очередь есть право на жизнь, а прочее уже по обстоятельствам. Сами посудите, какая польза от истории семьи, если тебя выбросили умирать в мусорный бак? – Дженни со вздохом покачала головой. – Тем не менее протест ВОЗ напомнил об отсутствии законодательного регулирования деятельности бэби-боксов в Британской Колумбии, и в восемьдесят восьмом «ангельскую колыбель» закрыли.



– Но сейчас при больнице работает новый бэби-бокс, со стороны Франт-стрит? – напомнила Энджи.

– Да, но программу возобновили только в 2010-м! Потребовалась недюжинная настойчивость, изобретательность и взаимодействие с правительством и другими заинтересованными организациями, чтобы этого добиться, – вздохнула Дженни. – С точки зрения закона вопрос бэби-боксов до сих пор не урегулирован до конца, поэтому наша местная программа работает в рамках действующего законодательства, по которому оставление ребенка является уголовным преступлением. Правда, полиция и генеральный прокурор наконец согласились не преследовать мамаш, если у ребенка нет следов жестокого обращения. Сотрудники больницы тоже не обязаны теперь сообщать о факте появления подкидыша в бэби-боксе или устанавливать личность матери, даже если биологическая мамаша анонимно лежит у нас несколько дней после родов, при условии, что новорожденный был оставлен в безопасном месте… – Дженни взглянула Энджи в глаза: – Но малютка, которую нашли в восемьдесят шестом, никак не была новорожденной.

Дженни надолго замолчала, и сказанное будто повисло в холодном воздухе. Ветер изменил направление, с воем проносясь по переулку и стряхивая с карниза холодные капли.

– Хотите посмотреть новую колыбель? – предложила Дженни. – Я могу показать изнутри, как она работает. Я предупредила в больнице, они не против.

– Спасибо, – отозвалась Энджи. Ее вовсе не тянуло в старую католическую больницу из страха перед неприятными воспоминаниями, но, с другой стороны, при виде «ангельской колыбели» что-нибудь может шевельнуться в памяти! За этим она сюда и приехала. Ей очень хотелось вспомнить больше, чем бессвязные картинки и отдельные эпизоды, не дававшие покоя.

Они вышли на Франт-стрит, показавшуюся на редкость оживленной и шумной после пустого переулка. Начинались вечерние пробки. Шины скрипели на мокром асфальте. Машины сигналили. Автобусы, вздыхая, оставляли за собой белые клубы выхлопных газов, долго висевшие в холодном воздухе. Витрины сияли, хотя пелена дождя немного размывала яркость красок, а над магазинами, уходя в низкое облачное небо, высились жилые дома и офисные здания.

Дженни Марсден провела Энджи мимо ряда «Скорых» перед отделением неотложной помощи, остановилась под навесом и снова отряхнула зонт. Рубиново-красный свет от вывески с красным крестом сообщал ее лицу некий потусторонний оттенок.

– Вот новый бэби-бокс, – сказала она, закрыв зонт и кивая на стену. Сбоку от входа можно было видеть фреску – склоненная, будто в печали, женская голова с развевающимися волосами, подобными ангельскому крылу, – будто ангел ее защищал. Рядом с фреской, выведенные мягким курсивом, читались слова: «Ангельская колыбель Святого Петра», а ниже, на уровне пояса взрослого человека, находилась маленькая квадратная дверца в металлической раме, похожая на окошко со ставнями.

– Дверка никогда не запирается, – произнесла Дженни. – Мамочка может открыть бокс, положить новорожденного в кроватку, а спустя тридцать секунд после того, как дверь снова закроется, в приемном покое раздается сигнал. Тогда медсестры подойдут и заберут оставленного ребенка.

Энджи сглотнула. От уличной сырости ее пробирала дрожь.

– Пойдемте, я покажу, как она устроена внутри.

Медсестра провела Энджи через приемную и свернула в пахнущий чем-то медицинским коридор, где стояли пустые каталки. В стене на высоте примерно метра от пола были вделаны двойные дверцы. Напротив стояли четыре пластиковых стула. Дженни Марсден повернулась к своей спутнице и некоторое время молча разглядывала девушку в резком свете потолочных ламп. Энджи, в свою очередь, пристально смотрела на старую медсестру: густые волосы острижены в длинное каре, кожа сухая и тонкая, как бумага. Глубокие морщины вокруг рта и широко поставленных добрых карих глаз напоминали карту долгих лет сочувствия и печали. У Энджи мелькнула мысль, что это морщины человека, который не способен оставаться равнодушным к чужой боли. Она где-то слышала, что самоотверженность не способствует карьере медсестер – куда проще живется здоровым эгоистам, которые умеют отделять от себя работу и дистанцироваться от страданий пациентов. В полиции, кстати, то же самое: отзывчивые на этой работе не задерживаются, да и долголетием похвастаться не могут. Способность наступить на горло своему сердоболию – вопрос выживания.

– Как, говорите, зовут вашу подругу? – невзначай спросила Дженни Марсден.

– Я не говорила, – через силу улыбнулась Энджи. – Она пока предпочитает сохранять анонимность.

Медсестра обдумывала ее слова. По коридору с каталкой пробежали два санитара.

– Понимаю, – сказала она наконец и с заблестевшими глазами поспешила отвернуться к стене: – А это внутренние дверцы бокса…

Энджи шагнула вперед и вгляделась.

Внутри кабинка, выкрашенная в теплый фиолетовый тон, оказалась неожиданно просторной – одной высоты с коридором. Дверца в дальней стене вела на улицу. Посередине стояла чистая пластмассовая кроватка примерно три на четыре фута. Да, здесь вполне могла уместиться четырехлетняя девочка… Матрас в кроватке был накрыт мягкой белой фланелью, а в углу сидел желтый мишка в красном свитере с надписью «Больница Сент-Питерс».

Глазки-бусинки плюшевого медведя пристально уставились на Энджи, и ей вдруг заложило уши от резкого звона при виде этих черных блестящих глазок. Ее бросило в жар, голову словно распирало изнутри. Энджи с трудом вздохнула, справляясь с настоящим цунами эмоций.

– В восемьдесят шестом году «ангельская колыбель» почти не отличалась от этой, – тихо проговорила Дженни Марсден. – Мы все были в шоке, найдя там окровавленную, но при этом молчащую девочку. Такая красивая малютка – беленькая, а волосы темно-рыжие, но такое, знаете, драное розовое платьице с расползшимися кружевами… Мы не сомневались, что за ней сразу придут. Видно же было, что у ребенка есть семья, о ней явно заботились. Но никто не пришел и не позвонил, и ни тогда, ни потом к нам в больницу не доставили мамашу с травмами или ранами. Другие больницы в городе тоже не отметили подозрительных случаев. Загадка. Абсолютная тайна.

– А расскажите… расскажите поподробнее о ребенке, – хрипло попросила Энджи.

– Рот у нее был порезан чем-то острым – попало и верхней, и нижней губе. Из раны обильно текла кровь – весь матрац в кроватке пропитался и перед платья. Малютка судорожно, как спасательный круг, стискивала игрушечного мишку, которого мы сажаем в кроватку. Медвежонок, кстати, тоже был в крови. Девочка была в состоянии шока – серые глаза круглые и большие, как блюдца, и ни единого звука, как будто уже выкричала все, что могла, и давно находилась в таком состоянии…

Энджи повернулась к замолчавшей медсестре.

– Глаза такого же цвета, как у вас, – еле слышно сказала Дженни. Ее взгляд метнулся к шраму, пересекавшему слева губы Энджи. – И волосы такого же густого оттенка, цвета древесины бразильской вишни…

Щекам Энджи стало горячо.

– В статье, которую я прочла в Интернете, кроме этих деталей, почти ничего не было.

– Полиция просила сохранить остальное в тайне. Сказали, это поможет расследованию. Мы отнеслись к просьбе очень серьезно – как я уже сказала, состояние малютки шокировало всех. Каждая из нас ждала ответов, и если не откровенничать с журналистами означало помочь полиции, мы выполнили это самым добросовестным образом.

У Энджи защипало глаза. Ее удивляла столь эмоциональная реакция, но узнать, что тридцать лет назад люди не остались равнодушными к ее беде и желали получить те же ответы, которые она сейчас ищет… Это рождало в Энджи чувство сопричастности месту – и этой женщине, разделившей с ней частичку прошлого. Это давало ощущение корней, которые она не переставала искать с того дня, как признание отца стало для нее громом среди ясного неба.

– Неразглашение информации, – понимающе отозвалась Энджи. – Но срок давности уже прошел: какие бы улики ни нашлись тогда в «ангельской колыбели», они давно уничтожены. Я утром наведалась в управление полиции Ванкувера, мне это подтвердили. Ни материалов дела, ни приобщенных вещдоков – ничего не сохранилось. Процедура сбора и хранения вещественных доказательств тоже претерпела кардинальные изменения: теперь у нас стало как во многих других странах – дела хранятся определенный срок, а затем подлежат уничтожению. Детективов, которые вели это расследование, уже нет в живых. Я договорилась встретиться с вдовой одного из них, но вряд ли я услышу что-нибудь важное.

Дженни Марсден кивнула, покусывая нижнюю губу.

– Может, вы помните, во сколько сработал сигнал из бэби-бокса? – подсказала Энджи. Версию Джозефа Паллорино она уже знала и теперь хотела послушать как можно больше свидетелей.

– Около полуночи, – ответила старая медсестра, – когда сочельник сменился Рождеством. Потом сразу зазвонили колокола собора. Я была занята на сестринском посту, когда раздался сигнал. Мы неоднократно сталкивались с ложными тревогами – любопытствующие иногда открывали дверцу поглядеть, что там внутри, но в ту ночь вышло иначе, – Дженни смотрела на кроватку невидящим взглядом, будто заново переживая события тридцатилетней давности. – Я открываю створки, а там сидит малютка и смотрит на меня. Изо рта льется кровь, а ручонки вцепились в игрушечного мишку. Я… Это был настоящий шок, я никогда прежде ни с чем подобным не сталкивалась… – Дженни помолчала, справляясь с собой. – Должно быть, ее забрали откуда-то в большой спешке, она была одета совсем не по погоде и даже не обута, хотя туфельки у нее наверняка были – подошвы ножек оказались в очень даже хорошем состоянии. Правда, малютка была очень худенькая…

– А дальше? – не выдержала Энджи.

– Я закричала, прося помощи. Ко мне подбежали санитары и врачи из «Скорой». Мы отвезли девочку в операционную, остановили кровь, провели общий осмотр. Дежурный врач зашил ей порез на губах. Вызвали медсестру, обучавшуюся судебной медицине, чтобы она… гм…

– Провела осмотр с целью выявления возможного изнасилования?

– Ну, в общем, да – и сделала снимки, пока мы работали. Основная задача стояла стабилизировать общее состояние пациентки… Потом приехали полицейские, задавали вопросы, пригласили педиатра и социального работника. У малютки выявили признаки недоедания и дефицита витамина D – судя по всему, она мало бывала на солнце. Возраст определили где-то в районе четырех лет – ну там, по плотности и прорезыванию зубов, росту трубчатых костей, по эпифизарным пластинкам, по закрытию определенных зон роста – это все известные методики… Правда, для четырех лет девочка заметно отставала в росте и весе.

Энджи чувствовала, что напряжение, как змея, навивает все новые кольца под ложечкой.

– Значит, налицо были признаки запущенности и отсутствия должного ухода, – стараясь, чтобы не дрогнул голос, произнесла она.

– Причем в течение длительного периода, если хотите мое мнение. Не исключено, что и в течение всей жизни.

Энджи медленно набрала в грудь воздуха и спросила:

– А что там с признаками изнасилования?

– Явных следов проникновения не было – анальных или вагинальных разрывов, характерных следов в паховой области, но это не всегда означает, что… – Дженни кашлянула и полезла в карман за платком. – На теле девочки были синяки – и старые, и свежие. Некоторые на внутренней стороне бедер. На рентгене врач заметила костную мозоль на левой лучевой кости – ручку ей явно не складывали, кость срасталась сама… – медсестра высморкалась. – Простите. У каждого медработника есть такой случай, что и рад бы забыть, да не получается… У меня вот этот.

– Я знаю, – быстро сказала Энджи. – В Виктории я работаю в отделе расследований преступлений на сексуальной почве и неоднократно видела детей, беззащитных перед насилием или страдающих в отсутствие должного ухода со стороны взрослых.

Энджи знала, что это такое, каждой молекулой своего существа, вот почему и стала полицейским. Вот почему расследовала преступления специфического рода. Вот отчего каждое утро вставала с постели и шла работать. Но даже в самых диких фантазиях ей не приходило в голову, что мотивация, двигавшее ею жгучее желание справедливости для жертв сексуального насилия могли сформироваться и подпитываться подавленной детской психологической травмой, жизнью, полной побоев и насилия, которую она вела, пока однажды зимней ночью ее не нашли в «ангельской колыбели» ванкуверской больницы. Прошлое, которого она не помнит.

Медсестра кивнула, сжав губы:

– Пока мы хлопотали над ребенком, другие работники больницы слышали выстрелы и крики у стен собора, которые заглушил праздничный колокольный звон. Кто-то уверял, что кричала женщина. Многие свидетели слышали визг покрышек сорвавшейся с места машины. Полицейские опросили всех прихожан и посетителей ресторанов напротив. Один из наших санитаров, куривший на балконе наверху, утверждал, что по Франт-стрит на большой скорости пронесся темный фургон, но не брался утверждать, что визг шин издавал именно фургон. Больше никто ничего не видел – тридцать лет назад эта часть города по ночам практически пустела…

– А какие находки следователи попросили вас скрыть от прессы?

Дженни Марсден поколебалась, припоминая.

– В кроватке вместе с ребенком оставили кофту, – медсестра вытерла рот рукой, будто стирая что-то отвратительное на вкус. – Фиолетовый женский кардиган с застежкой спереди, размера «М», популярной для того времени марки «Сирс»… Видимо, кофту подложили в кроватку, чтобы девочке было теплее. – Она помолчала. – К трикотажу пристали несколько очень длинных темно-каштановых волос и короткие темно-русые, а еще на кофте оказались сравнительно свежие следы семенной жидкости.

Энджи замутило.

– Почему вы решили, что это именно семенная жидкость?

– Пятна светились в ультрафиолетовом свете, что указывало на присутствие флавина и холин-содержащего белка, характерных для мужского семени.

– Кофту приобщили к делу?

– Вместе со всеми фотографиями, платьем и трусиками малютки, вымазанным в крови плюшевым мишкой и результатами осмотра на изнасилование. Полицейские взяли образцы крови, размазанной на наружных дверцах «ангельской колыбели», забрали две пули – одну выковыряли из нашей стены – и несколько стреляных гильз. Обо всем этом наши сотрудники не сказали прессе ни слова.

То есть существовал отчет баллистиков, серологический анализ и группа крови, микроскопический анализ найденных волосков, а теперь все это можно расцеловать в известное место благодаря полицейским порядкам. Энджи крепко выругалась про себя.

– Сейчас все это можно было заново изучить с помощью современных методов, которых просто не существовало тридцать лет назад…

– Мне очень жаль.

Энджи прерывисто втянула воздух.

– А девочка так и не сказала ни слова? Вот прямо-таки за все время пребывания в больнице?

– Ни единого словечка. Мы не знали – не то это результат пережитого шока, не то она просто жила в таких условиях, что не научилась говорить. У запущенных деток задержка речи не редкость. Когда за ней никто не пришел и не искал, а она не могла или не хотела сказать нам, как ее зовут, полицейские начали звать ее Дженни – уменьшительное от Джейн Доу[1]. Через несколько недель мы ее выписали, и она поступила под опеку государства. В больницу к ней регулярно приходили социальные работники и детский психолог – через них полицейские много раз пытались расспросить малютку, но «Дженни Доу» только молча смотрела на них. Приходила полицейская художница. Она изобразила девочку без пореза на лице, и этот рисунок напечатали все газеты. Постеры с портретом были расклеены по всему городу, и по телевизору тоже показывали и спрашивали, не знает ли кто этого ребенка.

– Я видела рисунок в статье в Интернете, – тихо сказала Энджи. – Неужели столько усилий – и все впустую?

– Мне это не давало покоя, – отозвалась медсестра. – Вообще эта история проняла всех, кто работал в ту праздничную смену или помогал выхаживать нашу маленькую пациентку. – На лице старой медсестры появилось странное выражение. Она быстро оглянулась через плечо. – Я не должна была этого делать, но… – Она сунула руку в сумку и вынула незапечатанный конверт: – Держите, это вам, если, конечно, нужно.

Трепет, начавшийся под ложечкой, мгновенно охватил Энджи целиком. Она уставилась на конверт:

– Что там?

– Откройте.

Приподняв клапан, Энджи Паллорино вынула из конверта старый, выцветший кодаковский снимок: худенькая, просто кожа да кости, девочка на больничной койке в слишком просторной для нее пижаме сжимает игрушечного мишку, похожего на того, что сидит сейчас в бэби-боксе. Кожа бледная до прозрачности – на виске отчетливо видна голубая жилка. Волосы красивого густо-рыжего оттенка вяло падают на костлявые плечики. Ребенок без улыбки смотрит на фотографа серыми глазами – большими, но пустыми, лишенными всякого выражения. Губы сильно опухли, сверху запеклась кровь. Линия черных швов похожа на грубо нанесенный грим на Хэллоуин.



– Я сделала этот снимок незадолго до того, как малютку забрала служба опеки. Она пробыла под нашим наблюдением почти четыре недели, но по-прежнему молчала, и я… В то утро она посмотрела на меня с иным выражением, и я почувствовала, что она пытается что-то сказать. Тогда я взяла ее за ручку и попросила: «Детка, если ты меня слышишь и понимаешь, что я говорю, сожми мне руку!» – От волнения голос Дженни Марсден пресекся. Она снова высморкалась. – И еще я добавила, что с ней все будет в порядке, она поедет в хорошее, безопасное место… – голос медсестры снова дрогнул. – Я так хотела от нее какого-то знака, что она понимает – через что бы она ни прошла, что бы с ней ни было раньше, в мире есть люди, которым она очень дорога, в системе опеки ей подберут хорошую, достойную семью, и однажды она встретит настоящую любовь… – Дженни с силой высморкалась, порвав бумажную салфетку. – И, представляете, малютка сжала мне руку!

От волнения у Энджи перехватило горло, и она поспешно отвернулась к бэби-боксу. Маленькая кроватка расплывалась от слез.

– У вас есть детки? – спросила Дженни Марсден.

Энджи покачала головой, не глядя на медсестру.

– У меня тоже нет – не смогла родить, хотя очень хотела. По-моему, дети оправдывают наше существование и делают нас немножко бессмертными. Когда я узнала свой диагноз – «бесплодие», мне казалось, жизнь кончена…

Медсестра замолчала. Энджи по-прежнему не решалась поглядеть на Дженни Марсден и увидеть на ее лице огромную боль, от которой срывался голос.

– Я долго не могла с этим смириться, но в тот день, когда малютка из «ангельской колыбели» сжала мне руку, я… я почувствовала, что чем-то очень помогла этому ребенку. Я будто получила подтверждение, что не зря живу, пусть мне и не доведется родить и воспитать собственных детей…

– Это правда, – прошептала Энджи. – Вы ее действительно спасли.

– А она счастлива, ваша подруга? Как у нее сложилось после удочерения?

Согнутыми большими пальцами Энджи вытерла глаза и наконец повернулась к собеседнице, сразу встретив настойчивый взгляд добрых карих глаз.

– Мне непременно нужно знать, – Дженни Марсден стукнула себя в грудь маленьким кулачком. – Этот случай оставил след у меня на сердце. Я не перестаю гадать, как она там, поэтому храню эту фотографию. А когда вы вдруг позвонили после Рождества и попросили о встрече, это походило на некий знак… – Старая медсестра справилась с собой и продолжала: – Я сразу почувствовала – с ней все в порядке, «ангельская девочка» жива и в поисках правды возвращается туда, где все началось. Пусть это покажется странным, но я вот так и подумала: моя ангельская девочка возвращается домой, к истокам. Круг завершается.

Энджи не сразу смогла вернуть себе самообладание.

– Да, у нее все сложилось хорошо, – очень тихо ответила она. – Она выросла в приличной семье, в богатом доме. Приемные родители любили… и до сих пор любят ее, как умеют. Она никогда ни в чем не нуждалась. Ее отправляли учиться в лучшие школы и возили отдыхать на первоклассные курорты. События той ночи ее не тревожили, она не помнила решительно ничего из своего прошлого – до недавнего времени, когда она начала… видеть и слышать то, чего нет. Она обратилась к психотерапевту и добилась от отца правды. Он признался, что ее нашли в «ангельской колыбели». И теперь моя подруга хочет узнать все от начала до конца, всю предысторию. Она ищет своих биологических родителей.

На лице Дженни Марсден появились понимание и покой – такое выражение Энджи видела на изображениях святых.

– Слава богу, – прошептала старая медсестра и протянула руку. Энджи Паллорино невольно напряглась – ее обычная реакция на непрошеный физический контакт. Дженни Марсден заметила это и опустила руку в карман пальто, вынула новый носовой платок и высморкалась еще раз. – Иногда пути пересекаются не без причины. Я рада, что вы приехали, Энджи. Несказанно рада.

Энджи наполнила непривычная теплота, смешанная с пронзительностью момента и ощущением глубокого родства душ. Дженни была физически связана с неизвестным ребенком из прошлого, с малюткой в розовом, вынырнувшей из глубины подсознания Энджи. С той, кого она приехала отыскать. С ней самой – настоящей.

– Можно попробовать через газеты и телевидение, – подсказала медсестра. – Меняются люди, меняются отношения. Возможно, за тридцать лет кто-то созрел для признания.

– Знаю, – тихо ответила Энджи, – но я пока не готова. Не могли бы вы никому не рассказывать о моем приезде? Я осталась бы вам крайне признательна.

Дженни Марсден испытующе поглядела на нее.

– Иногда нам кажется, что мы держим что-то в секрете, – промолвила старенькая медсестра. – А на самом деле это секреты держат нас. Будьте осторожны, не позволяйте тайне вами руководить.

Глава 2

Через стекло больничной палаты детектив Джеймс Мэддокс смотрел на шестерых девушек. С виду сущие подростки – одна блондинка, остальные темноволосые. Все истощенные, слабые. Пустые глаза, лица без выражения. У каждой сзади на шее татуировка в виде штрихкода.

Их нашли две недели назад на «Аманде Роуз», зарегистрированной на Кайманах яхте класса люкс, стоявшей на рейде в одной из живописных бухточек Виктории.

К «Аманде Роуз» детективов привело расследование дела «Крестителя». На борту теперь уже конфискованной яхты действовал секс-клуб «Вакханалия» – очень дорогой элитный плавучий бордель, а во внутренних каютах держали шестерых несовершеннолетних секс-рабынь. Все девушки были иностранки; кроме этого, о них мало что было известно – после освобождения ни одна не произнесла ни слова.

Рядом с Мэддоксом стояли детектив Кьель Хольгерсен, консультант из службы поддержки потерпевших и врач-психиатр.

– Как думаете, когда они заговорят? – спросил Мэддокс, не отрывая взгляд от девушек. Те сидели за столом перед подносами с больничной едой, но только одна девушка апатично тыкала вилкой в еду. Остальные сидели неподвижно, явно зная о том, что за ними наблюдают. Под охраной полиции их разместили в палате, делившейся на спальную и жилую зоны, и медленно выхаживали – восстанавливали здоровье и лечили зависимость от опиоидов, на которые их подсадили. От прессы местонахождение девушек скрыли.

– Пока трудно сказать, – отозвался врач. – Могут пройти месяцы, а то и годы, даже с учетом лечения. Налицо выраженная кататоническая депрессия – больные почти все время неподвижны, с трудом засыпают, разучились сосредоточиваться и принимать даже маленькие решения, боятся резких движений и громких звуков, у них отсутствует аппетит, они быстро устают. Когда их к нам привезли, у них просто сесть в кровати занимало по несколько часов…

– Между собой не общаются? – спросил Мэддокс.

– Отмечено невербальное общение, но оно сводится к переглядыванию и изредка к жестам. Одна из наших медсестер слышала, как две пациентки перешептывались – вон та, которая гоняет куски по тарелке, и блондинка, – добавил психиатр. – Но они замолчали, как только заметили медсестру.

– А медсестра не может предположить, на каком языке они говорили?

Врач покачал головой:

– По ее мнению, на каком-то славянском.

– Ну, это сразу сужает зону поиска, – буркнул Хольгерсен. Высокий и тощий, он нехарактерно для себя прямо стоял рядом с Мэддоксом, не отрывая взгляда от девушек. – Полная загадка эти девчонки. Кто бы мог подумать, что «Креститель» приведет нас к растреклятой тайне с международной торговлей людьми?

– Они никому не доверяют, – добавила их консультант из службы поддержки потерпевших. – Их мучили, подсадили на наркотики, подвергали психологическому насилию; они смертельно боятся сообщить что-нибудь о себе персоналу больницы или мне, вероятно, опасаясь встречных обвинений…

Мэддокс присмотрелся к девушке, ковырявшей больничную еду: высокие острые скулы, довольно крупный нос, широко поставленные миндалевидные глаза, черные, как угли. Густые темные волосы стянуты в простой понитейл. На вид младше Джинни. Тошнотворная маслянистая вязкость возникла внутри при воспоминании о том, как он едва не потерял дочь в схватке с «Крестителем». Вспомнилось и остальное, что произошло за последний месяц: как он сперва поддался страсти, а потом не на шутку влюбился в свою напарницу Энджи Паллорино, которая ослушалась приказа начальства ради спасения Мэддокса и Джинни и теперь рискует потерять из-за этого работу. От этого детективу было тяжело. Он прекрасно представлял, как расстроена Энджи отстранением от расследования «штрихкодов» – ведь это она первой потянула за эту ниточку и наткнулась на след настоящей мафии! Кроме того, она не первый год работала в отделе расследований сексуальных преступлений и умела находить подход к жертвам изнасилований. Мэддоксу остро не хватало в команде женщины-детектива с соответствующей квалификацией.

Глядя на темноволосую девушку в палате, он, не в силах побороть себя, видел в ней свою восемнадцатилетнюю Джинни в коконе из пленки, подвешенную под старой, грозящей в любой момент рухнуть эстакадой, в темноте и тумане. И Энджи, ползком пробирающуюся к середине моста, чтобы освободить его дочь…

Мэддокс потер лоб, заставляя себя вернуться мыслями к шестерым, по сути дела, неизвестным потерпевшим.

Как вас зовут? Кто вас привез в нашу страну? Где ваша родина, семья, друзья, дом? Вас же наверняка ищут!

В убойный отдел Мэддокса взяли недавно и сразу поручили руководить поимкой «Крестителя». Сейчас его попросили возглавить новую следственную группу, специально созданную для расследования дела шести татуированных найденных девочек. В помощь себе Мэддокс набрал представителей отделов по борьбе с изнасилованиями, сексуальной эксплуатацией, по борьбе с наркотиками и из разыскного. Развитие дела ожидалось бурным: девушки попали в страну сложным маршрутом и явно усилиями международной преступной сети торговли «живым товаром»: сомнительные паспорта, найденные на борту «Аманды Роуз», не были предъявлены ни на одной канадской таможне и не имели отметок о въезде. Напрашивалась мысль, что паспорта придержали на будущее, когда «Аманда Роуз» с пленницами на борту направится в территориальные воды Северной и Южной Америк – традиционный маршрут плавучего борделя, как уже удалось установить.

Тайной оставалась и личность владелицы-управляющей-сутенерши «Вакханалии» мадам Ви, которой на вид можно было дать все семьдесят лет, и трансгендера Зайны, телохранителя и по совместительству личной помощницы мадам. На яхте документов этой парочки не нашли.

– Кататоническая депрессия могла возникнуть из-за отмены опиатов? – спросил Мэддокс, игнорируя мобильный, который завибрировал в кармане.

– Опять-таки сложно сказать, – отозвался психиатр. – Ломка иногда проявляется тревожностью, упадком сил, бессонницей, потливостью, ощущением внезапного жара или холода, болями в животе, тошнотой и рвотой, однако мое мнение – состояние этих девушек скорее свидетельствует о перенесенном длительном физическом и эмоциональном насилии. Это результат психологической травмы.

– Мы постоянно видим такое у выживших жертв сексуальной эксплуатации, – поддержала его консультант из службы поддержки потерпевших. – Тактика контроля, которую применяют современные работорговцы, включает запугивание в сочетании с социальной изоляцией в той или иной форме, насильственное удержание, отбирание личных документов, введение жестких правил, ограничение физической активности и постоянное насилие или угрозы применения насилия. Многие жертвы верят, что если они не согласятся заниматься проституцией, то перебьют их близких, где бы ни проживала семья. Некоторые страшатся позора – вдруг родные узнают, что они занимались или занимаются проституцией… – Женщина глубоко вздохнула. – Мне кажется, девушкам угрожали лишением жизни и убийством близких, если они заговорят.

Гнев и ненависть сгустились холодным желе у Мэддокса внутри от этих слов консультанта СПП, которая была еще и квалифицированным психотерапевтом.

– Пройдет немало времени, прежде чем они начнут нам доверять, – тихо заключил он.

– И еще больше, прежде чем поверят, что отныне они в безопасности.

Мэддокс встретился взглядом с консультантом:

– То есть они еще не поняли, что свободны?

Она покачала головой:

– Не исключено, что они просто не знают, что такое свобода.

Решимость, холодная и непреклонная, сжала челюсти Мэддокса. Он перевел взгляд с консультанта СПП на психиатра:

– Звоните в любое время, если наметятся перемены.

Врач кивнул:

– Если какая-то реакция и будет, то, скорее всего, у нее, – он кивнул на темноволосую девушку, которая уже отложила вилку. – Она старшая и психически более выносливая. Либо ее не так давно втянули в этот бизнес, она меньше вынесла и меньше подвергалась промыванию мозгов. Или же нам просто попалась от природы стойкая девушка. Иногда волю к жизни невозможно сломить.


Мэддокс в сопровождении Хольгерсена шел к выходу из корпуса, когда в кармане снова завибрировал мобильный. Он замедлил шаг и достал телефон, вдруг вспомнив, что ему уже звонили, но он не мог ответить.

– Мэддокс, – резко сказал он в трубку. Вид безучастных ко всему девушек-подростков, заторможенных, апатичных, лишил его остатков терпения. В нем горело желание найти и посадить того, кто превратил почти детей в эти тени. В первую очередь он наметил взяться за мадам Ви и Зайну. На время следствия обеих поместили в тюрьму в северной части острова, но на допросах обе молчали как рыбы. Нужно, чтобы хотя бы одна из подозреваемых не выдержала и заговорила. Хватит миндальничать.

– Как это понимать, Джеймс? – с напором начала бывшая супруга. – Ты снова протупил визит Джин к врачу!

Мэддокс даже остановился от удивления и взглянул на часы – семнадцать минут седьмого. Черт, черт! Шедший впереди Хольгерсен тоже замедлил шаг и вопросительно поглядел на босса.

Мэддокс махнул ему идти дальше, показав, что скоро освободится. Хольгерсен зашагал к выходу своей характерной размашистой походкой, а Мэддокс свернул в пустую больничную рекреацию.

– Слушай, Сабрина, я…

– Даже не начинай! Она была записана на половину пятого! Я звоню узнать, как прошло, и узнаю, что ты за ней не заехал, и сегодняшнюю встречу с психотерапевтом пришлось отменить!

Мэддокс почувствовал угрызения совести. Он все силы бросил на то, чтобы справиться с нешуточной бурей, поднявшейся после ареста «Аманды Роуз», и совсем забыл, что поклялся дочери лично возить ее к врачу. Как ни крути, помощь психолога понадобилась Джин из-за участия Мэддокса в охоте на «Крестителя». Девушка чуть не погибла из-за его работы – розыска чудовищ в человеческом облике, потому что серийный убийца Спенсер Аддамс нанес удар по самому дорогому, что было у детектива, метя в его единственную дочь.

Мэддокс провел пальцами по волосам.

Черт, ну почему Джинни не позвонила и не напомнила? Но тут же он спохватился – может, и звонила, а он не ответил своему ребенку, занятый спасением чужих дочерей!

– Я с этим разберусь.

– Джин перезаписалась на другой день, но мы же с тобой договорились, Джеймс! Мы договорились, что она останется на острове, только если ты будешь рядом! Ты обещал возить ее к психотерапевту!

Мэддокс растянул узел галстука.

– Сабрина, я сказал – я разберусь. Просто у меня сейчас…

– Твое «просто» – история нашей жизни! Меня тошнит от этого слова! Из-за твоего «просто» разрушился наш брак, из-за твоего «просто» мы тебя неделями не видели! Из-за твоего вечного «просто» тебя не хватало на элементарные отцовские обязанности, поэтому-то Питер и…

– Хватит, – процедил Мэддокс сквозь зубы, теряя терпение.

«Как раз по этой причине я переехал на остров и нашел здесь работу – чтобы все исправить, чтобы быть ближе к дочери, наладить общение… Чтобы спасти то, что осталось от семьи… чтобы стать хорошим отцом…»

Получалось у него плохо – он снова подвел свою малышку, забыв обо всем, кроме несчастных девушек с вытатуированными штрихкодами.

Всю жизнь к этому все и сводится: пока идет расследование, он обязан думать о задержании негодяя, но как только преступника удается поймать, ему поручают новое дело. Как прикажете работать не щадя себя, добиваясь справедливости для жертв и их близких, и одновременно обеспечивать семью, стараться быть хорошим мужем и отцом и в результате все равно остаться ни с чем? Существует ли в природе способ раскрывать изощренные преступления, оставаясь при этом заботливым семьянином, посещая школьные праздники, спортивные соревнования и выступления хора, которые Мэддокс пропускал много лет, делая для потерпевших все, что в его силах?

Он набрал воздух в грудь и медленно выдохнул.

– Я все улажу, – ровно произнес он. – Я…

– Чепуха! У тебя, говорят, опять крупное расследование, а я по многолетнему опыту знаю, что это означает: ты опять будешь сутками пропадать на работе! Как у тебя твоя трехногая дворняжка еще не сдохла от избытка заботы! Не говоря уже о том, когда ты только успеваешь встречаться с этой своей… из полиции…

– Ее зовут Энджи. Запомни уже имя детектива, спасшего жизнь твоей дочери, Сабрина.

Сабрине, видимо, стало неловко. Она помолчала.

– Я ей очень благодарна, – продолжала она уже мягче, – но ведь в конечном счете это из-за тебя Джинни оказалась в опасности! Короче, я сажусь на первый же паром, собираю вещи Джинн и увожу ее домой, на материк. Она будет жить у нас с Питером – уж мы проследим, чтобы она получила всю необходимую психологическую помощь. Я уже договорилась с местным психотерапевтом, он согласен ее взять. Джинни сейчас не должна быть одна, а с учебой решим – переведется в УБК[2], гораздо, между прочим, престижнее, чем какая-то Виктория…

Слушая болтовню бывшей жены, Мэддокс невольно сжимал челюсти.

– Я сейчас не могу разговаривать, – тихо сказал он. – Я нахожусь на работе и перезвоню позже, когда у меня будет время.

– Джеймс, не смей этого…

Он сбросил звонок и проверил входящие. Пропущенный звонок от Энджи, от Джинни ничего. Подойдя к окну, он набрал телефон дочери и, слушая гудки, разглядывал парковку. Уже сгущались сумерки, и шел мелкий дождь – струйки воды, извиваясь, стекали по стеклам. В светящемся тумане под фонарями Хольгерсен прогуливал ковылявшего на трех лапах Джека-О, которого Мэддокс нашел умиравшим на дороге на прошлый Хэллоуин. Со смутным напряжением он следил за своим напарником: тот оставался загадкой, полный странностей и пунктиков. С виду не способный сказать и двух грамотных фраз, Кьель Хольгерсен был одним из самых проницательных и умных сыщиков, которых встречал Мэддокс. Он подозревал, что специфическая речь Хольгерсена была либо способом застать собеседника врасплох, либо отвлекающим маневром. Но что он прячет, вот вопрос… В нем шевельнулась безотчетная тревога. Хольгерсен ему импонировал, но Мэддокс не был уверен, что парню можно доверять.

– Папа?

Мэддокс напрягся.

– Джинн, прости, что я забыл про врача. Что ж ты не позвонила?.. У тебя все нормально?

– Пап, да все прекрасно! Не хотелось тебя беспокоить, я же представляю, как ты сейчас занят. Больше всего я хочу, чтобы ты отыскал негодяев, которые издевались над этими девочками. Делай все, что надо, чтобы их посадить… – голос Джинни пресекся от волнения. – Это те же самые, кто убил Грейси и Фейф и мучил Лару, кто толкнул их на дурную дорожку, кто скрывал убийцу… – Джинн говорила о девушках из Виктории, ставших жертвами «Крестителя». – Их надо отправить за решетку на максимальный срок… А со мной все прекрасно, я могу и даже хочу ездить на эти сессии сама.

Мэддоксу тут же вспомнилась дочь в полиэтиленовом коконе. Внутри у него образовался кусок льда, а рука сама собой сжала телефон.

– Чем ты сейчас занята? – тихо спросил он.

– А что?

– Да так просто. Мне нужно убедиться, что ты в порядке.

– У меня гости.

– Кто?

Секундная пауза.

– Друг.

– Кто конкретно?

– Ты его не знаешь.

– Парень?

– Да, парень.

– А твоя соседка дома?

– Дома. Но даже если бы она и вышла, со мной бы ничего не случилось. Это тебя мама накрутила, да? Скандалила, что ли? – Не давая Мэддоксу возможности ответить, Джинни продолжала: – Пап, она уговаривала меня переехать к ним с Питером, но я отказалась. Я не хочу туда. Это все равно что струсить и убежать в собственную детскую… Я останусь на острове. Мне нравится университет, новые друзья, своя квартира…

– Джинн, это не тебе ре…

– Если ты хочешь сказать – не мне решать, то разреши напомнить: мне через четыре месяца исполнится девятнадцать.

Мэддокс невольно вспомнил девушек со штрихкодами. Даже старшей из них до девятнадцати еще жить да жить.

– Я справлюсь, я и маме так сказала. И не пропущу ни одной сессии у психотерапевта – туда, между прочим, автобус ходит…

– На когда ты перенесла? – только и спросил Мэддокс.

– В следующий четверг на шесть, после лекций.

– Значит, детка, вот как мы сделаем: я буду ждать тебя в машине у твоего дома в полшестого в следующий чет…

– Да зачем же…

– Джинн, это нужно мне. Сделай это для меня, пожалуйста.

После некоторого колебания Джинни ответила:

– Ну, ладно, конечно.

– А после сессии мы с тобой куда-нибудь пойдем, поужинаем и поболтаем, договорились?

– Хорошо, пап.

Мэддокс закончил разговор с тяжелым сердцем и снова взглянул на часы: надо позвонить Энджи. Как-то у нее прошла встреча с медсестрой из Сент-Питерс? Он начал набирать Паллорино, когда больничные двери разъехались, и вошел Хольгерсен, весь блестящий от дождя, с Джеком-О под мышкой.

– Сарж! – начал он, размашистой походкой спеша к Мэддоксу. – Нам нужно срочно двигать в управление – адвокат Зайны предлагает сделку. Зайна согласна кое-что рассказать о штрихкодовых!

Глава 3

Энджи смотрела вслед Дженни Марсден, исчезающей в тумане и вечерней мгле, и думала, что старая медсестра права – тайна держит человека в плену. Тайна обладает немалой силой, коль скоро ее раскрытие угрожает положению и связям человека. Тайна прошлого Энджи выставляла ее жертвой, и от этого опускались руки, потому что копы – и в ее отделе расследований сексуальных преступлений, и в убойном, куда она мечтала перейти, – обладают превосходным чутьем на свежую кровь и незатянувшиеся раны. Как стая волков, они готовы наброситься на слабое звено в своей цепочке и покончить с ним – первобытный инстинкт выживания, ибо стая ровно настолько сильна и быстра, как ее слабейший представитель. А без своей стаи копу не выжить.

С нелегким существованием единственной женщины в отделе Энджи справлялась просто: если кто-то угрожал или задирал ее, она сразу била кулаком в нос (это эффективно сдерживало женоненавистников вроде Харви Лео). Но как раз поэтому она и не горела желанием делать свой очень личный секрет всеобщим достоянием. Служебное расследование по факту применения чрезмерной силы еще не завершено, и Энджи меньше всего хотелось прослыть воплощением полицейской жестокости: в родном управлении и пальцем не пошевельнут, чтобы ей помочь. Полиция Виктории и без того не знает, как обелить свою репутацию после скандальной утечки в СМИ секретной информации по делу Спенсера Аддамса.

Дженни Марсден скрылась за углом, и Энджи побрела по мощеному переулку, задержавшись перед тускло освещенным служебным входом. Закрыв глаза, она вдохнула запах дождя, впитывая звуки города и стараясь мысленно перенестись на тридцать два года назад, чтобы вспомнить, что случилось перед тем, как ее посадили в бэби-бокс.

Туман и дождевая влага окутывали ее плащом. От мокрых булыжников поднимался своеобразный металлический запах, ассоциировавшийся у Энджи с падавшим снегом.

Но память молчала.

Тогда Энджи поднялась по ступенькам собора и потянула на себя тяжелую деревянную дверь. Внутри собор был огромен и величествен. Мигали свечи, тянясь маленькими золотыми язычками к витражам и густым теням под сводами. Над алтарем распятый Иисус поник головой в терновом венце с длинными острыми шипами; руки и ноги пригвождены к кресту. Энджи напрягала память, силясь услышать чудесное меццо-сопрано, выводившее «Аве, Мария» в тот роковой сочельник, – тот самый гимн, который пела, раскачиваясь на стуле, ее потерявшая рассудок приемная мать в психиатрической лечебнице Маунт-Сент-Агнес. От этого пения у Энджи пробудились непонятные мрачные воспоминания, дремавшие в самой глубине души.

Она начала повторять про себя: «Аве, Мария, грация плена, доминус текум…», но в ушах эхом отдавались странные польские слова: «Утекай, утекай! Вскакуй до шродка, шибко! Шеди тихо! (Убегай, убегай! Забирайся сюда! Сиди тихо!)»

Голос был женский. Значит, какая-то женщина кричала ей, маленькой, забираться в «ангельскую колыбель» и сидеть как мышка, чтоб ни звука? Энджи вспомнился рассказ приемного отца, Джозефа Паллорино:

– На портрете, который мы с твоей матерью увидели в газетах, ты казалась копией нашей четырехлетней Энджи, погибшей в Италии в восемьдесят четвертом году. Такие же темно-рыжие волосики, тот же возраст, а главное, ее – в смысле, тебя – нашли у собора, в котором пела твоя мать, почувствовавшая в молитве некую связь с тобой. Она была убеждена, что это ты, что тебя вернули под Рождество, как Божественного младенца в яслях. Твоя мать увидела в этом знак свыше и сразу поверила, что ангелы принесли нашу Энджи обратно, и мы должны сделать все, чтобы удочерить тебя и с полным правом привести домой…

Энджи передернуло. Приемные родители ничтоже сумняшеся вставили ее в пустоту, образовавшуюся после гибели ребенка, заменив прежнюю Энджи на новую, из бэби-бокса. Они даже назвали ее так же и позволили считать, что она и есть их дочка, а шрам на лице остался от злосчастной итальянской аварии. Вот это так кризис самоидентичности…

Выйдя из собора, Энджи направилась к Франт-стрит, куда манили ярко освещенные витрины. Каблуки сапог гулко стучали по булыжникам, и от этого звука делалось холодно и пусто. В душе рождалось ощущение обреченности, неминуемого поражения. Ей никогда не узнать правды. Раз материалы дела уничтожены за давностью лет, а детективов нет в живых, возможность провести собственное расследование превращалась в мираж.

Остановившись у нового входа в больницу, Энджи снова обратила внимание на «Старбакс» через дорогу. Некоторое время она сквозь пелену дождя вглядывалась в окна кафе, затем обвела взглядом верхние этажи и соседние заведения. В оцифрованной газетной статье были фотографии, сделанные вскоре после перестрелки у больницы. Полиция оцепила собор, и свидетели вместе с кучкой зевак собрались на противоположной стороне улицы – правда, тогда там еще не было «Старбакса».

Спасаясь от дождя, Энджи встала к стене, вынула новый смартфон, купленный после того, как рабочий телефон пришлось сдать вместе с жетоном и пистолетом, – и открыла закладку с оцифрованными газетами. Ага, вот и фотографии. Человек двадцать в теплых куртках и шапках стоят под густым снегопадом в ярком свете прожекторов съемочной группы местных теленовостей, а поперек натянута желтая лента, означающая границу оцепления. В кадр попали и полицейские, и розовая неоновая вывеска: «Розовая жемчужина».

Энджи подняла глаза. Давно ли здесь «Старбакс» вместо ресторана? Что еще было в этом помещении после закрытия «Розовой жемчужины»? Это можно выяснить в следующий приезд в департаменте городского развития и лицензирования коммерческой деятельности, но спросить тоже можно… К тому же она с удовольствием выпила бы горячего сладкого кофе.

Натянув капюшон, Энджи вышла под дождь и пересекла Франт-стрит.

В этот вечерний час в «Старбаксе» было малолюдно: одинокий посетитель с ноутбуком сидел у дальней стены, и две женщины – как показалось Энджи, медсестры из больницы – вели разговор, устроившись в креслах в углу. Тихо играла музыка – что-то из лирического джаза.

Энджи заказала капучино и брауни. У девушки за прилавком было кольцо в носу, металлический штырек в верхней части уха и татуировка в виде большой паутины на толстой шее. Ячейки паутины напоминали чулок в сеточку, едва не лопающийся на толстом белом бедре. Готовый костюм для «Шоу ужасов Рокки Хоррора»… Энджи подошла к концу стойки, где молодой бариста делал ей кофе, и спросила:

– А вы не знаете, давно тут «Старбакс»?

Бариста задумался, гримасничая от усилий.

– Года четыре или пять, – он повернулся к татуированной коллеге: – Мартина, не знаешь, сколько это кафе работает?

Девушка покачала головой без малейшего интереса.

– У нас трубу прорывало полгода назад, – продолжал бариста, сосредоточенно взбивая в чашке пену. – Пришлось все ремонтировать, поэтому выглядит как новенькое.

– А что здесь было до «Старбакса»?

Молодой человек взглянул на нее:

– Китайский ресторан, чуть не с самой постройки дома. – Он улыбнулся: – Я почему знаю – бывший хозяин, старичок китаец, живет над нами.

– А как его зовут? – сразу спросила Энджи.

– Мартина, как старикана из прежней забегаловки зовут, не помнишь?

– Кен Линг… Или Ли, как-то так. – Мартина вытерла руки о фартук, взяла металлическую кружку и начала ополаскивать в раковине.

Бариста подал Энджи чашку капучино.

– Он каждый день спускается в районе двух, газетку полистать. Всегда берет зеленый чай с молоком и садится вон там, если не занято.

– Значит, завтра он тоже будет?

Бариста фыркнул.

– Ну, если ничего не произойдет… По этому китайцу можно часы сверять.

Окрыленная новой надеждой, Энджи взяла кофе и брауни и отошла к окну на Франт-стрит. Присев на высокий стул, она пригубила капучино, всматриваясь в фотографию в смартфоне. Если старый китаец работал здесь в восемьдесят шестом или знает тех, кто работал, у нее будет первый свидетель. Хоть есть с чего начинать. Завтра утром она поедет к вдове старого детектива в Норт-Шор, а к двум вернется сюда, чтобы застать бывшего владельца «Розовой жемчужины». В крайнем случае в городском архиве наверняка найдутся его имя и адрес… Или можно подняться на второй этаж и звонить во все квартиры, спрашивая Кена Ли…

Воспряв духом, Энджи откусила половину брауни и, жуя, набрала Мэддокса. Наслаждаясь вкусом шоколада, она слушала гудки в трубке, но включился автоответчик. Энджи сбросила звонок и с трудом проглотила кусок враз пересохшим горлом. Мэддокс сейчас занят делом девушек со штрихкодами, ее делом!.. Это Паллорино с Мэддоксом, идя по следу «Крестителя», обнаружили и спасли шесть юных девушек со странными татуировками. Энджи стало обидно до слез. Она спасла Мэддоксу жизнь, а он теперь работает над самым резонансным и одиозным расследованием в истории Виктории – без нее! Дело, без сомнения, будет стремительно разрастаться, когда начнут выявляться связи за границей, а ей остается лишь наблюдать со стороны, гадая, когда-то она сможет вернуться в полицию и сможет ли вообще.

Паллорино взяла чашку и начала мелкими глотками пить капучино, рассматривая огромную каменную больницу через собственное отражение в стекле. Потемневшая от дождя, угнездившаяся рядом с довольно зловещим готическим собором, больница Сент-Питерс навевала какие-то диккенсовские ассоциации, словно старинный особняк с галереями, переходами, леденящими драмами и тайнами. Здесь ее когда-то оставили. Отсюда началась ее новая жизнь в качестве Энджи Паллорино. На этом месте с грифельной доски ее детства были начисто стерты ранние воспоминания… Снаружи дождь превратился в снег, поваливший густыми хлопьями, которые плавно летели к земле большими невесомыми серебристыми листьями и укрывали крыши припаркованных машин и холодную мостовую.

Странное, неправдоподобное ощущение посетило ее, словно оказавшуюся на стыке двух личностей – неизвестной малютки и Энджи Паллорино. Вместе с чувством нереальности пришел страх, будто прорастая из глубокого подвала души, из ее похороненного прошлого, ощупью пробираясь в настоящее. Энджи решительно подавила этот страх: ей остается только идти вперед.

А для этого предстоит сперва вернуться на тридцать лет назад.

Глава 4

Среда, 3 января

Энджи проехала через висячий мост Лайонс-Гейт. Дворники скрипели, очищая стекло от слоя влаги, – моросил зимний дождь. В полдвенадцатого утра машин было сравнительно немного. Внизу отливали металлом воды залива Беррард. Слева, у пляжей Китсилано и Спаниш-банкс, больше десятка грузовых судов стояли в тумане, ожидая возможности войти в порт – ванкуверские грузчики бастовали уже вторую неделю. Справа, почти неразличимый в такую погоду, угадывался белоснежный американский вулкан Бейкер, зато впереди, на другом берегу залива, четко вырисовывались лесистые склоны Норд-Шор – лучи солнечного света иногда пробивались сквозь облака, плывшие над зеленым морем. Снежные шапки гор сверкали идеальной белизной.

Вдова ванкуверского детектива Арнольда Войта жила у своей дочери на склоне одной из этих гор. Войту в восемьдесят шестом поручили расследовать дело «ангельской колыбели».

Под тихую музыку на волне «Си-би-си» Энджи в прокатном «Ниссане Альмера» свернула на Марин-драйв. Служебную «Краун Вик», в числе прочего, тоже пришлось сдать, при этом Энджи обязали каждый рабочий день отзваниваться в управление – ей ведь продолжали платить по прежней ставке. «Отстранение – это тебе не отпуск», – подчеркнул сержант Мэтью Веддер.

Она с волнением думала о выводах независимой комиссии, решение которой не только может перечеркнуть ей карьеру, но и упечь под суд. Энджи Паллорино, коп до мозга костей, боялась даже представить, каково будет превратиться в обвиняемую.

Чтобы отвлечься, она нажала на «иконку» хэндс-фри на контрольной панели и снова набрала Мэддокса – пока только он знал о том, что Энджи когда-то нашли в ванкуверском бэби-боксе. Ей хотелось поделиться тем, что она узнала от медсестры. Вчера Энджи звонила ему из гостиницы, но всякий раз попадала на автоответчик.

Не прозвонив и сигнала, телефон сразу переключился на голосовую почту. Энджи ехала по Марин-драйв, слушая записанное приветствие Мэддокса. Остановившись на красный свет, она начала надиктовывать сообщение:

– Мэддокс, это я. Слушай, позвони мне! Я еду к вдове Войта в Норт-Шор. Ванкуверская полиция освобождала архивные помещения и уже уничтожила старые вещдоки…

Энджи закончила звонок с тягостным чувством. Ей не хватало Мэддокса, и от этого становилось не по себе. Она не желает по кому-то тосковать, не нужно ей никаких привязанностей! Пальцы крепче сжали руль. Увидев на светофоре зеленый, Энджи нажала на газ. Вечером они в любом случае увидятся – Мэддокс заказал столик в «Голове короля» по случаю ее «дня рождения». Фарс условного праздника стал положительно нестерпимым после того, как Энджи увидела бэби-бокс. Ведь на самом деле никто не знает, когда она родилась и у кого! Супруги Паллорино просто ткнули пальцем в календарь – им, видишь ли, показалось, что начало ее новой жизни должно примерно совпадать с началом года, но третье января уже чуточку отстоит от новогодних праздников, значит, у девочки будет свой «особый» день…

Энджи свернула налево, в Лонсдейл, невольно думая о своих приемных родителях. Она с Мириам и Джозефом Паллорино жили тут, в Норд-Шор, до окончания процедуры удочерения. Отец рассказал, что социальный работник и детский психолог наведывались по нескольку раз в неделю, а речевой терапевт заново учила Энджи говорить и занималась с ней английским. К тому времени взрослые начали подозревать – либо малютка росла в иной языковой среде, либо до нее никому не было дела.

«Утекай, утекай! Вскакуй до шродка, шибко! Шеди тихо!»

Энджи откуда-то знала смысл застрявших в памяти слов: «Беги, беги! Забирайся сюда, внутрь!»

Теперь она не сомневалась, что в детстве понимала по-польски и что голос, в панике заклинавший ее сидеть тихо, принадлежал матери или женщине, заботившейся о ней как мать.

Дорога пошла в гору. После поворота Энджи сбросила скорость и сверила адрес на столбе, отмечавшем начало крутой аллеи. Да, вдова Арнольда Войта живет здесь. Энджи подъехала к большому бревенчатому дому, выкрашенному бледно-серой краской, и остановилась у гаража.

Охваченная волнением и ожиданием, она глядела на дом. Сейчас она лично встретится с женой полицейского, который занимался поисками ее родных три десятилетия назад.

Глава 5

– Входите, пожалуйста, я Шэрон Фаррадей, мама вас ждет! – Дверь открыла хрупкая брюнетка с небрежным понитейлом, который, однако, украшал обладательницу: выбивающиеся вьющиеся пряди красиво обрамляли лицо. – Проходите к ней сюда.

Сняв ботинки и пальто, Энджи прошла за Шэрон Фаррадей в гостиную с деревянным полом, сводчатым потолком и стеклянной стеной, за которой открывался вид на раскинувшийся внизу город и залив Беррард. Верхушки небоскребов торчали из плотной тучи, опустившейся на Ванкувер. На полу среди разбросанных игрушек сидела очаровательная шалунья лет трех в штанишках с помочами и фланелевой рубашке. Светло-рыжие волосики были заплетены в косички.

– Привет, – произнесла девочка, с интересом уставясь на Энджи круглыми голубыми глазками.

– Кайли, это Энджи Паллорино, – сказала Шэрон. – Она пришла в гости к бабушке.

– А у меня динозавр, смотри! – Кайли протянула Энджи пластмассовую игрушку. – Он бронтозавр!

– Ясно, – Энджи нагнулась и оглядела игрушку.

– Мне на Рождество подарили. А тебе что подарили?

Энджи улыбнулась, вспомнив, как в сочельник занималась любовью с Мэддоксом на его яхте. Бушевал шквал, по палубе лупил дождь…

– Ну, динозавра мне точно не подарили.

– Жадины! – расплылась в улыбке Кайли, сморщив веснушчатый носик.

– Да уж, – выпрямившись, Энджи загляделась на фотографии на каминной полке. Счастливая семья – мама, папа и дочка, а в соседней рамке – пожилой человек с буйной седой шевелюрой, с удочкой в руке, обнимающий за талию худенькую женщину с серебристыми волосами и искренней улыбкой.

Энджи кивнула на фотографию:

– Ваши родители?

– Да, – ответила Шэрон. – Великий детектив и его домохозяйка-жена.

Энджи невольно взглянула на Шэрон, удивившись прорвавшейся в голосе обиде.

Хозяйка смущенно повела плечом:

– Я не хотела быть резкой, но знаете, когда человек работает в отделе тяжких преступлений… Этого не объяснить. Я практически не видела отца, пока три года назад он не вышел на пенсию, а у меня уже своя семья, я давно выросла. А на пенсии он прожил всего полтора года… – голос Шэрон дрогнул, глаза потемнели: – Вот так ждешь, ждешь заслуженного отдыха, мечтая насладиться жизнью и общением с детьми, а тут раз – и все, песня кончилась…

– Хочешь поиграть? – перебила Кайли. – Я тебе тираннозавра дам!

Энджи некоторое время смотрела в глаза Шэрон, потом перевела взгляд на Кайли. В этом возрасте окровавленную Энджи затолкали в бэби-бокс. В галлюцинациях ее преследует похожая малышка в розовом платье… По спине побежали мурашки, и Энджи Паллорино стряхнула с себя оцепенение:

– Сейчас не могу, Кайли, меня твоя бабушка ждет.

Шэрон указала на лестницу:

– К маме туда. – Понизив голос, она добавила: – Память у нее уже не та, что раньше, она иногда заговаривается и очень расстраивается, если не помнит. Вы уж с ней помягче.

– Конечно, – отозвалась Энджи, стараясь не выдать разочарования, и пошла вниз по деревянным ступеням.

– Надеюсь, вы любите овсяное печенье – мама все утро печет! – прибавила Шэрон.

Внизу дверь была приоткрыта. Энджи постучала и заглянула внутрь:

– Миссис Войт, здравствуйте, можно к вам?

Миниатюрная старушка с серебристыми волосами, в которой Энджи узнала женщину с фотографии, выглянула из-за угла. На ней был оранжевый фартук с огромными фиолетовыми баклажанами.

– Я Энджи, – представилась Паллорино, проходя в кухню-гостиную.

– Очень приятно, Ванда, – с английским акцентом ответила старушка. Рука у нее оказалась холодной и маленькой, как птичья лапка. – Арнольд был бы счастлив, что вы заинтересовались этим делом. Тайна девочки из «ангельской колыбели» не давала ему покоя до самого конца…

За разговором Ванда развязывала фартук.

– А вы много знаете о расследовании?

– Не то чтобы много, Арнольд ведь не обсуждал со мной работу, старался оградить меня от мрачных сторон своей профессии… Я вам чаю налью – вы любите чай? Присаживайтесь! – Ванда Войт показала на круглый стол под окном, выходившим в маленький сад. На яркой скатерти красовался чайник под стеганой грелкой, блюдо овсяного печенья, баночки джема, сметана и целый сервиз одинаковых чашек, блюдец и тарелок.

– Спасибо, с удовольствием, – Энджи присела к столу. – Какая красота, – не удержалась она, любуясь небольшой, но ухоженной лужайкой, обсаженной подстриженными кустами. В центре, как часовой, возвышался кипарис, свесив изящные ветви. Как только дежурные любезности были сказаны, чай налит, а горячее печенье намазано маслом и джемом, Энджи снова навела разговор на причину своего визита, стараясь, однако, не проявлять чрезмерного рвения. В разговоре с пожилыми нужен особый такт, они выросли и жили в другую эпоху. Им должно быть комфортно, спокойно и тепло на душе при мысли, что ты разделяешь их интересы. – Как я сказала по телефону, я расследую дело об «ангельской колыбели» для своей подруги…

– Стало быть, вы частный детектив? – уточнила Ванда.

– Ну, в какой-то мере да. Сейчас я выступаю в этой роли, – поставив чашку на блюдце, Энджи подалась вперед: – Этот случай получил широкую огласку благодаря газетам и телевидению, портрет где только ни показывали, однако никто не отозвался, даже дальняя родня не объявилась. Как вы думаете, можно сказать, что происшествие стало сенсацией?

Ванда, мелкими глотками пившая чай, задумалась и ответила не сразу.

– Знаете, примерно неделю новость не сходила с первых полос, но затем на Аляске произошло крупное землетрясение, и загадка девочки из «ангельской колыбели» отошла на второй план. Потом «Боинг» упал в Тихий океан, на нем как раз хоккейная сборная летела в Калгари, это надолго заняло все умы… – Ванда отпила чая и покачала головой: – У Арни даже ночные кошмары начались из-за этого расследования. О найденной девочке не поступило ни единого слова информации, он так не смог выяснить, откуда она взялась… Дело закрывал с огромным трудом, бесясь от ощущения своей беспомощности…

– Он, я так понимаю, возглавлял расследование?

– Да. А напарником у него был Руфус Стендер. Вместе расследовали и вместе принимали решение прекратить следствие, потому что появились новые, требующие внимания дела…

– А что произошло с Руфусом Стендером? – осторожно спросила Энджи. – Вчера в ванкуверском управлении мне сказали, что он тоже скончался.

«И у меня возникло ощущение, что мне чего-то недоговаривают».

Старушка помрачнела. Она медленно, двумя руками, опустила чашку на блюдце и промокнула губы салфеткой.

– Через несколько лет после «ангельской колыбели» им с Арни досталось… очень трудное дело. В парке Стэнли бесследно пропал восьмилетний мальчик – точно в воздухе растворился. Арни и Руфус в составе оперативной группы вели поиски – и нашли, на свою голову. Всего в квартале от парка. Они проводили обыск в большом доме, где квартиры сдавались в аренду, – одного тамошнего жильца видели за разговором с мальчиком непосредственно перед исчезновением. Дома его не оказалось, но управляющий впустил Арни и Руфуса в квартиру, сообщив, что жилец не появлялся с того дня, как мальчик пропал. Пока Арни разговаривал с управляющим, Руфус открыл холодильник посмотреть на продукты, проверить, действительно ли мужчина не заходил уже несколько дней…

Ванда замолчала, но с усилием заставила себя продолжать:

– А оттуда на пол с глухим стуком возьми и выпади плотно набитый черный пакет для мусора. В нем и оказался пропавший мальчик. Руфус потом признался, что доконал его именно мусорный пакет: бедного ребенка сунули в мешок, как отходы на выброс… Руфус все повторял как заведенный – ну зачем, зачем мешок, если все равно в холодильник затолкал?

Наступило молчание. Дождь за окном усилился, намокшие ветви кипариса клонились к земле.

– Руфус так до конца и не оправился, – отрывисто сказала Ванда. – Вот такая у полицейских работа в этом городе… Через несколько лет он привел дела в порядок, перестирал всю свою одежду, ровно составил обувь в шкафу, а потом пошел и лег на рельсы в Норт-Ванкувере. Тогда-то Арни наконец подал в отставку… Люди не понимают, как работа детектива сказывается на человеке и его семье. Они не знают, как мы на цыпочках обходим уродливую сторону этой профессии, перепады настроения, приступы депрессии, пьянство… – Старушка невидящим взглядом смотрела в окно. – Когда Арни возвращался после тяжелой смены, я не могла поговорить с ним по несколько часов. Он ложился на диван, включал телевизор – неважно, что – и пил пиво, постепенно приходя в себя. Замужем за ним было нелегко, но я любила Арни. – Ванда посмотрела на гостью: – Мне его не хватает.

У Энджи сжалось сердце при виде боли в глазах Ванды Войт. Поколебавшись, она нерешительно накрыла маленькую ручку старухи своей рукой.

– Примите мои соболезнования, – сказала она.

Ванда глубоко вздохнула:

– Простите, вы ведь приехали поговорить о другом… – Она высвободила руку, нашла в кармане платок, высморкалась и встала: – Я попросила Шэрон принести папины коробки из подвала. Они у выхода в сад, можете забрать.

– Какие коробки?

– Вон те, – Ванда пошла к стеклянным раздвижным дверям.

С бешено забившимся сердцем Энджи вскочила на ноги и кинулась за ней.

Ванда обошла диван и указала на две большие картонные коробки, какие в ходу в архивах. Коробки были заклеены желтым скотчем, а сверху черным фломастером жирно выведено: «Дело неизвестной из Сент-Питерс № 930155697—2, коробка № 1».

Потрясенная Энджи наклонилась и сдвинула верхнюю коробку.

«Дело неизвестной из Сент-Питерс № 930155697—2, коробка № 2».

Она подняла глаза на Ванду:

– Это что, вещдоки по делу девочки, найденной в «ангельской колыбели»?!

– Я же говорю, Арни так и не смирился с поражением. Он до конца жизни строил версии и гадал, может, когда девочка вырастет, она вернется и будет расспрашивать. Он знал, что ее удочерили, она попала в хорошую семью. Арни даже несколько раз звонил приемному папаше, узнать, как развивается малютка и не вспомнила ли она что-нибудь о той ночи или о прежней жизни, не сталкивалась ли приемная семья с чем-то подозрительным. Арни надеялся, что родственники девочки все же объявятся, но никто так и не пришел. Ему не удалось найти ни родню малютки, не тех, кто стрелял у собора. Когда Арни узнал, что старые вещдоки начали уничтожать, он поехал и забрал коробки. Вообще-то это нарушение правил – все подлежало сжиганию при свидетелях, но в коробках нет ничего ценного, оружия тоже нет, поэтому Арни разрешили их взять. Он сказал, что самостоятельно поработает над расследованием, и привез коробки домой.

– И как, продвинулся хоть немного?

– Листал папки, вынимал какие-то листки, куда-то ездил и кого-то расспрашивал. Потыкался, потыкался и снова заклеил коробки. Дом после его смерти я продала, но часть вещей перевезла и поставила в подвале.

Энджи не могла оторвать взгляд от картонных коробок. В животе все мелко дрожало.

Неужели такое возможно?

Неужели здесь лежат улики, о которых рассказывала Дженни Марсден? Результаты лабораторных анализов образцов крови, отпечатки пальцев, отчеты баллистиков, отчет медсестры о наличии или отсутствии следов изнасилования у найденыша? Биологические следы, которые можно отправить на повторный анализ и выделить ДНК?

– Мне кажется, Арни отдал бы их вам, – тихо сказала вдова. – Он бы порадовался, что кто-то продолжает поиски.

С колотящимся в горле сердцем Энджи смотрела на коробки, будто перед ней разверзся портал в прошлое.

И в будущее.

Глава 6

Энджи кружила по кварталу, лишь на третий раз отыскав свободное место возле «Старбакса»: ей хотелось и из кафе видеть «Ниссан» с драгоценными коробками. Торопливо выбравшись из машины, она скормила счетчику монеты. Шел уже третий час дня. Надев сумку через голову, Паллорино побежала в «Старбакс»: дул холодный ветер, но дождь перестал. С бьющимся сердцем Энджи распахнула дверь.

Ее охватили тепло и аромат кофе. В зале было людно и шумно, за прилавком работала другая смена. Энджи даже вздрогнула от волнения, увидев пожилого китайца, склонившегося над газетой за маленьким круглым столиком.

Пробираясь между посетителями, Энджи подошла туда.

– Доброе утро, – сказала она, стараясь, чтобы голос звучал мягко.

Старик поднял голову. На вид ему можно было дать лет семьдесят пять, и был он маленький и согнутый, как вопросительный знак, в чересчур просторном для него твидовом пиджаке. Оттопыренные уши торчали, как ручки у кружки, из-под густого венчика белых волос, окружавшего блестящую смуглую лысину в старческих родимых пятнах. Под выпуклыми круглыми скулами рот казался впалым, словно беззубым. Глубоко посаженные карие глаза вопросительно смотрели на Энджи из-под маленьких очков в металлической оправе.

Энджи улыбнулась:

– Меня зовут Энджи Паллорино. Вчера бариста сказал, что вас можно найти здесь. Скажите, это вы владели рестораном китайской кухни «Розовая жемчужина»?

Старик нахмурился:

– Да, много лет. Ресторан принадлежал моей семье. Я работал в «Жемчужине» с ранней юности.

– Разрешите к вам присесть? Мне нужно кое о чем узнать.

Китаец снова нахмурился и поправил очки. Энджи отметила легкий тремор рук – от возраста или болезни.

– Я уже собирался уходить. Через пятнадцать минут начнется передача, я ее всегда смотрю.

Энджи напряглась:

– Я вас не задержу.

Поколебавшись, старик указал на свободное место напротив:

– Заказать вам еще чашку чая? – спросила Энджи, отодвигая стул. – Или что-нибудь еще?

– Нет, спасибо, я правда тороплюсь.

Энджи быстро заговорила:

– В восемьдесят шестом году ваш ресторан находился в этом помещении?

– И в восемьдесят шестом, и до этого. Родители открыли «Розовую жемчужину» в восемьдесят втором. Мы с сестрой продали ресторан всего пять лет назад. Это часть истории Ванкувера – при «Розовой жемчужине» сменилось несколько эпох.

Паллорино подалась вперед:

– А вы не помните случай, когда в ночь под Рождество в «ангельской колыбели» оставили довольно взрослую девочку? У собора была перестрелка, крики, визг покрышек. Может, полиция вас тоже опрашивала?

Китаец свел брови, и его взгляд стал далеким, отсутствующим.

– Да. Это был важный день, как можно забыть. Перестрелка, ребенок… В газетах писали, что произошла бандитская разборка.

– А вы сами что-нибудь видели?

– Я – нет, я был на кухне. Мы закрывались поздно, после полуночи. В «Розовой жемчужине» кушали врачи, медсестры, санитары. Некоторые брали навынос, перекусить между сменами. За кассой в ту ночь стояла моя бабушка, вот она кое-что видела. Но она умерла много лет назад.

Энджи еле усидела на месте от адреналина:

– А что она видела?

В глазах старого китайца появилась осторожность. Он покосился на дверь. Энджи успокоительно положила руку ему на запястье:

– Пожалуйста, мне очень нужно знать! Моя подруга попросила меня разобраться в этом старом деле с «ангельским» подкидышем…

– Вы журналистка?

– Нет.

– Тогда из полиции?

– Я веду собственное расследование, – ответила Энджи. – Ищу родственников девочки по просьбе подруги.

Китаец оценивающе смотрел на нее в упор. Энджи, еле сдерживаясь, заставила себя спросить спокойнее:

– Ваша бабушка давала показания полиции?

Старик медленно покачал головой, словно не решив, доверять собеседнице или нет.

– Она не знала английского и недолюбливала полицию. Или лучше сказать, сторонилась. После Китая она боялась полицейских. Но нам она рассказала, что видела в ту ночь.

– Кому – нам? – тут же спросила Энджи.

– Мне, моей сестре, матери, отцу и брату. Бабушка стояла вон там, лицом к витрине, там тогда была касса, – старый китаец показал на конец прилавка напротив двери. – Снизу окна до половины закрывали красными шторами, чтобы прохожие не разглядывали посетителей, занятых едой… Дело шло к полуночи, но колокола на соборе еще не начали звонить, когда бабушка увидела женщину.

Сердце Энджи бешено забилось.

– Какую женщину?

– В платье. Она бежала через дорогу к переулку между больницей и собором, а на бедре, сбоку вот так, несла ребенка.

– Того, которого потом нашли в бэби-боксе?

– Я думаю, да. Бабушка и моя мать обратили внимание, потому что женщина была без пальто, хотя стояла зима и начинался снег. Из-за занавески бабушка разглядела женщину только сверху и приметила ребенка у нее на бедре. Она поспешила к окну, но беглянка уже скрылась в переулке. И тут – бабушка как раз стояла у окна – раздались крики, и вон оттуда выбежали двое мужчин, – старик показал налево от входа. – По словам бабушки, они гнались за женщиной с ребенком, размахивали пистолетами и тоже были без верхней одежды.

Во рту Энджи пересохло.

– А как выглядела эта женщина? – хрипло спросила она.

– Моя бабушка разглядела только длинные темные волосы. Вроде бы молодая.

– А мужчины какие были?

– Здоровые, мускулистые. Они тоже скрылись в переулке, и сразу начались выстрелы, но их заглушили колокола. Бабушка еще расслышала вдали визг шин, и мимо окон на большой скорости проехал черный фургон. Хотя фургон, может, и ни при чем, говорила бабуля. Только к утру, когда съехались журналисты и полицейские и у ресторана собралась толпа, мы узнали, что в «ангельской колыбели» нашли ребенка.

– И вы ничего не рассказали полиции о том, что видела ваша бабушка?

– Отчего же, – возразил китаец. – Они пробовали поговорить с ней через меня в качестве переводчика, но бабуля передумала – сказала мне по-китайски, что ничего не видела и все сочинила. Я перевел ее слова полицейским. Ей уже было восемьдесят два года, и она не очень хорошо видела из-за катаракты. Как назло, больше никто не заметил той женщины и бежавших за ней мужчин… – старик пожал плечами.

К «Старбаксу» подъехал автобус, остановился и с громким шипением открыл дверцы, выпуская пассажиров. При виде автобуса старый китаец опомнился и взглянул на часы.

– Мне пора, – он свернул газету и, опираясь на столешницу, поднялся на ноги. – Удачи в ваших поисках, – он слегка поклонился.

– Подождите, подождите, – Энджи вскочила, шаря по карманам в поисках визитки. – Я не записала вашего имени, а мне может понадобиться встретиться еще или позвонить. – Она подала старику свою карточку. Прочитав, китаец поднял на нее глаза с иным выражением:

– Значит, вы все же из полиции?

– На острове Ванкувер я действительно работаю в полиции, но, клянусь, данное расследование не имеет отношения к моей работе. Это личная услуга моей подруге.

В маленьких карих глазах появилось недоверие.

– Моя подруга и была той девочкой, которую оставили в «ангельской колыбели», – вполголоса добавила Энджи, торопясь восстановить доверие прежде, чем старик уйдет. – Она хочет знать, почему ее там оставили и кто она. Я ей помогаю. Скажите, как с вами связаться, если понадобится?

– Мое имя Кен Лау, – наконец ответил старик, опуская визитку в карман. – Моя квартира на втором этаже. Мы всегда жили над «Розовой жемчужиной», а теперь я живу над «Старбаксом».

– А телефон?

– Найдете в телефонном справочнике. Лау с Франт-стрит.

С этими словами старик, шаркая, поплелся к выходу. Дверь за ним медленно закрылась.

Глава 7

Энджи ужасающе медленно продвигалась по длинной дамбе к паромному терминалу в Цавассене. Ей не терпелось вернуться на остров и успеть на ужин с Мэддоксом, чтобы поделиться своими открытиями, но дождь и шквал сорвали несколько паромных рейсов, и у переправы скопилась настоящая автомобильная очередь. Разговор с Кеном Лау съел весь запас времени.

Сейчас приходилось буквально ползти. Коробки на заднем сиденье «Ниссана» казались одушевленными и давили своим присутствием, полные запутанных тайн, заняться которыми чесались руки. Но придется подождать: Энджи решила вскрыть запечатанные коробки в стерильных условиях, в перчатках, на случай, если внутри окажутся годные для повторных анализов вещдоки. Паллорино уже решила позвонить доктору Санни Падачайе, директору отдела криминалистической экспертизы в Виктории, и спросить частную криминологическую лабораторию с самым современным оборудованием, где можно провести все тесты, какие позволят сохранившиеся образцы. Деньги – не проблема: эти вещдоки бесценны, а у Энджи есть сбережения – ей некогда было тратить все эти годы. Две коробки на заднем сиденье радикально изменили ситуацию: вместе с ними появилась надежда.

Энджи чертыхнулась, резко затормозив: очередь впереди машин встала намертво. Паллорино нетерпеливо постукивала ногтями по передней панели. Порывы ветра раскачивали «Ниссан», порывами неся через дамбу дождь и туман. Энджи нажала «иконку» мобильной связи и набрала номер Мэддокса. Телефон прозвонил несколько раз и переключился на автоответчик.

– Привет, это снова я. Застряла в очереди на паром, еду домой. Вот, решила тебе сообщить.

Она нажала отбой, но странная пустота оттого, что с Мэддоксом целый день невозможно связаться, немного подпортила радость от обретения коробок и рассказа Кена Лау.

Энджи ждала, когда машины снова двинутся по дамбе, выдававшейся в неспокойный океан. Небо потемнело, набежали сизые тучи – надвигался новый атмосферный фронт. И тут внимание Энджи привлек яркий свет в тумане на узкой полоске пляжа. Она вгляделась через боковое стекло, покрытое извивающимися червячками сползающих капель. Вокруг источника неестественно яркого света собралась группа людей. Вверху, у кромки насыпи, Энджи заметила фургон телекомпании «Си-би-си». Заинтригованная, она достала из бардачка бинокль – полицейские привычки укореняются глубоко – и опустила стекло. Дождь мгновенно намочил ей щеки, пока Энджи наводила резкость. Кто-то держал огромный раскрытый зонт над полной блондинкой, которую с пристрастием расспрашивала репортерша в длинном черном пальто и с микрофоном в руке. Короткие волосы толстухи ерошил ветер, на поводке она держала маленькую белую собачку. Когда женщина повернулась боком, Энджи поняла – она не полная, а беременная на солидном сроке: живот натягивал синюю куртку. Блондинка указала на скальный выступ на берегу, и оператор повернул камеру в том направлении. Энджи охватило смутное предчувствие надвигающихся важных событий.

От звонка мобильного она так и подскочила и сразу нажала кнопку на контрольной панели, не сомневаясь, что звонит Мэддокс.

– Паллорино, – машинально назвалась она, едва не прибавив «отдел расследования сексуальных преступлений».

– Веддер, – послышалось в трубке, и Энджи замерла. Веддер был главой ее отдела и непосредственным начальником Энджи последние шесть лет. Именно через Веддера независимая комиссия предпочитала общаться с Паллорино.

– Сэр? – отозвалась Энджи, поспешно поднимая стекло.

– Можешь подъехать сегодня в управление? Выводы комиссии готовы, внутреннее расследование тоже закончено. Нужно встретиться и обсудить.

На долю секунды Энджи лишилась дара речи. Кашлянув, она спросила:

– И что там вывела комиссия?

– Это мы тебе скажем при встрече. Да, и приведи с собой представителя профсоюза.

Черт!.. Глаза у Энджи защипало. Она с силой потерла лоб.

– Я сейчас в очереди на паром в Цавассене, – медленно сказала она. – Если втиснусь на следующий рейс, буду у вас в кабинете в начале шестого. Сейчас позвоню Мардж Бьюченан и узнаю, может она в это время или нет.

– Мне перезвони, когда с Бьюченан договоришься.

– Сэр, а кто это «мы», вы сказали?

– Я и Флинт.

Энджи выругалась про себя. Инспектор Мартин Флинт возглавлял управление специальных расследований, куда входили отдел расследования сексуальных преступлений, отдел по борьбе с сексуальной эксплуатацией, отдел, занимавшийся рецидивистами, и отдел по борьбе с домашним насилием и сексуальными домогательствами. Все, ей конец – точно уволят.

– Но скажите мне хоть что-нибудь, я же должна подготовиться!

– Энджи, мне очень жаль. – От того, что он назвал ее по имени, легче не стало: тон Веддера свидетельствовал, что и ему не легче. Веддер хорошо к ней относился, принимал ее сторону, когда Энджи сталкивалась с закоренелыми сексистами – тем же Харви Лео. Паллорино сдружилась с Веддером и доверяла ему как никому другому. Значит, работа стремительно накрывается медным тазом. Нечего было и надеяться – вышибут с треском. Просто она не ожидала, что так быстро… Больше всего ее теперь волновало, передаст ли комиссия ее дело в прокуратуру: ей ведь могут вменить в вину неоправданное применение летального оружия. – Извини, что вызываю сегодня, – я помню про твой день рождения.

Да уж, поздравил так поздравил.

– Я буду в управлении, сэр, – отрывисто ответила Энджи, ткнула в кнопку, сбрасывая звонок, и некоторое время посидела неподвижно. Через боковое стекло было видно, что съемочная группа переместилась ближе к торчащему выступу. Грузовичок, стоявший за «Ниссаном», просигналил – впереди машины медленно поехали. Не оборачиваясь, Энджи показала за плечо средний палец и нагнулась, переключая передачу. Теперь ее переполняло не нетерпение, а тревога, оттого что прежняя, знакомая жизнь действительно закончилась.

Затормозив у кассы, она опустила стекло, и соленый ветер хлестнул ее по лицу, терпкий от запаха моря и обещания перемен.

На паром «Королева севера» «Ниссан» втиснулся последним. Трап под ним глухо лязгнул, когда Энджи въехала на автомобильную палубу. Звук непоправимости… Трап начали поднимать, и человек в ярко-оранжевом жилете замахал сигнальным фонариком, показывая ей глубже заехать в темное чрево парома. Моторы заурчали, застучав металлом. Энджи повернула ключ, вышла из «Ниссана» и застегнула утепленную куртку доверху. Поднявшись на пассажирскую палубу, она толкнула тяжелую дверь и вышла под мощные порывы ветра. Она стояла на носу парома, вцепившись в перила и не прячась от шквала, не обращая внимания на ледяной дождь, хлеставший по щекам. Впереди, за серо-стальной водой, – остров Ванкувер, ее дом. Сзади остается материк, ее неизвестное прошлое. Взревел гудок, и урчанье моторов изменилось. Винты взбили белую пену, поплывшую по поверхности моря, и паром отвалил от пристани. Энджи казалось, что она стоит на неведомом пороге, готовясь сделать шаг.

Глава 8

Мэддокс удержался от того, чтобы растянуть галстук, хотя в комнате для допросов в региональной исправительной тюрьме очень душно и жарко. Корпус из шлакоблока. Блеклые тюремные стены, двустороннее зеркало, запертая дверь. У двери охранник в черной форме – ноги расставлены, мощные плечи напряжены, правая рука сжимает левое запястье – готов к любым неожиданностям. На нагрудном кармане значится «Морден». На ремне кольцо с ключами и дубинка. Напротив Мэддокса сидит заключенный, которого он приехал допросить, – трансгендер Зайна, телохранитель и секретарь мадам Ви, арестованный на борту «Аманды Роуз» две недели назад.

Рядом с Зайной сидит адвокат Израэль Липманн. За допросом через хитрое зеркало следят Хольгерсен, представитель прокуратуры и сотрудник тюрьмы.

Мэддокс, Хольгерсен и представитель обвинения приехали на полуостров Саанич в Уилкинсон-роуд (старую тюрьму максимально строгого режима, где содержались и осужденные, и арестованные до суда), когда Липманн предложил сделку в обмен на перевод своего клиента в другую тюрьму и смягчение обвинений. Детективам и прокуратуре он посулил информацию о личностях девочек с татуировками-штрихкодами.

Если Зайна выведет полицию на поставщиков «живого товара», это станет настоящим прорывом в расследовании. Торговля женщинами – это уже уровень международной организованной преступности; штрихкоды на коже недвусмысленно давали понять, что владельцы «товара» – серьезные люди, со своим клеймом.

Мэддокс рассматривал орлиные черты сидевшего напротив двухметрового трансгендера. Волосы заключенного были острижены по-военному коротко и выкрашены в серебристый цвет. От Липманна детективы узнали, что Зайна идентифицирует себя как женщину, и Мэддоксу было странно и непривычно считать «особой женского пола» палача, тюремщика и торговца людьми. Но Джеймс Мэддокс над этим, как говорится, работал. Кожа заключенной была необычного пепельного оттенка, глаза почти бесцветные. Зайна сидела в тюремной одежде – ярко-красных брюках и такой же рубашке с буквами «РИТ-В, БК» на спине – странно спокойная, с бесстрастным лицом. Опухшую левую щеку украшали свежие фиолетовые синяки, на виске швы, на шее след от веревки. Мэддокс оценил иронию судьбы, помня, что одна из секс-работниц «Вакханалии» погибла во время снафф-сессии.

Прежде чем войти в допросную, Липманн и представитель прокуратуры долго и придирчиво обговаривали условия сделки, которые устроили бы и защиту, и обвинение.

Мэддокс нажал кнопку записи, включив видеокамеру и магнитофон.

– Начат допрос заключенного, известного как Зайна. Место проведения – региональная исправительная тюрьма на острове Ванкувер, время – шестнадцать сорок пять, среда, третье января. – Мэддокс поглядел Зайне в глаза: – Для записи назовитесь полным официальным именем, пожалуйста.

– Зейден Камю, – четко ответила заключенная, не мигая.

Пульс у Мэддокса участился. Наконец-то хоть что-то, с чем можно работать!

– Гражданство?

– Я из Алжира. Мать была алжиркой, отец – французский гражданин. У меня французский паспорт, постоянно проживаю в Париже.

Вот чем объясняется ее акцент!

– Но называете вы себя Зайной? – уточнил Мэддокс.

– Так женственнее. Я считаю себя женщиной и в настоящее время прохожу гормональную терапию. Операция состоится позже.

Вот и вскрылась истинная причина сегодняшней встречи. В хаосе штурма «Аманды Роуз» полицейские, производившие аресты, не разобрались, что Зайна, родившаяся мужчиной, считает себя женщиной, поэтому ее поместили в мужскую камеру на общих основаниях. В первую же ночь Зайну изнасиловали и сильно избили; теперь она содержалась в одиночной камере. Липманн засыпал жалобами различные организации, в том числе комитет по правам человека, требуя перевода своей подзащитной в женскую тюрьму, однако соображения безопасности взяли верх над существующими правилами содержания под стражей трансгендеров. Учитывая более чем вероятное участие Зайны в похищении, изнасиловании, переправке, пытках, психологическом насилии, приучении к наркотикам и незаконном удержании несовершеннолетних девочек на борту «Аманды Роуз», ей придется нелегко в любой тюрьме. Однако ради перевода в женскую среду Зайна готова была заговорить.

– Где ваши документы, удостоверяющие личность, где паспорт? – спросил Мэддокс. – На «Аманде Роуз» мы их не нашли.

Зейден Камю взглянул на своего адвоката. Липманн еле заметно кивнул.

– Мадам Ви велела мне положить наши документы в водонепроницаемую сумку, добавить что-нибудь для веса и выбросить за борт.

– Когда она приказала вам это сделать?

– Когда полицейский спецназ начал штурм яхты.

– Каким образом вы выбросили сумку в воду? – спросил Мэддокс. – Из окна в кабинете вашей мадам?

– Совершенно верно, из иллюминатора в ее кабинете.

– Опишите сумку.

– Герметичная, непромокаемая. Черная, с маленьким оранжевым логотипом сбоку.

– Размер?

– Объем пять литров.

– А зачем же за борт-то?

– Мадам Ви считала, что молчание и анонимность – самая безопасная тактика в случае допроса. А еще она хотела сохранить документы на случай, если мы в обозримом будущем сможем достать сумку с помощью дайвера.

– В сумке есть что-нибудь, кроме ваших паспортов?

Глаза Зайны блеснули. Липманн провел рукой по блокноту – условный знак.

– Да.

– Что еще лежит в сумке?

– Другие документы, тоже удостоверяющие личность.

Мэддокс записал себе эту информацию и описание сумки. Надо будет отправить полицейских дайверов понырять вокруг «Аманды Роуз». Разобравшись с этим немаловажным вопросом, Мэддокс попросил:

– Назовите официальное имя и гражданство мадам Ви.

Зейден Камю напрягся, впервые выдав волнение. Мэддокс не сводил с него взгляда и заметил, как в бесцветных глазах трансгендера шевельнулся страх. Старая сутенерша все еще имела власть над Зайной – и над другими своими работничками. Пока таинственная престарелая мадам не открыла полиции ничего, а в базе данных не оказалось ни ее отпечатков, ни Зайны. Установление личности мадам Ви стало бы значительным шагом вперед.

– Отвечайте, – тихо подсказал Липманн.

– Вероника Саббонье, – произнесла Зайна.

– Гражданство?

– Тоже француженка.

– Где вы познакомились с Вероникой Саббонье?

Зайна сглотнула.

– В Париже. Она часто останавливалась в отеле, где я была управляющей.

– Когда это случилось?

– Примерно пять лет назад.

– Вероника Саббонье уже тогда была сутенершей?

Липманн кашлянул:

– Этот вопрос выходит за рамки оговоренного соглашения.

Несколько секунд Мэддокс подчеркнуто смотрел в темные глаза адвоката, но задал вопрос иначе:

– Когда вы начали работать на Саббонье?

– Я снова встретила ее два года назад в марсельском отеле, куда меня перевели. «Аманда Роуз» стояла в порту Марселя четыре месяца. За это время я ближе познакомилась с мадам Ви, и она пригласила меня на яхту, а потом предложила работу в клубе.

– В «Вакханалии»?

– Да. Я осталась на «Аманде Роуз» по окончании марсельского сезона, по выражению мадам Ви.

– На какую должность вас наняла Саббонье?

Камю взглянул на адвоката. Липманн снова коротко кивнул.

– Личного секретаря и охранника в клубе «Вакханалия».

– То есть управляющим элитного секс-клуба?

Зайна промолчала.

Мэддокс предпринял обходной маневр:

– Саббонье поручала вам избавиться от тела Фейф Хокинг после того, как Хокинг скончалась во время полового акта на борту «Аманды Роуз»?

Липманн резко подался вперед:

– Этот вопрос выходит за рамки нашей договоренности, детектив!

Мэддокс шумно вздохнул, не торопясь нарушить давящее молчание в душной допросной. По словам двух молодых мажоров, обвиненных в удушении Хокинг во время вышедшей из-под контроля снафф-сессии, мадам Ви-Саббонье вызвала именно Камю, чтобы все прибрать и избавиться от тела. Камю, по их словам, завернул обнаженное тело Хокинг в плотную полиэтиленовую пленку (такую же точно Мэддокс потом разрезал на Джинни), а затем Саббонье поручила яхтенному плотнику и матросу Спенсеру Аддамсу вывезти труп на катере и выбросить в море. Однако Аддамс оставил тело Хокинг себе для собственных некрофильских удовольствий и избавился от трупа лишь спустя неделю. Течением сверток принесло во Внутреннюю гавань, а дальше это расследование стало первым делом Мэддокса на новом месте, в убойном отделе полиции Виктории.

Он попробовал зайти с другого конца:

– Плотник Спенсер Аддамс уже работал на «Аманде Роуз», когда Саббонье наняла вас в Марселе?

– Нет, его взяли вскоре после этого. Он работал на яхте в средиземноморские сезоны, а также в Виктории, Ванкувере, Портленде, Сан-Франциско и на Карибах.

– Откуда Саббонье брала секс-работниц для своих «сезонов»?

– Некоторых поставляли местные клубы или отдельные сутенеры – у Саббонье были… связи. Приглашенные девушки работали на яхте, пока «Аманда Роуз» стояла в порту. Некоторые возвращались и на следующий сезон, совершенно добровольно.

– А другие насильно удерживались на борту и не имели возможности сойти на берег?

Молчание.

– Ладно, – сказал Мэддокс, – давайте о штрихкодах. На борту «Аманды Роуз», стоявшей в бухте Аплендс, нами были найдены шесть девушек с татуировками в виде штрихкодов на шеях сзади. На вид все несовершеннолетние и явные иностранки. Откуда они?

– Из Праги.

Мэддокс смотрел на Камю в упор:

– Что, вот прям все там и родились?

Кадык у Зайны дернулся. Она облизала свои выпуклые, безупречного рисунка губы.

– Прага – перевалочная база, больше мне ничего не известно.

Мэддокс в этом сильно сомневался, но решил отложить выяснение до очной ставки Камю с Саббонье, очень надеясь, что они станут топить друг друга, предлагая следствию эту информацию.

– Это в Праге «товар» клеймили штрихкодами?

– Насколько я слышала, да.

– И что означают эти штрихкоды? Срок годности? Принадлежность владельцу?

– Владельца, происхождение и возраст «товара» – и время, когда девушку впервые… пустили в эксплуатацию. Татуировки сканируются и заносятся в компьютерную базу для отслеживания. Девушек отдают обычно на два года, за установленную сумму. По истечении этого периода их можно при желании обменять на новых – за дополнительную плату. Мадам Ви… тестировала новую линию товара, по ее выражению.

Во рту Мэддокса запеклась желчная горечь.

– И кто же владелец «товара» со штрихкодом?

– Русская организация.

– А конкретнее?

– Я не знаю. Русские давно контролируют торговлю женщинами и уже отжали у албанцев пражскую перевалочную базу. Товар поставляется на рынки Великобритании и Северной и Южной Америк. Больше я ничего не знаю.

– Ну еще бы, кто бы сомневался… Как шестерых девушек со штрихкодами ввезли в страну?

– Через порт Ванкувер, на корейском контейнеровозе, с помощью ванкуверских «Ангелов ада» и связанных с ними лиц из профсоюза портовых грузчиков.

Мэддокс прилагал все силы, чтобы не выдать охватившего его огромного волнения. Не двинув бровью, он спросил:

– А потом, когда «товар» попал на берег?

– Девушек увезли на передержку. Не знаю, куда, может, в Ванкувер. Затем шестерых отдали нам.

– Сколько они пробыли на передержке?

– Не знаю, наверное, с месяц.

– Для чего их где-то держать целый месяц?

Камю колебался. Адвокат кивнул.

– Довести до кондиции.

– По-английски, пожалуйста!

Камю сглотнул и ответил:

– Подкормить немного, подлечить, пока ищут покупателей среди клубов.

– Да, грузовой контейнер – это вам не лайнер… Долго девушек везли морем?

Липманн двинулся на стуле, отчего пластик скрипнул:

– Моя клиентка не обладает иной информацией о доставке девушек в Британскую Колумбию, кроме той, что она уже рассказала.

Засопев, Мэддокс сказал:

– Стало быть, ванкуверские «Ангелы ада» сотрудничают с русской организованной преступной сетью, базирующейся в Европе?

– Моя клиентка рассказала все, что знает, – повторил Липманн.

– Или все, что захотела?

– Позвольте напомнить, – начал Липманн, – мы с вами заключили юридическое соглашение относительно того, что будет раскрыто… – он уколол Мэддокса взглядом, – на данном этапе.

«Вот беспринципность – Макиавелли бы позавидовал», – рассердился Мэддокс и не подумал отвести глаза. Липманн придерживает козыри для дальнейшей игры за счет шестерых запуганных и превращенных в проституток несовершеннолетних девушек.

– Да, а что там с паспортами? – спросил Мэддокс, бесстрашно продолжая нарушать границы оговоренного. – На борту «Аманды Роуз» мы нашли три израильских паспорта, два эстонских и один латвийский, хотя девицы не являются ни израильтянками, ни эстонками, ни латышками! – На самом деле полиция Виктории и понятия не имела о гражданстве девочек-подростков, но Мэддокс сочинял на ходу: – Экспертиза показала, что паспорта поддельные.

Молчание.

Детектив подался вперед.

– Я не сомневаюсь, что девушкам сделали такие паспорта, потому что до недавнего времени гражданам Израиля, Эстонии и Латвии не требовалось въездной визы в Канаду. Хватало электронного разрешения, которое можно получить онлайн за пару долларов. Почему номера паспортов не были зарегистрированы на границе в числе въезжающих?

– Я не знаю, – ответил Камю.

– Потому что они предназначались на будущее? Когда вы с Саббонье возили бы несчастных на новые «сезоны» в порты разных стран?

Молчание.

– Где изготовлены эти подделки?

– Не знаю.

– А предположить можете?

– Наверное, в Тель-Авиве, русской мафией.

В жилах Мэддокса тек уже чистый адреналин. Медленно и негромко детектив произнес:

– Значит, русская преступная группировка в Тель-Авиве сотрудничает с ячейкой русской мафии в Праге, которая занимается международной торговлей женщинами. А в Ванкувере сеть поставки «живого товара» замыкается на местных «Ангелах ада»?

Молчание. Липманн заерзал.

– После того как девушки немного оклемались на этой вашей таинственной базе, представители ванкуверских «Ангелов ада» привезли их вам c Саббонье, получив долю как посредники? Или же финансовой стороной занимался кто-то еще, и он-то и продал и доставил вам девушек?

На обтянутых странной пепельной кожей скулах Камю выступили красные пятна, отчего пульс у Мэддокса участился. Значит, русская преступная группировка, поставляющая секс-рабынь в разные страны, связана с местной и весьма непростой байкерской бандой? К «Ангелам ада» попробуй подкопайся… Нужно связаться с управлением КККП[3] по борьбе с оргпреступностью, с Интерполом и иными организациями, занятыми противодействием международной торговле людьми. Более чем вероятно, что дело «Аманды Роуз» пересечется с десятком других расследований…

Камю вдруг покачнулся на стуле, резко побледнев, вернее, посерев. Лишь два алых пятна по-прежнему горели на щеках.

– Так, все, сержант Мэддокс, достаточно, – Липманн вскочил и замахал охраннику у дверей. – Мы закончили. Моей клиентке требуется медицинская помощь и отдых. Мы подпишем письменные показания, как только вы их подготовите.

Мэддокс остался сидеть, пока охранник отпирал допросную и выводил адвоката и его «клиентку».

Когда дверь за ними закрылась, детектив медленно, с силой выдохнул. Работа только начинается. Мэддокс чувствовал вкус настоящего охотничьего азарта.


Из тюрьмы детектив вышел в сопровождении Хольгерсена, держа в руках копию подписанных Зейденом Камю показаний. Снаружи было темно и холодно. Моросил дождь, туманом повисая в воздухе.

Хольгерсен остановился под козырьком у одного из каменных львов, охранявших вход в тюрьму, и выудил из кармана раздавленную пачку сигарет.

– Офигеть получится, – сообщил он, ковыряя пачку, – если мы докажем связь «Ангелов ада» и профсоюза грузчиков с русской мафией!

– Ага, – Мэддокс кивнул на сигарету Хольгерсена: – Ты долго?

– Несколько раз затянусь и брошу, босс. В вашей тачечке же курить низзя, – он выпустил в воздух густой клуб сизого дыма.

Мэддокс оглядывался, еле сдерживая нетерпение от неожиданной задержки.

– Флинт сейчас связывается с управлением по борьбе с оргпреступностью на материке. Нужно узнать, не попадались ли еще кому несовершеннолетние проститутки со штрихкодом.

– Хорошо, что мы не сообщили прессе о татуировках, – протянул Хольгерсен, выдыхая дым. – Но я считаю, русские с «Ангелами» закрыли этот канал поставки, едва узнали про «Аманду Роуз». Даже из того, что просочилось в СМИ, они поймут, что мы нашли девчонок, и новую партию штрихкоднутых отвезут в какую-нибудь другую, блин, кроличью нору.

Мэддокс напряженно взглянул на часы: полседьмого. Встреча с Энджи в «Голове короля» назначена на полвосьмого, а им с Хольгерсеном еще тащиться в управление, где инспектор Мартин Флинт ждет не дождется показаний Зайны.

– Я слышал, в ванкуверском порту поставили огромный рентген сканировать контейнеровозы, – заявил Хольгерсен, стряхивая пепел на землю. – Но просвечивают не все, а только три-четыре процента, самые подозрительные. На таможне явно решают, что досматривать, а что нет, на основании информации от самих судов. Инспекторов на борт посылают только при сообщении о необычных происшествиях на борту. А откуда берутся эти сообщения, позвольте спросить? Господи, сколько всякого дерьма проникает к нам в страну каждый день! – Хольгерсен взглянул на башенки исторического здания тюрьмы и зубчатую стену с бойницами. – Ни дать ни взять средневековый замок! А внутри никогда не скажешь. Парень, который здесь работает, сказал мне, что между собой они называют тюрягу Уилки, от Уилкинсон-роуд. Действует больше ста лет уже. Раньше здесь была Колквицкая психиатрическая лечебница для сумасшедших с преступными наклонностями, на всю провинцию одна такая, – Хольгерсен повертел пальцами у виска: – Филиал Бедлама!

– Слушай, сделай одолжение, – не выдержал Мэддокс, исчерпав запасы терпения. Он достал ключи и протянул Хольгерсену: – Иди к машине и садись за руль. А у меня коротенький личный звонок. И не вздумай там курить!

Хольгерсен покосился на ключи и снова поглядел на Мэддокса:

– Паллорино, да?

– Ты не услышал? Личный звонок, Хольгерсен, что непонятно?

Тот пожал плечами, глубоко затянулся, затушил окурок о каблук и убрал в пакетик, вынутый из кармана.

– Когда там независимая комиссия разродится с решением? – спросил он, закрывая желобок на пакете и убирая обратно в карман.

– Понятия не имею.

– Паллорино ничего не узнала?

– Мне об этом неизвестно. Иди уже!

Хольгерсен смотрел на Мэддокса еще секунду, затем цапнул ключи и сбежал по ступеням, неожиданно ловко орудуя большими ступнями. Подняв воротник своей тускло-серой куртки, он сунул руки в карманы и сгорбился, спасаясь от дождя. Когда Хольгерсен отошел достаточно, Мэддокс набрал Энджи и тихо выругался, снова попав на автоответчик: он уже пытался переговорить с ней перед допросом Камю. Детектив решил все-таки оставить сообщение.

– Энджи, мы с тобой прямо как в салочки по телефону играем. Мне пришлось срочно отъехать в региональную тюрьму на Сааниче… – Мэддокс едва удержался, чтобы не рассказать, к кому он ездил и зачем. Расследование, которое он вел с Хольгерсеном в качестве напарника, обещало вот-вот стать яблоком раздора между Мэддоксом и Энджи. – Я уже еду в Викторию, но могу не успеть к половине восьмого. Если доберешься в ресторан первой, возьми себе чего-нибудь выпить за мой счет. Я приеду, как только смогу.

Закончив звонок, он направился к «Импале». Хольгерсен сидел за рулем, мотор прогревался, «печка» работала на полную мощность. На заднем сиденье Джек-О посапывал на своем овечьем коврике. Начальство пока не предъявляло претензий, что Мэддокс возит пса на работу. А если жалобы начнутся, что ж, будем разбираться…

Они еще не выехали с Саанича, когда дождь усилился. Мэддокс думал об Энджи, о выводах комиссии, о том, как это скажется на их зарождающихся отношениях, и боролся с сосущим беспокойством.

Глава 9

Мардж Бьюченан, представительница профсоюза, ждала Энджи у входа в управление, спасаясь от дождя за резным тотемным столбом, служившим символической опорой крыши.

– Спасибо, что приехали, – сказала Энджи, проходя мимо Мардж, и рванула на себя стеклянную дверь. Она не могла сейчас смотреть в лицо Бьюченан, неутомимо и самоотверженно сидевшей с ней на всех допросах комиссии, советовавшая не отмалчиваться, помогавшая найти адвоката. Сейчас Энджи сомневалась, что не воспользоваться правом не свидетельствовать против себя было правильным решением, потому что, отвечая на вопросы, она вынуждена была признаться: во время перестрелки со Спенсером Аддамсом с ней случилось помрачение сознания, и она не помнит, как и отчего разрядила в негодяя всю обойму. Последнее, что ей запомнилось, – маленькое светящееся пятнышко за спиной Аддамса, призрачная девочка в розовом платье, являвшаяся ей в галлюцинациях. И Энджи сорвалась – важнее всего вдруг стало защитить малютку от Аддамса. Конечно, о галлюцинации Энджи умолчала, сказав членам комиссии, что ничего не помнит после первого выстрела. Либо ей поверили, либо пришли к выводу, что она лжет. Оба варианта были так себе.

Энджи придержала дверь открытой для Мардж, по-прежнему глядя себе под ноги. Пожилая женщина вошла и остановилась перед Энджи, дождавшись, пока та поднимет глаза.

– Я знаю, это нелегко. У вас есть вопросы, прежде чем мы поднимемся? – спросила Бьюченан.

– Может, после, – отозвалась Энджи. – В зависимости от решения комиссии.

Она планировала слушать Веддера и поменьше говорить, а дальше действовать по ситуации.

Мардж старалась не отставать от Энджи, быстро поднимавшейся на этаж отдела расследования сексуальных преступлений. До Энджи долетел легкий запах лака для волос: куафюра Мардж походила на неподвижный серо-стальной шлем, плотно сидевший на голове. Когда-то Бьюченан работала в полиции… Неужели и Энджи теперь придется говорить о своей работе в прошедшем времени?

С прямой спиной, подняв голову, Энджи быстро шла по общему залу. Она облачилась в дорогой черный кожаный блейзер, узкие черные джинсы и свои лучшие сапоги, у которых имелся небольшой каблучок. Вымытые волосы гладким плащом закрывали полспины. Энджи сознавала, что выглядит прекрасно. Может, она и лузер, но одеваться как чучело не станет.

Дандерн и Смит сидели за своими столами. Последние шесть лет Энджи была одной из шестнадцати детективов отдела, работавших бригадами по четыре. Паллорино и Хольгерсен входили в четверку с Дандерном и Смитом. Вместе с инструктором по спецподготовке, оператором «Викласа», психоаналитиком и двумя помощниками руководителя детективы работали под началом сержанта Мэтта Веддера.

Смит, на мгновенье оторвавшись от бумаг, изменился в лице.

– Паллорино? – он приподнялся на стуле.

Дандерн тоже поднял голову от своих бумажек. Его бесформенный коричневый пиджак висел на стуле. У Энджи перехватило горло – вот уж не думала, что придет день, когда она соскучится по этим двум ослам и вонючему пиджаку Дандерна… Она коротко кивнула каждому и одернула блейзер, но не остановилась до самой стеклянной двери Веддера. Жалюзи в кабинете были опущены – плохой знак. Энджи постучала.

– Войдите! – послышался голос начальника.

Энджи внутренне собралась и открыла дверь. Веддер сидел за столом, слева от него устроился инспектор полиции Мартин Флинт.

– Сэр, инспектор, – в качестве приветствия сказала Энджи. – Мардж Бьюченан вы знаете…

Кивнув, Веддер показал на два свободных стула:

– Присаживайтесь.

Прежде чем сесть, Энджи встретилась глазами с Веддером, но тот смотрел бесстрастно, с ничего не выражающим лицом. Скверно. Хуже и быть не может. Она медленно опустилась на стул. Бьюченан села рядом.

– Как дела, Паллорино? – спросил Веддер.

Энджи поглядела на руку начальника, лежавшую на стопке каких-то папок. На верхней – логотип отдела независимых расследований.

– Да вот, ожидаю решения, – она кивнула на папки. – Нельзя ли перейти сразу к делу, сэр? К каким выводам пришла комиссия?

Она чувствовала на себе пристальный взгляд Флинта, но глядела на Веддера, зная, что сейчас все закончится. Приговор просто висел в воздухе.

– К твоему сведению, – сказал Веддер, – целью независимого расследования было определить, можно ли считать сотрудника полиции, в отношении которого начато расследование, – то есть тебя, Паллорино, – ниже именуемого «эс-пэ», совершившим какие-либо противоправные действия в отношении пострадавшего лица, то бишь Спенсера Аддамса, ниже именуемого «пэ-эл», восемнадцатого декабря прошлого года в районе горного заповедника к западу от старой железнодорожной эстакады через залив Скукумчак. Я сделал копии решения для тебя и Бьюченан.

Он подтолкнул по столу два файла. Бьюченан взяла свой, Энджи лишь поглядела на стол. Ее щеки запылали.

– Как тебе известно, этот отчет появится на сайте отдела независимых расследований, в открытом доступе для СМИ.

В ушах ритмично шумела кровь. У Энджи закружилась голова. Она не может больше здесь находиться, ей нужно выбраться, и побыстрее. Она кашлянула:

– Можно самую суть, сэр? В чем состоит решение относительно меня?

Веддер выдержал ее взгляд.

– После тщательного анализа собранных показаний и на основании соответствующей части действующего законодательства руководитель комиссии установил, что в отношении действий эс-пэ остаются большие сомнения, в первую очередь в части неподчинения приказу старших по званию, неоправданного применения чрезмерной силы, странного провала в памяти и косвенных доказательств приступа ярости или как минимум потери профессионального самоконтроля… – говоря это, Веддер смотрел Энджи в глаза. – Вскрытие пэ-эл и результаты баллистической экспертизы свидетельствуют, что эс-пэ выстрелила восемь раз в лицо, грудь и шею пэ-эл. Помимо одной пули, выпущенной с расстояния около двадцати футов, и еще одной, выпущенной с расстояния около шести футов, все выстрелы производились в упор, когда пэ-эл лежал на земле лицом вверх.

Энджи не сморгнула, чувствуя, как между грудей набухают бисеринки пота и скатываются под лифчиком по животу.

– Однако, принимая во внимание исключительные обстоятельства, глава комиссии счел, что твои ошибки не могут служить основанием для предъявления обвинений в уголовном правонарушении.

Облегчение было сродни удару под ложечку – на секунду Энджи разучилась дышать. Она повела глазами на Бьюченан, которая чуть улыбнулась и кивнула.

Впрочем, Веддер довольным не выглядел, и на лице Флинта тоже не читалось ни малейшей радости. Энджи сказочно повезло, и она это понимала.

– Тем не менее, – продолжал Веддер, – ознакомившись с дополнительным отчетом об инциденте, подготовленным управлением полиции города Виктории в соответствии с законом об охране правопорядка, комиссия постановила, что имело место грубое нарушение протокола на фоне устойчивого паттерна пренебрежения субординацией у данного эс-пэ. Вызывает озабоченность и твое психологическое состояние, особенно с учетом того, что после гибели напарника ты увильнула от курса психологической реабилитации. – Веддер двинулся на стуле. – Поэтому решено, что дисциплинарная мера будет включать годичный испытательный срок на административной должности, где не предусмотрено ношение служебного оружия, зато обязательно ходить в полицейской форме. Тебя переводят в отдел по связям с общественностью работать с соцсетями, с соответствующим уменьшением оклада. Сотрудница, занимающая эту должность, со следующей недели уходит в отпуск по беременности. Ты будешь ее заменять в течение года, начиная с завтрашнего дня.

Энджи потеряла дар речи. Заморгав, она пролепетала:

– Вы… вы шутите?

– Имело место серьезнейшее нарушение протокола, детектив Паллорино. В ходе внутреннего расследования некоторые сотрудники отдела весьма настороженно отнеслись к теоретической перспективе работы в паре с тобой, особенно после того, как ты застрелила Спенсера Аддамса спустя считаные месяцы после трагической гибели Хашовски.

– Но по результатам того расследования меня полностью оправдали!

– Одно служебное расследование – уже слишком много, Паллорино. Да, и еще ты в обязательном порядке обратишься к указанному здесь специалисту за психологической оценкой и по ее результатам пройдешь рекомендованный курс психотерапии. Также ты будешь посещать курсы по управлению гневом и семинары, на которых обучают работе в команде. – Веддер подпихнул к ней папку с логотипом полиции Виктории и подал копию Бьюченан. – По окончании испытательного срока будет проведена повторная внутренняя проверка…

– И после этого я смогу вернуться в отдел?

– Гарантии не дам. Это будет зависеть от твоего поведения во время испытательного срока.

У Энджи потемнело в глазах.

Бьюченан подалась вперед:

– Детективу Паллорино полагается отпуск и оплата больничного из расчета прежнего оклада…

Веддер перебил:

– Если она решит сейчас пойти в отпуск на три месяца, тогда испытательный срок начнется со дня выхода на работу. – Пауза. – Место в отделе по связям с общественностью свободно с завтрашнего дня, Паллорино. Это работа с девяти до пяти, но завтра приступать только с одиннадцати, потому что у Пеппер, которую ты будешь заменять, утром презентация в школе.

Наступило молчание. Воздух в кабинете загустел и стал вязким, как мед.

Энджи смотрела на Веддера.

Две недели назад она всерьез метила в элитный убойный отдел, где работают одни мужчины. Она была так близко к цели…

Школьная презентация?!

Снова носить полицейскую форму?

Пистолета не вернут?!

Так низко на тотемном столбе она еще не бывала. Социальные сети?! Веддер, ты в своем уме? Это унизительно. Это вообще не вариант, потому что она детектив до мозга костей, и цель ее жизни – раскрытие особо тяжких преступлений. Поэтому она и поднимается по утрам с постели, только это и дает ей силы начать новый день… С тем же успехом ее могли уволить.

Ну, так-распротак, вот тебе и с днем рождения, Энджи!

Глава 10

– Ого, смотри-ка, я дозвонился почти вовремя! Как там именинница? Ты получила мои сообщения?

Мэддокс.

Пальцы Энджи стиснули мобильный. Уже без восьми восемь, она почти полчаса сидит в баре «Голова короля». Поднеся мартини к губам, Энджи сделала маленький глоток.

– Ты сейчас скажешь, что задерживаешься?

– Прости меня, я…

– Торопился, но что-то помешало? Опять расследование?

– Слушай, тут такие дела! У нас крупный…

– Прорыв. Все понятно, Мэддокс.

Энджи отвернулась к узкому сводчатому окну, выходившему на темную парковку. Она села здесь, чтобы приглядывать за «Ниссаном», где по-прежнему стояли коробки. Не то чтобы кто-то мог взломать машину и украсть материалы давно закрытого дела, просто Энджи не оставляла настойчивая потребность не сводить с них глаз. Она сгорала от нетерпения рассказать Мэддоксу о Веддере, об испытательном сроке, о поездке в Ванкувер и собственном крупном прорыве с безнадежным, казалось бы, «висяком»… Мэддокс был единственным, кому Энджи могла доверять. Он доказал, что достоин ее доверия. Он помог ей, а она, в свою очередь, выручила его.

– Так когда ты все-таки будешь? – спросила она, стараясь не выдать своего разочарования.

– Максимум через полчаса. Дождись меня, пожалуйста! Ты взяла себе выпить?

Раздражение, обида, гнев, боль вдруг вспыхнули в Энджи лесным пожаром.

– Слушай, Мэддокс, – спокойно сказала она, – мне кажется, у нас ничего не получится.

Он явно удивился ее тону.

– Что у нас не получится, не понял?

– Ну, сегодняшний ужин и все это… что между нами.

– Ого! Энджи, ты погоди, не горячись. Что происходит? – Пауза. – О черт, пришло решение независимой комиссии, что ли?

Энджи глубоко вздохнула и подняла глаза к массивным деревянным панелям на потолке, неожиданно для себя еле удержавшись от слез.

– Да, – тихо ответила она.

Короткая пауза.

– И?

– И ничего. Позже поговорим, когда у тебя будет время. Я сейчас кладу трубку, допиваю свой бокал и еду домой.

– Я приеду к тебе, когда…

– Нет. Не надо, не приезжай… – сбросив звонок, она немного посидела, сжимая телефон. Из-за рядов бутылок в баре на нее глядело мертвенно-бледное, осунувшееся лицо. Энджи отметила запавшие глаза, окруженные темной тенью. Похоже, за последние недели она похудела сильнее, чем сознавала… Волосы гладкой волной лежали на плечах, губы накрашены сочной красной помадой – ради Мэддокса, ради дня рождения. Она старалась, но из зеркала на нее смотрел вылитый выходец с того света.

Кто ты, незнакомка?

Ей вспомнился старый стишок:

Зеркало, зеркало на стене,

Кто отражается в тебе?

Энджи выругалась про себя. Она не сможет, ей не высидеть целый год в кабинете, занимаясь обязанностями новичка, читая лекции в школьных спортзалах перед скучающими тинейджерами или младшими школьниками, когда у нее всеми признанная квалификация и способности к раскрытию сложнейших дел, связанных с преступлениями на сексуальной почве, а с недавних пор – и изощренных серийных убийств. Она помогла остановить маньяка-убийцу, а теперь писать в «Твиттер» и «Фейсбук»? Вести блог «Один день из жизни полицейского»? Ничего не скажешь, эффективная охрана правопорядка. Тут есть где развернуться.

И даже этот годичный офисный ад не гарантирует, что ее возьмут обратно в отдел.

Но если она не согласится и уволится, не отбыв дисциплинарного взыскания, ей не получить рекомендаций и никогда больше не работать в полиции.

Она залпом допила мартини.

– Еще?

Энджи взглянула на бармена. Лет тридцати, глаза словно из жидкого обсидиана, длинные пушистые ресницы. Густые темные волосы в живописном беспорядке, оливковая гладкая кожа. Подтянутый и мускулистый, как триатлонист. Такого можно отыметь, мелькнуло у нее в голове, и эта мысль оказалась неожиданно возбуждающей. Энджи выдержала его взгляд, вертя пустой бокал за ножку.

– А ты кто? – спросила она.

Он выждал несколько секунд, не опуская глаз:

– Антонио.

Энджи тихо прыснула.

– Ну, плесни еще… Антонио.

– Того же?

– Да, «грязного» мартини.

– Трудный день? – понимающе спросил бармен, забирая у нее пустой бокал и коснувшись тыльной стороной ее пальцев. От прикосновения точно электрический ток пробежал у Энджи до локтя, и это было приятно. Она представила Антонио обнаженным, пристегнутым наручниками к кровати, с эрегированным членом. Как она может одеть его эрекцию кондомом, а потом широко раздвинуть бедра и нанизаться на него, и начать раскачиваться, сперва несильно… Сердце Энджи забилось чаще, в паху стало горячо. Старое желание снять кого-нибудь в баре змеей заползло в живот и когтило горло. Хороший анонимный секс до потери памяти – вот что ей необходимо. Это лучше алкоголя, лучше кокаина. Лучше любого наркотика.

– Можно и так сказать, – отозвалась она.

– Я чем-нибудь могу помочь?

О да.

– Налить.

– Сейчас.

Антонио нарочито развязно отошел к дальнему концу стойки и начал смешивать коктейль. Энджи смотрела, как мышцы ягодиц играют под тканью черных брюк. Нет ничего лучше оргазма, чтобы прогнать неприятные мысли.

Энджи заставила себя отвести взгляд. Она знала природу такой физической реакции. Это зависимость. Бегство от проблем. Способ притупить иные чувства. Выбирать себе мужчину в «Лисе», клубе для взрослых у дороги на выезде из города, несколько лет служило для нее способом разрядки, возможностью выпустить пар. Все копы, расследующие тяжкие преступления, ищут психологической разгрузки. Энджи выбрала «Лис», назначив его своей охотничьей территорией, где она могла выбрать анонимную добычу, сделать ему непристойное предложение, пристегнуть к кровати в номере мотеля и всласть отыметь, не оставив ни своего имени, ни телефона. Никакой привязанности. И она уходила раньше, чем он успевал, в свою очередь, полностью насладиться ею. Да, упоение властью, ну и что? Она каждый день видела, как мужчины используют женщин, и таким способом возвращала себе уверенность. Энджи очень подсела на анонимный секс, на скрытую опасность, на вкус физической и эмоциональной свободы.

Пока не появился Мэддокс.

Пока не начались поиски Спенсера Аддамса.

Антонио поставил перед ней маленький поднос с новой порцией мартини.

– Спасибо, – буркнула Энджи, не взглянув на него, якобы увлеченная хоккейным матчем на плоском телевизоре над баром. Она сделала большой глоток мартини, прислушиваясь к мягкому теплу, распространяющемуся по телу, и глубоко вздохнула.

Хоккей закончился, начались восьмичасовые новости, и вдруг на экране появилось крупное изображение когда-то сиреневой, а теперь очень грязной детской кроссовки. Энджи замерла, не донеся бокал до рта, прочитав в бегущей строке: «Еще одна ступня найдена на берегу моря Селиш».

Камера повернулась к молодой женщине с красивым круглым лицом, голубыми глазами и короткими светлыми волосами, раздуваемыми ветром. Нос и щеки у нее порозовели, синяя куртка блестела от дождя. Оператор снимал ее на фоне низких туч, нависших над туманным серым океаном. Блондинка стояла на нечистом песке, выглаженном приливом, держа на поводке белую болонку, и указывала на выступ скалы у самой воды, где лежал спутанный ком водорослей. Когда она повернулась боком, Энджи увидела, что женщина беременна.

Она медленно поставила бокал обратно на поднос.

«Я же ее видела сегодня! Я смотрела, как снимают этот сюжет, пока ждала в очереди на паром и разговаривала с Веддером!»

Рядом на свободные стулья уселись двое немолодых мужчин. Энджи почти не обратила на них внимания.

– Слышь, зацени, – обратился один к другому. – Во фигня-то с этими ногами оторванными! Сколько их всего, семнадцать, что ли, за десять лет уже?

– Так это детская обувка, – возразил его собеседник. – Для маленькой девочки. Другие-то хоть взрослыми были… – посетитель перегнулся через стойку и попросил Антонио: – Слышь, парень, сделай телик погромче!

Антонио прибавил звук. Энджи смотрела, не в силах отвести глаз от кроссовки до щиколотки, снова появившейся на экране. Внутри виднелась желтоватая масса. Глубоко-глубоко в Энджи шевельнулось и начало разворачиваться что-то темное и смутное, смешиваясь с непонятной тревогой.

Камера переключилась на тележурналистку. Ветер бросал ей в лицо темные вьющиеся пряди, пока она говорила в микрофон:

– В понедельник загадка, которая не дает покоя жителям Британской Колумбии уже десять лет, получила новый толчок, когда еще одну человеческую стопу, на этот раз в кроссовке, прибило к берегу возле дамбы паромного терминала в Цавассене. Это уже восемнадцатая ступня, найденная на пляжах Британской Колумбии и штата Вашингтон начиная с 2007 года. Обувь со страшным содержимым находят на берегу среди грязной пены, конфетных оберток, ракушек, камней и водорослей. Первого января Бетси Чамплейн гуляла по пляжу со своими детьми, когда сделала эту ужасную находку…

Репортерша обратилась к беременной молодой женщине:

– Миз Чамплейн, расскажите, как вы нашли ступню?

– Мы ждали парома – стояли в очереди, чтобы вернуться домой, на остров Ванкувер. Очередь была очень длинная, предстояло переждать несколько рейсов. Нашей собаке Хлое понадобилось прогуляться, мы вывели ее на пляж, где она вырвала поводок у моего сына. Мы нашли Хлою вон за тем каменным выступом. Ее еле удалось отогнать от…

– Кроссовки?

От волнения лицо молодой женщины исказилось. Она опустила голову, уставившись в песок.

– Она была такой маленькой, – тихо сказала она, – и такой одинокой, просто лежала себе на песке. Такие же кроссовки носит моя дочка. Получается, эта девочка… была… ровесницей моего ребенка.

– А сколько вашей дочке, миз Чамплейн?

– Три годика.

Энджи сглотнула. Сидевший ближе к ней мужчина тихо выругался.

– Малышка совсем, – сказал он. – Как такая малышка могла лишиться ножки? И где, черт побери, остальное?

Камера вновь переключилась на тележурналистку.

– Пресс-секретарь королевской канадской полиции, констебль Энни Ламарр, подтвердила, что это кроссовка бренда «Ру-эйр-покет» для девочки, девятый размер, на левую ногу, и – да, там действительно находятся останки ножки ребенка. Находка отправлена в коронерскую службу Британской Колумбии для подробного исследования. Коронерская служба от комментариев отказалась, ограничившись заявлением, что следствие ведется, однако нашему телеканалу удалось выяснить, что такие «Ру-эйр-покет» с высоким верхом выпускались только с восемьдесят четвертого по восемьдесят шестой год, после чего компания начала производить новую, модифицированную модель «Ру-эйр-лифт»…

На экране снова возникла кроссовка. К горлу Энджи отчего-то подступила тошнота. Тележурналистка продолжала:

– Некоторые из найденных ступней удалось идентифицировать – они принадлежали людям с психическими заболеваниями, которые, вероятно, спрыгнули с одного из многочисленных мостов в тех районах. Обладатели еще трех ступней, как установило следствие, скончались от естественных причин. Выдвигаются различные теории – кто-то считает, что кроссовки и ботинки с их ужасным содержимым пересекли Тихий океан вместе с азиатским цунами, или же это останки пассажиров или пилотов легкомоторных самолетов, разбившихся над Внутренней гаванью. Есть и такие, кто предполагает, что отрубленные ноги, простите за каламбур, – дело рук серийного маньяка. Независимо от того, какая версия верна, больше никаких фрагментов тел отыскать не удалось… – журналистка помолчала. Камера неожиданно взяла ее лицо крупным планом. – Однако новый страшный подарок моря – детская кроссовка, выпущенная больше тридцати лет назад, – выбивается из общего ряда подобных находок…

Энджи огляделась – в пабе словно стало сумрачнее и холоднее. Ей показалось, будто за ней следят, но все смотрели на экран. Ощущение надвигающейся беды, посетившее ее на переправе в Цавассене, усилилось. Снаружи завывал ветер, и дождь хлестал по сводчатым окнам.

Глава 11

Сидя за металлическим столом, он писал письмо. Слева на полке работал маленький телевизор, настроенный на канал «Си-би-си»: «Кэнакс» и «Ойлерз» доигрывали матч, скоро начнутся новости. Он уже съел в столовой довольно приличный ужин, а сейчас традиционное время для корреспонденции – по старинке, с ручкой и бумагой, под новости дня, которые он слушает, иногда взглядывая на экран. Рутина… Он ее даже полюбил. Порядок – это все. Хорошие привычки лучше хороших принципов. Если он подчинит себе свои привычки, то обретет контроль, а это сделает его сильным. Люди неправильно понимают силу. Истинная сила в том, чтобы быть в ладу с собой и жить настоящим, невозмутимо относясь к чужому влиянию и поступкам. Вот сейчас он допишет письмо и, как всегда, займется отжиманиями.

«Дорогая Мила, – пишет он, – доставили ли мой подарок вовремя, ко дню рождения Оливии? Я просил твою мать не забыть заказать его заблаговременно, с большим запасом, чтобы удивить вас обеих. Поскорее сообщи, понравилось ли Оливии. Может, пришлешь мне фотографию Ливви в подарочке?»

Оторвавшись от письма, человек поднимает лицо к маленькому окошку. Снаружи темно и дождь. Наверное, воздух холодный, свежий…

«Очень надеюсь лично присутствовать на следующем дне рождения Ливви. Это ведь не исключено. Я очень хочу верить в такую возможность. Слушание через пять дней, в четверг, перед обеденным перерывом, то есть статистически у меня в этот раз больше шансов. Пожалуйста, подумай обо мне в это время и пожелай мне удачи. Я изменился, я теперь совсем другой человек, Мила, я им это докажу, и когда…»

– Еще одна ступня найдена на берегу моря Селиш…

Как ужаленный, человек повернулся к телевизору и уставился на изображение замурзанной кроссовки во весь экран. Бледно-лиловая, детская. Внутри что-то серо-желтое, вроде грязного воска. В грудь просочились ледяные струйки. Бросив ручку, человек схватил пульт и прибавил звук, слушая рассказ тележурналистки, как возле дамбы у паромной переправы в Цавассене нашли кроссовку для маленькой девочки, девятого размера и на левую ногу. Во рту у него разом пересохло.

– …Однако нашему телеканалу удалось выяснить, что такие «Ру-эйр-покет» с высоким верхом выпускались только с восемьдесят четвертого по восемьдесят шестой год…

Звуки сливаются, изображение начинает рябить. Человек с силой зажмуривается и открывает глаза. Камера уже переключилась на тележурналистку. Он пытается справиться с вставшим в горле комом, не в силах остановить стремительно раскручивающиеся воспоминания.

Топот маленьких ног. Мельканье розового и фиолетового. Сочная зеленая трава… Солнечные зайчики, трели смеха… Напевный детский стишок…

Крики. Повсюду кровь. Ловушки для крабов.

Рыбы, поедающие плоть…

Время растягивается, как эластик. Человек уже не слышит телевизор: перед ним, будто выжженные на сетчатке негативом, глаза ребенка – чистые, серые, круглые и сияющие от восторга, когда она открывает коробку и видит новенькие кроссовки, бледно-сиреневые «Ру-эйр-покет», обернутые тонкой шелковистой бумагой.

«Но это невозможно, этого не может быть! Спустя столько лет… Только не перед слушанием о моем условно-досрочном освобождении! Это совпадение. Это наверняка совпадение!»

На экране уже другой журналист рассказывает о палаточном лагере демонстрантов в центре Ванкувера. Человек встает, подходит к раковине и открывает кран, пустив горячую воду и дождавшись почти крутого кипятка. Он умывается, с силой, не жалеючи, растирая лицо. Едкое тюремное мыло щиплет глаза. Выключив воду, человек, схватившись за раковину, медленно поднимает глаза к небьющемуся зеркалу, привинченному к стене. Из зеркала на него глядит лицо. Это не он – не то лицо, которое он привык представлять, думая о себе. У человека в зеркале цвет лица желтоватый, нездоровый, особенно на фоне красной тюремной рубашки. Обвисшие веки в морщинах – кожа по краям совсем вялая, но глаза еще способны видеть давние-давние события. И сейчас они видят темную тень, маячащую за спиной человека в зеркале. Тень, от которой ему не убежать и не забыть, как ни старайся.

«Это ничего. Успокойся. Для меня это разницы не сделает. Это совпадение».

Глава 12

Энджи пришлось не один раз сходить в подземный гараж, пока она перенесла в квартиру заветные коробки и продукты, купленные по дороге домой. Наконец она захлопнула дверь ногой и опустила увесистую ношу на пол, вздрогнув от боли в поврежденной пулей мышце. Потирая плечо, она смотрела на коробки, стоявшие у ног.

«Дело неизвестной из Сент-Питерс № 930155697—2, коробка № 1».

«Дело неизвестной из Сент-Питерс № 930155697—2, коробка № 2».

Энджи наконец поддалась нетерпеливому любопытству, запирая дверь и стягивая дождевик. Лучше сосредоточиться на нераскрытом деле тридцатилетней давности, чем решать, доставать ли полицейскую форму и являться к одиннадцати в отдел связей с общественностью. А еще это отвлекало от мыслей об Антонио, от искушения рвануть в «Лис» на охоту, от угрюмого самоедства по поводу несостоявшегося дня рождения в «Голове короля» и сомнений, надо ли вообще продолжать встречаться с Мэддоксом.

Сбросив куртку и сапоги, Энджи включила свет во всей маленькой квартирке и отвернула кран газового отопления. Она натянула теплые легинсы, флисовый свитер, толстые носки и угги, но холод все равно не желал уходить, словно внутри тянуло пронизывающей сыростью из мрака прошлого, которую не вывести, пока не найдутся ответы.

Протерев кухонный стол с хлоркой, Энджи накрыла его плотной пленкой, рулон которой купила в строительном магазине вместе с ламинированными панелями четыре на четыре фута, клеевым пистолетом и упаковкой ярких маркеров. В идеале коробки следовало вскрывать в лаборатории или иной стерильной среде на случай, что в них сохранились биологические следы, пригодные для анализов, но порядок передачи и хранения вещественных доказательств был давно нарушен: Арнольд Войт, по словам его вдовы, не однажды открывал коробки у себя дома – и он, и члены его семьи могли невзначай занести что угодно. Кроме того, коробки хранились в подвале, наверняка сыром. Какие бы вещдоки в них ни находились, суд их уже не примет.

Однако, если есть хоть что-то для повторного анализа, это может вывести ее на след, а новые улики, которые непременно обнаружатся в ходе расследования, уже можно будет использовать в суде. Энджи мыслила как сыщик – ей требовались не только ответы, но и возмездие негодяям со стороны закона. С маленькой «Джейн Доу» – с ней, с Энджи – поступили ужасно. Вооруженные мужчины гнались по заснеженной улице за молодой женщиной с длинными темными волосами. Возможно, это была ее мать. Малютке резанули по лицу чем-то острым – ее платье и даже матрац в бэби-боксе оказались залиты кровью, а на кофте, которой укрыли ребенка, нашлись сравнительно свежие следы мужского семени. Свидетели слышали выстрелы, визг покрышек – возможно, от фургона, который скрылся от больницы на большой скорости, увозя пойманную темноволосую беглянку, не исключено, что уже мертвую.

Единственное утешение – темноволосая женщина спасала девочку, не жалея себя. Значит, она ее любила.

Малютку не бросили, не подкинули чужим людям – ее старались защитить.

Привязав уголки пластиковой «скатерти» к ножкам стола, Энджи отступила, оглядев результат. Импровизированный штаб расследования начинал обретать очертания. С усилием приподняв коробки, Энджи водрузила их на подготовленный стол и начала освобождать стену от фотографий и картин. Аккуратно, но быстро Энджи подогретым клеем крепила на стену меламиновые листы, чтобы получилась огромная маркерная доска для изображения места преступления. Как потом отдирать меламин, Энджи решила пока не думать.

Пока клей высыхал, она отодвинула письменный стол к другой стене, включила компьютер и открыла файл, где сохранила те немногие статьи, которые удалось отыскать в Интернете. Вообще она планировала не однажды наведаться в Ванкувер и посидеть в городской библиотеке, просматривая микрофильмы с копиями старых газет.

В статьях могут найтись потенциальные ниточки, так указаны имена фотографов и репортеров, издателей и редакторов, возможных свидетелей. Можно было напрямую обратиться на телеканалы и в газетные редакции, но с журналистами Энджи старалась проявлять крайнюю осторожность – у них профессиональный нюх на сенсации, а ей не улыбается снова попасть на первые полосы: не прошло и месяца после того, как она застрелила Спенсера Аддамса.

Подключив фотоаппарат, Энджи загрузила снимки, сделанные у больницы и собора, выбрала парочку и нажала «печать». Затем открыла газетный портрет неизвестной малютки, сделанный полицейской художницей. Под рисунком была подпись: «Вы знаете этого ребенка?»

Распечатаем и его.

Принтер зажужжал. Энджи отошла проверить, как там ее маркерная доска. Меламиновые листы держались крепко – клей почти высох. Крупными черными буквами Паллорино вывела наверху: «Дело «ангельской колыбели» от 1986 года», а ниже переписала номер дела, присвоенный ванкуверской полицией: «№ 930155697—2, неизвестная из Сент-Питерс».

Прикрепив распечатанный портрет неизвестной девочки, Энджи наклеила рядом выцветший кодаковский снимок, который отдала Дженни Марсден, и фотографии, сделанные у больницы.

Отступив, чтобы оценить эффект, Энджи почувствовала, как старое нераскрытое дело оживает, становится выпуклым, реальным. Приковывает внимание.

На нее смотрело ее собственное измученное личико тридцатидвухлетней давности. Энджи коснулась шрама на губах.

Кто ты, малютка? Что настолько ужасного видели твои глаза, что ты до сих пор не можешь вспомнить?

Встряхнувшись, она натянула специальные перчатки, в каких работают эксперты, и взяла фотоаппарат. Повернувшись к столу, Энджи сделала несколько снимков запечатанных коробок с разных ракурсов, следя, чтобы в кадр попадали надписи с номером дела. Она будет документировать каждый этап этого очень личного расследования.

Термин «висяк» весьма противоречив: создается впечатление, что если преступление не удалось раскрыть, то это навсегда. Однако это лишь условное обозначение – стандартного определения не существует. Это официально заведенное дело, по которому производились следственные действия, но из-за отсутствия улик либо подозреваемых никого не удалось привлечь к ответственности. По прошествии времени и при отсутствии новой информации полиция, от которой требуют роста раскрываемости, предпочитает закрывать подобные дела.

То, что нам мешало, теперь нам поможет. Время теперь станет ей другом. Энджи отложила фотоаппарат и взялась за канцелярский нож.

Бытует мнение, что если преступление не раскрыто по горячим следам – в идеале за двадцать четыре часа, максимум за трое суток, – то шансы найти виновного стремительно уменьшаются. Причины очевидны – шансы собрать годные для анализа вещдоки выше всего в самом начале, свидетели еще под рукой, их воспоминания свежи. Они еще не начали придумывать версии и договариваться об алиби.

Но за тридцать лет, как заметила Дженни Марсден, многое меняется. Свидетели, когда-то боявшиеся заговорить, могли набраться смелости, а благодаря развитию судебной медицины по сравнению с концом 80-х из микроскопических следов, которые тридцать лет назад были абсолютно бесполезны, можно теперь выделить ДНК. Прежние методы дактилоскопирования, когда пальцы мазали черной краской и откатывали на специальной карте, заменило электронное сканирование; цифровые отпечатки поступают в электронную базу данных с функцией автоматической идентификации. Это дело можно раскрыть, думала Энджи, аккуратно прорезая желтую ленту на первой коробке, хотя пульс частил от волнения.

Открыв коробку, она чуть не застонала от разочарования – всего одна толстая папка и несколько тонких, два тощих блокнота и пластиковый файл с газетными вырезками. Но Энджи строго сказала себе – это не значит, что часть материалов утеряна. Важно не количество, а качество. И вообще, ей невероятно повезло отыскать хотя бы это.

Энджи занялась второй, большей коробкой, разрезав скотч и сняв крышку. Сердце сделало перебой: внутри лежали бумажные коричневые пакеты с крупной надписью «Вещдоки». Дрожа от адреналина, Энджи схватила фотоаппарат и сделала еще несколько снимков, а затем осторожно взяла верхний пакет с пометкой: «Мягкая игрушка «Медведь» из бэби-бокса больницы Сент-Питерс».

Поколебавшись, Энджи руками в перчатках осторожно раскрыла горловину пакета. Оттуда показалась голова плюшевого мишки – перемазанный засохшей кровью мех был жестким и торчал. Это ее кровь… Время замедлилось. Энджи осторожно достала медвежонка из бумажного пакета и осмотрела – почти такой же сейчас сидит в углу кроватки в «ангельской колыбели» в Ванкувере. На этом мишке тоже футболка из ткани с принтом «Больница Сент-Питерс», правда, буквы едва различимы под заскорузлыми бурыми пятнами. Сердце тяжело стучало в груди.

«Я держу в руках игрушку, перемазанную моей кровью. Мне тогда было четыре года. Игрушка оказалась в «ангельской колыбели»…» В висок точно ударила белая молния, и в голове, как осколки стекла, разлетелись воспоминания, разрезая и раня. Острая боль дернула губы. Энджи задохнулась. Ей явственно послышался женский крик:

– Утекай, утекай! Вскакуй до шродка, шибко! Шеди тихо!

Мир закружился, будто она попала в ночной снежный шквал, когда свет фар упирается в кашу мельтешащих хлопьев, и зазвучала привязчивая и какая-то металлическая, словно в фильме ужасов, детская песенка: «А-а-а, котки два… Жили-были два котенка, оба серые в полоску…»

Шок был подобен землетрясению – Энджи била крупная дрожь. В ушах слышался стук – все громче и громче. Она не могла дышать. «Дыши, дыши, Энджи…»

Стук повторился – чаще и настойчивее.

– Энджи!

Отшатнувшись от стола, она обернулась к двери. Кто-то стучит. Ломятся в квартиру? Паллорино охватил ужас.

«Шеди тихо!»

Растерянная, она смотрела на дверь, силясь сосредоточиться на настоящем. Никто не звонил по домофону, чтобы пройти в дом. Может, это кто-то из соседей?

В дверь загрохотали.

– Энджи! Я знаю, что ты дома, я видел «Ниссан» в подземном гараже!

Мэддокс?!

Взгляд Энджи панически заметался по квартире.

– Я сейчас войду, ладно? Я вхожу!

Ключи! Она совсем забыла, что дала ему ключи от дома и квартиры. Дрожащими руками она схватила игрушку и начала засовывать обратно в пакет, но блестящие глаза-бусинки умоляюще глядели на нее, и Энджи вдруг почувствовала, что не может отправить мишку обратно в его бумажную темницу.

Дверь распахнулась, и Энджи замерла, держа медвежонка руками в перчатках. Своей широкой фигурой Мэддокс заслонил весь проем. Черное пальто, взъерошенные иссиня-черные волосы, красный галстук на белоснежной рубашке. За день на подбородке вылезла темная щетина. От усталости под глазами залегли темные тени и резче обозначились вертикальные складки у рта. Под мышкой Мэддокс держал Джека-О, а в другой руке – бутылку и конверт. Темно-синие глаза пристально вгляделись в Энджи.

– Ты в порядке? – Он шагнул в комнату, взглянув сперва на стол, затем на импровизированную белую доску. – Что происходит? – захлопнув дверь ногой, детектив опустил пса на пол. Трехногая дворняга подковыляла к собачьей лежанке, давно поставленной у газового камина на случай таких визитов, улеглась на мягкий матрац и подозрительно уставилась на Энджи. Мэддокс подошел к столу, взглянул на пропитанного кровью игрушечного мишку и медленно поднял синие глаза на Энджи. На его лице проступило сочувствие.

«Ты не заслуживаешь такого мужчину, – подсказал ей неслышный голосок. – Ты бешено завидуешь ему в профессиональном плане. Порвав с ним, ты причинишь себе огромную боль, но лучше уйти самой, прежде чем он бросит тебя».

– Это и есть старые вещдоки? – уточнил Мэддокс. – Из дела о найденыше в «ангельской колыбели»? Неужели тебе их в Ванкувере отдали?

Энджи кашлянула и уложила медведя в бумажный пакет, тщательно завернув верх.

– Ты не должен был приходить, я же тебе сказала…

Рот у Мэддокса сжался. Он подошел к кухонному столу, поставил вино и положил конверт. Сняв пальто, детектив повесил его на спинку стула и начал открывать шкафы. Найдя бокалы, он выставил два на гранитную столешницу.

– Дай мне шанс хоть извиниться за ресторан и поднять бокал за твой день рождения, – попросил он, откупоривая бутылку.

Энджи, не взяв предложенного вина, отвернулась, со щелчком стягивая перчатки.

– Мэддокс, я хочу, чтобы ты ушел.

Он вернул бокалы на стол и тронул Паллорино за плечо. Рука была большая, теплая и твердая, как сам Мэддокс. Энджи замерла.

– Расскажи, что все-таки решила независимая комиссия?

Энджи боялась не справиться с собой. В животе снова мелко задрожало. Мэддокс медленно развернул ее к себе, и Паллорино взглянула ему в глаза.

– Прости, что я не смог присутствовать, – Мэддокс помолчал. – Какое решение-то в итоге? – Он приподнял ее лицо ладонями. Энджи страстно хотелось его прикосновений, но вместе с тем ей претили жалость и сочувствие. Так будут смотреть на нее коллеги, когда узнают об испытательном сроке. Кое-кто, вроде Харви Лео, начнут злорадствовать – надо же, Паллорино бросили на социальные сети! Энджи не желала выглядеть несчастной жертвой, разжалованным в рядовые детективом, измученной малюткой в бэби-боксе с располосованным лицом, с окровавленным мишкой в руках, укрытой женской кофтой, измаранной семенем…

Мэддокс нежно обвел ее подбородок большим пальцем, и в Энджи взорвалось неистовое, злое желание выжечь свою неуверенность, утолить боль, перестать бояться того, что могут открыть ее детские воспоминания. Она схватила Мэддокса за галстук и дернула к себе, а сама привстала и жадно впилась в его губы, еще совсем холодные после улицы. Мэддокс колебался лишь долю секунды, но тут же подхватил ее под ягодицы и прижал к своим бедрам. Его рот властно заставил Энджи открыть губы, и язык проник к ней в рот, играя с ее языком. От страстного желания у Энджи потемнело в глазах. Почувствовав эрекцию Мэддокса, она отчаянно, с размаху впечатала его в стену рядом с дверью, не обращая внимания на боль в раненой руке. Одна из картин сорвалась с гвоздя и разбилась об пол. С силой целуя Мэддокса – языки запутывались, сцеплялись, терлись друг о друга, – Энджи торопливо расстегнула молнию у него на брюках и запустила туда руку. Он был горячим и твердым под ее пальцами. Коп, занимающий высокий пост в элитном убойном отделе, бывший «маунти», спасший ее карьеру, не доложив о нервном срыве, любовник, который разрушил ее до основания и создал заново. Мужчина, который научил ее подчиняться, доверять во время секса. Человек, который жил на старой яхте, пытаясь починить и ее вместе со своим развалившимся браком и мечтами о крепкой семье. Детектив, которому Энджи спасла жизнь – и единственную дочь. Мужчина, которого, как начинала верить Паллорино, она полюбит, если позволит себе любить.

У Мэддокса вырвался утробный стон, когда Энджи взяла его пенис в руку и принялась ласкать. Детектив попытался увести ее в спальню, но Энджи вновь прижала его к стене и стянула с бедер брюки.

– Давай здесь! – прорычала она в рот Мэддокса, стягивая собственные штаны и запутавшись в угги. Сбросив один сапог, она высвободила ногу из брючины, прежде чем уложить Мэддокса на пол.

Он смотрел не отрываясь, позволив завести свои руки за голову. Энджи оседлала его бедра, отодвинув в сторону середину своих стрингов, раздвинула колени и насадилась на всю длину его горячего, твердого пениса. Со вздохом блаженства она шире развела бедра, позволяя ему проникнуть глубже, и начала часто и мелко раскачиваться, создавая трение внутри своего тела. Вскоре она учащенно задышала, повлажнев вокруг эрегированного пениса. Тело начало приятно покалывать. Вспыхнула неукротимая, обжигающая ярость, от которой содрогнулось все внутри, и Энджи окончательно потеряла голову. Зажмурившись, она подняла лицо, тяжело дыша широко открытым ртом. Мокрая от пота кожа блестела. Энджи скакала на нем жестко и быстро, полуодетая, прогоняя все мысли, как в самую первую ночь, когда они с Мэддоксом были в мотеле «Лис». Вдруг она задохнулась, на мгновение замерла и невольно вскрикнула, когда сладкая судорога волной прокатились по телу, лишая Энджи власти над собой.

Глава 13

Потом они сидели на диване перед газовым камином, и Мэддокс, потягивая вино, слушал сперва о встрече с Веддером и Флинтом и дисциплинарном взыскании, а затем о поездке в Ванкувер и обнаружении материалов старого дела. От Энджи чудесно пахло свежестью после душа, который они приняли вдвоем. Паллорино завернулась в белый махровый халат, мокрые темно-рыжие волосы рассыпались по плечам. По стеклам стучал дождь. Время приближалось к полуночи. Над заливом висел туман и зловеще ревели сирены.

Энджи говорила без выражения, и лицо ее оставалось бледным, только глаза были обведены темными кругами усталости. Она снова начала подавлять эмоции, выпуская пар через неистовый, бешеный секс по своим правилам.

Хотя занятия любовью доставляли обоим огромное удовольствие, а оргазм заставлял забыть обо всем, Мэддокса не покидало смутное беспокойство. Сегодняшняя встреча напомнила ему свидание в мотеле «Лис», когда Энджи пристегнула его к кровати, оседлала и скакала до полного своего удовлетворения, после чего слезла и ушла, не дав ему кончить. Он тогда даже думал, что она так и бросит его в номере – обнаженного, в наручниках и с болезненно напряженным членом. Он страстно желал продолжения, чтобы получше узнать рыжую красавицу по имени Энджи, которая бестрепетно выбрала его в ночном клубе, чтобы отыметь и уйти.

Теперь он знал, что доминирующая роль в сексе была для Паллорино привычным способом психологической разрядки. Они далеко ушли от той ночи – между ними появилась нежность, основанная на доверии, но это… Учитывая, что сейчас переживает Энджи, это признак регресса. Мэддокс опасался того, как это скажется на их завязавшихся, но еще таких хрупких отношениях.

– Мэддокс, я так не могу, – выдохнула Паллорино, твердо ставя бокал на кофейный столик рядом с конвертом, который так и лежал неоткрытым. – Напялить форму и просиживать штаны за столом с девяти до пяти? Читать лекции школьникам? Целый год вести блоги в социальных сетях? – Она тихо выругалась и уставилась на пламя камина: – Это унизительно!

Мэддокс подался вперед:

– Но если ты уволишься сейчас, тебе не дадут рекомендаций. Тогда прощай работа в полиции.

У Паллорино двинулись желваки на щеках.

– Энджи, – он тронул ее за руку, но Паллорино, напрягшись, отняла руку и потянулась к бокалу. Мэддокс глубоко вздохнул: – Двенадцать месяцев пролетят быстро. Не успеешь оглянуться, как все закончится…

Энджи возмущенно развернулась к нему:

– Прекрати! Не разговаривай со мной как с девчонкой, Мэддокс, и чтоб я не слышала снисходительности в твоем тоне!

Он не отвел глаза.

– Это важная часть полицейской работы – налаживать отношения с детьми и подростками и просвещать молодых женщин. Это возможность познакомиться с жителями города, правопорядок в котором мы охраняем. Энджи, ты же можешь учить самообороне! Ты сумеешь обратить сложившуюся ситуацию себе на пользу. Ведь ты противишься из голого принципа!

– Легко тебе говорить, мистер Большая-Шишка-из-Убойного, руководитель следственной группы! Я должна была вести это дело, я! Тебе уже предложили кресло Базьяка? Ты теперь начальник убойного?

Их взгляды схлестнулись. Недоказанное взбурлило мутным неукротимым потоком, как смертельно опасное разрывное течение, вынеся на поверхность чувство вины Мэддокса. Он навсегда в долгу перед Энджи, которая не побоялась ослушаться прямого приказа, однако у нее не было необходимости разряжать в Аддамса всю обойму! В лесу у Скукумчака действительно имело место избыточное применение силы, и явная потеря самоконтроля и странный провал в памяти не могут не вызывать беспокойства! Как начальник, Мэддокс не имел права пренебречь тем, что в стрессовых ситуациях на Паллорино нельзя полностью рассчитывать! Она еще сравнительно легко отделалась. Да, ей необходим грамотный психотерапевт, чтобы разобраться с яростью, в которую она, чуть что, впадает. Пусть причина кроется в забытой детской психотравме и недавней потере напарника, однако от этого с Энджи не становится проще работать, особенно если вспомнить нашпигованный пулями труп Спенсера Аддамса.

– Позволь помочь тебе, Энджи, – сказал Мэддокс негромко, но твердо. – Вместе мы с этим справимся. Если ты согласишься на испытательный срок, у тебя освободятся вечера и выходные, сможешь продолжить расследование Войта. Пока ты в полиции, у тебя есть доступ к базам данных. К следующему Рождеству эта каторга уже закончится. Зима, весна, лето, осень – и все!

Энджи сглотнула. Волнение блестело в ее глазах, но взгляд был твердым, как алмаз.

– Ты мне не поможешь, – тихо ответила она. – Ты слишком занят. Кстати, зачем ты сегодня ездил в Уилки?

– Строго между нами…

– Так-перетак, Мэддокс, ты теперь это каждый раз повторять будешь? Я что, по-твоему, трепло? Твит всем разошлю или в блог вставлю?

Подбородок у Мэддокса стал квадратным, пульс слегка участился. У него мелькнула мысль придержать информацию, но он все-таки рассказал о допросе Зейдена Камю и о сделке. Энджи жадно слушала. Когда Мэддокс договорил, она взяла бокал и через силу сделала большой глоток, глядя на огонь.

– Значит, «Ангелы ада» и русские? – Она тихо выругалась. – А кто еще присутствовал на допросе?

– Представитель обвинения и Хольгерсен.

Энджи фыркнула.

– Надо же, – пробормотала она едва слышно.

– Он хороший детектив.

– Ага, только двух слов связать не может… Зато не разряжает обоймы в морду всяким выродкам и не пытается прирезать своих напарников.

Мэддокса точно окатило темной волной – в ходе расследования по делу «Крестителя» после разговора с католическим священником на Энджи что-то нашло, и она напала на Мэддокса с ножом прямо у собора.

– Энджи…

Она встала:

– Все, мне надо спать. Уже поздно, а мне еще решать насчет завтра.

Намек был прозрачен: Паллорино собирается спать и решать одна, его остаться не приглашают. Его мнения не спрашивают, хотя на кону вся ее дальнейшая жизнь: ведь отчасти он повлиял на обстоятельства, приведшие к испытательному сроку. С неприятным холодом под ложечкой Мэддокс поднялся на ноги и взял принесенный конверт:

– Ты хоть открой.

Поколебавшись, Энджи взяла конверт, подняла клапан и не смогла скрыть удивления при виде ваучера.

– Лодж на севере, в дебрях девственного леса?

– Только мы вдвоем, вдали от всех. Как только выберем время.

Взгляд серых глаз смягчился. Энджи сглотнула.

Мэддокс протянул руку и коснулся ее щеки:

– Не обязательно все делать одной. Не отгораживайся от меня, Энджи!

Подбородок у нее напрягся.

Мэддокс медленно кивнул, опустил руку и взялся за пальто, свисавшее со спинки стула. Присвистнув, позвал пса:

– Джек-О, пора идти, парень!

Джек-О поднялся с лежанки и поковылял к двери. Надев пальто, Мэддокс поколебался, повернулся к Энджи, нежно приподнял ее лицо ладонями и с силой поцеловал в губы, чувствуя, как она напряглась, противясь, но через несколько мгновений ответила на поцелуй. От этого Мэддоксу стало неизмеримо легче – она по-прежнему хочет его, связующая их нить цела. Оторвавшись от ее губ, он взглянул в серые глаза:

– Иногда лучше отказаться от борьбы.

Подхватив под мышку Джека-О, он вышел. Был уже первый час ночи, когда они с псом спускались на лифте, но Мэддокс знал – Энджи Паллорино не заснет. Ей не устоять перед песнями русалок из коробок на столе, а попробуй-ка раскрой «висяк» тридцатилетней давности…

Он вспоминал все, что любил в Энджи Паллорино, – ее независимость, силу, внутреннюю и внешнюю красоту. Пламя, которое горело у нее в душе, побуждая защищать слабых. Какой нежной она могла бы быть, если бы не боялась… А еще он вспоминал их секс и всем сердцем желал, чтобы у них все получилось.

Глава 14

Четверг, 4 января

Когда дверь со щелчком закрылась за Мэддоксом и Джеком-О, Энджи провела руками по влажным волосам. Что она творит, черт побери? Затаптывает зарождающееся чувство, не дав ему даже шанса развиться в нечто большее? Пытается бросить Мэддокса раньше, чем он сбежит от нее? Она не была до конца честна с ним, вот в чем проблема. Если он по-прежнему работает над расследованием, а она спасла ему жизнь и загремела на испытательный срок с понижением, – в этом ее вина, а не его. Нужно это признать. Энджи сама вырыла себе могилу, потому что могла спасти его и Джинни, не разряжая в Спенсера Аддамса всю обойму.

Однако сочувственное, спокойное, уверенное присутствие Мэддокса было как соль на рану: Энджи казалась себе ни к чему не годной, патологической неудачницей.

«Тебе не обязательно все делать самой…»

А вот с этим можно поспорить. Человек рождается сам и умирает сам. И в конце концов с каждого спросят отдельно.

Энджи вылила в горло последние капли вина, собрала волосы в хвост под мягкую резинку, натянула новую пару латексных перчаток и снова занялась вещдоками.

Отложив пакет с мишкой в сторону, Энджи вынула следующий сверток с пометкой «Фиолетовый женский кардиган» – и замерла, разглядев на дне коробки скоросшиватель. Отложив пакет с кофтой на стол, она достала папку и открыла. Первой страницей шел перечень вещдоков.

Паллорино просмотрела список.

Игрушечный мягкий медведь – один, платье для девочки – одно, трусы для девочки – одни, кофта женская фиолетовая с застежкой-молнией – одна… Высушенные образцы крови в вакуумной упаковке. Данные анализа группы крови, биологические образцы пятен с кардигана, собранные с кофты волосы – короткие пепельно-русые и длинные темные – между предметными стеклами. Фотографии окровавленных отпечатков пальцев и части ладони на дверцах бэби-бокса. Фотографии скрытых отпечатков, выявленных дактилоскопическим порошком. Фотографии синяков на теле неизвестной девочки и глубокого пореза на губах. Осмотр на возможное изнасилование. Отчет баллистиков. Кровь бурлила в жилах от этого чтения: да, это безусловный прорыв.

В 80-е по имеющемуся волосу эксперт только мог сказать, совпадает он или не совпадает с представленным образцом, а сейчас, с новыми технологиями, даже из фрагмента волоса длиной два миллиметра можно выделить митохондриальную ДНК и пробить ее по полицейской базе. В лаборатории у Падачайи успешно тестировали волосы возрастом в четыре десятилетия.

А из образцов крови и семени, если их надлежащим образом обработали и хранили, можно получить профиль ДНК. Больше ничего открывать нельзя. Учитывая, что в коробке действительно содержатся данные биологической экспертизы, нужно поскорее отдать их в хорошую криминалистическую лабораторию. Завтра утром она позвонит Санни Падачайе – главный судмедэксперт Виктории известна своими ранними подъемами и поздними уходами со службы. Однажды Санни призналась Энджи, что за стенами лаборатории она будто и не живет. Энджи хорошо ее понимала – у нее тоже практически не было жизни вне работы. Вот почему ее так задел этот испытательный срок и риск вообще вылететь из полиции.

Отчего-то вдруг навалилась усталость, перед глазами все поплыло. Энджи взглянула на часы – почти два ночи. Она сложила обратно в коробку скоросшиватель, бумажный пакет с кардиганом, сверху еще один – с медвежонком, со щелчком стянула перчатки и бросила их в ведро. Если повезет, удастся пару часов поспать. Закрыв входную дверь на задвижку и выключив свет в гостиной, Энджи прошла в спальню и отыскала в недрах гардероба полицейскую форму. Повесив вешалку на дверцу шкафа, Энджи присела на кровать, глядя на черные форменные брюки и черную рубашку с бейджем на рукаве. Слева на груди прямоугольник с фамилией «Паллорино».

В последний раз Энджи надевала форму в душный июльский день полгода назад, на похороны Хашовски. Ей невольно вспомнилась одинокая лошадь без всадника – лишь пустые сапоги Хаша символически висели в стременах. Целое море полицейских в черной форме с редкими вкраплениями красных мундиров королевской канадской конной полиции следовало за гробом под заунывный мотив шотландских волынок и пронзительные крики чаек. Движение в центре города было перекрыто… Энджи сердито вытерла выступившие слезы. Хаш был ее наставником и другом. Она любила его больше отца. Хаш никогда не подводил ее так, как Джозеф Паллорино своей ложью. А насчет биологического отца – Бог знает, где он… Интересно, как отреагировал бы Хаш, услышав об испытательном сроке?

Он бы сказал, что она не для того вкалывала как про́клятая и стала чертовски хорошим детективом, чтобы прогаживать такую квалификацию, протирая форменные штаны. Энджи глубоко вздохнула и расправила плечи, сжав кулаки. Мэддокс прав, если она проглотит наказание и останется в управлении, у нее будет доступ к базам данных. Иначе ценнейшей информации ей не видать как своих ушей.

Будем жить день за днем. Завтра в управление к одиннадцати, значит, она успеет отвезти коробки в частную лабораторию, и вещдоки сразу пойдут в работу. Мысль о скорых результатах – новых уликах – поможет ей выдержать первый день. А вечером можно будет изучить записи детектива Войта и другие материалы дела.

Энджи почистила зубы, забралась в постель и выключила лампу. Ее уже обволакивала и уносила мягкая дрёма, когда в ушах возник слабый, далекий женский голос, напевающий что-то вроде колыбельной:

– А-а-а, а-а-а, были собе котки два. А-а-а, котки два, шаробуры оби-два… Жили-были два котенка, серые в полоску… Ах, шпи, кохане! Если гвияздки з неба хцешь – достанешь… Вшистки дзечи, навет злэ, погружоне со ве шье, а ти йедна тылко не… Спи, любимая! Хочешь звездочку с неба – достану. Все дети, даже шалуны, уже закрыли глазки, только ты не спишь…

Энджи привиделась темная комната с запертой дверью. В зарешеченном окне под потолком виднеется узкая полоска сиреневого света. Она, Энджи, лежит на кровати, и кто-то держит ее за руку. Прохладная мягкая кожа… Как хорошо… Другая рука отводит волосы с ее лба…

– Ах, шпи, бо влашни кшезек зева и за хвиле зашни… А где рано пшиде свит, кшезицове бедзе встыд, це он зашпал, а не ты… Спи, сам месяц зевает и вот-вот уснет. А когда придет утро, ему будет стыдно, что он заснул, а ты нет…

Глава 15

Кайра Транквада любила свою работу.

Самая молодая сотрудница маленького отдела по идентификации и чрезвычайным ситуациям при коронерской службе Британской Колумбии, Транквада рьяно взялась за дело, как только узнала о найденной на берегу кроссовке с остатками ноги. Это было четыре дня назад. Лаборатория сразу занялась доставленным материалом, ища, можно ли получить из останков годный для работы образец ДНК.

Это не первая отделенная от тела стопа, с которой работала Кайра. Определить происхождение и принадлежность печально известных ног без хозяев – дело непростое: океанские течения порой уносят фрагменты тел на тысячу шестьсот километров – около тысячи миль, а пролив Джорджия, на берегах которого были найдены большинство останков, известен своей непредсказуемостью. Человеческие стопы часто разлагаются с образованием жировоска – мылоподобного вещества, которое формируется из человеческого жира и серьезно затрудняет определение времени смерти. При благоприятных условиях человеческое тело может оставаться в воде невредимым целый месяц, стало быть, эта ножка может плавать по морям уже несколько лет. Но такое длительное пребывание в воде могло разрушить ДНК…

Основным фактором тафономического паттерна, то есть скорости разложения тела, в водной среде является кислород. Если кислорода много, труп через полчаса может превратиться в скелет: плоть обглодают разнообразные падальщики – рыбы, от акул до мелочи, омары, северные креветки, данженесские крабы, мелкие амфиподы, которых часто называют морскими вшами… При этом происходит травматическая ампутация стоп, защищенных обувью. Если в подошвах есть воздух, обувь с останками всплывет довольно быстро. Но если тело находится глубоко под водой, где содержание кислорода низкое, например, в глубокой расщелине, занесенной илом, антропофагия – поедание трупа микроорганизмами или падальщиками – будет минимальной. Недостаток кислорода, щелочная среда и анаэробные бактерии идеальны для формирования жировоска, чаще у детей. И если жировоск, который иногда называют трупным воском, сильно затрудняет определение времени смерти, он сохраняет много важного. Поэтому Кайра Транквада и ее коллеги получили ядерную ДНК маленькой ножки, не прибегая к долгим сложным процедурам, и сейчас прогоняют профиль ДНК через геоинформационную систему.

– Дело не пойдет быстрее, если ты будешь сопеть мне в затылок, Транквада, – буркнул Рики Горман, быстро печатая на клавиатуре. – Принеси лучше кофе и отстань пока…

Кайра для порядка слегка пихнула Рики в плечо. В отделе он слыл компьютерным гением. Диванные сыщики-любители считают ГИС неплохим инструментом для определения «охотничьей» территории серийных убийц, однако Рики специализировался на составлении универсальной базы данных неопознанных человеческих останков и заявлений об исчезновении людей со всей провинции. Британская Колумбия традиционно удерживала рекорд по числу неопознанных трупов – отчасти из-за гористого рельефа, девственных лесов, бурных рек, извилистой береговой линии с множеством бухт и островов, сложной погоды и просто из-за своей площади (в основном необитаемой) – от Вашингтона до Аляски. Вот почему в 2006 году при коронерской службе был создан отдел идентификации и чрезвычайных ситуаций, который единовременно вел не менее двухсот дел, число которых ежедневно пополнялось.

Рики, один из разработчиков ГИС, придумал использовать карты «Гугл» в расследованиях по найденным останкам, и благодаря его системе многие из выброшенных на берег ног удалось идентифицировать по совпавшей ДНК (результаты стали сенсацией во многих странах).

– С сахаром и сливками? – спросила Кайра.

– М-м-м.

Кайра налила две чашки свежего кофе. Вот и второй кофейник на исходе. Первый Кайра сварила в шесть утра, когда пришла на работу. Сейчас было уже почти девять.

– Что говорит судебный антрополог? – спросил Рики, когда Кайра вернулась.

– Кости левой стопы трех-четырехлетнего ребенка. Никаких признаков механической ампутации – нет следов ножа или пилы. – Кайра поставила кофе сбоку от клавиатуры. – Трупный воск не дает ответить, сколько стопа пробыла в океане, но «Си-би-си» вовремя вышли на бренд и узнали, в какие годы выпускалась эта модель. – Кайра отпила из своей кружки, глядя на мониторы Рики. – «Ру-эйр-покет-зиро» с высоким верхом производились с восемьдесят четвертого по восемьдесят шестой.

– Это не значит, что ребенок тогда и попал в воду, – отозвался Рики, потянувшись за кружкой.

– Не значит, – согласилась Кайра и кивнула на мониторы: – На днях я общалась с копом, который доказывал, что ГИС – это лажа. По его словам, все то же самое можно сделать с помощью большой карты и цветных кнопок. Дескать, опытные сыщики должны работать с бумажной картой и кнопками, а схемы выстраивать в уме.

– Луддит, – отозвался Рики, ставя кружку и не отрывая глаз от экрана. – То же самое спецы старой закалки говорили о ванкуверском детективе Киме Россмо. Он стал первым офицером полиции в Канаде, защитившимся на доктора криминологии, а его диссертация положила начало методу географического профилирования и сейчас применяется в ФБР.

– Да, я ему так и сказала. И еще объяснила, что если, допустим, разбивается самолет и не находят тел, но нам известно, кто был на борту, ГИС это запоминает, и если на берег через пятнадцать лет выбросит ногу или в рыбацкой сети запутается сустав пальца, мы сразу сможем сказать, это с того крушения или нет. Вспомнить хоть тело в Кокуитламе, которое вытащили из реки Фрейзер четверть века назад, – Кайра снова отпила кофе. – Оказалось, это житель Принс-Джордж – течением тело отнесло почти на восемьсот километров. Никто и не подумал искать пропавшего мужчину так далеко к северу – криминалисты были в шоке!

Рики замер.

– Черт, – удивился он, подавшись к мониторам и застучав по кнопкам. – Нашли! Блин, есть совпадение!

По спине Кайры пробежали мурашки.

– Елки-палки, – она схватила со стола телефон и набрала начальника отдела: – Доктор Колборн, вы должны на это посмотреть! У нас полное совпадение ДНК с детской ногой. – Кайра говорила быстро, пробегая глазами информацию, появлявшуюся на мониторе Рика. – Только эта девочка не числится пропавшей, – она помолчала, пока новые строки заполнили экран. – И даже мертвой. Она очень даже жива!

Глава 16

В четверг Мэддоксу позвонили в восемнадцать минут девятого утра – одна из девушек со штрихкодом согласилась с ним поговорить. Она вроде бы понимала по-английски и объяснила консультантше из службы поддержки потерпевших, что она русская. Мэддокс немедленно связался с переводчицей и попросил приехать в больницу, а сам с Хольгерсеном прибыл на место в рекордное время.

Вместе с консультантом и переводчицей детективы шагали по коридору к палате.

– Это самая старшая? – уточнил Мэддокс, думая о девочке, которая вяло тыкала вилкой в тарелку, когда остальные сидели неподвижно.

– Да, – согласилась консультант, шедшая чуть впереди. – И, безусловно, самая сильная психологически. – Она подошла к закрытой двери и повернулась к детективам и переводчице: – Она там с медсестрой. Во время разговора я буду присутствовать, медсестра выйдет. Если я почувствую, что потерпевшая испытывает стресс, я остановлю разговор. Это понятно?

– Абсолютно, – ответил Мэддокс.

Консультант поколебалась.

– Наверное, двое мужчин – это чересчур…

Мэддокс повернулся к Хольгерсену:

– Слушай, подожди в кафетерии, пока я не приду.

– Как скажете, босс, – Хольгерсен повернулся и ныряющей походкой пошел прочь, на ходу ища в куртке никотиновую жвачку. Мэддокс вдохнул, настраиваясь на спокойное, не таящее угрозы поведение. В идеале он поручил бы этот допрос Энджи, однако сейчас в следственной группе не было женщин с необходимым опытом, а ждать было рискованно – жертва может снова замкнуться.

Консультант взялась за дверную ручку, но снова остановилась:

– Она до сих пор еще дерганая – отвыкает от наркотиков, которые им давали.

– Понял, – отозвался Мэддокс.

Они вошли. Девушка сидела с медсестрой за круглым столом у длинного окна. Палату заливал свет зимнего дня. Говорить действительно вызвалась та самая брюнетка, которая хоть что-то кушала. Темные волосы снова убраны в хвост, никакого макияжа, простой серый анорак поверх белой футболки, эластичные спортивные штаны и тапочки, которые ей, видимо, кто-то принес. У Мэддокса сжалось сердце – она выглядела младше Джинни, совсем юная. От мысли, что остальные ее товарки еще младше, щемило сердце.

Медсестра коротко накрыла руку девочки ладонью, встала и вышла. Ее место заняла переводчица, представившись по-русски и пояснив, для чего они здесь.

Мэддокс положил на стол папку и блокнот.

– Я детектив Джеймс Мэддокс, – сказал он. – Вы не против, если я сниму пальто и присяду?

Переводчица повторила его вопрос по-русски.

Потерпевшая кивнула. Взгляд черных глаз под тяжелыми веками нервно метался по комнате. Девушка ерзала, стискивая руки на коленях. Ногти обкусаны до мяса. На тонкой шее выцветающие синяки. Желчная горечь поднялась к горлу Мэддокса, когда он вспомнил допрос Зейдена Камю.

«– И что означают эти штрихкоды? Срок годности? Принадлежность владельцу?

– Владельца, происхождение и возраст «товара» – и время, когда девушку впервые… пустили в эксплуатацию. Татуировки сканируются и заносятся в компьютерную базу для отслеживания. Девушек отдают обычно на два года, за установленную сумму. По истечении этого периода их можно при желании обменять на новых…»

Он повесил пальто на спинку стула и присел.

– Далеко от дома забрались, – сказал он.

Переводчица передала его слова.

Девушка кивнула.

Мэддокс продолжал:

– Вы можете перестать говорить, когда захотите. Сразу скажите мне или дайте сигнал, вот так, – он приподнял руку ладонью к собеседнице.

Та выслушала переводчицу и кивнула.

– Вы не против, если мы запишем разговор?

Когда переводчица перевела вопрос, глаза девочки расширились от страха.

Мэддокс чуть подался к ней, говоря по-прежнему тихо и спокойно:

– Мы сделаем все, чтобы вас защитить, и чем больше информации вы нам дадите, тем эффективнее мы сможем обеспечить вашу безопасность. Запись разговора очень поможет упрятать ваших врагов за решетку.

Девушка что-то сказала по-русски, и переводчица объяснила:

– Она хочет знать, придется ли ей давать показания в суде в присутствии этих людей, если она расскажет о них под запись.

– Нет, это необязательно. Мы можем скрыть личность свидетеля, – пообещал Мэддокс. – О’кей?

Девушка кивнула, и только тогда Мэддокс выложил на стол диктофон и нажал кнопку. Загорелся красный огонек. Девушка смотрела на него как завороженная.

– Скажите, как вас зовут, – попросил Мэддокс.

Выслушав переводчицу, девушка поглядела на консультанта. Та кивнула.

– София Тарасова.

– Сколько вам лет?

– В этом месяце исполнилось семнадцать.

– А где ваш дом, София?

– Я из Новгорода, это в России.

– Ваши близкие в Новгороде?

Тарасова потупилась и покачала головой.

– А где ваша семья? Кому можно сообщить, что с вами все в порядке?

Девушка сильнее замотала головой.

Мэддокс кивнул. Она не только боится, но и очень стесняется. Позже он вернется к этому вопросу, потому что родные Софии наверняка сходят с ума от беспокойства.

– А как ты оказалась на яхте «Аманда Роуз»?

Девушка глубоко вздохнула и заговорила, не отрывая взгляда от трещины на столе. Переводчица передавала ее слова с русским акцентом.

– Я увидела в Интернете объявление о наборе моделей и позвонила. Мне сказали прийти по одному адресу в Новгороде. Там меня встретил фотограф, сделал снимки, предложил лакомства и воду. Он держался очень приветливо. А потом я проснулась в каком-то автомобиле типа универсала, но без окон. У меня все болело, потому что меня изнасиловали. У меня шла кровь. Мне дали воды, в которую, наверное, было что-то подмешано, потому что я снова заснула. Из памяти выпало много времени. Я не знаю, сколько дней я пробыла в том автомобиле. Меня привезли в Прагу. Я знаю, что это Прага, потому что слышала, как это сказал один из мужчин. В Праге меня держали в квартире, били и много раз насиловали разные мужчины. И давали наркотики. Я была прикована цепью к матрацу на полу, одежду у меня всю забрали.

Мэддокс сглотнул.

– В квартире были другие девушки?

– В моей комнате еще трое на матрацах и в других комнатах… Я слышала, как они плачут, иногда кричат. Я не знаю, сколько дней прошло – может, месяц, а затем нас набрали двадцать человек и погрузили в большой фургон. Ехали мы очень долго.

– Вас увезли те же мужчины, что доставили в Прагу?

– Нет, другие. Они говорили на русском диалекте.

– Сможете описать кого-нибудь из них?

– Не знаю, – София помолчала. – У одного был синий краб – здесь, на руке, татуировка, – она похлопала себя повыше запястья. – Нас привезли в портовый город и посадили на корабль.

– Что это был за город, не знаете?

– Русский. Может, Владивосток. Это название прозвучало, когда они переговаривались между собой, думая, что я в отключке от наркотиков.

Ответ София произнесла сама, на ломаном английском. Переводчица удивленно поглядела на Мэддокса.

– Помогайте, если понадобится, – тихо попросил он и снова обратился к Софии: – Вы говорите по-английски?

Тарасова кивнула:

– Немного. В школе учила.

– А что было за судно?

– Рыбацкое. Крабы. Ржавое, старое. Плохо пахло.

– Почему вы решили, что именно для крабов?

– Дедушка рассказывал. Он был рыбак, добывал камчатского краба. В Охотском море. Давно. Он рассказывал нам разные истории и показывал фотографии, как американские суда с Аляски забрасывали с борта квадратные ловушки, по одной за раз. В России сетки вот такой формы, – она обвела руками невидимый конус. – И забрасывают ловушки с кормы.

У Мэддокса застучало в висках: наконец-то конкретная и очень специфическая информация, которую можно проверить.

– Из гипотетического Владивостока вас двадцать человек повезли на краболовецком траулере?

София кивнула:

– Мы были в трюме. Без света. Много дней. Сильные шторма. Нас тошнило. Однажды ночью нас разбудили и велели надеть всю теплую одежду, какая есть, а затем связали руки, – София показала, как именно, сведя запястья. – Вывели на палубу. Рядом стояло еще одно судно. Очертания можно было разглядеть, несмотря на туман.

– Тоже траулер?

– Нет, грузовое. На палубе контейнеры, целая гора.

– Названия на корпусе не заметили? Какие-нибудь характерные детали у контейнеровоза были?

– Заметила, когда нас туда пересаживали. Мы перелезали через борт траулера в лодку, и нас отвозили на грузовой корабль. Там флаг Южной Кореи.

Сердце у Мэддокса забилось быстрее:

– Вы уверены?

– Да.

– А что еще удалось рассмотреть?

– Мало что. Темно, туман. Луны не было. Огни почти все погашены. Очень холодно. Ветер.

– На каком языке общалась команда южнокорейского судна?

– На своем, корейском. Иногда произносили русские слова.

Тарасова взяла стоявший перед ней стакан воды и сделала большой глоток. Мэддокс заметил, как у нее дрожит рука.

– Всех двадцать девушек пересадили с траулера на корейский контейнеровоз?

– Да, и еще перекладывали какой-то груз. Долго. Не знаю, что за груз, может, выловленный краб…

– А что было дальше, когда вы оказались на корейском судне?

София покачала головой, взгляд стал далеким и пустым. С видимым напряжением она продолжала:

– Нас всех загнали в один контейнер, двадцать человек. Дали два ведра для туалета. Мужчина с шарфом на лице приходил раз в день, менял ведра и приносил еду и воду. Нас очень тошнило, и хотелось пить. Я потеряла счет дням. Одна девушка умерла. Она долго умирала. Ее тело оставили в контейнере с нами.

Мэддокс потер подбородок. Переводчица смущенно двинулась на стуле. Мэддокс видел, что консультант из службы по защите потерпевших готова остановить допрос – она заметно нервничала. Ему не хотелось торопить события – при умелом обращении Тарасова поговорит с ним еще не раз, терпение себя окупит. Но на него давила срочность – тянуть означало дать преступной группировке время замести следы.

– Куда вас доставил корейский корабль?

София покачала головой, глядя на свои дрожащие пальцы.

– Кажется, в какой-то порт в Южной Корее. Там всех загнали на другое судно, которое направлялось вроде в Китай. А там другой грузовой корабль, и на нем в Ванкувер.

– В порту Ванкувера как вас переправили на берег?

– Какие-то люди открыли контейнер и поторопили нас выйти. Мы уже были на берегу, вокруг стояли другие контейнеры. Темно, ночь. Люди очень торопились и тщательно следили за всеми. Нас отвели к другой пристани и загнали на новый корабль. Маленький.

– Насколько маленький?

София шмыгнула носом и провела под ним рукой. Ее трясло все сильнее, на лбу выступил пот.

– Не знаю. Я плохо себя чувствовала. Меня рвало, я теряла сознание. Помню мало, все путалось. Из контейнера нас вышло девятнадцать, но на маленький корабль посадили только десять.

– А куда дели девять остальных?

– Не знаю, может, в фургон.

Мэддокс кашлянул:

– Сколько вас везли на маленьком судне?

– Не помню, – покачала головой София.

– А что было дальше?

– Я проснулась в квартире из четырех комнат. Там маленькая кухня и туалет, но входная дверь всегда заперта. На окнах решетки. Нас вкусно кормили – рыба, овощи, фрукты, вода. Старуха приносила.

– Можете ее описать? Какой она национальности?

– Лет восемьдесят, одета во все черное. Когда я у нее что-то спросила, она ответила по-русски, что мне отрежут язык, если я буду болтать. Нам и в Праге сказали, что отрежут языки, если мы скажем, кто нас сюда привез. В Праге реально была женщина без языка…

В горле Мэддокса встал странный комок, в котором пряталось тонкое жало раскаленного гнева.

– Что было видно из окон квартиры?

– Много больших деревьев. Как лес. За деревьями вода.

– А звуки какие-нибудь доносились? Машины, самолеты?

– Нет, тишина. Никаких машин. Иногда пролетал маленький самолет. И еще моторы, вроде лодочных. Один раз вертолет.

– А кто-нибудь еще в той квартире был, кроме старухи?

София затряслась всем телом.

– Только один человек. Приходил несколько раз, когда темнело. Очень большой. В капюшоне и свет убавлял. Говорил, что перепробует весь товар. Очень грубый. Немолодой, но сильный. Властный. Едва сказал пару слов за все время.

– Акцент, язык?

– Язык английский, акцент американский, как у вас.

– Он раздевался догола, не считая капюшона?

София смущенно потупилась, но кивнула.

– Обрезанный?

Девочка взглянула на переводчицу, которая повторила вопрос по-русски.

София покачала головой:

– Он надевал… защиту.

– Особые приметы на теле?

– Тут, – Тарасова указала на шею и перешла на русский.

– Татуировка в виде краба, – помогла переводчица. – Такие же она видела у матросов траулера из Владивостока и у человека в Праге. Но она говорит, этот мужчина всегда оставлял в комнате минимум света. Капюшон как у палача – черный, с прорезью для глаз. Она заметила татуировку только однажды, когда капюшон немного съехал во время полового акта.

Еле сдерживаясь, Мэддокс сказал спокойно:

– София, ты опишешь этого краба художнице?

Девушка кивнула. Мэддокс достал мобильный и позвонил Хольгерсену:

– Срочно вези художницу, по возможности Касс Хансен. Я ее знаю. Хороший специалист и живет в двух минутах от больницы.

Потом он снова повернулся к Софии:

– А что было дальше?

– Прилетела мадам Ви. На самолете.

– Сколько вы пробыли в квартире перед ее приездом?

– Не знаю, недели три или четыре. Мадам Ви приехала с Зайной.

Стало быть, Камю солгал о том, что не бывал там, где держали девушек. Этим надо воспользоваться.

– Нас заставили раздеться и вертели так и этак. Между собой разговаривали по-французски. Выбрали шестерых. Нас посадили на маленький гидросамолет. Мы приземлились в бухте и на катере попали на «Аманду Роуз».

– Когда самолет поднялся в воздух, что вы видели с высоты?

– Ничего, – София покачала головой. Глаза блестели от слез. – Нам повязки надевали.

– А пилота разглядели?

Она покачала головой.

– Сколько вы летели, София?

– Ну, час примерно, – она пожала плечами. – Или два. Я боялась. Я не знаю.

– Вы когда-нибудь покидали яхту?

– Нет. Нас заперли во внутренних кабинах. Держали отдельно от других девушек. Только когда полиция захватила судно, мы сошли с «Аманды Роуз».

София вытерла глаза, но слезы все равно текли по щекам.

Консультант подалась вперед:

– Детектив Мэддокс, по-моему, на сегодня достаточно.

Он кивнул.

– Последний вопрос, София. Другие девочки, которые были с вами в одной палате, откуда они, как их зовут?

– Никаких имен, – она бешено замотала головой. – Не называть имен. Я обещала. Никаких имен.

– Хорошо-хорошо, скажите хотя бы, откуда они!

Лоб Софии пошел морщинами. Она явно перепугалась.

– Пожалуйста, – тихо попросил Мэддокс. – Это нам очень поможет.

Тарасова долго смотрела на него и медленно проговорила:

– Две из Сирии, их забрали из лагеря беженцев в Греции. Обещали переправить в Германию и устроить на работу. Одна из Австрии, она турчанка. Еще две из России. Не из Новгорода, из других городов.

Мэддокс сжал челюсти. В дверь постучали – консультант поднялась открыть. На пороге стояла художница Хансен, к которой регулярно обращалась полиция Виктории.

– Спасибо вам, София, спасибо огромное. Вы нам очень, очень помогли, – Мэддокс поднялся и подошел к Хансен.

– Я торопилась как могла, – тихо сказала запыхавшаяся Касс Хансен. – Детектив Хольгерсен предупредил, что дело срочное.

Мэддокс понизил голос почти до шепота:

– Нам нужно изображение татуировки, которую София видела у нескольких мужчин. Судя по всему, это знак принадлежности к какой-то группировке. И было бы прекрасно, если бы она подробнее описала тех людей, особенно здоровяка в капюшоне, который ее насиловал.

Хансен кивнула:

– Я постараюсь.

Мэддокс пропустил ее в палату и закрыл за ней дверь. С бьющимся сердцем он думал – вот он, долгожданный прорыв в расследовании! Детектив не сомневался, что София Тарасова расскажет еще многое. Она и других девушек убедит заговорить.

Глава 17

Сидя в теплой машине, через окно, исчерканное каплями дождя, человек смотрел на здание больницы, потемневшее от дождя и казавшееся еще приземистее под низкими сизыми тучами. Голые ветви деревьев метались на ветру, будто норовя кого-то схватить узловатыми пальцами.

На крыльце показались полицейские, и человек в машине сразу встрепенулся. Он уже несколько дней следил за главным детективом, который мелькал в новостях в связи с закрытием клуба «Вакханалия» на «Аманде Роуз». СМИ сообщали, что полиция обеспечивает безопасность найденных на яхте молодых женщин. Заказчик пояснил – это и есть товар со штрихкодом. Но до этой минуты человек не знал, куда их увезли.

Кажется, он нашел товар. Девицы в этом корпусе.

Длинный тощий коп помоложе, в безобразном бомбере и военных ботинках, остановился прикурить сигарету. Второй, высокий, с черными волосами и бледной кожей, который больше всего интересовал следившего, одет в дорогое шерстяное пальто. На крыльцо вышли две женщины. Человек в машине знал, что шатенка – русская переводчица: детективы ее дождались, прежде чем войти в больницу, а как только они ушли, человек вскрыл ее машину. В бардачке нашлись визитки с адресом и фотографией. Он забрал одну из визиток и теперь разглядывал вторую женщину, запоминая внешность. Невысокая спортивная блондинка. Кто она, непонятно. Приехала позже. Все четверо несколько минут разговаривали у входа, наконец тощий коп всласть затянулся, выпустил сизый клуб дыма, затоптал окурок, поднял и положил в пакет. Подняв воротник, он пошел за старшим напарником к «Импале», стоявшей перед больницей, а женщины разошлись в разные стороны.

Человек и сам закурил, насмотревшись на тощего детектива. «Импала» выехала с парковки и свернула на улицу. Человек продолжал ждать в своем неприметном седане с заляпанными грязью номерами. Самым ценным его умением, возведенным в искусство, было терпение. Осторожность и осмотрительность, даже если часики тикают и давит срочность. За выполненные заказы он получает большие деньги. Это крупный заказ.

По выполнении ему велели отправить сообщение. Человек никогда не спрашивал почему. Он не испытывал волнения или иных эмоций, разве что гордость за идеально выполненную работу.

Когда отъехала маленькая синяя «Тойота Ярис» переводчицы, человек аккуратно затушил сигарету в пепельнице и завел мотор. Переключив передачу, он медленно двинулся следом, держась на расстоянии и слушая, как шуршат шины на мокром асфальте.

Глава 18

Миниатюрный бесенок с короткими фиолетовыми волосами и в белом халате высунул голову из лаборатории:

– А секретарь еще не пришла!

Энджи, уже порядком запарившись в полицейской форме, стояла с заветной коробкой на ресепшене «Экспертиз Андерса», рекомендованной Санни Падачайей. Рука болела от напряжения. Добираться утром на север полуострова оказалось делом адовым, поэтому Паллорино очень торопилась вернуться в Викторию к одиннадцати, иначе она схлопочет выговор в первый же день испытательного срока. Офисная каторга с девяти до пяти уже начала давить своей нудностью.

– Я приехала к доктору Джейкобу Андерсу, – коротко сказала она. – Он меня ждет, я звонила.

– А, так вы Энджи Паллорино? – переспросила незнакомка с фиолетовой головой, оглядывая форму патрульного.

– Да.

– Вот не ожидала увидеть полицию…

– Понятно.

– К Джейкобу сюда, – девушка повела Энджи по бетонной галерее строгих линий с огромными окнами, выходившими на залив – неспокойный, в белых гребешках волн. Обстановка пахла новизной – и деньгами: Санни Падачайя сразу предупредила, что Джейкоб Андерс – дорогое удовольствие, но заверила, что он один из лучших мировых специалистов по лабораторным исследованиям, недавно перебравшийся в БК из Британии и имеющий большой опыт работы в разных странах. В частности, раньше у Андерса были контракты и с ФБР, и с полицией Канады.

Лаборантка распахнула перед Паллорино дверь:

– Вот его кабинет, проходите.

Энджи внесла коробку в ультрасовременный офис с перегородкой тонированного стекла. Большие окна тоже выходили на серые воды залива, а вдоль окон тянулся письменный стол, блестевший стеклом и хромом. Стула за ним не было, в кабинете стояло лишь кресло для посетителей. Одну стену закрывали книжные стеллажи, на другой крепились мониторы и огромный смарт-экран. Везде можно было видеть черно-белое изображение происходящего в лабораториях и по внешнему периметру «Экспертизы Андерса», но на один экран, кажется, транслировалась подводная съемка кормления рыб, роившихся вокруг чего-то мутно-белого, запертого в высокой клетке вроде птичьей. В кабинете никого не было.

– Доктор Андерс!

– Здравствуйте, детектив Паллорино, – ответил низкий звучный голос. Энджи, прижав к себе коробку, обернулась на звук. Из-за стеклянной перегородки выехал человек в инвалидном кресле. Смотревшая примерно на уровень человеческого роста, Энджи не смогла скрыть удивления, опустив взгляд до его лица. Человек подъехал ближе и протянул руку: – Можете звать меня Джейкоб.

Легкий британский акцент, как у Андерса, всегда ассоциировался у Энджи с аристократизмом и превосходным образованием.

Пристроив тяжелую коробку на левое бедро, Паллорино ответила на приветствие. Рукопожатие доктора Андерса оказалось рассчитанно-твердым: в нем соединились решительность хирурга и чуткость пианиста. Этот человек казался живым парадоксом – несмотря на очевидную инвалидность, он излучал властность, а в серых глазах светились острый ум и доброжелательность. На вид Андерсу было около сорока, но возраста добавляла седина, инеем покрывавшая темные виски, и вертикальные складки у волевого рта. Красота киноактера, в которой, однако, чувствовалась смутная странность – какая, Энджи затруднялась назвать. Немного приободрившись, Паллорино выпрямилась под взглядом Андерса.

– Спасибо, что сразу согласились меня принять, – начала она.

Полицейская форма не могла не удивить доктора Андерса, но Энджи совершенно не хотелось ничего объяснять.

– Присаживайтесь, – предложил Андерс, – а коробку ставьте на стол. Чем могу помочь?

– Вас мне рекомендовала Санни Падачайя, главный судмедэксперт полиции Виктории, – начала Энджи, опуская коробку на стеклянную столешницу. Андерс объехал стол, а Паллорино присела в кресло для посетителей.

– Санни – моя давняя приятельница, – отозвался доктор. – Мы познакомились на конференции по проблемам судебной медицины в Брюсселе и общаемся вот уже много лет.

– Я тоже считаю ее своим другом, – это прозвучало довольно обыденно, но дело в том, что у Энджи не было подруг – любые попытки дружить вскоре сходили на нет. Она перешла к делу – время поджимало: – Я расследую старое дело 1986 года по просьбе моей знакомой… – и она рассказала Джейкобу Андерсу о девочке из «ангельской колыбели» и о том, как к ней попали материалы дела.

– Я открывала один из пакетов, с игрушечным медведем. Конечно, этого не стоило делать, но я была в перчатках и обеспечила практически стерильную среду… Мне нужна профессиональная интерпретация старых лабораторных отчетов, и еще я хочу узнать, нельзя ли с помощью современных технологий выделить ДНК из сохранившихся биологических образцов и оцифровать фотографии окровавленных отпечатков пальцев и фрагмента ладони. Понимаете, в полиции Ванкувера эти материалы собирались уничтожить как пережившие срок архивного хранения, но следователь увез их к себе в подвал и неоднократно открывал коробки дома, поэтому даже если там сохранились годные для анализа образцы, они могут оказаться загрязненными…

Джейкоб Андерс сидел спокойно и даже расслабленно, оценивающе глядя на собеседницу, словно обдумывая перечисленные ею обстоятельства.

– Ну что, возьметесь? – напряженно спросила Энджи, взглянув на часы.

– Вы осведомлены о наших расценках?

– Да. Оплата проблемой не станет.

Он облизнул губы, вглядываясь в лицо Энджи. У нее запылали щеки – Андерс видит, что она что-то недоговаривает. Пальцем растянув тесный воротник формы, Паллорино решилась.

– Для пользы дела я должна кое-что добавить… – она замолчала, глядя в глаза Джейкобу Андерсу: – Но это строго конфиденциально.

– Мы всегда работаем строго конфиденциально, – ответил он. – Конфиденциальность и тщательность – основа нашей профессии.

Поколебавшись, Энджи призналась:

– Это я та самая девочка, которую нашли в бэби-боксе. Но я ничего не помню – ни о той ночи, ни о своей прежней жизни.

В лице Андерса не дрогнул ни один мускул. Энджи ощутила странное облегчение, будто, доверив свою тайну другому, сняла с плеч огромную тяжесть, которую несла одна. Вот, оказывается, как чувствуют себя подозреваемые на допросе, когда наконец признаются в том, что пытались скрыть от полиции!

– Вы в этом уверены?

Энджи заморгала.

– Уверена ли я в чем? Что я и есть тот подкидыш?

– Да.

– Если судить по рассказам свидетелей, то да. – Мысли Энджи устремились в совершенно другом направлении. Такого варианта она не предусмотрела.

– Говорите, в этой коробке есть ДНК ребенка из бэби-бокса?

Энджи кивнула.

– Игрушечный медведь и детское платье залиты ее кровью. Могли остаться и волосы – у нее были… в смысле, у нее такие же волосы, как у меня… то есть если это я, то это мои волосы! У меня точно такой же шрам на губах, как на фотографиях из дела…

– Чтобы исключить ошибку, нам нужно взять у вас соскоб, прежде чем вы уйдете, и сравнить с ДНК на вещах. Вы не против? Я скажу лаборантке выдать вам образец нашего контракта, куда входит пункт о полном раскрытии информации клиенту и положение о конфиденциальности.

– Я согласна, – напряженно ответила Паллорино. – Я же хочу знать правду.

Уловив движение на стене, Энджи невольно посмотрела на монитор, где транслировалась подводная съемка. Гибкое бесформенное существо, поднимая облака ила и песка, распластывалось по клетке, практически скрыв ее из виду. Появились щупальца, которые начали сжиматься, проникая в маленькие ячейки. Осьминог. Оказавшись в клетке, он снова растянулся, как резиновый, – и туча белых червеобразных организмов точно взорвалась, извиваясь в воде и панически пытаясь спастись. Осьминог живым одеялом окутал белесый предмет внутри.

– Что это? – не выдержала Энджи.

Андерс посмотрел на экран:

– А-а… – Он подъехал к стене. – Гигантский тихоокеанский осьминог приплыл полакомиться куском свинины, которую мы положили в клетку, закрепленную на дне. Это один из этапов исследования разложения тел в водной среде, которое мы проводим совместно с Карен Шеллинг из университета Саймона Фрейзера… – Он повернулся к Энджи: – Это энтомолог, которая…

– Я знаю доктора Шеллинг, она часто читает лекции для сотрудников полиции. Мне удалось послушать о том, что насекомые делают с трупами…

– А теперь она поставила задачу побольше узнать о скорости разложения тел в морской воде. Это вот подводный аналог «фермы трупов»[4]. Мы, конечно, не можем положить в клетку человеческие тела, поэтому используем свежую, прямо от мясника, свинину, чтобы скорость разложения примерно соответствовала человеческой плоти. Тафономические паттерны в воде изучены гораздо меньше, чем в воздушной среде, и зависят от множества составляющих.

– Так это у вас трансляция оттуда, – Энджи кивнула на залив за окном, где в воду уходила целая система мостков. В конце самого длинного настила был сооружен маленький домик, который хлестали ветер и дождь.

– Совершенно верно. Университет Саймона Фрейзера на материке, но у Карен есть возможность дистанционно управлять подводными съемочными камерами из любой точки мира. Вообще все желающие могут подключиться к проекту через Интернет и наблюдать в режиме реального времени…

Энджи содрогнулась, глядя, как осьминог поедает мертвую свинью, надежно запертую в клетке под водой. Ей вспомнилась маленькая детская кроссовка в новостях, и Энджи представила, как на дне лежит ребенок, и его обгладывают морские вши, крабы, осьминоги, рыбы… Внутри у нее все застыло. С трудом кашлянув, Паллорино сказала:

– Мне, пожалуй, пора. Простите за краткость визита, но у меня сейчас фиксированный график.

Взгляд Андерса скользнул по ее форме.

– Понимаю, – он потянулся через стол и нажал кнопку интеркома: – Марианна, принеси офицеру Паллорино наш контракт на подпись и проводи в лабораторию для взятия соскоба и образца крови.

– Иду, – ответил женский голос.

Джейкоб Андерс отпустил кнопку и спросил Энджи:

– Когда вы узнали, что вы и есть ребенок из «ангельской колыбели»?

– Несколько недель назад.

Взгляд Андерса сразу стал острым и каким-то иным, словно его мнение о ней изменилось. Энджи с тягостным чувством подумала – небось сразу полезет в «Гугл», едва она выйдет из кабинета.

– Когда можно надеяться на первые результаты?

– Я могу ускорить работу, если дело срочное, но все будет зависеть от того, как были упакованы и хранились вещественные доказательства. ДНК – штука очень прочная, в нескольких футах под землей она может сохраняться тысячи лет, а во льду так и даже сотни тысяч лет, однако тепло, солнечный свет, вода и доступ кислорода ее разрушают. Чем сильнее повреждена ДНК, тем сложнее и дольше работа экспертов. Иногда работать попросту не с чем… Я позвоню, как только станет ясно, сколько времени займут анализы.

– Справедливо.

В дверь постучали, и вошла давешняя лаборантка с фиолетовыми волосами, держа в руке тоненькую папку. Энджи поднялась с кресла.

– Еще раз спасибо, доктор Андерс, за…

– Для вас Джейкоб, – поправил он с улыбкой, выезжая из-за стола, и протянул руку. Пожимая ее, Энджи вновь ощутила особенное сочетание хрупкости и силы. – Рад был познакомиться, – улыбка доктора стала шире, обнажив клыки. От этой улыбки оживились светло-серые, как у волка, глаза – хитрые, пристальные и внимательные.

Глава 19

Возвращаясь в управление, Мэддокс коротко передал Хольгерсену разговор с Софией Тарасовой. Хольгерсен слушал, шурша оберткой никотиновой жвачки и извлекая из прозрачного плена пухлый квадратик. Отправив наконец жвачку в рот, он сказал:

– Владивосток, значит? Слушайте, босс, я точно не могу здесь курнуть?

– Да когда ж ты перестанешь спрашивать?!

Хольгерсен улыбнулся, зажав зеленый комок между зубами:

– Как только это перестанет вас раздражать.

– А что тебе известно о Владивостоке?

– Ну, это около восьмидесяти кэмэ к северу от границы с Северной Кореей, хаб подержанных японских тачек и камчатского краба браконьерского вылова, который через Южную Корею и Китай попадает на американский рынок.

Мэддокс ошалело уставился на Хольгерсена.

– Иисусе, ну, вы как Паллорино, думаете, я ничего не знаю! А я знаю! У меня есть интересы.

Мэддокс сверлил напарника взглядом еще секунду, прежде чем снова стал смотреть на мокрую дорогу.

– Продолжай.

– А еще я просек, что за татуху описывает Тарасова. Голубой краб – символ русской крабовой мафии.

– Откуда у тебя такие сведения?

– Да это все знают!

– Я, например, не знал.

Хольгерсен пожал плечами:

– Ну значит, все, кто живет от моря или инвестирует в морской промысел. Рыбаки все знают – мои родаки, например, в курсе. У меня оба прадеда воевали вместе с русскими в Сопротивлении во Вторую мировую, когда «кислокапустники» оккупировали север Норвегии. Понимаете? – Хольгерсен показал руками чашечные весы: – Морепродукты, мафия, русские. Я вам говорю, у меня есть интересы – например, история.

Мэддокс снова покосился на Хольгерсена:

– Значит, прадед у тебя норвежец?

– Ага.

– Тогда понятно, почему ты Кьель Хольгерсен.

– Ага, – Хольгерсен отвернулся к мокрому окну, перебирая пальцами по костлявому колену. – У меня все прямиком из Норвегии. В Канаду подались, когда бабушка умерла, – к родне в бывшей рыбацкой общине севернее Белла-Беллы, у границы с Аляской. Хотели все начать сначала. Я мальцом деда еще застал. Он нам рассказывал о русских, которые живут рядом с Лапландией. С тех пор я интересуюсь рыбным промыслом и русскими.

– А кому это «нам»?

– Что?

– Ты сказал, дед «вам» рассказывал. Кому – вам?

– А, мне и отцу моему, – быстро сказал Хольгерсен. – Мама не слушала.

По еле заметно изменившемуся голосу Хольгерсена и языку тела Мэддокс догадался – напарник нечаянно проговорился и старается это скрыть. В детективе проснулось любопытство: если понять мотив, поймешь и человека.

– Значит, ты у нас родом из Белла-Беллы? – уточнил он.

Хольгерсен опустил стекло – в машину ворвался порыв холодного ветра, – выплюнул жвачку и закрыл окно. Отвлекающий маневр.

– Да, так вот, Владивосток, – продолжил он как ни в чем не бывало. – Приехать туда и вякнуть о незаконном вылове краба – все равно что в Колумбии спросить о кокаине: тебе отрубят голову, закидают дом гранатами или пристрелят в переулке. В городской гавани туча брошенных и пиратских судов – это так называемая серая коммерция. Разрешения липовые, но у русских чиновники смотрят на это сквозь пальцы за хорошую водку и пару шлюх. Но существует еще и черный флот, и вот тут-то настоящее шапито: команда на судне может быть откуда угодно – из Индонезии, Китая, России, Судана, а порт приписки где-нибудь в Камбодже или Сомали. А главная фишка в том, что и «серые», и «черные» бороздят моря примерно одними и теми же маршрутами. Живого краба, без разрешения выловленного в Японском море, переваливают на легальный траулер, который тут же отправляется в Южную Корею…

Хольгерсен снова зашарил по карманам в поисках жвачки. Мэддокс подумал, что этот парень никогда не перестанет ерзать. Шило у него где-нибудь, что ли… Хольгерсен выругался, когда толстенький зеленый квадратик выпал из фантика на пол, и нагнулся, шаря вокруг пассажирского сиденья.

– Вот заразу-упаковку делают, – пожаловался он, обтер жвачку пальцами и сунул в рот.

– То есть ты намекаешь, что девушек со штрихкодами ввезли тем же маршрутом, что и контрабандного краба?

– Так оно и было, если верить Тарасовой. Некоторое время назад в Сиэтле провели облаву – американского дистрибьютора морепродуктов застукали на складе с крабом якобы из Китая. Но это оказался русский краб, незаконно ввезенный через Южную Корею, а в Китае его упаковали и поставили китайские печати. Американец клялся, что не знал о происхождении товара, собрать на него ничего не удалось, и обвинение, как всегда, провалилось… – Хольгерсен поскреб голову и засмеялся: – Надо же, отмывание краба через Китай!

Мэддокс ничего не ответил, напряженно думая: версия Хольгерсена полностью совпадала с маршрутом, описанным Тарасовой. «Импала» остановилась на красный свет.

– Вроде отмывания денег, – повторил Хольгерсен. – Вы поняли?

– Да понял я, понял! Татуировку, которую со слов Тарасовой нарисовала Хансен, нужно искать по базам данных с символикой разных банд.

– Во, правильно. Готов спорить, если поднять данные, кто за последние пару лет ввозил краба и морепродукты из Китая и Южной Кореи через Ванкувер, можно вычислить корабль. Но тогда дело приобретет международный, можно сказать, характер, а у русских полно липовых бумажек из несуществующих государственных контор. У русских для их организованной преступности даже термина отдельного нет, настолько плотно она связана с правительством.

– А твой отец по-прежнему рыбачит? – неожиданно спросил Мэддокс.

Хольгерсен пристально поглядел на него.

– Нет, – медленно ответил он. – Со старинными рыбацкими общинами, кормящимися от моря, так бывает – их разорил международный рыбный промысел и лососевые фермы на открытой воде. Папаша потерял работу, городишко считай что вымер. Все, кто мог, поуезжали. Город-призрак, блин.

– А твой отец и остальная родня?

Хольгерсен якобы безразлично пожал плечами:

– Да так, кто где… А вот что интересно, так это что Тарасова поднесла нам Саббонье с Камю на блюдечке. Если она покажет в суде, что они наведывались на блатхату мужика в капюшоне и купили ее и остальных пять девчонок, сутенерша с охранничком присядут до конца жизни… – Кьель показал пальцами решетку.

Мэддокс свернул на парковку возле управления полиции.

– В суде она свидетельствовать не станет. Но у нас есть ее показания, с ними и будем работать.

– В смысле?!

– Я ей обещал.

Остановив машину, Мэддокс взглянул на часы: почти пол-одиннадцатого.

Смирилась ли Энджи с испытательным сроком и явится на работу к одиннадцати?

Эта мысль не давала ему покоя, но сейчас нужно сообщить Флинту о крупном успехе с Софией Тарасовой. Крабовой теорией тоже стоит поделиться. Если Хольгерсен прав, а «Ангелы ада», как намекнул Камю, связаны с русской мафией, расследование надолго в Виктории не останется. Какая бы организация ни забрала к себе дело, Мэддокс был твердо настроен участвовать – ради несчастных девушек младше его дочери.

Ради Софии Тарасовой с ее удивительной храбростью.

И, конечно, ради Джинни. Да, Мэддокс жаждал справедливости и расплаты в том числе и за своего ребенка. Для него это будет значить, что чаши весов наконец выровнялись – он считал себя в долгу перед Джинни, которую едва не убил «Креститель». Детектива переполняла решимость довести дело до конца.

Кстати, вспомнил он, сегодня надо везти Джинни к психотерапевту, а потом посидеть с ней в кафе, раз обещал… Они с Хольгерсеном вышли из машины. Мэддокс запер «Импалу», поднял воротник пальто – дождь и ветер по-прежнему не унимались – и зашагал ко входу в управление. Длинные ноги Хольгерсена легко успевали за старшим напарником.

– А если и другие штрихкоднутые заговорят, – сказал он, – тогда мы сможем убедить Тарасову дать показания в суде.

– Ну, еще бы. Ты давай краба в базе ищи – чем-то же надо доказать, что это символ русской крабовой мафии, – Мэддокс взялся за ручку двери. – И погляди, что у нас есть по «Ангелам» – может, что и всплывет о связях с Владивостоком. Я к тебе подойду, как только поговорю с Флинтом.

Мэддокс вошел в управление, а Хольгерсен отстал всласть покурить под навесом. Мэддокс не мог избавиться от мысли, что этот странный парень неустанно изучает его, отвлекая внимание своей корявой речью и пристрастием к никотину – и что-то скрывая.

Глава 20

По дороге Энджи купила кофе и, въехав на служебную парковку, посидела в машине, собираясь с духом, чтобы пройти сквозь строй: на крыльце курили Хольгерсен и Харви Лео с каким-то младшим детективом из убойного. Энджи взглянула на часы – 10.56. Больше тянуть некуда.

Итак, день первый, Паллорино.

Осталось всего триста шестьдесят четыре.

Выдержишь – будет у тебя доступ к полицейским базам данных.

Опустив зеркало, она пригладила волосы, укрепила пучок на затылке и взяла стакан с кофе. Выбравшись из «Ниссана», она спохватилась, что забыла форменную кепку. Раздраженно рванув на себя заднюю дверцу, Паллорино схватила с сиденья кепку и, не надевая, пошла к крыльцу. Мокрый ветер холодил щеки, пылающие от ожесточенной решимости.

– Паллорино, привет, как дела? – спросил Хольгерсен, вынырнув из-под козырька с широкой улыбкой, обнажавшей щель между передними зубами. – С возвращением! Я тебе звонил, оставил пару сообщений…

– Извини, была малость занята, – скалясь в ответ, процедила Энджи. Она не могла смириться с тем, что вчерашний недолгий напарник влез на ее место и распутывает дело «штрихкодов» вместе с Мэддоксом, назначенным начальником убойного. Это было как соль на рану. Лео и молодому детективу в штатском Энджи лишь коротко кивнула.

– Прикольный костюмчик, Паллорино, – развязно сказал Лео, затянувшись сигаретой и выпустив тучу дыма. – Ни дать ни взять первый день на службе. – Он с удовольствием затянулся снова, подчеркнуто глядя Энджи в глаза: – Правда, личико уже не юное – в патрульные поздновато… Эх, свою форму померить, что ли? Куда тебя перебросили-то – движение на перекрестке регулировать или штрафы за парковку выписывать?

– Я по тебе тоже скучала, Лео, – бросила Энджи. – Вряд ли форма на тебя налезет – ты сильно раздобрел после похорон Хаша. А еще говорят, виски малокалорийно! – Отвернувшись, она взялась за ручку стеклянной двери.

– Социальные сети, – злорадствовал Лео. – Чего только не бывает на свете! Вся такая одиночка и гордячка, нос кверху, а теперь наше лицо, наводит мосты и укрепляет связи…

Энджи круто развернулась и шагнула к Лео, но зацепилась усиленным стальным мыском форменного сапога за выступающую плитку, споткнулась и взмахнула руками, стараясь удержаться на ногах. С латте слетела крышка, и горячая кремово-коричневая жидкость выплеснулась Лео пониже пупка и потекла по брючинам. Он отпрянул, врезавшись задницей в стену:

– Ты что творишь, блин!

– О боже! – сладким голосом ужаснулась Энджи. – Простите великодушно, детектив! – Достав из кармана салфетку, которую ей дали вместе с кофе, она начала возить по мокрой ширинке Лео: – Хольгерсен, не выручишь носовым платочком?

Кьель Хольгерсен хохотал до слез, согнувшись вдвое и лупя себя по костлявым коленям, как мультяшный персонаж.

– Убери свои руки корявые, – отмахивался Лео, не имея возможности отодвинуться: сзади была мокрая бетонная стена.

Энджи почувствовала, как в ней растет ярость. Челюсти непроизвольно сжались. Стоя вплотную и глядя Лео в глаза, она тихо произнесла:

– Да, я сейчас очень неуклюжая, с раненой-то рукой. Пулевое ранение, то-се. Надеюсь, у вас в шкафу найдутся запасные штаны, детектив.

На морщинистом лице Лео Харви проступила опаска. Он замер, явно вспомнив, как один раз уже перешел черту в разговоре с Паллорино. Тогда, в баре «Летающая свинья», Энджи без долгих церемоний схватила его за мошонку и выкрутила.

– Следи за языком, когда я рядом, Лео, – шепотом посоветовала Энджи. Выбросив пустой стакан в урну, она рывком открыла дверь и вошла в управление. Сердце билось часто и сильно.

Стеклянная створка еще не успела закрыться, когда до Энджи донесся голос Хольгерсена:

– Запомни, Паллорино, троллей не кормить! Первая заповедь соцсетей – вежливость и корректность!

В висках застучало. Впереди показался кабинет с табличкой «Отдел по связям с общественностью».

Глубоко вздохнув, Энджи толкнула дверь и вошла.

Комната оказалась удивительно маленькой – сюда буквально втиснули четыре металлических стола с компьютерами. Окно выходило на парковку. Две женщины лет двадцати восьми в гражданской одежде сидели за компьютерами: видимо, одна из них арт-директор, а другая – графический дизайнер и видеооператор. Третья сотрудница, в полицейской блузе для будущих матерей поверх огромного живота и черных форменных брюках, стояла у стеллажа с глянцевыми брошюрами, флаерами, книгами, дисками – информационным материалом, подумалось Энджи. Беременная подняла голову, улыбнулась и, переваливаясь, двинулась к вошедшей, поддерживая себя под поясницу и протянув другую руку для приветствия:

– Здравствуйте, я Марла Пеппер, ответственная за социальные сети…

«Осталось всего триста шестьдесят четыре дня».

– Паллорино, – представилась Энджи, пожимая руку Пеппер, и тут же спохватилась: – Позвольте вас поздравить. Когда ожидаете?

– В любой день уже, – не без самодовольства улыбнулась Марла. – Мечтаю оказаться дома и поднять ноги повыше. Поскорей бы следующая неделя – вы уже к тому времени освоитесь. Для начала давайте я вам объясню, что к чему, а потом вы будете ходить за мной и спрашивать, если что непонятно.

– Ну, давайте.

– На самом деле ничего сложного. Это Диана Бечко, наш арт-директор, – Пеппер показала на сотрудницу за первым столом. – Графический дизайнер Косма Харрисон. – Обе женщины вежливо поздоровались, но Энджи видела, что они поглядывают на нее с любопытством и опаской. Наверняка по управлению ходят сплетни о горячности Паллорино и ее склонности к применению насилия, а уж о дисциплинарном взыскании – это как пить дать. Энджи ответила коротко и без улыбки. Она пришла сюда не дружить, а отбывать наказание. Чем быстрее все это уразумеют и оставят ее в покое, тем лучше.

– Вот тут будет ваше рабочее место, – говорила Пеппер, придвигая к своему столу второй стул. – Пока можете пользоваться ноутбуком, а со следующей недели перейдете за мой компьютер.

Энджи положила форменную кепку на угол стола и ничего не ответила. Пеппер явно смутилась и притихла.

– Ну что, вот основные инструменты моей работы – компьютеры, – сказала она. – Вы будете вести блог нашего управления в «Твиттере», «Фейсбуке» и «Инстаграме» и обновлять информацию на нашем сайте. Еще будете писать посты в блог «Один день из жизни», – Пеппер улыбнулась, но уже не так уверенно, глядя на Энджи. – Социальные сети с каждым днем все прочнее входят в жизнь общества, и я отношусь к своей работе очень серьезно…

Энджи молча кивнула. Пеппер кашлянула и попробовала иную тактику:

– Я сама шесть лет пробыла на оперативной работе – в основном за рулем патрульной машины или со служебной собакой выслеживала преступников. Но многие из основных элементов полицейской работы есть и тут. Я перешла на эту вакансию, как только мы с мужем решили завести ребенка.

Энджи смотрела на нее во все глаза. Марла Пеппер казалась ей существом с другой планеты.

Та покраснела:

– Ну, не могла же я подвергать опасности жизнь нерожденного ребенка! Вы же знаете, пуленепробиваемый жилет не всегда защищает. – Пауза. Щеки Марлы запылали ярче. – Дети – это самое важное, они наше будущее…

То же самое говорила и Дженни Марсден… Энджи дернулась, как от пощечины, и судорожно вдохнула, вспомнив Тиффи Беннет, которую они с Хашем не смогли спасти, и выцветший кодаковский снимок девочки с зашитым опухшим лицом в палате Сент-Питерс, и всех других детей – «особых» жертв, которых она навидалась во время работы в отделе расследований сексуальных преступлений. Устыдившись своей нетерпимости, она ответила, проведя рукой по волосам:

– Вы правы.

Пеппер всматривалась в лицо Энджи, пытаясь разгадать причину такой перемены.

– Все будет нормально, – заверила она. – Вы привыкнете. – Она указала на стул: – Присаживайтесь.

Энджи уселась, и Пеппер начала открывать аккаунты полиции Виктории в разных социальных сетях.

– Помимо этого, вы будете работать в тесном контакте с двумя пресс-секретарями управления. Развитие технологий и регулярные выпуски новостей устранили необходимость в ежедневных пресс-конференциях, но в наш отдел поступают сотни звонков из местных, национальных и международных СМИ с просьбами об интервью или запросами на подтверждение информации. Вы будете соответственно перенаправлять эти запросы…

Внимание Энджи привлекло движение за окном.

Мэддокс и Хольгерсен, выйдя из управления, быстро шли к «Импале».

Паллорино обдало изнутри горячей волной. Она пыталась сосредоточиться на объяснениях беременной Пеппер, но могла думать только о ночной встрече с Мэддоксом. Ее захлестнуло раскаянье: для чего она хотела обидеть его побольнее? Нужно найти способ все исправить. Проводив глазами отъехавшую «Импалу», Энджи решила найти Мэддокса после работы и вместе поужинать.

– …и на нашем отделе лежит подготовка печатного издания «Больше, чем верность долгу», которое играет важную роль в профилактике преступлений. В «Твиттере» я выяснила, что в принципе общественность делится на два лагеря – одни поддерживают полицию, а другие нас недолюбливают. Я говорю о тех, кто не выносит органы правопорядка и трубит об этом в социальных сетях, – Пеппер взглянула на Энджи: – Так вот, этих троллей ничем не переубедить…

Вежливость и корректность. Первая заповедь соцсетей.

Энджи покосилась на циферблат. Еще каких-то семь часов, и она сможет откланяться, встретиться с Мэддоксом или поехать домой и начать наконец знакомиться с материалами расследования Войта.

Глава 21

В половине пятого Энджи, на минуту оставшись в пустом кабинете, достала мобильный и набрала Мэддокса. Настроение сразу улучшилось, когда в трубке послышался его голос.

– Слушай, – начала она, – я тут подумала…

– Эндж, можно я тебе перезвоню? Я…

– Только два слова. Хочешь, поужинаем сегодня? Вместо вчерашнего вечера?

– Я не смогу, у меня встреча с Джинн. Я ей обещал…

– Ладно, тогда у меня тоже дела, – Энджи нажала отбой и посидела за столом с телефоном в руке. В ней бурлил странный коктейль эмоций. Черт бы все побрал… Она убрала мобильный в карман на ремне, который теперь носила вместо кобуры.

«Зря я ему позвонила. Я же знала, что он занят».

Энджи вернулась к своему блогу, твердо решив добить его до конца рабочего дня – за несколько минут.

– Детектив Паллорино?

В дверях стояла одна из секретарш управления – мощные груди, начес а-ля восьмидесятые, выбеленные пергидролем волосы. Энджи про себя называла ее Мэрилин.

– Вас хочет видеть сотрудник королевской канадской полиции, мэм, – сообщила секретарша. – С ним кто-то из коронерской службы в Барнаби.

Энджи нахмурилась, но поднялась с места:

– Они объяснили, что им нужно?

– Нет. Ждут на ресепшене.

Энджи вышла за «Мэрилин» в дежурную часть. Через пуленепробиваемое стекло над стойкой она увидела мужчину лет тридцати пяти, сидевшего рядом с маленькой, похожей на мышку женщиной. Мужчина был в костюме, но на ремне под расстегнутым пиджаком был прикреплен полицейский значок. На коленях у него лежала папка. Подавив неясную тревогу, Энджи отперла боковую дверь и вышла к посетителям. Мужчина сразу встал.

– Констебль Шон Петриковски, отдел поиска пропавших, – представился он. – А это Кайра Транквада, коронерская служба Британской Колумбии.

Молодая женщина вышла вперед и протянула руку. На ее непромокаемой куртке был логотип коронерской службы.

– Я работаю в отделе идентификации и чрезвычайных ситуаций, – добавила она.

– А в чем дело? – машинально спросила Энджи, перебирая в уме последние дела, над которыми работала. Кто из ее подследственных заинтересовал этих двоих?

– Мы можем где-нибудь поговорить? – спросил Петриковски.

Энджи поколебалась:

– Идемте.

Она пропустила визитеров в длинный коридор и повела к допросной Б, куда вошла последней и плотно прикрыла дверь. Это был один из самых маленьких кабинетов – двустороннее зеркало скрывало тесную нишу для наблюдателей, стол придвинут к стене, рядом три стула. В дальнем углу под потолком скрытая камера и микрофон.

– Садитесь, – предложила Энджи и присела сама.

Транквада поставила сумку на пол и сняла куртку. Вешая ее на спинку стула, она пристально глядела на сапоги Энджи. Безотчетный трепет в груди усилился.

Гости сели. Петриковски положил папку на стол перед собой, покосился на двустороннее зеркало и кашлянул:

– Спрошу для официального подтверждения: вы являетесь Анджелой Паллорино, приемной дочерью Джозефа и Мириам Паллорино?

Эффект этих слов походил на удар кувалдой по темени. У Энджи кровь отхлынула от лица.

– Что случилось? – не выдержала она. – С матерью что-нибудь или с отцом?

– Значит, вы подтверждаете, что вы Анджела Паллорино?

– Да, да, я Анджела Паллорино! – раздраженно перебила Энджи. – Дочь Джозефа и Мириам Паллорино. Да, меня удочерили. Откуда вы это знаете и какое это имеет значение?

Петриковски с непроницаемым лицом открыл папку, где поверх документов лежала фотография, которую он положил перед Энджи.

У Паллорино занялось дыхание при виде грязной детской кроссовки, которую показывали в новостях. Той самой, которую выбросило на берег в Цавассене, – с желтовато-серым содержимым. К горлу поднялась тошнота вместе с беспричинным желанием бежать.

«Утекай, утекай! Беги, беги!»

– Вы узнаете эту кроссовку?

С забившимся сердцем Энджи медленно подняла глаза и посмотрела на «маунти», потом перевела взгляд на Транкваду.

«Я из отдела по идентификации и чрезвычайным ситуациям…»

– Похоже на обувь, которую я видела в новостях, – тщательно подбирая слова, ответила она.

– Ее нашли…

– Я знаю, где ее нашли, – отрезала Энджи. Тревога в ней росла. – Я же сказала, я смотрела новости!

Транквада сглотнула и смущенно двинулась на сиденье.

– А где-нибудь еще вы эту кроссовку видели? – спросил Петриковски. – Может, не сейчас, когда-нибудь давно?

– Что за бред вы несете?

Транквада нерешительно дотянулась до фотографии:

– Мы выделили образец ДНК из останков в этой кроссовке и неожиданно получили полное совпадение с человеком, который есть у нас в базе.

В ушах Энджи начался какой-то гул.

– ДНК совпадает с вашей, миз Паллорино, – сказал Петриковски. – Ткани идентичны.

Глава 22

Энджи не могла отвести глаз от кроссовки на фотографии. Маленький спасательный плот, контейнер для хранения, надежно защитивший содержимое от подводных падальщиков. Могла приплыть откуда угодно… Паллорино чувствовала себя как Алиса в кроличьей норе – все падала и падала, уносясь по спирали куда-то вниз, где все происходящее не имеет смысла. «Маунти» Петриковски с кислым лицом внимательно следил за ней. Транквада тоже не сводила взгляда.

Энджи подалась к столу, открыла рот, закрыла, снова открыла и сказала:

– Не поняла. – Она поглядела на Транкваду: – Как понимать – идентичная ДНК? Вы хотите сказать, что у меня была монозиготная сестра-близнец?

– Если у вас две ноги, то, скорее всего, да, – с готовностью ответила Транквада.

– Разумеется, две! – огрызнулась Энджи.

– Не исключено, что произошла ошибка или имело место случайное совпадение. Изредка у двух разных людей встречаются одинаковые профили ДНК, – обычно невыразительные глазки Транквады сверкали: ее живо интересовал такой редкий случай. Как профессионал, Энджи могла ее понять, но сейчас ее обуревали совершенно другие ощущения.

Транквада продолжала:

– Нами был проведен ПДРФ-анализ, широко применявшийся с восемьдесят шестого и до начала двухтысячных, но мы бы хотели заново взять у вас образец клеток и перепроверить данные. Я возьму соскоб с внутренней стороны щеки прямо сейчас, если вы не против.

Дважды за один день?! Да они издеваются!

– Почему моя ДНК вообще в базе вашего ведомства, уважаемая? – отрывисто спросила Энджи. Напряжение росло. – И в национальной базе меня быть не может – я же не осужденный преступник!

– Сведения о вашей ДНК были поданы в службу поиска пропавших полицией Ванкувера, – ответил офицер Петриковски.

– Не знала, что у ванкуверской полиции есть моя ДНК!

– А у них и нет, – загадочно ответил Петриковски. – Это Арнольд Войт подал ваши данные, прежде чем уйти на пенсию.

– Он заполнил запрос на розыск пропавшего, – поспешила объяснить Транквада, – приложив профиль ДНК неизвестной девочки из «ангельской колыбели»… – она проворно выставляла из сумки на стол все необходимое для взятия образца. – Наш отдел специально создали для идентификации человеческих останков, найденных по всей провинции, чтобы все делалось централизованно…

Внутри у Энджи словно натянулась струна.

– До этого розыск пропавших проводился полицейскими управлениями в границах соответствующей юрисдикции, а у них и своей работы полно… Но для работы нам была необходима информация по пропавшим, а это спектр полномочий полиции, а не коронерской службы, и тогда мы придумали такую систему: наш отдел рассылает запросы о пропавших людях во все отделения, там сотрудники поднимают старые нераскрытые дела и заявления о пропавших без вести – от младенцев до стариков – и заносят эти сведения в стандартную форму, указывая имя, вес, рост, татуировки, если есть, по возможности прилагая копию зубной карты, профиль ДНК и тому подобное. Все это заносится в нашу геоинформационную систему, ГИС. Мы редко получаем настолько полное совпадение, но если уж случается, то это такой восторг…

Энджи не могла дышать. Кожу покалывало от жара под плотной формой.

– Прекрасно, – проговорила она, – я сдам образец.

Транквада не стала медлить. Она открыла пластмассовый контейнер, надела перчатки, вынула из стерильной упаковки щечный тампон и встала. Энджи открыла рот, глядя на Петриковски, пока Транквада мягко потерла и покрутила стерильный тампон о ее щеку изнутри. Пять-десять секунд – стандартное время, чтобы клетки слизистой попали на кончик тампона, Энджи все это знала. Только сейчас она была, так сказать, по другую сторону допросного стола, хоть и в полицейской форме.

– Я даже думала, может, вы протез носите, – разговорилась Транквада, осторожно извлекая палочку с соскобом изо рта Энджи, стараясь не коснуться губ и зубов. Тампон отправился в специальный конверт. – Вдруг вы лишились ноги в детстве – ну, при несчастном случае на воде или при крушении самолета над океаном, и вот стопу наконец прибило к берегу…

Энджи вытерла губы, показавшиеся ей сухими.

– Сколько кроссовка пробыла в воде? – спросила она.

– Трудно сказать, там жировоск. Это…

– Я знаю, что такое жировоск, – перебила Энджи.

Транквада кивнула.

– В общем, благодаря жировоску сохранилась ДНК, но из-за него антрополог пока не может точно сказать, сколько кости пробыли в воде. Однако такая модель кроссовок выпускалась только с восемьдесят четвертого по восемьдесят шестой; возможно, нога находилась в воде с того времени.

– Возраст ребенка?

– Около четырех лет. И никаких следов механического отделения стопы.

Энджи потерла лоб. Восемьдесят шестой… Четыре года… В этом возрасте ее оставили в «ангельской колыбели».

– Вы уверены, что не помните эти кроссовки? – спросил вдруг Петриковски.

– Уверена, – тихо ответила Энджи, судорожно осмысливая возможную новость о своем прошлом. – А как вы связали ДНК неизвестной из Сент-Питерс со мной?

– Детектив Войт указал в запросе детали вашего удочерения и данные приемных родителей, – отозвалась Транквада.

«Значит, я все эти годы находилась в базе данных, ожидая совпадения ДНК…»

– А вы вообще что-нибудь помните из своего детства до эпизода с «ангельской колыбелью»? – не отставал Петриковски.

Энджи яростно глянула на «маунти»:

– Ничего абсолютно, я же вам сказала!

Не считая галлюцинаций в виде светящейся девочки в розовом платьице и странных фраз. И вдруг будто молния сверкнула в темноте: Алекс, ее университетский преподаватель и практикующий психотерапевт, предположил, что девочка в розовом может быть проекцией самой Энджи, подсознательной попыткой разбудить подавленные воспоминания, ее детской личностью, пытающейся пробиться в настоящее, но что, если это воспоминание о сестре? Неупокоенный призрачный двойник просит помощи, чтобы чудовищное злодеяние не осталось неотмщенным?

Сестра-близнец…

Сердце сделало перебой: старенький Кен Лау из «Розовой жемчужины» говорил, что его бабушка видела бегущую женщину с ребенком, усаженным на бедро, но ведь старуха смотрела в окно, до половины закрытое занавесками! Что, если другую девочку тянули за руку по заснеженной улице?

«А-а-а, котки два… Жили-были два котенка…

Утекай, утекай! Беги, беги!

Вскакуй до шродка, шибко! Забирайся сюда!»

Крики…

Энджи вдруг замутило – она с трудом отдышалась.

– Вы пытались найти своих биологических родителей, миз Паллорино? А может, на вас выходили какие-нибудь родственники?

– Я всего несколько недель назад узнала о том, что была подкидышем из «ангельской колыбели», – медленно произнесла Энджи. – На меня никогда никто не выходил, как вы выражаетесь, и я только-только начала поиски родных.

– Насколько я понял со слов вдовы детектива Войта, вы увезли файлы по делу неизвестной из «ангельской колыбели» вместе с приобщенными вещдоками, которые Войт забрал из архива, – сказал Петриковски.

Внутри у Энджи точно лег камень. Она с вызовом поглядела «маунти» в глаза:

– Да, я забрала материалы по своему делу.

– Королевская канадская полиция требует отдать нам все материалы и вещественные доказательства. Мы вновь открываем дело об «ангельской колыбели» в свете вновь вскрывшихся обстоятельств – обнаружения детской стопы с совпадающей ДНК.

Энджи вздрогнула от адреналина и противоречивых эмоций. Конечно, она хотела, чтобы немалые ресурсы канадской полиции были направлены на раскрытие загадки плававшей в океане детской ножки и установление того, что произошло у «ангельской колыбели». Но она не желала, чтобы ее личное расследование подрубили на корню: она не могла вынести мысли, что и здесь ее отодвинут, исключат. Она смерила взглядом детектива Петриковски, отметив его хладнокровную, классическую манеру копа с демонстративным отсутствием эмоций и сочувствия.

– Я хочу участвовать, – проговорила она.

Его взгляд скользнул по ее форме, после чего «маунти» снова посмотрел ей в глаза.

– Я детектив полиции Виктории, – продолжала Паллорино, – отдел расследований сексуальных преступлений. На нынешней должности я временно.

И она сразу возненавидела себя за то, что унизилась до объяснений.

– Пока это расследование канадской полиции, мэм. Как жертву преступления, мы, конечно, будем держать вас в курсе…

– Я не жертва, – Энджи подалась вперед, впившись взглядом в Петриковски. – Давайте сразу определимся, детектив: максимум потерпевшая. Это альфа и омега работы отдела расследований сексуальных преступлений. – Она замолчала, ожидая, когда «маунти» сморгнет. – Мы не называем потерпевших жертвами, не взваливаем на них моральную тяжесть, приклеив такой ярлык. Хотя вы же никогда не расследовали преступлений на сексуальной почве и не работали с изнасилованными, верно?

Петриковски двинулся на стуле. Транквада, похоже, боялась шевельнуться. «Маунти» выдержал взгляд Энджи и достал из кармана визитку.

– Повторяю, канадская полиция будет держать вас в курсе расследования. А отдел идентификации сообщит вам результаты анализа вашего соскоба через четыре-пять дней. Звоните в любое время, если возникнут вопросы или вы вспомните что-то об «ангельской колыбели» или раннем детстве. – Он пододвинул карточку по столу к Энджи. – Когда у меня возникнут вопросы, я позвоню вам. А теперь, если вы вернете нам материалы дела, мы с миз Транквадой успеем вернуться в Большой Ванкувер, прежде чем уйдет последний паром.

– Коробки не здесь, – Энджи встала. – И мне нужно возвращаться на рабочее место. Я привезу их через пару дней, можете забрать.

Главное – выиграть время. Сколько она сможет сдерживать этого «маунти»? Успеет ли Андерс провести анализы?

– Я могу заехать к вам домой, – Петриковски закрыл папку и тоже поднялся на ноги.

– Коробки не у меня дома, они в надежном месте. Мне нужно за ними съездить, а рабочее время у меня сейчас фиксированное. – Она схватила карточку со стола и ткнула чуть не в лицо Петриковски: – Я позвоню, когда их можно будет забрать.

Его взгляд стал острым, настороженным, плечи напряглись.

– Материалы дела являются неотъемлемой частью вновь открытого расследования, и препятствование…

– Эти материалы все равно что уничтожены, офицер. Они уже не являются собственностью полиции Ванкувера. Их отдали мне, и они сейчас являются моей собственностью. Я отдам их вам, как только смогу.

– Я вернусь за ними завтра, – невозмутимо сказал Петриковски. – Мне приехать с ордером?

Энджи понимала, что он, наверное, в любом случае получит ордер: только его отсутствие и мешает Петриковски силой изъять у нее материалы. Нужно ехать домой и до утра все отсканировать. Если специалисты «Экспертизы Андерса» успеют изучить вещдоки, взять необходимые образцы для анализов и скопировать лабораторные отчеты, то коробки можно будет отдать без ущерба собственному расследованию.

– Прекрасно, материалы будут здесь. А теперь прошу меня извинить… – с бешено бьющимся сердцем Энджи открыла дверь и постояла, ожидая, пока визитеры выйдут.

Транквада проворно собрала свой набор для анализа и торопливо вышла вслед за Петриковски. Энджи проводила их до выхода и, убедившись, что гости покинули управление, поспешила в свой новый отдел. К ее большому облегчению, все уже разошлись. Энджи сразу набрала «Экспертизу Андерса», нервно бегая по маленькому кабинету между столами, пока в трубке шли гудки.

Глава 23

– Во, вот она, – констатировал Хольгерсен, откатившись на стуле, чтобы не загораживать увеличенное изображение татуировки в виде голубого краба. – Известный символ русских краболовов, традиционно связанных с организованной преступностью. Эти за деньги пойдут на все и стакнутся хоть с чертом. Суровые чуваки – изрубят кого надо на ломти и разошлют в качестве предупреждения. Здесь написано, что в свое время эта владивостокская группировка пережила так называемые сучьи войны в сталинских ГУЛАГах.

– Какие-какие войны? – удивился Мэддокс, присаживаясь рядом с Хольгерсеном, чтобы лучше рассмотреть татуировку.

– Здесь сказано, что в советских трудовых лагерях заключенные всячески стремились стать ворами в законе, но когда Гитлер вторгся на территорию Советского Союза, Сталину понадобилось пушечное мясо, и он предложил узникам ГУЛАГа свободу, если они пойдут воевать. – Хольгерсен бросил жвачку в рот и, увлеченно чавкая, продолжал: – Воры в законе демонстрировали свой статус в том числе через систему татуировок и символов, которые до сих пор в ходу в преступной среде…

Мэддокс открыл следующее изображение краба: тот же размер и детали, только эта татуировка была сфотографирована у заключенного из Монреаля, который забросал гранатами парикмахерскую, принадлежавшую жене главаря соперничающего клана ирландской мафии в Квебеке.

– Точно такие София Тарасова описала Касс Хансен, – подытожил Мэддокс.

– Этот Сталин был просто кромешник, – добавил Хольгерсен, кивнув на монитор. – Там сказано, что по окончании войны он упрятал добровольцев-заключенных обратно в ГУЛАГ. Типа, поимел – и до свидания. Ну, дальше те, кто отказался воевать за Сталина и остался в тюрьмах, назвали вернувшихся предателями – ссученными – и попытались этих так называемых сук опустить так, чтобы ниже некуда. В ответ «суки» начали сотрудничать с лагерным начальством. Так они не просто выжили, но и нехило пристроились в системе и сделали жизнь воров старых понятий совершенно невыносимой. В результате с сорок пятого по пятьдесят третий случилась целая серия «сучьих войн», когда заключенных ежедневно убивали пачками, а тюремная охрана только радовалась возможности подсократить контингент и освободить камеры… – неожиданно Кьель выплюнул жвачку в корзину для бумаг.

Мэддокс покосился на напарника.

– Передоз никотина, – пояснил тот, помахав пальцами у рта и состроив гримасу.

– Продолжай, – попросил Мэддокс.

– Когда Сталин сыграл в ящик, из «гулагов» разом освободили около восьми миллионов заключенных. Из тех, кто выжил в «сучьих войнах», вывелась новая порода преступников, не связанных воровскими понятиями чести: каждый стал сам за себя и сотрудничал как миленький, ежели припрет. Дальше идет время расцвета черного рынка… Так, а затем, когда в семидесятые и восьмидесятые Советский Союз начал рушиться, США увеличили квоту на иммиграцию, и эти милые ребята толпами ринулись из России в Израиль и Америку. Многие осели в южном Бруклине: Брайтон-Бич – маленькая Одесса… С этого времени русская мафия начала распускать свои щупальца по территории Штатов.

– Хорошая работа, – похвалил Мэддокс, взглянул на часы и поднялся, взяв пальто: – Флинт связался с ванкуверским отделом по борьбе с оргпреступностью и рассказал им о девушках со штрихкодами. Его сразу соединили с руководителем особой объединенной следственной группы…

– Что еще за группа?

– Не говорят, темнят. Направили двух своих представителей к нам на остров для личной встречи. Хотят поглядеть, что у нас есть.

Хольгерсен чуть наклонил голову набок:

– А что Флинт им рассказал?

– Только что у нас есть шесть несовершеннолетних со штрихкодами, судя по всему, ввезенных через порт Ванкувера при содействии «Ангелов ада». Объединенной следственной группе сразу загорелось сотрудничать.

– Поделятся своей информацией с нами или тупо заграбастают то, что нарыли мы?

Мэддокс натянул пальто:

– Завтра узнаем.

– Погодите, погодите, это же «маунти», федералы, наверняка там и Интерпол подключился, а то и ФБР, раз «Аманда Роуз» со своим борделем моталась туда-сюда вдоль американских берегов! А мы мелкая сошка из Виктории. Спорим, они выдернут у нас это дело, как ковер из-под задницы!

– Слушай, давай все завтра, – Мэддокс щелкнул пальцами, подзывая Джека-О, дремавшего в корзинке под столом, и подхватил подковылявшего пса.

Хольгерсен взял со стула куртку:

– Босс, а вдарим по пиву с бургером в «Свинье»?

– У меня ужин с дочерью. Пока.

Мэддокс вышел, оставив Хольгерсена стоять и глядеть ему вслед. Он толкнул дверь, в который раз гадая, что движет этим парнем и насколько ему можно доверять. Что-то в Кьеле Хольгерсене не давало ему покоя, и от этого Мэддоксу было не по себе.

Глава 24

Кьель Хольгерсен отправился в «Летающую свинью», благо гриль-бар находился буквально по соседству с управлением. Не без тонкой иронии заведение получило свое название из-за почти исключительно полицейской клиентуры. Войдя, Кьель огляделся, привыкая к приглушенному свету. Зал был полон. Владелец «Свиньи» Колм Макгрегор, дородный шотландец, сам обслуживал посетителей. Над рябой от чеканки медной стойкой сгорбился растрепанный беловолосый Лео. Он был не один – Кьель с удивлением разглядел рядом судебного психиатра Рейнольда Грабловски: ему и в голову не приходило, что они общаются.

Хольгерсен успел заметить, что Лео показывал Грабловски какую-то распечатку, но старый детектив сразу сложил листок вчетверо и убрал в нагрудный карман. Грабловски похлопал Лео по плечу и поднялся на ноги.

– Что вы, док, – сказал Кьель, – не уходите из-за меня.

Черные, как ночь, глаза за круглыми, как у Джона Леннона, очками впились в Хольгерсена.

– Детектив, – отозвался Грабловски с легким немецким акцентом. Губы раздвинулись в хищной улыбке, делавшей его похожим на хорька, но глаза остались серьезными. – Я спешу. Приятного отдыха, – и он прошел мимо к выходу.

Забравшись на освободившийся барный стул, Хольгерсен невзначай бросил:

– Не знал, что вы с Грабом дружбаны.

Лео залпом вылил в горло остатки виски и показал Макгрегору долить. Глаза у него были сонные – должно быть, рано встал сегодня.

– Я отыскал для него кое-что интересное.

– Насчет чего?

Старый коп уставился на Хольгерсена, явно соображая, как ответить, отчего Кьелю стало еще любопытнее. Он сменил тему, рассудив, что к таинственному листку можно вернуться и потом, когда от выпитого Лео окончательно размякнет.

– Ты, гляжу, штаны-то отстирал!

– Вот зараза эта Паллорино, – пробубнил Лео. – У меня запасные в шкафчике висели…

Макгрегор поставил перед Лео новую порцию виски, а Кьель попросил для себя «Хейнекен» и вегетарианский бургер с луковыми кольцами.

Лео глотнул чуть не полбокала и посидел молча.

– Как со штрихкодовыми продвигается? – спросил он наконец.

Макгрегор принес «Хейнекен». Хольгерсен взял бутылку и отпил из горлышка:

– А-а-а, ничего нет лучше первого глотка!

Лео смотрел на него не мигая.

– Хорошо продвигается, – ответил Кьель.

– И все?

– Ага, – Хольгерсен снова приложился к бутылке.

Лео выругался.

– Ты-то хоть делом занят. Если бы твой босс-приятель не поставил меня на убийство этого бродяги, я бы тоже участвовал в расследовании. По-моему, Мэддокс хочет выжить меня из отдела, потому что трахает Паллорино, а она мечтает мне отомстить.

Кьель приподнял бровь:

– Даже бездомным нужно правосудие – кто-то же должен ими заниматься.

– Зараза эта Паллорино, – повторил Лео, потом воровато огляделся и понизил голос: – Хочешь хорошую новость?

– О Паллорино?

– Да, о Паллорино!

– Если у меня от этого потом будут неприятности, – начал Кьель, поднося бутылку к губам, – тогда лучше не надо. Я предпочитаю кофе в кружке, а не на брюках.

– Ты к ней подлизываешься, что ли? Боишься рассердить новую метлу?

– Да катись ты… Выкладывай свою новость!

Кьель не ошибся: Лео так и распирало от желания поделиться секретом.

– Короче, стою я в отсеке для наблюдателей у допросной Б, и вдруг такая входит Паллорино с каким-то «маунти» и бабой из коронерского офиса в Барнаби и начинает с ними болтать.

– В кабинете для допроса?

– Ага. Ну, микрофон оказался включен…

Кьель посмотрел Лео прямо в глаза:

– Сам включился, что ли?

– Да нет, кто-то оставил включенным…

– А чего ты делал в нише для наблюдателей? – с подозрением спросил Хольгерсен. Лео пошарил в кармане пиджака и вынул плоскую серебристую фляжку. – Очумел?! Срань господня, Лео, ты на увольнение без выслуги нарываешься? Зачем ты мне это рассказываешь? На хрена мне знать, как ты втихаря напиваешься на работе?

– Рассказываю, чтобы ты не решил, будто я за ней шпионю!

Кьель пристально смотрел на старого копа. Это явно не все. Первый секрет Лео скормил ему для затравки.

– И что ты там слышал? – тихо спросил Кьель.

– ДНК Паллорино полностью совпадает с ДНК детской ножонки, найденной на берегу в Цавассене.

Хольгерсен замер, не донеся бутылку до рта:

– Что?!

– Да вот побожиться могу! «Маунти» и та баба приехали сообщить, что у них совпадение по базе и им нужен образец перепроверить. Они начали расследование по найденной ноге, и Паллорино оказалась в этом по уши.

– Врешь!

– С какой стати мне тебе врать?

– У Паллорино обе ноги настоящие. Я, правда, не видел ее с голыми ногами, но…

– Похоже, у нее была сестра-близнец, – перебил Лео. – Паллорино-то, оказывается, удочерили. Ее оставили в бэби-боксе в Ванкувере в восемьдесят шестом, когда ей было четыре года. «Маунти» об этом допытывался. Я потом поискал в Интернете… – Лео снова вынул сложенный листок из нагрудного кармана, развернул и положил на стойку: – На вот.

Хольгерсен пододвинул к себе распечатку и прочитал статью. Помрачнев, он поднял глаза на Лео:

– И сколько ты сидел за зеркалом?

– Сколько надо, столько и сидел.

– А Грабловски зачем показал?

Лео пожал плечами:

– Паллорино сорвала ему контракт на книгу, когда пристрелила «Крестителя». Грабу пришлось возвращать аванс, потому что в контракте было четко прописано – только собственные рассказы Спенсера Аддамса обо всех изнасилованиях, пока он таскался с этим плавучим борделем, о его воспитании, детстве, мамаше, папаше и религиозном крене. Вот я и подумал – в качестве компенсации Грабловски захочет первым расколоть тайну близнецов – одной располосовали морду и сунули в бэби-бокс во время бандитской разборки под Рождество, а ногу другой сестренки прибило к берегу тридцать с лишним лет спустя. – Лео допил виски и утер рот. – А подкидыш-то приходит работать в отдел расследования изнасилований, выслеживает и разносит в мясо серийного убийцу, но ничего не помнит о своем прошлом, пока – бац! – не всплывает эта нога. Да это готовый документально-криминальный роман, и никто не напишет лучше, чем Грабби, который лично работал с уцелевшей сестричкой над делом «Крестителя»!

– А тебе, значит, отвалит процент с нового контракта?

– Я не из-за денег! Но если деньжата сами плывут в руки, чего зевать? – запрокинув голову, Лео перевернул бокал донышком к потолку и вернул на стойку чуть громче, чем следовало. – Паллорино реально нашли в бэби-боксе. Когда об этом пронюхают СМИ, ей все равно ничего не скрыть. Ну, так и пусть Грабловски нагреет ручонки на сенсации!

Глава 25

Энджи работала в лихорадочном возбуждении, словно страдала БАР[5] в маниакальном эпизоде и старалась обогнать вихрь эмоций, угрожавший охватить ее после новости о совпавшей ДНК.

Джейкоб Андерс ответил по телефону, что его лаборатория изучает содержимое коробок с самого утра и уже хорошо продвинулась. Он готов поручить своим экспертам работать сверхурочно – при необходимости всю ночь, – чтобы описать, отсканировать, оцифровать и взять образцы всего, что можно будет позже подвергнуть анализам, но, разумеется, срочность стоит других денег.

Энджи объяснила, что для нее это бесценно. Она готова на все, чтобы оставить себе копии материалов дела, прежде чем отдать коробки ванкуверской полиции.

«Речь не только обо мне – у меня была сестра. Это все меняет».

Энджи ни минуты не сомневалась, что новый ДНК-тест Транквады тоже окажется положительным, потому что обрывки воспоминаний полностью укладывались в предложенную версию, и это подгоняло еще сильнее. Жгучее желание найти ответы не давало покоя. Почему выжила Энджи, а не ее сестра? Конечно, нельзя полностью исключать вероятность, что та жива и ходит с протезом, но опыт подсказывал, что малютка в сиреневых кроссовках претерпела ужасную смерть от рук негодяев с пистолетами у больницы. Один из них, ожесточенно думала Энджи, рассек ей губы и увез молодую темноволосую женщину и вторую девочку.

На своей белой доске рядом с фотографией, которую ей отдала Дженни Марсден, Паллорино прикрепила снимок кроссовки с останками стопы, распечатав его с сайта «Ванкувер Сан».

Отступив, Энджи оглядела разросшийся коллаж. Нервная энергия трещала и искрила в ней от радикального изменения привычной парадигмы.

«Жили-были два котенка…» – пела молодая женщина в темной комнате. Это воспоминание пришло во время сеанса у Алекса вместе с ощущением присутствия кого-то третьего, маленькой девочки, которая тянула к Энджи ручонку и просила: «Подём в лощу иглать…»

Глаза защипало от слез. Паллорино сердито вытерла лицо.

Не отвлекаться!

Она взглянула на часы. До утра нужно отсканировать каждую страницу папок Войта и съездить в «Экспертизу Андерса» за коробками, прежде чем Петриковски явится в управление, шлепнет на стол ордер и начнет нудить о препятствовании правосудию. Это сильно не понравится Веддеру и остальному начальству, которому сейчас только дай возможность к чему-нибудь придраться, а Энджи вообще-то намеревалась вернуться в свой отдел, как только отмотает испытательный срок.

Она поставила принтер-сканер возле компьютера и начала вынимать файлы из коробки, сканируя и сохраняя каждую страницу. Сканер был старый, медленный – особо не разгонишься, но Энджи твердо сказала себе, что вникать в детали сейчас для нее непозволительная роскошь. Потом с компьютера почитает.

В папках Войта нашлись отчеты выезжавших на вызов полицейских, результаты опроса жителей соседних кварталов, показания свидетелей из прихожан, выходивших из собора, прохожих, медсестер и врачей Сент-Питерс. Казалось, все рассказывают одну и ту же историю: кричала женщина, затем раздались выстрелы, мужские голоса, звон колоколов собора и визг шин где-то за больницей.

Просматривая показания, пока – весьма неторопливо – работал сканер, Энджи обратила внимание, что никто не упомянул о темноволосой женщине без пальто, за которой по Франт-стрит бежали двое мужчин. Оставалось надеяться, что бабушка Кена Лау и в самом деле не придумала эту деталь.

Примерно в час ночи из файла выскользнули газетные вырезки, разлетевшись по полу.

Рассыпавшиеся статьи оказались из «Ванкувер Сан». Энджи прочитала первую, совсем короткую, почти подпись под фотографией сгоревшего остова грузового автомобиля. Датирована заметка была девяносто восьмым годом – двадцать лет назад. Сообщалось, что взрыв привлек внимание рабочих Канадской Тихоокеанской железной дороги к горящему фургону возле депо в районе Барнаби. К утру пожарные потушили возгорание, а в бардачке выгоревшего черного фургона «Шевроле» нашли полуавтоматический «кольт-1911» сорок пятого калибра. Когда газета пошла в печать, полиция не сообщила дополнительной информации, ограничившись заявлением, что ведется следствие.

Энджи нахмурилась: для чего здесь эта статья? Как рассуждал детектив Войт?

Неужели это тот самый фургон, чьи шины скрежетали в мощеном переулке за больницей за семь лет до этого? Тот самый, который описывали мать Кена Лау и санитар, куривший на балконе? Но почему Войт считал, что возле собора стреляли из «кольта» сорок пятого калибра?

Энджи прочитала вторую вырезку – короткая статья о задержании крупной партии наркотиков в восточной части Ванкувера 20 ноября 1993 года, двадцать пять лет назад. Офицер полиции ранен в голову, случайный прохожий – в позвоночник; оба госпитализированы. Двое преступников задержаны на месте, еще двоим удалось скрыться на грузовом фургоне. Статья заканчивалась обещанием новых подробностей, как только они появятся.

Но больше в файле ничего не было. Энджи стояла, покусывая щеки изнутри, и думала – может, Войт строил какую-то версию, которая не нашла подтверждения, и он ее забросил? Или вырезки никак не связаны с делом «ангельской колыбели» и попали в коробку случайно? Ладно, размышлять будем потом, а сейчас нужно сканировать.

Шел уже четвертый час, когда все материалы удалось сохранить в компьютере.

Перед глазами все расплывалось от усталости. Энджи выключила свет во всех комнатах и рухнула на кровать прямо в спортивных штанах и фуфайке, однако, несмотря на смертельную усталость, сон не приходил. Снаружи выл ветер, дождь стучал по окнам. Версии случившегося не давали ей покоя, и Энджи силилась вспомнить хоть что-нибудь из прошлого. Она даже попыталась вызвать призрак девочки в розовом, но та не пришла. Энджи взбила подушку повыше, пообещав себе докопаться до правды во что бы то ни стало. Не ради себя, а ради маленькой девочки, которая может оказаться ее сестрой.

Сквозь дрёму она слышала шепот малютки, отдававшийся в ушах: «Подём, подём в лощу поиглать…»

Или это был ветер?

Глава 26

Пятница, 5 января

– Доктор, – кивнула медсестра, когда человек миновал ресепшен. Он был в медицинском халате, на кармане бейдж с именем, на шее стетоскоп.

От русской переводчицы он знал, где искать девушек, в каком крыле и какой палате. Войти туда он сумеет. Остановившись у палаты, человек вежливо кивнул полицейскому. На лице охранника мелькнуло вопросительное выражение, но его успокоила улыбка «доктора» и уверенность, с которой тот взялся за дверную ручку. Уверенность – главное искусство плута. В ноль сорок девять человек вошел в палату. Бдительность охранника ослабла, видимо, из-за усталости.

Маленький ночник отбрасывал слабый свет в глубине палаты – видимо, девушки боятся темноты. Но при свете ночника он не увидит, что ему нужно. Достав из кармана маленький фонарик, человек переходил от кровати к кровати, одну за другой читая карты, прикрепленные к спинкам. Одна из девушек вздрогнула, когда он проходил мимо. Человек добродушно улыбнулся ей и подождал. Она перевернулась на другой бок и снова заснула. Видимо, обитательницам палаты дали снотворное.

Наконец он увидел нужную медкарту. Его цель лежала на спине, лицо расслабленное и спокойное в сонном забытьи. Красивая. Должно быть, на яхте была одна из самых дорогих… От переводчицы человек знал – это София говорила с детективом Джеймсом Мэддоксом. Это через нее надо передать послание остальным. Человек снял больничный халат и аккуратно повесил на стул, надел латексные перчатки, подошел сбоку к кровати, наклонился к самой подушке и осторожно потряс девушку за плечо.

– София, – прошептал он ей на ухо, – София.

Она тихо промычала что-то и пошевелилась. Он снова позвал ее.

Глаза девушки широко открылись. При виде человека ее лицо исказилось от ужаса. Рука в перчатке зажала ей рот.

– Ш-ш-ш, – прошептал человек, поднеся фонарик к губам, точно палец, и добавил по-русски: – Тихо, иначе я убью остальных. Поняла?

Взгляд Софии метнулся к младшим девушкам. Белки стали огромными, окружив радужки. Она защищает товарок, понял человек. Ему это только на руку.

– Ты меня поняла, София? – переспросил он по-русски, наклонившись к ее уху.

Она кивнула. Ужас заглушил безусловный инстинкт тела: София боится за свою жизнь и поэтому подчиняется. Ее хорошо вышколили… Зажав фонарик зубами, человек направил луч вниз, вынул из нагрудного кармана заранее наполненный шприц, снял с иглы колпачок, слегка надавил на поршень и быстрым движением накрыл лицо девушки рукой, резко повернув ее голову в сторону. София забилась всем телом, стараясь вздохнуть под рукой в перчатке, и от этого на шее вздулась вена. Человек умело ввел иглу в вену и нажал на плунжер. Через несколько секунд девушка обмякла. Человек убрал руку – у Софии вырвался тихий вздох.

– Хорошо, да? – сказал он по-русски, гладя ее по щеке. Веки девушки опустились. Человек убрал шприц в карман и вынул охотничий нож, висевший на ремне. Он хорошо наточил его перед приходом. София уже отключается. Значит, осталось недолго.

Удерживая ладонью лоб, чтобы не шевелилась, он вдавил ее затылком в подушку и направил луч света на губы. Засунув пальцы в перчатках ей в рот, разжал челюсти, до отказа опустив нижнюю. София начала давиться. В глазах на секунду загорелась жизнь, но тут же в них появился страх, и она перестала сопротивляться.

– Ты знаешь, что бывает с девочками, которые распускают язык, – прошептал человек, поднося нож к ее рту.

Глава 27

Энджи стояла в кабинете Джейкоба Андерса – присаживаться не было времени. Уже одиннадцать минут девятого, она опаздывает на работу.

– Мы все сложили обратно, – сказал Андерс, похлопав по боку коробки, стоявшей на столе. – Взяли все образцы крови и волос, какие нашли, так что первые результаты ДНК будут через несколько дней. Правда, пятна спермы могут оказаться непригодными для анализа. Мы постараемся, но на это уйдет больше времени. Похоже, они оставлены двумя разными мужчинами.

– Семенная жидкость?!

– Да.

– На кофте? От двух мужчин?

– Правильно.

Отвратительно горький, желчный вкус появился во рту, но решимость Энджи стала еще ожесточеннее. Что бы ни случилось в тот сочельник больше тридцати лет назад, она это выяснит. И найдет этих двух мужчин.

Живыми или мертвыми.

Андерс, внимательно смотревший на нее, добавил:

– Мы нашли лабораторный отчет по результатам осмотра неизвестной на предмет изнасилования.

Энджи набрала воздуху в грудь:

– И что там написано?

– Доказательств половой жизни нет, однако обнаружен старый вагинальный разрыв.

Энджи резко отвернулась к окну, сжав руки в кулаки. Она с бешенством глядела на штормовой океан. Это ничего не доказывает. Такую травму можно получить при различных обстоятельствах. С другой стороны, нет и доказательств, что изнасилования не было. В общем, что бы ни случилось с ней в раннем детстве, этого оказалось достаточно, чтобы память милосердно отключилась ради сохранения психики, начисто вытерев доску, на которой приемные родители написали совершенно другую биографию.

– Спасибо, – произнесла она.

– Все документы из коробки переписаны и отсканированы. Вещдоки тоже переписаны и сфотографированы. Остатки образцов мы вернули в упаковки.

– А отпечатки? – спросила Энджи, имея в виду фотографии окровавленных пальцев и ладони на дверцах «ангельской колыбели».

– Оцифровали.

Новый прилив адреналина немного разбавил тревогу: теперь отпечатки можно пропустить по базам данных!

– Это ваша копия содержимого коробки, – Андерс подвинул по столу флешку.

– Не знаю, как и благодарить вас, Джейкоб, – Энджи спрятала флешку в нагрудный карман и подхватила коробку.

– А почему канадская полиция вновь открыла дело?

Энджи остановилась, наткнувшись на твердый взгляд волчьих глаз Андерса. Он уже знает, что она та самая девочка из бэби-бокса, но не рассказывать же направо и налево о совпадении ее ДНК с останками из детской кроссовки! Вдруг это все-таки ошибка? Энджи отвела глаза и взглянула на монитор, куда транслировалось происходящее под водой: свиную тушу облепили морские вши. Сегодня туша казалась круглее и больше раздулась. По дну к клетке направился данженесский краб на длинных и тонких, как у паука, ногах. Из верхнего правого угла экрана появился осьминог и спикировал на краба, накрыв его, как мясистый платок. Поднялась туча ила – подводные обитатели боролись. Морские вши, извиваясь, поплыли в разные стороны. Энджи лишилась дара речи, когда осьминог начал пожирать придушенного краба, и отчего-то вспомнила слова Андерса: «Конфиденциальность и тщательность – основа нашего бизнеса».

Облизнув губы, она проговорила:

– Вы слышали по телевизору о детской ноге, найденной на берегу пять дней назад?

– Слышал.

– ДНК этой ноги совпала с моей. В свое время ванкуверский детектив, который расследовал дело с «ангельской колыбелью», направил мои данные в отдел идентификации и чрезвычайных ситуаций при коронерской службе. И сейчас автоматический поиск по базе выдал полное совпадение.

Наступила пауза. Когда Андерс заговорил, его голос слегка изменился.

– Интересно. И сейчас они делают повторный анализ, перепроверяя совпадение?

– Да.

– Это вызовет проблемы с полицией? – он кивнул на коробку.

– У вас проблем не будет, вещдоки мои. Я предоставила их в частную лабораторию для исследования, а сейчас по просьбе полиции возвращаю им. – Энджи подняла коробку со стола, вздрогнув от боли в руке. – Еще раз спасибо, мне нужно ехать на работу.

– Я вам позвоню, – сказал Андерс.

У двери Энджи обернулась:

– Мне казалось, даже у монозиготных близнецов не может быть одинаковой ДНК?

– Идентичные близнецы получаются из одной оплодотворенной яйцеклетки, поэтому у них действительно одна ДНК. Если использовать стандартную панель из тринадцати локусов, то монозиготных близнецов не различишь. Однако близнецы растут и развиваются в материнской матке, клетки продолжают делиться, и репродукция исходной ДНК не идеальна. Начинаются небольшие ошибки, и уже к моменту появления на свет ДНК близнецов немного различаются. По мере взросления каждый из близнецов подвергается влиянию внешних факторов, которые опять-таки влияют на репликацию ДНК. Сейчас эти вариации выявляют методом однонуклеотидного полиморфизма, который позволяет выявить всю последовательность ДНК в изучаемой цепочке…

– Значит, в результате внешних стрессов даже моя собственная взрослая ДНК потенциально может отличаться от моей детской ДНК?

– Строго говоря… – телефон на столе Андерса зазвонил. – Я должен ответить, – сказал он, взяв трубку. – Я вам позвоню, как только будут результаты.

– Еще раз спасибо.

Выйдя, Энджи поспешила к выходу, с трудом протолкнувшись в двери с коробкой. На улице за нее сразу взялись дождь и ветер. Прикрывая коробку, Энджи дошла до «Ниссана». Повернув ключ, она сразу нажала на газ, не дав мотору прогреться: даже без пробок она неминуемо опоздает на работу.

Веддер и Кº останутся недовольны, а ей сейчас очень нужно сохранить работу, чтобы прогнать по полицейским базам результаты анализов. Улучив минуту, она сегодня же загрузит в автоматизированную систему идентификации кровавые отпечатки пальцев и ладони.

Глава 28

– Что?! – недоверчиво заморгал Мэддокс. Звонивший повторил новость. Нажав отбой, детектив тяжелым взглядом уставился на Хольгерсена. – Она мертва, – произнес он со странным онемением чувств. – София Тарасова мертва. Медсестра в полвосьмого нашла ее на кровати в луже крови. Коронер и патологоанатом уже едут.

Хольгерсен привстал на стуле, расширив глаза:

– Как?!

Мэддокс вскочил – от шока сердце усиленно гнало кровь по жилам – и схватился за пальто, не попадая в рукава.

– Отправляй в больницу экспертов и выходи на парковку.

– А остальные живы? – только и спросил Хольгерсен.

– Насмерть перепуганы, не издают ни звука, но живы, – Мэддокс вытащил из-под стола Джека-О. – Да, звони переводчице, пусть тоже в больницу едет. По словам Тарасовой, еще минимум одна девочка говорит по-русски…

На ходу отдавая приказы, Мэддокс шел к лифту. В голове образовался вихрь. Нетерпеливо стуча по кнопке вызова, Мэддокс одновременно звонил старшему из приехавшего на вызов патруля.

– Констебль Даттон, – раздался мужской голос.

– Сержант Мэддокс, – детектив шагнул в подъехавший наконец лифт и ткнул кнопку первого этажа. – Я веду это расследование. Полицейский, занимавший пост у палаты, – я хочу знать его фамилию и время дежурства. Если он там, не отпускать, задержите до моего прихода. Если уже ушел, верните. Если ночью кто-то его сменил, чтобы присутствовали оба.

– Вас понял, сэр.

Подойдя к кабинету Флинта, Мэддокс стукнул в дверь и распахнул ее, не дожидаясь ответа. Шок быстро переплавлялся в добела раскаленную ярость.

Флинт резко поднял голову, невольно покосившись на собаку под мышкой у Мэддокса.

– София Тарасова, – начал Мэддокс, – найдена мертвой в луже собственной крови на больничной койке. Никто ни хрена не видел, разумеется. Я еду туда с Хольгерсеном.

Флинт моргнул и резко встал. Выправка как никогда выдавала в нем бывшего военного. Не выказав удивления, он приказал:

– Держите меня в курсе и действуйте быстро – дело вот-вот заберут. Нужно успеть максимум, чтобы довести наши местные расследования до логического конца.

– Человек, с которым вы вчера говорили, – начал Мэддокс, – из Ванкувера, руководитель объединенной следственной группы…

– Да, им что-то известно, но откровенничать не торопятся. По крайней мере, по телефону.

– Имеющаяся у них информация могла предотвратить трагедию?

Флинт выдержал бешеный взгляд Мэддокса. Губы у него превратились в тонкую линию, но глаза остались холодными и жесткими.

– Надеюсь, что нет, черт побери. Но интуиция подсказывает обратное.

Блин!..

– Я вам сообщу, – бросил Мэддокс, идя к выходу.

Хольгерсен курил возле «Импалы», мечась из стороны в сторону, как гепард в клетке, и отскочил в сторону, как только Мэддокс подошел и пискнул пультом, открывая замки. Они ехали с включенной сиреной и работающими дворниками – дождь по-прежнему заливал город, на некоторых улицах начались подтопления.

У больницы Мэддокс остановился вплотную к фургону коронера.

– Похоже, док О’Хейган и компания уже здесь, – отметил Хольгерсен. Они вышли из «Импалы», оставив Джека-О в салоне и слегка опустив окна. Полицейский в форме проверил их значки и занес фамилии в список допущенных к месту происшествия. Мэддокс и Хольгерсен поспешили по длинному коридору к палате.

У двери доктор тихо беседовал о чем-то с консультантом потерпевших, бледной как стена, с круглыми от шока глазами. Поодаль стоял полицейский в форме.

– Как вы это допустили? – спросила консультант, едва Мэддокс подошел. – И это при наличии вооруженной охраны, и не кого-нибудь, а из ваших! Кто это сделал, зачем?

– Где остальные девочки? – спросил Мэддокс, доставая из кармана нитриловые перчатки.

– Приехавшие на вызов полицейские увели их в другую палату. С ними сейчас психолог.

– Переводчица приехала?

– Нет.

Мэддокс обратился к Хольгерсену:

– Звони Дандёрну или Смиту, пусть один из них приезжает и остается охранять свидетельниц. – Хольгерсен отошел, на ходу набирая номер своего отдела. – И найди уже эту переводчицу!

Мэддокс повернулся к человеку в белом халате:

– Вы кто?

– Я врач, Тим Макдермид. Это мои пациентки…

– Когда в последний раз видели своих пациенток?

– Проведал вчера перед концом смены и уехал домой. Около двадцати одного часа.

– И что?

– Все было в порядке. У Софии наметилось явное улучшение. Я уже начал надеяться, что она одна из немногих, которым удается оправиться после перенесенного кошмара и жить более или менее нормально… Господи, такая юная, почти подросток…

У врача заблестели глаза.

Мэддокс стиснул челюсти:

– Медсестра дежурила в палате?

– Нет, но она пришла бы по сигналу кнопки вызова. Пациентки уже хорошо спали по ночам…

– Мне нужен список всех сотрудников больницы, которые работали вечером и ночью. Можете подготовить?

– Да-да, конечно.

– А когда составите… – рукой в перчатке Мэддокс поманил сотрудницу полиции с другого конца коридора. Патрульная поспешно подошла:

– Сэр?

Мэддокс взглянул на бейдж с фамилией:

– Тоннер, идите с доктором Макдермидом, запишите имена всех, кто вчера работал в больнице, и соберите их в столовой. Палату и коридор оцепить. И найдите, кто из наших перекроет доступ в это крыло.

– Есть, сэр.

Хольгерсен подошел, со щелчками натягивая перчатки:

– Дандёрн едет, переводчица не берет трубку.

Стоявший у двери полицейский записал в журнал, что Мэддокс и Хольгерсен проходят на непосредственное место преступления, и подал каждому высокие бахилы.

Напялив их на ноги, Мэддокс распрямился, глубоко вдохнул и вошел в палату. Хольгерсен, нехарактерно для себя молчаливый, шагнул за напарником.

Один из экспертов фотографировал обстановку, другой опылял порошком разные поверхности, ища отпечатки пальцев. Патологоанатом Барб О’Хейган стояла у койки Софьи Тарасовой, до половины укрытой простыней. На девушке была простая белая ночная рубашка. Рука свесилась ладонью вверх, лицо повернуто к двери. Открытый рот в запекшейся крови, натекшей на подушку. Широко распахнутые неподвижные глаза. Белые простыни почернели от засохшей крови, на светлых плитках пола тоже виднелись кровавые капли, уже отмеченные специальными желтыми метками с цифрами.

О’Хейган подняла глаза:

– Доброе утро, сержант. Как поживаете в этот прекрасный день?

– Док, – коротко отозвался Мэддокс в качестве приветствия, стоя неподвижно и осматриваясь.

В палате было тепло. Белая занавеска немного парусила над решеткой радиатора. Снаружи лил дождь. Остальные койки были пусты и смяты. На одной посередине было мокрое пятно, будто кто-то обмочился.

– Блин горелый, – прошептал Хольгерсен. – Как это могло произойти? Еще пятеро девчонок в комнате, полицейский в коридоре, и никто вот прям ни звука не слыхал? – Он нагнулся к мокрому матрацу и принюхался: – Раз описалась от страха, значит, что-то видела?

– Даже если и видели, не решились вызвать помощь. Даже дежурную медсестру не позвали, пока обход не начался в семь тридцать.

Хольгерсен тихо выругался.

– Если и раньше молчали как рыбы, теперь уж точно не заговорят…

Мэддокс подошел к трупу. О’Хейган поверх очков взглянула на термометр.

– Кстати, Чарли передает привет, – сообщила она, записывая температуру в блокнот. – Оставил меня здесь, а сам уехал на другой вызов.

Чарли Альфонс был главный коронер острова Ванкувер. С Барб о’Хейган, блестящим судмедэкспертом и суровой немолодой дамой, любившей высказываться за мертвых, Мэддокс познакомился на расследовании дела Аддамса. О’Хейган дружила с Энджи, и обе терпеть не могли Харви Лео.

– Что у нас есть, док?

– Не хотела снимать простыню, пока вы не взглянете на нее как есть, но измерила температуру тела под мышкой. Окоченение еще не наступило. Учитывая температуру трупа и тепло в палате, я бы сказала, что смерть наступила от шести до девяти часов назад.

Мэддокс взглянул на часы – одиннадцать минут девятого.

– Значит, с одиннадцати вечера до двух часов ночи?

– Примерно да, – отозвалась Барб, убирая термометр в сумку на столе и доставая фонарик: – Вам нужно кое-что увидеть.

Она посветила узким лучом в рот покойной и деревянной лопаткой отодвинула скопившуюся там загустевшую кровь.

– Взгляните.

Мэддокс вгляделся и вздрогнув от шока, вскинув глаза на О’Хейган.

– Нет языка, – проговорил он. Во рту Тарасовой торчал только окровавленный обрубок мышцы, заканчивавшийся гладким срезом.

– Да, язык отрезали.

– И где он? – спросил Хольгерсен, подойдя сзади.

– Пока не знаю.

Мэддокс смотрел на мертвое лицо Софии Тарасовой, на широко открытый рот, полный крови. Вот черт…

– Думаете, от этого она и умерла? – не унимался Хольгерсен. – Истекла кровью из отрезанного языка?

– Могла и захлебнуться кровью, вон как голова запрокинута… Когда попадет ко мне на стол, узнаем больше, – отозвалась О’Хейган.

Недосказанное тяжело и сумрачно повисло в палате. Мэддоксу припомнились слова Тарасовой: «Когда я задала ей вопрос, она ответила по-русски, что мне отрежут язык, если я буду болтать. Нам и в Праге сказали – отрежут язык, если мы кому-нибудь скажем о тех людях, которые нас привезли. В Праге реально была женщина без языка».

– Предупреждение, – прошептал Мэддокс. – София Тарасова перешла черту, ослушавшись запрета, и кто-то ее вычислил и оставил послание для остальных.

– Да как, как они ее нашли? Откуда узнали, что заговорила именно Тарасова?

Мэддокс покачал головой:

– Не знаю. Утечка. Или убрали первую попавшуюся для острастки.

– И чисто случайно выбрали Тарасову?

– Может, она давала им повод раньше… Остальные младше и совсем запуганы. А расправиться со всеми, видимо, времени не хватило.

– Они все видели, – проговорил Хольгерсен, оглянувшись на мокрую постель, – и теперь не сомневаются, что их отыщут хоть под землей.

Глава 29

– Он пришел в начале второго, я решил, что это врач, – говорил бледный как стена полицейский. – Медики постоянно делали ночные обходы, когда жертв только привезли в больницу. Не было ничего необычного в том, чтобы врач или медсестра вошли в эту палату ночью…

Мэддокс сидел напротив полицейского в маленьком кабинете, который им выделили для допроса. Хольгерсен в комнате охраны просматривал записи с камер наблюдения. Врачей и медсестер, дежуривших ночью, опрашивали в столовой. Труп Тарасовой увезли в морг, вскрытие назначили на сегодня – Мэддокс собирался обязательно присутствовать.

– Как он выглядел? – еле сдерживаясь, спросил Мэддокс.

– Обыкновенно. Роста среднего – где-то пять футов десять дюймов, белый, лет около сорока… Среднего телосложения…

О господи!!

– Волосы? Только не говорите, что тоже средние!

Молодой полицейский вытер мокрый лоб. От него исходил резкий запах пота – здорово испуган или перепил накануне. Похмелье могло спровоцировать непозволительную беспечность…

– Темно-каштановые, – ответил полицейский. – Коротко стриженные – консервативная такая стрижка. Волосы густые. – Он снова вытер лицо. – Я не знал, что такой риск… Нас должны были предупредить… Чтобы проверять документы у всех, желающих войти в палату… Я такой инструкции не получал, сэр…

Подбородок Мэддокса напрягся – он тоже не учел степень риска, которому подвергались девушки со штрихкодами. Все арестованные на борту «Аманды Роуз» находятся под стражей – считай, обезврежены. О пленницах со специфическими татуировками ничего не просочилось в прессу, их местонахождение тоже не раскрывалось. Но если верить показаниям Тарасовой и Камю и принять версию Хольгерсена о маршруте перевозки живого товара, убийство могла заказать русская мафия. Таинственный продавец «товара со штрихкодом» знал, что девушки попали к мадам Ви и содержались на борту «Аманды Роуз», и когда в новостях объявили об аресте яхты, преступникам не составило труда сложить два и два. Возможно, они решили забрать свой «товар» или хотя бы не позволить девушкам дать показания. Если это предупреждение остальным, то кому? Оставшимся пятерым из клуба «Вакханалия» или тем, кто попал в Канаду, в США?

Он ожесточенно ругал себя за то, что с самого начала не установил строжайшую охрану. Мэддокс готов был поставить свой последний доллар, что таинственная объединенная следственная группа из Ванкувера прекрасно знала об этом риске. Молчание их руководителя стоило жизни Софии Тарасовой. Детектив с трудом сдерживал гнев.

– Какое телосложение, говорите?

– Среднее. Не тощий, не толстый, не перекачанный. Походка уверенная.

– Цвет глаз?

– Я… я не помню.

Мэддокс шумно засопел.

– Будете объяснять полицейскому художнику… Так-таки ничего не слышали, пока подозреваемый находился в палате? Ни шорохов, ни криков?

– Ничего, сэр. Он вышел минут через двадцать точно такой же, как заходил. И халат был белый, без пятен…

В дверь постучали, створка широко распахнулась, и краснолицый полицейский в форме внес пакет с какой-то белой тканью.

– Сардж, простите, что перебиваю, – вот, нашли в контейнере возле больницы. Халат, на внутренней стороне следы крови, в кармане стетоскоп и бейдж на имя Марты Таласвуд. Доктор Таласвуд написала вчера заявление начальнику охраны, что у нее взломали автомобиль между шестью и десятью часами вечера. С ее слов, халат со стетоскопом и картой-пропуском лежали на пассажирском сиденье, а когда она вернулась, вещей не было.

– Где она оставляла машину?

– На парковке «Е» для персонала. Серебристая «Тойота РАВ-4», номер НТ3—87 Б.

Мэддокс выругался и вскочил на ноги.

– Оформляйте как вещдок и передавайте в лабораторию. – Он повернулся к полицейскому: – Вы ждите здесь. Я пришлю кого-нибудь составить фоторобот.

Он направился в комнату охраны. Стуча по кнопке вызова лифта, он одновременно звонил Хольгерсену. Когда дверцы разъехались, в трубке послышалось:

– Йо, босс!

– Я поднимаюсь. Ищи видеозапись с тех камер, куда попадает мусорный контейнер и парковка «Е» для персонала. Время – с шести до десяти вечера. Подозреваемый взломал машину одного врача и забрал халат и пропуск, чтобы проникнуть в больницу. Позже выбросил халат в контейнер. Учитывая, что следы крови найдены на внутренней стороне халата, он снимал его при нападении на Тарасову, а затем снова накинул, прикрыв забрызганную кровью одежду. – Мэддокс следил, как загораются кнопки этажей, мимо которых проезжал лифт. – Явно нанятый мафией киллер – спокойный, опытный, не новичок.

– Профессионал, – подтвердил Хольгерсен.

Дверцы лифта открылись, и Мэддокс вышел, оглядываясь.

– Где тут помещение охраны? Я на четвертом этаже.

– Западное крыло, в конце коридора.

– Ты дозвонился до переводчицы?

– Никак нет, босс. Звонил ей на работу, сказали, она вчера вечером предупредила по телефону, что неожиданно уезжает на все выходные поглядеть на зимний шторм. Вернется в понедельник.

– Так найди кого-нибудь другого! – Мэддокс нажал отбой и зашагал в западное крыло. Резко пахло чем-то медицинским. Детектив кипел от бешенства: ни одна из пяти девушек не произнесла ни слова – боятся даже поднять глаза на приставленную к ним сотрудницу полиции. Сильнейший стресс после психотравмы.

Мобильный зазвонил, когда Мэддокс уже разглядел впереди стеклянную перегородку комнаты охраны: на стенах большие мониторы, где прокручивают видеозапись.

– Мэддокс!

– Это Флинт. У нас проблема, поступил приказ прекратить следственные действия.

Мэддокс чуть не споткнулся:

– Что?!

– Объединенная группа, где есть и «маунти», уведомила, что забирает у нас дело об убийстве Тарасовой вместе с уцелевшими «штрихкодовыми».

– А полномочия у них на это есть?

– Есть. Они уже направили представителей королевской канадской полиции из подразделения у нас на острове для осуществления временной охраны места преступления и изъятия всех вещдоков. Они привезут собственных криминалистов и заберут тело покойной. Вскрытие проведут в своем морге. Вам необходимо прекратить всякую деятельность, сержант. Отзывайте людей.

Вот черт!..

– Я хочу, чтобы вы с Хольгерсеном приехали в управление. Встречу с двумя представителями этой объединенной группы никто не отменял, а они захотят подробного отчета.

Мэддокс нажал отбой у самого помещения охраны. Хольгерсен с двумя секьюрити смотрели довольно нечеткие записи с камер. Кьель указал на один из мониторов:

– Босс, взгляните!

Мэддокс подался вперед над плечом напарника. Мужчина в белом халате шел с парковки к освещенному входу. Время в углу экрана было 12.45. Увиденное навсегда осталось выжженным в памяти Мэддокса – походка, то, как киллер наклоняет голову, угол шеи, покатость плеч, помахивание руками. Правильно сказал полицейский на посту – совершенно обыкновенный. Не привлечет внимания ни чрезмерной худобой, ни избыточным весом. Невысокий, но и не коротышка. От камер отворачивается. Входит в больницу уверенно, не колеблясь, как будто он и впрямь здесь работает. Как будто знает, где камеры наблюдения.

– Остановите. Здесь остановите и обратно вернитесь, – попросил Мэддокс. – Смотри внимательно. Видишь, как он идет?

Хольгерсен, едва не расплющив нос о монитор, тихо присвистнул:

– А ведь он прихрамывает! Может, левая нога чуть короче правой?

Мэддокс потирал подбородок, пристально глядя на экран.

– Да, – сказал он наконец, – в походке есть какая-то странность.

– Как считаете, он в парике? – вдруг спросил Хольгерсен, следя за фигурой на экране, как кот за мышью.

– А черт его знает, – тихо отозвался Мэддокс. – В контейнере парика не нашли, но если он профессионал, то забрал парик с собой, там ведь осталась его ДНК Может, с халатом повезет…

– О! – охранник указал на другую камеру. – Час двадцать пять. Вышел из другого выхода и несет белый халат.

Все молча смотрели, как подозреваемый открыл мусорный контейнер и швырнул халат внутрь, ни разу не повернув лица к камерам.

– Почему? – спросил Мэддокс, ни к кому не обращаясь. – Почему не увез с собой? Мы же можем найти на ткани биологические следы… – он не договорил, когда до него дошло: дело у них отобрали. Они ничего не найдут.

– Потому что он не таится, – отозвался Хольгерсен. – Он точно знает, где камеры наблюдения. Ему известно, что любые следы на халате неминуемо смешаются с ДНК владелицы халата и кровью Тарасовой. А может, ему все равно. Решил оставить послание не только девушкам, но и нам, поэтому шифруется минимально, пряча морду от камер…

Мэддокс ничего не ответил, стараясь все запомнить. Неизвестный, спиной к камере, направился на парковку, где освещение было плохое. Он действительно двигался, еле уловимо прихрамывая. Изменить можно все, но одно замаскировать всегда очень сложно: походку. Через несколько секунд человек скрылся в тени.

– Может, на других камерах засветился? – азартно начал Хольгерсен.

– Нам придется остановиться на этом, – тихо сказал Мэддокс и повернулся к охранникам: – Все ваши записи придется изъять. Вместо нас скоро приедут представители канадской полиции.

– Что-о-о? – Хольгерсен поднялся с места. – В смысле, босс?!

Мэддокс кивком указал на дверь и в коридоре объяснил, понизив голос:

– Дело забирает объединенная группа. Нам приказано прекратить все следственные действия.

– Да вы смеетесь надо мной, что ли? Я же… блин… им не обойтись без нас, нужно объединить усилия! Мы проделали столько работы – арестовали «Аманду Роуз», заключили сделку с этим Зейденом Камю, взяли показания у Софии Тарасовой, а теперь что? Сидеть сложа руки, пока из нас вытягивают информацию и отбирают дело? Да хрен им, блин! – Он наставил палец на Мэддокса: – Что я вам говорил? А? Вот гады, чертовы федералы!

– Хольгерсен, ты выйди покури. Подыши никотином и охолони. Я жду тебя в машине.

– А вы что будете делать?

– А я здесь закончу.

Глава 30

– Все здесь, – сказала Энджи офицеру Петриковски, стоявшему на ресепшене с ее коробками, одна поверх другой. – Мне пришлось забирать их из частной лаборатории, я отдавала старые вещдоки экспертам.

Петриковски открыл рот, но Энджи выставила руку:

– Прежде чем вы скажете, что я что-то испортила, учтите: раньше эти коробки стояли в подвале частного дома и многократно открывались, а я обратилась в специализированную профессиональную лабораторию. Если что-то испорчено, в этом вина не моя и не лаборатории. К тому же у вас есть моя ДНК, сможете меня исключить. Или включить.

Петриковски остался недоволен.

– Мы с вами свяжемся, – процедил он, плечом открывая дверь и выходя на улицу. Энджи побежала в отдел по связям с общественностью и схватила трубку – шел обед, и в кабинете никого не было. Паллорино набрала внутренний номер Стейси Уоррингтон, оператора «Виклас» – электронной базы данных по преступлениям против личности.

– Стейси, я тебе сброшу на почту кое-какие пальчики, прогони их по базам, а?

– Тебя же сослали на непыльную работенку с соцсетями? – удивилась Стейси.

– А это из одного древнего такого дела. Оцифрованные изображения фрагмента ладони и окровавленные отпечатки пальцев, сфотографированные на месте преступления. Сделай, как сможешь, ладно? Буду твоей должницей.

– Ну да, ну да… Присылай, у меня как раз окошко. Сразу и погляжу.

Энджи открыла ноутбук, который привезла на работу, воткнула флешку и открыла файлы Андерса. Прикрепив первую серию фотографий, она нажала «отправить».

– Все, уже отправляю…

Неожиданно дверь открылась, и вошла офицер Пеппер, стягивая пальто.

– Как продвигается наш блог? – осведомилась она.

– Отлично, – отозвалась Энджи, отправляя оставшиеся снимки.

– Нужна помощь? Вопросы есть?

– Нет, спасибо, все в порядке, – отозвалась Паллорино, не поворачивая головы.

– Нужно обязательно закончить сегодня – к выходным в блоге должен быть свежий пост.

– Да-да, я поняла. – Можно подумать, кто-то почешется, если пост в полицейском блоге появится не в пятницу, а в понедельник! Тем не менее Энджи закрыла фотографии, включила компьютер и открыла недописанный блог. Она пыталась сосредоточиться, но от волнения ничего не приходило в голову.

В полчетвертого зазвонил внутренний телефон. Энджи схватила трубку.

– Слушай, есть совпадение, – сказала Стейси. – Наш клиент.

– Серьезно?!

– А чему ты так удивляешься?

– Да нет, я… – По коже побежали мурашки. – Значит, мужчина? Отпечатки принадлежат мужчине?

– Эти – да.

Энджи покосилась на Марлу Пеппер, которая настороженно поглядывала на нее.

– А кто он? – тихо спросила Энджи.

– Некий Майло Белкин.

– Раз он в нашей базе, значит, он жив?

– Еще как! Он в исправительной тюрьме Хансен. Обвинения – от преступной халатности, повлекшей за собой смерть, до незаконного владения огнестрельным оружием и наркотиками с целью продажи. Уже почти отбыл срок, осталось полгода.

– Можешь сбросить мне все, что есть по его аресту, обвинениям и вообще?

– Раньше он привлекался за изнасилование и тяжкие телесные, но его оправдали, когда заявительница отказалась свидетельствовать в суде и сняла все обвинения.

Энджи еле сдерживала ураган эмоций. Один из людей, которые гнались за молодой женщиной у больницы Сент-Питерс, жив и никуда не денется минимум полгода. Вот это прорыв! Она провела рукой по волосам, едва усидев на месте.

– Тогда все, что есть по первому делу, тоже!

– Без проблем.

Повесив трубку, Энджи торжествующе ткнула кулаком в воздух.

– Блог точно в порядке? – переспросила Пеппер.

– О да, – с улыбкой ответила Энджи. Дрожа от возбуждения, она набрала номер тюрьмы Хансен и выяснила, что у них действительно содержится заключенный по имени Майло Белкин. Энджи предупредила, что приедет к Белкину завтра к двенадцати. Хансен находится в Большом Ванкувере, но ведь завтра выходной! Вечером она сядет на паром, переночует в гостинице, а с утра поедет в тюрьму.

Вот чем удобна новая должность: при свободных выходных Энджи по-прежнему может разыграть полицейскую карту, если нужно допросить подозреваемого. Белкин фактически досидел до конца, значит, он чем-то не подошел для условно-досрочного освобождения. Видимо, сделал кого-то непоправимо несчастным.

Пора отплатить Майло Белкину той же монетой.

Глава 31

Зажав ноутбук под мышкой, Мэддокс шел на совещание в сопровождении Хольгерсена и Флинта. Его новый напарник размашисто шагал по коридору, ссутулившись в своем замызганном бомбере, выпятив подбородок и засунув руки в карманы серых джинсов. Высокие, вроде военных, сапоги сбиты и заляпаны грязью. Ни дать ни взять – облезлая дворняга, нарывающаяся на драку.

Инспектор Мартин Флинт, напротив, был сама аккуратность: белейшая форменная рубашка со знаками различия, галстук прикреплен золотой заколкой, безукоризненно отглаженные черные брюки – сказывалось армейское прошлое и внимание к деталям. Флинт был главой отдела особых расследований, но сейчас временно исполнял обязанности инспектора Фрэнка Фицсиммонса, уволенного за слив секретной информации во время поисков «Крестителя» в попытке сместить шефа, и курировал работу убойного – бывшего руководителя Джека Базьяка отстранили за пристрастие к азартным играм онлайн. То, что Базьяк делал ставки со своего служебного компьютера, вскрылось случайно, когда собственная безопасность негласно искала источник утечки. Мэддокс вел дело «Крестителя» с первого дня своего перевода в Викторию, и ему ясно дали понять – он первый в очереди на место Базьяка, как только завершится следствие по делу девушек со штрихкодами.

Через стеклянную перегородку Мэддокс разглядел мужчину и женщину за длинным столом. Из окон переговорной открывался вид на город. Тучи на горизонте наливались багровым светом. Стекла были словно заплеваны дождем.

Флинт распахнул стеклянную дверь и коротко представил коллег. Мэддокс молча прошел к концу стола и подключил свой ноутбук к большому смарт-экрану на стене.

Ожидавший в переговорной человек отрекомендовался сержантом канадской полиции Томасом Боудичем, имеющим большой опыт в расследовании преступлений мафии и торговли «живым товаром» в Большом Ванкувере. Его спутница, констебль Вики Иден, участвовала в международных полицейских операциях в Европе. Делегированные в Викторию члены объединенной группы сидели с протокольными минами и бесстрастными глазами. Группой, как выяснилось, руководил сержант Парр Такуми из Сюррея. Раньше Такуми работал в Квебеке и был награжден за раскрытие преступлений монреальской мафии, ирландского Вест-Энда, «Ангелов ада» и колумбийских наркокартелей.

Хольгерсен развалился на стуле, выбрав место напротив этой парочки, скрестил руки на груди и злобно уставился на гостей. Мэддокс остался стоять. Вечерело: небо за окнами заметно потемнело, с моря наползал туман.

Без всякой преамбулы Боудич перешел прямо к делу:

– Нам нужно все, что у вас есть по делу о девушках со штрихкодами. А сейчас мы хотели бы услышать подробный отчет.

Флинт кивнул Мэддоксу, который открыл на ноутбуке файл и нажал кнопку. Смарт-экран ожил. Присутствующие в напряженном молчании слушали, как Мэддокс скупо перечислял основные факты, выявленные в ходе расследования. Дождь снова застучал по стеклам. Злобно завыл ветер, вырываясь из-за углов и выступов здания управления. С моря послышалась тягучая сирена: приближался новый шторм.

Мэддокс указал на фотографии, появившиеся на экране:

– Шесть молодых девушек с татуировками в виде штрихкодов насильно удерживались на борту «Аманды Роуз».

Истощенные лица, затравленные глаза. Все темноволосые, только одна блондинка. Под фотографиями были изображения соответствующих татуировок на шее каждой.

– София Тарасова, – указал Мэддокс на первый снимок, – убита сегодня около часа ночи. Точная причина смерти неизвестна, так как вскрытие отложено. Отрезан язык. Тарасова, родом из Новгорода, единственная из потерпевших, кто дал показания. По ее словам, им угрожали отрезать языки, если они заговорят.

Иден и Боудич многозначительно переглянулись.

Мэддокс снова нажал кнопку на ноутбуке, и на экране появилась большая карта.

– Со слов Тарасовой удалось воссоздать возможный маршрут, по которому девушек ввезли в страну, – Мэддокс пальцем провел по смарт-экрану линию, соединяя Прагу и Владивосток над самой границей с Южной Кореей. – Из Владивостока двадцать девушек вывезли на траулере, предназначенном для ловли краба. В международных водах их пересадили на грузовое судно, следовавшее под южнокорейским флагом. – Новая черта, на этот раз к Южной Корее. – Тарасова рассказала, что одна из девушек скончалась в пути, осталось девятнадцать. Они останавливались, по догадкам Тарасовой, в одном из портов Южной Кореи. Мы считаем, возможно, в Пусане. Тарасова говорила, что затем их отвезли в Китай, а оттуда через Тихий океан… – детектив прочертил длинную линию по экрану, – …в порт Ванкувер.

Он перевел дух.

– Адский маршрутец, – буркнул Хольгерсен.

Мэддокс продолжал:

– Детектив Хольгерсен обратил внимание, что этот путь совпадает с традиционным маршрутом импорта дальневосточного краба, легально и нелегально выловленного в российских водах. В этой сфере у них традиционно заправляет организованная преступность – так называемая крабовая мафия, тесно связанная с местными органами власти. – Он снова нажал кнопку, и на экране появилось изображение голубой татуировки в виде краба. – Тарасова описала эту татуировку полицейскому художнику. Точно такие же набивают себе участники крабовой мафии. Тарасовой удалось заметить такой знак на одном из своих похитителей в Праге, на матросе с траулера во Владивостоке и на сутенере, который действует, судя по всему, где-то у побережья Британской Колумбии, где девять девочек, доставленных из Владивостока, держали примерно месяц. На этой неустановленной квартире шестеро из девяти девочек были проданы или, если хотите, сданы напрокат Веронике Саббонье, владелице борделя «Вакханалия»», оказывавшего услуги на борту «Аманды Роуз». На борту яхты девушки со штрихкодами попали в Викторию.

Констебль Иден что-то пометила у себя в блокноте. Боудич спешно набирал в телефоне сообщение. Мэддокс ждал. Боудич посмотрел на него с заученно-благодушным видом, но Мэддокс видел обостренный интерес, даже азарт, в глазах обоих гостей.

Иден кашлянула и подалась вперед:

– А Тарасова не говорила, как они попали из порта на ту квартиру на побережье?

Мэддокс шумно вздохнул, взглянул на Хольгерсена, затем на Флинта – и обошел этот вопрос.

– У нас есть показания, полученные после сделки с задержанным помощником Саббонье Зейденом Камю. Этот Камю, который, кстати, идентифицирует себя как женщину, заявил, что русским поставщикам «живого товара» помогают «Ангелы ада» – среди портовых грузчиков в Ванкувере есть члены этой банды. Они помогали выводить полуживых пленниц из грузового контейнера и организовали перевозку «товара» в неустановленную квартиру на побережье.

Иден и Боудич заметно напряглись.

– Мы сами еще раз допросим Камю, – сказала Иден. – И, в соответствии с договоренностью, заберем все письменные показания, записи допросов, вещественные доказательства, пятерых девушек со штрихкодами и…

– Камю до суда переведут в тюрьму в Большом Ванкувере, – перебил Флинт. – Информацию она предоставила на определенных условиях, одним из которых был перевод в женскую тюрьму. – Он сделал паузу. – Сделка с Камю предусматривает помощь в раскрытии преступлений, совершенных на острове Ванкувер, которые расследуем мы, полиция Виктории!

– А теперь будем расследовать мы, – сказал Боудич, начиная отодвигаться на стуле.

– Ваша объединенная следственная группа… Что входит в ее компетенцию? – неожиданно спросил Мэддокс, подавшись вперед и упираясь кулаками о стол. Он поглядел в глаза Боудичу, затем Иден. – Какие цели вы преследуете?

– Боюсь, я не уполномочен делиться этой информацией в отсутствие у вас необходимого допуска, – ответил Боудич. – Это секретнейшая межведомственная операция с участием международных и национальных агентств и специализированных местных подразделений. В одно расследование объединены несколько дел, которые в разработке уже не первый год. Некоторые агенты работают под прикрытием, и ради их безопасности я не имею права раскрывать подробности.

Мэддокс рассвирепел. Внутри у него все сводило от ярости при воспоминании о трупе Софьи Тарасовой и полуживой Джинни, замотанной в пленку и подвешенной под эстакадой. Он никогда не сможет забыть изувеченные тела Фейф Хокинг и Грейси Драммонд, лежавшие на металлическом столе О’Хейган. Юные уроженки Виктории попали в сети клуба «Вакханалия», где привлекли, на свою беду, внимание «Крестителя», укрываемого Саббонье и Камю. Без их покровительства маньяк не имел бы возможности совершать свои кровавые преступления.

Иногда, думал Мэддокс, сверля взглядом двух матерых полицейских, юных девочек убивают не только маньяки, но и бюрократия, гордыня, местничество. Если сейчас отдать все материалы дела, родственники Грейси и Фейф не дождутся правосудия – местные мажоры, удушившие Фейф Хокинг, не сядут за решетку, потому что Боудич и Иден интересует улов покрупнее. Сложнейшее дело, распутанное полицией Виктории, которому Мэддокс и его коллеги отдали многие часы своей жизни, Энджи, возможно, пожертвовала своей карьерой, а Джинни едва не рассталась с жизнью, станет не более чем разменной монетой и будет заметено под ковер в какой-нибудь выгодной сделке с правосудием.

Понизив голос, он сказал:

– Мы сможем вам существенно помочь, если будем знать направление вашего расследования.

– Ага, – подхватил Хольгерсен, передвинув жвачку из-за одной щеки за другую. – Может, у нас свои теории имеются, которые пока в одно не складываются, но если бы мы знали больше – та-дам! – разные важные мелочи, которых вы как раз обыскались, вдруг встали бы на свои места.

Боудич сузил глаза. На щеках двинулись желваки.

– Если это намек, что вы утаиваете информацию или версии, мне придется…

– Утаивание информации вами, – хладнокровно произнес Мэддокс, как скальпелем разделывая Боудича взглядом, – стоило жизни Софии Тарасовой.

В комнате вдруг стало нечем дышать. Боудич кашлянул, нарушая давящую паузу:

– Это…

– Позволю себе предположить, что где-то есть и другие девушки со штрихкодами, татуированные секс-рабыни, о которых вам известно, – перебил Мэддокс, покосившись на Флинта. – Здесь, на североамериканской почве. И до них также дотянулась русская мафия. У них тоже вырезали языки? Небось как раз когда девушки решились помочь полиции?

Гости промолчали.

– Вы оба отлично сознавали степень риска для Софии Тарасовой и остальных пяти потерпевших, – жестко сказал Мэддокс. – Вместо того чтобы сразу нас проинформировать – мы ведь могли многократно усилить меры безопасности в больнице, – вы назначили эту встречу, – он показал рукой между ними, – чтобы приехать и поглядеть, что у нас есть, а сами тем временем подводили правовую основу для передачи расследования вам. – Мэддокс помолчал. Снаружи, в густом тумане, заворчал гром, и дождь хлынул стеной. В потемневших стеклах отразились сидящие в комнате. – Вы еще даже не доехали сюда, как Тарасову убили. Это почерк мафии. – Снова тишина. – Ее гибель на вашей совести, и я могу это доказать.

Иден кашлянула, постукивая ручкой о стол. Боудич зверем смотрел на Мэддокса – на скулах горели красные пятна.

– Ваша объединенная группа уже решила списать наши расследования, чтобы поймать крупную международную рыбу, – тихо добавил Флинт. – Но у нас иные цели.

– Мы в долгу перед Тарасовой, – подтвердил Мэддокс. – И намерены добиваться справедливости для уроженок этого города, которые пострадали или даже лишились жизни из-за клуба «Вакханалия». Я хочу, чтобы виновные отправились за решетку за преступления, совершенные в Виктории, с потачки владельцев этого треклятого плавучего борделя, а для этого нам нужно довести начатое нами следствие до логического конца.

Наступившая тишина забивала уши, как вата.

– Чего вы хотите? – спросил наконец Боудич, сидевший с потемневшим лицом и горящими глазами.

– Того же, что и вы, – полного сотрудничества.

Флинт подался вперед:

– Включите нас в свою объединенную группу!

У Боудича отвисла челюсть. Он поглядел на Иден.

– Это даже не обсуждается, – отрезала констебль.

Мэддокс захлопнул ноутбук, и изображение на смарт-экране исчезло.

– Благодарю вас за уделенное время, господа, – сухо сказал он. – Больше нам не о чем говорить.

Он пошел к выходу. Хольгерсен отъехал на стуле.

– У нас есть законные полномочия взять это расследование к себе! – взорвалась Иден, вскакивая на ноги. Из глаз ее точно вылетели молнии. – Вы ответите перед…

Мэддокс развернулся к ней всем корпусом:

– Забирайте с собой какие хотите трупы, – спокойно сказал он. – А я буду только счастлив рассказать кому следует, как полиции Виктории не позволили защитить Софью Тарасову. – Он рванул на себя стеклянную дверь. Флинт остался сидеть: он помалкивал, чтобы все шишки потенциальных репрессивных мер посыпались в случае чего на Мэддокса (так они договорились перед совещанием). Мэддоксу было уже все равно – он дошел до ручки, доведенный проблемами с Джинни, со своим развалившимся браком, с работой. С Энджи. Со старой, вечно текущей яхтой. С дряхлеющим Джеком-О. Тем, что произошло в декабре с Джинни… Смерть Тарасовой стала последней соломинкой – Мэддокс не мог забыть ее худобу и бледность, прозрачные руки, осунувшееся лицо, преображенное храбростью, и отрезанный язык – за то, что говорила с ним… Это будет преследовать его до конца жизни. Мэддокс возненавидел двух приезжих копов, сидевших за столом. Пусть он не смог сохранить семью, пусть из него не вышло хорошего отца, пусть не клеятся романтические отношения с женщиной, которую он полюбил, но он еще может побороться за уцелевших несовершеннолетних девочек со штрихкодами на шее.

Глава 32

Энджи вышла из управления ровно в пять вечера: охватившее ее нетерпение щекотно шевелилось под кожей, словно живое существо. Утреннее опоздание придется компенсировать в другой день, а блог подождет до понедельника: вторую половину дня Энджи читала материалы, присланные Стейси Уоррингтон.

Белкина арестовали в восточной части Ванкувера в девяносто третьем году – двадцать пять лет назад, когда ванкуверская полиция по наводке остановила белый коммерческий фургон с металлическим кузовом, в котором находился Белкин с тремя сообщниками. Завязалась перестрелка, и один из полицейских был ранен в голову пулей сорок пятого калибра и скончался по дороге в больницу. Срикошетившая пуля двадцать второго калибра попала в спину случайному прохожему, повредив позвоночник, отчего человек остался наполовину парализованным. Белкин, стрелявший из 9-миллиметрового пистолета, был задержан вместе с неким Семеном Загорским, который вел огонь из пистолета двадцать второго калибра. Остальные сообщники скрылись на неустановленном черном «Шевроле», подъехавшем из переулка, когда поднялась стрельба.

В белом фургоне якобы осуществлялась доставка цветов, однако среди букетов полицейские нашли пятьдесят с половиной килограммов кокаина, четырнадцать килограммов сто граммов героина и шесть кило гашиша. Стоимость партии, по уличным расценкам, составила около девяти миллионов долларов.

Теперь понятно, почему Войт собирал газетные вырезки. Спустя пять лет после той перестрелки «кольт» сорок пятого калибра был найден в бардачке сожженного черного фургона «Шевроле» возле железнодорожного депо.

Видимо, Войт подозревал, что сгоревший «Шевроле» и «кольт» связаны с перестрелкой при задержании партии наркотиков и пулей сорок пятого калибра, убившей полицейского. Войт считал Белкина и его подельников с их черным фургоном причастными к делу «ангельской колыбели» от восемьдесят шестого года.

Неужели найденный «кольт» и был тем оружием, из которого палили возле больницы Сент-Питерс, а неизвестные преследователи, одним из которых был Майло Белкин, увезли молодую женщину и вторую девочку в том самом фургоне?

Но Войту не удалось доказать причастность Майло Белкина к делу об «ангельской колыбели», как получилось у Энджи, потому что тридцать лет назад таких технологий сравнения отпечатков еще не существовало.

В темноте Энджи шла к «Ниссану». Огни уличных фонарей отражались в лужах, дождь несло ветром откуда-то сбоку, гром ворчал в низких тучах. В лицо летели мелкие частицы коры. Внезапно перед ней вырос темный силуэт.

Энджи, задохнувшись, отпрянула, зашарив рукой по боку в поисках кобуры.

– Детектив Паллорино, – произнес скрипучий голос с немецким акцентом. – Как поживаете?

Энджи вгляделась, напрягая глаза:

– Грабловски?! Это вы?

– Вы можете со мной поговорить? – спросил психиатр, выходя на свет фонаря. На Грабловски был длинный двубортный плащ с глубокими карманами и широким поясом и всегдашняя шляпа в «елочку». Круглые очки блестели в темноте.

– О чем? – не ожидая ничего хорошего, спросила Энджи. – Вы меня караулили, что ли?

– Я знаю, что вы теперь заканчиваете в пять – перевод с понижением и все такое, – пояснил Грабловски. – Могу я искусить вас стаканчиком чего-нибудь в «Свинье»?

– Я спешу, – Энджи пошла к своему «Ниссану». – Мне нужно успеть на последний паром в Ванкувер. Разговор придется отложить…

– Не думаю, что вам захочется узнать об этом позже.

В голосе Грабловски появились резкие ноты. Энджи насторожилась, но одновременно в ней проснулось любопытство. Что бы ни сказал Грабловски, она ему не доверяла. В этом человеке было что-то зловещее – он всю жизнь заглядывал в душу к чудовищам и не гнушался на них зарабатывать, а заодно и снискать академических лавров.

Над головой оглушительно хлопнул раскат грома.

– О чем идет речь? – переспросила Энджи.

– Я знаю, что вы – неизвестная из «ангельской колыбели».

В животе у Энджи все заледенело. В ушах начался тоненький звон.

– Не знаю, о чем вы, – отрезала она, отвернувшись к «Ниссану» с электронным ключом в руке. В ней росла безотчетная паника. Откуда он узнал? Кто-то наверняка настучал, но кто и зачем?

Сигнализация пискнула, замки открылись. Грабловски подошел сзади.

– А еще я знаю, что ваша ДНК совпадает с маленькой детской ножкой, которую выбросило волнами на берег в Цавассене.

Сердце Энджи застучало кувалдой.

Джейкоб Андерс? Мэддокс? Дженни Марсден? Больше она никому не говорила про «ангельскую колыбель». А о совпадении ДНК знает только Андерс. Она развернулась к Грабловски:

– Откуда такие сведения?

– У меня надежный источник.

– Кто? Отвечайте!

Психиатр отступил, выставив перед собой руки, точно защищаясь.

– Нет нужды вести себя агрессивно, детектив: уже и так все знают о вашей склонности к насилию. В свете этой сенсационной новости у меня к вам деловое предложение: дайте мне эксклюзив, позвольте брать у вас интервью по мере полицейского расследования. Из этого получится захватывающая криминальная драма, основанная на реальных событиях. В ней есть все – нам могут даже предложить контракт на фильм!

Нам?!

Ярость хлестнула ее изнутри, как кнутом. Энджи шагнула к Грабловски, глядя ему в глаза.

– Деловое предложение, значит? Чтобы вы заработали на истории моей жизни, когда не можете даже ответить, откуда у вас эта информация? Да катитесь вы! – Она рывком открыла «Ниссан». Грабловски схватился за дверцу:

– Но ведь гонорар мы поделим пополам!

– Уберите руки от моей машины, или я переломаю ваши поганые пальцы, – прорычала Энджи сквозь зубы. Глаза ее горели. – А если вы посмеете обнародовать мою историю, я засужу вашу многоученую задницу!

– Не только я владею этой информацией, детектив. Но я подожду обращаться в СМИ, если вы согласитесь работать со мной над книгой. А когда сенсация станет известной, это сработает как дополнительная реклама и благоприятно скажется на продажах. Подумайте об этом, – Грабловски повел правой рукой в темноту, будто там стоял подсвеченный рекламный щит: – «Таинственная девочка из «ангельской колыбели» разлучена со своей сестрой-близнецом в возрасте четырех лет. Не помня своего прошлого, она вырастает и становится агрессивным копом в отделе расследований сексуальных преступлений, бескомпромиссная, неистовая в своем желании спасти всех изнасилованных женщин и детей, не осознавая, что заставило ее податься в полицейские, тем более в такой специфический отдел. Она вспыльчива и неумолима, это она выследила и зверски расстреляла серийного маньяка-насильника… психологический портрет которого составил я, автор. И вдруг она узнает, что у нее есть или была сестра-близнец. Что сталось с вашей сестрой, детектив Паллорино? Что было с вами до Рождественского сочельника восемьдесят шестого года? Вот об этом мы нашим читателям и расскажем!

Внутри у Энджи все дрожало.

– Это угроза, что ли? Вы угрожаете выдать меня прессе как убийцу «Крестителя», притом что даже независимая комиссия нигде не назвала моего имени? Собираетесь обнародовать мою личную историю, мое прошлое?

Грабловски не ответил. В темноте Энджи не видела его глаза, да еще за стеклами очков, но молчание будто парализовало ее. Значит, ее судьба решена. Станет она с ним сотрудничать или нет, правда выйдет наружу.

– Подумайте пару дней, – сказал наконец Грабловски. – И учтите, я способен оценить вашу историю по достоинству. Меня всегда очень интересовали близнецы – это моя профессиональная специализация. Почитайте мои работы по криптофазии…

– Что?

– Ну как же, тайный язык близнецов, частный случай идиоглоссии! Идиосинкратический язык, изобретенный и используемый либо одним человеком, либо очень ограниченным кругом лиц, обычно детей. Когда на нем общаются близнецы, это называется криптофазия. Причиной тому может быть задержка умственного развития или отсутствие вербального общения со взрослыми, взаимодействия с примером взрослой речи. Возможно, у вас с сестрой тоже был свой особый язык, детектив.

Воспоминание резануло Энджи как ножом: «Подём иглать в лощу… Подём тюда…»

Энджи вдруг явственно увидела девочку из своих галлюцинаций – в розовом светящемся ореоле, с длинными рыжими волосами, с неразличимыми чертами лица и вытянутой маленькой белой ручкой, манящей за собой. Напевный голос зазвучал в ушах:

«Жили-были два котенка… Оба серые в полоску…»

Детский, какой-то механический мотив оборвался какофоническим аккордом, словно кто-то с силой нажал сразу несколько клавишей пианино.

Энджи сразу пришла в себя. Кашлянув, она очень тихо проговорила:

– В последний раз спрашиваю – кто вам сказал?

– У вас есть мой телефон, – Грабловски поправил промокшую шляпу. – Всего хорошего, детектив Паллорино.

Энджи яростно смотрела ему вслед, пока силуэт Грабловски не растворился во мраке и тумане. Ее трясло от холода и сырости. Сев за руль, она с силой потерла лицо, готовая убить того, кто выболтал ее личный секрет этому прохвосту. Теперь все вышло наружу, и загнать джинна обратно в бутылку не получится.

Ей не давало покоя, кто же из очень узкого круга доверенных лиц ее предал.

Она повернула ключ и вдруг спохватилась: надо срочно ехать к отцу и предупредить о ДНК детской ножки и о том, что скоро все появится в новостях. Джозеф Паллорино должен морально подготовиться. В него вцепятся журналисты, тайну, которую они с Мириам хранили столько лет, узнают друзья и коллеги в университете… Предстоит придумать, как защитить мать, для которой, при ее шизофренической деменции, новость может оказаться тяжелым ударом, особенно если репортеры доберутся и до нее.

Энджи переключила передачу и буквально вылетела с парковки – покрышки завизжали, когда она выехала на дорогу. Черт, черт… Она лупила по рулю в яростном бессилии. Что теперь будет с ее работой в отделе связей с общественностью, с испытательным сроком? Когда станет известно, что это она разрядила целую обойму в голову Спенсера Аддамса, – ничего себе блюститель закона с человеческим лицом, решат наверху…

«Возможно, у вас с сестрой тоже был свой особый язык, детектив».

Энджи нажала кнопку на консоли, подключая телефон через блютус, и, остановившись на красный свет, позвонила Алексу Страуссу.

Едва ее старый друг и профессиональный психолог ответил, Энджи торопливо сказала:

– Алекс, это я. Мне нужно, чтобы вы снова отправили меня туда – ну, где я была – с помощью гипноза. Если можно, сегодня, потому что завтра с утра мне нужно быть в Ванкувере… – говоря это, Энджи поняла, что если заедет к отцу перед встречей с Алексом, то не успеет домой собраться и никак не попадет на последний паром. Придется встать в пять утра и ехать первым паромом. Тогда она, хоть и в обрез, успеет к полудню в исправительную тюрьму Хансен.

– Ты уверена? – усомнился Алекс.

– Абсолютно.

– Это рискованно, в прошлый раз ты испытала сильный стресс. Мне пришлось выводить тебя из гипнотического транса досрочно, и выходила ты трудно.

Энджи провела рукой по мокрым волосам, вспомнив, как испугалась, очутившись в темной комнате из своих воспоминаний. Ей было страшно, но необходимо попробовать еще раз. Все, что она испытала, перечувствовала, увидела и запомнила, зазвучало иначе после новости, которую привезла ей Транквада из отдела идентификации.

«Подём иглать в лощу… Подём тюда…»

Может, это и правда сестра зовет ее из своей водной могилы. Просит, чтобы ее нашли. На особом языке, понятном только им. Глаза Энджи невольно заволокло слезами.

– Мне необходимо вернуться еще раз, Алекс, и как можно дальше. Не только ради меня…

Маленькая девочка в розовом наконец начала обретать четкость. Это все меняло.

– Но и для моей сестры-близнеца.

Глава 33

– Входи, – придерживая дверь, Алекс Страусс отступил, пропуская Энджи в дом.

– Спасибо, что согласились принять меня так сразу, – выдохнула она, выбираясь из форменной куртки. Алекс взял у нее мокрую одежду и повесил на крючок, а Энджи присела на скамейку и стянула сапоги.

– Признаюсь, ты зацепила меня сестрой-близнецом, – отозвался Алекс. – Кстати, тебе идет форма.

– Ну, еще бы… – Энджи встала. – Я бы переоделась, но нужно было заехать к отцу предупредить, что моя история вот-вот станет достоянием гласности. Ему предстоит многое объяснять коллегам и знакомым и как-то подготовить мою мать. За них сейчас возьмутся журналисты и, мне кажется, будут особо напирать то, что они скрыли от меня мое прошлое.

– Как он воспринял новость о возможной сестре, о найденной маленькой ноге? – спросил Алекс, идя в гостиную.

Энджи вошла следом. Волнение усилилось при виде большого старого кресла, в котором она сидела во время прошлой сессии гипноза.

– Тяжело, – она с силой выдохнула и осторожно опустилась в кресло. В камине весело пылали дрова, в гостиной было тепло. Алекс убавил свет.

– И без того скверно, что они сделали вид, будто я и есть их покойная дочь: вставили меня на место погибшей девочки и зажили дальше. А тут еще оказалось, что у меня есть мертвый биологический двойник… Папа тоже хочет получить ответы об этой маленькой ноге.

– А ты не думала, что, когда все появится в газетах, это может оказаться полезным? Кто-нибудь что-нибудь вспомнит и откликнется.

– А еще все узнают, что это я застрелила Спенсера Аддамса, если Грабловски исполнит свою угрозу. Это добром не кончится. Если правда выйдет наружу, люди, причастные к старым трагедиям, затаятся. Я хочу продвинуться в собственном расследовании и побольше успеть, пока дерьмо не попало в вентилятор СМИ и мне не перекрыли доступ к нашим электронным базам…

Алекс показал на чайник и две чашки:

– Чаю?

– Нет, спасибо.

– Чего-нибудь еще, прежде чем мы начнем?

Энджи покачала головой, борясь с волнением.

– Лучше давайте приступим, мне еще вещи собирать.

Кроме того, ей хотелось заехать на яхту к Мэддоксу и обязательно увидеть его, прежде чем уехать на все выходные. Рассказать о визите полицейских и о ДНК детской ноги.

Алекс присел напротив.

– Телефон выключен?

– Да.

– Сидишь удобно?

Энджи глубоко вздохнула, положила руки на подлокотники и пошевелила пальцами ног в носках, разминая стопы. Поленья в камине потрескивали, дождь тихо барабанил по медному козырьку над крыльцом. Она кивнула.

Алекс начал негромким спокойным голосом:

– Твои веки тяжелеют. Ты расслабляешься все больше и больше. Все напряжение дня уходит из груди и стекает вниз по рукам.

Энджи закрыла глаза и глубоко вздохнула.

– Ты чувствуешь, как напряжение уходит по рукам до самых запястий. Теперь оно у тебя в ладонях, вытекает из тела через кончики пальцев. Оно уходит из твоего живота по ногам к стопам, сочится наружу через подошвы и впитывается в ковер.

Энджи сосредоточилась на физических ощущениях, подчиняясь словам Алекса. Мышцы начали расслабляться, в голове прояснело.

– Ты глубоко вдыхаешь и долго-долго выдыхаешь воздух из легких. И еще раз. Комфорт мягок и приятен, он окутывает тебя теплым одеялом…

Голос Алекса звучал монотонно и тихо. Энджи прислушивалась к его словам и реакции своего тела. Она действительно чувствовала, как напряжение в ней точно растворяется по краям. Разум начал раскрываться.

– Твой мозг как весенний цветок – расцветает, открывается, поворачивается к солнцу. Тебе хорошо и комфортно, тебя увлекает куда-то вниз. Глубже. Еще глубже. В твое прошлое.

Время эластично растягивалось, а Энджи проваливалась куда-то вниз, в тепло. Ее веки затрепетали.

– О’кей, расскажи, что случилось в последний раз, когда ты перенеслась в воспоминаниях назад, Энджи.

Она облизала губы.

– Я… лежала на кровати в маленькой комнате. Темно. Рядом со мной кто-то был, держал за руку. Женщина. Кожа прохладная, мягкая. Она поет. Тихо, нежно… Может, колыбельную. О двух котятах. На польском. Вдруг она перестала петь, потому что кто-то вошел. Я испугалась. В комнате стало темнее… – от напряжения перехватило горло, когда та картина всплыла из глубин памяти. – В комнате был мужчина, он лежал на ней. Большой мужчина.

– На ком на ней, Энджи?

– Я… не знаю. На женщине, которая пела. Он рычал, как собака, лежа на ней, а она тихо плакала. Я очень боялась. Это плохо. Ужасно.

– О’кей, о’кей, но затем я дал тебе волшебный ключ, чтобы выйти из комнаты, помнишь?

Энджи вдруг ощутила в ладони ключ – большой, бронзовый, как из книги сказок. Она кивнула:

– Да, помню.

– Ты отперла дверь и вышла.

Энджи кивнула.

– Давай вернемся к этой двери. Я повторю все, что мы сделали в прошлый раз, и помни, когда я начну считать от четырех в обратном порядке, ты вернешься в мою гостиную. Ключ все время будет при тебе. Это волшебный ключ, Энджи, ты всегда будешь в безопасности. Если тебе покажется, что ты застряла, скажи слово «дом», понимаешь? Или воспользуйся ключом.

– Да.

– Хорошо. Твое дыхание становится медленным и свободным. Вдыхай и выдыхай, не торопись, медленнее и медленнее. Глубже. Воздух глубоко проникает в твои легкие. Ты опускаешься ниже, ниже, в хорошее место. Ты снова возле той двери. Открой ее еще раз своим волшебным ключом.

Энджи оказалась в темной комнате, и ей стало очень страшно. Там было жарко и душно. Дыхание участилось.

– Нет. Медленнее. Расслабься. Посмотри на ключ у тебя в руке.

Энджи подчинилась.

– Отопри дверь.

Энджи вставила ключ в большой замок, который оказался перед ней, и увидела яркий белый свет, совсем как в прошлый раз.

– Иди вперед, Энджи. Выходи наружу.

Она замигала от нестерпимо яркого света и снова, вместо того чтобы перешагнуть порог, обернулась к темной комнате и протянула руку:

– Подём, – прошептала она. – Подём в лощу поиглать.

– Что ты говоришь, Энджи?

– Она должна пойти поиграть. Пойти со мной в рощу к ягодным кустам и поглядеть на рыбные садки. Она должна взять корзинку.

В ее руке оказалась плетеная корзина.

– Естежми ягодки, чарне ягодки, – запела она.

– Что это значит, Энджи?

Она начала петь по-английски:

– Мы черные ягодки, маленькие ягодки, черные ягодки, маленькие ягодки…

– Кому ты это поешь? Кто черные ягодки?

– Она должна тоже пойти поиграть. Мы ходим в лощу, тюда, тюда. Деревья. Бери корзинку. Ягоды. Пойдем смотреть рыбные садки. Нельзя. – Вокруг вдруг оказались огромные хвойные лапы, а стволы уходили в небо, высокие, как небоскребы. Под ногами пружинил зеленый мох, на камнях росли оранжевые и желтоватые лишайники. Ярко-желтые одуванчики выглядывали из роскошной изумрудной травы, длинные стебли щекотали голые икры. Энджи нагнулась сорвать несколько веселых желтых цветов. Вокруг пахло вереском и медом. Одуванчики легли в корзинку. За спиной раздался детский смех, и Энджи обернулась, ощутив теплое дуновение на бедрах, когда подол платья приподнялся колоколом. За деревьями виднелись мостки, уходящие в воду. Длинные мостки образовывали квадраты, на конце одного настила маленький домик – такой же, как у лаборатории Андерса. Лодки. Сердце забилось чаще. – Нельзя в большой дом с зеленой крышей. И к рыбным садкам нельзя. Там рыжий дядька.

– Рыжий дядька?

Энджи бешено замотала головой:

– Нет, нет, нет… Она должна пойти поиграть…

– Кто должен пойти поиграть, Энджи? Женщина, которая пела?

Грудь стеснило, голова готова была взорваться изнутри, в ушах шумело.

– Она… она здесь, – хрипло прошептала Энджи. – Я ее вижу.

Ее затрясло.

– Кого?

– Меня. Это я.

– Может, твоя сестра, которая похожа на тебя?

У Энджи защипало глаза. Страх петлей сдавил шею. Маленькая девочка с длинными рыжими волосами и в розовом платьице с оборками протягивала ей руку.

– Подём в лощу, – сказала она на их особом языке, и Энджи наконец смогла разглядеть ее лицо: такие же, как у нее, серые глаза, умоляющий взгляд. – Подём иглать… Помоги мне… Помоги… Помоги… – Девочка начала проваливаться куда-то назад. Ее корзинка с ягодами упала. Мертвые одуванчики лежали у ног. Энджи попыталась подхватить девочку, но та начала растворяться, рассыпаться в воздухе, будто стеклянная. Энджи закричала, повернулась и побежала. Высокие, до неба, деревья кружились над головой, как карусель, желтое, зеленое и черное начало сливаться, клониться внутрь, закрывать от нее голубое небо, превращая его в черное.

– Утекай, утекай!.. Вскакуй до шродка, шибко!.. Беги, беги! Забирайся сюда!

Энджи бешено замотала головой. Холодно. Как холодно…

– Я… Я должна пойти за ней! Она упала в снег! Нужно ее спасти! Ее подбирает мужчина! – Вдруг Энджи оказалась бегущей по лесу за… за… она не видела, за кем. Ветер трепал волосы, ужас заставлял бежать быстрее. Ноги часто-часто ударялись о землю, стебли травы и колючие кусты царапали до крови. Страшно мерзли стопы. Энджи продиралась через ягодные кусты, углубляясь в лес, который вдруг превратился в серые дома, и она очутилась на холодной улице, покрытой снегом, вокруг горели рождественские огоньки… Она увидела ноги в маленьких сиреневых кроссовках – бегут и оступаются на снегу… Откуда-то слышится пение: «А-а-аве, Мари-и-ия…»… Оглушительный звон колоколов…

– Ее кроссовки… – вырвался у нее срывающийся шепот. – Это ее кроссовки… – Энджи замотала головой из стороны в сторону, хватая воздух ртом. Она поглядела на свои ноги в снегу – тоже кроссовки. Такие же. В памяти всплыло и сфокусировалось лицо – мужское, крупное. – Я кого-то вижу… Высокого мужчину… Он протягивает мне коробку. Улыбается. Доволен.

– Рыжий дядька?

– Нет. Другой.

– Возьми коробку, Энджи.

Она покачала головой:

– Роксана.

– Энджи?

– Роксана!

– Кто Роксана?

Слезы выступили на глазах. Голова раскалывается. Кровь течет изо рта, из ушей, из глаз…

– Хочешь домой, Энджи?

– Роксана, – повторила она. – Хочу коробку.

– Ты Роксана, Энджи?

Она кивнула, плача.

– Возьми коробку у мужчины, Роксана. Открой.

Она так и сделала, сорвав густо-сиреневую ленту, завязанную большим бантом. Внутри была тонкая розовая бумага – Энджи ее разорвала.

– Кроссовки! Новые кроссовки! – она захлопала в ладоши при виде маленьких сиреневых кроссовок, и вдруг они оказались у нее на ногах в снегу. Но их не было, они остались в комнате! Нестерпимо холодно. Босые ноги. Времени нет. Крик женщины прорезает воздух:

– Вскакуй до шродка, шибко! Шеди тихо! Забирайся сюда! Сиди тихо!

Колокола. Ой, как громко! Громко! Энджи, задыхаясь, зажала уши. Рядом раздался грохот.

– Скажи, Роксана, – позвал Алекс, – что ты делаешь?

– Внутрь. Забираюсь внутрь. Колокола… – Слезы текли по щекам. Энджи не могла вздохнуть. – Нож мелькает… Большой блестящий нож… – Энджи закричала от острой боли. Кровь повсюду. Пальба из пистолетов. – Мила! – закричала она. – Ушла… Мила! – Она зарыдала. – Домой, домой, домой! – Она судорожно искала ключ. Ключа не было. Не было!

Как сквозь подушку, до нее донеслось:

– Четыре. Три, – затем громче: – Три! Два! Один! Ты поднимаешься, Энджи. Ты в безопасности. Тебе тепло. Ты вернулась. Ты в безопасности, в удобном кресле, в доме Алекса Страусса. В моем доме. В полной безопасности. Мы все в безопасности.

Глаза Энджи распахнулись сами собой. Она посмотрела на ладони – крови не было. Она ощупала рот, шрам на губах, уши – ничего липкого, никакой крови. Нет противного медного запаха. Она дрожала всем телом, а лицо было мокрым от слез.

Глава 34

Выйдя от Алекса, Энджи поспешила в гавань, но Мэддокса на яхте не оказалось. Тогда она поехала домой, приняла душ, сменила полицейскую форму и заглянула в «Марио», свой любимый итальянский ресторанчик в исторической части Виктории. Мэддокса она застала, вернувшись к пристани ближе к полуночи.

Они сидели на диване в кают-компании с Джеком-О под боком и пили прекрасное виски, слушая, как волны бьются о деревянный корпус старой шхуны и фалы хлопают по мачтам. Мэддокс рассеянно чесал уши Джеку-О и молча слушал обо всем, что случилось за день, – о Джейкобе Андерсе и его лаборатории, о шокирующем открытии с ДНК детской ножки, о визите Петриковски и Транквады, о Майло Белкине с его отпечатками, о Грабловски с его угрозами, и как оброненные им слова о специфическом языке близнецов помогли Энджи решиться на новый сеанс гипноза. Как она расслышала имена Мила и Роксана и ясно увидела лицо мужчины, подарившего ей кроссовки в нарядной коробке с бантом, – точно такие, как на найденной в Цавассене детской ступне с ДНК, как у Энджи.

Подобрав под себя ноги, она прижалась к большому теплому телу Мэддокса. Спокойствие, надежность, чувство, что у нее есть союзник, напомнили ей, почему так хорошо, что у нее есть Мэддокс, и отчего стоит побороться за то, чтобы он остался в ее жизни. Однако Энджи не покидало ощущение, будто от нее что-то ускользает, словно мелкий песок струйками сыплется из горсти. И настроение у Мэддокса сегодня было иное – таким Энджи его еще не видела. Под внешним хладнокровием и абсолютным самообладанием яростно клокотала расплавленная лава.

– У тебя все в порядке? – спросила Энджи, вглядываясь в его лицо.

Мэддокс кивнул.

– Ты-то как сама? Какие ощущения?

Энджи фыркнула:

– Будто истина заперта внутри меня, и я никак не могу ее толком выпустить. Оказавшись в прошлом, я назвала себя Роксаной. Мы с Алексом потом погуглили – это польское имя. И звала какую-то Милу – тоже польское женское имя. В этот сеанс я увидела намного больше. Я… то есть, наверное, мы с Милой гуляли в каком-то лесу на поляне. Вокруг росли невероятно высокие деревья с толстыми, в несколько обхватов, стволами. Задним числом я прикинула – это, скорее всего, кедры: длинные ветки, пышная хвоя и красноватая, будто потрескавшаяся кора. Целая роща старых кедров. Помню мох, лишайники, одуванчики, кусты ежевики на поляне. Между деревьями просматривалась вода, вроде морской глади, большой дом с зеленой крышей, где живет рыжий дядька, и мостки, образующие на воде квадраты. В конце одного настила помню сооружение типа сарая. Да, и в голову пришли слова «рыбные садки».

– Что за рыжий дядька?

Энджи подняла голову:

– Понятия не имею.

– А что за мостки?

– Рыбная ферма, наверное. Такие же настилы есть возле лаборатории Джейкоба Андерса.

– Деревья могли показаться огромными, потому что ты была совсем маленькой, – сказал Мэддокс, отпив виски. – В детстве родительский дом кажется просторным, а через много лет приедешь – а там не развернуться…

Энджи взболтала виски в бокале, глядя на золотистые искры в янтарной жидкости.

– Человек, подаривший мне коробку с кроссовками, тоже был огромный. Я разглядела его ясно, как день, – теперь не забуду. Лицо круглое, но не дряблое, а волевое. Широкий лоб, говорящий о решительном характере. Нос, наверное, не раз сломан. Глубоко посаженные глаза, нависающие брови. Волосы темно-русые, остриженные под «ежик». Очень яркие голубые глаза, прямо искрящиеся.

– Значит, не он был рыжим дядькой?

– У меня не возникло ощущения, что это он. Понимаешь, я чувствовала, что рыжий дядька плохой. А человек с обувной коробкой был хороший.

– Значит, глаза с искорками… Получается, он тебе нравился.

– Почему?

– Ты описываешь его глаза как искрящиеся. Такое восприятие не рождается из страха, так не скажут про зловещего гиганта.

– Ну, допустим. Но когда я взяла у него кроссовки, воспоминания перескочили на самый жуткий кошмар. Меня охватил неподдельный ужас. Мне кажется, тот человек мог преследовать нас по заснеженной улице.

Мэддокс глубоко вздохнул.

– Тяжелая это тема, Энджи. Но ты могла это додумать – ты видела фотографию сиреневой «Ру-эйр-покет», знаешь о совпавшей ДНК, обратила внимание на пристань возле лаборатории Андерса и вполне могла вставить это в свои воспоминания. Повторный анализ ДНК еще не пришел, вероятность ошибки остается.

Энджи покачала головой:

– Я видела ее, Мэддокс, – мою сестру-близнеца. Говорю тебе, это она. Похожа на меня как две капли воды, но не я. Я интуитивно знаю, что тест и на этот раз покажет совпадение ДНК. С учетом этого обрывки моих воспоминаний начинают обретать логику и смысл – мне уже не кажется, что я схожу с ума. И если ДНК с пятен спермы или волос на кофте совпадет с ДНК Майло Белкина, то надо брать его и колоть. ДНК и отпечатки – упрямая вещь. Я хочу услышать, что произошло в ту ночь, кто был вторым из преследователей… – она помолчала. – Кто были мои родители.

– Значит, кроссовки тебе дарил не Белкин?

– Нет. Я видела фотографию Белкина – это не он. У меня с ним встреча завтра в двенадцать в Хансеновской исправительной тюрьме.

Мэддокс посмотрел на нее:

– По-твоему, это разумно?

– А как я могу не поехать?

Он долго глядел ей в глаза, и в его взгляде Энджи угадала беспокойство. Ей это страшно не понравилось.

– Канадская полиция взовьется, узнав, что ты первой дотянулась до интересующего их лица, – тихо сказал Мэддокс. – Скоро Петриковски тоже выйдет на Белкина по окровавленным отпечаткам. «Маунти» захотят сами допросить его по делу о найденной на берегу ноге.

– Это не просто расследование, а моя жизнь. Кроме того, в нашей стране любой гражданин имеет право посетить заключенного.

Мэддокс не отводил взгляд:

– Ты ходишь по тонкому льду.

– Я не отступлю, Мэддокс, ты же понимаешь. Никакая канадская полиция не помешает мне сделать то, что я должна…

– Скорее, то, что тебе хочется?

– Должна, говорю тебе! Я должна это сделать. Это моя сестра, моя половинка. Моя ДНК.

– Предположительно, – поправил Мэддокс. – Это еще надо подтвердить. – Он поднялся, подошел к своей маленькой кухне и взял бутылку виски: – Еще?

Энджи покачала головой. Мэддокс налил себе на дно бокала и молча завинтил пробку. Он вообще был непривычно молчалив. Отвернувшись к иллюминатору над раковиной, он сделал глоток. Снаружи было темно хоть глаз выколи, дождь барабанил по раме, и яхта мягко покачивалась на волнах.

– Мэддокс?

Не оборачиваясь, он проговорил:

– Предоставь это канадским детективам, Энджи. Расскажи им все, что удалось узнать, – о твоих воспоминаниях, о сеансах гипноза, составь фоторобот голубоглазого человека или обратись к полицейскому художнику. Если дело об «ангельской колыбели» вообще можно раскрыть, его раскроют и без твоего активного участия.

Паллорино не понравилось чувство, которое взгляд Мэддокса и его слова словно вложили ей под ложечку. Мысль о том, чтобы прекратить собственное расследование, повергала ее в ужас. Она не сможет сидеть в четырех стенах, крутя большими пальцами один вокруг другого, когда все блоги будут написаны. Нужно что-то успеть до того, как Грабловски обратится в СМИ и сенсация произведет эффект разорвавшейся бомбы. Паллорино претило быть сидячей мишенью и покорной жертвой. Ее натура требовала действий.

– Это негативно отразится на твоем испытательном сроке, – тихо и настойчиво продолжал Мэддокс. – Шутка сказать, мешать работе канадской полиции! Как думаешь, сколько дней пройдет, прежде чем они позвонят Веддеру с жалобой? Ты чудом избежала неприятностей, не сразу отдав эти коробки, – тебе просто повезло, что Петриковски приехал без ордера. Не лезь ты в это дело, если хочешь работать в полиции!

Энджи начала закипать.

– Я просто еду на выходные в Ванкувер и намерена повидаться с человеком, который знал меня до инцидента с бэби-боксом! Я спрошу, были ли у меня сестра и мать и что с ними сталось. Я буду действовать как гражданское лицо, а не как полицейский. Это мое законное право!

Мэддокса ее отповедь явно не убедила.

– Повторяю, ты ходишь по тонкому льду. Ты не гражданское лицо, ты коп на испытательном сроке. Можно подумать, ты не воспользовалась служебным положением, чтобы тебе разрешили свидание с Майло Белкиным!

Энджи с грохотом поставила бокал и встала, не желая признавать правоту Мэддокса.

– Мне пора, нужно хоть немного поспать. Завтра паром отходит чуть свет.

Она потянулась за курткой, висевшей на крючке у лестницы на палубу.

– Останься, Энджи, – тихо попросил Мэддокс. – Допей виски и оставайся ночевать.

Она колебалась, одной рукой взявшись за куртку.

Он поставил свой бокал и подошел к ней сзади. Повернув ее к себе, он заглянул Энджи в лицо. У нее сжалось в груди при виде темного, мрачного пламени, бушевавшего на дне красивых синих глаз с густыми черными ресницами.

– Я не могу отпустить тебя такой рассерженной.

Рука Мэддокса скользнула под водопад тяжелых рыжих волос к затылку. Прикосновение было твердым, уверенным, требовательным. Энджи снова удивилась его необычному настроению и странной энергии, исходившей от него. Большим пальцем Мэддокс обвел ее подбородок, и в животе у Энджи стало горячо. Желание – яростное, острое, неожиданное и непреодолимое – взорвалось в ней. Стремление к чему-то большему, нежели секс. Отчаянная нужда в соединении душ. Энджи не могла объяснить это чувство, но оно было мощным, как увлекающий за собой бурный поток, и пугающим, поэтому Энджи воспротивилась, прибегнув к испытанному приему преодоления. Отстраненность. Интеллектуализация. Невидимая стена, высокая, холодная и надежная, защищающая ее чувства.

– Не могу, – сухо ответила она, отстранившись, и сдернула куртку с крючка. Натягивая ее, Энджи вздрогнула от боли в поврежденной пулей мышце. – Уже почти час ночи, а мне вставать в пять, иначе я не доберусь в Хансен к полудню… Пока, до понедельника, – бросила она, не оборачиваясь, проворно поднялась по лестнице и распахнула дверь на палубу. Соленый ветер хлестнул ее по лицу. Сбегая по сходням на пристань, Энджи чувствовала, будто только что перешагнула некий порог, отступив от всего светлого и хорошего, чтобы пуститься в путь, который можно одолеть только в одиночку. Если бы она взглянула Мэддоксу в глаза, ее поколебали бы его доводы и недостало сил решиться.

А она должна это сделать.

Глава 35

Суббота, 6 января

Мэддокс схватил пальто и тоже выскочил на палубу. Энджи уже шагала по заливаемой дождем пристани, и ветер трепал ее волосы и полы куртки.

– Энджи! – крикнул он, перебираясь через борт и торопясь за ней.

Она остановилась и обернулась. Лицо казалось призрачно-белым в тумане, подсвеченном фонарями у пристани.

– Позвони мне, – попросил Мэддокс, подходя. – Обещай, что позвонишь и скажешь, как прошло с Белкиным.

Она колебалась. Ветер бросил прядь мокрых волос поперек лица. Она выглядела такой одинокой, но Мэддокс любил эту вспыльчивую, как порох, одинокую бунтарку, уважал и любил. И сейчас ему казалось, что она ускользает от него. Мэддокс боялся за Энджи. По натуре он был спасателем и стремился спасти Паллорино с той же настойчивостью, с которой она противилась его усилиям. Она хотела справиться сама, но при этом серьезно рисковала.

– Ладно, обещаю, – Энджи повернулась идти, но вновь поглядела на Мэддокса, отчего он ощутил огромное облегчение: – Я не спросила, как прошел ужин с Джинни?

– Прекрасно. У нее все хорошо, своя жизнь. Она не в восторге, что папа всюду лезет со своей помощью и опекой, – он состроил скорбную гримасу, моргая, чтобы смахнуть дождевые капли с ресниц. – Все более-менее вернулось в свою колею. Правда, ее мать требует, чтобы Джинни вернулась к ней, и трясет меня, блин…

Что-то переменилось в лице Энджи при словах о бывшей жене Мэддокса.

– Ты мне и про штрихкодовых девушек не рассказал.

Мэддокс не хотел об этом говорить. В нем еще не утихло возмущение по поводу напрасной гибели Софии Тарасовой и вмешательства королевской канадской полиции и объединенной группы, фактически связавших им руки. Рассказывать об этом означало взвалить на Энджи новую тяжесть. Как бы не оказалось чересчур, учитывая, сколько на нее свалилось за последние дни. Чувство вины кольнуло Мэддокса и еще от одной, более мрачной мысли: язык Тарасовой отрезали по заказу русской мафии, и объединенная следственная группа, действующая в условиях строжайшей секретности, – очень деликатный и конфиденциальный материал, а Мэддокс чуть-чуть – всего на волос – не очень доверял Энджи в ее взвинченном состоянии. Правильно ей назначили сходить к психотерапевту и разобраться в себе!

– Расследование движется, – ответил он. – Поговорим в понедельник, когда ты вернешься.

Энджи прищурилась и отбросила мокрые волосы с лица, вглядываясь в Мэддокса при слабом свете фонаря.

– Точно все в порядке?

– Ага.

Она слегка нахмурилась, явно колеблясь, будто разрываемая неким внутренним конфликтом.

– Спасибо, что выслушал, – произнесла она наконец. – Я вернусь в воскресенье вечером, заеду сюда и передам беседу с Белкиным. – Она шагнула к Мэддоксу и приложила ладонь к его мокрой щеке: – И тогда ты расскажешь о своем расследовании и… обо всем остальном.

Мэддокс сглотнул – ее слова разбудили в нем целый коктейль противоречивых эмоций и желание.

– Ты уж там поосторожнее.

– Ладно, – улыбнулась она. – Ты тоже.

Отвернувшись, она с новой решимостью зашагала по мосткам, ведущим к охраняемым воротам на причал.

– Буду ждать в воскресенье! – не выдержав, крикнул Мэддокс вслед.

Энджи, не оборачиваясь, подняла руку и вскоре исчезла на улице, растворившись в туманной мгле. Над заливом тоскливо выла сирена – низкая, звучная и одинокая.

Мэддокс постоял под дождем, вглядываясь в туман, поглотивший Энджи. Его посетило нехорошее предчувствие, но прежде чем он успел что-то понять, в кармане зазвонил мобильный. Мэддокс развернулся и побежал на яхту, ответив на звонок, когда оказался в кают-компании. Джек-О по-прежнему мирно дрых на диване и ухом не вел.

– Мэддокс!

– Это Флинт. Извини, что разбудил…

– Я не сплю.

– Хорошо. Только что узнал – тебе дали полный допуск. Ты единственный из полиции Виктории временно включен в эту объединенную следственную группу. Предупредили, чтобы ты присутствовал на расширенном совещании в Сюррее завтра, вернее, уже сегодня в полдень. «Вертушка» будет ждать тебя на вертодроме в шесть.

Глава 36

Вертолет наклонился и пошел на снижение сквозь облака, льнувшие к вершинам гор, как спящие драконы. Неожиданно справа показался Ванкувер, сверкающий серебром в свете зимнего дня и блестящий от дождя. На другом берегу фьорда Беррард современные кварталы Лонсдейла тянулись до самых отрогов Норт-Шор, но выше начинались девственные, густые, непроходимые леса, укрытые белым одеялом и раскинувшиеся до самой Аляски.

В наушниках послышался голос пилота: вертолет заходил на посадку.

От причала Норт-Шор отвалил приземистый плавучий автобус, двинувшись в направлении города и оставляя за собой пенный след.

Вертолет обогнул гигантский белый круизный лайнер под норвежским флагом, стоявший возле знаменитого ванкуверского выставочного центра, и Мэддокс заметил у железнодорожного депо маленький вертодром. Пилот быстро и точно посадил «вертушку» точно в центр белого креста.

Когда Мэддокс с сумкой в руке вышел, пригибаясь под лопастями винта, то сразу достал мобильный и позвонил Флинту, спеша по длинным мосткам к небольшому терминалу. Вверху, на парковке, он разглядел «маунти» в форме, ожидавшего его у полицейской машины.

Едва Флинт взял трубку, Мэддокс спросил:

– Согласились?

– Немного поломались, но после уговоров снизошли. Никто из следственной группы не станет без тебя допрашивать ни Саббонье, ни Камю.

От небольшой одержанной победы у Мэддокса даже немного поднялось настроение. Заговорят ли Саббонье или Камю, еще большой вопрос, но Мэддокс шел на свой первый брифинг с большой претензией к сержанту Парру Такуми, который не стал предупреждать полицию Виктории о потенциальной угрозе для жизни девушек с татуировками. Дело, можно сказать, перешло на личности.

Закончив звонок, Мэддокс взбежал по ступеням на парковку и подошел к машине, назвавшись молодому полицейскому. Тот взял у Мэддокса саквояж и представился констеблем Сэмми Агарвалем.

Пока Агарваль ехал по городу к шоссе, ведущему в Сюррей, Мэддокс смотрел в окно с тягостным чувством в душе. Когда-то Сюррей был его домом. Здесь они с Сабриной поженились, здесь мечтали о большой семье, здесь родилась Джинни. Здесь все пошло вкривь и вкось.

Он помрачнел, вспомнив задевшие его слова Сабрины, припомнившей бывшему супругу его растаявшие мечты пораньше выйти на пенсию, а когда Джинни пойдет в колледж, поселиться с женой на яхте, и свозить ее в лагуну Десоласьон, и жить на необитаемых островках, и ловить рыбу. А на деле Сабрина завела интрижку с бухгалтером Питером, у которого рабочий день с девяти до пяти, приличная зарплата, фамильное состояние, свободные выходные и страсть к опере. Чем прикажете крыть чертову оперу? И как гром среди ясного неба: Сабрина подала на развод. А Мэддокс, как водится, обо всем узнал последним.

Теперь он в Сюррее, а Джинни на острове, одна. Энджи загнали на чисто номинальную должность, и старая шхуна небось снова даст течь на продуваемой всеми ветрами гавани. Мэддокса раздирали противоречивые чувства. Надвинулись тучи, начался дождь, а вместе с этим сгустилось и смутное дурное предчувствие, возникшее у Мэддокса ночью, когда он смотрел вслед Энджи. Он и ее теряет.

Мэддокс взглянул на часы. Сейчас она должна ехать в Хансен. Он даже не спросил, в какой ванкуверской гостинице она остановится. Его не отпускало необъяснимое напряжение.

Глава 37

Охранник ввел заключенного в комнату, где Энджи ждала за столом. Майло Белкина нельзя было назвать высоким – максимум пять футов шесть дюймов, но он был на редкость плотен и коренаст. Судя по всему, пятидесятишестилетний Белкин усердно качался у себя в камере или на прогулочном дворе. Одет он был в тюремную рубашку, широкие штаны и белые кроссовки. Короткий седой «ежик» повторял очертания черепа.

– Майло Белкин, – произнесла Энджи, когда заключенный переступил порог.

При виде нее Белкин замер, побелел и невольно оглянулся на охранника, будто ему очень захотелось уйти.

При виде такой реакции пульс Энджи участился.

Лицо охранника осталось бесстрастным. Он встал у двери. Белкин медленно повернулся к гостье.

– Я Энджи Паллорино, – сказала она, пристально следя за его лицом и глазами. – Из полиции города Виктории.

Ей сразу вспомнилось брошенное Мэддоксом: «Можно подумать, ты не воспользовалась служебным положением, чтобы тебе разрешили свидание с Майло Белкиным!»

Заключенный медленно опустился на стул, не отрывая взгляд от Энджи. Все в нем выдавало смертельное нежелание вести разговор и вообще находиться в этой комнате, но он ничего не сказал. Глаза у Белкина были почти черные, близко посаженные по бокам крупного орлиного носа, отчего взгляд казался особенно пронзительным.

По спине у Энджи побежали мурашки от охотничьего азарта.

– Вы догадались, зачем я здесь, Майло? – тихо продолжала она. – Вы же меня узнали, едва вошли.

Заключенный сглотнул. На мощной шее вздулась вена. Энджи вдруг поняла, что слева на этой толстой шее есть татуировка, почти скрытая краем рубашки.

– Откуда вы меня знаете, Майло?

Молчание.

Энджи положила на стол копию кодаковского снимка, который отдала ей Дженни Марсден.

– А теперь скажете?

Он упорно не отводил от нее взгляда.

Энджи постучала пальцем по листку:

– Это ребенок из «ангельской колыбели», неизвестная девочка, которую оставили в Сент-Питерс в сочельник восемьдесят шестого года.

Медленно, с опаской Белкин решился взглянуть на фотографию и резко вздохнул, невольно взглянув Энджи в лицо.

Она тронула шрам, пересекавший губы с левой стороны:

– Это вы мне оставили, Майло? Может, вы помните меня как Роксану?

Белкин снова оглянулся на охранника, который стоял неподвижно и невозмутимо, глядя перед собой и сцепив руки.

– Вы тогда пытались догнать молодую темноволосую женщину, перебежавшую Франт-стрит. Вы и еще минимум один мужчина. С женщиной было двое детей, верно? Одна из девочек была босиком, несмотря на снег. Все трое были без верхней одежды.

Кадык Белкина дернулся вверх-вниз. Энджи пододвинула ему пластиковый стакан с водой.

– Во рту пересохло? – участливо поинтересовалась она. – Признак стресса. Это мое присутствие на вас так подействовало, Майло?

Он ничего не сказал и не взял воду, только медленно перевел взгляд на фотографию и смотрел довольно долго. Сердце Энджи забилось быстрее – Белкин не отрицал, что с женщиной было двое детей или что ее действительно зовут Роксана.

Подавшись вперед, она понизила голос:

– Что вы сделали с женщиной и второй девочкой, Майло? С той, которая не успела залезть в бэби-бокс?

В комнате наступило тяжелое, давящее молчание. От Майло Белкина разило пóтом – резким, острым, какой выступает у людей в минуты страха. Энджи ждала, но Белкин молчал.

– Другую девочку звали Мила, верно?

На верхней губе заключенного выступили бисеринки пота, но он продолжал глядеть на фотографию.

– Почему же я вас так пугаю, Майло Белкин?

Он не смотрел на нее. Этак он промолчит все свидание. Срок у него кончается через шесть месяцев, и как только Белкин выйдет из тюрьмы, никакая комиссия ему не страшна – он будет свободный человек, может хоть в воздухе раствориться. Он не скажет ничего изобличающего его в преступлении, которое обеспечит ему целый список новых обвинений – и новый срок.

Энджи бесстрашно подалась вперед еще дальше, заставив Белкина поглядеть ей в глаза.

– Видите ли, Майло, я вот что подумала: когда вы вошли, вы чуть штаны не намочили, потому что я очень похожа на ту, кого вы знали раньше. Я права?

У Белкина задергалось веко. От адреналина Энджи дрожала мелкой дрожью, но голос оставался неторопливым и спокойным.

– Я напоминаю вам молодую женщину, за которой вы гнались до переулка между больницей и собором. Разве что цвет волос другой – она была брюнеткой, а я рыжая. Как близняшки.

Из Майло Белкина точно выкачали кровь – он сидел бледный, как покойник. Левое веко трепетало часто-часто. Он снова опустил глаза, уставившись в стол.

– А потом вы разглядели шрам у меня на губах и уразумели, что к чему. Когда вас привели, вы будто привидение увидели; так оно и есть, потому что я вернулась и не дам вам покоя, Белкин. У меня есть чем…

Она положила на стол изображение окровавленных отпечатков на дверце бэби-бокса. Рядом легла еще одна фотография – увеличенный отпечаток ладони и четкие следы пальцев.

– Вот этим, Майло, – Энджи пододвинула оба снимка ему под нос. – Расскажете вы мне, что произошло, или нет, но это неопровержимо доказывает, что вы были там той ночью. Вы преследовали женщину и ее детей. Вы сцепились с ней у бэби-бокса, когда она пыталась спрятать обеих девочек в «ангельскую колыбель», где они были бы в безопасности. Вы стреляли – наверное, из «кольта» сорок пятого калибра, да? А потом скрылись на черном «Шевроле»-фургоне.

Белкин невольно вскинул на нее глаза.

Энджи, сдерживаясь, продолжала:

– Вы порезали мне рот – экспертиза показала, что это перепачканными в моей крови руками вы хватались за дверцы, стараясь вытащить меня из бэби-бокса. Но тут зазвонили церковные колокола, из собора начали выходить прихожане, в переулке появились люди. Может, и полицейские сирены уже приближались. И вы схватили женщину и вторую девочку и побежали к черному «Шевроле», стоявшему в конце переулка. На нем вы скрылись с места преступления.

Белкин поднял руку и медленно вытер пот с губы.

– Все вещдоки, собранные тогда на месте преступления, сейчас изучаются повторно, новейшими методами. Отпечатки с дверцы бэби-бокса совпали с вашими, которые есть в полицейской базе данных преступников, отбывающих наказание. Через несколько дней будут готовы результаты ДНК из пятна семенной жидкости на фиолетовой кофте, найденной в «ангельской колыбели» вместе с ребенком. Как только выяснится, что эта ДНК совпадет с вашей, которая тоже имеется в национальной базе осужденных преступников, вам заново предъявят обвинения, Белкин. И на этот раз, – Энджи сунула ему последнее фото с бледно-сиреневой кроссовкой, выброшенной на берег, – это будет обвинение в убийстве. – Она помолчала. – Пожизненный срок.

Глаза Белкина расширились при виде фотографии. Губы приоткрылись, стало слышно хриплое дыхание.

– Там, в кроссовке, ступня моей сестры. Вам же известно, что сталось с Милой и с нашей матерью?

С повлажневшими глазами Белкин смотрел на изображение маленькой грязной детской кроссовки, не отрицая, что темноволосая женщина была матерью близнецов. От этого Энджи затопила ярость, и она хрипло прошептала:

– Я не оставлю вас в покое, Майло Белкин. Я пойду на все, чтобы выяснить, что произошло той ночью. Я из вас вытрясу правду, я вашу задницу к стене прибью за то, что вы сделали с моей матерью и сестрой!

– Охрана, – едва слышно позвал Белкин, не отрывая взгляда от детской кроссовки с полуразложившейся стопой.

– Ждать новых доказательств всего несколько дней, – не отступала Энджи. – Я и сама начала вспоминать и ту ночь, и кое-что до нее… По найденному фрагменту детских останков начато расследование, и канадские детективы уже вышли на меня. Расследование по «ангельской колыбели» возобновлено, поэтому вам лучше заговорить сейчас!

– Охрана! – срывающимся голосом крикнул Белкин, поспешно поднявшись. – Уведите меня в камеру!

Когда он повернул голову, Энджи разглядела у него на шее голубого краба.

Охранник вопросительно взглянул на нее – она кивнула. Заключенного вывели.

Энджи, задыхаясь, проводила Белкина глазами. Она только что заглянула в черные глаза человека, знающего ее прошлое. От него словно исходил запах свежей крови, горячей и липкой, и как питбуль сырую окровавленную кость, Энджи не могла и не собиралась отпускать это расследование.

Глава 38

Энергетика в кабинете прямо-таки искрила, когда Мэддокс вошел со своим ноутбуком и папками. Присев за длинный стол в форме подковы, он кивнул Боудичу и Иден, сидевшим напротив. Остальных он не знал. «Маунти» соизволили кивнуть в ответ. На стене два больших смарт-экрана висели по обе стороны традиционной белой доски, на которой черным маркером было жирно выведено: «Операция «Эгида».

Совещание было назначено на двенадцать, и ровно в полдень черноволосый детектив в форме канадской полиции – серая рубашка с эмблемой, темные отглаженные брюки, темно-синий галстук, ремень с кобурой – вошел в комнату и занял место председательствующего.

Мэддоксу вспомнилась учебная база в Саскачеване, когда он сам еще учился в полицейской академии. На пятый день кадетам впервые разрешили надеть форму «маунти». Инструктор попросил их взглянуть на рубашки и спросить себя, почему они серые, хотя в большинстве стран приняты белые, голубые или черные. И ответил, что кадеты должны видеть в своих рубашках смысл того, чем является охрана правопорядка. В работе полиции не всегда бывает только белое или черное; иногда истина где-то посередине, и в их карьере будут дни, когда им нужно поглядывать на свои форменные рубашки и помнить это.

– Всем доброго утра, – сказал черноволосый. – Для тех, кто не знает: я сержант Парр Такуми, руководитель операции «Эгида».

Человек, чьи недоговорки стоили жизни Софии Тарасовой. Мэддоксу смертельно хотелось услышать наконец эту таинственную информацию.

Такуми представил сидящих за столом. Присутствовали сотрудники отделов по борьбе с преступными сообществами, торговлей людьми, представители отдела нравов, пограничной службы и Интерпола.

– Сегодня к нам присоединился детектив сержант Мэддокс из полиции Виктории, который ведет расследование деятельности секс-клуба «Вакханалия» на яхте «Аманда Роуз», – сказал Такуми, встретившись глазами с Мэддоксом. – Шестеро несовершеннолетних секс-рабынь с татуировками в виде штрихкодов насильно удерживались на борту и были освобождены при штурме яхты. Девушкам обеспечили охрану, их местонахождение не раскрывалось, однако вчера одна была найдена мертвой, с отрезанным языком. После этого следственная группа «Эгида» взяла это дело к себе.

Мэддокс обратил внимание, что никто за столом не зашептался и не выказал удивления: члены объединенной группы явно знали и про молодых женщин со штрихкодами, и про отрезанные языки, и суть отобранного дела. Он начал сжимать и разжимать под столом кулаки: так было проще сохранить внешнее спокойствие.

– Команда детектива Мэддокса продолжает свое расследование с целью предъявить обвинения виновным в убийствах двух жительниц Виктории, работавших в клубе «Вакханалия». Кое-кто из главных подозреваемых, находившихся на «Аманде Роуз», начал сотрудничать с полицией Виктории, включая французских подданных Веронику Саббонье и Зейдена Камю, укрывавших на яхте серийного убийцу и насильника, так называемого «Крестителя». Убийства двух молодых уроженок Виктории для операции «Эгида» интереса не представляют, а вот Саббонье с Камю нас как раз очень интересуют… Еще мы сегодня приветствуем детектива капрала Нельсона Роллинса, возглавляющего операцию «Проект «Шлюз», годичное секретное расследование сотрудничества «Ангелов ада» с профсоюзом грузчиков порта Ванкувер с целью ввоза в страну колумбийских наркотиков и сырья для их изготовления. Благодаря работе детектива Мэддокса и полиции Виктории проект «Шлюз» был включен в нашу операцию: показания Камю позволили выявить связь между членами банды, внедрившимися в профсоюз грузчиков, и русской криминальной сетью, деятельность которой «Эгида» расследует уже восемь месяцев. До настоящего времени мы не подозревали о существовании такой связи… – сказал Такуми. – Для тех, кто за этим столом впервые, поясню, что операция «Эгида» была разработана после того, как тела пяти неустановленных молодых секс-работниц из ночных клубов, которые контролируют русские, были найдены с отрезанными языками. Одно из тел обнаружил рулевой баржи в реке Фрейзер в районе аэропорта, в начале зимы. Труп был обнажен, причина смерти – удушение, в крови смертельное содержание алкоголя и героина. Тело второй женщины найдено на ничейном земельном участке в Бёрнаби через четыре месяца. Причина смерти – передозировка героина. У обеих жертв вырезаны языки, сзади на шее татуировка – штрихкод. Эти детали удалось скрыть от СМИ… Аналогичный модус операнди отмечен в Монреале прошлым летом – третий труп со штрихкодом и без языка. Следующая жертва найдена в Бруклине, Нью-Йорк, и еще одна – в пустыне в окрестностях Лас-Вегаса прошлой весной. ФБР приняло меры, чтобы информация о татуировках и отрезанных языках не просочилась в средства массовой информации. На трупах не было никаких документов, ДНК и отпечатки в нашей системе не значатся, но мы связались с Интерполом и смогли связать двух неизвестных с делами о пропавших в Европе. Рабочая версия на сегодня такова: девушек поставляет сюда из Праги русская организация, перехватившая контроль над секс-торговлей у албанской мафии. Совместная работа с пражской полицией и европейским отделением Интерпола позволила установить, что несовершеннолетние с татуированными штрихкодами были проданы или сданы в сексуальное рабство в Великобритании и странах Европы и с прошлого года объявлялись в разных городах Канады, а теперь еще и в Соединенных Штатах. Однако оставалось неизвестным, каким образом девушек переправляют сюда и в Америку из Праги, где у мафии своего рода перевалочная база.

Такуми повернулся к Мэддоксу:

– Детектив Мэддокс предложил свою версию, что женщины со штрихкодами попадают в порт Ванкувера вместе с импортом морепродуктов легального и нелегального вылова, ввозимых из Владивостока через Южную Корею и Китай. «Проект «Шлюз» сразу сосредоточил пристальное внимание на торговле морепродуктами и судах из Южной Кореи и Китая. О результатах говорить еще рано, но это может оказаться прорывом, которого мы давно ждем.

Такуми открыл лежавшую перед ним папку.

– Прежде чем мы заслушаем детектива Мэддокса, несколько коротких новостей. – Он пробежал верхнюю страницу. – Пятерых уцелевших девушек со штрихкодами, найденных на «Аманде Роуз», перевели на материк… Ни одна не заговорила… Саббонье и Камю тоже перевезены на территорию Большого Ванкувера и помещены в тюрьмы… – Несколько секунд Такуми просматривал отчет. – Видеозапись из больницы в Виктории изучена нашими экспертами. Изображение увеличили, но биометрическую идентификацию подозреваемого провести не представляется возможным – он ни разу не повернулся к камере. Специалисты считают, он был в парике. В больнице не осталось отпечатков и иных следов, по которым его можно вычислить… – Такуми поднял голову: – Подозреваемый – опытный профессиональный киллер, судя по всему, нанятый русской мафией с целью передать послание. – Такуми снова поглядел в отчет. – Вскрытие Софии Тарасовой проведено сегодня утром, причина смерти – передозировка кокаина. Язык был отрезан при жизни, причем пострадавшая, вероятнее всего, находилась при этом в сознании…

Кто-то из присутствующих тихо выругался.

Такуми поднял голову:

– Детектив Мэддокс, расскажите нам, что удалось найти по этому делу полиции Виктории.

Мэддокс чуть подался вперед.

– Вплоть до гибели Софии Тарасовой полиция Виктории понятия не имела о существовании других девушек со штрихкодами, тем паче о пяти трупах и отрезанных языках, поэтому не осознавала степени риска для жизни шестерых потерпевших. Также нас не сочли нужным предупредить о масштабном международном расследовании гибели молодых женщин с такими татуировками.

Такуми поднял голову от своей папки и уставился на Мэддокса. Тот, не двинув бровью, продолжал. Такуми нахмурился.

– Теперь, когда нас снабдили необходимой информацией и включили в операцию «Эгида», полиция Виктории получила возможность взглянуть на расследование с новой точки зрения. – Мэддокс открыл ноутбук и подключился к смарт-экрану через блютус. Открыв карту Тихого океана и Дальнего Востока России, которую Боудич и Иден уже видели, Мэддокс коротко рассказал, как татуировки в виде краба, замеченные Тарасовой на похитителях и насильниках, вместе с показаниями Камю, что агенты «Ангелов ада» в профсоюзе портовых грузчиков причастны к торговле «живым товаром», подсказали детективам Виктории вероятный маршрут перевозки девушек в Северную Америку.

Мэддокс открыл другую карту, которую в прошлый раз не стал показывать Боудичу и Иден: взятая из ГИС карта побережья Британской Колумбии от Вашингтона до Аляски.

Иден постукивала концом ручки по столу, недовольно глядя на экран.

– Тарасова рассказала, как в порту их вывели из грузового контейнера и пересадили на катер. – На экране Мэддокс отметил Ванкувер. – На катере девушек отвезли в безлюдную лесистую местность где-то на побережье и держали там, по подсчетам Тарасовой, несколько недель. Она не смогла вспомнить, сколько времени их везли на катере, – девушки были больны и измучены нечеловеческими условиями своего путешествия, однако Вероника Саббонье прилетала туда на гидросамолете и выбрала шестерых девушек из девяти. Десять остальных, которые тоже находились в грузовом контейнере, увезли из порта еще куда-то, возможно, в фургоне. Далее Саббонье перевезла шестерых девушек с повязками на глазах на «Аманду Роуз», стоявшую на рейде в порту Виктории. Полет занял час или два, точнее Тарасова сказать не смогла. Таким образом, зону поиска можно обозначить вот в этих пределах, – Мэддокс нажал на клавиатуре кнопку, и часть карты окрасилась желтым, в том числе остров Ванкувер, острова Галф и Сан-Хуан, все побережье Британской Колумбии, юго-восточная Аляска и северная часть штата Вашингтон.

Иден отрывисто сказала:

– Береговая линия изрезана фьордами и бухтами, там множество мелких островов и непроходимые леса!

Она явно была в бешенстве, что Мэддокс не сообщил им эту информацию вчера. Сделай он это, не сидел бы сейчас на совещании, включенный в операцию «Эгида».

– Тарасова не указала чего-нибудь уточняющего? – спросила констебль.

– Не успела, ее убили, – отрезал Мэддокс, глядя на Иден тяжелым взглядом. Та нервно сжала губы. – Только описала обстановку дома или квартиры, где они находились, и упомянула о говорившей по-русски старухе в черном, которая им прислуживала. Есть еще весьма лаконичное описание белого мужчины высокого роста и мощного телосложения, возрастом около пятидесяти-шестидесяти лет, который надевал капюшон, закрывающий голову до шеи, и приглушал свет, приходя «тестировать товар». По словам Тарасовой, на шее у него была татуировка в виде краба.

Мэддокс открыл на экране фоторобот предполагаемого киллера.

– Это пришло уже после того, как мы передали расследование «Эгиде», – пояснил он.

Такуми вглядывался в человека на экране, заметно посуровев. Он коротко взглянул на Мэддокса.

– Вот подозреваемый в убийстве Тарасовой. Фоторобот составлен со слов полицейского, дежурившего возле палаты потерпевших, когда туда вошел этот человек в медицинском халате.

Сидевшие за столом молча смотрели на смарт-экран. На них смотрело квадратное лицо человека лет пятидесяти восьми с самыми заурядными чертами. Глаза расставлены ровно, нос прямой, нормальные губы – ни пухлые, ни тонкие. Обычный подбородок. Белый европеец.

– К сожалению, полицейский не запомнил цвет глаз и не уверен, насколько точен этот портрет, но мы хотя бы видим, каким наш подозреваемый точно не является…

Такуми кашлянул.

– Это очень важная информация. До сих пор мы считали, что девушки, найденные в Британской Колумбии, попали в Северную Америку с Восточного побережья и были перевезены через Монреаль по земле либо по воздуху. Нам и в голову не приходило рассматривать ванкуверских грузчиков и «Ангелов ада» как возможных участников схемы и пособников мафии. Показания Тарасовой и Камю открыли нам глаза. – Он указал на желтые участки на карте Мэддокса: – Где-то здесь находится перевалочная точка, ключевой североамериканский хаб, там этих девушек из Праги немного подкормили и продали новым хозяевам. Нужно найти это место. – Такуми повернулся к Роллинсу: – Детектив Роллинс, сообщите нам, пожалуйста, о том, как продвигается «Проект «Шлюз».

Мэддокс отключил свой ноутбук, и к смарт-экрану подключился Роллинс. Он начал говорить, немного подавшись вперед, чтобы все присутствующие его видели:

– Информацию о том, что «живой товар» для секс-индустрии доставляется теми же маршрутами, что и русско-китайско-корейские морепродукты, нам вчера вечером сообщил сержант Боудич. Участники «Проекта «Шлюз» работали всю ночь, сравнивая портовые записи с примерным временем прибытия Тарасовой и ее товарок на грузовом судне. Удалось вычислить две компании, представляющие для нас наибольший интерес: «Атлантис сифуд импортс» и «Орка продактс». Обе как раз в указанный период получали поставки дальневосточного краба, выловленного, согласно маркировке, якобы в Китае или Южной Корее.

Роллинс нажал на кнопку, и на экране появились сведения об импортерах.

– Обе компании принадлежат целой сети дочерних холдингов. Наши аналитики сейчас как раз устанавливают структуру собственности и владельцев банковских счетов. Мы организовали круглосуточное наблюдение за складами обеих фирм и управляющими складов. Далее. Наш агент, внедренный в профсоюз портовых грузчиков девять месяцев назад, сообщает, что в порту прошел слух, будто в Ванкувер вот-вот прибудет особый груз «А». Все взбудоражены. Вероятно, речь идет об очередной партии женщин, и, скорее всего, женщины находятся в контейнере на одном из грузовых судов, все еще ожидающих возможности войти в порт из-за забастовки грузчиков. – Он откашлялся. – В соответствующих инстанциях мы уже запросили доступ на борт иностранных судов, стоящих на рейде в заливе Беррард, но любые действия приходится увязывать с другими секретными операциями, чтобы не насторожить подозреваемых.

Такуми перебил:

– Хочу заострить на этих словах внимание присутствующих – ничего не предпринимать самоуправно. Ни одно слово, прозвучавшее здесь, не должно выйти за пределы этого кабинета. Это не только смертельный риск для наших агентов, но и потенциальный срыв операции «Эгида». Необходимо проследить за этим грузом «А» до максимального завершения преступной сделки – хотя бы до перевозки девушек в неустановленную квартиру на побережье, где их приводят в чувство и перепродают. – Он повернулся к Роллинсу: – Благодарю вас, детектив. У «Эгиды» в Квебеке есть собственный агент, два года назад внедрившийся в русскую мафию. Именно русским принадлежит ночной клуб, где работала одна из убитых девушек со штрихкодом. Этот агент был включен в операцию «Эгида», перебрался в Ванкувер и поступил на работу в клуб, который, по нашим подозрениям, связан с тем монреальским кабаком… Фешенебельный ночной клуб с развлечениями для взрослых называется «Оранж-Би», известное место тусовки выходцев из России с темным прошлым, которые перебираются сюда начиная с 70-х. Информация нашего агента совпадает со сведениями из порта – готовится что-то крупное, но никто не может назвать точных сроков из-за забастовки в порту. Завсегдатаи клуба, по информации агентов, напряжены и нетерпеливы. Власти порта предложили профсоюзу грузчиков новый контракт, который, скорее всего, будет благосклонно принят, и забастовка закончится. Как только это произойдет, суда встанут под разгрузку. Нам нужно быть наготове. Чтобы облегчить сбор информации, сегодня в три часа пятьдесят минут утра наш агент смог устроить небольшой пожар в подсобном помещении клуба «Оранж-Би», отчего сработала пожарная сигнализация. На вызов под видом пожарных приехала наша команда наружного наблюдения, очистила и обесточила клуб, попутно установив камеры слежения там, где указал агент. Операция проведена быстро, ущерб от огня минимальный, зато теперь у нас прямая трансляция того, что происходит в клубе…

– А русские ничего не заподозрили после пожара? – спросил вдруг Мэддокс.

Головы всех присутствующих повернулись к нему.

– Пока у нас нет такой информации, – ответил Такуми. – Вроде бы все прошло гладко. Трансляцию круглосуточно мониторят наши сотрудники, сидящие в доме напротив. Их задача вовремя уловить какой-либо признак того, что «груз» прибыл. Возможно, этот клуб связан с перевалочной точкой на побережье, о которой упомянула Тарасова.

На этом брифинг закончился, и все потянулись на выход. Такуми подозвал Мэддокса и вручил ему толстое досье.

– Теперь, когда у вас есть необходимый допуск к секретной информации, нагоняйте. Это… предыстория, – узкие черные глазки сверлили Мэддокса. Исходившая от Такуми плотная энергия ощущалась кожей. – Спасибо, что присоединились к нам.

Мэддокс взялся за папку:

– Спасибо, что включили в следственную группу.

Но Такуми на секунду задержал досье.

– «Эгида» – операция строго конфиденциальная. При необходимости вы можете использовать эти сведения для своего расследования в Виктории, но допустить утечку информации нельзя.

Мэддокс выдержал взгляд Такуми. Ему не было нужды отвечать – все и так было предельно ясно. Ни один не доверял другому до конца. Такуми выпустил папку.

– К утру прочту, – сказал Мэддокс и вышел.

Такуми проводил его взглядом.

Глава 39

Мэддокс с треском снял крышку с упаковки тайской лапши, воткнул деревянные палочки и отправил порцию в рот. Жуя, он открыл банку холодного лимонада – за день ему удалось перехватить только кофе с пончиком по дороге на вертодром. Проглотив лапшу, Мэддокс отпил лимонаду и открыл досье, которое дал ему Такуми. Чтобы без спешки ознакомиться с материалами операции «Эгида», Мэддокс самовольно занял письменный стол в форме буквы «L» в углу временного штаба расследования в полицейском управлении Сюррея, обеспечив себе подобие уединения. Перед ним стоял телефон, справа – компьютер, к которому Мэддокс получил индивидуальный пароль, привязанный к номеру служебного удостоверения. Теперь у него был доступ к конфиденциальным базам информации, связанной с «Эгидой».

Подцепив еще лапши, он, жуя, начал читать. С палочек сорвалась лапшинка и упала на пол, и Мэддокс по привычке едва не позвал Джека-О. Он уже скучал по трехногой дворняге со скверным характером и немного беспокоился. Хольгерсен вызвался взять Джека-О к себе, пока Мэддокс не выяснит, сколько ему торчать в Сюррее. Мэддоксу казалось, что напарник вообще не замечает пса, но Кьель поклялся каждый день привозить Джека-О в управление, где у барбоса есть личная корзинка под столом Мэддокса (пока на это никто не пожаловался). Пес старый, подолгу выгуливать не нужно – Джек-О, большую часть жизни проведший на холодных улицах, был просто счастлив дрыхнуть в тепле на мягком матраце. Если Хольгерсен не забудет регулярно его выводить, забирать вечером домой, кормить и наливать воду, пес будет в порядке. Эта парочка друг дружку стоит: у Хольгерсена тоже темное и невеселое прошлое, о котором он предпочитает не распространяться, оба нервные и со странностями…

Мэддокс просмотрел содержание и открыл раздел досье, где перечислялись вероятные члены русской мафии с указанием рода занятий и примерного размера состояния.

Страница за страницей тянулись имена, соединенные в похожие на генеалогическое древо диаграммы с подробно расписанными связями с Ванкувером, Торонто, Монреалем, США…

Сосредоточившись на Ванкувере, Мэддокс начал внимательно читать информацию, подготовленную аналитиками ФБР и канадской королевской полиции на основании данных различных расследований и секретных операций в Канаде и Америке.

Как отмечал Такуми, русская мафия в Ванкувере действительно предпочитала клуб «Оранж-Би», иронически названный в честь запрещенного пищевого красителя, которым сосискам в хот-догах придавали аппетитный ярко-красный цвет, пока управление по контролю качества пищевых продуктов и лекарств не объявило «оранж-би» канцерогеном. Мэддокс хмыкнул, вспомнив Хольгерсена: надо же, смертоносные «красные»! У русской мафии много имен и помимо «красного спрута»… Детектив отправил в рот последнюю порцию тайской лапши.

По информации тайного агента, клуб «Оранж-Би» славится своими экзотическими танцовщицами и русской кухней, а в комнатах на втором этаже предоставляют эскорт-услуги – проще говоря, работает бордель.

Мэддокс читал убористые строки. Подобно компаниям-импортерам морепродуктов, о которых шла речь на брифинге, «Оранж-Би» имел множество хозяев – клубом владели сразу несколько фирм и холдингов. Неоднократно заводимые уголовные дела и предъявленные обвинения ни разу не дали сколько-нибудь значимых результатов, хотя отдельные члены клуба и получили сроки за различные преступления. Легальным бизнесом «Оранж-Би» заправляла одна фирма – «Абрамов, Мейзель и Дейч».

Начав читать досье этой адвокатской фирмы, Мэддокс присвистнул про себя: филиалы в Ванкувере, Монреале, Оттаве и Торонто, среди клиентов – многие известные преступники, подозреваемые в связях с русской мафией. Мэддокс отпил газировки, листая список дел за несколько десятилетий. Партнеры фирмы, видимо, появлялись и выбывали, однако две фамилии оставались неизменными – Абрамов и Мейзель (видимо, подключались потомки). Чем более давним оказывалось дело, тем мельче был масштаб, однако и тогда многие подзащитные подозревались в связях с русской мафией. Основал компанию в конце 70-х русский экспат Абрамов, иммигрировавший в Канаду из Израиля. Сначала он вел сравнительно мелкие дела других выходцев из России – ограбления, изнасилования, нанесение тяжких телесных, незаконное владение оружием или наркотиками, но позже поднялся на криминальных разборках и превратил свою контору в целую империю, отстаивающую в суде интересы преступников и заправляющую незаконным бизнесом.

Мэддокс просматривал первые дела компании Абрамова и вдруг замер и напрягся.

Он перечитал имя клиента, обвиненного в изнасиловании и нанесении побоев в 1991 году: Майло Белкин. Помечен как участник русской мафии. Пульс Мэддокса участился – это к Белкину Энджи поехала в тюрьму, это его отпечатки найдены на дверцах бэби-бокса в восемьдесят шестом! Мэддокс взглянул на часы – черт, Энджи уже переговорила с заключенным и должна сейчас возвращаться в Ванкувер! Он принялся читать с удвоенным вниманием.

Обвинение в изнасиловании против Белкина таинственным образом было снято буквально за несколько дней до суда, когда заявительница – Надя Мосс, экзотическая танцовщица из «Оранж-Би» – отказалась от своих показаний, заявив, что ошиблась и это не он. Позже Мосс сделали менеджером бара в «Оранж-Би».

Абрамов защищал Белкина и в 1993 году в деле о перевозке наркотиков и вооруженном сопротивлении полиции. Кроме того, Абрамов был адвокатом и подельника Белкина, Семена Загорского.

Осужденные не выдали своих сообщников, скрывшихся с места преступления на черном «Шевроле». Белкин выйдет на свободу через полгода, отсидев от звонка до звонка, потому что отказался назвать следствию имя убийцы полицейского. Это говорило о многом. Если конфискованная партия наркотиков действительно принадлежала русской мафии, Белкин не сдал своих, и теперь его вознаградят за верность.

Семену Загорскому влепили срок посолиднее – обвинению удалось доказать, что срикошетившая пуля 22-го калибра, попавшая в позвоночник случайному прохожему, выпущена из пистолета Загорского: только он стрелял из такого оружия. Загорский тоже отказался назвать подельников, и хотя до окончания срока ему оставалось еще несколько лет, через два дня у него назначено очередное слушание об условно-досрочном освобождении.

Развернувшись к компьютеру, Мэддокс ввел свой пароль: ему требовалась подробная информация о Белкине и Загорском. Он набрал «Майло Белкин», и на экране появился крупный снимок заключенного вместе со списком задержаний и обвинений. Разглядев на шее Белкина синюю татуировку в виде краба, Мэддокс обмер и тут же набрал «Семен Загорский». Снова краб, но меньше и на запястье. Возле фамилии Загорского стояла пометка «фигурант текущего расследования». Мэддокс нажал на ссылку, и по спине у него пробежал мороз.

Стирлинг Харрисон – случайный прохожий, оставшийся инвалидом из-за пули Загорского, три дня назад погиб во время пожара, начавшегося от взрыва газа, в Сквомише, небольшом городке в горах к северу от Ванкувера. Жена Харрисона Элейн тоже погибла в огне. Элейн и Стирлинг Харрисон, в девяносто третьем – молодые супруги и родители малолетних детей, дали на суде показания о тяжелейшем вреде здоровью и качеству жизни и неизменно появлялись на каждом слушании об условно-досрочном освобождении Загорского, повторяя свои показания.

До нынешнего года.

Теперь они ничего не смогут сказать, потому что мертвы.

А это значит, что Загорского могут выпустить за примерное поведение – несколько лет назад его даже перевели к общему контингенту на обычный режим.

Мэддокс поднес газировку к губам, прежде чем сообразил – банка пуста. Он рассеянно поставил ее, читая дальше. Взрыв газа при пожаре – классический прием мафии. По информации в базе данных, такие же взрывы газа разносят предприятия конкурентов в Монреале уже не первый год. Сейчас следователи ищут в деле Стирлингов след мафии, а расследование засекречено.

Мафия расправилась с парализованным и его женой, чтобы Загорский вышел досрочно? Плата за молчание?

Мэддокс выпрямился, потирая подбородок.

Во что, черт побери, ввязалась Энджи? Это же смертельный риск! Ее вопросы к Белкину будут восприняты как угроза. Или уже восприняты. Заключенный, которому до конца срока осталось всего ничего, очень не обрадуется новым обвинениям. А если она проболталась, что начала вспоминать свое прошлое… Пожар в доме Стирлингов наглядно продемонстрировал, на что пойдет русская мафия, чтобы заткнуть свидетелям рот.

Мэддокс поднялся и взглянул в узкое окно, выходящее на улицу. Он напряженно думал, не зная, как быть. Это сверхсекретная информация, он узнал о ней только благодаря своему участию в «Эгиде». Белкин с Загорским сидят в тюрьме уже много лет – вряд ли они как-то связаны с торговлей «товаром со штрихкодом», однако они, несомненно, члены русской мафии. Утечка информации из досье «Эгиды» станет серьезнейшим нарушением протокола – Мэддокс поплатится карьерой, а то и загремит под суд, если это откроется.

Он не может ничего рассказать Энджи.

Однако нельзя же ее не предупредить! Надо придумать, как заставить Паллорино прекратить собственное расследование, но с ее характером туманные намеки не прокатят. Она потребует фактов, доказательств.

Раздираемый внутренним конфликтом, Мэддокс взглянул на часы.

Ее жизнь в опасности – эти типы шутить не станут.

Глава 40

А Энджи, вернувшись в Ванкувер из Хансена, сидела в архивном отделе городской библиотеки, просматривая микрофильмы с газетами начиная с 1993 года. Она дрожала от возбуждения: Майло Белкин узнал ее с первой секунды, значит, он знал ее мать. Видимо, они очень похожи… Энджи потрясена до глубины души. У нее появилось чувство сопричастности, родства, биологической принадлежности к некоему генеалогическому древу. У нее действительно была сестра, которая требует правосудия из могилы… Новые открытия кардинальным образом меняли привычное восприятие себя.

Энджи задалась целью найти все до единой статьи о перехвате крупной партии наркотиков, о сообщниках Майло Белкина, о погибшем полицейском и искалеченном прохожем, о последовавшем суде. Затем она поищет информацию о сожженном в 1998 году фургоне, где в бардачке нашелся «кольт» сорок пятого калибра.

В гостинице можно разобраться с информацией на флешке Джейкоба Андерса, но газетами надо заняться немедленно: библиотека ночью не работает, а в понедельник с утра нужно быть в Виктории, отбывать вторую неделю дисциплинарного взыскания. Энджи взглянула на часы – когда же позвонит Андерс с результатами ДНК, чтобы было чем прижать Белкина? Конечно, еще рано – такие анализы делаются по нескольку дней, но времени у нее в обрез – скоро аналогичные результаты получит и Петриковски. Узнав, что Энджи ездила к Белкину, он этого так не оставит и наверняка стукнет Веддеру, что Паллорино козырнула служебным удостоверением и допросила заключенного, хотя ее сослали на офисную работу до истечения испытательного срока. Она будет в полном дерьме, но ужас в темных глазах Белкина… Оно того стоило.

Лежащий на столе сотовый зазвонил. Энджи схватила его в надежде, что это Андерс, но высветился неопределившийся абонент. Нахмурившись, она нажала «ответить».

– Паллорино.

– Это я.

– Мэддокс? – Теплая волна залила ее изнутри. Она звонила днем рассказать, как прошло с Белкиным, но у Мэддокса сразу включился автоответчик. – А почему с другого номера?

– Одноразовая симка. Для личных звонков.

Его голос звучал сурово и отрывисто. Энджи почувствовала неладное.

– Я тебе звонила.

– Был на встрече. Меня включили в объединенную группу в Сюррее.

– Как – в Сюррее? В какую группу, почему?

– Из-за того, что выяснилось в ходе расследования в Виктории. Слушай, это не телефонный разговор, я…

– Речь о девушках со штрихкодами с «Аманды Роуз»?

Он откашлялся. В трубке было слышно работающий телевизор.

– Мэддокс, ты где? Что у тебя творится?

– Я в гостинице в Сюррее. Не знаю, сколько я здесь пробуду. Расскажи, что там с Белкиным.

Тон был не терпящим возражений – в нем появилась жесткость, которую Энджи слышала у Мэддокса впервые.

«Сюррей. Там живет Сабрина и раньше жил Мэддокс. Он занят расследованием, а я должна ехать обратно на остров и торчать в отделе связей с общественностью!» Теплая волна сменилась холодом.

– А где Джек-О?

– За ним присмотрит Хольгерсен, пока я не определюсь, сколько мне здесь торчать. Энджи…

– Ты доверил собаку Хольгерсену? А почему не мне?

– Потому что тебя не было! А Хольгерсен симпатизирует Джеку-О никак не меньше, чем ты.

Уязвленная и раздраженная, Энджи парировала:

– А как же Джинни? Ты же вроде не хотел оставлять ее одну?

Она сразу отругала себя за эти слова – подобная мелочность не в ее характере. «Зря я позволила себе влюбиться, – с горечью подумала Энджи. – Я веду себя как обиженная ревнивая курица-жена. Это недостойно и глупо».

– С Джинни все в порядке, – сухо ответил Мэддокс. – Она очень просила меня довести это дело до конца.

– Значит, все-таки штрихкодовые! Секс-рабство и торговля «живым товаром», причем международная, потому что все девушки иностранки! За этим тебя включили в объединенную группу в Сюррее? Вам удалось установить их личности?

– Слушай, у меня мало времени. Расскажи о Белкине, – коротко приказал Мэддокс.

Энджи стиснула зубы и глубоко вздохнула, справляясь с собой.

– Подожди.

Она взяла ноутбук и сумку и перешла в тихую нишу, откуда был виден блокнот, оставленный перед аппаратом для просмотра микрофильмов в знак того, что место занято. Опустившись в глубокое кресло, предназначенное для приятного чтения, Энджи вкратце описала встречу с Белкиным, стараясь говорить негромко и следя, как дождь стекает по стеклам огромных окон библиотеки.

– Он меня узнал, Мэддокс, в этом нет сомнения. Он сразу понял, кто я. Получается, он знал мою мать, а мы с ней одно лицо. Белкин знает, что случилось той ночью. Отпечатки доказывают, что он там был. Все у него в голове, и колоться он не намерен. Я должна придумать, как вытянуть из него, кто я и что случилось с моей семьей. Белкин испуган до мокрых штанов, потому что я могу подогнать ему новый срок, на этот раз за убийство, а это пожизненное!

Мэддокс помолчал и сказал очень тихо:

– У Белкина на шее татуировка в виде краба.

Энджи нахмурилась:

– Я тебе об этом не говорила.

Он тихо выругался. Энджи ощутила холодное, сосущее беспокойство.

– А в чем дело?

Мэддокс явно колебался. Тревога парализующим холодом разливалась по телу.

– Мэддокс, ответь же мне!

– Энджи, ты должна остановиться. Прямо сейчас. Прекращай свою бурную деятельность. Особенно если ты пригрозила Белкину новым сроком. Речь идет не о продолжении работы в полиции, а ни много ни мало о твоей жизни.

Ого! Энджи заморгала, получив этот неожиданный удар. Скрытность не помогла, а, наоборот, сделала предупреждение еще более зловещим, и Энджи охватила ярость оттого, что Мэддокс ей не все говорит. Из нее потому и получился чертовски хороший детектив, что она никогда не сдавалась, не бросала загадку, не раскрыв ее. Чем сложнее проблема, тем азартнее Энджи искала решение. Она в гневе выпрямилась в кресле:

– Не командуй мной! И не надо играть со мной втемную! Каркаешь, что я рискую жизнью, и не говоришь почему!

Молчание.

Энджи вскочила, судорожно прижав руку к груди, и повернулась к окну, исчирканному дождевыми каплями.

– Мэддокс, как тебя понять? Ты нашел какую-то закрытую информацию со своим новым допуском? По Белкину что-нибудь?

– Энджи, все очень серьезно. Я не имею права ничего рассказывать, но прошу тебя – пожалуйста, оставь это дело, хотя бы на время. Поступи правильно – садись на ближайший паром и в девять утра будь за столом в связях с общественностью. Не высовывайся и… не теряй бдительности. Двери запирай…

Стиснув мобильный, Энджи прикрыла глаза и медленно вздохнула. У нее появились кое-какие догадки.

– Так, – начала она. – Значит, ты наткнулся на какую-то информацию по Белкину. Ты упомянул о его татуировке, стало быть, это важно. Это знак принадлежности к какой-то организации, возможно, к банде. Белкин и такая татуировка как-то связаны с международной торговлей людьми, которую подразумевает дело «штрихкодовых». Коль скоро расследование вышло на международный уровень, а торгует женщинами традиционно мафия, значит, к расследованию привлекли несколько организаций, и тебя кооптировали в следственную группу, где есть допуск к совершенно секретной информации. Я права?

В трубке молчали.

От этого в Энджи окрепло не только раздражение, но и уверенность, что она рассуждает правильно.

– Отпечатки пальцев доказывают, что Белкин прикасался к окровавленной двери бэби-бокса в восемьдесят шестом. Он там был, он знал мою мать, он в курсе, откуда у меня порез на губах. Через семь лет его задерживают за вооруженное сопротивление полиции и перевозку наркоты на девять лямов в цветочном фургоне. Такие масштабы, кстати, – это тоже уровень организованной преступности. Однако Белкин не раскололся, кто из его подельников открыл огонь и застрелил полицейского. Ты намекаешь, что Белкин или его шайка занимались поставками «живого товара» уже в восемьдесят шестом? Что мою мать, возможно, тоже ввезли в страну как секс-рабыню?.. – От этой догадки ей чуть не стало дурно. Энджи прижала ладонь ко лбу: – Господи, я же помню польские слова, мне по-польски кричали сидеть в бэби-боксе и помалкивать! Мы были иностранками! – У нее вырвалось крепкое словцо: все стремительно становилось на свои места. – Когда мой портрет, сделанный полицейской художницей, появился в газетах, никто не откликнулся! Ни одна живая душа в Ванкувере и Канаде не объявила себя моим родственником. Значит, мы находились в стране нелегально, вот откуда такая мертвая тишина! Теперь понятно, почему я не говорила с медсестрами по-английски и отчего моя жизнь до «ангельской колыбели» была настолько ужасной, что ранние воспоминания попросту заблокированы…

Мэддокс выругался. Энджи услышала в трубке шорохи и звук закрывшейся двери. Бубнеж телевизора стих. Когда Мэддокс снова заговорил, его голос звучал тише:

– Энджи, я не открою тебе никаких тайн. Я тебе звоню, чтобы ты прекращала свое расследование, а без веских доводов тебя не уломать. – Поколебавшись, он добавил: – Когда вернешься в Викторию, узнаешь в управлении, что одну из девушек с татуировкой убили в больнице, несмотря на полицейского у палаты…

– Что?! Которую?

– Старшую. Единственную, кто согласился со мной говорить. Она дала показания и той же ночью была убита. Еще живой, ей отрезали язык.

Энджи с трудом сглотнула тошнотворный ком в горле.

– Затем в дело влезла объединенная следственная группа и забрала у нас дело – труп у О’Хейган прямо со стола сдернули, нагнали своих экспертов, изъяли все вещдоки…

С бьющимся сердцем Энджи спросила:

– А Белкин тут при чем?

Он кашлянул:

– Слушай, я не могу…

– Мэддокс, не надо так со мной. У тебя есть еще что-нибудь из несекретного? Все, на что я в принципе могу выйти сама?

– Энджи…

– Да прекращай уже! Давай раскошеливайся, иначе я ни за что на свете не отступлю сейчас без веских оснований.

Мэддокс снова выругался, помолчал и тихо проговорил.

– Ладно, все равно это будет в новостях… Двое жителей Сквомиша сгорели в собственном доме три дня назад. Якобы взорвался газ. Погиб парализованный Стирлинг Харрисон, тот самый случайный прохожий, который в девяносто третьем схлопотал пулю во время перестрелки с участием Белкина. – Новая пауза. – Узнай, кто защищал Белкина в суде.

Энджи тщетно пыталась уложить в голове услышанное. Однако эту информацию действительно можно найти.

– Энджи, я тебя знаю, ты упрямая, маршируешь под собственный барабан, но я сейчас рискую головой. Я тебе позвонил, потому что… – он с сердцем выругался. – Потому что я, кажется, тебя люблю, ясно? И переживаю за тебя, черт побери. Я хочу, чтобы ты у меня была. Хочу, чтобы ты без приключений вернулась в Викторию и допилила до конца испытательного срока. Я хочу встретить с тобой весну и лето, – голос сорвался, стал хриплым. – Кататься на лодках, починить мою старую посудину, устраивать на палубе барбекю, чтобы ты и Джинни были рядом. Я хочу провести с тобой осень и следующую зиму, черт бы все побрал! Я хочу нормальных отношений, когда все уляжется, хочу поглядеть, получится у нас с тобой что-нибудь или нет. А для этого ты должна минимум остаться в живых!

Энджи онемела. У нее отчего-то защипало глаза.

«Он по-прежнему не оставляет свою давнюю мечту о семье, о старой шхуне, о том, чтобы плавать вдоль побережья. Он хочет, чтобы я была с ним».

– Не подведи меня, ладно? А я не подведу тебя.

Энджи испугалась, что голос ей изменит.

– Я тебе доверяю, – добавил Мэддокс. – Я верю, что ты поступишь правильно.

«Я могу испортить ему карьеру, если воспользуюсь информацией, которую он мне сообщил».

Энджи зажала рот рукой. Слова Мэддокса, нескладные от искренних чувств, были неожиданными и кружили голову. От волнения начали путаться мысли, в груди образовался водоворот чувств – любовь, нежность, страх, печаль, неистовство…

– Мэддокс, я… Мне пора, – поспешно проговорила она и сбросила звонок.

Энджи постояла у окна, залитого дождем. Стало темнее – наступал вечер. Ей казалось, будто она балансирует на краю разверзшейся черной пропасти, а ее просят не противиться и шагнуть в неизвестность.

«Доверься мне».

Мэддокс говорит не только о расследовании – он просит совершить настоящий прыжок веры. Энджи не знала, по силам ли ей это. Она еще не поняла, кем ей хочется быть – и кем она может быть, ничего не зная о своей подлинной личности. Она лишилась привычного ощущения себя, сперва когда узнала, что ее оставили в бэби-боксе, а потом – когда ей сказали, что у нее была сестра. Как она может любить Мэддокса всем сердцем, если оно разбито?

Сперва она должна найти вторую половинку – своего близнеца, отыскать и понять маленькую тень, которая преследует Энджи всякий раз, когда смотрится в зеркало. Хозяйку детской ножки из кроссовки.

На память пришла старая считалка – так бывало после поездок в клуб для взрослых и одноразового секса со случайным кавалером: «Зеркало, зеркало на стене, кто отражается в тебе?»

Нет, не незнакомка, а моя родная сестра, моя пропавшая половинка. Моя ДНК. Ты где-то рядом…

За окном неожиданно хлынул ливень. Ветер завыл, путаясь между колонн портика библиотеки, и в шуме непогоды Энджи расслышала тонкий голосок, шептавший:

– Подём… подём иглать в лощу!.. Помоги! Роксана, помоги!


Схватившись за края раковины, Мэддокс уставился на свое отражение в зеркале. Одноразовый телефон лежал на умывальнике, в соседней комнате работал телевизор. Мэддокс ушел в гостиницу, чтобы спокойно позвонить Энджи. Он сказал больше, чем намеревался. Признание в чувствах вырвалось у него помимо воли, и вылетевшие слова не взять обратно. Мэддокс не планировал поднимать эту тему, но он действительно не вынесет, если не предупредит Энджи об опасности и потеряет ее; он не Такуми, который скрыл смертельный риск для Софии Тарасовой и остальных девушек.

Но достаточно ли этого?

Не пожалеет ли он о своей излишней деликатности? Может, надо было ее заставить, рассказав больше – или меньше? Как отзовется на самом Мэддоксе, что он сразу не доложил руководителю «Эгиды» – Майло Белкин связан с делом «ангельской колыбели» восемьдесят шестого года и исчезновением маленькой польки, чью ногу нашли на прошлой неделе в Цавассене? И что маленькая Энджи Паллорино, ее сестра-близнец и их юная мать стали жертвами русской мафии, торгующей людьми, членами которой были Белкин и его подельники?

Накажут ли его за молчание о том, что Энджи попыталась допросить этого Белкина?

Мэддокс провел рукой по волосам, напомнив себе, что Майло Белкин сидит уже третий десяток лет и вряд ли активно участвовал в событиях, которые расследуются в рамках операции «Эгида». Но сама его связь с организованной преступностью ставит Энджи в опасное положение: мафия своих не бросает и уже отправила на тот свет Стирлинга Харрисона и его жену.

Если Петриковски не будет долго раскачиваться, ДНК из старого дела Войта в любом случае скоро выведет его на Белкина.

Оставалось надеяться, что Энджи прислушается к доводам Мэддокса, поймет намек, почувствует опасность, затаится и некоторое время посидит ровно.

Глава 41

Интерком в читальном зале ожил, и послышался женский голос:

– Библиотека Ванкувера закрывается через двадцать минут. Просим вас закончить на сегодня чтение…

Но Энджи почти не обратила внимания. Как собака, дорвавшаяся до кости, она ничего не слышала, быстро набирая в поисковике слова «убийство», «секс-рабыни», «отрезанные языки».

И нажала «ввод».

На экране запестрели множество ссылок на сюжеты новостей, в том числе рассказы о легендарном способе расправы под названием «колумбийский галстук». Энджи открыла сюжет новостей «Си-би-си» из Монреаля. Прошлым летом обнаженное тело неизвестной со следами сильнейших побоев и отрезанным языком было найдено на участке ничейной земли. Погибшая оказалась танцовщицей, работавшей в русском ночном клубе, известном связями с мафией. Высказывались предположения, что танцовщицу убили по заказу мафии, а язык отрезали в назидание другим. Энджи поискала в новостях еще что-нибудь по этому убийству, но больше ничего не нашлось. Судя по всему, никого не арестовали, и нигде не было ни слова о том, что личность покойной установлена.

Энджи побарабанила пальцами по столу. Если расследованию объединенной следственной группы, куда включили Мэддокса, присвоен высший уровень секретности и если убийство с отрезанием языка входит в спектр этого расследования, то, вероятно, детали вроде татуировки в виде штрихкода от СМИ скрыли.

– Наша библиотека закрывается через десять минут. Просим вас пройти с выбранными книгами для оформления…

Энджи заспешила. Это можно сделать и позже, в гостинице, но остановиться она не могла.

«Пробей адвоката, защищавшего Белкина».

Она быстро напечатала: «Адвокат Майло Белкина в суде» и нажала на первую же ссылку из списка. Это оказалась статья о суде над Белкиным за перевозку наркотиков. Защищал его Виктор Абрамов из «Абрамов, Мейзель и Дейч».

Энджи напечатала в строке поиска «Абрамов, Мейзель и Дейч» – и даже вздрогнула от удивления: этот же адвокат защищал и второго обвиняемого, Семена Загорского. Судя по всему, адвокатская фирма славилась тем, что защищала членов русской мафии на громких судебных процессах в Монреале и Ванкувере.

«Адвокаты русских мафиози. Что пытался мне сказать Мэддокс? Что Белкин и Загорский были членами организованной русской преступности и через свои связи на воле могли зверски разделаться даже с полупарализованным свидетелем?»

Энджи проворно напечатала «Виктор Абрамов», сузив поиск до 80-х и 90-х, и кликнула на оцифрованную газетную статью «Ист-Сайд уикли» девяносто первого года об «ошибке» экзотической танцовщицы.

«Танцовщица из «Оранж-Би» снимает обвинение в изнасиловании.

За считаные дни до начала судебного процесса над жителем восточной части Ванкувера Майло Белкиным, обвиненным в изнасиловании и нанесении побоев, экзотическая танцовщица Надя Мосс призналась журналистам, что ошибочно опознала в нем своего насильника, который зверски избил ее бейсбольной битой – сломал нос, скулу, руку и ногу – и бросил умирать в переулке возле клуба, где она работала. Мосс должна была дать показания на суде над Белкиным, но она неожиданно забрала заявление. Делом Мосс занимались активисты восточного Ванкувера, которые нашли ей бесплатного адвоката.

Полиция не ищет другого подозреваемого, заявила пресс-секретарь ВП Лианна Бентон.

Мосс, немного оправившись от травм, теперь работает бар-менеджером в клубе «Оранж-Би». Журналистам она рассказала, что благодарна своим работодателям, которые поддержали ее и перевели на другую должность.

Адвокат Белкина Виктор Абрамов сказал, что его клиент изначально заявлял о своей невиновности и рад, что у Мосс хватило смелости публично признать свою ошибку».

Энджи нахмурилась. Повышение для Нади Мосс в обмен на снятие обвинений с Белкина? Энджи напечатала: «Взрыв газа, пожар в Сквомише, смерть».

Первой в списке оказалась ссылка на свежую «Ванкувер провинс». На сайте газеты была заметка:

«Супруги погибли при пожаре в собственном доме.

Сквомиш: В среду рано утром пожарные выехали на вызов в район Валлейклиф. Звонок в службу 911 поступил в десять минут четвертого, когда жители Игл-стрит услыхали громкий взрыв и увидели, что дом Стирлинга и Элейн Харрисон охвачен пламенем. На пожарище были найдены сильно обгоревшие тела четы Харрисонов. На месте работают специалисты по расследованию поджогов, однако пока начальник пожарной службы Сквомиша Эдди Бим заявляет, что, скорее всего, имела место трагическая случайность.

Свидетель, пытавшийся войти в горящий дом, заявил, что Элейн Харрисон выбежала на газон, но тут же вернулась в охваченное огнем жилище попытаться спасти своего парализованного мужа».

Энджи напечатала «Стирлинг Харрисон», и сердце сделало перебой, когда она увидела множество статей о перестрелке между полицией и перевозчиками наркотиков в ноябре девяносто первого года и аресте Майло Белкина и его подельника Семена Загорского.

Стирлинг Харрисон был тем случайным прохожим, которого сделала инвалидом злосчастная срикошетившая пуля двадцать второго калибра, выпущенная Загорским во время перестрелки.

– Двери нашей библиотеки закрываются…

Энджи быстро вела курсор вдоль списка статей, чувствуя, как иголочками покалывает кожу. Узнав о том, что ее муж никогда не сможет ходить и будет вынужден оставить высокооплачиваемую должность в крупной энергокомпании (он работал на больших высотах, обслуживая линии электропередачи), Элейн Харрисон слезно поклялась перед журналистами, что они с мужем, совсем недавно ставшие родителями, выступят на суде над Семеном Загорским. Именно Загорский, сказала она репортерам, стрелял из пистолета двадцать второго калибра.

Элейн Харрисон пообещала, что будет привозить мужа в инвалидном кресле на каждое заседание комиссии по условно-досрочному освобождению, чтобы члены комиссии видели, как Загорский сломал им жизнь.

Энджи повела курсор ниже – и замерла.

В настоящее время Семен Загорский отбывает срок в тюрьме особого режима в Кельвине, во внутренней части Британской Колумбии. Очередное слушание о его условно-досрочном освобождении состоится через два дня, и на этот раз Стирлинг и Элейн Харрисон не смогут приехать и возразить, потому что они мертвы.

Энджи набрала «Семен Загорский».

На мониторе появилась газетная фотография времен его ареста.

Сердце затрепыхалось в горле. Энджи уставилась на экран, не в силах вздохнуть. В ушах начался тонкий звон, поле зрения сузилось, будто в тоннеле, чернота надвигалась со всех сторон, а Энджи кружилась и падала, падала вниз, вниз, вниз… в ту темную комнату своего детства, куда Алекс отправлял ее с помощью гипноза. Она снова очутилась среди гигантских кедров и бегала под солнцем, наступая на одуванчики, а соленый ветер запутывался в ее длинных волосах, и платье надувалось, как шатер. Между стволами виднелась синяя морская гладь, а впереди, в траве, мелькали маленькие ножки. Энджи бежала за ними. Ножки, белые под розовым платьем с оборками, исчезали среди изумрудной травы.

– Мила, – позвала Энджи. – Мила, подожди, стой! – В ответ долетела трель детского смеха. Черные ягодки, маленькие ягодки… Корзинки… Жили-были два котенка…

– С днем рожденья, девчурки! – мужской голос остановил бег, все вокруг стало серым, и из этого серого сумрака на Энджи надвинулась коробка – обувная, перевязанная широкой сиреневой лентой. Коробку держали огромные руки, на тыльной стороне которых росли волоски, а с внутренней стороны был нарисован краб. Красивый краб, голубой, похожий на паука. Вдруг Энджи увидела подводную съемку в кабинете Джейкоба Андерса: из угла экрана плавно выплыл спрут, обхватил данженесского краба, раздавил и начал пожирать, подняв облако ила и распугав морских вшей.

От страха у нее перехватило горло. Очень медленно Энджи перевела взгляд с голубого краба на белой коже на лицо человека, протягивающего ей коробку с сиреневой лентой. На нее смотрели глаза с искорками. Голубые, как краб. Яркие. Дружелюбные. Добрые. Она глубоко заглянула в эти пронзительные, светящиеся голубые глаза… на лице, смотревшем на нее с монитора…

Чья-то рука опустилась ей на плечо, и голос пророкотал, отдаваясь в голове:

– Эти Миле, а эти Роксане!

У него была такая искренняя улыбка, что у Энджи потеплело на сердце, но вдруг она оказалась на холодной улице и убегала от него, и ужас когтил ее изнутри. Лес, солнце и океан закручивались в хаотическом водовороте, затягивая ее куда-то… и вот она уже бежит по снегу… обутые ножки мелькают в снегу… Домой, домой, домой, мне нужно домой… Алекс, верни меня домой!

– Утекай, утекай! Вскакуй до шродка, шибко! Шеди тихо!

Серебристый высверк – и боль… Энджи закричала.

– Мэм, мэм, – кто-то тряс ее за плечо. – С вами все в порядке?

Энджи открыла глаза, заморгала и подняла голову. Рядом стоял молодой темноволосый библиотекарь с обеспокоенным лицом.

– Хотите, я вызову помощь?

– Я… Господи, не нужно, – она вскочила, мокрая от пота. Энджи чувствовала запах собственного пота – запах страха. Захлопнув ноутбук, она начала не глядя собирать вещи. – Все в порядке.

– Вы кричали.

– Извините, – сунув ноутбук в сумку вместе с папками и блокнотами, Энджи забросила ремень на плечо. – Простите, пожалуйста, я задремала, и мне, должно быть, приснился кошмар. – Подхватив куртку, она поспешила к выходу и выскочила на улицу. Холодный мелкий дождь приятно охладил разгоряченное лицо, с волосами играл зимний ветер. Прерывисто вздохнув, Энджи вытерла рот рукавом.

Это он, тот человек, которого она видела под гипнозом! С татуировкой в виде краба, как у Белкина, только на запястье. Это Семен Загорский подарил ей – и, наверное, ее сестре – те кроссовки. В детстве. С сиреневым бантом. Загорский сообщник Белкина и тоже знает, кто она, раз дарил ей подарки, а ей нравились его глаза. Был ли он у «ангельской колыбели» вместе с Белкиным в рождественскую ночь? Может, он и есть второй из преследователей? А если не был, все равно наверняка в курсе, учитывая длинную историю его знакомства с Белкиным – минимум до ареста за перевозку наркотиков в 1993 году.

Может, Загорский ее отец?

Энджи почувствовала – ничто на свете не удержит ее от поездки в Кельвин. Загорский, связан он с мафией или нет, – часть ее прошлого, не исключено, что и отец. Она хотела посмотреть ему в лицо, заглянуть в ярко-голубые глаза. Даже если он ничего не скажет, есть шанс, что при виде Загорского Энджи все вспомнит.

Глава 42

– Конечно, сегодня суббота и время позднее, но я помню, вы ждете… – нерешительно сказала в трубке Кайра Транквада.

Энджи невольно сжала мобильный.

– Совпадение, – без предисловий сказала эксперт. – ДНК найденной детской стопы идентична вашей, не считая небольших эпигенетических вариаций, встречающихся у монозиготных близнецов.

– Ошибки быть не может? – только и спросила Энджи.

– Мы провели подробный анализ, а не просто стандартный с тринадцатью локусами, и со вторым образцом получили тот же результат. Ошибки нет.

Энджи долго стояла у окна в номере гостиницы. Через свое отражение в стекле она видела огни яхт в Коал-Харбор. Блестели крылья мокрых от дождя гидросамолетов, пришвартованных у берега. Чуть дальше огни грузовых судов играли в прятки с туманом; матросы, несомненно, ждут не дождутся, когда в порту закончится забастовка и они смогут разгрузиться.

Увидев, что звонит Транквада, Энджи сразу все поняла, и все равно неопровержимое, бесстрастное научное подтверждение подействовало на нее тяжело. Сестра-близнец, каким-то образом оказавшаяся в море Селиш, много лет пролежала на дне, разлагаясь и служа пищей для морской живности, и наконец левая стопа отделилась от голени, «Ру-эйр-покет» с воздушным карманом в подошве всплыла на поверхность, а дальше прилив, ветрá и течения увлекли кроссовку в долгое путешествие… Давно ли? И откуда?

Мучительной ли была ее смерть? А у их матери?

Кто им Семен Загорский?

Чувствуя в горле комок, Энджи взглянула на часы. Она уже позвонила начальнику тюрьмы особого режима в Кельвине и договорилась, что допросит Загорского завтра. Добираться туда шесть часов, стало быть, нужно выехать пораньше. Она не знала, во сколько вернется, но готова была ехать всю ночь, чтобы успеть на первый паром в понедельник, заехать домой за полицейской формой и быть в управлении к девяти.

Энджи сказала себе, что это не пренебрежение предупреждению Мэддокса, а жгучая потребность заглянуть в голубые глаза человека, который, возможно, приходится ей отцом, и все вспомнить. Желание узнать о прошлом походило на пламя, пожиравшее ее изнутри.

Открыв мини-бар, Энджи вынула холодную бутылочку белого вина и налила себе. Подойдя к окну, она приподняла бокал, глядя на свое отражение. «За тебя, Мила, моя вторая половинка. Я тебя найду. Я помогу тебе упокоиться там, где мы знавали мгновенья счастья. Я отыщу это место».

Мелкими глотками потягивая вино, Энджи смотрела, как темнеет Ванкувер и все четче становится ее отражение. Незнакомка. Сестра.

У нее была сестра.

«Подём… Подём гулять…»

Чего бы это ни стоило, что бы ей ни открылось, правда лучше, чем призраки и глухая стена молчания.

Энджи сделала еще глоток и сильно вздрогнула, когда телефон неожиданно зазвонил в кармане.

Вытащив мобильный, она откашлялась и сказала:

– Паллорино.

– Сержант Веддер.

Энджи замерла. Веддер звонит вечером в субботу?! Тон начальника не предвещал ничего хорошего, как и то, что он представился официально. Энджи аккуратно поставила бокал на столик.

– Что-нибудь случилось, шеф? – негромко спросила она.

– Иногда у меня впечатление, что вы нарочно себя губите, детектив, – огрызнулся Веддер. Он явно был очень зол. – Вам дали испытательный срок. Вы понимаете, что это означает? Это отстранение от обязанностей, в случае хорошего поведения – временное. Я вас отстаивал, вы это знаете? Я доказывал, что вас нужно оставлять на работе, хотя руководство управления единодушно настаивало на вашем увольнении. Все, что от вас требовалось, – просидеть в этом отделе каких-то двенадцать месяцев. А вас и на один день не хватило! И ради этого я рисковал своей карьерой!

– Сэр?

– Мне только что позвонили из подразделения «Е» канадской королевской полиции. Вам велели отдать материалы дела и не мешать вести расследование, а вы мало того что испортили вещдоки, так еще и допросили основного подозреваемого, который теперь категорически отказывается общаться с представителями КККП! И сделали это, воспользовавшись служебным удостоверением, хотя находитесь на испытательном сроке!

Энджи закрыла глаза, набрала воздуху в грудь, досчитала до трех и медленно-медленно выдохнула, чтобы сдержаться и не надерзить начальнику. И не начать объяснять ему свою личную ситуацию. Она уже перешла черту и не может больше играть в эти игры.

– Канадская полиция займется вами отдельно, а мне вы не оставили выбора. Вы грубо нарушили условия испытательного срока, поэтому я жду ваше удостоверение у себя на столе в девять утра в понедельник. Больше вы в полиции Виктории не работаете.

Внутри у Энджи все сжалось. Она с трудом произнесла:

– Да, сэр.

Закончив разговор, она витиевато выругалась, швырнув мобильный на гостиничную кровать. Схватив бокал со стола, она допила оставшееся вино, едва не поперхнувшись, отчего на глазах выступили слезы. Утирая губы, Энджи снова поймала свое отражение в стекле. Зеркало, зеркало на стене, кто отражается в тебе? Выругавшись снова, Паллорино схватила сумку, роясь в ней в поисках косметики.

Помада и подводка оказались в самом низу, под блокнотами. Энджи пошла в ванную, умылась и расчесала волосы. Тщательно подведя глаза – красиво, жирно и погуще, она нанесла на губы темно-красный блестящий слой. Коротко сжав губы, чтобы помада легла ровнее, Энджи расстегнула верхние пуговки на рубашке и осталась довольна своим отражением. Эту Энджи она хорошо знала. Сунув бумажник в задний карман черных джинсов, она надела сапоги на небольшом каблуке, сдернула с вешалки кожаную куртку и вышла из номера.

Глава 43

Энджи шагала по старинным мощеным улицам Гастауна. Фонари и витрины магазинов были мокрыми от дождя. Слова Веддера преследовали ее, повторяясь в ушах: «Все, что от вас требовалось, – просидеть в том отделе каких-то двенадцать месяцев, а вас и на один день не хватило! Жду ваше удостоверение у меня на столе. Больше вы в полиции Виктории не работаете. Иногда у меня впечатление, что вы нарочно губите себя, детектив…»

Неужели это все? Конец всему, ради чего она трудилась с дьявольским упорством? Может, она и вправду немного зарвалась, идя по следу своего прошлого? Или это ей наказание за попытку понять, кто она, помимо службы? Энджи окончательно перестала себя понимать – ей даже копом не удалось пробыть достаточно долго.

Ничего не видя вокруг, она шла мимо бездомных, просивших милостыню на углах и под козырьками подъездов, клянча несколько пенни, мимо влюбленных и не обязательно разнополых парочек, которые, смеясь, спешили в ночные клубы. Миновав шипящие паровые часы и архаичные газовые фонари в туманных ореолах, она оказалась в более современной и решительно не интересующей туристов части Ванкувера – Гастингс-стрит в центре Ист-Сайда, старейшем квартале города, пораженным, как проказой, уличной торговлей наркотиками, проституцией, бедностью, психическими расстройствами, бездомностью, дурными болезнями, преступностью. В Ист-Сайде уже не первое десятилетие бесследно пропадали женщины: именно здесь орудовал серийный убийца, владелец свиной фермы Роберт Пиктон.

Туман сгущался. Навстречу попадались дома с темными дверными нишами, где валялся мусор. Оживление ночных клубов и ресторанов Гастауна осталось позади. Энджи слышала громкое цоканье своих каблуков по булыжникам мостовой. Ветер вылетал из темных переулков и трепал полы ее черной куртки, словно стремясь оттащить, удержать, предупредить о поджидающей опасности. Среди этих трущоб, в убогом и заброшенном углу нужды и греха ей невольно вспомнилась настойчивая интонация Мэддокса: «Ты должна остановиться, Энджи. Прямо сейчас. Прекращай свою бурную деятельность. Речь идет не о работе в полиции, а ни много ни мало о твоей жизни».

Она ускорила шаг. Здесь, в чреве Ист-Сайда, сказанное Мэддоксом казалось как никогда справедливым: «Не высовывайся и… не теряй бдительности. Двери запирай… Я тебе позвонил, потому что, кажется, начинаю тебя любить… И переживаю за тебя, черт побери! Я хочу, чтобы ты была со мной…»

Начинающаяся паника мешала дышать и думать. Вместе с безумным отчаяньем в Энджи росло огромное желание разрядки. Спастись от этой мути в мыслях и сердце, от чувства к Мэддоксу, которое начало не на шутку ее пугать!

Впереди показалась розовая неоновая вывеска «Ретро-клуб для взрослых». «Р» мигала, последняя буква уже даже не мигала. Красная троица ХХХ бешено пульсировала над входом, а рядом была табличка «Номера на час».

На входе, расставив ноги, стоял вышибала: бритая голова, черная кожаная куртка с меховым воротником. Очереди у клуба не было – улица вообще словно вымерла. Энджи обожгло изнутри.

Она направилась к клубу. Вышибала кивнул.

Маленький холл заливал красный свет. Стойка администратора оказалась в нише справа. Было жарко, покрытый линолеумом пол и уходившая вниз лестница вибрировали от музыки. На стойке стояла табличка «Гардероб», а рядом вторая – «Сдаются комнаты». Затхлый запах плесени, алкоголя и табачного дыма забивал ноздри. Справа Энджи заметила другую лестницу – видимо, в комнаты наверху.

Она шлепнула по кнопке звонка.

Из маленькой смежной комнаты показалась администратор.

– Да, дорогая? – чавкая жвачкой, осведомилась она сиплым голосом заядлой курильщицы. Кожа у нее была вялая и морщинистая, под голубыми глазами набрякли мешки, веки густо намазаны аквамариновыми тенями. Женщина была в зеленом комбинезоне с пайетками по моде 70-х годов, а многократно крашенные в рыжий цвет волосы пушащимся ореолом окружали увядшее лицо.

Энджи заморгала; ей показалось, будто пол уходит из-под ног.

– Вам комнату? – подсказала администраторша, почесывая локоть облупленными красными ногтями. Басы снизу ритмично отдавались через подошвы сапог, наполняя ощущением смутных обещаний.

– Нет, спасибо, я хотела сдать в гардероб… – стянув куртку, Энджи подала ее через стойку «консьержке». Корявые пальцы, блеснув кольцами, жадно схватили дорогую вещь. Полученный взамен билетик с номером Энджи убрала в карман, не уверенная, что снова увидит свою куртку. Замявшись, она спросила:

– А почем комнаты?

Администраторша наклонила голову, оценивающе глядя на Энджи, и медленно улыбнулась, блеснув золотым зубом:

– Для вас – девятнадцать долларов за два часа. Возьмете?

– Сперва схожу в бар, – Энджи направилась к вибрировавшей лестнице, откуда толчками вырывалось тепло.

Она начала спускаться в пульсирующую прокуренную атмосферу подвального клуба, но что-то заставило ее остановиться и оглянуться. Следившая за ней консьержка улыбнулась, но улыбка растаяла под взглядом Энджи. С трудом избавившись от ощущения, что перед ней в гротескном кривом зеркале предстало ее собственное будущее, Энджи сошла вниз, однако беспокойство потянулось за ней и под землю.

У нижней ступеньки Паллорино остановилась. Клуб был тускло освещен красным светом, в котором плавал табачный дым. Музыка была из 80-х. У барной стойки длинным рядом выстроились высокие стулья с плюшевыми сиденьями. Маленькие и большие столы в зале тоже были развернуты к подсвеченной эстраде, под поверхностью которой бродили, смешиваясь, разноцветные волны. Две женщины, на которых из одежды были лишь стринги и шпильки на платформе, крутились, соблазнительно изгибаясь, вокруг хромированных шестов, освещенные пульсирующим светом. Около двух десятков клиентов – в основном мужчин – сидели с бокалами в руках, разговаривая или разглядывая танцовщиц.

Энджи показалось, будто она ненароком вернулась назад во времени и очутилась в дешевом стрип-клубе в Лас-Вегасе.

Она подошла к бару, забралась на свободный стул и заказала водку с тоником, проигнорировав завлекательную улыбку бармена. Развернувшись к эстраде, Энджи некоторое время наблюдала за танцовщицами, гадая, кто они и как попали в этот клуб, а затем прошлась взглядом по мужчинам в зале, зашедшим в клуб с откровенным намерением кого-нибудь снять.

– Выпьешь чего? – послышался низкий голос над ухом. Энджи даже вздрогнула, резко обернувшись, – она не заметила, как к ней подошли. М-да, сказывается отсутствие практики. Обладатель голоса улыбнулся: светло-карие глаза, хорошая стрижка, подтянутая фигура. Маленький золотой крестик в растительности на груди в остром вырезе белоснежной рубашки гольф. Энджи показалось, что незнакомцу чуть за сорок. Она машинально взглянула на его руку, лежавшую на стойке слишком близко к ней: на безымянном пальце – бледный след от кольца. Значит, давно женат.

– Водку с тоником, – отозвалась она.

Тот подозвал бармена. Энджи залпом допила остатки водки и взяла новый бокал. В голове приятно зашумело, неприятные мысли сами собой растворялись, тело наполнила легкость.

– Я Энди, – представился незнакомец.

– Не сомневаюсь, – соблазнительно улыбнулась Энджи.

Он опешил, но засмеялся. Смех у него был хороший, и внешность приятная. От этого Энджи стало легче на душе.

– Наверное, ты ждешь вопроса «Часто ли ты сюда ходишь»? – нашелся он.

– Я надеялась услышать что-нибудь более оригинальное от отца семейства из пригорода.

Его улыбка увяла, взгляд помрачнел. Вот чем заканчивается пресловутое «в болезни и здравии, пока смерть не разлучит нас». Она достаточно навидалась таких Энди и Антонио, чтобы знать фарс их обещаний и давно улетучившиеся мысли о счастье до конца дней. Этот Энди тоже стоял перед священником или чиновником в бюро регистраций, произнося слова брачной клятвы. Может, он даже верил тому, что говорит. А теперь снимает женщин по кабакам. Здоровый левак укрепляет брак. Секс без обязательств, анонимный, возбуждающий, рискованный. Отдушина от однообразия повседневности.

Интересно, так ему проще быть хорошим папашей и мужем? Или тайная зависимость делает его сговорчивее, принося временное облегчение – до нового адюльтера? Может, дома ему отказывают в плотских утехах, бедняжке? Жена кормит детей, отвозит их в детский сад, потом спешит на работу и к ночи валится с ног? Или же ей вполне хватает любовника в теннисном клубе, а то и несовершеннолетних юнцов из средней школы, где преподает этот Энди? А может, ее школьная любовь написал ей в «Фейсбуке» «Я тебя нашел!», и она вспомнила, как хорошо быть семнадцатилетней, когда весь мир у твоих ног и можно трахаться как кролики?

От этих мыслей блаженный туман в голове порассеялся. Энджи сделала большой глоток и отвернулась к эстраде. Вокруг мужчины не сводили глаз с танцовщиц.

«Я хочу нормальных отношений, когда все уляжется, хочу поглядеть, получится у нас с тобой что-нибудь или нет… Потому что я, кажется, тебя люблю, ясно? И переживаю за тебя, черт побери…»

Глазами души Энджи вдруг увидела перед собой Джеймса Мэддокса – синие глаза, тепло прикосновений, властность и сила в движениях. То, что он может делать с ней в постели.

Разве это не тот же самый вечный фарс?

Он уже пытался поиграть в хорошего папочку, в образцового мужа – и неудачно. Может, Мэддокс, как Энди, тоже ездил по клубам в поисках развлечений, когда Сабрина закрутила со своим бухгалтером, черт его знает. Что такое быть человеком, любить? Подчиняться прикосновениям, покоряться, совокупляться? Это может быть благом и болью. Это может создать жизнь и может убить.

Она взглянула на Энди, не сводившего с нее глаз, и представила его обнаженным в комнатах наверху. Два часа. Прикованный наручниками. Она получит то, чего жаждет, после чего Энди поедет домой к супруге, а она… обратно в гостиничный номер. Работы у нее теперь нет.

Залпом допив водку с тоником – на глазах выступили слезы, – Энджи грохнула стаканом о стойку и помахала бармену, показав свой пустой бокал. Бармен кивнул и потянулся к бутылке.

– Ты решила сегодня оторваться по полной? – спросил Энди, невзначай проведя пальцем по ее руке. Потемневшие, с расширившимися зрачками карие глаза встретились со взглядом Энджи. – Тогда что привело сюда такую женщину?

– Секс, – не задумываясь, ответила она. Энди моргнул. – А тебя?

– Я, гм… Тоже. Решил выпустить пар.

Энджи раздирали противоречивые чувства. Решиться или не стоит? Выбрать себе этого Энди и натрахаться до полного отупения, приглушив эмоции хорошим соитием? Или провести черту здесь и сейчас, встать и уйти, вернуться домой на остров, разрушить возведенные ею же стены и любить Мэддокса, смирившись с болью, которую это может причинить? Шагнуть в головокружительную бездну и поглядеть, удастся уцелеть или нет?

– И как, Энди, помогает? – спросила Энджи, взяв третий бокал водки с тоником. Язык начал заплетаться. Она отпила водки, глядя на Энди.

– В смысле?

Зазвучала другая музыка. На эстраду вышли новые девушки.

– Ты приходишь сюда, трахаешься с… какой-нибудь анонимной мадам и едешь домой. Помогает это тебе быть хорошим отцом и мужем? Или лишь до следующей мадам?

Он изогнул бровь:

– Странная ты какая-то.

– Да, мне это все говорят, – Энджи сделала новый глоток.

Решайся. Напейся пьяной и отымей этого мужика до потери пульса. Сделай это, чтобы оскорбить Мэддокса, чтобы затоптать то, что появилось между вами и мешает четко мыслить и привычно реагировать… Так же, как ты разрушала другие свои романы… Энджи Паллорино – черная вдова отношений…

Она подняла бокал и чокнулась с Энди.

«Я хочу встретить с тобой весну и лето… Кататься на лодках, починить мою старую посудину, устраивать на палубе барбекю, чтобы ты и Джинни были рядом… Я хочу провести с тобой осень и следующую зиму, черт бы все побрал! Я хочу нормальных отношений, когда все уляжется. Вдруг у нас получится!»

Энджи замерла, не донеся бокал до рта, вдруг поняв с беспощадной пьяной ясностью, поймав свое отражение в зеркале бара и оторопев от увиденного, – что она тоже хочет попробовать.

Она не желает быть пьяной бывшей полицейской, которая глядела на нее из зеркала захудалого бара. Она хочет быть чем-то большим, нежели простая сумма ее прошлого. Она хочет вернуться во времени и попасть в ту кедровую рощу, застрявшую в памяти, чтобы найти ответы и свою сестру. Чтобы выйти победителем и начать все заново, с чего бы ни пришлось начинать.

Ладно, Джеймс Мэддокс, я попробую стать… нормальной. Глаза у Энджи защипало.

Я только закончу поиски, вернусь домой и сразу буду пробовать.

Если она погибнет, заблудившись в прошлом, – ну, значит, такова ее судьба. Чтобы возродиться, нужно не побояться взглянуть в лицо смерти, какой бы пьяной философией это ни отдавало. Она не ищет опасностей и не собирается лезть в чужую песочницу со своим расследованием, она лишь взглянет в глаза Семена Загорского и задаст свой вопрос.

Она резко встала, придерживаясь за стойку.

Энди тоже поднялся.

Энджи покачала головой.

– Поезжай домой, – неуклюже махнув рукой, она вскинула на него мутноватые сейчас серые глаза: – Оно того не стоит, Энди. Абсолютно. Ты уж мне поверь.

Оттолкнувшись от стойки, она пошла в обход эстрады со стриптизершами, высматривая лестницу, которая выводит на поверхность.

Глава 44

Воскресенье, 7 января

В воскресенье у Кьеля Хольгерсена был выходной. Нагрузка стала заметно меньше, когда девушек со штрихкодами и Мэддокса забрали в Сюррей. Будь у Кьеля приличная квартира или какое-нибудь хобби, он бы остался дома, но находиться одному, не будучи смертельно уставшим, когда едва доползаешь до кровати, и не имея чем себя занять, было опасно – он уже оказывался на этой дорожке. Тогда из потаенных закоулков памяти начинали выбираться тени и устраивали в голове дьявольскую пляску, соблазняя и маня обещаниями. Поэтому в одиннадцать утра Хольгерсен вошел в «Летающую свинью», настроившись на воскресный сборный бранч – дешевый, жирный и калорийный, включавший сосиски, яичницу с беконом, гигантскую стопку овсяных бисквитов с кленовым сиропом и кофе, сколько выпьешь.

Толкнув старую деревянную дверь, Хольгерсен с наслаждением втянул аромат горячего бекона и свежего кофе, окунувшись в знакомую атмосферу «полицейского бара».

– Второй дом, старина Джек-О, – сообщил он, подходя к стойке, чтобы сделать заказ. Джек-О и ухом не повел в переноске для младенцев, куда его засунул Кьель. Рюкзачок согревал впалый живот под застегнутым до половины бомбером. Джек-О знал в жизни толк и смекнул – если возиться, чего доброго, турнут, поэтому сидел тихо. Ощущение маленького бьющегося сердца и доверчиво прильнувшего теплого трехногого существа пробуждало в Кьеле странные чувства. В душе шевельнулось что-то стихийное, грозившее лишить его контроля над собой, а Хольгерсен слабо представлял, как в случае чего снова карабкаться на эту неодолимую гору.

– Йо, Колм, – сказал он Макгрегору. Рыжий бородатый здоровяк-шотландец подошел к концу стойки, где ждал Кьель. Дюжий торс был обтянут новым фартуком (хозяин «Свиньи» менял их каждый день) с надписью: «Бранч = повод выпить утром».

– Что будем заказывать, детектив?

– Сборный номер один два раза. Один с собой.

Макгрегор вытер руки белым полотенцем и пробил заказ.

– Никак брюхо прохудилось? – Он мельком взглянул на полурасстегнутый бомбер и, не удержавшись, посмотрел еще раз: – Что это у вас там?

– А там у меня как раз тот, кто получит второй бранч.

– Ребенок, что ли?

Кьель наклонился к стойке, чтобы Макгрегор смог заглянуть в переноску:

– Неужели похоже?

Хозяин заведения нахмурился, но тут же расхохотался.

– Так это ж Мэддокса! – воскликнул он с сильным раскатистым шотландским акцентом.

– Босс произвел меня в няньки.

Макгрегор задрал густые рыжие брови:

– Гляжу, пес тебе доверяет, раз сидит в детской сумке и наружу не просится!

– Каждому приходится кому-то доверять.

Кьель огляделся, высматривая столик, пока Макгрегор проревел его заказ через раздаточное окно на кухню. В дальнему углу Хольгерсен снова заметил странную пару – Лео и Грабловски, о чем-то беседовавших над кружками кофе и тарелками с остатками снеди. У Кьеля возникло нехорошее предчувствие, отдававшее недоверием, подозрением – и любопытством. Он не забыл, как Лео злорадно рассказывал, что Паллорино оказалась подкидышем из ванкуверской «ангельской колыбели».

Хольгерсен будто невзначай направился к ним.

Грабловски кому-то звонил по сотовому, а Лео с интересом за ним наблюдал.

– Йо, – сказал Кьель. – Что за дела, мужики? Нас в компанию примете?

Грабловски вскинул голову, нахмурился и выразительно взглянул на Лео, будто говоря: убери отсюда этого обалдуя. Лео открыл рот, но прежде чем он успел возразить, Кьель с размаху уселся вместе с Джеком-О на мягкий диванчик рядом со старым детективом.

– Это что за хрень, блин? – удивился Лео, уставившись на детскую переноску.

Кьель широко улыбнулся.

– Так холода стоят, зима, елки-палки. Старый трехногий джентльмен не любит мерзнуть, а на поводке ковыляет, как черепаха. Вот я и добыл ему переноску.

– Это ж для детей! Ты что, прикалываешься?

– Эргономичный детский рюкзачок, куплен в «Горном снаряжении». Довольно дорогая фиговина. Мамаши счастливы, ребёнкам удобно…

– Хольгерсен, это же пес! Ты даже отверстия для рук и ног не использовал!

Кьель показал подбородком на Грабловски, который отвернулся от стола в попытке скрыться от болтовни Хольгерсена, мешавшего ему говорить по телефону.

– Не видишь, занят? – огрызнулся Лео.

– Пусть отойдет поговорить, если… – Кьель замолчал и прислушался.

– Я даю вам последний шанс участвовать в контракте, – говорил Грабловски, повернувшись спиной к Кьелю и Лео. – Да, детектив, я понимаю, что это история вашей жизни, но она в любом случае станет всеобщим достоянием, с моей помощью или без нее, а так вы до известной степени сможете что-то контролировать…

Кьель отлично расслышал голос в трубке, оравший на психиатра в смысле отправляться подальше.

– Паллорино? – тихо спросил он у Лео.

Тот якобы равнодушно пожал плечами, но его выдал блеск в глазах.

– Я кое-что слышал, когда утром заезжал в управление, – сказал Кьель. – Говорят, ее уволили.

Лео фыркнул:

– Давно, блин, пора! Теперь у Грабловски развязаны руки – можно не волноваться о контракте с полицией, раз он не подставляет копа. Она теперь бывший коп, которого с треском вышибли с…

– Твоих ручонок дело?

– Хорошо бы.

– Тогда за что ее?

– Без понятия.

Кьель не сводил с Лео взгляда:

– А по-моему, все ты знаешь.

– Не, серьезно, я не в курсах.

Грабловски отрывисто сказал в телефон:

– Прекрасно. У вас есть время до полуночи, чтобы передумать. Официальный заказ на книгу поступил в пятницу, вчера я встречался с моим агентом, в понедельник контракт будет подписан, с вами или без вас. Плюс у меня предложение от «Дейлайн ТВ» – они готовят документальный сериал о нераскрытых делах и хотят подкаста с регулярными выпусками и интервью по мере продвижения расследования. Завтра мой агент сообщит СМИ о контракте на книгу, сюжет появится в новостях…

– Раструбите мою историю – я вам трубило в узел завяжу, – не задумываясь отбрила Паллорино.

Обладавший острым слухом, Кьель невольно улыбнулся. Храбрости у нее не отнять.

Грабловски закончил звонок и повернулся к столу, разгоряченный и вспотевший. Сняв круглые очки, он протер их салфеткой и водрузил обратно на огромный нос.

Официантка принесла кофе Кьеля.

– Ой, собачка, – заворковала она, потянувшись погладить Джека-О, который высунул голову из детского рюкзачка. Однако в барбосе проснулся «недалекий предок» джек-рассел – пес оскалился и зарычал. Девушка отдернула руку.

Кьель обескураженно пожал плечами, пряча, однако, лукавую улыбку:

– Старость не радость, что тут скажешь.

– Но как он вас любит!

– Ага, – Хольгерсен искренне улыбнулся официантке, и та улыбнулась в ответ. В глазах будто загорелись красивые огоньки, а щеки прелестно порозовели.

– Сейчас принесу ваш заказ.

– Видали? – похвастался Кьель, глядя ей вслед.

– Еще бы, на собак девки всегда ведутся… – хмыкнул Лео.

Хольгерсен взял сахарницу, высыпал чуть не половину в свой дымящийся кофе и долго размешивал ложкой.

– Стоп, ты же у нас блюдешь целибат! Как у тебя с этим-то?

Кьель, проигнорировав вопрос, обратился к Грабловски:

– Значит, вы от книжки не только деньги получите, но и удовольствие?

И отхлебнул кофе.

– Вы не ошиблись.

Кьель замер с кружкой на весу:

– Все переживаете о контракте на Спенсера Аддамса?

Грабловски убрал мобильный в нагрудный карман.

– Между прочим, этот контракт даже выгоднее. Я настоятельно советовал ей вступить в сделку.

– Это же реально ее, блин, история!

– Которая в любом случае вот-вот появится в новостях. А я предлагаю Паллорино определенное влияние, некоторый контроль над содержанием…

– И ей придется откровенничать с вами. Как книга от этого заблестит, как заиграет…

Грабловски впился в Хольгерсена взглядом:

– Чего вы добиваетесь, детектив?

– Хорошей компании за бранчем, – Кьель расплылся в широчайшей улыбке.

Принесли еду – один завтрак с собой, другой на большой тарелке с горкой овсяных бисквитов, которые Кьель от души полил псевдокленовым нектаром.

– Только что с кленов в Квебеке капал, – похвалил он, ставя бутылочку на стол. Взяв нож и вилку, Хольгерсен заметил надпись черным маркером на картонке с завтраком навынос: «Мастер Джек». – Джек-О, ты глянь! – восхитился он, указывая ножом на надпись. – «Мастер Джек»! Мне нравится.

Пес даже не высунул морды из рюкзачка. Кьель с аппетитом принялся за еду.

– Ты это для собаки купил? – переспросил Лео.

– Ага.

– Собакам нужен собачий корм, – буркнул старый детектив.

– Это ты верно сказал, Лео, – отозвался Кьель и кивнул на Грабловски, жуя: – А где Паллорино-то сама?

Тот пожал плечами:

– В машине, где-то едет.

– А что у нее произошло на работе и с Веддером?

Грабловски взял свою чашку:

– Пока не знаю.

– Эх, и крутая же сенсация будет, когда завтра с утра по ящику объявят! – сказал Хольгерсен с полным ртом.

– Совершенно верно.

Кьель, жуя, разглядывал Грабловски. Отправляя в рот новую порцию яичницы с колбасой, залитой кленовым сиропом, он подумал, что Паллорино придется нелегко. Полиция Виктории уже не заступится за нее, когда все это дерьмо попадет в вентилятор.

Взяв кружку, он запил проглоченное большим глотком горячего кофе – компания за столом оставила у него во рту отвратительный вкус. Когда он принялся за бисквиты, зазвонил мобильный. Кьель отложил вилку, вытер рот салфеткой и отозвался:

– Хольгерсен.

И замер, услышав новость и невольно покосившись на следившего за ним Лео.

– Понял, еду, – сказал он и нажал отбой.

– Что там еще?

– Русская переводчица, которая помогала брать показания у мертвой штрихкоднутой… Ее синий «Ярис» только что вытащили из озера Дак у шоссе, ведущего в Сук.

Глава 45

Закончив разговор с Грабловски, Энджи выругалась, стиснула руль и надавила на педаль газа: пустая лента дороги шла в гору, петляя между пологих бурых холмов c пожухшими пастбищами. Она торопилась в Кельвин. Часы на приборной доске свидетельствовали, что едет она с запасом – ярость на Грабловски заставляла мчаться очертя голову.

Сотрудничать! Вот сволочь…

Это ее история, на тысячу процентов ее личное дело! Она хозяйка своей тайны и сама поставит в ней точку.

Но ультиматум Грабловски запустил обратный отсчет: новость о том, что Энджи – не только малютка из «ангельской колыбели» и сестра неизвестной, чью ногу нашли на берегу, но еще и с треском уволенная сотрудница полиции, которая выпустила всю обойму в Спенсера Аддамса и едва не попала под суд, свяжет ей руки. Надо заглянуть в глаза Загорского раньше, чем всякие Петриковски.

Энджи утопила педаль акселератора в пол, обгоняя тащившуюся впереди фуру. На такой высоте от снежной белизны вокруг слепило глаза. Безжалостно вырубленный лес по сторонам шоссе был точно забинтован чистым снегом. У гребня горы на машину вдруг налетел сильный ветер. Дорожный знак предупреждал о крутом подъеме – впереди самая высокая точка перевала. Вскоре начался спуск, и за первым же поворотом открылась долина. Сухой мелкий снег, который ветер сдувал со склонов, лежал на асфальте небольшими заносами. Энджи нашарила бутылку с водой и сделала долгий глоток, не отрывая глаз от дороги. С похмелья она чувствовала себя неважно, но кристально-ясно понимала цель. Рубикон был перейден.

Дорога вилась среди холмов, с виду совершенно безлюдных, если бы навстречу изредка не попадались автомобили или грузовичок фермера. У Энджи снова зазвонил телефон, и она нажала кнопку на приборной доске, отвечая через хэндс-фри.

– Паллорино, – резко сказала она.

– Это Джейкоб Андерс, у нас есть новости.

Пульс у Энджи мгновенно участился.

– Слушаю.

– Нам удалось получить два профиля ядерной ДНК из пятен семени – старые лабораторные образцы были хорошо упакованы. Также мы выделили ДНК из крови на игрушечном медвежонке и детском платье, которая полностью совпадает с образцом, взятым у вас на днях в нашей лаборатории. Теперь уже нет сомнений – вы действительно та девочка, которую оставили в «ангельской колыбели».

Энджи с трудом сглотнула, одновременно справляясь с крутым поворотом: «Ниссан» повело юзом на обледенелом асфальте. Она вывернула руль и сбросила скорость.

– А может такое быть, что кровь принадлежала моей сестре-близнецу?

– Да, этого нельзя исключить. При необходимости проведем более сложные анализы.

– А найденные на кофте волосы?

– Там ДНК не годится для обычного КТП[6]-типирования, но нам удалось получить митохондриальную ДНК и из темно-каштановых волос, и из коротких пепельных. В отчетах из лаборатории от восемьдесят шестого года указано, что волосы изучены под микроскопом, но с начала девяностых мы научились использовать и образцы волос, считавшиеся непригодными для КТП. Однако, – предупредил Андерс, – митохондриальная ДНК не является уникальным идентификатором в той же степени, что и ядерная ДНК, – она передается по материнской линии. Все потомство женщины, ее братья и сестры, ее мать и родственники по линии матери имеют одинаковую митохондриальную ДНК. С другой стороны, если нет совпадения митохондриальной ДНК, можно исключить родство по материнской линии.

Энджи поколебалась.

– А моя ДНК совпадает с митохондриальной ДНК темных волос?

– Да.

Энджи буквально скрутило изнутри. Она непроизвольно вцепилась в руль.

– Значит, длинные темные волосы могли принадлежать моей матери?

– Вполне возможно.

От волнения защипало в глазах и носу – Энджи такое было внове. Откашлявшись и немного овладев собой, она спросила:

– А что там с отчетом баллистиков?

– Две пули, найденные на месте преступления, сорок пятого калибра. Следы на пулях указывают, что обе были выпущены из одного пистолета. Мы проверили данные по нашей собственной, весьма обширной базе, но совпадений нет.

– А можете отправить результаты анализов ДНК и отчет баллистиков на мой личный адрес, который я вам оставляла?

– Как раз сейчас отправляю вам письмо с приложенными файлами.

– Спасибо. Джейкоб… – Энджи не сразу решилась задать следующий вопрос: – Тот подводный эксперимент, который вы мониторите в своем кабинете… У вас есть какие-нибудь данные о том, какое расстояние отделенная от тела стопа могла проплыть в море Селиш?

– Эта нога могла приплыть откуда угодно, Энджи, – негромко и неожиданно мягко ответил Андерс. – Течения пролива Джорджия очень переменчивы, в них впадают все реки от Аляски до Вашингтона, а вдоль побережья целый лабиринт островов и бухточек. Теоретически стопа в такой кроссовке могла приплыть даже с Дальнего Востока через Тихий океан. – Он помолчал. – Письмо ушло, должно уже быть у вас во входящих.

Энджи поблагодарила и нажала отбой. Свернув к обочине, она остановилась и проверила почту на смартфоне. Бешеный боковой ветер раскачивал «Ниссан». Письмо Андерса Энджи сразу переправила Стейси Уоррингтон, после чего набрала ее рабочий телефон и оставила сообщение:

– Стейси, сегодня воскресенье, я знаю, что ты не на работе, но я сбросила тебе там кое-какие анализы ДНК и отчеты баллистиков, ты уж по возможности…

И тут ее, как порывом сильнейшего ветра, оглушило сознание, что она больше не коп.

«Меня же уволили! Я больше не работаю в управлении. Мои полномочия и удостоверение аннулированы, Стейси для меня ничего не сделает».

– Пробей их по нашей базе. Для меня. Если возникнут… проблемы, пожалуйста, сообщи мне. Стейси, я… твоя должница.

Нажав отбой, Энджи длинно выдохнула. Новая игра, новые правила. Новая жизнь. Чем ее заполнять, Паллорино не знала. Сейчас главное не делать поспешных шагов. Переключив передачу, она взглянула в зеркало заднего вида и выехала на шоссе, казавшееся особенно безлюдным в холодное зимнее воскресное утро: заснеженные поля и лес, даже коров не видно. Но вскоре снега сменились побуревшими пастбищами. Страна ковбоев и коров… Волнение и адреналин достигли пика, когда Энджи разглядела городок, похожий на форт поселенцев, выросший на берегах извивистой реки. Здесь находится тюрьма особого режима Кельвин, серая и будто размазанная по земле, как старый шрам.

Энджи свернула к съезду с шоссе.

Глава 46

Расписавшись в журнале регистрации, Паллорино получила у сотрудника тюрьмы, взглянувшего на ее удостоверение, карту официального посетителя, которую приколола к рубашке. Мобильный она оставила в машине, а пистолет проблемой не стал – служебное оружие у нее отобрал еще Веддер. Когда Энджи прошла «рамку» и ионный сканер на предмет наркотиков, охранница повела ее в комнату для посещений.

– А давно Загорскому ослабили режим? – спросила Энджи у своей спутницы, когда за ними с лязгом захлопнулась вторая электронная дверь. На поясе охранницы звенели ключи. Флуоресцентные лампы на потолке длинного коридора слегка рябили.

– Уже четыре года как, – отозвалась та. – За образцовое поведение. Учит других столярному и швейному делу. Заключенные ведь сами себя обшивают – шьют тюремную одежду, а еще джинсы и белье для компаний, у которых контракт с нашей тюрьмой.

За очередной электронной дверью оказалась общая зона для посещений, напоминающая кафетерий: ярко-синие круглые столы, привинченные к полу, а к ним привинчены круглые сиденья – где по два, где по четыре. Кое-где сидели заключенные со своими посетителями. Охрана наблюдала за ними из-за двустороннего зеркала в смежном помещении.

– Вон он, – охранница указала на крупного человека, одиноко сидевшего спиной к дверям. Он был в фуфайке и свободных штанах. Широкая спина, толстая шея. Бритая голова.

Переполняемая адреналином, Энджи поблагодарила свою провожатую. Охранница вышла, и электронная дверь за ней закрылась.

На ходу Энджи перекинула волосы вперед, закрыв карточку посетителя.

– Семен Загорский? – спросила она, остановившись за спиной заключенного.

Здоровяк повернулся и поднял голову. Ярко-голубые глаза встретились со взглядом Энджи, и внутри ее беззвучным взрывом разлетелось узнавание. У Загорского дернулось лицо, словно от удара током.

«Это он. Точно он. Человек, который подарил мне кроссовки в коробке с широкой лентой!» Глядя в ярко-голубые глаза, Энджи будто услышала голос – глубокий, звучный, раздавшийся из забытого прошлого, словно железная дверь, отгородившая ее детские секреты в тайном подземелье, только что приоткрылась на щелочку: «Эти Миле, а эти Роксане!»

Она не сомневалась, что Семен Загорский тоже видит сейчас призрак из прошлого, совсем как Майло Белкин.

Голубые глаза не отрывались от лица Энджи, а она медленно обошла стол и присела напротив, молча глядя на заключенного. Обрывки воспоминаний, как маленькие цветные бусинки, выстраивались в дорожки и оживляли давно бездействовавшие нейронные связи, складываясь в картины, в сцены, в звуки. Кедровая роща. Кусты ежевики со спелыми, сочными ягодами, вкус – кисло-сладкий взрыв во рту. Трель детского смеха, вспугнувшая птиц в густых кронах. Олень, смотревший на них, пока они собирали ягоды и маленькие желтые цветы. Блеск сверкающей морской глади за деревьями. Темная комната с решеткой на высоком окне. Женщина без лица, с длинными темными волнистыми волосами, от которой пахло травой и яблоками. Мама. Ее тихий плач… Сердце сделало перебой и забилось часто-часто, но Энджи невозмутимо разглядывала Загорского.

У него было лицо боксера, со сломанным носом и выпуклым лбом над глубокими глазницами. Ярко-голубые глаза остались такими же искрящимися и энергичными, как в ее памяти, хоть и минуло уже тридцать лет. Энджи опустила взгляд на его руки, внутренне вздрогнув от узнавания. Эти руки протягивали ей обувную коробку – форма пальцев запомнилась накрепко.

– Можете повернуть левую руку ладонью вверх? – попросила она хриплым, каким-то чужим голосом.

Он повернул руку. Голубой краб был на месте, на внутренней стороне запястья. Энджи посмотрела Загорскому в лицо.

– Роксана? – прошептал он.

Энджи почувствовала, как навернулись слезы. Прилив эмоций был настолько мощным и неожиданным, что она испугалась. Поднявшиеся в ней противоречивые чувства казались клубком любви, страха, замешательства – и горечи предательства.

Загорский двинул руку по синей столешнице, словно желая дотронуться до Энджи, убедиться, что она из плоти и крови, но тут же покосился на зеркальную стену комнаты наблюдения и убрал руку.

– Я похожа на нее? – не удержавшись, спросила Энджи. – Я похожа на мою… мать? – Она с трудом произнесла это слово, боясь, что это сон и сейчас все разлетится, как хрустальный шар, на осколки памяти, которые уже не сложишь.

Глаза Загорского повлажнели. Он кивнул.

– Да, – прошептал он, – на Анастасию.

У Энджи по спине пробежал мороз.

– Ее так звали?

Он кивнул.

Энджи смахнула случайную слезу, покатившуюся по щеке.

– А фамилия?

Загорский покачал головой, точно до сих пор не веря в реальность происходящего.

– Не знаю, – прошептал он. – Она ни разу не сказала, а я не спрашивал.

– Что с ней произошло? Что случилось с Милой?

Загорский дернулся всем телом. Взгляд снова метнулся к прозрачному стеклу. Он чего-то боялся. Энджи напряглась:

– Пожалуйста. Я должна знать.

Кончиками пальцев он коснулся своих губ с левой стороны, там, где у Энджи был шрам.

– Это вы сделали, Семен? Вы мне этот шрам оставили?

Он прикрыл глаза – может, воспоминания были слишком болезненными или мучило раскаянье – и покачал головой.

– Значит, Майло Белкин?

Глаза у Загорского полезли из орбит. В них читался ужас.

«Черт, ошибка. Срочно меняй тему, прежде чем он замолчит, вспомнив, что через два дня у него слушание об УДО и все, что он сейчас скажет, может стать основанием для нового обвинения».

– А моя мать жива? – быстро спросила Энджи, возвращая беседу в прежнее русло и стараясь, чтобы голос прозвучал нейтрально и почти утвердительно.

Загорский еле заметно покачал головой.

– А Мила?

Слезы, блестевшие у него в глазах, потекли по щекам. Загорский не вытер лица.

– Что с моей сестрой, Семен? Кто ее замучил? Это ты убил маленькую девочку и выбросил ее тело в какую-то реку или море, как мусор? Ее нога приплыла на днях в Цавассен.

– Нет! – Загорский грохнул кулаком по столу и задержал руку. Лицо налилось кровью, челюсти сжались, мышцы на шее вздулись, как канаты. – Я бы ее никогда и пальцем не тронул, – проговорил он сквозь зубы.

– Тогда кто? – дрожа от волнения, Энджи подалась вперед.

Загорский яростно глядел на нее – клокотавшие эмоции угадывались в подергивании мышц. Он боролся с собой, чтобы не заговорить. Было очевидно – ему так же нестерпимо хочется открыться, как и промолчать.

– Семен, вы же знаете, что с ней сталось, – настаивала Энджи, не отрывая взгляда от ярко-голубых глаз. Границы времени и реальности начали расплываться. – Когда-то вы о нас заботились, Сёма, любили нас с Милой… – Энджи сама поразилась, когда с языка сорвалось уменьшительное обращение. Точно женский голос позвал его: «Сёма!» Тот же голос, что пел колыбельную, а потом кричал ей забираться в бэби-бокс и сидеть тихо.

– И она вас тоже любила, Сёма! Моя мать, Анастасия.

Загорский сжал задрожавшие губы.

– Вы сожалеете о том, что случилось, правда?

Он опустил голову и уставился на свои ладони на глянцевом синем столе. Огромный человек смотрел на свои руки как на чужие, будто удивляясь тому, что эти руки могли натворить. Скованный цепью гигант, медведь в клетке. Энджи ощутила неожиданное сочувствие.

– Сёма, – она тронула его пальцы. Загорский вскинул глаза. – Скажите мне, кто это сделал, кто их замучил?

Было очевидно, что в нем происходит борьба – Загорский опасается последствий своего признания и страстно желает рассказать правду о прошлом. Внутренний конфликт – болезненный, ощутимый и мощный. Энджи охватило отчаяние – ей больше ничего не добиться. Загорский сказал все, что хотел сказать.

– Сёма, – настойчиво начала она, – это вы отец Роксаны и Милы?

Его рот изогнулся, словно от физической боли.

– Тест ДНК это покажет, Сёма. Ваша ДНК в базе данных, достаточно стандартного анализа…

– Я не ваш отец, Роксана, – прошептал он, – но я был вам больше отцом, чем он.

Энджи, будто оглушенная, перевела дыхание.

– Кто – он?

Загорский глубоко вздохнул, взглянул на зеркало, за которым, как он знал, стоят и наблюдают сотрудники тюремной охраны, и повернулся к двери. Он хочет уйти – от нее, от вопросов, от прошлого. Возможно, от чувства вины. От себя.

– Вы ее любили? Анастасию?

Загорский сделал движение встать.

Энджи схватила его за руку:

– Пожалуйста, не уходите! Подождите хоть немного! Вы подарили мне и Миле такие сиреневые кроссовки, с высоким верхом. Положили их в коробки с сиреневыми бантами. Сёма, я же помню, мы вас любили, однако в Ванкувере вы гнались за нами с пистолетом и ножом. Вы забрали мою мать и сестру…

– Я вас охранял, – проговорил Загорский очень тихо, водя глазами по комнате и подмечая малейшее движение. В глазах стояло беспокойство. – И защищал. Этого не должно было случиться. Ана учудила. Это по ее вине их с Милой убили. После такого я ничего не мог сделать, чтобы спасти ее или Милу. – Он помолчал и еле слышно добавил: – Тебе повезло, Рокси. В ту ночь Ана могла спасти только одну из вас, и каким-то чудом ей это удалось. Она едва не потеряла вас обеих… Глупость с ее стороны, вот что это было. – Он встал, глядя на Энджи с высоты своего огромного роста. – А теперь поезжай домой и прекращай допытываться. Если он узнает, что ты приезжала сюда и разыскиваешь его, он тебя убьет.

Он повернулся к двери.

– Стойте! – вскочив, Энджи схватила его за локоть. Из комнаты наблюдения в зал вышел охранник. Энджи сразу опустила руку. – Кто меня убьет?

Загорский поглядел ей в лицо сверху вниз – очень высокий человек, настоящий колосс. По происхождению и культуре, видимо, русский, но акцент иной. Надо будет покопаться в прошлом этого Сёмы, посмотреть, что на него есть, где он жил раньше, кто у него знакомые, друзья, родственники. Если надо, она найдет их всех.

– Ты должна остановиться, – повторил Загорский. – Обещай, что прекратишь свои поиски.

– Нет. Не могу. Я найду его, Сёма, кто бы он ни был. Я ведь начала кое-что вспоминать. Вот вас помню. Как вы дарили нам те кроссовки, помню. Глаза ваши, когда вы подали мне коробку, – такие нежные, добрые. От вашего взгляда у меня внутри поселилось счастье. А на днях одна из этих сиреневых кроссовок всплыла с остатками стопы Милы внутри. Канадская полиция начала расследование, они уже связали подкидыша из «ангельской колыбели» и меня, плюс моя ДНК совпала с ДНК стопы в кроссовке – полиция поняла, что у меня была сестра-близнец. Дело об «ангельской колыбели» снова открыто, вещдоки изучаются самыми передовыми методами. Отпечатки уже привели меня к Майло Белкину, а мне в затылок дышат «маунти». Не думайте остановить меня через свои связи на воле, забросав мой дом гранатами или поджарив заживо, как Стирлинга Харрисона…

Загорский побледнел. Энджи прикусила язык, но было поздно.

«Он об этом не знал! Черт, надо было промолчать. Причастность мафии к гибели Харрисонов – закрытая информация, и сообщил мне об этом Мэддокс».

– Если не вы убили мою мать и сестру, лучше назовите, кто это сделал, иначе сядете сами, – тут же поправилась Энджи. – Двойное убийство – два пожизненных срока. А слушание по УДО можете хоть в унитаз спустить, потому что вы здесь и умрете, Сёма!

Он нагнулся и одними губами шепнул ей на ухо:

– Будь осторожна, Рокси, очень осторожна. – И, повернувшись к двери, гаркнул: – Охрана! Выведите меня отсюда!

– Кто он? – заорала Энджи вслед Загорскому. – Кто хочет меня убить?

Охранник, который уже пару минут как стоял в зале, подошел выполнить требование заключенного.

– Кто был мой отец, черт вас побери?!

Загорский вышел.

Дверь за ним закрылась.

Охранница вернулась из комнаты наблюдения сопровождать Энджи до выхода. Паллорино буквально трясло.

«Человек, убивший мою мать и Милу, жив и находится где-то рядом. И ему не нравится, что я его ищу».

Глава 47

Стоя у лестницы в общем крыле, Семен Загорский прижимал к уху телефонную трубку и слушал длинные гудки. Холодная, свернувшаяся кольцами тварь, очнувшаяся от спячки, когда он увидел по телевизору репортаж о маленькой кроссовке с остатками ноги, приподнялась в животе и раскачивалась, как кобра, готовая к броску.

«Это не совпадение.

Это реальность.

Прошлое вернулось, и я оказался перед страшным выбором».

Он чувствовал себя обреченным, когда на другом конце линии сняли трубку.

– Мила? – тихо сказал он, наклонив голову к телефону, чтобы другие его не слышали. – Можешь позвать Ливви поговорить со мной?

Он хотел только услышать свою четырехлетнюю внучку. Ее милый невинный голосок подтолкнет его к правильному поступку, на который он никак не может решиться. Должен, но не может.

– Дедуля!

Загорского захлестнули эмоции. Он закрыл глаза, сжимая трубку, и коснулся лбом металлической коробки, закрывавшей телефон. Спустя секунду он овладел собой.

– Ливви… – голос все-таки осип. Семен увидел близнецов так ясно, будто все было вчера. Два котенка, как называла их Ана, бегут наперегонки к лесной поляне, и их смех, подобный редкому лучику солнца, звенит как звук настоящей свободы и счастья. Маленькие кроссовки… Маленькие сиреневые кроссовки бегут по глубокому снегу. Вторая девочка босиком – Ана не успела обуть Роксану. Она бежит, посадив Рокси на бедро, и тащит за ручонку Милу. Ее кофта в пятнах от спермы двух мужчин, которым она предложила себя, чтобы усыпить их бдительность. Ана спешит к бэби-боксу, о котором ей рассказала другая секс-рабыня, в переулок между больницей и собором.

На четвертый день рождения своей внучки Семен прислал Ливви кроссовки. Он не знал почему, как не может ответить, отчего назвал дочь Милой. Возможно, в отчаянной попытке сохранить хотя бы имя, оставив таким образом память о ребенке, которого убили у него на глазах. А может, из чувства вины: не влюбись он в Ану, она бы не одурачила их всех в ту ночь и не предприняла безумную попытку сбежать и спасти своих детей от участи секс-рабынь.

Роксана права – он полюбил близняшек как отец. Это он выпускал их поиграть на солнышке и подышать морским воздухом. Это он украдкой выводил Ану из комнаты, когда отец близняшек уезжал.

– Ты получила подарочек, Ливви? – проговорил Семен.

– Угу.

– И как они тебе?

– Я в них так быстро бегаю, дедуля!

Недостаточно быстро. Маленькие сиреневые кроссовки Милы не помогли ей бежать с нужным проворством и не спасли, когда Роксана кричала от боли и ужаса – лицо ей случайно порезали в попытке вытащить из бэби-бокса.

– Дедуля, а ты когда приедешь? Мама говорит, уже в любой день совсем скоро!

Семен с трудом сглотнул.

– Да, Ливви, пожалуй, что и скоро.

На этом можно ставить крест.

У него из головы не шли слова Роксаны о гибели Стирлинга Харрисона. Его подставили – всякий шанс на УДО навсегда похерен. Полиция повесит смерть Харрисона на мафию, члены комиссии скажут, что Загорский по-прежнему представляет угрозу для общества из-за своих преступных связей на воле. Он давно подозревал, кто стукнул насчет той партии наркотиков, когда арестовали его и Майло, а теперь, после новости Роксаны о том, что парализованный и его жена сгорели заживо, сомнений не осталось. Оли.

Оли навел на них копов и засадил его сюда.

Оли приказал убрать Стирлинга Харрисона – значит, Оли нужно, чтобы Семен оставался в тюрьме.

Оли взял на себя заботу о жене Семена, его дочери Миле и маленькой Ливви. Оли купил им большие дома, один рядом с другим, на склоне горы, с прекрасным видом на город, обеспечил охрану, видеонаблюдение, прислугу – что только душа пожелает, и все даром.

«О семье-то мы всегда позаботимся, – говорил он. – Да, Сёма?» Намек был прозрачен: не болтай, и с твоей женой и потомством все будет о’кей. Жену его Оли, наверное, трахает… В Семене поднялась желчь, когда он догадался, что этот ублюдок и Милу, наверное, тоже трахает. Это в его стиле. Это его месть за Ану и близняшек, одну из которых Сёма упустил. Глубоко вздохнув, он спросил:

– Дома все нормально? Все здоровы?

– Да, деда! – И от звука этого оживленного детского голоска у Семена созрело решение. Он должен это сделать, чтобы Ливви росла в безопасности. Иначе ее убьют, как Милу и Ану, как Рокси, если она не уймется, ибо его красный «брат» не знает жалости.

Семен повесил трубку и позвонил Виктору Абрамову – сотрудникам тюрьмы не полагается слушать переговоры заключенного со своим адвокатом. В трубке долго шли гудки. Семен понимал, что подписывает Роксане смертный приговор. Надо же, спустя столько лет она все-таки попалась! Сколь веревочке ни виться… Маленькая кроссовка с останками нашла ее три десятилетия спустя. Призрак Милы тянет сестру к себе: скоро Рокси присоединится к своим.

И все вернется к началу.

Глава 48

К Оли звонок из Кельвинской тюрьмы поступил через хитрую систему маршрутизации, установленную в ванкуверском офисе его юридической фирмы. Он стоял у окна кабинета, обдумывая услышанное и наблюдая, как гости выходят из трех лодок, подгадавших как раз к коктейлям: «Вэлкрафт» и «Трофей» длиной по двадцать пять футов и тридцатифутовая «Грейди Уайт». Все гости в утепленных непромокаемых костюмах, которые его элитный лодж предоставляет любителям рыбной ловли.

Судя по тяжести кулеров, которые выгружали проводники, гости остались довольны уловом – небось палтус, а то и кижуч. Над серо-стальной водой, на соседнем островке, который тоже принадлежит Оли, клочья тумана цепляются за мощные стволы кедров, густо растущих на склонах. Лысый орел лениво кружит высоко в небе. Оли надеялся, что проводникам удалось обнаружить и стаю касаток, которую вчера заметили у берега. Улов несут к станциям очистки в конце пристани. Сегодняшний ужин из лобстеров и камчатских крабов с Аляски готовят его повара. Женщины в СПА готовы сделать гостям массаж и окажут любые услуги, если мужчины пожелают. Лодж у Оли один из старейших и лучших на континенте – с собственным самолетом, с сервисом на уровне пяти звезд Западного побережья. Источником его щедрости всегда служило море.

– Как она представилась? – тихо спросил он.

– Роксаной.

– Она знает свое имя?

– Она начала вспоминать. Меня помнит, как я дарил кроссовки на дутых подошвах, помнит. Сказала, старые вещдоки из «ангельской колыбели» теперь изучаются по новой технологии. «Маунти» уже получили совпадение ее ДНК с оторванной ногой, а отпечатки на дверцах бэби-бокса привели ее к Майло.

Зловещее предчувствие возникло под ложечкой Оли – ощущение, что заканчивается полный цикл и ничего нельзя изменить. Он нащупал на столе костяной нож для бумаг.

– Значит, она и с Майло виделась?

– Я точно не знаю.

– Вот почему концы всегда надо подбирать, Сёма.

– Вот почему я тебе и звоню.

– Как ее имя? – повторил он. – Должны же были ее как-то назвать!

– Она представилась Роксаной.

Гости уже шли по мосткам к главному корпусу лоджа. Самый высокий – черноволосый, из Дубая, – тот, с кем Оли очень нужно поговорить по делам. Гримаса судьбы: Сёма звонит именно сейчас, когда в лодже гостит двоюродный брат принца из Саудовской Аравии, который тридцать лет назад хотел купить Ану и близнецов.

Он повторил:

– Под каким именем она записалась в Кельвине? Что было на ее бейдже?

– Я бейджа не видел.

– Где она живет, где работает?

– Я… Я был в шоке, когда увидел ее. Я не спросил, а она не сказала.

Оли чертыхнулся, но сказал очень спокойно и негромко:

– Это ничего. Не волнуйся, мы все уладим. – И добавил после паузы: – Как она выглядит?

– Как Ана. Копия Аны. Мне вообще показалось, что это Ана воскресла. Только волосы у нее…

– Знаю.

Волосы у нее такие же, как у него, только потемнее. И такая же бледная кожа. И глаза светло-серые. Двойной набор такой интересной масти заинтриговал клиента из Саудовской Аравии. Принц заплатил за близнецов немыслимые деньги – и все пришлось вернуть, когда Оли не смог предоставить товар. Спасибо Сёме, будь он неладен.

– Рост? – тихо спросил он.

– Где-то пять футов девять дюймов. Стройная, слева на губах шрам.

– Что ты ей сказал?

– Ничего из того, что она не вспомнила и без меня.

– Ладно, Сёма, – Оли помолчал, думая, как тридцать лет назад прочел о подкидыше в «ангельской колыбели» и узнал, что девчонка ничего не помнит и не говорит ни слова. Тогда он вздохнул с облегчением и махнул рукой. А зря. – До свидания.

Он повесил трубку и бросил взгляд на книжные полки, где стояла фотография в рамке. Ана в шестнадцать лет, с выпирающим круглым животом. Его собственность. Ану он оставил себе позабавиться, а она возьми и роди ему одинаковых дочерей, которые разбудили в нем нарцисса… пока не появилось предложение получше. Вот тогда Ана его предала, и без Сёмы там не обошлось.

Гости уже входят в лодж. Времени нет. Оли подошел к столу, отпер верхний ящик и вынул новый одноразовый телефон. Он избавится от него, как только заключит контракт. Отдельный телефон для каждого контракта – всегда.

Он позвонил и оставил сообщение:

– У меня есть еще заказ. Тройной тариф, высший уровень.

Закончив звонок, он налил себе водки и залпом выпил, после чего посмотрелся в зеркало и пошел приветствовать гостей, вернувшихся с удачного дня в его угодьях.

Внизу все безукоризненно: шампанское, устрицы, водка – во льду, негромкая музыка создает фон. Из-за угла, шаркая, появляется древняя старуха в черном, бережно неся серебряное блюдо с тонко нарезанным копченым лососем. Она дрожащими руками ставит блюдо на стол рядом с устрицами.

– Мама! – говорит Оли, широко, по-царски, расставив руки, и звучно аплодирует большими ладонями: – Это шедевр, как всегда!

В комнату входит черноволосый араб из Дубая.

– Ахмед! Входите, входите, познакомьтесь с моей мамой Еленой, самой радушной из хозяек…

Старуха кланяется и поспешно пятится из комнаты, прежде чем Ахмед успевает с ней заговорить.

– А ваша прелестная жена? – спрашивает Ахмед. – Ее сегодня нет?

– Ирина в нашем городском доме. Для нее жизнь в уединенном лодже хороша только на время – в городе ее заждались бутики, – смеется Оли.

Ахмед тоже смеется. Входят другие гости, улыбаясь и оживленно разговаривая о своем улове.

– Пожалуйте, пожалуйте, прошу вас… Проходите в гостиную, выпьем у камина!

Когда человек провожает гостей в соседнюю залу, в кармане коротко вибрирует телефон:

«Сообщение получено».

Глава 49

Понедельник, 8 января

Кьель Хольгерсен поскользнулся на покатом травянистом берегу озера Дак, из тинистых вод которого вчера утром извлекли миниатюрный синий «Ярис», зарегистрированный на русскую переводчицу. Водолазы много часов обследовали илистое дно в поисках тела, и Кьелю сообщили, что труп найден. Не желая падать на Джека-О, так и сидевшего в рюкзачке под курткой, Хольгерсен с размаху сел тощей задницей в густую черную грязь.

– Блин! – Он попытался подняться, но руки почти на фут ушли в топкую почву. Сверху лупил дождь, и над размокшей чавкающей грязью стоял звук шлепков. Проезжавшие машины обдавали работающих у озера экспертов душем мелких брызг. Кьель кое-как встал и, скользя, проделал остаток пути до мокрой осоки, где уже стояли Лео и коронер Чарли Альфонс.

Лео умудрился прибыть на место раньше Кьеля и теперь курил, стряхивая пепел на мокрую землю. Хольгерсен подавил раздражение, во-первых, ему тоже хотелось курить, а во-вторых, идиотское поведение на месте преступления. Может, тащить с собой собаку тоже не лучший вариант, но куда прикажете девать пса в таком цейтноте?

– Альфонс, – приветственно кивнул Кьель коронеру.

– Здравствуйте, детектив. Как вам погода? – Альфонс поглядел в дождливое небо. – Я позвонил О’Хейган, она уже едет.

– Признаки преднамеренного убийства? – спросил Кьель, стараясь вытереть вымазанные грязью руки о промокшие джинсы и всматриваясь в коричневую, рябую от дождевых капель поверхность озера Дак.

– Начальник бригады водолазов позвонил в убойный, – отозвался Лео. – Почему, пока не ясно. Переводчицу нашли вон там, – он указал сигаретой, быстро размокавшей под дождем, – где из озера вытекает ручей. Там все заросло тростником и камышом, на дне на метр ила и всякого дерьма. Ее занесло илом, поэтому долго не могли найти. Должно быть, тело выплыло из разбитого окна «Яриса», и придонным течением его отнесло…

– А вот и О’Хейган, – перебил Альфонс, кивнув на шоссе.

Кьель обернулся и успел увидеть, как толстая патологоанатомша съезжает с крутого берега на заду, держа свою сумку на весу.

– Здрасте, док, красиво вошли! Рад видеть, что не только я предпочитаю такой стиль! – засмеялся он.

О’Хейган чертыхнулась себе под нос, когда Кьель протянул ей испачканную руку, чтобы помочь подняться. Кое-как встав, она поправила козырек кепки с надписью «Коронер».

– Где она?

– Как раз поднимают на берег, – отозвался Альфонс.

Стоя под проливным дождем, они молча смотрели, как трое водолазов появились из воды, разбив рябую поверхность, и поплыли к берегу с телом переводчицы. Желтая полицейская лента трепетала на ветру у дороги, где ограждение было повреждено и по вырванной с корнем траве тянулся жирный грязный след от шин.

– Что это? – спросила О’Хейган.

– Где? – переспросил Кьель.

– У тебя под курткой.

– Мастер Джек-О, – широко улыбнулся Хольгерсен.

– Мэддокса-то?

– Ага.

– А сам Мэддокс где?

– Попал в большое расследование в большом городе.

– В Ванкувере?

– Ага. В Сюррее, в своих, можно сказать, родных пенатах.

Патологоанатом пристально смотрела на него:

– Штрихкоды?

Кьель кивнул и вновь переключился на утопленницу:

– Вон ее вытаскивают.

Водолазы подвели тело утопленницы к берегу лицом вниз. На переводчице был бежевый свитер, твидовая юбка и чулки, но ни пальто, ни обуви. Пряди длинных волос змеились вокруг головы, коричневые, как вода озера. Альфонс повернулся и показал санитарам спускаться к воде с металлической каталкой и мешком для трупов. Начались вспышки – полицейский фотограф делал снимки покойной.

Водолазы оскальзывались и оступались, поднимая фонтаны грязных брызг, пока пробивались с телом через густой ил и тростник у берега. Закрякала всполошенная утка и кинулась на середину озера, бешено хлопая маленькими крыльями в попытке оторвать толстую тушку от воды. По шоссе с шипеньем проносились машины. Жизнь шла своим чередом – люди спешили в офисы и везли детей в школы.

Водолазы вынесли труп на мокрую траву и перевернули. Рот утопленницы был широко открыт, и оттуда свисала черная водоросль. Неестественно белая кожа перемазана илом. Мутные, остановившиеся глаза смотрели в никуда под проливным дождем.

– Блин, – вырвалось у Кьеля, – это точно она, переводчица, которая помогала нам с Софией Тарасовой! – Он присел на корточки рядом с О’Хейган, стараясь не прижать Мастера Джека под курткой.

Патологоанатом вытерла руки о салфетку из своей сумки и кое-как надела под дождем перчатки. Она осторожно отвела мокрые волосы с лица и шеи женщины, и Кьель напрягся.

– Ни фига себе, как горло перерезано, – прошептал он, – от уха до уха…

– И глубина почти до позвоночника, – добавила О’Хейган. Отвернув край блузки переводчицы, она сделала надрез под нижним ребром и вставила термометр, чтобы измерить температуру печени. – Смерть наступила больше семидесяти двух часов назад. Точнее не скажу – не знаю температуру воды на дне. В морге разберемся.

– Значит, она могла умереть еще в пятницу, – заметил Лео, стоя на почтительном расстоянии позади Кьеля. Старый коп из убойного никогда не подходил к утопленникам, если этого можно было избежать. – Когда ее машина пробила ограждение и сорвалась в озеро.

– Ага, – отозвался Кьель, нагибаясь ниже к телу, – но я раньше не видывал трупов с перерезанной глоткой и без обуви, которые сбрасывались бы с машиной в озеро со всей дури. – Он указал на маленькую круглую ранку бордового цвета на внутренней стороне предплечья мертвой: – Что это, док? Никак ожог?

О’Хейган оттянула рукав, обнажив новые отметины на нежной белой коже.

– Да, похоже на сигаретные ожоги.

Ее рука замерла. Кьель заметил одновременно с патологоанатомшей.

– Блин… – прошептал он.

У переводчицы недоставало мизинца и безымянного пальца.

– Отрезаны над суставами чем-то острым, – он обернулся к Лео. – Похоже, ее пытали, а она молчала. Поэтому он жег ее сигаретой и отрезал не один, а два пальца.

Он замолчал, напряженно думая.

Киллера интересовала девушка с вытатуированным штрихкодом, София Тарасова. Вот как он узнал, куда положили девушек и которая из них говорила с Мэддоксом. А бедняга-переводчица сопротивлялась не щадя себя, чтобы не дать ему эту информацию. Чтобы Тарасова осталась жива. Но не выдержала. В результате погибли обе.

Хольгерсен рукавом вытер мокрое лицо.

– Док, вы лучше забирайте ее в ваш морг, потому что и это тело, по моим догадкам, сдернут у вас со стола, как Тарасову.

Кьель распрямился и вместе с остальными молча смотрел, как под окончательно разошедшимся дождем труп уложили в мешок и осторожно подняли на каталку. Санитары, то и дело оступаясь, начали подниматься со своим грузом по мокрому склону.

Джек-О завозился в рюкзачке. Кьель расстегнул молнию и заглянул под куртку:

– Сейчас, старина, выпущу тебя пописать, только отойдем малость…

Но его перехватила О’Хейган:

– Слушай, что там с Энджи?

– Не знаю, – отозвался Кьель. – Слышал только, что ее уволили.

И он покосился на грузного Лео, который, хватаясь за длинную мокрую траву и отдуваясь, с трудом карабкался наверх по склону.

Глава 50

В штабе расследования Мэддокс поставил на стол тройную порцию кофе и стянул пальто. Спать он не смог – Энджи не отвечала на звонки, а это очень скверная новость. Он уже готов был позвонить в Викторию, в отдел полиции по связям с общественностью, когда мобильный ожил.

Мэддокс молниеносно схватил телефон, но определился номер Хольгерсена, а не Энджи.

– Да! – сказал детектив, присаживаясь и взяв свой кофе.

– Водолазы нашли тело русской переводчицы.

Мэддокс замер, не донеся стакан до рта:

– Что?!

– Да, вот так. Ни на какие зимние шторма она не уезжала – «Ярис» нашли вчера в озере Дак. Это возле шоссе, ведущего в Сук. Тело подняли сегодня утром – не озеро, а грязевой суп.

– Сорвалась с дороги, что ли?

– Убита. Горло перерезано почти до позвоночника… – Пауза. – Босс, ее пытали – на руке сигаретные ожоги и два пальца отрезаны.

Мэддокс медленно сглотнул и отставил нетронутый кофе.

– Киллер, – тихо сказал он. – Вот как он на девушек и вышел. Вот как он Тарасову и вычислил – через переводчицу.

– О, это и моя рабочая версия, босс. Выследил переводчицу, заставил позвонить на работу с какой-то липой насчет выходных и пытал, добиваясь сведений о штрихкодовых.

– Как он вообще узнал о переводчице?

– Я думаю, он за нами следил, босс. Русские знали, что мы забрали их «товар» со штрихкодами, и сразу сели нам на хвост. О’Хейган ждет от вас зеленый свет, а то вы передадите новость своей следственной группе, и утопленницу со стола заберут, как Тарасову.

Мэддокс на мгновение застыл, но тут же потер лоб и взглянул туда, где Такуми говорил с другим полицейским.

– Побыстрее расставьте все точки над i и перекладины у t, потому что ты совершенно прав – едва я сообщу Такуми, дело от нас уплывет. Им нужно все, что у нас есть.

– Значит, вы там в Сюррее продвигаетесь?

– Движемся помаленьку. Свидетелей нашли? Что-нибудь, что связывает подозреваемого в убийстве Тарасовой с переводчицей?

– Пока по нулям. Ваша следственная группа забрала видеозаписи из больницы, так что нам не отсмотреть, следили ли за переводчицей, когда она уехала после допроса Тарасовой.

– Я дам распоряжение просмотреть видеозапись здесь… – Мэддокс вскинул глаза: дверь временного штаба расследования распахнулась, и ворвался запыхавшийся Роллинс из проекта «Шлюз», а следом влетели еще двое. Такуми поманил их к себе. Наклонившись к нему, они о чем-то заговорили вполголоса. Такуми сразу взял телефон и кому-то позвонил. Что-то происходило.

– Слушай, мне пора. Джек-О в порядке?

– Старина Мастер Джек к вам уже и не хочет, босс. Он живет роскошной жизнью. – Поколебавшись, Хольгерсен нерешительно спросил: – А как там Паллорино?

Мэддокса окатило страхом.

– А что?

– Ну, я из-за того, что случилось…

– А что случилось?!

– Ну, так уволили же ее, Веддер подписал приказ.

В голове у Мэддокса поднялся сумбур. Он ощутил настоящий страх.

– То есть в управлении ее нет?

– Я думал, вы в курсе, босс.

Господи!..

– Веддер или кто-нибудь объяснил, почему ее уволили?

– Вообще ни звука. Тайна, покрытая мраком, блин.

– Сразу звони, если что узнаешь.

Мэддокс нажал отбой, выглотал полстакана остывшего кофе и вскочил на ноги. Он подошел к Такуми, отвел его в сторону и сообщил о русской переводчице.

– Я хочу посмотреть видеозапись, – сказал он. – С того момента, как переводчица вышла из больницы со мной, детективом Хольгерсеном и полицейской художницей.

– Я поручу это другому сотруднику. Сейчас нужно, чтобы вы занялись наблюдением за клубом «Оранж-Би». Две новости: докеры проголосовали за предложенную начальством порта сделку, забастовка закончилась десять минут назад. В порту настоящий обвал: первые контейнеровозы, парившиеся на рейде, уже становятся под разгрузку. Роллинс говорит, его агент вышел на связь и передал, что сообщники «Ангелов ада» на взводе. Ожидают ценный груз, но никто точно не знает когда: сегодня или в ближайшие трое суток. Агент считает, что женщины находятся на одном из стоявших на рейде грузовых кораблей. Мой агент в клубе «Оранж-Би» сообщает то же самое – что-то готовится. Мы считаем, это связано с событиями в порту. В клуб хлынули деловые костюмы. На парковке появились два грузовых фургона. Две женщины постоянно приносят сумки с одеждой. Замечено, что на второй этаж прошли парикмахер и визажист. Техническому персоналу запретили подниматься в комнаты наверху. По мнению нашего человека, затевается некий аукцион. Видимо, покупатели стараются попасть к самому началу торгов.

– Вы хотите сказать, они подкрасят девушек и продадут их прямо из контейнера, после нескольких недель в море? – недоверчиво сказал Мэддокс, вспомнив рассказ Тарасовой, как ее и других чуть не с ложечки отпаивали где-то на побережье, прежде чем прилетела Саббонье.

– Забастовка спутала все карты. Они выбились из графика и, видимо, решили перейти непосредственно к поставкам.

Мэддокс выругался.

– Отряды особого назначения оцепили порт, – продолжал Такуми. – Возле «Оранж-Би» ждут в засаде наши люди. Я хочу, чтобы вы взяли на себя руководство наблюдательным пунктом напротив «Оранж-Би». Спешить нельзя: если это и в самом деле аукцион, нужно выждать, пока все девушки очутятся в клубе, а покупатели на местах, и только тогда вы дадите сигнал к началу штурма. Это понятно?

– Понятно.

– Брифинг группы в расширенном составе… – Такуми взглянул на часы, – через пятнадцать минут. Боудич, подойдите сюда. Что-то еще выяснили по заключенным?

Боудич тут же оказался рядом:

– Пока ничего, сэр. Майло Белкин заколот в драке в душевой – истек кровью. Остальные осужденные молчат как рыбы, сотрудники тюрьмы тоже якобы ничего не видели. Видеокамера в душевой таинственным образом выключилась, когда это произошло.

Сердце у Мэддокса остановилось, а потом забилось с удвоенной скоростью.

– Простите, это о чем идет речь?

– Двое заключенных, связанных с интересующей нас группировкой русской мафии, скончались ночью в двух разных тюрьмах. – Такуми повернулся к Боудичу. – А что с Семеном Загорским?

– Патологоанатом говорит, похоже на самоубийство, – отозвался Боудич. – Рано утром найден повешенным в своей камере. Петлю соорудил, разодрав на ленты тюремные штаны. Однако с версией самоубийства не состыкуется тот факт, что на столе осталось незаконченное письмо его дочери Миле.

Миле?!

– А как эти заключенные связаны с расследованием «Эгида»? – громче, чем надо, спросил Мэддокс. В нем росла тревога.

Такуми внимательно поглядел на него.

– Оба были арестованы в девяносто третьем при перевозке партии наркотиков. В перестрелке погиб офицер полиции. Считалось, что наркотики принадлежали русской организованной преступности, но задержанные не назвали своих сообщников, двоим из которых удалось скрыться, и ничего доказать не удалось. Возможно, Белкин с Загорским никак не связаны с ввозом в страну девушек со штрихкодами, но специфический тайминг их смертей – одновременно с ажиотажем в порту и клубе – наводит на определенные мысли… – Что-то вспомнив, Такуми отошел от Мэддокса: – Иден, у вас готов отчет для меня?

Мэддокс смотрел ему вслед. От выступившего пота щипало кожу. Энджи, где ты, черт побери? За что тебя уволили? У Загорского есть дочь по имени Мила? Ты и к нему успела съездить?

Выйдя из временного штаба, Мэддокс направился к пожарному выходу. Взбежав на верхний этаж через две ступеньки, он распахнул дверь и шагнул на крышу, под холодный дождь. Он набрал Энджи со своего одноразового телефона, оглядывая раскинувшийся перед ним город.

Сразу включился на автоответчик – не было даже гудков. Мэддокса скрутило от напряжения.

Он позвонил Флинту.

Едва инспектор снял трубку, Мэддокс сказал:

– Вы можете мне ответить, что случилось с детективом Паллорино? Я должен знать, имеет ли это какое-то отношение к делу, которое я расследую?

Настала пауза. Было слышно, как Флинт поднялся и закрыл дверь.

– Ее уволили за нарушение условий испытательного срока. Она ездила к заключенному, который является основным подозреваемым в расследовании канадской полиции, и получила свидание с помощью своего служебного удостоверения, притом что у нее не было на это полномочий. Плюс ей предъявили обвинение в препятствовании правосудию – она удерживала у себя вещдоки старого дела, имеющие отношение к найденной на берегу ноге.

– Одного подозреваемого?

– Что, простите?

– Она посетила только одного подозреваемого?

– А что, их больше? – опешил Флинт.

– Пока не знаю. Удостоверение она уже сдала?

– Нет, и мы не знаем, где она. «Маунти» тоже не в курсе – они ее ищут. Судя по кредитной карте, вчера вечером она выписалась из гостиницы в Коал-Харбор и как сквозь землю провалилась.

Черт!!!

Мэддокс нажал отбой и провел рукой по волосам.

Энджи, что ты затеяла? Пустилась во все тяжкие? В беде? Убита?

Сотовый зазвонил. На экране появился номер констебля Иден.

– Сержант, вы нужны Такуми для подготовки к брифингу. Только что прибыли сотрудники группы захвата.

Глава 51

Во втором часу пополудни Энджи подъехала к дому бывшей экзотической танцовщицы Нади Мосс в восточной части города и сквозь сетку мелкого дождя оглядела оба этажа, отметив опрятное крыльцо, чистые двери и окна, выкрашенные в фиолетовый карнизы. Наверху каждого окна витражные вставки, у крыльца детская коляска. Дом явно любили, им гордились. Энджи ожидала чего-то иного.

Вернувшись из Кельвина, она выписалась из гостиницы в Коал-Харбор. Было уже поздно, но спать Паллорино не могла, взбудораженная предостережениями Мэддокса и Загорского.

Она поехала в Ист-Сайд в ретроклуб для взрослых и заплатила рыжей испитой администраторше наличными за комнату наверху. Ни записи по кредитной карте, ни имени. Вещи в машине, а номера «Ниссана» Энджи замазала грязью. При необходимости она вернется туда и сегодня, потому что ей наконец удалось поспать, несмотря на вибрацию басов из подвала, от которой дрожали стены. Уже почти в десять утра ее разбудил звонок Стейси Уоррингтон.

Прослушав сообщение, Стейси первым же делом проверила присланную ДНК и найденные пули, хотя наверняка слышала об увольнении Паллорино. И сейчас, разглядывая дом Нади Мосс, Энджи вспоминала разговор со Стейси.

– Судя по ДНК, одно из пятен семенной жидкости на кардигане оставлено Майло Белкиным.

– А вторая ДНК?

– По заключенным ничего, но есть совпадение с неустановленным лицом, присутствовавшим на месте преступления. Там остались кровь и слюна…

– Какого преступления?

– Перевозка наркотиков в 1993 году с участием Майло Белкина и Семена Загорского.

– Ты шутишь?!

– Да нет вот. Судя по всему, скрывшийся сообщник был ранен – остались капли крови. Эта же ДНК найдена и на сигаретных окурках в цветочном фургоне, где перевозили героин.

– То есть тот, чье семя осталось на кофте из «ангельской колыбели», может оказаться убийцей полицейского в девяносто третьем году?

– Если, конечно, он стрелял пулями сорок пятого калибра. Надо сравнить отчеты баллистиков из дела «ангельской колыбели» и с перестрелки в девяносто третьем.

– Не знаю, как тебя и благодарить, Стейси! Слушай, раз уж мы созвонились, окажи мне еще одну услугу?

Пауза.

– Эндж, я не знаю, что происходит, но…

– Тебе официально уже сообщили, что меня уволили?

– Официально – нет.

– Тогда ты ничего не знаешь, правильно?

Снова пауза и тихое ругательство.

– За это ведь и попереть могут!

– Если бы тебя официально поставили в известность, то да. Ну пожалуйста, только коротенько проверить, что есть за человечком!

– Имя?

– Надя Мосс. Она подавала заявление об изнасиловании и избиении на Белкина, а потом забрала.

– Минуту… Да, ранее привлекалась за владение и приставание.

– Спасибо. А какой у нее последний известный адрес?

Молчание.

– Стейси, обещаю – больше я ничего не попрошу.

– Что-то слабо верится… Восточный Ванкувер, Рейберн-авеню, 4527.

Напротив этого дома Энджи сейчас и сидела в своем «Ниссане».

После звонка Стейси она купила новый одноразовый телефон. Ей очень хотелось позвонить Мэддоксу и сказать, где она находится, но что-то ее удерживало. Чем меньше он знает, тем меньше вреда его карьере, работе. К тому же Мэддокс попытается ее остановить, как и «маунти» – еще одна причина отключить мобильный и не оставлять следов оплаты картой.

Энджи взяла с пассажирского сиденья черную кепку и аккуратно надела, прижав понитейл, после чего зачем-то погляделась в зеркало. Возможно, ей хотелось доказать себе, что она по-прежнему существует, хотя у нее нет работы и приходится скрывать свои перемещения. Из зеркала на нее глядело бледное, осунувшееся лицо. Никакого макияжа, никаких иллюзий. Паллорино отвернула зеркало и выбралась из «Ниссана».

Перебежав через улицу, она в несколько шагов одолела коротенькую садовую дорожку, взошла на деревянное крыльцо и постучала. Кто-нибудь да ответит: в доме горел свет, в окнах второго этажа Паллорино уловила какое-то движение.

Крупные капли падали с карнизов. С оживленного шоссе неподалеку доносился гул машин, изредка прорезаемый воем полицейской сирены.

Дверь приоткрылась на длину цепочки, и в щелку выглянула женщина:

– Вам чего?

– Я ищу Надю.

– А вы кто?

– Я ее подруга. В конце девяностых тоже танцевала. Я в Ванкувере проездом, узнала, что Надя здесь проживает.

Женщина смерила ее взглядом:

– Нади нет.

– Но она здесь живет?

– Да.

– А вы жиличка?

– Ну а кто. Это ее дом, Нади. Я второй этаж уже шесть лет снимаю.

– А где мне найти Надю?

– В клубе. Как всегда, с десяти и до закрытия.

– В каком клубе?

– Ну, если вы с ней танцевали в девяностые, то знаете в каком. Все в том же самом!

Женщина с усмешкой закрыла дверь, несколько раз повернув ключ в замке. Энджи снова оглядела дом. Значит, Надя Мосс по-прежнему работает в клубе «Оранж-Би» и явно не бедствует.

Глава 52

Сжимая руль, Мэддокс ехал в наблюдательный пункт напротив клуба. Скоро вечер, а он не может найти Энджи. Сказанное Боудичем не шло у него из головы: «Однако с версией самоубийства не состыкуется незаконченное письмо дочери Миле, которое осталось на столе».

Энджи говорила, что ее сестру-близнеца звали Милой. Совпадение?

Мэддокс остановился на красный свет. Впереди образовалась пробка, и Мэддокс включил радио послушать, в чем может быть причина затора.

– Экстренные новости. По сообщению «Ванкувер Сан», оторванная стопа, которую прибило к берегу в Цавассене, совпала по ДНК с сотрудницей полиции острова Ванкувер, недавно застрелившей сексуального маньяка-убийцу Спенсера Аддамса, действовавшего под кличкой «Креститель». Выяснилось, что сотрудница является подкидышем из «ангельской колыбели» – люди старшего поколения могут помнить тот случай восемьдесят шестого года…

Что?!

Мэддокс ударил по тормозам, свернул на парковку и прибавил звук.

– Это открытие сделал судебный психиатр и автор книг, основанных на реальных событиях, Рейнольд Грабловски, составлявший психологический портрет «Крестителя» и не один год проработавший с Энджи Паллорино. Доктор Грабловски только что подписал договор на новую книгу об удивительной истории брошенной израненной малютки, ставшей сотрудницей отдела расследований сексуальных преступлений и получившей служебное взыскание за излишнюю жестокость. По неофициальным данным, детектива Паллорино недавно уволили из полиции Виктории, и сейчас она пропала. Грабловски уверяет, что Паллорино, которая начала вспоминать фрагменты своего прошлого, скрывается намеренно, задавшись целью найти биологических родителей. Не переключайтесь, и после выпуска новостей мы расскажем вам еще об одной сенсации…

Мэддокс лихорадочно набирал Энджи. Ответа не было.

Он быстро просмотрел список в своей телефонной книжке и выбрал «Рейнольд Грабловски».

– Ты что творишь? – спросил он сразу, как только Грабловски ответил. – Ты же ее подставляешь, подвергаешь смертельной опасности! Она же коп, черт побери…

– Бывший коп, – спокойно поправил Грабловски.

Возразить Мэддоксу было нечего – карьера Энджи действительно закончена. Он провел рукой по волосам.

– Теперь она бывший коп, уволенный без рекомендации, – закончил психиатр.

Для его рейтинга так даже лучше – таинственная малютка из «ангельской колыбели» снова исчезла, как в воду канула. Но как только об этом пронюхает мафия, устранившая Белкина, Загорского и Харрисонов, за жизнь Энджи никто не даст и гроша. Месседж Грабловски предельно ясен: спешите заткнуть ей рот, она начала кое-что вспоминать. С тем же успехом можно было нарисовать на ее спине большую мишень. Может, мафия уже добралась до Паллорино!

– Я неоднократно предлагал ей сотрудничество, – продолжал Грабловски. – Она могла участвовать в контракте на книгу.

Мэддокс очень тихо произнес, сдерживая ярость:

– От кого вы впервые получили информацию о том, что она – ребенок из «ангельской колыбели» и ее ДНК совпадает с ДНК останков в цавассенской кроссовке?

– От друга.

– Конкретнее?

– Я не обязан раскрывать свои источники, детектив. У меня контракт на книгу по реальным событиям, и не я один обладаю этой информацией. Сенсация все равно разразилась бы на этой неделе. – Он помолчал. – Правда всегда выходит на свет.

В начале двенадцатого человек наслаждался чашечкой турецкого кофе, отужинав в излюбленном кафе. Перед ним стоял маленький стаканчик бренди. Человек приходил сюда всякий раз, когда бывал в городе, и непременно садился в тихой нише, откуда прекрасно видел двери клуба, выступление танцовщиц – и направление камер наблюдения.

Сегодня здесь царило непривычное оживление: то и дело входили мужчины в хороших костюмах. Человек не знал, что происходит, но это не его дело. Он хорошо заработал на двух контрактах – напряг свои связи в тюрьме и уже получил подтверждение, что оба заключенных мертвы. Два пишем, одна в уме.

Но третий оставшийся контракт сложнее и требует усилий. Сперва нужно установить личность этой Роксаны, затем найти, но не убить, а доставить на гидросамолете в условленное место. Босс желает разобраться с ней сам, и тела потом не найдут. Босс выделял ее среди других, и человек знал почему – он давно сложил два и два. Сейчас он потягивал кофе и размышлял, глядя на экзотических танцовщиц.

Он ждал информации от своих людей в Кельвине и Хансене: они подскажут, под каким именем она приезжала к Белкину и Загорскому.

Официантка – длинные ноги, красивая грудь – принесла газету, которую он просил. Человек хотел посмотреть, написали ли уже о смерти заключенных, все ли чисто или есть подозрения. Майло Белкин ни с кем поговорить не успел – он вообще попытался скрыть, что к нему приезжали. Сёма позвонил только боссу. Теперь они уже ни слова не скажут. Концы подобраны. Он свое дело знает.

Человек развернул газету. На первой полосе оказалась большая статья о ребенке, подброшенном в «ангельскую колыбель» в 1986-м. Выяснилось, что девочка теперь стала сотрудницей полиции на острове Ванкувер. А в подзаголовке уточнялось, что ее ДНК совпала с ДНК детской стопы, найденной на берегу в Цавассене.

Заинтригованный, он начал читать. Между колонок была фотография этой Энджи Паллорино из отдела расследований сексуальных преступлений. Рыжие волосы, шрам на губах. Глаза человека забегали по строчкам.

В статье приводили слова судебного психолога, заключившего контракт на книгу об истории ребенка из «ангельской колыбели». Рейнольд Грабловски утверждал, что Паллорино начала вспоминать свое прошлое и теперь ищет биологических родителей. Человек, внутренне вздрогнув, поднял голову.

Босс не дал ему никакой информации по последнему контракту, но человек слышал сплетню о рыжеволосых близняшках, которых тот пытался продать саудовскому шейху вместе с их мамашей Аной, пользованной им шлюхой. Это было в восемьдесят шестом.

Все здесь, думал человек, в «Ванкувер Сан»: личные данные, фотография – все. Ну, спасибо тебе, психиатр Грабловски! Да вот только… Человек пробежал последний абзац. Дамочка как сквозь землю провалилась.

Он сделал маленький глоток кофе без сахара и насторожился – атмосфера в зале неуловимо изменилась. В клуб вошла молодая женщина, сразу став центром внимания посетителей. Это дано только некоторым женщинам, определенного типа. Таким, кто привлекает любого мужчину с горячей кровью и вызывает интерес у соперниц. Человек пригляделся. Вошедшая стояла к нему спиной. Высокая, но не слишком. Темно-рыжие волосы, длинные, прямые и блестящие, закрывают спину. Черная куртка, черные кожаные джинсы, байкерские сапоги, при этом безусловно элегантна. От нее исходил сексапил, уверенность – и опасность.

Вошедшая повернула голову, оглядывая клуб. Бледная кожа, серые глаза, кроваво-красные губы. Человек замер и медленно поставил чашку. Сердце забилось очень медленно, как у охотника, заметившего добычу. Это она. У нее шрам на губах.

Она действительно похожа на своих биологических родителей. Да еще и умна, раз пришла за информацией по правильному адресу. Прямо к нему в руки.

Человек смотрел, как она подошла к стойке администратора и задала вопрос. Администратор указала на Надю, работавшую в баре.

Глава 53

Ближе к полуночи Энджи вошла в «Оранж-Би», оценив элегантность обстановки: белоснежные льняные скатерти и салфетки, приглушенное освещение. Ресторанная певица в облегающем синем платье за роялем что-то мягко напевала в старомодного вида микрофон. Гибкие девушки топлес лениво-чувственно извивались у шестов. Энджи подошла к бару, где, по словам администратора, работала Надя, и заказала мартини еще довольно красивой блондинке лет пятидесяти, в которой, однако, мало что напоминало бывшую стриптизершу. И ходила она, слегка прихрамывая, – видимо, давала о себе знать старая травма ноги, сломанной ударом бейсбольной биты Белкина.

– Я ищу Надю, – сказала Энджи, когда женщина принесла мартини.

Блондинка вскинула глаза:

– А вы кто?

– Меня интересует Майло Белкин.

Женщина побелела и поставила бутылку, покосившись на камеру видеонаблюдения. Энджи насторожилась.

– Ну, я Надя, – тихо сказала она.

– Почему вы сняли обвинения с Белкина?

– Слушайте, не знаю, кто вы, но…

– Я та, кто хочет, чтобы Майло заплатил за все, что он когда-то сделал с моей семьей. Он и мне сломал жизнь, Надя. Вам я не угроза, мне лишь нужны имена друзей Белкина и Загорского.

«А конкретно двух подельников, которые скрылись, бросив цветочный фургон с героином».

Новый нервный взгляд на камеру. Кто-то из комнаты охраны пристально следит за баром.

– Я ошиблась, – еле слышно промычала Надя, чересчур старательно вытирая стойку вокруг бокала Энджи – наверняка для камеры. – Это был не он, на меня напал не Майло.

– Вы уверены?

Женщина невольно поглядела вверх.

– Надя, я же могу вам помочь…

– Мне помощь не нужна, это все в прошлом.

Сзади к Наде подоспел какой-то смуглый тип в рубашке поло.

– Все в порядке? – уточнил он, зыркнув на Энджи.

– Да, да, остынь.

Смуглый рассматривал Энджи несколько секунд, а потом сказал Наде:

– Сразу говори, если что.

Когда он ушел, Надя отошла к клиентам на другой конец стойки. Энджи допила свой бокал и показала барменше долить. Надя, явно расстроенная, подошла, вытирая руки о фартук.

– Чего вам налить?

– Можно воды с газом? – попросила Энджи.

Надя вернулась с водой, и Энджи, принимая бокал, спросила:

– А как насчет Семена Загорского? Вы его знали?

Лоб Нади пошел морщинами. Она испуганно оглянулась.

– Сёма приходил с Майло, – шепотом ответила она. – Потом женился, остепенился и больше сюда не ходил.

– А с кем Сёма дружил? Кого из близких друзей вы знаете?

– Мне не нужны неприятности.

– Я вас очень прошу…

– Майло и Сёма дружили с Ивански и Сашей.

– А фамилии? – быстро спросила Энджи, следя за Надиным боссом в рубашке поло.

– Ивански Ползим и Саша Макеев.

Во рту у Энджи пересохло от волнения – наконец-то что-то конкретное!

– Где мне найти Сашу и Ивански?

– Если повезет, можете здесь застать…

– Они по-прежнему бывают в клубе?!

Снова подошел менеджер:

– Надя, все хорошо?

– Да, все отлично.

Он снова подчеркнуто долго смотрел на Энджи, потом развернулся и ушел. Едва он скрылся из виду, Энджи попросила счет. Мистер Рубашка-Поло сейчас подошлет охранников, нужно оставить Наде контактный телефон.

Получив счет, Энджи написала на нем номер своего одноразового сотового, вложила между купюрами и пододвинула по стойке:

– Пожалуйста, позвоните, если надумаете поговорить или вспомните что-нибудь еще.

Надя взяла деньги, незаметно опустив записку в карман фартука, и отошла к другим клиентам. Энджи повернулась на стуле к залу, допивая воду. Парочки и компании с удовольствием ужинали, лакомились десертами или просто пили и закусывали. Внимание Паллорино привлек человек, сидевший в темной нише: он вглядывался в нее странно пристально. Ужинал он один и в руке держал газету.

Перехватив взгляд Энджи, он опустил глаза на страницу.

Паллорино понимала, что здесь она больше ничего из Нади не вытянет, но у нее появилась ценная информация – два имени. Ивански Ползим и Саша Макеев.

Может, это и есть два сообщника, сбежавшие во время перестрелки с полицией, когда задержали Белкина и Загорского. Если так, один из них отметился не только на месте преступления, но и на женской фиолетовой кофте из «ангельской колыбели».

И он может оказаться убийцей полицейского.


А в доме напротив Мэддокс вместе с двумя полицейскими и техническим специалистом смотрел в мониторы, куда транслировалось изображение с разных камер в клубе «Оранж-Би». Они сидели так не первый час – время приближалось к полуночи. Что-то явно готовилось, но что и когда, оставалось неясным. Одна камера выходила на парковку перед клубом, другая – на переулок за зданием, остальные позволяли наблюдать, что происходит внутри.

На парковку въехал фургон и остановился с работающим мотором – выхлопные газы повисали во влажном воздухе. На парковке было множество кроссоверов последних моделей и автофургонов покрупнее. Мэддокс повернул голову к мониторам, куда передавалось происходящее в клубе. Посетители ужинали, танцовщицы крутились на шестах, певица что-то исполняла. В баре сидели люди.

Зазвонил рабочий сотовый – Такуми (члены объединенной группы пользовались сотовой связью, а не радиопередатчиками, которые легче прослушать). Такуми сообщил, что операция началась: в двух грузовых контейнерах с китайского судна оказался «живой товар». Оттуда вывели тридцать две женщины и посадили в два фургона, принадлежащие «Атлантис импортс». Фургоны покинули территорию порта, следуя за черным кроссовером с номерами, зарегистрированными тоже на «Атлантис импортс»; такой же автомобиль замыкает колонну. Полицейское наблюдение осуществляется с вертолета. По информации агента Роллинса, «товар» везут в «Оранж-Би» и будут на месте через двадцать минут, если не станут никуда заезжать. Группа захвата у клуба приведена в боевую готовность, район оцеплен. Мэддоксу достаточно дать команду в нужный момент. Штурм можно начинать только после того, как всех женщин заведут в клуб.

– Везут, – объявил Мэддокс команде слежения, дослушав Такуми. – Двадцатиминутная готовность.

В напряженном молчании они смотрели на экраны. В клуб входили посетители, не останавливаясь, шли мимо бара и исчезали за дверью, где начиналась лестница на второй этаж – это полиция знала от своего агента. Однако камер там не было. Внимание Мэддокса привлек холл, куда только что вошла женщина без кавалера, и детектив безотчетно напрягся. Длинные блестящие волосы закрывали спину плащом. Незнакомка чуть наклонилась поговорить с администратором, та указала на бар. Посетительница обвернулась, и Мэддокс испытал настоящий шок: Энджи?

Откуда она здесь?!

Паллорино села у бара, что-то заказала и начала трепаться с барменшей – и это посреди операции захвата! Нужно срочно ее оттуда вывести. Вот черт… Мэддокс с силой потер рот. Его проляпс, он открыл ей слишком много. Энджи скаталась к Белкину, теперь он мертв. Неужели она и с Загорским повидалась?

Может, Белкин и Загорский подсказали ей то, что привело ее сюда?

Ее присутствие в клубе могло с треском сорвать всю операцию.

Надо было сдать ее Такуми – так было бы лучше для всех, включая саму Паллорино. Вот почему полицейские, состоящие в личных отношениях, вместе не работают: они принимают решения под влиянием эмоций, а не рассудочно и взвешенно.

Мэддокс лихорадочно обдумывал варианты. Достав одноразовый телефон, он набрал Энджи – абонент недоступен. Должно быть, отключила сотовый, еще когда выписывалась из гостиницы в Коал-Харбор. Вытащить ее из клуба за шкирку тоже не вариант – тогда Мэддокс самолично сорвет операцию. Девушек со штрихкодами могут просто убить, жизнь агента под прикрытием окажется под угрозой, да и посетители вместе с самой Паллорино будут в смертельной опасности.

Он смотрел, как Энджи написала что-то на клочке бумаги, подложила среди мелких купюр и пододвинула барменше. Та сунула записку в карман и отошла на другой конец стойки. Энджи развернулась спиной к бару, допивая бокал.

Что она затевает, черт побери?

Мэддокс смотрел, как Паллорино приглядывается к человеку, сидевшему у дальней стены, – лет шестидесяти, с газетой. Незнакомец выдержал ее взгляд, не отводя глаз. Странное ощущение, что этого человека он где-то видел, пронзило Мэддокса. Он подался ближе.

– Можете вот этого типа увеличить? – быстро сказал он технику, указывая на экран.

Энджи уже шла к выходу. Человек сразу поднялся, сложил газету и пошел к бару с газетой в руке. Паллорино вышла на улицу. Если до этого по спине Мэддокса пробегал мороз, то сейчас у него кровь застыла в жилах: незнакомец двигался с едва заметной хромотой, будто одна нога немного короче другой, и слегка кренился влево. Мэддокс непроизвольно сглотнул пересохшим ртом. Рост и телосложение тоже соответствовали, только на этот раз киллер обошелся без парика. Это он, убийца Софии Тарасовой, представившийся врачом! Мэддокс видел его на больничной видеозаписи и запомнил, наверное, навсегда. Инстинкт не просто подсказывал, а кричал в уши, что это тот самый убийца – и палач, который расправился с русской переводчицей.

Энджи идет прямо в львиную пасть.

Мэддокс повернул голову к монитору, где транслировалась видеозапись с улицы: Паллорино прошла мимо парковки. Волосы развевались на влажном ветру, фонари блестели под дождем.

Тем временем незнакомец что-то спросил у барменши, явно перепугав ее до смерти. Она робко достала из фартука клочок бумаги и положила на стойку.

Человек указал на бумажку и что-то сказал. Заметно было, что барменшу сковал ужас. Она взяла с полки телефон и покорно вернулась к стойке. Человек ткнул в записку указательным пальцем. Барменша, сосредоточенно вглядываясь в листок, набрала номер.

– Приблизьте изображение, – попросил Мэддокс, не узнав собственного голоса. – Увеличьте записку.

Руки барменши тряслись. Человек стоял прямо под камерой наблюдения, правда, спиной, и Мэддокс смог прочитать заголовок сложенной газеты: «Девочка, подброшенная в «ангельскую колыбель» в 1986 году, стала сотрудницей полиции Виктории». А ниже значилось: «Ее ДНК совпадает с найденными на берегу останками детской стопы».

Мэддокс повернул голову к трансляции с уличной камеры. Энджи остановилась и ответила на звонок, кивнула, что-то говоря в трубку, и взглянула на часы. Мэддокс снова метнулся к камере в клубе: барменша закончила звонок. Энджи повернулась и пошла обратно к клубу, но, поравнявшись с парковкой, неожиданно свернула на нее и пошла между машинами в переулок за клубом.

Мэддокс, не дыша, смотрел, как человек с газетой отошел от бара и направился к выходу, сразу попав на наружную видеокамеру. Мэддокс вглядывался в его походку, в то, как он держит голову, двигает руками, в линию плеч и уже не сомневался: это действительно убийца, которого они разыскивают. Подозреваемый свернул на парковку, подошел к черной «Ауди», блестевшей под дождем, открыл дверцу водителя и сел за руль. Загорелись габаритные огни, когда он завел мотор. Выехав задом с парковки, киллер поехал вокруг, в переулок.

– Номер разглядеть можете? – не выдержал Мэддокс. – Увеличьте номер «Ауди»!

– Не видно, – отозвался техник. – Мусорный бак на тротуаре загораживает.

Сотовый Мэддокса зазвонил – снова Такуми.

– У группы захвата пятиминутная готовность, – предупредил он. – Ожидают вашего подтверждения, что конвой подъехал.

Взгляд Мэддокса метнулся к экрану, где был виден плохо освещенный переулок. Энджи вышла из-за угла и остановилась, оглядываясь, будто ожидая кого-то. И буквально мгновение спустя, так, что Мэддокс едва успел заметить, за спиной Энджи в переулок свернула черная «Ауди», как раз когда из черного входа вышла барменша.

Она замахала Энджи, отвлекая ее, а в это время дверца «Ауди» открылась. Паллорино подошла, барменша начала что-то ей говорить, а водитель бесшумно выскользнул из машины и отступил в густую тень у самой стены, слившись с чернотой. Мэддокс напрягся: где этот негодяй?

За спиной Энджи, занятой разговором, вырос темный силуэт. Киллер схватил Паллорино локтем за шею и чем-то ткнул ее в спину. Энджи как-то вытянулась и тут же задергалась в сильнейших судорогах.

– Блин! – не выдержал один из наблюдавших полицейских. – Видели? Видели, что он сделал?

– Шокер, – поддержал второй. – Он оглушил ее электрошоком!

Мэддокс в безмолвном ужасе смотрел, как убийца Тарасовой тащит обмякшее тело Энджи к «Ауди», стоявшей с работающим мотором – белое облачко висело у выхлопной трубы. Барменша снова скрылась в клубе.

– Вон он, конвой! – сказал техник-эксперт, указывая на другой монитор. – Первым едет кроссовер, такой же замыкает, в середине два фургона с надписью «Атлантис импортс». Видим объект! Видим объект!

Первый кроссовер въехал на парковку, обогнул клуб и свернул в переулок, подъехав к черному ходу. Остальные машины подтянулись за ним. Мэддокс не мог ждать. «Ауди» тронулась с места. Сейчас киллер скроется, увозя Энджи.

– Дайте же мне чертов номер этой «Ауди», теперь-то вам ее видно!

«Ауди» появилась с другой стороны клуба и проехала под фонарем.

– Сэр, но конвой…

– Вы наблюдайте за конвоем, – отрезал Мэддокс и обратился к сидящему рядом технику: – А вы увеличьте чертов номер, пока мы машину не потеряли!

Эксперт подчинился, и на мониторе появились крупные цифры и буквы номерной таблички, четко читавшиеся в свете фонаря. Мэддокс, впившись в них глазами, достал рабочий телефон и набрал констебля Иден, дежурившую в штабе расследования.

– Мне нужна полная информация об этом автомобиле, – он продиктовал номер и, ожидая ответа, приказал наблюдателям: – Скажете мне, когда всех женщин проведут в клуб. Должно быть тридцать две, считайте.

Иден отозвалась:

– Машина также зарегистрирована на «Атлантис импортс», принадлежит компании.

– Объявляйте ориентировку на черную «Ауди» с этими номерами. Водитель только что похитил женщину от клуба «Оранж-Би». Он в розыске по подозрению в убийствах Софии Тарасовой и русской переводчицы на острове Ванкувер. Вооружен и очень опасен. Похищена Энджи Паллорино, бывшая сотрудница полиции Виктории… Вы вообще разобрались с этими холдингами уже или нет? Когда будут имена актуальных или предполагаемых владельцев «Атлантис импортс»?

– Все нити ведут к одной шифрованной компании, у которой, кстати, крупные инвестиции в «Оранж-Би»…

– Кто, черт побери, кто стоит за этой компанией?!

– Я к этому и веду, сержант, – спокойно сказала Иден. – Мы занялись изучением этой непростой структуры, едва вы сообщили информацию о возможном маршруте доставки женщин со штрихкодами. До этого «Атлантис» ни разу не привлекала внимания полиции… – Возникла краткая пауза, пока Иден открывала файл. – Компания принадлежит пятерым бизнесменам из Альберты[7] и Британской Колумбии. Все миллиардеры. Двое владеют нефтяными месторождениями в Калгари, третий занимается добычей полезных ископаемых и разведкой недр на севере континента, четвертый ведет операции на товарно-сырьевой бирже, а последний инвестирует в импорт и экспорт. Все пятеро ранее привлекали внимание отдела по борьбе с экономическими преступлениями, но обвинений предъявить не удалось…

– Вышлите мне их имена, все, что на них есть, фотографии…

– Сержант, – перебил техник, – похоже, они начали разгружать свой «товар».

Мэддокс обернулся к монитору: первую женщину выводили из фургона. Времени на раздумья не оставалось. Телефон запищал – начали приходить имейлы от Иден.

Мэддокс быстро открыл первое приложение: имена и фотографии пяти мужчин приблизительно лет шестидесяти. Сердце отчего-то забилось при виде пятого – крупного, бледного и рыжеволосого, с серыми глазами. Слева на шее виднелась часть татуировки. Звали его Олег Каганов.

Мэддокс открыл второе из присланных приложений и просмотрел информацию. Каганов владеет и лично управляет элитным рыболовным лоджем «Семко» и несколькими рыбными фермами в проливе Королевы Шарлотты. У него несколько домов в Норт-Шор, но он практически постоянно живет в лодже.

Лодж находится на острове Семко, севернее острова Ванкувер.

Рыбные фермы.

Под гипнозом Энджи вспомнила мостки и рыбные садки.

– За деревьями виднелась вода – море или океан – и большой дом с зеленой крышей, где жил рыжий дядька. И мостки, длинные настилы, образующие квадраты на воде, а в конце одного – домик. И в голову пришли слова «рыбные садки».

– Что за рыжий дядька?

– Понятия не имею.

– А мостки какие?

– Как на рыбных фермах. Такие же есть возле лаборатории Джейкоба Андерса. Рыжий дядька… По внутреннему ощущению, рыжий дядька был очень плохой…

Мэддокс открыл аэрофотосъемку рыболовного лоджа «Семко» у северо-восточной оконечности острова – сплошь дома с зелеными крышами, а на воде мостки, образующие как бы решетку с квадратными ячейками.

Все совпадает. Черт, все совпадает! Кстати, и с показаниями Тарасовой тоже. Шестерых девушек со штрихкодами увезли из порта на катере в уединенный дом где-то на побережье, а на гидросамолете до Виктории они добирались примерно столько, сколько лету до острова Семко.

Тарасова видела татуировку на шее своего тюремщика в капюшоне, плюс пролив Королевы Шарлотты впадает в пролив Джорджия. Стопа сестренки Энджи могла приплыть от острова Семко.

Совпадало все вплоть до светло-серых глаз «рыжего дядьки» – таких же, как у Энджи. Мэддокс даже обмер – Каганов может оказаться ее отцом.

– Сэр, из второго фургона выводят последних!

Мэддокс сразу очнулся, взглянув на монитор. Он смотрел, как ведут оставшихся девушек – истощенных, с опущенными головами, с грязными волосами, свисающими на лица.

– Сэр, две последние вошли в клуб, – доложил наблюдатель.

Мысли Мэддокса переключились на киллера. Он на кого-то работает. На Каганова? Он не убил, а лишь обездвижил Энджи. Значит, она нужна живой. Зачем? Куда он ее везет, к Каганову?

– Сержант, – повторил наблюдатель, – женщины все уже в здании. Повторяю, все в здании! Жду приказа.

Когда Мэддокс не ответил, офицер повернулся на стуле к нему с напряженным лицом:

– Сэр?

– Давайте сигнал! – рявкнул Мэддокс, кидаясь к выходу. – Пусть группа захвата немедленно приступает к операции! – крикнул он через плечо, распахивая дверь.

– Сэр?

Вывалившись в коридор, Мэддокс набрал Такуми, пока бежал по лестнице запасного выхода. Руководитель группы ответил сразу.

– Я отдал приказ о начале штурма, – внятно сказал Мэддокс. – Весь товар внутри, но женщину – бывшую сотрудницу полиции – похитили от клуба. Ее зовут Энджи Паллорино, она вела собственное расследование дела, напрямую связанного со штрихкодовыми. Я считаю, что ее похищение заказал Олег Каганов, один из владельцев «Атлантис импортс». Иден объявила ориентировку на черную «Ауди», на которой совершено похищение. Я вылетаю на остров Семко, в рыболовный лодж, которым владеет и лично руководит Каганов. Я считаю, ее везут туда. Запрашиваю помощь.

У Мэддокса не было доказательств, но он не мог сидеть и ждать: слишком рискованно. Он доверял своей интуиции. Раз Энджи не убили у клуба, значит, скорее всего, везут на Семко.

Такуми начал возражать, но Мэддокс сбросил звонок, прежде чем руководитель успел приказать ему оставаться на месте.

Мэддокс заранее знал, что скажет Такуми, – для успеха операции «Эгида» подбираться к Каганову нужно постепенно: сначала предстоит добыть доказательства, что он и другие владельцы «Атлантиса» действительно стоят за импортом девушек со штрихкодами, и получить ордера, чтобы потом предъявить обвинения по всем правилам. Ставки были высоки – Мэддокс рисковал работой, а тот же Такуми мог получить крупные служебные неприятности.

Но если он ничего не сделает, у Энджи не останется ни единого шанса.

Если он ошибается и дорожная полиция перехватит «Ауди», пока он летит на Семко, это ничего – с киллером ванкуверцы справятся. Но если Каганов действительно отец Энджи и знает из новостей, что она начала вспоминать свое прошлое, ее часы сочтены.

Если, конечно, она вообще жива.

Мэддокс выскочил в переулок. Холодный дождь освежал его лицо, пока детектив бежал к своей машине, припаркованной в нескольких кварталах. Уже сидя за рулем, он сделал еще один звонок – приятелю-летчику.

Глава 54

Вторник, 9 января

Энджи медленно приходила в себя. В голове стоял туман. Она силилась понять, что происходит, где она и почему потеряла сознание.

Сколько она так пролежала? Что произошло?

Она попыталась шевельнуть языком, показавшимся слишком большим. Во рту ощущался противный металлический вкус. Череп, мозг, все тело пульсировало болью. Энджи осторожно приоткрыла глаза и вздрогнула от яркого дневного света, сочившегося в зарешеченное окно под потолком.

Узнавание плугом прошлось изнутри:

«Я здесь уже была. Что это за комната?»

Энджи снова закрыла глаза и осторожно тронула затылок. Пальцы стали липкими. Кровь? Попытавшись двинуть головой и снова открыть глаза, Энджи невольно застонала. Шея болела, будто сломанная. Мышцы в раненной Аддамсом руке жгло огнем.

Тогда она оставила попытки приподняться и просто лежала, стараясь что-то понять.

Ей позвонили – вот что случилось. Надя Мосс, едва Энджи вышла из русского клуба. И прошептала, что хочет встретиться с глазу на глаз в переулке за клубом, куда она выйдет покурить – в зале говорить нельзя, слишком рискованно. В голосе Мосс звучало отчаяние.

Энджи напряглась, стараясь открыть глаза, полностью очнуться и вспомнить, что произошло дальше.

Надя показалась на крыльце черного хода и подозвала Энджи, а затем ее схватили сзади за шею… и оглушили тазером. Это наверняка был электрошокер. После этого она ничего не помнит – только чернота и смутное ощущение, что ее везут в машине, а лицо закрывает какая-то ткань. Затем… рокочущий звук, ощущение вибрации. Вертолет? Всплыло воспоминание, что она находилась в вертолете, летевшем ночью. Было темно и холодно, только слабый отсвет каких-то электронных устройств – наверное, приборной доски. Руки и ноги у нее были связаны. Шевельнув ногами сейчас, Энджи поняла, что они свободны, и сапоги по-прежнему на ней. Руки тоже не связаны. Она попыталась поглубже вздохнуть через нос – и узнала запах в комнате.

«Я явно бывала здесь раньше».

Ее охватила тревога. И тут Энджи замерла: она ощутила чужое присутствие. В комнате есть кто-то еще. Она нерешительно потянула носом и ощутила запах пота, замаскированный ароматической отдушкой лосьона для бритья.

– Добро пожаловать домой, Роксана.

Это было сравнимо с новым электрическим разрядом. Энджи перестала дышать, перенесшись назад во времени. Она оказалась в сырой темной комнате, куда Алекс помог ей попасть с помощью гипноза.

«– Я лежу на кровати в темной комнате. Рядом со мной кто-то есть, держит меня за руку. Женщина. У нее кожа прохладная и мягкая. Она нежно, негромко напевает что-то вроде колыбельной… О двух котятах. На польском. Вдруг она перестает петь – кто-то вошел. Я пугаюсь. В комнате становится темнее… На ней лежит мужчина. Крупный, очень большой.

– На ком, Энджи?

– Не знаю… На женщине, которая поет колыбельную. Лежа на ней, он рычит, как собака, а она тихо плачет. Очень боюсь. Это плохо. Страшно…»

Энджи резко села, и все вокруг закружилось. Тошнота подступила к горлу, она подавилась. Она на кровати – Энджи похлопала по матрацу вокруг себя: перед глазами по-прежнему все расплывалось.

– Вот ты и дома, Роксана, – повторил кто-то. Голос низкий, глубокий, звучный. В Энджи плеснулся ужас. Она сглотнула и с усилием заморгала. «Я знаю этот голос. Я его уже слышала».

Наконец зрение сфокусировалось. Энджи разглядела стену и зарешеченное окно и осторожно повернула голову вбок, к источнику голоса. Бледный свет, проходящий в окно, освещал крупного мужчину. Рыжие волосы, густая борода. Бледная кожа, светло-серые глаза.

«Рыжий дядька. Плохой». Это он.

– Кто вы? – хрипло вырвалось у нее. – Где я?

Мужчина подался вперед и погладил ее по волосам, задержав длинную прядь в толстых пальцах. Он наклонил голову, и Энджи увидела голубого краба сбоку на его мощной шее.

– Красавица, – прошептал он. – Какой красивой ты выросла, девочка моя, – кончиками пальцев он тронул ее губы, проведя по шраму. Энджи отшатнулась, ударившись о стену.

– Убери от меня руки, блин!

Он широко ухмыльнулся. Свет отражался в его глазах.

– Сюда я привожу всех моих девочек, Рокси. Припоминаешь? Здесь я держал вас с мамашей. Я привез тебя сюда, чтобы ты проснулась, огляделась и все вспомнила. И меня чтобы вспомнила. Я хотел увидеть тебя, коснуться, заглянуть в глаза, и чтобы ты поглядела в мои. – Он пристально рассматривал ее. – Мое потомство, – тихо сказал он. – Смышленая девочка. Спустя столько лет ты меня отыскала. И клуб мой нашла… Очень неплохо, Рокси. Ты настоящая дочь своего отца.

С желчной горечью во рту Энджи не нашлась с возражениями. Она видела доказательства его правоты в бледной коже, цвете волос, светло-серых глазах. Она нашла его, нашла своего биологического отца, и он оказался тем самым «рыжим дядькой» – чудовищем.

– Как вас зовут? – прошептала она.

Он улыбнулся.

– Оли. Олег Каганов.

– А моя мать…

– Одна из моих шлюх, девчонка из Польши. Забеременела в шестнадцать лет.

Энджи не могла дышать от эмоций. Она вглядывалась в Каганова, пытаясь запомнить лицо, фигуру, запах. Понять его, своего отца.

– И вы ее убили. Вы же убили мою мать?

Улыбка Каганова стала мрачнее.

– Ану, – добавила Энджи. – Ее звали Аной.

– Очень хорошо. Это тебе Сёма сказал?

Клокочущая ярость поднялась изнутри, знакомыми струйками просачиваясь в кровь. Энджи ощутила знакомый вкус бешенства. На этот раз в нем были острые, режущие грани, и в голове сразу прояснилось. Злость смешивалась с болью, пульсировавшей в теле.

– Анастасия Ковальская, – подтвердил рыжий. – Дочь Данека Ковальского, политического активиста, которого посадили, а потом и прикончили, когда «Солидарность» в Польше только поднимала голову…

«Дедушка. У меня был дед, которого звали Данек Ковальски!»

Энджи ухватилась за эту новость. Значит, ее семья из Европы! Она выберется из этой комнаты, из этой тюрьмы своего прошлого, найдет оставшихся родственников и расскажет им, что сталось с Аной.

– Ана рассказывала, что ее мать умерла, когда она была маленькой, – серые глаза Каганова не отрывались от таких похожих глаз Энджи. – Отец растил ее один. Ей было четырнадцать, когда в Польше начались беспорядки и отца арестовали. Тогда-то перевозчики ее и сцапали. Вот, смотри, – Каганов взял с тумбочки фотографию и подал Энджи: – Бери, бери.

Энджи выхватила снимок и жадно уставилась на него. Юная девушка с большим круглым животом. Копия Энджи, когда та сама была подростком, только волосы темные и волнистые и цвет кожи смуглее. На глаза навернулись слезы. Энджи отчего-то затрясло.

– Я подумал, тебе захочется взглянуть на рыбные садки и крабовые ловушки, по старой-то памяти. Сказать им «до свидания»… Рокси, – прибавил Каганов.

Она тут же посмотрела ему в лицо.

– До свидания? – переспросила она шепотом. От слез большое лицо рыжего расплывалось.

– Пора тебе присоединиться к своим. Вполне логично, что ты закончишь свою жизнь там же, где умерли твоя мать и сестра. Потому что, моя Роксана, все всегда возвращается к началу, – Каганов обвел в воздухе круг своей мясистой лапищей. – Только на этот раз никакие кроссовки не всплывут, – ухмыльнулся он.

Энджи, давясь от дурноты, попыталась встать, но вокруг все снова закружилось, и она привалилась спиной к стене, тяжело дыша.

– Что вы с ними сделали?.. Как вы их убили?

– Пойдем, я тебе покажу, – он протянул ей руку. – Пошли.

Энджи не двигалась. Ее стошнит, она лишится чувств, а отключаться сейчас нельзя. Надо оставаться в сознании и бороться.

Улыбка на лице Каганова растаяла, взгляд стал жестким. Он взял у Энджи фотографию и вернул на тумбочку. Поднявшись, он сунул руку за спину, достал пистолет, навел его на Энджи и стволом показал ей идти к двери. Каганов был высокий – почти двухметрового роста – и сложен как сказочный великан: массивные бедра, каменной крепости пресс, мощные грудные мышцы, проступавшие под рубашкой, и бицепсы, натягивавшие рукава. Пусть Оли Каганову за шестьдесят, но ее отец по-прежнему настоящий Голиаф.

– Шевелись. Пошла, пошла! Заодно пройдемся по лесу, где вам с Милой так нравилось играть.

При звуке имени сестры Энджи будто пронзило током. Она впилась в Каганова взглядом, а сама очень медленно повела руку за спину, к заднему карману джинсов.

– Не трудись, – усмехнулся Каганов. – Телефон я забрал. И ножик твой тоже.

Когда он повернулся боком, Энджи успела заметить его собственный нож – огромный, охотничий, в футляре на ремне.

Чуть наклонившись, Каганов взял ее повыше локтя и рывком поднял на ноги. Энджи зашипела от боли, на глазах выступили слезы, но удержалась от крика. Теперь она действительно почувствовала запах Каганова: так добыча помнит запах хищника. Этого запаха она страшно боялась ребенком. Каганов толкнул ее к двери – той самой, которую Алекс научил Энджи открывать волшебным ключом, – и пленница, спотыкаясь, пошла к выходу. Сейчас у нее не было ни ключа, ни специального слова, чтобы вернуться «домой», в уютную гостиную Алекса.

Каганов распахнул дверь, и Энджи, ослепленная дневным светом, заморгала, силясь что-нибудь рассмотреть.

– Пошла, – услышала она и почувствовала ощутимый толчок стволом в поясницу. – Топай вот по тропе.

Энджи старалась нащупывать ногами дорогу, но споткнулась и едва не упала на четвереньки. Отдышавшись, она собралась и снова пошла по неровной, извилистой тропке. Когда они углубились в лес, почва под ногами стала пружинистой от мха. В небе рокотал мотор самолета, и Энджи, прищурившись, засмотрелась в небо. Маленький самолет с поплавками и пропеллерами пролетел в тускло-белой вышине и исчез за верхушками деревьев: ему безразлично, что творится на земле.

Тропа вела в рощу старых кедров, уносившихся в небо, с низко свисающими ветвями и потрескавшейся красноватой корой на толстых, в несколько обхватов, стволах. Мох и цветные лишайники росли на камнях. Энджи остановилась – из чащи послышался женский голос, певший: «Черные ягодки, маленькие ягодки… Жили-были два котенка…»

Кроны кедров над головой уносились ввысь. Ветви шелестели. Да, это то самое место – заветная поляна ее и Милы.

Послышался детский смех. Энджи как ужаленная обернулась на звук. В тенях под кедрами мелькнуло светящееся розовое пятнышко. Девочка была уже здесь, прячась за толстым стволом и шаловливо выглядывая – длинные рыжие волосики свешивались к земле. Она улыбалась.

– Мила? – прошептала Энджи, протянув руку к ребенку, но девочка сразу нырнула обратно за дерево и беззвучно исчезла в чаще.

Каганов засмеялся.

– Да, Сёма вас сюда приводил поиграть.

«Разговори его. Физически мне его не одолеть. Оружия у меня нет. Надо использовать ум – забыть о дурноте и собраться. Обмануть его. Выиграть время, пока я не придумаю план».

Энджи развернулась к Каганову. Он возвышался над ней, как гора, но Паллорино старалась не смотреть на пистолет, направленный ей в грудь, и на устрашающих размеров нож на ремне. Глядя Оли в глаза, она спросила:

– А кто вам Сёма?

«У моего папаши огромное эго. Он привел меня сюда, чтобы я впечатлилась, прониклась и испугалась. Нарциссист, которому только дай покрасоваться. Нужно сыграть на его эго».

– Двоюродный брат из «маленькой Одессы», – скривился Каганов. – Съездив в Кельвин, ты подписала ему смертный приговор. И Белкину тоже.

– В смысле?

Оли нехотя дернул плечом:

– Пришлось их убрать. Надо подбирать партачки, раз уж ты сунула нос…

– Они мертвы?!

Медленная улыбка растянула губы Каганова. Негодяю нравится удивлять своей ловкостью. Давай, Энджи, сыграй на этом.

– Но как вам это удалось?

– У меня везде свои люди.

– Это через свои контакты вы узнали, что я приезжала к Сёме и Майло?

– Нет, Сёма мне сам признался. Я же за его семьей присматриваю, вот он и позвонил, хоть и понимал, что его придется убрать. И тебя тоже. Вот как этот дурак заботился о своих!

– Так это вы приказали убить Стирлинга Харрисона и его жену? – осенило Энджи. – Я-то думала, это чтобы Сёму досрочно выпустили, но ведь комиссия решила бы, что он по-прежнему представляет угрозу обществу! Вам было нужно, чтобы Сёма оставался в тюрьме?

Каганов хмыкнул.

– И он, и Майло. Они много мутили, когда я расширял бизнес, вот я и отправил их на «курорт» для примера остальным.

– А чего они мутили?

Пускай говорит, он явно соскучился по аудитории.

– Майло просто дурак – это само по себе риск, а Сёма слишком мягок. – Лицо Каганова помрачнело. – Втюрился в Ану, вас баловал. Подарил вам эти кроссовки треклятые – одну вон на берег выбросило. Прежде чем представилась возможность подставить Сёму с партией героина, я заставил его смотреть, что я сделал с Милой и твоей матерью. Потому что это его вина. Это из-за него мне пришлось убить Ану и Милу. Из-за него я потерял большие деньги.

Ненависть угрожала затуманить рассудок Энджи. Знакомая ярость палила ее изнутри.

Сосредоточься. Сорваться сейчас – непозволительная роскошь.

– Сёма потом всю жизнь терзался из-за смерти Милы и Аны. Наверное, поэтому свою Милой назвал, когда родил… Ладно, хватит болтать. Двигай дальше.

– Если бы те наркотики продать на улицах, это принесло бы не один миллион. Нехило вы раскошелились, чтобы отправить кузена за решетку!

– А я получил наводку от двойного агента, что полиция уже пронюхала о той партии. Товар все равно что пропал. Поэтому вместо других я отправил на дело Майло и Сёму. Шевелись!

– Нет, – отрезала Энджи, сжав кулаки. Ясность в голове стала хрустальной, ум работал быстро и остро. Краем глаза она заметила разные тропинки, уводящие в чащу, – возможные пути к бегству. – Сперва скажите, что произошло тогда у больницы и собора. Почему Сёма и Майло допустили наше бегство? Каким образом это их-то вина?

Каганов облизал губы.

– Да ладно, Оли, чего уж там! – Имя биологического отца оставило на языке тухлый вкус. – Вы меня в такую даль тащили, небось потратились, так чего сейчас все комкать? Почему не рассказать мне перед смертью о той рождественской ночи?

Каганов шумно вздохнул, но в уголках рта появился намек на улыбку.

– Сёма, Майло и еще один мужик, Ивански, должны были сторожить тебя, Милу, Ану и еще двоих. Вас держали на городской квартире, ожидая сигнала от человечка в порту, чтобы сажать вас на корабль…

– На какой? – перебила Энджи.

– А который отвез бы вас в Саудовскую Аравию. Я продал вас тамошнему принцу в его гарем за баснословные деньги. Он хотел, чтобы вас с Милой готовили с самого нежного возраста, а Ану я добавил от себя в качестве дуэньи. Пока вы сидели в квартире в ожидании сигнала, эти козлы упились по случаю Рождества, и у них кончилась водка. Твоя мать не упустила возможности и подошла к Сёме, который не мог перед ней устоять. Ну, вот не мог, и все!

– Наверное, любил ее?

Лицо Каганова потемнело, глаза стали ледяными – перед Энджи стоял викинг-убийца. Однако он не ответил, что подсказывало – Энджи не ошиблась. Она давно догадалась, за что наказали Семена, почему ее отец сдал полиции крупную партию наркотиков. Почему заставил Загорского смотреть, как он убивает Милу и Ану.

– Ана предложила Сёме съездить за выпивкой. Парни уже давно сидели в квартире, одурели от скуки, и Сёма согласился. Когда он ушел, Ана закрыла дверь на задвижку, притворилась пьяной, напоила Ивански и Майло оставшейся водкой и предложила им себя. Она дала обоим, а когда парни заснули, схватила вас с Милой в охапку и сбежала.

«Семя на ее фиолетовом кардигане. Не было времени надевать кроссовки, поэтому она и несла меня на бедре, когда нас заметила старая китаянка из «Розовой жемчужины»».

– А как же две другие женщины, которые, вы говорите, тоже были в квартире?

– А они в соседней комнате лежали, обдолбанные в доску. Ничего не соображали.

– За нами побежали Майло и Ивански?

– К полуночи Сёма вернулся в фургоне и увидел, как Майло и Ивански бегут за вами через дорогу. Он услышал выстрелы и увидел, как Ана дерется с Майло, пытаясь посадить вас с сестрой в бэби-бокс. Майло порезал твое лицо, когда пытался заколоть Ану. Он знал, что вы самый ценный товар – Ану было не жалко, но она отбила его руку, и лезвие задело тебе лицо. Она сунула тебя в бокс, Сема подъехал к концу переулка, и тут зазвонили колокола, начали выходить люди. Майло и Ивански схватили Ану и твою сестру и побежали в фургон, а ты… – он поцокал языком и снова потянулся к шраму Энджи, – ты осталась в бэби-боксе. Правда, с отметиной.

Она отпрянула от его прикосновения. Глаза Каганова сузились, шея напряглась. На щеках появилась краска гнева.

«Не дай ему сбиться с роли! Тяни время, тяни!»

Энджи возмущенно спросила:

– Но почему вы продали нас, своих собственных детей? Почему вообще держали здесь?!

Каганов нетерпеливо пожал плечами:

– У меня жена была! А Ана – это так, баловство. Араб приехал и увидел вас обеих. Маленькие рыженькие близняшки, свежие, как маргаритки. Вы заинтересовали мужчину, у которого бабла хватит несколько стран купить! Он предложил мне сделку, от которой я не смог отказаться… Все, иди давай, – он махнул на Энджи пистолетом. – Иначе я тебя прямо здесь пристрелю.

Энджи медленно двинулась по тропинке. Высокая мокрая трава промочила джинсы. Дождевая влага капала с деревьев. Густой запах мокрой земли и мха казался удивительно знакомым. Энджи нашла заветное место, запертое в ее памяти. Ее привела сюда ножка Милы. Круг замкнулся: она вернулась туда, где погибли ее сестра и мать, узнала долгожданную правду и теперь тоже умрет.

За деревьями показался какой-то дом – большой, бревенчатый, с зеленой крышей. Рядом на крошечной площадке примостился вертолет. Должно быть, на нем ее и привезли. Старуха в черном смотрела из окна куда-то вдаль. Энджи отчего-то остановилась с забившимся сердцем.

– Моя мать, – пояснил Каганов, жестами показывая старухе отойти от окна. – Матери – это наше все, да, Рокси?

Энджи не выдержала. Этот человек – настоящее воплощение зла и радуется этому! Она развернулась, но Каганов занес руку и ударил ее рукоятью пистолета по лицу. Щеку полоснула боль. Энджи согнулась, схватившись за лицо, – между пальцами потекла кровь. Она чувствовала запах и вкус собственной крови. Прежде чем Паллорино успела собраться, Каганов пнул ее в бедро, отчего ее повело в другую сторону.

– Иди, я сказал! Нам на другой конец острова, а мне к ланчу к гостям возвращаться!

Глава 55

В окно гидросамолета Мэддокс разглядывал лесистый берег в оптический прицел. За штурвалом сидел его старый приятель Крейг Беннет, бывший военный, работавший по контракту с канадской полицией. На его «птичке» не было оборудования для ночных полетов, поэтому пришлось ждать рассвета, чтобы взлететь.

В наушниках послышался голос Беннета, когда самолет повернул к западу:

– Вон остров Семко и лодж!

Мэддокс водил прицелом по острову, разглядывая зеленую крышу большого лоджа и мостки, протянувшиеся над водной гладью. Хозяйственные постройки, пристань, лодки. Вертолет на маленькой посадочной площадке, два гидросамолета, покачивающиеся на воде.

Пора было заходить на посадку – Беннет ловил нужный ветер. Он был страстным и давним любителем рыбной ловли, и Мэддокс одолжил у него одежду и снаряжение, собираясь заявиться в лодж в качестве богатого клиента, который присматривает новые места. Конечно, это могло вызвать подозрения, но ничего получше Мэддокс не придумал.

Такуми в конце концов выделил ему поддержку – Мэддоксу позвонили буквально несколько минут назад. Полицейская ориентировка дала результаты – черную «Ауди» остановили на выезде с вертодрома в Ванкувере. Похитителя задержали, а на заднем сиденье нашли свежие следы крови и несколько длинных рыжих волос.

Но вертолет, ожидавший «Ауди», уже поднялся в воздух со своим грузом.

По словам персонала вертодрома, в полетном листе у пилота значился полет по приборам на остров Семко.

Служащие подтвердили, что этот вертолет регулярно выполняет рейсы на Семко и что груз, доставленный водителем «Ауди», по своим размерам соответствовал телу человека. Этой информации Такуми хватило, чтобы убедить начальство – Энджи Паллорино, живую или мертвую, забрал вертолет, и получить разрешение отправить на Семко группу захвата.

Во рту у Мэддокса было сухо от переизбытка адреналина. Он убеждал себя, что Энджи жива – эта помогало не терять самообладания. Сейчас необходима ясность мысли, четкость зрения и общая собранность… Вдруг что-то привлекло его внимание на большой лесной поляне внизу. Сердце замерло: черт, там Энджи. Живая!

С ней какой-то человек. Мэддокс навел резкость, стараясь, чтобы руки не дрожали. Рыжеволосый мужчина массивного телосложения. Каганов. И с пистолетом. Гонит Энджи впереди себя по тропе, оканчивающейся на дальней стороне острова у пристани и каких-то сооружений в виде решетки на воде. Рыбные садки.

– Вижу их. Она у Каганова! – сказал Мэддокс в микрофон. – Можешь сесть на западном берегу, чуть севернее этих… рыбных садков?

– Вас понял, – Беннет заложил вираж, меняя направление полета.

Мозг Мэддокса работал в авральном режиме: внизу все очень напоминало то, что Энджи описывала после сеансов гипноза: старый лес, огромные деревья, бревенчатый дом с зеленой крышей, мостки, формирующие рыбные садки, и водная гладь.


Каганов привез свою дочь домой – умирать.

Каганов толкнул Энджи под низко опущенные кедровые лапы: этот участок тропы был совсем нехоженым. Впереди открылась бухта и пляж. Старые деревянные мостки тянулись над сине-зеленой водой, образуя решетку. Видавший виды сарай – выцветшая голубая краска лупилась на досках – виднелся в конце одного настила, а рядом лежала огромная гора крабовых ловушек.

Теперь Энджи понимала, почему вид деревянных платформ за окном у Джейкоба Андерса так ее растревожил. Они с Милой стояли здесь, на этой тропинке, смотрели из-за листвы на мостки и видели нечто ужасное. Воспоминание заклубилось в памяти черным удушливым облаком.

«Рыжий дядька» в конце самых длинных мостков затолкал худенькую женщину в большую клетку, которыми ловят крабов, и плотно закрыл. Женщина плакала. Мужчина несколько раз ударил ее ножом через ячейки – кровь полилась на доски настила – и столкнул ногой клетку с окровавленной женщиной с края мостков. Клетка упала в воду с громким всплеском. В небе кричали чайки.

Энджи сглотнула, явственно вспомнив эту сцену. Кровь сочилась у нее из рассеченной щеки.

Теперь эти сооружения, видимо, уже не использовались – огромные крабовые ловушки для коммерческого лова ржавели без дела. На мостках, начинавшихся от берега, Энджи узнала тот самый «домик» – сарай, где когда-то чистили рыбу. К стене был прислонен старый багор.

– Спускайся, – Каганов подтолкнул ее в спину.

Она глубоко вдохнула и осторожно пошла по склону к галечному пляжу. Камни, вывернутые сапогами, сыпались на берег. Вот что задумал Каганов – посадить ее в одну из крабовых ловушек и утопить. Может, нанести несколько ран, прежде чем сбросить в море, – кровь привлечет рыб. Она быстро пойдет на дно и будет лежать, как та свиная туша, а ее плоть дочиста обглодают крабы, омары, морские вши и осьминоги. Нужно что-то предпринять до того, как они дойдут до конца мостков, где грудой свалены крабовые клетки.

Благополучно спустившись по скользкой тропинке, Энджи ступила на старый настил – доски прогибались и шатались под ногой. Балансируя, она пошла вперед, к сараю. Внизу, под мостками, плескалась вода. Сзади на настил ступил ее отец – Энджи почувствовала, как сооружение дрогнуло под его весом. Ветер с океана был свежим, холодным и пах солью. Дойдя до сарая, Паллорино остановилась: нельзя, чтобы он гнал ее до самых крабьих ловушек. Нужно действовать. Здесь она примет бой.

– Эти садки… уже не используются, – сказала она хрипло.

Оли Каганов фыркнул:

– Давным-давно. Сейчас разведение лосося – это научный, компьютеризированный бизнес. Мои новые садки в море – на открытой, глубокой воде. Косяки рыб мониторятся через круглосуточную видеотрансляцию… Мои работники проводят на плавучих базах по две недели, потом меняются. Но и в океане, знаешь ли, не без камней – шутка ли, кормить целый мир! Животный белок, то-се… «Зеленые» пытаются предъявлять атлантическому лососю, которого мы выращиваем в Тихом океане, заявляют, что это губит местную рыбу, мешает нересту в реках Британской Колумбии и подрывает всю экосистему. Но у меня прикормлены журналисты и рекламные агенты, они предлагают представителям общественности экскурсии… Это работает на имидж компании… А теперь, когда мы обо всем поговорили, Рокси, пора. Разувайся.

– Зачем? – испуганно спросила Энджи, уже зная ответ.

– А вдруг всплывут! Кому надо, чтобы твою ДНК снова прибило в Цавассене? Дела нужно делать чисто.

Энджи медленно повернулась к своему отцу. За спиной Каганова тянулся лесистый берег, и вверху, среди деревьев, что-то двигалось. Может, ветер шевелит ветки?

Паллорино напряглась, разглядев силуэты в тени под деревьями. Люди. Двое.

С винтовками.

И тут она узнала иссиня-черные волосы. Мэддокс! Да каким же… «Он пришел за мной. Он меня нашел!» Энджи попыталась не выдать его частым, сбившимся дыханием.

Мэддокс рукой показал ей идти вперед, подальше от Каганова: он держал ее отца на мушке и не хотел задеть Паллорино.

– Сапоги, – нетерпеливо напомнил Каганов. – Снимай, быстро!

Глубоко вздохнув, Энджи наклонилась и медленно начала разуваться.

И тут с высокого берега сорвался случайный камень. Паллорино замерла. Каганов резко обернулся. Мэддокс нырнул обратно под защиту листвы, но Каганов успел выстрелить. От выстрела целая стая сосновых чижей взлетела над кронами. Энджи, не распрямляясь, осторожно повела рукой к заржавелому багру, прислоненному к сараю. Пальцы коснулись старой, рассохшейся деревянной рукоятки и плотно обхватили ее.

Каганов, уловив движение, направил на Энджи пистолет. Глаза его снова стали ледяными. Время замедлилось, когда его палец согнулся и напрягся на спусковом крючке. И тут за спиной Оли Каганова появилось розовое сияние – Мила подбежала к папаше, как месяц назад к «Крестителю», когда Энджи, не помня себя, разрядила в маньяка всю обойму.

Мила протянула ручонку к сестре, и в воздухе зазвенел голосок, словно говорил сам ветер:

– Подём… Подём иглать в лощу…

Энджи забыла дышать, не могла думать. Мила подошла ближе, и Энджи увидела, что из ее глазниц льется кровь. Кровавые ручейки текли по бледному личику, промачивая праздничное розовое платье и капая на белые ножки. Ярость шрапнелью взорвалась в мозгу Энджи, перед глазами все почернело. Она видела перед собой только своего отца-преступника.

«Убей его. Убей его. Убей!»

Она рванула багор к себе и, распрямившись, снизу вверх ударила своего противника острым железным концом по лицу.

Крюк пробил плоть, вонзившись в кость. От удара и боли Каганов дрогнул. Энджи перехватила рукоятку обеими руками и дернула вниз, раскроив ржавым крюком щеку от глаза до челюсти.

Взвыв, Каганов выстрелил, но пуля пролетела мимо. Энджи видела только кровь – повсюду дымящуюся свежую кровь. Воспользовавшись шоком Каганова, она пригнулась, прянула вперед и снова ударила его багром. Крюк глубоко пробороздил грудь, кровавя рубашку, и разодрал мышцы до пупка. Каганов ахнул, уронил пистолет и схватился за живот. Попятившись, чтобы избежать нового удара, он поскользнулся на собственной крови и тяжело упал на спину. Энджи подошла и остановилась над ним, расставив ноги. Высоко занеся багор, она концом рукоятки с силой ударила Каганова в лоб. Рыжий гигант забил руками и обмяк. Время остановилось. Энджи успела удивиться, что не стало слышно птиц. Вообще никаких звуков. Будто мир онемел.

Серые глаза моргали, глядя на нее. Лицо ее отца превратилось в страшную маску из окровавленного мяса. С каждым вздохом на губах у Каганова пузырилась розовая пена.

Энджи, тяжело дыша, стояла над ним, сжимая скользкий от крови багор.

«Убей его!»

Но когда Энджи наклонилась и вытащила из чехла Каганова охотничий нож, до нее долетел чей-то крик. Кричали будто издалека, и Паллорино едва обратила внимание. Опустившись на колени возле обмякшего Каганова, враз обессилев от головокружения, она поднесла острое блестящее лезвие к белой шее и надавила над самым адамовым яблоком, под рыжей бородой, краем сознания отмечая рыжую курчавую поросль на груди, под ошметками рубашки. Ей снова отчетливо вспомнилось, как он убивал неизвестную плачущую истощенную женщину.

– Рокси!

Энджи подняла глаза. Ветер? Или Мила?

Малютка в розовом вплотную подошла к обезображенному лицу Каганова и отрицательно покачала головой.

– Ни-ни, не убибай дядю…

Энджи поглядела в глаза своего отца – такие же серые, как у нее. Полные боли и ненависти. Каганов ее ненавидит. Ее собственный отец ненавидит ее, будучи самым гнусным, чудовищным убийцей.

Она надавила на нож, прорезая белую кожу.

– Ни-ни, Рокси, пе’естань! Рокси!

Энджи вздрогнула от тоненького голоска. Глаза наполнились слезами. Она не такая, как ее отец. Она лучше, чем простая сумма ее прошлого.

«Не повторяй этого, Энджи! Только не как с «Крестителем»! Хватит ослепляющей ярости. Ты же нашла Милу, свою сестру! Ты вернулась за ней и за вашей мамой. Они бы этого не хотели. Им было бы больно увидеть, что он превратил тебя в убийцу!»

Ее затрясло, будто в судорожном припадке.

– Энджи! – кричал подбежавший Мэддокс. – Энджи, не делай этого! Остановись!

Она будто впервые услышала его голос, и сразу вернулись звуки – крики птиц, шорох волн, набегавших на галечный берег. Руки Мэддокса, большие, сильные, опустились ей на плечи, уводя от окровавленного Каганова.

– Брось нож, Энджи, брось. Не стоит того. Мы его взяли, мы его уже взяли!

Но Энджи с силой вырвалась и наклонилась к самому лицу своего отца, проговорив так, чтобы слышал только Каганов:

– Я тебя не убью, сволочь. Так легко ты не отделаешься. Я заставлю тебя заплатить. Я посажу тебя в клетку, как ты тех женщин, на весь остаток твоей жалкой, вонючей жизни.

Мэддокс поднял ее на ноги. У Энджи не осталось сил сопротивляться. Нож выпал у нее из руки, звякнув о кожу сапог. Ее трясло, зубы стучали, по лицу текли слезы.

Мэддокс развернул ее к себе, осторожно коснувшись рассеченной щеки, и заглянул в глаза.

– Соберись, – настойчиво зашептал он. – Энджи, соберись! Я здесь сам всем займусь, а ты иди с Беннетом.

Спутник Мэддокса взял Энджи за руку и повел на берег. Детектив перевалил Каганова на живот и надел на него наручники. Вдалеке послышался рокот вертолетов.

– Летят! – крикнул Беннет. – Это ребята Такуми!

Глава 56

Женщина-парамедик зашила Энджи щеку и бровь и занялась ссадиной на затылке – должно быть, от удара о булыжную мостовую, когда Паллорино упала, оглушенная тазером. А может, когда ее затаскивали в «Ауди»… Энджи вздрагивала от боли при каждом прикосновении.

– Здесь нужен пластический хирург, – сказала парамедик, – а это так, до больницы доехать…

Мэддокс сидел рядом и смотрел на Паллорино, большой и надежный, как скала. Энджи зашивали в просторной гостиной рыболовного лоджа, освещенной выглянувшим наконец солнцем. Грозовой фронт отступал; лысые орлы чертили круги в прозрачном голубом небе. Беннет ждал, когда Мэддокса и Энджи можно будет везти в Ванкувер.

Мэддокс объяснил, как нашел Энджи, покорив ее своим безрассудством и решительностью. Но теперь у нее были ответы, которых она искала. Как справляться с новыми открытиями, это отдельный вопрос, но облегчение она испытала безмерное. Энджи узнала, кто ее мать, как погибли Ана и Мила, где могут находиться их останки – на дне под старыми рыбными садками Каганова. Здесь всплыла маленькая ножка в кроссовке и начала свое путешествие, влекомая течениями, ветрами и штормами, пока не оказалась на берегу в Цавассене.

Группа захвата уже улетела, увозя с собой Каганова, которого наскоро подлатали вызванные парамедики. Лоджем занялись эксперты-криминалисты, изучавшие каждый сантиметр. Представители канадской полиции тоже прибыли на вертолете и опрашивали сейчас гостей лоджа, которых собрали в других комнатах. Плачущую старуху в черном тоже увезли, решив допросить позже. У берега, на территории бывшей рыбной фермы, скоро начнется полицейская операция с участием водолазов: если на дне есть человеческие останки, их поднимут. Ивански Ползим и Саша Макеев объявлены в розыск; уже получены ордера на их арест – скоро они будут за решеткой. ДНК одного из них совпадет с ДНК крови убийцы полицейского, пролитой в 1993 году, и семени на фиолетовом кардигане Анастасии Ковальской. Полиция сравнит отчеты баллистиков по перестрелке у цветочного фургона и, семью годами ранее, у «ангельской колыбели». Ползим и Макеев оказались еще и основными подозреваемыми в поджоге дома в Сквомише. Наконец-то виновные сядут за решетку…

Когда парамедики вышли, Энджи пожаловалась Мэддоксу:

– Ох, и скандал меня в Виктории ждет!

Он улыбнулся, и синие глаза стали такого же цвета, как небо за окном. У Энджи сладко заныло сердце. Любовь. Это любовь, подумала она, иначе и быть не может. К человеку, спасающему ее снова и снова. Он не бросил ее, когда она разрушала все хорошее вокруг себя, включая карьеру Мэддокса и все, что им удалось создать.

– Да и мне придется много чего выслушать, – отозвался Мэддокс. – За то, что сорвался за тобой во время штурма клуба «Оранж-Би». Но я успел перемолвиться с Такуми – по-моему, он не прочь забрать себе всю славу за успешное выполнение международной операции по пресечению торговли людьми. Обрубили «Красному спруту» самые длинные щупальца на североамериканском побережье!

Энджи вспомнился осьминог на мониторе у Андерса. Ее передернуло.

– Задержание Каганова, – продолжал Мэддокс, – похерит всю пражскую структуру с ее хитросплетениями. Думаю, Такуми не станет цепляться к моей излишней инициативе; ведь поведи я себя иначе, он и половины триумфа не дождался бы. Вот увидишь, «маунти» тоже скоро снимут с тебя обвинения.

– Хочется надеяться.

Он протянул руку помочь Энджи подняться из кресла.

– Будем надеяться вместе.

Она улыбнулась – и сразу схватилась за щеку. Опираясь на руку Мэддокса, Паллорино поднялась на ноги.

– Лучше поищем хороших адвокатов.

– Ну, и это тоже. Готова лететь домой?

– Сначала мне надо в кедровую рощу.

– Ты уверена?

– Абсолютно. – Энджи поколебалась, чувствуя себя глупо, но сказала правду: – Они ведь там, Мэддокс, моя мама и Мила. Не тела, а души – в ветре, который дует среди вековых деревьев. Мне кажется, там слышны их голоса. Оттуда они меня звали, прося найти ответы. Из этой бухты нога Милы приплыла на юг, и все завертелось… Я должна сходить попрощаться.


Желтые солнечные пятна лежали под высокими кедрами, когда Энджи и Мэддокс рука об руку шли по мягкой высокой траве и упругому мху лощины. Энджи остановилась и глубоко вдохнула запах этого места – еще раз. Ветер зашелестел в ветвях, и она почувствовала присутствие матери и Милы. На глазах выступили слезы.

– Здесь действительно очень красиво, – сказал Мэддокс, обняв ее за талию и привлекая к себе.

Маленькие птички перепархивали с ветки на ветку. Для ежевики и одуванчиков было еще рано, но и ягоды, и цветы появятся, как только пройдет зима. Проживут свою весну, лето, осень и отойдут.

– Когда эксперты закончат с лоджем, я хочу забрать фотографию Аны, – проговорила Энджи.

Мэддокс кивнул:

– Я им уже сказал.

– Она была совсем молоденькая. И она меня не бросала, а отчаянно пыталась спасти нас обеих. Я тебе передать не могу, как много это для меня значит.

Они постояли молча. Под сенью обступивших поляну, как старинные часовые, мощных кедров в душу закрадывалась невольная робость. Тихий шепот ветра в ветвях не умолкал, одухотворенный, как слова на языке, неведомом смертным. Эти древесные исполины были крохотными ростками, когда заложили первый камень собора Нотр-Дам, и атмосфера под кронами казалась не менее благоговейной.

– Если найдут их останки, – негромко сказала Энджи, – если водолазы их поднимут, я их здесь похороню. Упокою в этом лесном соборе. В детстве я действительно бывала здесь счастлива… – Ее голос сел: – Может, я иногда буду приезжать сюда посидеть с ними, пособирать ягоды и одуванчики…

– Только вместе со мной.

Энджи взглянула в синие глаза, заворожившие ее еще при первом знакомстве в «Лисе». Выражение лица Мэддокса наполнило ее сердце теплотой и пронзительной нежностью, которая пугала и радовала Энджи.

– Ну, может, и так, – согласилась она. – Воспользуемся твоим подарком на день рождения… Конечно, когда полиция завершит здесь работу.

Выражение синих глаз изменилось, лицо посуровело:

– Ты имеешь в виду ваучер? Ты хочешь отдохнуть со мной на природе, где будем только ты и я?

Она улыбнулась.

– Ну, раз у меня пока нет работы или иных срочных дел…

Глаза у Мэддокса заблестели, он сглотнул, поднял руку и нежно-нежно коснулся ее здоровой щеки:

– Выходи за меня, Энджи!

– Что?!

– Выходи за меня замуж, – прошептал он.

У Энджи голова пошла кругом.

– То есть это… как бы… стать твоей женой, что ли?

– Ну, обычно так и бывает с теми, кто выходит замуж, Энджи Паллорино. Я не хочу тебя потерять – и так едва не потерял. Как подумаю… – Мэддокс не договорил.

Энджи недоверчиво смотрела в синие глаза и чувствовала, как уходит недоверие. Она со страхом, но все же призналась себе, что, может быть, этого ей и хочется – второго шанса наладить жизнь.

Неожиданно по древней кедровой роще пронесся порыв ветра, точно дыхание спящих драконов, пробуждающихся от дремы. Кожа Энджи пошла мурашками. Она открыла рот, но Мэддокс приложил палец к ее губам:

– Не надо, вот сейчас ничего не говори. Я лишь хочу, чтобы ты подумала об этом.

Эпилог

Две недели спустя


Когда гидросамолет пошел на посадку во Внутренней гавани, Энджи разглядела на пристани Хольгерсена с Джеком-О и положила руку на бедро сидевшего рядом Мэддокса:

– Смотри, кавалерия уже подоспела!

Мэддокс перегнулся через нее к окну и засмеялся:

– Скорее уж разношерстная публика…

Самолет накренился вправо, поймал ветер и коснулся поплавками воды с сильным толчком. К терминалу пришлось рулить при довольно сильном волнении. Было очень приятно оказаться наконец дома после нескончаемых отчетов, допросов и встреч с разнообразными юристами. Их с Мэддоксом поселили в ванкуверской гостинице, и Энджи успела соскучиться по Виктории. Будут, конечно, новые допросы, процессуальные действия, дача свидетельских показаний и многое другое, но пока Энджи и Мэддокс были свободны.

Забрав сумки, они сошли с гидросамолета и направились к Хольгерсену, который переминался с ноги на ногу, держа Джека-О на поводке. День был солнечный. С моря дул свежий бриз, в небе пронзительно кричали чайки.

Хольгерсен приветственно поднял руку.

Энджи помахала в ответ.

– Вот не думала, что буду рада увидеть этого чудика, – призналась она, когда Мэддокс вел ее по пристани, придерживая за талию.

Хольгерсен звонил насчет Харви Лео и подробно пересказал, как старый коп якобы невзначай подслушал ее приватный разговор с Петриковски и Транквадой и передал его содержание Грабловски. Энджи сильно сомневалась, что Лео случайно оказался за двусторонним зеркалом; вероятно, он увидел, как она входит в комнату для допросов с «маунти» и представительницей отдела идентификации, и прошел в наблюдательный отсек из злорадного любопытства. Паллорино могла поспорить на что угодно, что Лео нарочно включил аудиотрансляцию, но решила пока не вмешиваться – пусть Грабловски пишет свою чертову книгу. Сотрудничать с ним она не будет и не ответит на звонки журналистов – эта страница ее прошлого дописана и закрыта. Пусть сочиняют что заблагорассудится. Отныне она будет смотреть в будущее.

– Йо, босс! – воскликнул Хольгерсен и отпустил поводок Джека-О.

Мэддокс поставил сумку, присел на корточки и посвистел, выставив руки:

– Эй, малыш, а ну-ка иди сюда!

Пес изо всех сил заковылял к Мэддоксу на трех лапах, раскрыв пасть от усердия и тяжело дыша. Мэддокс подхватил его на руки и почесал маленькую голову. Джек-О не знал, как и облизать любимого хозяина. Растроганная Энджи поспешно отвернулась, справляясь с собой. Она совсем недавно вновь позволила себе чувствовать, и вырвавшиеся на свободу эмоции никак не удавалось обуздать – словно прорвало плотину, которую Энджи возводила с самого детства.

«Да, я люблю этого большого, жесткого и нежного детектива. Люблю всем сердцем».

Мэддокс взглянул на нее:

– Ты в порядке?

– Да, у меня от ветра нос потек.

Он приподнял бровь, поставил пса на пристань, подхватил сумку и взял Энджи за руку.

Хольгерсен подошел и дружески обнял Мэддокса, сильно хлопнув по спине. Затем повернулся обнять Паллорино, но смущенно остановился.

– Привет, – поставив собственную сумку, Энджи шагнула вперед и обняла бывшего напарника. Ей это было внове, но черт побери, если на душе не стало хорошо! Хольгерсен шмыгнул носом и почесал колючий подбородок.

– Рад тебя видеть, Паллорино.

– Я тоже.

– Тачка вона где, – Хольгерсен подхватил Джека-О. – Подумал, подвезу вас, что ли.

Они пошли к машине.

– Значит, новые девушки, которых выгрузили, в порядке?

– Лучше некуда, – заверил Мэддокс. – Скоро отправятся домой, к своим семьям. Если Каганов согласится на сделку, с его показаниями команда Такуми прижмет монреальский клуб и еще один в Вегасе, а то и третий в Нью-Йорке. А следствие займется пражской группировкой. Дело это небыстрое, но зато все наконец-то пришло в движение.

Они шли вдоль гавани. Мимо по волнам проплыло желтое морское такси. Цвета вокруг казались яркими и четкими, а воздух свежим. Чайки кружили и кричали в высоте, с набережной закидывал удочку какой-то парнишка. Отель «Императрица», возвышаясь над водой, сиял, как гостеприимная почтенная леди. Энджи не покидало ощущение, что с зимы – или с ее глаз – сняли траурную вуаль. Казалось, она впервые видит жизнь во всей ее сложности и красоте. Да, в душе осталась печаль, но появилась и надежда. Это и означает быть нормальным человеком, думала Энджи.

Она узнала, кто она и откуда.

Для этого пришлось вернуться к самому началу, заглянуть в глаза чудовища, но не убить его, а победить демона собственной ярости. Энджи избавилась от призраков, томившихся в ее подсознании.

– Я слышал, останки, поднятые со дна под рыбными садками Каганова, отправили на экспертизу. Там несколько скелетов, включая детский, – Хольгерсен поглядел на Энджи.

Она кивнула.

– Холодным течением кости постепенно сносило в глубокую расселину, заполненную илом. Операция по подъему будет сложной и длительной – предстоит тщательно обыскать дно, а потом определять принадлежность останков.

– А лососи, которых Каганов выращивал и поставлял на рынок, они, получается, питались человечиной?

Паллорино пожала плечами:

– Не исключено.

– Ну, он прямо как Пиктон – тот скармливал трупы свиньям, которых продавал на бекон, а люди ели и нахваливали… – Хольгерсен остановился у своей машины и пискнул пультом. – У Пиктона на ферме тоже проводили масштабную операцию, нагнали экспертов. Пиктон, кстати, был связан с «Ангелами ада»… Наверное, скоро и останки с рыбьей фермы выдавать начнут?

– Да, – отозвалась Энджи. – Родственники хоть смогут их похоронить.

Хольгерсен несколько мгновений смотрел ей в глаза, затем открыл багажник. Мэддокс положил туда их сумки. Кьель распахнул дверцу водителя, но садиться не торопился:

– Слушайте, а мамаша Каганова – она что, в курсе была?

– Угу. Уже начала сотрудничать со следствием. Жена Каганова тоже знала, и дочь и жена Загорского что-то подозревали.

– Ну, блин… И молчали! Во семейка, куда там коза ностре… Боялись пикнуть после своих сибирских «гулагов».

– Каганов их обеспечивал, – объяснил Мэддокс, подходя и открывая дверцу для Энджи. – Одной рукой охранял, другой карал в случае чего. Нарциссист с замашками диктатора. Они хорошо знали, на что он способен.

Энджи глубоко вздохнула. В ней тоже гены Каганова, но есть и частица матери. И деда. Данек Ковальский был политическим героем своего времени. От этого легче дышалось: если ее отец – чудовище, это не значит, что и Энджи монстр.

– Я могу и сзади поехать, – тихо сказала она Мэддоксу.

– Да ладно, садись вперед!

Она села на пассажирское сиденье. Мэддокс подхватил Джека-О.

– Дай мне его подержать, – попросила Энджи.

Детектив замер и поглядел на нее. Невысказанное ощущение родства возникло между ними. Мэддокс положил Джека-О ей на колени, наклонился, поцеловал в губы и прошептал:

– Ты думай давай.

Энджи улыбнулась:

– Я думаю.

Мэддокс захлопнул дверцу и сел сзади. Заведя мотор, Хольгерсен спросил:

– А чем ты теперь будешь заниматься, Паллорино?

– Пока не знаю.

Он переключил передачу, выехал с парковки и присоединился к потоку машин на центральной улице.

– Ты лихо провела собственное расследование. Может, тебе получить лицензию частного детектива и специализироваться на разных висяках и розыске пропавших? А когда понадобится экспертиза, обратишься к своему Андерсу.

Энджи фыркнула:

– Обязательно. Вот только с делами разберусь…

«Например, запишусь к психотерапевту, раз обещала Мэддоксу».

– Хочу в Польшу съездить, с родней познакомиться. Оказывается, у меня жив дядя. Я с ним списалась, и он ответил, что мой дед был бесстрашным политическим диссидентом и участником «Солидарности». Ана бежала, когда деда посадили, и с тех пор о ней ничего не знали. Ну, теперь зато узнали… Очень ждут моего приезда – хотят увидеть дочку Аны.

– Мамаша Каганова тоже твоя родственница, – напомнил Хольгерсен.

Энджи гладила Джека-О и смотрела в окно. Она пока не могла думать о матери Каганова как о своей плоти и крови. Конечно, родню не выбирают, но Энджи не обязана уважать эту женщину, пусть та тоже скорее жертва и в каком-то роде заключенная. Может, со временем что-то изменится, но не сейчас.

– Мне тоже нужно кое с чем разобраться, – сообщил Хольгерсен, поглядывая на Паллорино.

– Например?

– С Харви Лео.

– А что с Лео? – не понял Мэддокс.

Хольгерсен фыркнул.

– У меня есть план. Скоро Лео с треском вышибут с работы, йо-хо-хо!

– За что? – удивилась Энджи. – Он не сделал ничего криминального, рассказав обо мне Грабловски, если ты об этом.

Хольгерсен только плечом дернул, сидя со странным выражением лица.

Энджи смотрела на него минуту, затем отвернулась. Хольгерсен всегда был загадкой и, пожалуй, таким и останется. Она стала рассматривать проносившиеся за окном городские улицы. Виктория… Обстановка любимого города была бальзамом на сердце.

У нее нет работы, нет ничего – и вместе с тем есть все, потому что теперь Энджи знает, кто она и откуда, она нашла свое место в мире, а сестра и мать наконец упокоятся с миром. Успокоение и примирение с собой – вот для чего, оказывается, все это было нужно. Теперь, глядя в зеркало, Энджи знает, что добилась справедливости для Милы, своего призрачного двойника в розовом.

Оглянувшись, она встретилась взглядом с Мэддоксом, сидевшим с серьезным видом. У нее есть все шансы построить совместное будущее с детективом Джеймсом Мэддоксом. Сегодня они ужинают с его дочерью.

В мире все постепенно налаживалось.

Примечания

1

Традиционное обозначение неизвестных пациенток в больницах англоязычных стран. (Здесь и далее примечания переводчика).

2

Университет Британской Колумбии.

3

Королевская канадская конная полиция.

4

Специализированные научно-исследовательские организации, где изучается разложение человеческого тела в различных условиях.

5

БАР – биполярное аффективное расстройство.

6

Короткие тандемные повторы (STR-типирование).

7

Одна из десяти провинций Канады.


home | my bookshelf | | Колыбельная для моей девочки |     цвет текста